Яна секунду подняла голову: роман захватил меня целиком. Я уютно устроилась в кресле-качалке на террасе шале, над чашкой чая еще поднимался пар. Мне всегда нравилось сидеть вот так, лицом к озеру, моему озеру: казалось, оно принадлежит только мне. Ни в одной истории из тех, что сочинял мой муж, ничто не предвещало бурю, которая внезапно обрушивалась на голову героев. Тишь да гладь, и вдруг удар прямой наводкой. Я отхлебнула крепкого черного чая “Сент-Джеймс” с нотками шоколада, поставила чашку. Это была его двадцатая книга, но он снова умудрился меня удивить. Я не до конца понимаю своего мужа, но нужно признать, что его успех заслужен. Он как никто умеет создать атмосферу напряженного ожидания. Иногда слишком напряженного. Всегда и везде.

Я окончательно оторвалась от чтения, только когда услышала урчание мотора. К причалу в дальнем конце сада подошел катер. Это было одно из судов маленького флота, нашего с Карен, моим бизнес-партнером. Нам не пришло бы в голову предлагать клиентам эту залатанную скорлупку с подвесным мотором. Но наши дети в ней души не чаяли. Иногда я, держась поближе к берегу, добиралась на этом катере до нашего агентства в Ивуаре. Получалось на пятнадцать минут дольше, чем на машине, зато приятно и очень удобно.

Капитаном был Бенжамен. Ему исполнилось всего десять, но он уже умело управлял катером, хотя, на мой взгляд, слишком лихо подводил его к причалу. Марсо махал руками. Наверное, просил Бенжамена сбросить скорость. Я невольно выдохнула с облегчением, когда катер скользнул вдоль причала, не задев его бортом. Они меня заметили. И втроем изо всех сил замахали мне. Я улыбнулась и помахала в ответ. Эрмиона, наша старшая, стоявшая на носу катера, перепрыгнула на причал, схватила трос и бросила отцу. Я следила, как они швартуются. Причал был неширок, его длинные деревянные сваи, обутые в бетонные блоки, стояли глубоко в воде, накрепко увязнув в позеленевшей гальке, смешанной с придонным илом. В эту пору, когда солнце пригревало уже довольно сильно, деревянный настил был не скользким, и все прошло без осложнений. Бенжамен заглушил мотор и выскочил на причал, где его ждали отец и сестра.

Я закрыла книгу, даже не сунув в нее закладку. Страница 40, номер запоминался легко: столько лет было мне и Марсо. К сороковой странице с персонажами уже кое-что случилось. И это, как я подозревала, было только начало.

Я поднялась с кресла и потянулась. Было хорошо и прохладно в тени увитой растениями террасы, построенной моим дедом-краснодеревщиком: это последнее, что он успел сделать до своей внезапной смерти десять лет назад. Терраса, наполовину покрытая вьющимися растениями, придавала нашему шале дачный вид. Сад, растянувшийся на восемьдесят метров, был окружен вольным, нетронутым лесом и живой изгородью, предоставленной самой себе и уже немного запущенной. Благодаря соседству с озером лужайка долго оставалась изумрудно-зеленой, если, конечно, везло с погодой. Ее недавно подстригли и отгородили от берега полосой сероватого песка и гальки. Я пошла навстречу детям. Бенжамен прямо на бегу начал рассказывать о своих приключениях, но он был еще далеко, и я ничего не слышала. Эрмиона с отцом шли рядом, нагруженные снаряжением для дайвинга.

– Мы с папой погрузились на пять метров! Я видел форель, вот такую!

Сыну явно не хватало рук, чтобы показать, какую огромную рыбину он видел в озере. Марсо поравнялся со мной, поцеловал в лоб. Его губы были еще прохладными от озерной воды. Бенжамен дернул его за рукав, чтобы он подтвердил его рассказ о драгоценной находке, сверкающей серебряной чешуей. Эрмиона догнала брата и нахлобучила ему на голову кепку, которую он обронил. На миг у меня появилось мимолетное ощущение счастья, такого же неуловимого, как рыба, исчезающая в глубинах озера. Голова закружилась, я осознала, насколько все они мне дороги и как мне будет плохо, если я потеряю хотя бы одного из них. Счастье без предупреждения протягивает нам руку. И так же быстро может ее отдернуть.

– Сара!

Марсо улыбнулся мне и ушел убирать снаряжение. Я встретилась с ним глазами, и мне показалось, что я прочла в его взгляде то же, что почувствовала сама. Но он, как никто, знал, чего стоят такие моменты и как они быстротечны. Он уже столько раз собирал осколки разбитого счастья. Глядя на него, я часто думала о японском искусстве кинцуги[1] – реставрации разбитой посуды.

Может, у меня получится провести пальцем по золотым шрамам, оставленным на нем воспоминаниями.

Большая стрелка на стенных часах в гостиной еще не доползла до восьми часов вечера. Их привычного тиканья почти не было слышно, его заглушал доносившийся снаружи шум. День клонился к закату, я заметила, как между кленами на подъездной дороге замелькали огоньки нескольких машин. В старом книжном шкафу, доставшемся мне от бабушки Луизы, от глухого рева мотора задрожали стекла: ко входу подкатил спортивный автомобиль Алексиса. Я смотрела в окно, как он с лучезарной улыбкой выходит из своей роскошной тачки. Как обычно, уверенный в себе. Бенжамен уже крутился возле его сверкающей машины. Алексис поднял его, и теперь он болтался в воздухе вниз головой, как тряпичная кукла. Я услышала, как они хохочут, и тоже улыбнулась. Потом они бросились бежать как сумасшедшие и с воплями скрылись в глубине сада.

Марсо спустился по лестнице, недавно перекрашенной в белый цвет – основной в интерьере нашего дома. Я люблю свет. Благодаря широким оконным проемам, которые выходят на озеро, и отблескам горных вершин он всегда у нас перед глазами. Первый этаж шале я оформила в стиле лофт: современная американская кухня, вписанная в старую, ничем не отгороженная от гостиной и уголка для чтения с книжным шкафом. Гостиная получилась просторной, пожалуй, в ней было многовато мебели, зато она выглядела удобной и уютной. Подошел Марсо, остановился рядом с диваном. Он обнял меня. Я знала, что он любит, когда я улыбаюсь. Не сводя с меня глаз, он улыбнулся мне в ответ.

– Ты готов?

– В такие вечера я никогда не бываю готов, ты же знаешь. Я бы лучше забрался с тобой в постель.

Вот дурак, он меня растрогал. Я больше всего любила эту фазу – между завершением романа и началом нового, в который он погружался с головой. В такие моменты он возвращался ко мне, и мы становились ближе, чем когда-либо.

– Так почему тогда ты так дорожишь этим ежегодным ритуалом в честь выхода своих романов?

– Ритуал, Сара, – важнейшая вещь для писателя. Писатель без ритуала – мертвый писатель.

– Ты стал суеверным? А если серьезно: чего ты боишься? Что все это уйдет? Что ты разонравишься читателям?

– Пункт второй, моя красавица: писатель, который не боится, – пропащий писатель. Всегда нужно писать, под увлеченностью скрывая страх.

– Хорошо сказано, тебе следует использовать это в следующем интервью. Смотри-ка, а вот и твой издатель. И как всегда, раньше времени. В отличие от тебя, он обожает эти вечеринки. А особенно мои эмпанады с козьим сыром. Скоро он свой ремень только в зеркале сможет увидеть.

Эдуар Пайе, весьма упитанный господин, внимательно оглядывал фасад шале, как будто сомневался, входить или нет. Я знала, что он осмотрит все в малейших подробностях. Деревянные детали, дверные проемы, несущие конструкции кровли, балкончик под свесом крыши на втором этаже, террасу, лохматые нестриженые кусты. Ему всегда нравилось это место – берлога его топового автора. Он постучал в дверь, и мы пошли его встречать. За ним по пятам трусил Фрейд, его вельш-корги, он вбежал в маленький холл, где я заранее прибрала, вынеся оттуда вещи, которые вечно разбрасывает Бенжамен. Коготки собаки заскользили по блестящему паркету. Этот коротконогий, толстенький пес лаял без умолку: он был очень похож на своего хозяина. Оба остановили взгляд на угощении, разложенном на виду в глубине комнаты, на кухонном островке. Я решила, что сошла с ума: у Эдуара на ладони лежала кучка арахиса. Я только что пыталась вспомнить, куда поставила плошку с арахисом. Видимо, он нашел ее раньше меня. Он ловко забрасывал зернышки в рот и глотал, не жуя, словно таблетки. Болтливый людоед с жизнерадостной улыбкой.

– Сара, Марсо! Каждый год я с радостью жду этого дня! Здесь все как прежде. Так и должно быть, в этом секрет моего лучшего автора.

Он звучно чмокнул меня, и я почувствовала на плече крупинки соли, оставленные его пальцами: видимо, Фрейд не успел их слизать. Эдуар с видом заговорщика быстро наклонился к Марсо и спросил:

– Ты получил мой подарочек?

Я посмотрела на Марсо: он явно был смущен. Я не знала, о чем идет речь.

– Послушай, Эдуар, они великолепны, но… Я не привык носить часы и… Боюсь, я их испорчу…

– Модель Breitling Aviator! Да они прямо созданы для тебя! Ты почти каждую неделю летаешь на своем старичке “Сэвидж Боббере”. Расслабься, Марсо! Ты большой трудяга, но позволяешь себе слишком мало удовольствий. А еще как мог бы, ведь ты достаточно зарабатываешь!

– Дом на берегу озера и маленький самолет – это все, что мне нужно. Вдруг когда-нибудь в один миг, разом, неожиданно все закончится? Я не хочу, чтобы это застало меня врасплох.

– Я могу не глядя выпускать твои книжки, Марсо.

– Не вздумай этого делать.

– Уверяю тебя, я еще не впал в старческое слабоумие. Если текст окажется нехорош, у меня всегда под рукой литературные негры.

Марсо неуловимо изменился в лице. Он только что очутился в том мире.

– Проблемы с текстом… Эдуар, для меня это будет катастрофа…

– Перестань, я тебя просто троллю. Ты же знаешь, я всегда с нетерпением жду, когда ты мне что-то принесешь.

Я протянула Эдуару блюдо с эмпанадами, а Марсо тем временем удалился по-английски. Фрейд поднял мордочку, ожидая крошек, но прибежал Бенжамен и отвлек его от цели. Сын погладил пса по голове и увел за собой, задорно окликая на ходу.

Эдуар, не скрывая удовольствия, проглотил последний кусок и торжественным шагом прошествовал на террасу. Теперь он мог приступить к своему обычному ритуалу, который он совершал за пределами моей гостиной, потому что я терпеть не могла тяжелый табачный дым. Из внутреннего кармана твидового пиджака он церемонно извлек роскошную Cohiba Behike 56 – сигару для особых случаев, святой Грааль для истинных ценителей, спрятанный в футляр из испанского кедра.

Все его движения были выверены до мелочей, он почти священнодействовал. Достал из кармана гигрометр Xikar, чтобы определить, оптимален ли уровень влажности покровного листа. Потом привычным жестом покрутил в пальцах сигару, поднеся ее к носу и втянув ноздрями тонкий запах кожи и ценной древесины. Серебряная, покрытая затейливым узором машинка для обрезки сигар, подарок Марсо, идеально ровно отсекла кончик, высвободив первые ноты землистого аромата. Эдуар внимательно осмотрел срез: так энолог оценивает внешний вид редкого вина.

Зажигалка ST Dupont выдохнула ровный столбик характерного голубоватого пламени. Начался ритуал прогрева: огонь нежно облизывал ножку сигары, подготавливая табак к горению. Эдуар покрутил сигару над пламенем, точно, до миллиметра, рассчитывая движение. Поднялись первые небольшие облака дыма – предвестники грядущих сложных ароматов с нотами обжаренного кофе, горького какао и восточных пряностей.

Эдуар сделал несколько легких затяжек, и на его губах заиграла блаженная улыбка, он прикрыл глаза, испытывая высочайшее наслаждение, как будто прикоснулся к вечности. К клубам дыма, поднявшимся в вечернее небо и поплывшим над безмятежными водами озера, уже примешивался будущий успех нового романа Марсо.

Я прибавила громкость: мы очень редко включали на полную мощность свою аудиосистему. Звук наполнил весь дом и долетел до озера. Иногда по вечерам мне нравилось прервать тишину, наполнить шале радостью и шумом. Я заметила на террасе Карен, которая танцевала со своей дочкой Зоэ и с моей. Я не видела, как они приехали. Карен была одета в свободный, с высокой талией и рукавами-крылышками комбинезон цвета “жженый апельсин”. Легкая ткань и узкое, очень глубокое декольте подчеркивали ее стройную высокую фигуру. К тому же туфли-лодочки с ремешком вокруг лодыжки и на высокой танкетке увеличили ее рост до метра восьмидесяти. В этот момент я пожалела, что не надела свои льняные брюки, в которых выгляжу особенно привлекательно. Поднявшись на цыпочки, я поцеловала Карен, провела рукой по ее наряду, подмигнула ей, и она улыбнулась. Не успела я спросить, где ее муж Роллен, как девочки опять утащили ее. Продолжая танцевать, она показала рукой в сторону сада. Чуть поодаль, на газоне, Алексис выплясывал с Марсо и Ролленом: их связывала двадцатилетняя дружба, и нынче вечером они, похоже, были в ударе. Алексис со стаканом в руке втиснулся между ними, и они стали вызывающе вилять бедрами. Роллен, тяжеловесный и мускулистый, двигался довольно неуклюже, но старался не отставать. Мягкий и отзывчивый, самый мечтательный в их компании, он был склонен к созерцательности и во время прогулок всегда мог ответить на любой вопрос о растениях и животных. Бунтарь в глубине души, он не желал отказываться от своей свободы и кое-как перебивался со своим фудтраком[2]. Эдуар все так же сидел на террасе и пускал завитки душистого дыма, время от времени затягиваясь сигарой, разгоравшейся красным огоньком. Он поглядывал на Марсо и светился радостью. В такие моменты я, по правде говоря, всегда боялась, что что-нибудь произойдет и все сломается – как в романах моего мужа. Тревога бывает ложной, а трагедия всегда настоящая.

В десять вечера включилась автоматическая система полива. Я совсем о ней забыла, и сердце у меня замерло. На меня попало несколько капель, раздались веселые удивленные крики. Алексис потащил Роллена под искусственный дождь, а Марсо тем временем со всех ног помчался к деревянному домику в глубине сада выключить воду. Пока трое друзей смешили всех остальных, сын схватил меня за рукав и потащил под мелкие прохладные капли, такие приятные в этот теплый, почти летний вечер. Я немного протрезвела, мое сердце бешено заколотилось, но я вздохнула полной грудью – и расслабилась.

Волшебство рассеялось так же быстро, как началось. Система полива отключилась, парни промокли насквозь. Алексис стянул одежду и попытался увлечь Роллена в озеро. Тот дал отпор взлохмаченному смутьяну, кое-как отделавшись от него. С него и так хватило, он был мокрым с головы до ног. Почти голый Алексис, хохоча, остановился в сумерках посреди сада, в луче света, падавшего из окон шале, и в последний раз раскатисто окликнул его. Роллен замотал головой, и Алексис промчался по лужайке, прыгнул в воду и исчез в темном как ночь озере. Прошло несколько секунд, прежде чем он, подняв фонтан брызг, шумно вынырнул из глубины и громко рассмеялся. Вокруг него плескались волны, и на поверхности бескрайнего озера танцевали сверкающие точки – отражение огней на берегу. Вдалеке виднелся швейцарский берег, похожий на светящуюся змею. Я знала, что вода в озере ледяная. Но после нескольких стаканов спиртного холод не так обжигает. Главное, что озеро не отнимало жизнь у тех, кого я любила; оно уже однажды выплюнуло меня, прежде чем я успела утонуть. Я обязана ему тем, что стала опытной пловчихой и даже заработала несколько медалей в свой список наград. Мы неразлучны, как соседние с ним леса и горы, и это навсегда.

У Роллена одежда пристала к телу, облепив могучие плечи.

– Я не отказался бы от полотенца, – произнес он.

– Дурак, полотенцем тут не обойдешься, – ответила я, смеясь. – Ты знаешь, где что лежит, сходи в ванную, потом возьми в шкафу вещи Марсо. Правда, они тебе будут немножко маловаты.

Пока Роллен шел к дому, Карен смеялась вместе со мной. Мы знали друг друга очень давно, нас познакомили наши мужчины. Нас связывала дружба, мы доверяли другу другу и решили начать общее дело – открыть агентство, сдающее в аренду маломерные суда, и наше предприятие с самого начала стало довольно успешным. Алексис, не доплыв несколько метров до берега, свистнул и бросил мокрые плавки куда-то в сторону сада. Фрейд не заставил себя долго упрашивать, поймал на лету сырой комок и отнес его своему хозяину. Алексис направился к берегу и задом наперед вышел из воды, повернувшись к нам белыми ягодицами. Карен отреагировала первой:

– Алексис, здесь же дети! Это уже перебор!

Алексис продолжал паясничать, он взобрался на причал, который использовал как трамплин, и с наигранной неловкостью прыгнул в воду. Бенжамен тоже начал раздеваться, но я его остановила. Он расстроился, пошел к воде и стал подбадривать Алексиса, который, отплыв от берега, пытался меня уговорить. Но мальчики зря старались.

Немного позже появился Роллен в сухой одежде: он кое-как натянул на себя вещи Марсо. Мне показалось, что он выглядит как-то странно, может, устал. Он уже не улыбался, как обычно, и, вооружившись большим полотенцем, широким шагом спешил на помощь своему голому приятелю, который вылез из воды и уже дрожал от холода. Анатомические детали Алексиса были не то чтобы сильно впечатляющими, но на остаток вечера ему все же лучше было прикрыть наготу.

Они вместе отошли подальше, углубились в сад и скрылись за кустами на опушке леса, неподалеку от пришвартованного катера, все еще качавшегося на волнах, поднятых расшалившимся Алексисом. Судя по их виду, они что-то замышляли. Я надеялась, что Алексис не впутает Роллена в одну из своих безумных затей. В такие вечера мы все словно переносились на двадцать лет назад, в пору беззаботности. Марсо тоже вышел из дома с серьезным видом, как будто его мысли были уже где-то далеко: время от времени я замечала у него это озабоченное выражение лица. Но почему оно появилось этим вечером? Найду ли я когда-нибудь разгадку этой тайны? В тех редких случаях, когда мне хотелось разобраться в его скрытых чувствах, я оказывалась на краю бездонной пропасти. Это было границей, которую нельзя переступать. Правилом, не сформулированным вслух, запретной зоной. Его запретной зоной.

Перевалило за полночь, после сцены с купанием настроение у всех изменилось. Последний набег на блюда с едой подходил к концу. Мое внимание привлек лай Фрейда. Он застыл как вкопанный у зарослей кустарника, примыкавших к саду, шерсть у него встала дыбом. Эдуар посвистел ему, но безрезультатно. В конце концов он поднялся и пошел за ним. Вокруг шале было полным-полно всяких ночных животных. Дети иногда замечали их, когда набирались смелости зайти в лес.

Эдуар вернулся. Фрейд, высунув язык, развалился на руках у хозяина и, судя по всему, уже обо всем забыл. Эдуар поблагодарил меня за приятный вечер и напомнил Марсо график на ближайшие трое суток: участие в большой литературной передаче на телевидении, запись в студии рекламного ролика для радио. Пиарщик скинет обновленное расписание автограф-сессий в книжном магазине. За эти годы я усвоила, что профессию писателя весьма условно можно было назвать свободной. Я делила мужа с Эдуаром, журналистами, читателями… А еще с множеством вымышленных персонажей. Меня бы вполне устроило, если бы герои Марсо потеснились и освободили для меня побольше места рядом с ним. Мне было мало того времени, когда он захлопывал крышку компьютера и тот переваривал свежий кусок неоконченной рукописи. Но не мне было это решать, да и, боюсь, не ему.

Без четверти два все разъехались по домам. Эрмиона и Бенжамен наконец добрели до своих комнат, засыпая на ходу. Я тихонько постучалась в дверь кабинета, святилища Марсо. Услышала его приглушенный голос изнутри:

– Пять минут, только письмо допишу. Сейчас приду.

Я прикинула про себя: минимум полчаса, скорее час. Пошла в ванную, выпила обезболивающее. Усталость, алкоголь – еще чуть-чуть, и меня накроет головная боль. Я была едва жива, но очень довольна, вечер удался. Я забралась под одеяло, меня одолела усталость, голова немного кружилась от выпитого. Я сопротивлялась, мне не хотелось засыпать, не ощутив тепла мужа. Он был мне нужен. Какое-то время я еще пыталась бороться, но сознание отключилось.

Будильник показывал 5:10, светало. Марсо рядом не было. Проклятый писатель. Я нахмурилась, но глаза сами собой закрылись. Я снова провалилась в сон.

Я проснулась в 8:15 с легкой головной болью и, несмотря на закрытые ставни, поняла, что снаружи ясно. Яркий свет резал глаза. Постель рядом со мной была нетронута. Он что, спал у себя в кабинете? Неслышно ступая, чтобы не разбудить Эрмиону и Бенжамена, я прошла по коридору. Любая мать бережет сон своих детей. Марсо в кабинете не было. Я не стала входить, я вообще туда почти никогда не заходила: ему это не нравилось.

Моя память еще не совсем освободилась от сна, я порылась в ней, но на ум ничего не пришло. Он должен был быть здесь, со мной. В гостиной царил беспорядок, я механически подобрала какой-то мусор после вечеринки и осмотрела сад: никого. Я босиком вышла на террасу, встала лицом к озеру, безмятежность которого не нарушал ни малейший ветерок. Наше маленькое суденышко с навесным мотором по-прежнему стояло у причала. Воздух был теплым, почти таким же, как внутри шале. Я заметила, что вдалеке, около ангара, нет нашего старого пикапа. Мне казалось, он стоял там накануне вечером. Я обошла вокруг дома, газон поглощал звук моих шагов. Холодная трава щекотала ступни. Я подошла к ангару, он был, как обычно, открыт настежь. Там стоял “Сэвидж Боббер” со своим сверкающим винтом и широкими крыльями. Я в любом случае услышала бы, если бы он взлетал с соседнего луга. Пикапа по-прежнему нигде не было видно. Я покрутилась на месте, всматриваясь в лес и дорогу, ведущую к ближайшему шоссе. Хриплым после сна голосом я позвала Марсо, но услышала в ответ только громкое хлопанье крыльев птицы, которая взмыла в небо над шале. На секунду я ей позавидовала, потому что она летела высоко над землей и могла рассмотреть и озеро и горы. Интересно, она могла заметить оттуда Марсо?

Вернувшись в дом, я открыла шкафы в прихожей, где стояла спортивная обувь, наша с Марсо – рядом. Но прежде всего я осмотрела сумку со снаряжением для скалолазания: она была пуста. В ней не было ни скальных туфель, ни мешочка с магнезией. Я вздрогнула, а потом вспомнила: он все это выбросил в тот день, когда пообещал мне покончить со страстью к острым ощущениям, прекратить одиночные восхождения без веревки, без страховки и, на мой взгляд, без ответственности. Куртки и плащи в шкафу висели на крючках и на плечиках. Он с собой ничего не взял, а значит, быстро вернется. Я отправила ему сообщение, напомнила, что нам нужно согласовать график на ближайшие дни: у него были обязательства, связанные с рекламой нового романа, у меня – дела в нашем агентстве по прокату яхт и катеров, на которые в этом году был большой спрос. Не говоря о том, что дети одни пока быть не могут.

Наступил полдень. Бенжамен потребовал жареной картошки, и теперь я раздраженно ее чистила. И уже в десятый раз отвечала детям, что не знаю, где их отец. Марсо всегда был чемпионом по нарушению обещаний. Эрмиона рассчитывала, что он поможет ей установить умную систему освещения, Бенжамен – что они вместе соберут сложную радиоуправляемую модель самолета. Я посоветовала им прийти к согласию путем переговоров. На моем телефоне не прибавилось ни одного сообщения. Я позвонила в третий раз и услышала тот же ровный голос: “Здравствуйте, вы позвонили Марсо Миллеру…” Я сбросила. После пятого сообщения мой тон изменился.

Где ты, черт возьми?!

8:00

Я в последний раз позвала Бенжамена: “Немедленно иди сюда, или отправишься в школу без завтрака”. Эрмиона была во взвинченном состоянии. Стоило мне попросить ее убрать со стола, как она, ругаясь, умчалась к себе и громко хлопнула дверью. Утро понедельника, что тут скажешь, все было почти нормально. Только обычно Марсо успевал разозлить Эрмиону раньше меня.

Накануне вечером я выдала первую ложь: папа отправился в поездку, он раскручивает свою новую книгу, он меня предупреждал, а я просто забыла. Я пока не начала обзванивать друзей и знакомых и, сама в это не веря, цеплялась за надежду, что Марсо вот-вот появится и даст какое-то объяснение, которое не пришло мне в голову, за надежду, что все снова будет нормально, как раньше.

9:15

К горлу подступила горечь, это из-за стресса, мой желудок плохо его переносил. Я напрасно рылась в подвесном шкафчике в ванной и искала лекарства. Ничего не нашла, половина таблеток оказалась просрочена, нужно будет их перебрать. Ничего, и так пройдет. Как только будут новости, все придет в порядок. Я стала лихорадочно собирать вещи, стараясь ничего не забыть, впереди был рабочий день, который плохо начался.

Я приехала в агентство с опозданием и не могла сосредоточиться на насущных делах. Карен уже занималась первыми клиентами. Наверное, у меня было растерянное выражение лица, потому что она спросила, все ли у меня в порядке и чем я занималась после субботней вечеринки, в оставшийся выходной день. И я в конце концов не выдержала. Призналась, что с тех пор, как закончилась вечеринка, я не имею ни малейшего понятия, где Марсо. Может, у нее есть соображения, где он может быть? В ее взгляде я прочла недоумение. Наверное, у меня был глупый вид. Она попыталась найти объяснение, чтобы меня успокоить. Может, что-то связанное с выходом книги? Вряд ли, он оставил бы мне записку или сообщение, даже если бы просто хотел побыть один, так иногда случалось. Я обошла помещение агентства, как будто наивно пыталась найти что-нибудь там. Карен налила мне чаю и стала просматривать список свободных судов, а я тем временем пересчитывала те, что стояли у причала агентства. Порой Марсо, впрочем, как и Алексис и Роллен, брал ненадолго одно из них. Карен позвонила Роллену, а я попытала счастья и набрала телефон Алексиса. По мере того как отпадал один вариант за другим, сердце у меня билось все чаще. Ни тот ни другой ничего не знали. Я связалась с его издателем. Эдуар не нашел ничего лучше, как напомнить мне о том, что скоро съемки на ТВ, а в ближайшие дни – еще и интервью на радио. Я обзвонила знакомых наших знакомых, снова одни неудачи. Я так крепко сжимала телефон, что побелели костяшки пальцев. У меня в голове загорелась тревожная лампочка. Такую же с трудом скрываемую тревогу я прочла во взгляде Карен. Она заверила меня, что сама управится с делами в агентстве, и практически выставила за дверь: у меня есть более важное дело, мне нужно найти Марсо.

Я всегда могла положиться на Карен. Мы прекрасно понимали друг друга: нас смешило одно и то же, мы обе не любили судачить о пустяках и прекрасно осознавали свои недостатки. Мы были настоящими партнерами и безгранично доверяли друг другу. Объединиться с ней и открыть агентство было одним из самых удачных решений в моей жизни. К тому же, в соответствии со своими принципами, я выбрала независимость. Нашла свое место здесь, у озера Леман[3], в окружении лесов и гор, в моей вотчине, предназначенной мне судьбой.

Но Марсо тоже был мне предназначен судьбой. И то, что он уехал, не предупредив, не отвечал на звонки, тем более в тот момент, когда вышла в свет его новая книга, было ненормально. Мне как будто приходилось идти впотьмах, и не за что было ухватиться. Мое сердце екало при каждом сообщении, каждом входящем звонке, а их становилось все больше и больше, звонили люди из нашего окружения, они беспокоились, как и я, спрашивали, нет ли новостей, иногда высказывали какие-то предположения… И наверняка строили собственные догадки, только не вслух.

15:20

Я вернулась, проехав по берегу озера от Ивуара до Мейри и дальше, до швейцарской границы. Останавливалась повсюду: в ресторанах, спортивных клубах, везде, где бывал Марсо, – порой в довольно уединенных местах, куда он уезжал, когда хотел поработать в полном уединении. Нужно было что-то делать, немедленно что-то делать. Мне нужна была помощь. Я припарковалась у жандармерии[4] в Тонон-ле-Бене, ближайшей к нашему дому и главной в этом районе. У меня от страха скрутило живот: что я здесь забыла? Куда меня завело чувство тревоги? Жандармы оставались у меня на крайний случай. Молодой жандарм выслушал мой взволнованный рассказ и аккуратно записал все мои слова. Он хотел меня успокоить и стал уверять, что пока нет никаких поводов для беспокойства. Он стал задавать мне вопросы о том, какие у нас с мужем отношения, случаются ли у нас ссоры, возникали ли у меня подозрения в его неверности. Я строго посмотрела на него. Напомнила, что мой муж пропал и что я пришла сюда именно потому, что не нашла этому никакого объяснения. Он попросил меня успокоиться. Может, я повысила голос?

В конце концов появился некий капитан Робен Дельмас. Надменный тип, который посматривал на меня свысока. Он пригласил меня в свой кабинет, и мне пришлось начинать все сначала, опять шаг за шагом рассказывать о вечеринке, об алкоголе – нет, никаких других веществ не было, разумеется, не было! Я с трудом сдерживалась, чтобы не повысить голос. Я чуть не сорвалась, стала запинаться. За кого он нас принимает? У знаменитостей, заявил он, нередко в ходу запрещенные вещества. Тут я не на шутку разозлилась. Нет, Марсо не притрагивался к кокаину. В первый и последний раз и он и я пробовали курить траву еще в лицее. Меня с души воротило от его снисходительного тона. Марсо не оставил никакой записки? Из дома ничего не пропало? Нет. Ничто не предвещало его исчезновения? Не изменилось ли что-то в его привычках? Все эти вопросы я уже многократно задавала себе сама. Задержав дыхание, я в тысячный раз холодно обронила: “Нет”. Он уехал на пикапе, и все. Дельмас подвел итог: Марсо отсутствует менее сорока восьми часов, и невозможно объявить его в розыск, поскольку это сорокалетний мужчина без каких-либо умственных отклонений, и никаких тревожных обстоятельств, никаких серьезных конфликтов в последнее время не наблюдалось. Ну, вот и все. Он посмотрел на меня в упор, а потом еще и самодовольно ухмыльнулся. Я почувствовала, что вот-вот его ударю. Было очевидно, что только я считала эту ситуацию совершенно ненормальной. У меня возникло впечатление, что, что бы я ни сказала, он меня не услышит. Я как будто пыталась пробить стену, от возмущения краска бросилась мне в лицо. Меня выпроводили, попросив держать в курсе, и на этом дело было закрыто.

Я вышла: мне стало еще хуже, чем когда я туда входила, было трудно дышать, появилось ощущение пустоты, безнадежности. Меня не поняли, облили презрением, но моя решимость никуда не делась. Мы с Дельмасом еще увидимся, пусть он в этом не сомневается. Мой мозг лихорадочно работал. Решение наверняка должно было найтись… Потом меня озарило. Появилась одна идея. Я села в машину и рванула с места.

Тонон-ле-Бен маячил в зеркале заднего вида. У меня в ушах все еще звучал действующий на нервы голос капитана Дельмаса, как будто этот тип прицепился к моему заднему бамперу. Мне хотелось еще больше разогнаться, чтобы оставить его как можно дальше позади, но поток машин на главном шоссе был слишком плотным. Я свернула на одну из боковых дорог, ближе к берегу. Время я бы так не сэкономила, зато могла ехать, как мне хочется. В промежутках между деревьями – ясенями, буками, кленами – виднелось озеро. Хоть оно меня не предало. Я катила по узким дорогам между домами, крытыми потемневшей от времени черепицей, иногда поросшей нежно-зеленым мхом. Частные дома, обшитые досками, сливались с пейзажем. Наконец я приехала домой. Знакомый пейзаж вызывал ощущение покоя и в то же время жуткой пустоты. Мое сердце билось в ритме последних крутых поворотов – от болезненной надежды снова увидеть Марсо до леденящего страха больше никогда его не увидеть.

Подъехав к шале, я заметила машину, припаркованную неподалеку от дома. Я с трудом сумела ее рассмотреть за густой зеленой изгородью. Сердце у меня неистово заколотилось. Я прибавила газ и пролетела по пыльной дорожке, засыпанной смесью ракушечника и земли: выбоины и торчащие камни на ней не щадили ни шин, ни подвески. Позади меня взметнулись тучи коричневой пыли, запорошившей всю листву вокруг. Может, Марсо наконец вернулся? Тревога вытеснила во мне гнев. По телу пробегала колкая дрожь. Меня пожирал страх, казалось, будто все от меня ускользает. Это было странное ощущение, такое же, как перед надвигающимся важным событием.

Кто-то внезапно вышел из зарослей и стал мне махать. Я сообразила, что еду слишком быстро. Под действием адреналина моя правая нога автоматически надавила на педаль тормоза, и машину прилично занесло. Я остановилась, чуть не наехав на мужчину, тот, отпрянув, стал разгонять руками облако пыли у лица. Это был старик Рейно. Тогда я поняла, что это его внедорожник. Несмотря на то что моя безумная надежда рухнула, мне стало спокойнее, когда я увидела его. Ив Рейно знал меня так же хорошо, как Марсо, еще с тех пор, как мы были подростками. К тому же, что особенно важно, это был жандарм в отставке, крепкий как скала, хотя ему было далеко за шестьдесят. Мы виделись нечасто, но встречались так, будто вчера расстались. Он всегда был рядом, верный, надежный. По-отечески заботливый. Он обошел мою машину и сел на пассажирское место. Мотор работал, у меня не хватало сил заговорить, и вид был потерянный. Он наклонился ко мне и обнял. Я почувствовала, что меня переполняют эмоции, и прикусила губы, чтобы не расплакаться. От его рубашки пахло летним теплом и лесом, как от Марсо, когда он возвращался после своих странствий. Рейно здесь родился, это была его земля. Я схватилась за него, как за посланца небес.

– Сара, расскажи мне все с самого начала. Что произошло с Марсо?

Я поняла, что он проявляет дружескую заботу, пытается меня успокоить, готов на все, чтобы помочь, а еще в нем говорят инстинкты бывшего жандарма и он встревожен. Он, по крайней мере, меня слушал. Старый лис знал здешние места как свои пять пальцев. Я еще раз все рассказала. Иначе в таком деле не бывает. Само слово “дело” напугало меня. Мы вернулись на двадцать лет назад. Мой мозг сопротивлялся и не желал вспоминать. Я знала, что Рейно думает об этом. Я уже спокойнее нажала на газ и остановилась перед домом.

Мы вышли из машины, он последовал за мной, не отставая ни на шаг и внимательно за мной наблюдая. Я отвела его к садовому домику, который еще не догадалась осмотреть.

– Что ты здесь ищешь, Сара?

Я открыла пластиковые ящики, увидела наше снаряжение для подводного плаванья. Порылась в куче вещей на самодельном верстаке, который служил письменным столом. Я знала, что Марсо время от времени сюда приходил. Обнаружила только бумаги, инструменты, ничто не привлекло моего внимания. Я стукнула кулаком по столу, и с него слетел набор отверток. Рейно выдвинул деревянные ящички, стоящие на полках наверху. Я посоветовала ему быть осторожнее, потому что там полно гвоздей, болтов и саморезов. Рейно аккуратно поднял ящички, они были тяжелыми. Один из них оказался пуст, но прежде чем вернуть его на место, я провела пальцами по дну: к подушечкам прилипла тоненькая пленка. Я ее понюхала. Это была магнезия. Пудра, которой покрывают ладони, чтобы они не потели и можно было крепко держаться во время восхождения. Рейно поймал мой взгляд.

– Он обещал бросить.

Спазм перехватил мне горло, и я не смогла продолжать. Рейно меня обнял. И тут мне захотелось заплакать, но не получилось: ведь даже одна слеза стала бы подтверждением того, что случилось худшее. Мне стало страшно, как будто я уже знала. Для этого хватило тонкого, почти неощутимого следа пудры. И правда, нет такого секрета, который можно скрыть. Я ощущала, как бьется сердце Рейно. Он положил свои мозолистые руки мне на плечи, его лицо изменилось. Он опустил глаза, потом заговорил. Я попыталась поймать его взгляд, он посмотрел на меня:

– Послушай, Сара, я хорошо знаю Марсо, мы с ним иногда видимся.

– Как это? Без меня? Почему? Он никогда мне не говорил. – Я высвободилась из его объятий.

– В каждом из нас живут демоны прошлого.

Кровь застыла у меня в жилах. Скрипнув ржавыми петлями, открылась дверь в худшее из моих воспоминаний. Перед глазами промелькнули короткие кадры, и я вздрогнула. Я не хотела их видеть. Эта боль была как игла для уколов, которых я ужасно боялась в детстве и отбивалась, громко крича. Это была моя лучшая подруга, это было двадцать лет назад. Это была сестра Марсо. Родившаяся в том же году, что и он: у них было меньше года разницы. Мы были неразлучны.

Я пристально посмотрела на Рейно и не сразу спросила:

– Ты говоришь о Жад, так ведь?

– Я тогда вел расследование. Не знаю, где мы облажались…

Мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног:

– А Марсо как с этим связан? Скажи, наконец, черт побери!

– Не знаю, Сара, не знаю… Но мне случалось видеть его неподалеку от…

Он сделал многозначительную паузу, как будто ждал, когда я это переварю. Но я не хотела терять время, мне нужно было знать.

– Неподалеку от того проклятого места, где исчезла Жад, в горах, да? Зачем ворошить прошлое? Ты знаешь, какую боль это причиняет?

Все снова всплыло на поверхность. Правда, я ничего и не забывала.

В недорожник Рейно катил по горной дороге к границе Франции со Швейцарией, до которой оставалось меньше сорока километров. Мы ехали по узкому региональному шоссе между небольшими рощицами и лесом, пересекая тихие, утопающие в цветах деревушки: казалось, эти почти одинаковые, обшитые деревом дома с широкими крышами, совершенно такие же, как на открытках наших бабушек, стояли там всегда. В Сье мы повернули на автостраду, ведущую в Швейцарию. Рейно увеличил скорость и на участке дороги к Эвиану обогнал одну за другой несколько машин. Он был молчалив и сосредоточен. У Эвиана мы ехали вдоль озера, и Альпы с заснеженными вершинами заслоняли нам горизонт. По мере того как мы продвигались вперед, склоны с прилепившимися к ним домиками вздымались все выше. С каждым километром рельеф менялся, и вскоре нас со всех сторон окружили горы. Мы миновали Люгрен, потом границу в Сен-Женгольфе. Я отправила Карен сообщение, попросив ее присмотреть за Бенжаменом до моего возвращения. Я много лет не была там, куда мы направлялись. Хотя нам с Марсо доводилось гулять поблизости от этого места. Нас обоих неодолимо влекли природа, леса, горы и желание убежать от всего и всех. Но теперь грандиозность окружавшего нас пейзажа вызывала у меня головокружение.

Шоссе перешло в неровную грунтовку, чем дальше, тем более каменистую. Мы забирались все выше, шины цеплялись за склон, у меня закладывало уши. Дорога сужалась, как русло ручья, мы еле-еле доползли до стоянки Ла-Планш, малюсенькой площадки, покрытой землей и камнями, последней точки, куда можно было добраться на автомобиле. Рейно поехал дальше, по непроторенной дороге. Потом, в нескольких сотнях метрах от Швейцарии, срезал путь по дуге прямо через лес. Под колесами хрустели ветки. Он жал на газ, оставаясь на первой передаче, пока не пришлось остановиться: дальше ехать было невозможно. Мы находились на высоте почти 1800 метров, примерно в сорока минутах пешего хода от озера Нете. Мы переглянулись, Рейно достал флягу, положил ее в рюкзак и взял походные палки. Это был первый этап, самый легкий. Нас окружал лес, и не просто какой-то лес – как для меня, так и для Рейно. Сердце у меня учащенно забилось, я глубоко выдохнула и тронулась в путь. Рейно уже обогнал меня на несколько десятков метров. Этот подъем в ускоренном темпе совсем выбил меня из колеи. Я смотрела, куда ставлю ноги, старалась не попасть в яму, в какую-нибудь ловушку, подстроенную горой. Я почувствовала, как у меня начинают гореть мышцы на бедрах и икрах. Пот заливал мне лицо. Потом перед нами появилось озеро Нете, окруженное остроконечными вершинами, бескрайними лесами и тягостными воспоминаниями. Я гнала от себя всплывающие короткие кадры, от которых мутился мой разум, но тревога не проходила, не покидала меня. Непрочный слой лет так и не стал надежной защитой от трагедии, спрятанной глубоко внутри.

Меня подстегивал страх, и я пришла первой. Я обогнала Рейно, он остался позади. Мой взгляд, словно лазерный луч, сканировал окрестности пустынного озера, окруженного горами. Небольшого, около двухсот метров в длину и меньше сотни в ширину. Его берега заросли низенькой травкой, которая бурно разрасталась у самого подножия скал и совсем исчезала наверху, уступая место голым камням. Вокруг не было ни души, полная пустота. Единственный объект, достойный внимания такого одиночки, как Марсо, находился примерно в километре от нас: самая высокая скалистая вершина во всей округе, каменное чудовище, устремленное вверх и бросающее вызов человеку. Не прогулка на свежем воздухе, а маршрут для опытного альпиниста. Рейно остановился рядом со мной. Я подумала о магнезии, найденной в садовом домике, и по спине пробежала дрожь. Рейно произнес вслух то, что я не смогла:

– Дан-дю-Велан.

Внутри меня все сжалось.

– Кажется, восхождения здесь запрещены, разве нет?

Рейно ответил не сразу, и от его молчания я оцепенела.

– Думаю, некоторые трассы были заброшены.

Я снова зашагала вперед, нам требовалось еще много сил, чтобы добраться до подножия великана. Мы отправились дальше, удаляясь от озера Нете и постепенно поднимаясь к Дан-дю-Велану. Рейно тоже шел в хорошем темпе, мы помогали друг другу на самых крутых каменистых участках. У меня по спине текла струйка пота. Лицо Рейно от напряжения покрылось мелкими капельками и блестело.

Мы шли сорок пять минут без единой остановки.

– Почти на месте.

Левое ухо заложило, мы продолжали подъем. Я на секунду обернулась и увидела вдалеке огромный Леман. Рейно полюбовался им вместе со мной:

– Марсо всегда его очень любил.

Я перевела дух и пошла дальше наверх, как будто это место стало точкой невозврата. Солнце клонилось к закату, между скалами вытягивались тени, создавая игру света и тьмы в суровом пейзаже. Внезапно меня привлекло цветовое пятно, видневшееся в промежутке между двумя чахлыми деревьями. Я прищурилась и приставила ладонь козырьком ко лбу, чтобы лучше видеть. Это отклонение от общей серо-зеленой гаммы заставило сердце забиться. Во мне волной поднялся страх, и я не раздумывая бросилась бежать так быстро, как позволял ненадежный грунт.

– МАРСО!!!

Я без остановки звала его, крича во все горло, но мне отвечало только эхо моего собственного голоса. Я сбросила рюкзак, чтобы бежать быстрее. Упала и ободрала ладони. Я слышала за собой задыхающийся голос Рейно, которого я сильно обогнала:

– Сара, смотри под ноги!

Но я его не слушала, подобрала вещи, брошенные посреди пустоты. Синим пятном оказался старый спортивный рюкзак Марсо, которым он почти не пользовался. Но это действительно был его рюкзак, разорванный, как будто его растерзало какое-то животное. Внутри были остатки еды. Словно волчица на охоте, я инстинктивно обнюхала вещи. Марсо. Потом я стала обыскивать все вокруг, пока не закружилась голова. И тут мое внимание привлек какой-то отблеск. Я метнулась в ту сторону. Это был капот пикапа Марсо, припаркованного у скалы, за которой его почти не было видно с того места, где мы находились. Как он сумел сюда доехать?

Запыхавшийся Рейно подбежал ко мне и заявил, что Марсо, скорее всего, добрался сюда на пикапе по дорогам со швейцарской стороны, и это был огромный риск. Необдуманный риск. Ему пришлось сделать большой крюк. Но я его почти не слышала, я вертелась в разные стороны и выкрикивала имя Марсо, продолжая лихорадочно обыскивать все вокруг снова и снова, стараясь залезть повыше, чтобы оглядеть более широкое пространство.

Тогда-то я и заметила среди камней в нескольких десятках метров от меня какую-то темную массу. Она лежала у подножия скалы словно жертва, принесенная безжалостному камню. Я подбежала к Марсо, моему Марсо, недвижимому, впечатанному в камень и кровь. Я упала на колени, хотела обнять его, но Рейно удержал меня и притянул к себе. Он крепко сжимал меня, пока я стучала кулаками в его грудь, не находя объяснений. Их не было. Марсо сорвался со скалы. Я не могла в это поверить, я хотела очнуться от этого кошмара, но все было слишком очевидно. Боль разрывала меня на части.

Черт, Марсо, почему? Почему ты сделал это с нами? Я душила пропитанные слезами крики, уткнувшись в рубашку Рейно и продолжая бессмысленно бить его кулаками.

Прошло несколько минут, а может, несколько часов, я не осознавала. Первый приступ горя утих, крики смолкли, уступив место шоку. Вновь победила тишина. Я снова повернулась к телу мужа. Рейно все это время пристально смотрел на него. В моей памяти прочно закрепился образ Марсо c переломанными руками и ногами, покрытого пылью и ленточками черной запекшейся крови. Его взгляд был направлен в небо, как будто ему хотелось унести с собой видение горных вершин, а не упасть лицом в землю. Внутри меня все застыло. Я ничего не соображала. Здесь, прямо передо мной, был отец моих детей, была вся моя история, все, что я создала. Все прекратилось враз, разбилось вдребезги. Рейно осторожно взял меня за плечи и повернул спиной к мрачной картине. В моей голове роилось множество вопросов. Это происходит на самом деле? Как с этим жить? Как сказать детям?

Рейно заговорил со мной, я это видела, но мое сознание не воспринимало его слова, я словно очутилась в непроницаемом пузыре, звуки внешнего мира отдалились, стали почти не слышны. Мне и себя хватало с избытком. Оглушенная, совершенно беспомощная, я не сопротивлялась ударной волне: она стремительно разливалась по телу, обгоняя боль, которая вскоре должна была вернуться, как бумеранг, я это чувствовала. Рейно помахал передо мной своим телефоном. Я неуверенно вернулась в реальность. На смартфоне не отражался сигнал. Мертвая зона, отрезанная от мира людей. Рейно повел меня обратно. Мы пошли вниз. Я видела и не видела, чувствовала и не чувствовала. Меня удивляло, что я перестала ощущать горный ветер. Со мной разорвали связь даже стихии. Я стала отверженной? Марсо ведь больше нет. Я не могла это принять, но все же… Я оставила его там, пока не найду движение жизни внизу, пока не поймаю сеть, чтобы позвать на помощь… Но разве теперь кто-то мог нам помочь?

На берегу озера Нете сигнала тоже не было. В тягостном молчании, придавленные немыслимым гнетом, мы пошли дальше, к внедорожнику Рейно. Повернувшись к горам, я потребовала от них объяснений: я хотела понять.

Меня укачало на извилистых горных дорогах, я была словно пьяная. Мы подъехали к Леману, и телефоны наконец поймали сигнал. На экране появились десятки уведомлений о сообщениях, я на них даже не взглянула. Рейно остановил машину. Я дала ему номер капитана Дельмаса. Он произнес слова, которые больно хлестнули меня. Рейно снова собрался в путь. Он спросил, куда меня отвезти. Я обернулась к горам. Я хотела до самой последней минуты оставаться с Марсо там, наверху. Я не могла быть где-то еще. Рейно развернул машину.

Когда мы, измученные и подавленные, возвращались к Дан-дю-Велану, нас догнал вертолет жандармерии. Я почувствовала на себе дыхание его лопастей в тот момент, когда мы подходили к телу Марсо. Из вертолета вышли Дельмас, еще один офицер и, скорее всего, судмедэксперт. Такие сцены были мне хорошо знакомы: Марсо описывал их в своих книгах. Они приблизились к останкам моего мужа, что-то обсудили, выдвинули какие-то версии, посмотрели на вершину Дан-дю-Велан, потом на долину и озеро. Я ответила на их вопросы: на сей раз меня принимали всерьез. Нет, у нас не было ни супружеских, ни семейных конфликтов, по крайней мере, ничего из ряда вон выходящего. Марсо не принимал ни стимуляторы, ни наркотики. Он очень заботился о своем здоровье и не хотел употреблять всякую гадость, даже когда ее прописывал врач. Ужасно боялся потерять контроль. Судмедэксперт прервал опрос, заявив, что сможет сказать больше после вскрытия. Но ему ничего не удастся найти: я хорошо знала Марсо. Они не должны были сомневаться, я готова была перегрызть им горло, если сочла бы это необходимым. Но Рейно положил мне руку на локоть. Он был прав: оно того не стоило.

Я принялась осматривать место происшествия, как описывал в своих романах Марсо. Труп, судмедэксперт, жандармы. Одна деталь показалась мне странной.

Марсо тоже заметил бы ее.

Наверное, у меня был ошарашенный вид, потому что Рейно с интересом посмотрел на меня, как, впрочем, и судмедэксперт.

– След от удара на верхней части лица, откуда он взялся, если мой муж упал на спину?

Марсо обычно заканчивал главу такого рода деталью.

Судмедэксперт и Дельмас переглянулись. Рейно нахмурился.

– Мадам Миллер, – произнес Дельмас обычным для него снисходительным тоном, – мы здесь не в романе вашего мужа. Нам нужно установить точные обстоятельства трагедии. Причина смерти – конечно же, падение. С полутора сотен метров… навскидку.

Рейно на секунду заколебался, пробежав взглядом по стене:

– Она права, тело разбивается о землю, но не отскакивает.

Дельмас шагнул к Рейно:

– Послушайте, всем известно, что вы жандарм на пенсии, а вы, оказывается, еще и судмедэксперт.

Рейно помрачнел. Медик, пропустив мимо ушей их перепалку, проговорил:

– Тело, которое падает с большой высоты и ударяется о землю, обладает огромной кинетической энергией и расплющивается, как спелый плод, и прежде всего это провоцирует множественные внутренние повреждения. Подобная характерная травма на стороне, противоположной поверхности земли, пожалуй, вызывает удивление. На данный момент у меня объяснений нет.

Рейно не спускал глаз с Дельмаса. Он воспользовался преимуществом:

– Это называется опытом. Когда его не хватает, можно облажаться.

Солнце палило, стояла невыносимая жара. Марсо любил такие дни, они идеально подходили для того, чтобы сбежать подальше от всех, чтобы побыть в тишине, на природе. Почти как сейчас на кладбище в Ивуаре на берегу Лемана, в окружении леса. В такие дни из леса долетали ароматы растений и под полуденным солнцем хрустальные воды озера просматривались до дна. А он лежал здесь, запертый в лакированном гробу из местной благородной древесины, с гравированной табличкой, и вот-вот должен был скрыться под землей. Я не знаю, чего бы хотел он, у меня не было времени на раздумья. Мы с ним никогда об этом не говорили. Ради него, ради себя, ради детей я настояла на том, чтобы пришли только самые близкие. Человек тридцать, не больше. Я позвала родственников, друзей. Одеться в черное в этот день само по себе было испытанием.

Священник произнес положенные слова, потому что у меня не хватило сил подсказать ему что-то от себя. Мое платье пропиталось слезами Бенжамена и Эрмионы. Они цеплялись за меня – ведь это все, что у них осталось. Еще один болезненный укол, заставлявший верить, что это происходит на самом деле. Пальцы Бенжамена с силой впивались в мою руку, она затекла и почти онемела. Он так крепко уткнулся лицом в мое платье, что почти перестал дышать. Он не хотел ни на что смотреть. Эрмиона стояла с гордо поднятой головой, я никогда не видела, чтобы у нее было такое измученное лицо и такие круги под глазами. В ней не осталось ни следа детского простодушия. Несправедливость жизни ломает нас, но, говорят, порой делает сильнее. Моя жизнь разрушилась в одночасье, меня вырвало лекарствами, которые сегодня утром дал врач, как будто нарочно для того, чтобы я осознала реальность, не полагаясь на химическую страховку. Я была обязана держаться, хотя бы ради детей.

Эдуар как издатель Марсо взял на себя оплату охранников, чтобы не подпустить к нам журналистов и зевак. Охрана сделала свою работу: никто не болтался под ногами, не щелкал фотовспышкой, не задавал вопросов. Гроб опустили в землю. До свидания, Марсо. Без него горизонт у меня перед глазами опустел. Я пошатнулась, Алексис и Роллен поддержали меня. Карен больше не сдерживалась и рыдала, ей эхом откликались другие. Старик Рейно с красными глазами обнял меня и совершенно незнакомым осипшим голосом снова пообещал свою поддержку.

В моем поле зрения, замутненном скудным остатком невыплаканных слез, появился капитан Дельмас. Я знаком дала понять Алексису и Роллену, что сама держусь на ногах. Мягко разжала пальцы Бенжамена, который попытался еще сильнее вцепиться в меня. Я призвала на помощь Карен. Мой бедный мальчик дышал со всхлипами. Он был бледным, потерянным. Карен прижала его к себе. Я подошла к Дельмасу, который по очереди рассматривал каждого из присутствующих:

– Я дам вам список, так будет проще. Впрочем, вас в нем не было.

– Приношу вам мои соболезнования, мадам Миллер.

В этот особый день он, кажется, умерил свою надменность.

– Как идет расследование, что-нибудь выяснилось?

– Я здесь именно поэтому, мадам Миллер.

Похоже, я поторопилась с выводами относительно его надменности. А может, его взгляд меняется, когда он слышит слово “расследование” или “дело”. Мне нужны были подробности, ответы.

– Марсо был там не один, я в этом не сомневаюсь. Ищите, это ваше дело.

Он отвел глаза:

– Судмедэксперт ни в чем не уверен. По результатам работы моей группы мы склоняемся к версии, что это был несчастный случай.

– Тогда зачем вы здесь? Для красоты? Чтобы изобразить хорошего полицейского, у которого ничего нет? Рейно был прав.

– Видимо, я выбрал не самый удачный день, мадам.

– А вот я ничего не выбирала!

– Вы меня поняли. Я выполняю свои обязанности, мадам.

Я повернулась к нему спиной: мне было больше невмоготу ни видеть его, ни слышать его голос. Разве он что-нибудь сделал для Марсо, для меня, когда, возможно, его еще можно было спасти? Мой взгляд заблудился где-то на линии горизонта, над озером. Мне хотелось, чтобы его воды разверзлись, вспоротые моим гневом. Вдали поднимались горы, неподвижные и суровые, равнодушные к нашей трагедии. Их вершины окутывала легкая дымка, словно пелена, застилающая нужные мне ответы. Безжалостное солнце словно дразнило меня: темные пятна нашего прошлого и проблески правды сплелись в завораживающем танце теней и света на глади озера. Правды, которую я решила восстановить, чего бы мне это ни стоило.

Время как будто остановилось. Оно не двигалось. Получило лобовой удар и отправилось в нокаут. Когда я открывала дверь, мне чудилось, что там, у входа, меня ждет Марсо, он смотрит на меня, а я, как всегда, не могу описать его взгляд. Однако от него осталась только куртка, которая висела на вешалке в прихожей. Я гладила ткань, нюхала подкладку, где сохранился его запах. Когда друзья приходили меня навестить после трагедии, я замечала, как они бросают взгляд на куртку и не решаются повесить сверху свою одежду. А мне только хотелось, чтобы этого никогда не было. Лётная куртка с альпинистскими карабинами в карманах. Это Марсо, мой Марсо.

Я услышала рокот маленького туристического самолета над Леманом. Машинально высунулась в окно посмотреть, как он летит. Но его хвостовая часть выглядела не так, как у самолета Марсо. Это был не он, это уже был не он.

Мой любимый по-прежнему тайком совершал восхождения, а еще он летал, чтобы подчинить своей воле судьбу. Отвести ее удар, который тридцать лет назад лишил его отца. Это случилось в воскресенье. Разумеется, не сам Марсо рассказал мне об этом. Я прочла статью о происшествии, которую он сохранил. “Сэвидж Боббер” его отца рухнул в озеро ровно в 15:32. По словам одного яхтсмена, который в это время плавал по озеру, сначала, на подлете к аэроклубу, самолет начал проявлять признаки неисправности. Затем он, пройдя метрах в пятидесяти от его маленькой яхты, упал в озеро: “Все случилось очень быстро”. Эти слова свидетеля были подчеркнуты в газете простым карандашом. Несколькими минутами раньше “Сэвидж Боббер” видели над Морзином, потом он пролетел над горами в районе Аворья, повернул к долине Абонданс, затем взял курс на Тонон и Эвиан.

После трагедии Марсо иногда бывал на месте крушения: обломки самолета лежали на дне, на глубине тридцати метров. Я никому об этом не рассказывала, только Карен, моей подруге и деловому партнеру. Да, у моего мужа были секреты, из-за которых он становился таинственным, молчаливым и отстраненным. В особенности когда писал романы, замкнувшись в непроницаемой капсуле со своими персонажами, а я – в своей, с клиентами, лодками и агентством. Иногда, разговаривая с ним, я чувствовала, что он меня не слышит. Он нарочно держал между нами дистанцию? Нашу совместную жизнь определяла работа и воспитание детей, и мало-помалу изначальная страсть ушла. Несмотря ни на что, мы превратились в гармоничную пару. Внезапная смерть Марсо сразила меня наповал. Безмятежный еще две недели назад мир, мой мир, разом исчез. Воцарился оглушительный хаос, и этот груз я несла одна.

Одна, потому что никто не мог его заменить. Плеча, на которое я могла опереться, теперь не стало. Даже Карен была бессильна. Между тем много лет мы с ней делили все. Мы познакомились спустя год после исчезновения Жад. И сразу подружились. Как будто я отчасти перенесла на нее мою крепкую привязанность к Жад. Несколько лет спустя мы объединились и основали “Лок-Леман”, маленькую фирму, которая сдавала в аренду и ремонтировала маломерные суда. Поначалу приходилось тяжко, но мы могли рассчитывать на помощь наших парней – Марсо, Алексиса и Роллена. Нам удалось наладить бухгалтерию и даже нормально вести кассу. Несмотря на то что доходов Марсо нам хватило бы с лихвой, я дорожила своей финансовой независимостью. На Лемане прокат катеров и яхт – это состязание, которое не так-то просто выиграть. Конкуренция жесткая. С тех пор как я погрузилась во мрак, Карен работала за двоих. Я не представляла себе, как она могла бы мне помочь: этого не мог никто. Я должна была каждый день совершать над собой насилие и выбираться самой, возвращаться к прежним привычкам, выстраивать свою жизнь без Марсо.

Идя по дорожке к почтовому ящику, я невольно ускорила шаг. Ветер ласково гладил кожу, но это не доставляло мне удовольствия. Весна вывела сад из сонного оцепенения. Все вокруг зеленело, зеленело пышно, буквально сочась радостью, а я чувствовала себя виноватой за то, что живу без Марсо. Бордюры скрылись под разросшейся газонной травой, ветки липы, которые Марсо обещал подрезать, нависли над дорогой. Нужно будет все подстричь, подровнять: эта перспектива казалась мне невыносимой. Теперь уже ничего не будет нормальным. Я ходила в тех же вещах, что накануне, мои джинсы и футболка выглядели еще вполне сносно, но кроссовки покрылись грязными пятнами. Ночью я снова бродила вокруг дома. После смерти Марсо со мной такое случалось. Мне не удавалось уснуть, я видела кошмары.

Почтовый ящик был набит письмами, как и обычно в последние две недели. Его слегка перекосило, и он немного шатался. Я стала его пинать. На сей раз любой удар мог оказаться для него роковым. Как-то утром при виде всех этих писем с соболезнованиями я не выдержала и стукнула ногой по опоре, потом еще и еще раз. Я колотила по стойке, утопленной в бетон. Мне кажется, я при этом кричала и плакала. В конце концов, когда я привязала его к пикапу буксировочным тросом и дернула, ящик не устоял. На следующий день почтальон приладил его на место. Он ничего не сказал, но я видела в окно кухни, как он с ним возится.

С тяжелым сердцем я разгрузила проклятый ящик. Вернулась с письмами в дом. Этот дом, наследство моей бабушки Луизы, был нашей с Марсо гордостью. Уютное и светлое жилище с широкими окнами, выходящими в сад. Рай на самом берегу Лемана, обращенный к величественным горам, между Францией и Швейцарией. Отныне рай опустел.

Я захлопнула за собой дверь. Мне казалось, что я вошла в золотую тюрьму, волоча на себе свое горе: оно прочно пристало ко мне и потихоньку просачивалось внутрь. Я бросила письма на журнальный столик в гостиной. Они рассыпались по кубинскому подносу из редкой и дорогой древесины кешью. Марсо не скупился, покупая предметы обстановки, их цена была порой неприлично высока. Мне невыносимо было читать свое имя на каждом конверте: Сара, Сара, Сара… Я отвернулась. Не думать, забыть, несмотря на то что все в этой комнате напоминало мне о Марсо. Например, макет остроносого парусника, гоночной яхты класса “Дракон”, стоящий на почетном месте, на покрытом патиной старом шкафчике эпохи ар-деко. Марсо смастерил эту модель незадолго до рождения Бенжамена. Мои мысли на секунду спутались, я увидела себя плывущей посреди океана. Мой корабль повернул, пересек линию горизонта и сгинул. В этом видении отразились мои ощущения: я тону, и ничего не исправить. Чтобы успокоиться, я сказала себе, что не смогу упасть еще ниже. И все-таки каждый понедельник оборачивался новым кошмаром.

Мой взгляд машинально уперся в книжный шкаф, занимавший простенок между двумя широкими окнами. Книжки… они в этом доме повсюду. Марсо любил читать не меньше, чем писать. Мой взгляд задержался на бутылке виски, которую Марсо бережно хранил за стеклянными дверцами главной секции. Эта бутылка там стояла давным-давно. Ее подарил Марсо его издатель в честь первого литературного успеха десять лет назад. Книга моего мужа побила рекорды продаж. До сих пор помню первую страницу “Нувель обсерватёр” с заголовком “Кто такой Марсо Миллер, автор бестселлера-миллионника?” и фотографией Марсо, с загадочной улыбкой смотревшего в объектив. Его голубые глаза на снимке были ярче, чем в жизни, наверное, постарались фотохудожники.

Не знаю почему, но Марсо берег эту бутылку как зеницу ока. Он ни за что не хотел ее открывать. Ну что ж, я его попробую, этот виски “Далмор” 1980 года! Витрина была закрыта на замок, ключей в нем не было. Я попыталась взломать замок, но он не поддавался. Я очень хотела ее достать, эту бутылку за две тысячи евро. В ней был виски крепостью 51,2 градуса, изготовленный на одном из самых старых в Шотландии перегонных аппаратов и выдержанный в бочке из-под хереса. Один из самых редких. Это с гордостью сообщил издатель гостям праздничного вечера. Я помню, что сочла это признаком самодовольства, как будто он, делая подарок Марсо, хотел доставить удовольствие прежде всего самому себе. “Отныне тебе будут постоянно льстить. Прислушивайся к моим советам, я помогу тебе сохранить ясность рассудка”, – сказал он ему, глядя на меня. Посмотрим, сможет ли этот сингл молт смягчить мою боль. Стеклянная дверца шкафа не желала открываться. Нет Марсо – нет ключей. Я трясла шкаф, толкала, все дрожало. На что я надеялась? Нет, этот проклятый замок меня не остановит. Разбить – это единственное, что мне оставалось. Я сбегала на кухню, схватила тряпку, обернула ею руку и вернулась в гостиную. Неловко стукнула кулаком по витрине. Даже с этим я не справилась. Я перестала сдерживаться и снова ударила по дверце, помогая себе всем телом. Осколки стекла разлетелись по ковру, по паркету, попали под мебель. Шумно дыша, я инстинктивно оглянулась, чтобы удостовериться, что не поймана с поличным. Я была одна, дети ушли в школу. И Марсо не выскочит из кабинета и не возмутится, увидев этот бардак. Я схватила бутылку за горлышко и попятилась. Наступила на осколки стекла и со скрежетом вдавила их в пол своими подошвами. На паркете появилась огромная царапина. Я сдержала нервный смешок: мне было почти приятно, что я испортила свой красивый паркет. Я попыталась открыть бутылку, но пробка не откручивалась. Я старалась изо всех сил, пока не заболели пальцы, принялась трясти бутылку, потом зажала ее между коленями, и наконец раздалось долгожданное “чпок”. Дрожащими руками я достала стакан из растерзанного книжного шкафа, вытряхнула осколки стекла и налила себе щедрую порцию виски. От паров алкоголя у меня закружилась голова, мне пришлось за что-то схватиться, чтобы не упасть. Я выпила все залпом и, стиснув зубы, уселась на журнальный столик. Я долго смотрела сверху на разбросанные конверты, не решаясь ни открыть их, ни отправить прямиком в помойку. Одно из писем привлекло мое внимание. Оно отличалось от десятков писем с соболезнованиями, которые я получала после смерти Марсо. Я вытащила его из общей кучи и заметила напечатанный справа вверху логотип: HSBC. Женевское отделение международного банка. У нас там не было никаких счетов. Может, управляющий нашими активами что-то от нас скрыл? Чего они от нас хотят, эти акулы из HSBC? Денег? Я открыла конверт. В нем лежало письмо из банка, и еще один неподписанный конверт. Озадаченная, я достала письмо, выпила еще глоток виски и начала читать.

Далее шли длинные, обычные в таких случаях любезные фразы. Я не стала дочитывать, лихорадочно схватила конверт, распечатала и достала маленькую стопку листков. У меня по спине пробежал холодок. Это был почерк Марсо. Я его сразу узнала. И у меня перехватило дыхание. Я не могла унять дрожь, и листки перемешались в моих трясущихся руках. Марсо и его секреты… У меня появилось плохое предчувствие.

У меня по щекам текли слезы, я слышала его дыхание и голос, как будто он сидел рядом и читал вслух это письмо. Я подумала об Алексисе и Роллене: наверное, они тоже уже получили такие же письма. И тоже наверняка подумали: Жад. Все с нее началось и ею заканчивается. Сестра Марсо. Моя лучшая подруга. Нам было двадцать.

Я долго просидела неподвижно. Не могла выпустить из рук письмо. Теперь меня тошнило от запаха виски. Марсо, черт бы тебя побрал, что ты пытаешься нам сказать? Что еще за рукопись? Как я могла все эти годы жить рядом с тобой и ничего не понимать? Жад пропала, и точка. Что еще это могло быть? Это была моя идея – пойти в поход впятером, чтобы отметить наше двадцатилетие. Какая же я была дура! Если бы я не предложила отправиться в этот дурацкий поход, ничего не случилось бы. И ты сидел бы сейчас рядом со мной в этой гостиной или у себя в кабинете. Наверняка в кабинете: ты всегда любил работать по утрам. У меня тряслись руки, в голове все перепуталось. Меня страшило то, что я могла узнать, что мы могли узнать. Получалось, что все твои тайны были только предвестием бури, последствия которой заранее меня пугали. Я уже давно подсознательно догадывалась о ее приближении, когда ты запирался на долгие часы в своем кабинете, а потом неожиданно возвращался к нам, и дети выскакивали из своих комнат, требуя причитающейся им порции твоего внимания, которого ты уже не мог им дать – нам дать…

Меня охватила паника. Я отбросила от себя письмо, листки закружились в воздухе и медленно опустились на паркет. Но мне нужно было больше, чтобы успокоить нервы. Я окинула испепеляющим взглядом бутылку “Далмора”, как будто в ней сосредоточилось все мое горе. Мне нужно было иметь под рукой что-нибудь, все равно что, причем немедленно, и чтобы это могло разбиться, поранить, исчезнуть с глаз. Пусть это будет виски. Я схватилась за горлышко, как за последнюю надежду, и изо всех сил швырнула бутылку в другой конец гостиной, целясь в горы, видневшиеся в окно. Одинарное стекло не выдержало. “Далмор” прочертил дугу в наэлектризованном воздухе и приземлился на лужайке. Разве это преступление – ненавидеть всю планету за то, что внезапно теряешь под ногами почву и остается только ковер лжи, старый, как твоя история?

Рукопись. Мне нужно было непременно ее найти. Я все бросила, схватила ключи, лежавшие на тумбочке у двери, – ключи от пикапа Марсо, который я забрала. Когда я взяла их в руку, мое сердце сжалось. Я поспешно сорвала с вешалки и натянула спортивную куртку. Для банкира сойду и так, не при параде. Второпях даже не заперла дверь и запрыгнула в машину. Была уверена только в том, что мне не стоит ждать ничего хорошего. Но я предпочла действие неведению. Я не могла успокоиться, все мое тело зудело, как будто по коже бегали целые колонии муравьев, пауков, каких-то непонятных насекомых. Я набрала на мобильнике телефон Алексиса. Автоответчик. Я взбесилась. Зуд усилился. Обычно Алексис сразу отвечает! Я попыталась позвонить Роллену, безрезультатно – правда, на сей раз это меня не удивило. Роллен имеет привычку терять телефон, а если нет, то забывает его зарядить. Но сегодня это меня не забавляло. Когда неприятные события происходят одно за другим, вы это чувствуете, даже если пока не готовы себе в этом признаться.

Я ехала в Женеву, наше агентство было по дороге, и я собиралась заехать туда, как минимум чтобы предупредить Карен о том, что меня весь день не будет. В последние две недели деловой партнер из меня был никудышный. Карен могла устать и бросить меня, а это было мне совершенно не нужно. Ей придется еще какое-то время в одиночку обеспечивать работу агентства и отменить все назначенные на этот день встречи. Старик Рейно потерпит с ремонтом его катера “Мэри Фишер”: он, по крайней мере, меня поймет. Нужно еще отправить в мастерскую две яхты, чтобы на них нанесли гелькоут[5] и заменили причальные тросы.

Я всегда могла рассчитывать на Карен, а после смерти Марсо тем более. Она вела все дела. Я представить себе не могла, что буду держать ее в неведении относительно того, что знаю о Марсо – или что скоро узнаю. Вполне возможно, что Роллен уже ввел ее в курс дела по поводу Женевы, он наверняка тоже получил письмо Марсо и, вероятно, прочитал его раньше, чем я. В такой час он вряд ли уже отправился в Женеву, его фудтрак стоит перед “Винорамой” – дегустационным залом Рива у подножия террасных виноградников Лаво в кантоне Во. С тех пор как это место стало объектом всемирного наследия ЮНЕСКО, на этой стороне Лемана всегда полно народа. Роллен, наверное, уже выставил доску с сегодняшним меню. Салаты и региональные продукты с местным белым сухим вином. Если попадался щедрый клиент, Роллен предлагал вино из Эпесс, минимум по семьдесят пять евро за бутылку. Письмо Марсо, наверное, не выходит у него из головы. Может, сейчас он вообще ничего не слышит, кроме звука подъезжающего экскурсионного мини-поезда, который, покатавшись по виноградникам, скоро доставит новую порцию туристов? Конечно, для него время тоже остановилось. Что он почувствовал, читая письмо? В нем наверняка проснулись воспоминания. К тому же не каждый день банк вызывает его для чего-то еще, кроме оплаты процентов.

Наконец мне удалось завести пикап, и, вырулив на подъездную дорогу, я проехала мимо ангара, где стоял самолет моего мужа. Ему больше не летать. Это та же модель, что когда-то унесла из жизни его отца. Мои руки крепко сжали руль. Что ждет меня в Швейцарии? Где Алексис и Роллен?

Добравшись до асфальтированной дороги, я стала быстро переключать передачи и набирать скорость. Вырулила на региональное шоссе D25, потому что не хотела ехать по дороге на Мулен и петлять в Ле-Пирале. Как ни странно, в этом месте, чуть поодаль от берега, немного повыше, видимость была лучше. Мимо проносились шале, едва различимые за пышной зеленью, на которую временами падали далекие отблески озера. Горные хребты Швейцарии частично заслоняли горизонт. Я направлялась к мысу в Месри, где находилось наше агентство.

Озеро и горы напомнили мне, что я живу в раю, откуда никогда не хотела уезжать и где поселились мы с Марсо. Вдруг я чуть не слетела с сиденья. Машина ехала слишком быстро, я не заметила “лежачего полицейского” и стукнулась о него днищем. Задерживаться в агентстве не стоило. Я не знала, надолго ли затянется эта история с банком в Женеве, но мне нужно было обязательно вернуться домой, когда дети приедут из школы. В свои двенадцать и десять лет они обычно справлялись сами. Но в последние две недели были совершенно потерянными. А у меня вообще ничего не получалось – не то что раньше. Прежде я ничего не пускала на самотек, а теперь мои организаторские способности куда-то подевались. У меня все валилось из рук. В доме было не прибрано, в холодильнике – пусто, в помещении для стирки скопилась гора белья. Сегодня утром я рассердилась и обругала детей. Бенжамен ушел, не поцеловав меня, Эрмиона бросила на ходу, что я плохая мать. Мне бы не хотелось, чтобы они увидели, какой базар я устроила. Я не подобрала ни осколки стекла, ни полупустую бутылку виски, которая валялась в саду. Мне было необходимо спасти остатки уважения, которое мои дети пока еще испытывали ко мне. С момента смерти Марсо меня не оставляло чувство, будто меня сносит течением. От прописанных врачом медикаментов и бессонницы лучше не становилось.

Я миновала вереницу домов на въезде в Месри, роскошных частных владений с красивыми садами, которые спускались к самому озеру. Я помнила каждое из них в мельчайших подробностях – недаром проезжала мимо каждый день. Впрочем, я ни за что на свете не променяла бы свой дом на эти виллы в стиле хай-тек, стерильно чистые и бездушные. Их было лучше видно со стороны озера. Когда я добиралась в агентство на катере, я предавалась нездоровому любопытству. Иногда, выходя на пробежку и сворачивая с дорожки, идущей вдоль берега, я отваживалась приблизиться к этим частным садам и даже заглянуть в них, если ворота были открыты и мне не угрожала опасность встретиться с огромной злющей собакой. Между прочим, как-то раз моя страсть подглядывать спасла жизнь хозяйке одного из этих домов. Старая карга валялась на идеально подстриженном газоне под кустами роз, которые, танцуя на ветру, словно дразнили ее: “Ну что, сегодня ты уже ничего не сможешь подрезать?” Я наклонилась и на секунду задумалась, стоит ли ей помогать. Я ее узнала: она чуть не уничтожила наше агентство, отправившись к мэру жаловаться на наши суденышки. “Они портят пейзаж”, – заявила она, сунув ему под нос закон об охране озера. Но в тот момент старуха смотрела на меня в панике, у нее трепетали веки. Я раскраснелась от бега и сильно вспотела. Представила себе, как брошу ей в лицо ее любимые статьи закона. Но ее умоляющий взгляд заставил об этом забыть. Я отцепила смартфон от нарукавника, закрепленного на бицепсе, и вызвала скорую помощь. Она почувствовала мои сомнения, я это заметила. И подумала, что теперь она больше не посмеет нападать на нас и оставит нас с Карен в покое.

Мои пальцы сами собой постукивали по рулю. Я увидела, как трое мужчин, пошатываясь, выходят из маленького кафе. Они обернулись, когда мимо них проехал пикап, и я узнала хозяина “Леман Плезанс”, нашего самого крупного конкурента. Полдень еще не наступил, а он уже набрался. Мне почти удалось улыбнуться этому придурку, когда он поприветствовал меня, состроив снисходительную гримасу. Нужно не забыть сказать Карен, что он хочет выкупить моторку “Кап камарат”, которую я отремонтировала, и я дала ему срок до пятницы. У нас появились и другие претенденты, и, если он не подтвердит свои намерения, яхта уплывет у него из-под носа.

Я припарковалась наискосок у агентства. Над озером дул легкий бриз, флажки на яхтах – французские, швейцарские, итальянские – плескались на ветру, слабо натянутые фалы хлопали по мачтам. Прежде чем заглушить мотор, я несколько секунд просидела, вцепившись в руль. В зеркале заднего вида мельком увидела свое лицо. Серое, с огромными синяками под глазами. Я даже не причесалась. Пьянчуга, наверное, на это и засмотрелся. Как я дошла до такого? Я заметила на причале Карен. Она наблюдала за мной, это точно, заметила мое осунувшееся лицо. Я поздоровалась с ней, оттопырив большой палец и мизинец – нашим обычным жестом шака, означавшим: “Расслабься, все путем”. Она мне ответила так же, но я знала, что ее не обмануть. Она делала что могла, я тоже. Она что-то обсуждала с клиентом. Потом они приступили к осмотру катера одной из новейших моделей. Чек-лист перед отплытием, инструктаж, передача ключей и навигационного комплекта. Я машинально пересчитала, сколько свободных судов стоит у причала. Их оставалось семь, два – самых дорогих моделей.

Я выползла из пикапа. Хлопнула дверцей, но ветер заглушил звук. По холлу агентства расхаживал еще один клиент с чашечкой кофе в руке. Я узнала его по фетровой шляпе, которую он носил не снимая. Ему нравился Kazaar, самый крепкий в линейке Nespresso. Он все время выбирал именно его. В темно-синих капсулах. Он сел на диван напротив панорамного окна, выходящего на озеро. Вид был фантастический, клиенты любили сидеть там и любоваться пейзажем. Нам с Карен хотелось сделать из офисной приемной приятное местечко, где клиенты могли бы расслабиться. Оформлением занималась она. Хороший вкус, чувство меры – у нее это было в крови. Помещение с полностью застекленной стеной, обращенной на юг, купалось в потоках света. Швейцарский архитектор спроектировал мебель и заказал одному мастеру изготовить ее по его чертежам из древесины местной ели. Регулируемые жалюзи из мореного дерева рассеивали свет, когда солнце палило слишком сильно. Когда зима была не очень суровой, солнечного света хватало, чтобы прогреть помещение, и мы даже не включали отопление.

Карен закончила осмотр судна с клиентом и пошла мне навстречу. Я наблюдала за ней, стоя у машины, потом медленно оглядела причал. Ее походка, изящная и мягкая, была безупречна, как и ее наряд: брендовая рубашка поло ослепительной белизны, отличного кроя льняные брюки длиной чуть выше щиколотки, полосатый, бледно-розовый с серым, свитер. Я почувствовала себя полным убожеством в своих нестираных джинсах и испачканных землей кроссовках. Она подошла к машине и теперь уже озабоченно окинула меня взглядом. От того, как она на меня смотрела, я утратила последнее самообладание и чуть не расплакалась. Только взглянув на себя глазами другого человека, мы начинаем осознавать, какие сигналы посылает нам наше тело и наш разум. Я была ни на что не похожа. Подойдя ко мне, она меня обняла и поцеловала. Мы давно не обменивались такими знаками привязанности. Вероятно, потому, что нами полностью завладела работа. Это меня успокоило. Я чувствовала себя крайне уязвимой и ранимой. На этот раз я не сумела сдержаться и разрыдалась. Карен обняла меня еще крепче. Нам нечего было сказать друг другу. Мое намерение рассказать ей о письме Марсо улетучилось, на данный момент это было выше моих сил.

– Сара, я сама со всем справлюсь, – шепнула она мне на ухо. – Тебе нужно прийти в себя. Посиди дома, позаботься о детях, они в этом нуждаются. Вернешься, когда будешь готова.

Я еле слышно выдохнула: “Да”. Она по-прежнему испытующе смотрела на меня. Внутренне я разваливалась на части, но больше не произнесла ни слова.

– Запиши в ежедневник все самое срочное, я сделаю. А теперь извини, я тебя покидаю, клиент уже нервничает.

Мужчина в шляпе ждал ее на причале. Это был наш постоянный клиент, и лучше было не испытывать его терпение. Видя, как Карен бежит к берегу, я спросила себя, как она со всем справляется. Она почти не могла рассчитывать на Роллена, который странствовал по горам и долам со своим передвижным рестораном. Карен вечно металась между их дочкой Зоэ, ее домашними заданиями и внеклассными занятиями, домом, который нужно было держать в порядке, работой в “Лок-Леман” и бог знает чем еще. Она все успевала и при этом умудрялась выглядеть на все сто. Короче, она была безупречна. По сути, она отлично справилась бы в агентстве без меня, и эта мысль приводила меня в ужас. Мне так и не удалось подняться на такой уровень организованности. У меня никогда по-настоящему не получалось совмещать работу и семью. Наверное, поэтому Эрмиона и называет меня плохой матерью, а Бенжамен избегает. До сих пор я в основном занималась работой. Это было одной из причин, по которым между мной и Марсо возникла трещина. Может, он начал отдаляться от меня еще до несчастья? У меня перед глазами проходили ужасные картины: его разбитое тело, кровь на лице. Я на секунду закрыла глаза.

Я услышала, как отъезжает пикап. Я представляла себе за рулем не Сару, а Марсо. Он любил эту старую развалюху с неубиваемым движком и помятым, исцарапанным кузовом. Глухой рев мотора словно вонзил мне лезвие в живот. Я подняла глаза и через лобовое стекло увидела Сару в темных очках на носу. Погода была не то чтобы солнечная. Обычное дело для Сары: она предпочитает ничего не видеть. Я ее не осуждаю. Она такая, живет инстинктами.

Страдание заразительно; оно бродит вокруг, втыкает в вас невидимые электроды и бьет разрядами тока. Сара знала, что я понимаю ее боль. Но не могла себе представить насколько. Не ей одной выпало наказание. Я просто лучше умею скрывать свои зоны тьмы. Сколько еще придется это делать? Я не могу излить душу ни ей, ни кому-либо другому – потеряю контроль. Она имеет право на истерику, а я нет. Она его жена, его вдова.

У меня все внутри сжимается, когда я день за днем наблюдаю, как горе поглощает ее. Она еще не утонула, не достигла дна. Когда это случится, когда она увязнет в своем психозе, то начнет бездумно рисковать. Это ее фишка, ее сила и слабость, и это неизбежно. И мне от этого боязно, потому что я знаю: мне тоже придется за это заплатить, так или иначе.

Она выплывет на поверхность. Она всегда выплывает на поверхность. Сара – дикий зверь, у нее в крови инстинкт выживания. Я почувствовала это с нашей первой встречи. По ее венам течет неукротимая, неистовая, бушующая сила. Сегодня в ней образовался комок гнева – я это почувствовала, поняла по ее лицу, – и это не предвещает ничего хорошего.

Из глубины памяти всплывают картинки. Однажды мы прибыли с буксиром, чтобы вытащить одну из наших лодок, стоявшую посреди озера. Очаровательный, но легкомысленный клиент не пожелал соблюдать правила навигации. Он протаранил другой прогулочный катер. Ущерб на кругленькую сумму. Сара, словно гепард, перепрыгнула на пострадавшее судно. Схватила швартовый конец, который клиент с большим трудом привязал к пострадавшему по его вине катеру. Она с такой силой потянула за трос, что выдрала кнехт из палубы. Я никогда не забуду ее полыхающий взгляд. Ее голубые глаза стали серыми, как озерные воды перед грозой.

В этом сила нашего дуэта, мы дополняем друг друга. Она, в отличие от меня, всегда была способна на поступки; в таком деле, как наше, это бывает иногда совершенно необходимо. Я не сомневалась, что с ней у нас все заработает. Она была так уверена в себе, с такой решимостью воплощала в жизнь наш проект. Это стало залогом надежного будущего. Я стараюсь окружать себя только людьми, которые на что-то способны, мне трудно мириться с другими. Я хорошо себя чувствую только тогда, когда дела идут в гору. Я научилась защищать свою территорию и, если необходимо, забирать у других то, в чем нуждаюсь. Всегда в рамках закона, ну, или почти всегда. Я не такая чистюля, какой кажусь. А кто сегодня абсолютно чист?

Для меня стало делом чести прикрывать Сару, которая не в состоянии работать, к тому же это позволяло мне меньше думать о том, что Марсо умер и ничто уже не будет прежним. Без него и Сара никогда не будет такой, как раньше. И я буду другой. Роллен уже изменился, стал отчужденным, рассеянным, раздражительным. Смерть Марсо, да еще в таком возрасте, страшно потрясла Зоэ. Для ребенка девяти лет это слишком жестоко. По ночам ее будят кошмары. Я хотела бы рассказать ей, каким светлым и в то же время таинственным был Марсо, каким он был на самом деле, но не могу. Зоэ борется по-своему. Стоит мне открыть дверь в ее комнату, как она уже улыбается и показывает мне свои самые красивые рисунки. Однако мелодии, которые она постоянно слушает на YouTube, выдают ее тревожное настроение. Это никуда не годится.

Я всегда умела улавливать настроение окружающих, даже если они хорошо его скрывали. Я унаследовала от матери эту способность и не пыталась ее осмыслить. Мать не раз терпела побои от отца. На этой почве у нее выработалась невероятная бдительность, она подмечала его малейшее движение бровью, самое незначительное изменение настроения. До того дня, когда в ответ тоже отвесила ему оплеуху и ушла, оставив отцу все, кроме меня. Я училась на том, что видела и слышала, даже зажимая ладошками уши, когда была еще маленькой. Я не совершила такую же ошибку, как мать. Я сумела выбрать отца моей дочери.

Я по-прежнему внимательно прислушиваюсь к своей интуиции и все так же восприимчива ко всяким волнам, переходящим в ощущения. Волны, исходящие от Сары, предвещали перемены к худшему. Торнадо, которое в перспективе нанесет огромный ущерб. Надо сказать, Марсо унес с собой немало секретов. Надеюсь, он их и правда унес.

В кармане завибрировал телефон: пришло сообщение.

Роллен собирался быть дома. Он знает, что я не люблю, когда Зоэ остается одна. Она для этого недостаточно взрослая.

Я успокоила ее, чтобы выиграть время, и позвонила Роллену. Послышались гудки, а за ними – голос на автоответчике. Я не дослушала, отключилась, перезвонила раз, другой. Потом решила отправить сообщение. Мои пальцы машинально барабанили по деревянному столу. Я рассеянно ответила вошедшей клиентке и протянула ей буклет с перечнем услуг агентства. Пока она разворачивала его и читала первую страницу, я торопливо написала Роллену. Вечно у него ветер в голове, я надеялась, что хотя бы телефон у него при себе. Сообщение было отмечено как доставленное, но подтверждение, что оно прочитано, так и не появилось.

Где его носит? Если в течение часа он не появится, я все ему выскажу. Мы часто ссорились по поводу дочери. У нас были разные взгляды на ее воспитание. У него на одной стороне монеты было: “папа крутой”, а на другой – “делай что хочешь”. Когда Зоэ оставалась с ним, она была предоставлена самой себе. А я защищала ее, как львица, стараясь осторожно направлять. Однажды, когда с ней сидел Роллен, я, вернувшись с работы, обнаружила, что ее волосы провоняли табачным дымом, и отправила его ночевать в фудтрак. Зоэ даже на следующий день жаловалась, что у нее першит в горле. Мне порядком надоела бесконтрольная, неуправляемая свобода Роллена, впрочем, как и его куцые амбиции. Я хотела мечтать, мечтать с размахом. Марсо так умел и вдохновлял на это остальных. Несмотря на то, что порой его молчание омрачало картину.

Сара довольно обстоятельно рассказала мне о темной стороне мужа. Зря она это сделала. Она, конечно, не знала, но между мной и Марсо многое изменилось. Теперь я смотрела на него другими глазами. Говоря с ним, находила другие слова. Я понимала, что вступаю в серую зону, однако не остановилась. Я часто вызывала Сару на откровенность, выжидая подходящего момента. Иногда она позволяла себе разговориться, но не в агентстве, а на катере, когда причал оставался позади и мы, плывя по озеру, ненадолго замолкали. В окружении стихий, под плеск воды о борта, вдали от берегов, над глубинами Лемана она словно сбрасывала балласт. То же самое происходило с ней и в горах. Отправляясь в поход по лесистым склонам, пробираясь сквозь кустарники, она становилась другой. Этим она и пленила Марсо: он однажды мне это сказал. Удивительной связью с природой, которая делала ее непостижимой, неуловимой, неукротимой. Как-то раз Марсо мне прямо заявил, что она в конце концов его бросит. У него, разумеется, и в мыслях не было, что он уйдет первым, так рано, так внезапно. Он гадал, будут ли дети достаточно веской причиной, чтобы она осталась, но понимал, что с их взрослением эта страховка закончится. Поэтому он мало-помалу отдалялся от своей жены, почти незаметно, но абсолютно реально. Чтобы было не так больно, когда настанет этот день. Но он ее любил. И она его любила.

Марсо тоже был откровенен со мной, когда мы качались на волнах Лемана в нескольких сотнях метров от берега. Вдвоем, на их катере, который они с Сарой швартовали у своего причала в конце сада. Однажды, перед тем как надеть маску и зажать зубами загубник регулятора, он произнес слова, которые до сих пор не дают мне покоя:

– Опасно погружаться в прошлое. Окажешься слишком близко, и уже никогда от него не отделаешься.

Люди всегда винят себя в трагедиях, которых можно было избежать.

Потом он, как обычно, упал в воду спиной вперед, как аквалангисты. Я оставалась одна в старенькой посудине Миллеров. Смотрела, как гибкие ласты Марсо исчезают в глубине кристально чистых вод Лемана. Я включала таймер на сорок пять минут. Сорок пять минут, за которые Марсо подплывал к отцовскому самолету, лежащему на дне, в нескольких десятках метров от поверхности.

У нас с ним была особая связь, потому что я не застала ни его отца, ни его сестру Жад. Я была посторонней в их стае. Непричастной к их истории. В отличие от Сары, Роллена и Алексиса, меня лично эти трагедии не коснулись. Минуты шли, и пузырьки исчезали на поверхности воды. Он погружался в мир теней и горя. Я была единственной, кто мог сопровождать его, он выбрал меня. Сама я старалась, наоборот, избегать своих навязчивых воспоминаний. И эта его сторона пугала меня и в то же время притягивала. Он никогда не рассказывал мне о том, зачем спускается на дно озера. Эти вылазки мы хранили в секрете, может быть, Сара о них догадывалась, но никогда об этом не говорила. Он всегда нырял с целым мешком инструментов. Я воображала, что он приводит в порядок останки самолета, очищает его от планктона и водорослей, может, даже залезает внутрь, например, чтобы помедитировать в тишине и одиночестве, ощущая давление толщи воды. Я никогда не пыталась что-то у него разузнать, боясь, что чары рассеются. Кроме того, для меня воображение всегда было важнее фактов. Я представляла себе его на глубине и терпеливо ждала, чтобы помочь ему забраться на борт после его таинственных погружений, о которых он предпочитал не распространяться. Через сорок пять минут он всегда поднимался. Сначала появлялись пузырьки – следы его дыхания, потом в мутной синеве озерных глубин все четче вырисовывался его силуэт. Нашел ли он то, что искал? Оставил ли на дне невыносимое бремя страдания, которое я замечала в его взгляде? Верно одно: из своих одиноких путешествий он возвращался более молчаливым, чем прежде. Чтобы вернуть его к действительности, шума мотора не хватало. Его глаза заволакивал туман, взгляд становился отрешенным, мысли витали где-то далеко. Он напоминал мне ребенка, который потерялся или находится в состоянии посттравматического шока. И я отвозила его на берег.

Я слышала выступления Марсо на телевидении, он блистал в литературных передачах и интервью, а когда ведущие задавали ему вопрос: “Марсо Миллер, где вы черпаете вдохновение?” – он делал паузу, прежде чем ответить. Секунды две-три. Однажды пауза затянулась. Критики не упустили это из виду и использовали, чтобы уколоть его, обвинив в тщеславии, в желании покрасоваться, выпендриться. Я знала, что это не позерство. В эти моменты, как и в те, когда он через силу произносил несколько слов о Жад, у него на лице появлялось выражение растерянности, такое же, как после всплытия. Казалось, с него падала маска, которую он обычно носил на публике. Да, он постоянно врал журналистам, надо признать, талантливо врал, он их дурачил. У него был острый язык и отличное чувство юмора, но он лгал. Он поразительно умел притворяться обезоруживающе искренним, потому что отчасти таким и был – но только отчасти. В тайне, которую он свирепо охранял, которая была источником его творческого вдохновения и, может быть, самой сокровенной его частицей, было что-то пугающее.

Каждый раз после выхода очередного романа Марсо Сара, Роллен, Алексис и я смотрели в прямом эфире самую популярную литературную передачу: это стало чем-то вроде ритуала. Роллен и Алексис вели себя как мальчишки, с готовностью смеялись над каждой шуткой приятеля, сидевшего перед камерами и купавшегося в потоках света. Только Сара и я были способны истолковать почти незаметное смятение Марсо. Истолковать – это чересчур громко сказано, ведь ни она, ни я не могли понять его истинного значения. Правда заключалась в том, что Марсо был нам дорог и что его нежданная слабость нас беспокоила. Теперь мне не хватало воздуха. Я никогда больше не увижу, как на поверхность всплывают пузырьки. Дыхание Марсо исчезло из моей жизни.

Я вырвала из ежедневника листки с датами наших будущих встреч: они уже не состоятся. Листки со словом “Манурева”: мы дали такое название нашим вылазкам, позволявшим сбежать ото всех, впрочем, это уже не имеет значения. Поначалу я не знала, что это имя дал своему судну моряк Ален Кола. Путешественник пропал в 1978 году в районе Азорских островов, в оке циклона. Ни его тела, ни единого обломка судна так и не нашли. Последним его следом на Земле был сигнал бедствия – отчаянный призыв Mayday, Mayday, Mayday![6] Теперь, когда я оглядываюсь назад, кодовое слово, которое выбрал Марсо, кажется мне мрачной шуткой.

Я жирно заштриховала черной шариковой ручкой слово “Манурева”: встреча планировалась на ближайшей неделе. Я с такой силой нажимала на ручку, что на двух следующих страницах остался глубокий след, похожий на шрам. Если подумать, в этом слове было что-то пророческое. Имя незаслуженно проклятого судна. Капитан, герой моей запретной песни, ушел навсегда.

Меня раздирали противоречивые чувства, мне было трудно в них разобраться. Я злилась на себя за то, что раскисла в присутствии Карен. Наша общность и способность понимать друг друга без слов, всегда объединявшая нас, похоже, приобрела тревожный оттенок. Нам достаточно было обменяться взглядами, чтобы понять друг друга. Сегодня промелькнула тень, которую я не хотела видеть.

Горе Карен от потери Марсо – да, она тоже горевала, – было почти осязаемым. Она сдерживалась, чтобы не расплакаться, и это подействовало на меня сильнее, чем я могла себе представить. Моя былая откровенность, рассказы о моих сомнениях относительно Марсо сейчас показались мне чуть ли не предательством. Их встречи наедине, прогулки по озеру – я делала вид, что не знаю о них, – теперь предстали передо мной в ином свете. Марсо и Карен на нашем катере. Как будто моя лучшая подруга отчасти украла у меня мужа, а я теперь нестерпимо по нему скучаю.

Я снова подумала о Марсо, о его потребности в пространстве, его погружениях на месте крушения отцовского самолета. В этом тайном саду, к которому я из любви к Марсо относилась с уважением, теперь пышно разрастались мои сомнения. У меня все сжималось внутри, когда я думала, что он мог делиться с Карен тем, что было мне недоступно.

В голове потихоньку созревал коварный вопрос: что, если Марсо поделился с Карен тем, что никогда не рассказывал мне? Эта догадка, одновременно соблазнительная и пугающая, вызывала у меня желание все узнать и страх перед этим знанием.

Поглощенная своими мыслями, я чуть не пропустила поворот на региональное шоссе. Я резко повернула руль и выехала на дорогу в Женеву, проходившую через Тонон. Сначала мимо проносились пейзажи на фоне высоких гор с заснеженными вершинами, а потом сбоку, в промежутках между деревьями, словно в оконцах, появились лазурные воды озера. Я попыталась привести в порядок мысли. Меньше чем через час мне предстояло узнать, что нам оставил мой муж. Нужно быть Марсо Миллером, чтобы сочинить такой сценарий: кто, кроме него, мог в сорок лет предугадать свою смерть? И оставить в качестве завещания рукопись в банковской ячейке в Швейцарии? Что все это значит? Марсо всегда был выдумщиком, но я не допускала мысли, что он мог ради забавы играть на наших чувствах. Еще Марсо говорил в письме о каких-то деньгах. Откуда они взялись? Я ни разу не видела, чтобы он переводил деньги с нашего счета на какой-то другой. Я приблизительно знала, сколько ему платят за авторские права, по крайней мере, мне так казалось, и Марсо держал меня в курсе того, где размещает деньги. Я почувствовала, как меня охватывает тревога, а с ней и сомнения. Больше всего мне не терпелось все забрать, закрыться дома и погрузиться в чтение рукописи.

Странно, но при жизни Марсо я никогда не читала его романы до выхода в свет, боясь выбить его из колеи своими замечаниями или критикой. В конце концов он перестал спрашивать мое мнение. Думаю, его это задевало. Марсо был губкой для эмоций. Однако в этом и крылся его талант: он умел извлекать чувства, живущие в нас, и питать ими своих персонажей. На самом деле я сама была виновата в том, что между нами возникло отчуждение, которое незаметно для меня подтачивало наш брак.

Я пересекла швейцарскую границу. Увидела взлетающую к небу струю воды над озером. Туристы, стоя на набережной Генерала Гизана, запечатлевали на своих смартфонах этот фонтан высотой сто сорок метров, символ Женевы. До HSBC уже было рукой подать.

Загудел клаксон, я вздрогнула и с некоторым опозданием нажала на тормоз. Еще бы чуть-чуть… Пикап остановился в двадцати сантиметрах от бампера роскошного седана. Тонированное стекло опустилось. Мужчина за рулем был в машине один. Натолкнувшись на мой пустой взгляд, он поднял руку в кожаной перчатке, с покорным видом поднял стекло и покатил дальше. Бессонные ночи истощили меня. Я соображала очень медленно.

Я тонула, это правда.

Напротив HSBC я заметила красный “порше”, припаркованный у входа. Я ничего не понимаю в спортивных машинах, но эту сразу узнала. Модель “Тарга” 1984 года. Обычно с такого сокровища пылинки сдувают. Но только не с этого. Меня удивляло, что Алексис не нашел времени выправить небольшую вмятину на переднем бампере. Это было на него непохоже, видимость для него всегда была очень важна. Это была его машина. Марсо обожал кататься на ней и давить на газ, заставляя реветь шестицилиндровый двигатель. Алексис неохотно пускал его за руль. И был прав: милый “сувенир” на бампере оставил Марсо.

Алексис был вожаком стаи. После экзаменов на бакалавра он поступил в коммерческую школу, потом – на работу в транснациональную корпорацию, где, как он любил повторять, “ворочал делами”. Он был всегда одет с иголочки, шил костюмы на заказ, носил ботинки Berluti и большую часть времени проводил в перелетах, встречаясь с деловыми партнерами по всей Европе. Он меня разозлил. Меня все злило. Он мог, по крайней мере, предупредить меня, что сегодня едет сюда. Ведь я жена Марсо, черт возьми. ЕГО ВДОВА. Я запуталась в ремне безопасности и припарковалась, забравшись двумя колесами на тротуар. К черту паркомат, если уж платить штрафы, так все разом. Пока я бежала через дорогу, не глядя на поток машин, клаксоны надрывались что было силы. Припаркованный прямо напротив меня сверкающий болид – ослепительно-яркий штандарт господина Жизнь-Удалась – неудержимо притягивал мой взгляд. Подойдя к машине, я заглянула внутрь через лобовое стекло. На пассажирском сиденье валялась бейсболка Роллена. И он здесь? Эти двое времени даром не теряли! На что они надеялись? Что банкир откроет ячейку, не дождавшись меня? Но только я имела право забрать то, что в ней хранилось! Я хотела первой прочитать рукопись! Я влетела в банк, не поздоровавшись с сотрудником на входе. Я знаю, что мне делать, пусть говорит что хочет. И он, и все остальные.

В холле банка стояло несколько кожаных диванов, на одном из них сидели Алексис и Роллен. Оба были настолько же бледны, насколько я была багровой от ярости. Правая нога Роллена выбивала мелкую дробь. При виде меня Алексис положил руку на колено Роллена, успокаивая его. На Алексисе был такой же костюм, как на менеджере, который вышел нам навстречу. Вместо приветствия тот сдержанно поднял руку, покосился на камеру наблюдения и без лишних формальностей пригласил нас следовать за ним. Я даже не успела спросить Алексиса и Роллена, почему они не позвонили мне перед тем, как ехать сюда. Они как будто поняли причину моего раздражения, и Роллен принялся оправдываться. Как всегда, неуклюже:

– Карен сказала мне, что ты уже в дороге. Алексис был недалеко от Рива, он туда заехал и забрал меня. Тащиться сюда с моим передвижным рестораном – не самый удачный вариант. Короче, я оставил его там, перед “Винорамой”.

– Банковская ячейка будет вскрыта в специально предназначенном для этого помещении, – прервал его менеджер, которому, видимо, хотелось поскорее нас спровадить.

Я последовала за ним к лифтам, обогнав парней. Он нажал кнопку второго подземного этажа. Мы прошли по коридору к бронированной двери. Мужчина кивнул охраннику, и тот его впустил. Наконец мы вошли в сейфовый зал. По своим делам я в таком помещении оказалась впервые.

Ящик стоял на столе в центре комнаты. Там было стерильно чисто и жутко холодно. Ящик был внушительный – гораздо больше, чем я себе представляла. Я помедлила, прежде чем подойти к столу. Роллен и Алексис остались позади, немного поодаль: менеджер указал им на кресла в другом конце помещения. У меня дрожали руки, я не знала, что делать. Мужчина продиктовал мне на ухо электронный код и вышел из комнаты. Я набрала цифры на маленькой клавиатуре. Раздался металлический щелчок: механизм замка сработал. В ящике лежала спортивная сумка. И больше ничего. Я потянула ее к себе: она была тяжелая. Алексис и Роллен не сводили с меня глаз, следя за каждым моим движением. Как будто меня контролировали. Я попыталась не обращать на них внимания и открыла молнию.

Я не поверила своим глазам. Сумка была набита деньгами, насыпанными туда кое-как. Столько наличности – откуда? Марсо решил поиграть в киногероя? Эдуар платил ему авансы наличкой или как? Я с раздражением просунула руки поглубже и нащупала дно сумки. Рукопись. По-настоящему меня интересовала только она. Я перекапывала слои купюр, искала и искала. И стала задыхаться.

– Сара, ты как? – забеспокоился Алексис.

Я не ответила и, перевернув, вытряхнула сумку. Я трясла ее изо всех сил, деньги кружились над столом и падали мне под ноги.

– Где рукопись?! – истошно завопила я.

И расплакалась от злости. У меня как будто второй раз отняли Марсо. Алексис и Роллен обменялись растерянными взглядами. Они были еще бледнее, чем когда я пришла. Алексис, верный себе, сохранял стоическое выражение лица, а Роллен обхватил голову руками и громко всхлипнул. На нас нахлынули воспоминания. Жад. Отвратительная мешанина: мимолетные образы, страхи, вопросы без ответов. На долю секунды на нас троих снова навалилась знакомая боль – и тревога. Цунами, накрывшее мой разум, не мешало мне ясно мыслить, но даже крутясь в страшном водовороте, я чувствовала: что-то не сходится. Мои мышцы напряглись, воздух толчками наполнял легкие. Я стала словно фурия носиться вокруг стола, поддевая ногами пачки купюр, которыми был усыпан пол. Алексис растерял всю самоуверенность и принялся грызть ногти, не отрывая глаз от спортивной сумки. Роллен мотал головой, словно пьяный, и был похож на боксера, получившего удар в челюсть. Слишком много трагедий, слишком много недомолвок, слишком много денег.

Слишком много совпадений.

Во мне как будто что-то щелкнуло, я как будто за несколько секунд отмотала назад киноленту и твердо проговорила:

– Он не сорвался.

Роллен резко вышел из транса и ошарашенно взглянул на меня. Алексис уже поднялся на ноги, встал рядом со мной и пристально, сурово посмотрел на меня:

– Что ты такое говоришь?

– Его убили. Его убили.

Алексис тяжело опустил руку мне на плечо. Я почувствовала, что он с трудом сдерживает злость. Я знаю, он всегда считал меня ненормальной. Но его жалкая попытка продемонстрировать свое превосходство не произвела на меня впечатления.

– Ты совсем свихнулась, Сара. Он сорвался, мы все этого боялись. Он осознавал, как сильно рискует, даже написал нам об этом.

– Нет, нет, нет и еще раз нет! Это не несчастный случай. Я уверена: кто-то убил Марсо.

– Сара, жандармы осмотрели место происшествия, их выводы были однозначны. Если бы у них осталось хоть малейшее сомнение, если бы они заметили что-то подозрительное, они открыли бы следствие.

Я вывернулась, освободившись от его хватки. И не собиралась униматься.

– Вы должны мне поверить. Хотя бы вы двое!

– Сара, нам всем хотелось бы, чтобы такого никогда не было. Не только ты просила его это бросить. Произошел ужасный несчастный случай, но этого следовало ожидать. Ты в шоке, и это нормально. Но ты должна держаться ради детей.

Я выбрала другую цель и повернулась к Роллену, который, судя по всему, с трудом себя контролировал. Он вспотел, побагровел и весь дрожал, как будто его бросало то в жар, то в холод. Потом пустил слезу.

– Роллен, скажи что-нибудь, черт тебя возьми!

– Хватит, Сара! – заорал Алексис. – Мы все на пределе, и… конечно, это волей-неволей возвращает нас к событиям двадцатилетней давности.

Потом он повернулся к Роллену и произнес:

– Ну, скажи ты ей! Скажи, что это был несчастный случай!

Роллен трясущимися губами что-то промямлил, так что его слова невозможно было разобрать.

– Жа… жандармы. Это несчастный случай, Сара, – пробормотал он.

Тут я не стерпела и запустила в стенку сумкой, которую держала в руках:

– А рукопись? Где она, черт побери?!

Менеджер, встревоженный шумом, постучал в дверь, приоткрыл ее и робко просунул голову в щель. Охранник встал у него за спиной и приготовился вмешаться.

– У вас все в порядке? – неуверенно спросил он.

– Да, все в порядке, – ответил Алексис.

Чтобы сбить менеджера с толку, он обнял меня и погладил по голове, словно хозяин испуганную собаку:

– Наша подруга потрясена. Вы же понимаете…

Менеджер успокоился и закрыл дверь. Я тут же отодвинулась от Алексиса. Между нами никогда еще не вспыхивала подобная глухая ярость. Нет, ничего у нас не в порядке! Роллен в полуобморочном состоянии снова опустился в кресло. Они с Алексисом были напуганы, каждый по-своему, и я вспомнила о своем собственном страхе. Но больше всего меня приводило в ужас то, что они мне не верили. Мало того, они считали, что я сошла с ума. Это были мои лучшие друзья, а я не могла на них опереться. Я осознала это, пока шла к двери, наступая на разбросанные купюры, и это оглушило меня.

– Нет, это что угодно, только не несчастный случай, – устало пробормотала я.

Охранник попятился, когда я выходила. Менеджер вбежал в бронированную комнату, и я услышала, как он принялся собирать деньги. Я помчалась к лифту. Менеджер и Алексис тихо переговаривались. Я расслышала только несколько слов: “…впервые… цирк устроила…” Придурок. Поднявшись на первый этаж, я прошла через холл, не обращая ни малейшего внимания на ожидающих клиентов, проскочила через турникет, мимо сотрудника на входе, на этот раз тоже не взглянув на него.

Я ухватила кость, вцепилась в нее зубами и не собиралась выпускать.

Я была намерена найти рукопись.

Проходя мимо “порше” Алексиса, я стукнула пяткой по дверце. Двое прохожих в изумлении остановились и окинули меня взглядом с головы до ног. Железо погнулось, но недостаточно сильно. Я улыбнулась. Мне стало немного легче. Я тоже, как и Марсо, оставила Алексису маленький сувенир. Каким-то чудом мою машину не эвакуировали, и даже листок со штрафом не прилетел на лобовое стекло. Я случайно увидела свое отражение в зеркале заднего вида. Волосы всклокочены, глаза с жилками полопавшихся сосудов. На лице и на шее красные пятна.

Мне осталось два часа: после этого я должна вернуться в Ивуар, принять душ и привести себя в порядок к тому моменту, когда дети вернутся из школы. Они и так намучились, я не хотела еще больше их расстраивать. Меня особенно беспокоил Бенжамен: после смерти Марсо он начал заикаться. Удар был слишком тяжел. Я подумывала отвести его к детскому психиатру, но не хватило сил. А может, не хотелось отвечать на вопросы врача, который будет копаться не только в Бенжамене, но и во мне. Проехав немного, я порылась в сумке, нащупала мобильник и установила его на приборной доске, чтобы одним глазком на него поглядывать. Он вибрировал несколько раз с тех пор, как я выехала из Женевы. С интервалом в пять минут пришли три сообщения от Алексиса:

Деньги. Только они для него что-то значат. И все же когда мы находились в этом преддверии ада, было заметно, что письмо Марсо его потрясло. А Роллен просто слетел с катушек. Я почесала шею, отчего отвратительное красное пятно запылало еще ярче. К счастью, пятно на лице побледнело.

На выезде из Дувена я решила не сворачивать в Ивуар, а проехать прямо – в Тонон-ле-Бен. Двигатель начал покашливать, я прибавила газ. Стрелка датчика топлива приближалась к нулю. На дне старого бензобака накопилась грязь, которую плохо переваривали карбюраторы – и автомобилей, и катеров. Я, не останавливаясь, проехала мимо заправочной станции. Тем хуже для опустевшего бензобака: у меня была только одна цель – немедленно выложить все жандармам. О письме Марсо, рукописи, деньгах и особенно о моих сомнениях по поводу несчастного случая. Я задышала чаще, нервы расходились, и из-за этого у меня задергалось лицо. Пикап немного занесло, он чиркнул шинами по краю тротуара. В последний момент я умудрилась его выровнять. Встречная машина панически мигала мне фарами. В ответ я несколько раз нажала на клаксон. Мне хотелось издавать громкие звуки. Пусть все оставят меня в покое!

Что произошло, Марсо? Я не остановлюсь, пока не получу ответы на мои вопросы. И не важно, как далеко меня это заведет.

Добравшись до тононской жандармерии, я припарковалась на служебной стоянке: только там было свободное место. В вестибюле пролетела мимо дежурного и без остановки помчалась в кабинет капитана Робена Дельмаса.

– Мадам, вы куда? – крикнул мне вслед дежурный.

В конце концов его огромная рука ухватила меня за плечо.

– Не нужно, я сам разберусь, – увидев меня, вмешался капитан.

Жандарм выпустил меня. Я потерла помятое его лапой плечо.

– Так нельзя, мадам Миллер, это вам не проходной двор. Прошу вас в мой кабинет.

Сочувственно взглянув на своего сотрудника, капитан пригласил меня следовать за ним. Не успели мы сесть, как он начал:

– Я знаю, что вам пришлось пережить, мадам Миллер.

– Нет, вы не знаете.

Я не могла успокоиться, мне казалось, что я подключена к сети высокого напряжения. Почему у меня сложилось впечатление, будто весь мир против меня? Я села и стала судорожно искать в сумке носовой платок.

– Итак, мадам Миллер, – снова заговорил Дельмас ласковым голосом, – скажите, что привело вас сюда?

Он достал меня этим своим “мадам Миллер”, которое вставлял при каждом удобном случае. От его снисходительного тона я растеряла остатки терпения. И принялась комкать носовой платок, который у меня в руках превратился в лохмотья.

– Марсо прислал мне письмо…

Капитан вжался в кресло, устремив на меня встревоженный взгляд:

– Вы хотите сказать, что нашли его письмо? Так, мадам Миллер?

Я уронила руки на стол. Дельмас окинул меня озадаченным взглядом, отчего мой гнев разгорелся еще больше. Он тоже считал меня ненормальной?

– Сегодня утром, месье Дельмас, я получила послание от HSBC, к нему прилагалось письмо Марсо, которое банк должен был доставить мне в случае кончины моего мужа. Роллен Юлдри и Алексис Торанс также получили письма от него. Марсо сообщил в них о существовании рукописи, содержащей новые сведения об исчезновении его сестры Жад двадцать лет назад.

Глаза Дельмаса округлились, как будто перед ним появился призрак.

– Я могу взглянуть на письмо, мадам Миллер?

– Разумеется, для того я и здесь.

Пока я выкладывала на стол письмо, он быстро переводил взгляд с моего лица на листки, которые он тщательно расправлял, и обратно.

– Темные пятна на бумаге – это кровь. Мадам Миллер, не могли бы вы объяснить, откуда она взялась?

– Это пустяки. Я порезалась, когда вскрывала конверт.

Я поостереглась рассказывать о сцене с книжным шкафом и бутылкой виски. Он секунду рассматривал меня, как будто сомневаясь в том, что я сказала правду. Я невольно покраснела и снова вытащила из сумки платок, стараясь замять неловкость.

Он неторопливо читал письмо, иногда прерывался, изучающе поглядывая на меня, потом продолжал.

– Вы получили деньги и рукопись? – наконец спросил он.

– Только деньги. Если можно так сказать… Доверху набитую спортивную сумку, а в ней три миллиона евро наличными. Но в ячейке больше ничего не было.

– Три миллиона…

Дельмас нахмурил брови и задумался. Он снова заговорил, очень медленно, как будто взвешивая каждое слово:

– Ваш муж вполне мог не положить рукопись в ячейку… Впрочем, на письме не указана дата, может, оно написано очень давно. А вдруг он все еще редактировал текст? Насколько я себе представляю, с писателями такое случается. Не был в полной мере удовлетворен своей работой, снова и снова к ней возвращался. Нет, у меня скорее вызывают вопросы эти деньги. Никто не станет прятать столько наличности без особой на то причины…

Он на секунду замолчал и почесал затылок, как будто ему было неловко делиться со мной другими мыслями:

– В этом письме он пишет о бегстве. На что он намекает? И почему отправил письма не только вам, но и вашим друзьям?

Я встала и оперлась обеими руками о его стол. Меня тошнило от его крепкого одеколона – смешанного запаха кожи и пряностей. Этот аромат был слишком мужественным для такого невзрачного типа, невысокого и тощего. Все в нем вызывало у меня отвращение. Но я была обязана взять себя в руки.

– Вот об этом и поговорим. Когда я увидела эту кучу денег, то сразу подумала, что Марсо не сам сорвался с этого проклятого склона. Его наверняка кто-то столкнул. И рукопись испарилась не просто так. Мой муж никогда не говорил со мной о работе, я знакомилась с его романами только после публикации. Значит, если он так определенно упомянул в письме о рукописи, то она существовала. И была дописана. Марсо утверждает, что Жад, в противоположность выводам следствия, не исчезла. Случилось нечто такое, о чем нам уже двадцать лет ничего не известно. Он хотел нам об этом написать. – Я села, внезапно обессилев. – Почему он не сделал этого раньше? Почему прежде никогда об этом и словом не обмолвился? Я не знаю. – Некоторое время мне не удавалось привести мысли в порядок. Потом, пересилив себя, я снова заговорила: – Капитан Дельмас, если эту рукопись не удалось найти, причина может быть только одна. Марсо был убит, умышленно. Вы должны мне поверить.

Полицейский все это время не сводил с меня глаз. Казалось, он колеблется.

– Вы слишком торопите события, мадам Миллер. Ваш муж занимался скалолазанием без страховки. Он осознавал, насколько это рискованно. Он сам об этом упомянул в письме. Что касается рукописи, то вам нужно повнимательнее изучить его кабинет, компьютер, флешки, карты памяти, внешние диски… Может статься, вы ее найдете. Послушайтесь моего совета. Если обнаружите что-то новое, приходите ко мне.

– Вы пытаетесь от меня отделаться? А рана у него на лице? Он упал на спину, так что удар был нанесен раньше.

– Мадам Миллер… Мои люди немедленно приехали на место происшествия. Они не нашли никаких следов, ни малейшей подозрительной детали. Поверьте, мы прочесали это место частым гребнем. Судмедэксперт тоже не смог точно определить, что это за рана, даже после полного исследования. Теперь о сестре вашего мужа: это дело двадцатилетней давности, тогда здесь служил подполковник Рейно. Дело очень старое. Рейно – человек упорный, и, если бы была хоть какая-то зацепка, он бы давно ее проработал. В нашу картотеку каждый год попадает сорок тысяч дел об исчезновении по всей стране. Случай Жад, увы, совершенно обычный, простите, что я вам это говорю. У вашего мужа, наверное, разыгралось писательское воображение, и он придумал другой финал истории своей сестры.

Дельмас явно принимал меня за дуру. Я взяла со стола письмо Марсо и смахнула на пол пластиковый стакан, набитый ручками. Капитан проворно схватил меня за запястье:

– Я этого не потерплю, мадам Миллер. В следующий раз, если вы проявите ко мне неуважение, я обвиню вас в оскорблении должностного лица. Вы меня поняли?

Мы долго смотрели друг на друга. Но мое раздражение было пустяком по сравнению с моей ненавистью. Я решила, что обойдусь без него и без всех остальных. Я им докажу.

Рукопись

Я долго колебался, прежде чем написать эту историю. Прошло много месяцев после тех событий, прежде чем я решился сесть за эту рукопись. Месяцев, которые понадобились жандармам, чтобы закрыть дело и признать Жад пропавшей без вести. Я сразу же спустил в туалет всю дребедень, прописанную врачами, чтобы избавить меня от мрачных мыслей, и отравлявшую мой разум. Самое трудное было сделано: я осознал, что бесполезно ждать правды, которая никогда не выйдет наружу. Никому и в голову не приходило, насколько велико было мое потрясение. Я был на приеме у психолога, и она сделала вывод, что я ранимый и гиперчувствительный – какая новость! После потери отца десять лет назад у меня внутри образовалась трещина. Психолог и представить себе не могла, какого размера и по каким причинам. Она не могла, потому что я ни разу даже не намекнул, отчего моя боль так мучительна. Исчезновение младшей сестры, по ее мнению, усилило депрессию и погрузило меня в состояние полной инертности.

Тогда я решил бороться один, против своих демонов или вместе с ними, променяв сеансы у психолога на перо. Ради разнообразия выдумывать истории, чтобы забыться.

Правильно ли это – писать всю правду? Как предугадать, какое влияние окажет рассказ, который я не собираюсь обнародовать, пока я жив? Эта перспектива беспокоит меня. Можно вообразить – у меня самого это прекрасно получалось, – что это просто уловка, чтобы тайком избавиться от груза, не опасаясь посторонних взглядов. Однако я воспринимаю это как обязанность. Моя рукопись – это посмертная сенсация, чтобы правда меня пережила.

Многие судебные дела так и остаются нераскрытыми. Все до сих пор помнят ребенка из Вогезов и тех, кто продолжает наудачу докапываться до истины, чтобы выудить тайны, затерянные на дне Волони.

Я думаю о Cаре и детях. Уверен, если хоть одна ниточка выбьется из мотка, Сара за нее потянет. Потребность все понимать порой делает ее неуправляемой, непредсказуемой… Я надеюсь, что в этой рукописи я дам ей ответы, которых она ждет. Она подумает, что я мог бы сделать это раньше. Но я никогда не был на это способен. Я и сейчас не способен. Это все разрушит. Эта запоздалая исповедь – мой долг перед ней, как и перед нашими детьми, и я рискну предположить, что она поймет, почему я так поступил. Алексис и Роллен… Они всегда были безраздельно мне преданы. Если бы не они, не их поддержка, я бы давным-давно пропал. С тех пор как мы были подростками, наша дружба только крепла. Они в некотором роде неразрывно связаны с памятью о моей сестре, и благодаря им она никогда не сотрется. Настоящая дружба строится на испытаниях, а не на развлечениях. Наша с ними как раз такая – крепкая, нерушимая.

Я год за годом снова и снова правлю эту рукопись. Вопрос вовсе не в том, чтобы угодить писательскому воображению – а ведь какая неизведанная свобода могла бы открыться! – а в том, чтобы как можно тоньше отшлифовать правду. Сменяются времена года, с течением лет бремя вины становится все тяжелее, по-новому подсвечивая факты.

“Написать правду” – это еще и способ вернуть Жад ее историю, в том числе и ту, которую она не успела прожить. Моей обожаемой сестренке не суждено с радостью наблюдать, как растут ее дети. Я никогда не увижу белые нити в ее волосах, морщинки в уголках ее глаз. Я ее должник. Кстати говоря, писательство помогло мне жить. И стать тем, кто я есть. Обязанность добросовестно исповедаться послужила катализатором для моих эмоций, слипшихся в ком от горя, а они, в свою очередь, стали пищей для моих романов. Кровосмесительный круг, в котором реальность и вымысел пожирают друг друга.

Когда вышел мой первый роман, я сразу достиг успеха. Славы, которую многие считают большим достижением. Между тем в ее основе – скрытые раны, и с их помощью я перелицовываю правду, поскольку не в силах ее принять. Страх всегда служил мне двигателем. Страх остаться в одиночестве, страх осуждения. Страх мальчишки, который совершил ужасную глупость и молчит, оттягивая наказание.

Оттянуть, отложить. Я слишком много раз это делал. Пора наконец решиться.

Для того чтобы рассказать то, что я собираюсь рассказать, мне нужно начать сначала.

Когда мы уехали из Ниццы, мне было восемь лет. Моей матери предложили хорошую работу в отделении радиологии Медицинского центра Шабле в Тононе, в Верхней Савойе. Отец, которому свободная профессия позволяла находиться где угодно, увидел в этом возможность облететь новые территории на своем маленьком самолете, знаменитом “Сэвидж Боббере”. Для меня это стало важным открытием: я получил свободу ходить, сколько пожелаю. Это была встреча с великой Природой. Светлое время суток я проводил вне дома, бродя по окрестностям. Видя такое ненасытное желание, мать записала нас с Жад в “Дом леса”. Эта организация представляла собой местный филиал туристической фирмы и предлагала множество занятий для детей. Мы с Жад нашли там то, что хотели. Более того, это стало нашим убежищем после несчастного случая, стоившего жизни нашему отцу.

Мне было тогда десять лет, Жад – на одиннадцать месяцев меньше. Мы прошли через эту трагедию так, как проходят дети в этом возрасте. Мы хотели быть такими же детьми, как другие, несмотря на то что несчастье пришло, а отец ушел. Впрочем, годы летели, и наша боль утихала. Мы жили бок о бок с призраком, рассчитывая, что скоро вырастем, избавимся от него и нам откроются новые горизонты.

В то лето, когда мне исполнилось семнадцать, “Дом леса” нанял меня на весь сезон. Это была моя первая летняя работа. В этом приключении Жад присоединилась ко мне: мы стали горными гидами на самых простых, доступных и легких маршрутах. Там мы и встретили Сару. Она тоже работала гидом. Мне сразу же понравились и ее легкий акцент уроженки швейцарского кантона Во, и ее соблазнительная манера слегка раскатывать “р”. А еще больше мне нравились ее швейцарские словечки, непривычные для нас, а потому очень забавные. И то, как она всякий раз напоминала, что я “француз”, а не местный житель.

В ту пору меня завораживала сила Сары. И ее потребность в свободе. Она жила ожиданием лета, благословенного, вольного времени, когда она могла пересечь швейцарскую границу и приехать в дом к своей бабушке Луизе, тот самый, который стал нашим домом, где мы создали семейный очаг, растили наших детей. Сара не хотела другого дома.

Профессии гида нас обучал жандарм Ив Рейно. Ему тогда было лет сорок, и он помогал ассоциации, чем только мог. Этот старый лис, как и положено настоящему местному сыщику, знал горы как свои пять пальцев. Сара вела себя с ним как дикарка. Он тратил кучу времени на то, чтобы удержать ее от крайностей. Теперь я понимаю, что она, скорее всего, таким образом снимала напряжение прошедшего года, ведь у родителей в Лозанне она просто задыхалась.

Мне сразу понравилось работать с ней в одной команде. С первого дня совместной работы ее присутствие стало для меня необходимостью. Она обладала особым обаянием: эта девушка была способна выжить во враждебной среде. Бескрайние леса и озеро были ее королевством. Уже тогда я понимал, что если рискну ее приручить, это перевернет мою жизнь навсегда. Поэтому я сделал над собой усилие и включил внутренний тормоз. Чтобы избежать аварии со смертельным исходом. Мы дружили, но нередко ругались. Однако каждая ссора не отдаляла нас друг от друга, а еще больше сближала. Каждое слово, произнесенное на повышенных тонах, позволяло нам лучше понять язык другого. И создать наш общий. Мы постоянно виделись, но наши отношения не перешли на романтический уровень, иначе все изменилось бы. Мы оба знали, что время еще не настало.

Понадобилось три года и одна трагедия, чтобы мы решились впервые поцеловаться. Надо думать, присутствие моей сестры воздвигало между нами невидимый барьер: только после ее исчезновения наши с Сарой отношения стали более близкими. Я называю это “исчезновением”, потому что на данный момент мне так удобнее. Действительность теперь совсем другая, поэтому я об этом пишу. Судьба этого текста не будет зависеть от издателя. И он не упокоится навеки в ящике стола или банковской ячейке. Он – подушка безопасности, которая ждет столкновения, чтобы надуться и лопнуть.

Перескочу через несколько лет. Итак, исчезновение Жад. Дело по ее розыску было поручено старику Рейно. Он организовал облавы, лез из кожи вон и, как безумный, дни и ночи напролет прочесывал горы, которые, как ему казалось, он так хорошо знал. Его бесило, что они ему не поддаются. Ему, между прочим, учившему нас покорности перед стихиями: “Помните, что во все времена года, при любом изменении погоды лес, горы и озеро меняются”. Итак, после облав, собак, вертолетов, поисков там и сям команда Рейно впала в уныние, а дело моей сестры постепенно стало терять позиции в списке приоритетных. После этого расследования Рейно как будто угас. Когда много лет спустя он уходил на пенсию и уносил последние коробки с вещами, у него за плечами словно балласт висело это дело.

Мне очень жаль.

Все должно было быть по-другому.

Бензобак был пуст. Теперь я знала, где находится тот предел, за которым мотор глохнет. Маленький штрих, ниже которого опускаться нельзя. Я шла по обочине, и пустая канистра била по ноге в такт шагам. Я шла по левой стороне дороги, навстречу машинам, и старалась не подвернуть лодыжку на выбоинах по краю асфальта и на пучках сорняков. От Эвиана меня отделяло около десятка километров и почти столько же – от швейцарской границы. Я шла в сторону Люгрена. Вспоминала название шале, где мы с Марсо часто останавливались, когда бывали в этих местах. “Вапиплан”. “Поспешай медленно” на савойском диалекте. Какая ирония.

До того места, где можно было раздобыть горючее для пикапа, идти было километра два и еще столько же обратно. Наказание крайне несвоевременное, но я сама виновата. Подсознательное действие? Мне втайне хотелось, чтобы все это закончилось?

Сзади по встречной полосе ко мне приближалась машина. Я обернулась, сделала знак рукой и помахала канистрой. Женщина в кабриолете, спрятавшись за темными очками, не пожелала меня заметить. Конечно, у такой замарашки, как я, не было ни малейшего шанса опустить свой зад на дорогую ткань ее драгоценного суперкара. Я была вся в поту, масле, земле и капельках бензина. Шоссе Креталь, гораздо менее оживленное, чем региональная трасса, уменьшало мои шансы встретить милосердную душу. Я погрузилась в размышления. Во время ходьбы легче привести мысли в порядок. Обстановка очень удачно иллюстрировала мое нынешнее состояние: брошенная на краю дороги, грязная, всеми отвергнутая, вынужденная просить помощи у тех, кто не горит желанием ее оказать. Сара Миллер, никто. Пустая, как ее канистра.

Я разглядела между домами озеро, потом, минут через двадцать, – заправку в Люгрене. Ни одной живой души, первая колонка не работала, она явно отжила свой срок, ее ярлычки болтались на ветру. Вторая колонка приняла мою кредитную карту. Я отстегнула пистолет и, то нажимая, то отпуская рычаг пистолета, наполнила канистру. Колонка натужно гудела, похоже высасывая последнее топливо со дна резервуара. Пары бензина били мне в нос, я залила им все руки. Чуть живая, я уходила оттуда с пятью литрами в канистре, громко ругаясь. Топливо попало и на одежду, а впереди было еще полдня. Таща канистру, я все время меняла руку. Запах бензина напомнил мне о том, что точно так же им воняло в окрестных лесах, когда дровосеки срезали деревья пронзительно визжащими бензопилами. Лично мне больше нравился аромат свежеспиленного дерева и стружек, которые разлетались и наполняли воздух запахами древесных соков, смолы, леса, и от этого воспоминания мой рот наполнился слюной. Марсо тоже любил дышать лесом. Иногда упоминал об этом в романах. Написал ли он об этом хоть несколько слов в своей рукописи?

Я добрела до пикапа и залила бензин в бак, естественно, пролив немного мимо. Все равно должно было хватить, чтобы добраться до того, быть может, последнего человека, который способен меня услышать, понять мою беду – и мою решимость.

Втопив в пол педаль газа, я пролетела оставшиеся девять километров и стала присматриваться, чтобы не пропустить лесную дорогу, ведущую к дому, невидимому с дороги. Пикап без труда преодолел заросшую травой тропу. Свисающие ветки деревьев и лапы папоротника хлестали по кузову, а колеса тем временем сами нащупали колею, ведущую к берегу озера. Две широкие борозды, отпечатавшиеся на земле. Рельсы, наконец-то возникшие среди хаоса.

Там, в перестроенном старом шале, спрятавшемся среди елей, жил старик Рейно. Вокруг дома все заросло пышной зеленью; погладив обеими ладонями неровную кору дерева и погрузив лицо в сочную листву, я почувствовала его энергетику и все то, что она во мне пробуждала. Это напомнило мне слова журналиста и писателя Кристиана Шаррьера: “Мы думаем, что наблюдаем за природой, но это природа смотрит за нами и насыщает нас”. Я прошла немного вперед и увидела Рейно: он сидел под навесом шале, держа на коленях роман Филипа Рота “Людское клеймо” о человеке, бросившем свое дело, чтобы сохранить тайну, – книгу, оставлявшую глубокий отпечаток в душе и горькое послевкусие. Рейно, устроившись в кресле-качалке с видом на озеро, видимо, задремал. Шум мотора прервал его сиесту, он еще не очнулся от сонного оцепенения и плохо соображал. Но все же улыбнулся и заговорил первым:

– Я водил этот пикап еще до того, как ты получила права. Он неубиваемый. Но ужасно воняет бензином. Хочешь, я посмотрю, что с ним?

Почти седой, но крепкий как скала. И смотрел живо и внимательно, как всегда.

– Не стоит, бензином воняю я. Мне нужно было раньше заправиться.

Он окинул меня взглядом. Он слишком хорошо меня знал. Подошел и крепко обнял. И тут моя грудь сама собой поднялась, и рыдания вырвались наружу. Этот человек давал мне право быть собой и хоть немного свободной.

– Я тоже по нему скучаю.

Он подождал, пока я перестану вздрагивать и начну нормально дышать.

– Сварю тебе кофе. Посиди здесь, посмотри на озеро и послушай его.

Он всегда так говорил, когда все было плохо. Произнеся эти слова сегодня, он мне невероятно помог. Я не виделась с ним со дня похорон Марсо. Когда он оставлял свой катер в агентстве для мелкого ремонта, он неизменно находил нужные слова. Он мог сам привести в порядок свою посудину, но починка была хорошим поводом, чтобы повидать нас с Карен.

Рейно поставил чашки на стол и сел рядом со мной:

– Ты хочешь, чтобы мы поговорили об этом или чтобы я рассказал тебе одну из моих старых историй? Я уверен, моих запасов хватит надолго.

Я с нежностью посмотрела на него, давая понять, что сегодня истории не понадобятся. Я решила перейти сразу к делу:

– Марсо кое-что подготовил на тот случай, если вдруг… Он нам написал… по поводу Жад. Он сказал, что задолжал нам правду.

Рейно повернулся ко мне и поставил чашку. По его лицу было видно, что открылась его давняя рана, глубокая, так и не зарубцевавшаяся за все эти годы.

– Правду? О Жад? О чем ты говоришь?

– Все подробности он изложил в рукописи. Я поехала в банк, в тот, куда он, видимо, положил на хранение этот текст. Когда я приехала, Алексис и Роллен уже сидели там.

Рейно тяжело задышал. Он весь напрягся. Разумеется, он хотел знать.

– Мы нашли спортивную сумку, а в ней примерно три миллиона евро в мелких купюрах. Рукописи не было.

– Но это совсем на него не похоже! Он сказал вам, что она будет лежать в банке? У тебя письмо при себе? Я хотел бы его прочитать.

Рейно вернулся к работе, в нем проснулся профессиональный инстинкт. Бумага дрожала у него в руках. Я напоследок добавила:

– Я считаю, что Марсо не сорвался. Не сомневаюсь, что это был не несчастный случай, его кто-то убил.

Рейно оторвал взгляд от письма. Он пристально посмотрел на меня, но я не поняла смысла этого взгляда.

– Ты рассказала об этом в жандармерии? – помолчав, спросил он.

– Да, этому придурку Дельмасу, он разговаривал со мной через губу. Он ничего не собирается делать.

– Дельмас… Тщеславный приспособленец. Он всегда мечтал, чтобы я уволился. Слюнтяй, только и умеет, что надувать щеки.

– Он сказал, что ему нужны улики, чтобы начать шевелиться и открыть дело.

– Понятно, и чтобы преступник сам к нему явился и сунул руки в наручники, по возможности во время рабочего дня. Тупой урод!

Я знала, что могу рассчитывать на старика Рейно. Только надеялась, что у него из-за меня не будет неприятностей. Он вскочил и нырнул в шале, удивительно проворно для своего возраста. Снаружи я слышала, как он роется где-то в глубине дома, у себя в кабинете, что-то перекладывает, как мне показалось, в металлических ящиках. В гостиной, куда я просунула голову, был представлен весь его мир. На стенах висело несколько охотничьих ружей. Блестящих, содержавшихся в идеальном порядке. Рыболовное снаряжение в отличном состоянии. Дальше на буфете – фотографии в рамках: кого-то я узнала, кого-то нет. На одном из снимков были мы с Марсо и детьми. В глубине, среди ныне живущих, – фотография Жад, сделанная за несколько дней до ее исчезновения.

– Ты готова?

Я обернулась, словно застигнутая на месте преступления. Он поискал взглядом, что привлекло мое внимание.

– Куда поедем?

– Туда, куда этот кретин должен был отправиться в первую очередь, в ту самую секунду, когда ты сообщила ему о письме.

– Не знаю, какие планы были у тебя на вечер, но наша экскурсия затянется надолго.

– Я отправила Карен сообщение, попросила ее забрать детей и посидеть с ними.

Мы ехали какое-то время, напряжение, душившее меня в последние дни, незаметно отступило, и я поудобнее расположилась на пассажирском сиденье. Решительный вид Рейно и тепло в салоне машины, куда не проникали порывы прохладного ветра, успокоили меня. Он, похоже, точно знал, что делает, и взял на себя часть моей ноши. Когда мы приехали в Женеву, Рейно нашел место неподалеку от HSBC. Судя по пристальному взгляду сотрудника на входе, он меня узнал. Рейно достал служебное удостоверение – просроченное на пять лет, – и ретивый служака немедленно утихомирился. Рейно выглядел как человек, у которого лучше не требовать объяснений.

– Нам нужно задать вам несколько вопросов по поводу вашего клиента, Марсо Миллера. Можете мне сказать, когда он был здесь в последний раз?

– Я не могу без разрешения разглашать такого рода информацию.

– Понимаю… Однако это очень важно. Вы ведь знаете Марсо Миллера?

Операционист тут же утратил профессионально бесстрастное выражение лица и оживился. Имя моего мужа часто производило такой эффект.

– Да, Марсо Миллер – человек известный! Я обожал его романы. Он мне почти все подписал.

Рейно воспользовался благоприятным моментом и заговорил вкрадчивым голосом:

– Вы любите этого писателя, а значит, ваш долг перед ним – нам помочь. Это позволит нам разобраться в обстоятельствах его смерти.

Клерк, явно взволнованный, закивал. Он застучал по клавишам своего компьютера.

– Если это может помочь… Вот, месье Миллер не был у нас целый год, а потом пришел три недели назад, как раз в мой выходной… Так досадно, что я не смог подписать у него последнюю книгу… Это было… да, точно, в четверг двадцать второго апреля.

– За неделю с небольшим до его гибели, – громко прокомментировал Рейно. – Не могли бы вы распечатать мне этот документ?

– Конечно.

– Мне хотелось бы также посмотреть записи с ваших камер видеонаблюдения. К кому мне обратиться? Месье Миллер наверняка попал на запись одной из камер, – сказал Рейно, указывая пальцем на систему безопасности.

– По этому поводу мне нужно поговорить с… – Клерк быстро огляделся. – Но я, наверное, смогу сэкономить вам время. Пройдите, пожалуйста, со мной на пункт охраны. Они мне кое-чем обязаны.

Рейно шел впереди меня. Несколько часов назад, когда я находилась в этом здании, моя кровь бурлила, я была вне себя. На этот раз мое сердце билось довольно часто, но чутье обострилось. Мы двигались вперед в прямом и переносном смысле. Темная комната, куда мы вошли, была обставлена современной мебелью и напичкана техникой для обработки данных и видеооборудованием. Мне предстояло увидеть Марсо. Марсо за несколько дней до смерти, на десятке черно-белых экранов.

– Это очень просто, – сообщил айтишник, после того как начальник отделения по телефону дал свое согласие, – я введу день и час, и мы сразу увидим то, что вас интересует. У нас гениальное оборудование.

Прошло несколько секунд. Все экраны показывали стеклянную вращающуюся дверь на входе в банк. Некоторое время она оставалась неподвижной, потом появился Марсо. Я зажала рот руками. Разве можно было себе представить, что эта банальная сцена однажды причинит мне такую боль?

– 16:44, – заметил Рейно.

– Я могу промотать запись на двойной скорости или даже быстрее. Его выход мы не пропустим.

– Давайте, – согласился Рейно.

– Опа, а вот и снова он.

Оператор остановил запись на этом кадре.

– 17:04. Он вышел спустя двадцать минут с пакетом под мышкой, – констатировал Рейно.

Это подтверждало наши подозрения.

Я закрыла глаза:

– Пакет из крафтовой бумаги размером с рукопись. Такие конверты он использовал, когда отправлял бумаги издателю.

Рейно повернулся к айтишнику:

– Распечатайте мне, пожалуйста, кадры, когда он входит в банк и выходит из него. Ваше потрясающее оборудование, надеюсь, позволяет это сделать?

Как только все было готово, Рейно легонько подтолкнул меня к выходу, не забыв прихватить с собой собранные материалы. Мы вернулись к машине. Рейно с крайне сосредоточенным видом стал поправлять зеркала заднего вида, которые ни на миллиметр не сдвинулись после нашего приезда. Я полностью подчинилась его незыблемому авторитету.

– Вот это настоящая полицейская работа. А теперь, Сара, пристегнись.

Внедорожник выехал на шоссе, и Рейно, гудя клаксоном, стал маневрировать в потоке машин. Он прокладывал себе путь, как возбужденный следопыт на хорошей охоте. Я не знала, куда мы направляемся. Меня охватило легкое беспокойство, но мое доверие к Рейно его быстро развеяло. За несколько минут старик Рейно облегчил мое непосильное бремя и дал понять, что мои сомнения обоснованны. Я не сошла с ума.

Мелькали километры. Леса вокруг нас становились все гуще. Спустя какое-то время мы повернули в сторону гор. Я узнала эти места, но теперь мы двигались не прямиком к горе и озеру Нете, а объезжали их. Дорога стала ухабистой, и я вцепилась в ручку над дверцей. По этой дикой дороге, скорее всего, и ехал Марсо.

– Амортизаторы надо бы поменять, но так спина дольше не стареет, – обронил Рейно.

Вдали я заметила остатки ленты, которой было огорожено место, где лежало тело Марсо. Рейно покосился на меня и повернул на прилегающую поперечную тропу:

– Только оттуда, сверху, можно столкнуть не использующего страховку скалолаза, если нужно его убить.

Мы двигались по почти заросшей тропе, высокая трава хлестала по окнам машины. Этой дорогой мало кто ходил, разве что бродяги и браконьеры. Она не поднималась до самой вершины, но приближала нас к ней. Внезапно мы чиркнули днищем о камень. Внедорожник приподняло. Рейно стиснул зубы и затормозил. Проехал еще несколько метров и, прежде чем остановиться, посмотрел в зеркало заднего вида.

– Дальше нам не проехать. Но мы совсем близко, – сказал он, отстегивая ремень безопасности.

Когда я выходила из машины, в ноздри мне ударил запах дыма, сухой паленой травы. Рейно отправился к торчащему из земли куску скалы, который поцарапал шасси внедорожника. Я подошла к нему.

– Если это случилось со мной, значит, с другими тоже. За последние недели трава не сильно выросла.

– Что конкретно мы ищем?

– Когда человек приезжает, чтобы убить, ему потом нужно как можно скорее убраться оттуда. Чтобы обогнать взбиравшегося по скале Марсо, нужен был или вертолет, или внедорожник, оставленный поблизости. Однако вертолет – не самое незаметное транспортное средство.

Он смотрел, как я нюхаю воздух. Я снова стала той девочкой, которую он учил понимать лес.

– Сара, откуда идет этот запах?

– Я как раз пытаюсь определить.

– Вспомни, чему я тебя учил.

– Направление ветра… Но на такой высоте и при том, как далеко мы углубились в лес… Я не уверена.

– Сара, что это за запах?

– Горящая сухая трава.

– Ну и?..

Я пыталась сообразить. Мне не хотелось его разочаровывать.

– Пчелы. Кто-то окуривает ульи. Пасечники!

– Отлично! А теперь, Сара, подумай еще. Где в этих местах можно расставить ульи, чтобы обеспечить их сохранность и в то же время без проблем до них добираться?

Я повернулась вокруг себя, призвав на помощь все свои чувства. Глубоко втянула ноздрями воздух, словно хищник, выслеживающий жертву:

– Там! Чуть выше, на самом краю лесного массива, перед поляной, наполовину скрытой деревьями.

Он протянул мне руку, скомандовав:

– В путь.

Мы вернулись на тропу, пробираясь между деревьями и срезая путь. Мы шли совсем недолго, когда Рейно вдруг вытянул руку и указал на машину, стоявшую чуть выше. Задний борт кузова был откинут, пасечники передавали друг другу драгоценные рамки с сотами, полными меда. Рейно подал мне знак остановиться. Я наблюдала, как он внимательно осматривает окрестности. Я шагнула к нему, и у меня под ногой хрустнула ветка. Оба пасечника, чьи белые одеяния и маски представляли собой нечто среднее между фехтовальными костюмами и скафандрами астронавтов NASA, повернулись к нам. Я почувствовала, что они решают, не лучше ли им сбежать.

– Мы просто туристы, – поспешно заверил их Рейно и поднял руку, предложив мне последовать его примеру.

Мы подошли поближе. Сильнее запахло дымом. Чтобы безопасно вытаскивать рамки, они окуривали ульи, отчего пчелы становились менее агрессивными. Окружив матку, они сосредоточились на другой угрозе.

Десятки сбитых с толку пчел закружились над нами. Лишившись возможности вернуться домой, в улей, они растерялись, начали злиться. Когда они подлетали слишком близко, я отгоняла их тыльной стороной ладони.

– Не подходите, оставайтесь там, если не хотите, чтобы они вас искусали, – произнес один из пасечников.

Они кивнули друг другу. Один направился к нам, осторожно стряхивая с себя пчел, прицепившихся к его костюму. Он подошел и снял маску:

– Не стоит здесь оставаться. Нам не нужны проблемы.

– Мы ненадолго. У меня только несколько вопросов, и вовсе не о пчелах, – ответил Рейно и показал удостоверение.

– Послушайте, можно все уладить. У нас уговор с одним из ваших коллег.

Шикарно, незаконная пасека. Я не стала вмешиваться, предоставив Рейно вести разговор.

– Мне плевать на то, что вы здесь на птичьих правах, – продолжал он. – Я здесь не по этому поводу.

– Вы хотите меда?

Это предложение вызвало у Рейно улыбку.

– Нет, хотя я уверен, что это лучший мед в округе.

– Конечно, ведь никто, кроме нас, не привозит ульи на такую высоту.

– Когда вы их поставили?

– Месяца четыре-пять назад.

– Вы видели поблизости какой-нибудь автомобиль?

– Здесь никто никогда не ездит, поэтому мы здесь и остановились. Это имеет отношение к трупу, который нашли здесь две недели назад, да?

– Именно.

– Все только и говорят, что этот мужик лазил на скалы без страховки. Каким же нужно быть чокнутым.

Я почувствовала, как меня охватывает бешенство.

– Спокойно, Сара, – опередил меня Рейно, положив руку мне на плечо. – Подайте, пожалуйста, знак вашему коллеге, пусть тоже подойдет, это важно.

Мужчина энергично раздувал дымарь, создавая перед ульями огромное густое облако. Он прервался и подошел к нам:

– Этот несчастный случай вышел нам боком. Столько народу понаехало, нам пришлось бросить ульи больше чем на неделю.

– Но может, вы видели кого-нибудь или что-то слышали перед самым происшествием? Или в тот день?

– В это время я приезжаю сюда раз в два-три дня. Накануне случая с тем парнем был сильный ветер, какая-нибудь ветка могла повредить улей. Я приехал по-быстрому посмотреть, все ли в порядке. Услышал мотор. Он звучал не совсем так, как ваш. Кто-то торчал тут поблизости. Я спрятался: а то вдруг полицейский.

– Как это вы спрятались? Даже не попытались рассмотреть, кто сюда заявился? В котором часу это было?

Мужчина пожал плечами:

– Нет, нам не нужны неприятности. Лучше спрятаться, так надежнее. Время я помню, был обеденный перерыв.

– На что был похож звук мотора?

– На звук мотора, больше ничего сказать не могу. Кроме того, что у парня клиренс оказался низковат. Как и у вас. Он здорово черканул подвеской по камню. Все птицы в радиусе пятисот метров разлетелись с перепугу.

Я в последний раз посмотрела на пчеловодов. Рейно их отпустил, и мы тронулись в обратный путь.

– Световой день заканчивается, у нас всего два часа. Попытаемся подняться на вершину. Нужно будет вызвать эксперта, пусть изучит тот камень, который чуть не убил подвеску и нам, и тому типу.

Он обернулся ко мне: в его глазах горел огонь, наверное, как тогда, когда он еще служил.

– Ты знаешь, что эксперты по одному крохотному фрагменту краски под мостом Альма нашли “фиат-уно”, врезавшийся в “мерседес” леди Ди? Они сумели определить марку, модель и год выпуска. Даже Скотленд-Ярд обалдел. Французы в этом мастера, а ведь это было еще в 1997 году!

Несколько секунд Рейно еще блуждал в своих мыслях, потом мы пошли дальше.

Мы пробирались сквозь густой лес по склону, противоположному вертикальной стене, по которой взбирался Марсо, и спустя двадцать минут наконец достигли вершины. Идя этой дорогой, человек должен был непременно оставить следы, улики. Был ли у нас хоть один шанс найти их? В этом мире дикой природы следовало искать или самый короткий путь, или самый удобный. Хоть мы и не сговаривались, но знали, в чем наша цель. В памяти всплыли дни, когда мы в тревоге прочесывали лес в поисках Жад. Когда старались не выпускать из поля зрения соседа, шагавшего сбоку, искать, всматриваться, улавливать малейшие детали, не пропускать неестественно сломанные ветки, следы обуви, крови, обрывки ткани. Смотреть везде: наверху, внизу, перед собой, по сторонам, сзади – а то как знать…

Ветки царапали мне руки, подъем стал тяжелым испытанием, лес как будто тащил меня назад. Мы карабкались не меньше получаса и наконец, совершенно измотанные, достигли вершины. Перед нами была площадка размером не более двадцати квадратных метров, карнизом нависавшая над пустотой.

На головокружительной высоте.

Мы стояли на краю пропасти.

Вид на горы и озеро вдалеке был так прекрасен, что захватывало дух. Вот почему, не считая адреналина, Марсо тянуло сюда: здесь он находил уединение, некую форму свободы… и то, о чем он не говорил. Он был один в целом мире, на запретной высоте. Рейно знаком показал, чтобы я не топталась на песчаном грунте: он еще не потерял надежду найти какие-нибудь следы. Мы поднялись на камни на периферии плоского карниза.

– Все это надо исследовать, и поскорее.

Прищурившись, я заметила на земле необычные полосы. Рейно их уже рассматривал.

– Похоже, что кто-то тщательно заметал следы, скорее всего веткой. Нужно будет собрать все сломанные ветки поблизости.

Я повернулась вокруг себя: здесь повсюду были ветки. Нам предстояла адова работа. Рейно, похоже, был того же мнения. Слегка нахмурившись, он окинул взглядом лес: впервые за эти часы он не смог скрыть уныние.

Когда мы шли обратно, на меня навалилась усталость. Это едва ли не самая большая опасность в горах – ослабление внимания. Поэтому я замедлила шаг. Рейно это заметил и подошел ко мне. Преданный Рейно. В тот миг, когда я ждала, что он положит руку мне на плечо, он выругался и остановился как вкопанный. Свет дня затухал. Рейно вытянул руку. Он что-то нашел.

Я почувствовала прилив сил. Упорство и воля Рейно – это все, в чем я нуждалась в тот момент. Он поднял лежащую передо мной ветку и подцепил ею знакомый предмет, не притрагиваясь к нему. Альпинистская стропа, на которой крепится снаряжение. Явно кем-то потерянная, хотя здесь никогда никого не бывает. Эту стену не включили в список маршрутов для скалолазания, и ничто не указывало на то, что здесь недавно побывал хоть один альпинист. Только Марсо, страстно влюбленный в эти вершины и ненавидевший правила и рекомендации, мог полезть на эту одинокую скалу. Мои последние сомнения развеялись. Эта стропа могла навести нас на след.

Лес постепенно погружался в сумерки; нам нужно было уходить. Под деревьями света оставалось все меньше. Пока мы возвращались к машине, стволы стали серыми, краски потускнели. Ноги ступали неуверенно. Каждое усилие давалось мне очень дорого, меня начало знобить: я была на грани полного изнеможения. Пора уже было этому дню заканчиваться!

Рейно вел внедорожник, кое-как маневрируя на спуске. Нас то и дело подбрасывало, салон ходил ходуном. Потом кривая ухабистая тропа сменилась накатанной грунтовой дорогой. Нас перестало так жестоко трясти. Мой телефон завибрировал, экран заполнили уведомления о письмах, сообщениях, непринятых вызовах. Спустившись с одинокой скалы и выйдя из леса, мы покинули зону вне сети. Оказавшись в долине, мы вернулись в цивилизацию. Я прочитала сообщения.

Эти слова меня немного утешили. Эрмиона сейчас вела себя отвратительно, а Бенжамен копировал поведение отца: держал дистанцию.

Вся эта история, словно мина, взорвала наше маленькое сообщество, а это был весь мой мир. Марсо, что за механизм ты запустил?

Мы не произнесли ни слова, в машине царило молчание. Слышалось только поскрипывание узлов подвески. Мой мозг дымился. Мыслительный процесс опьянял меня и выводил из равновесия, мне казалось, я уже себя не контролирую. Рейно не отвлекаясь смотрел на дорогу. Я не знала, о чем он думает: у него было замкнутое, жесткое, озабоченное выражение лица. Этот день выдался изнурительным во всех отношениях.

Ночь захватила землю, фары освещали асфальт. Разметка как будто расплылась. Мы съехали с главной дороги. Рейно лишь слегка притормозил перед поворотом на лесную дорогу, ведущую к его шале. Лучи фар разогнали ночных животных, второпях разбежавшихся по кустам. Меня завораживало далекое, едва заметное свечение озера. Вдруг среди высоких папоротников и хвойных веток мелькнули два световых блика. Рейно вдавил в пол педаль тормоза. Машину по инерции протащило вперед еще метра на два. Олень, судя по росту почти взрослый, лишь слегка коснулся верхней части капота. Рейно автоматически прикрыл меня рукой, защищая от возможного удара. Сердце готово было выскочить у меня из груди. Похоже, мы с оленем были одинаково потрясены. Если бы за рулем сидела я в моем нынешнем состоянии, животное наверняка влетело бы в лобовое стекло. Рейно повернулся ко мне и посмотрел доброжелательно, почти по-отцовски:

– В это время года их тут тьма-тьмущая. Я их слышу по вечерам, когда сижу на террасе. Иногда при свете луны вижу, как они проходят мимо словно тени. Их силуэты видны на фоне озера, когда они приходят туда пить: часами смотрел бы на них.

Я поняла, почему он так полюбил это место, почти дикое, уединенное. Когда он выключил мотор, а с ним и фары, незаметно, как будто исподволь начало вырисовываться озеро. Я любовалась огромным темным, мерцающим пространством в крошечных пятнышках лодок, еще качающихся на волнах. Этот гигантский резервуар пресной воды, зажатый между горами, всегда оказывал на меня магнетическое воздействие. Я знала вкус Лемана и его температуру во все времена года. Я знала, какую пользу озеро мне приносит, когда обнимает меня. От дома Рейно к озеру вела тропинка. Я окунула руки в темную ночную воду. Ополоснула лицо, пригладила волосы. Я не видела своего отражения, может, это и к лучшему. Я повернулась к Рейно, который стоял со мной рядом:

– Спасибо… за то, что ты делаешь.

– Это совершенно нормально, Сара… То, что нам, видимо, предстоит, будет непросто.

Он посмотрел в сторону и немного смущенно спросил:

– Ты в состоянии ехать домой? Если хочешь, можешь переночевать здесь.

– Ничего, мне нужно к детям.

– Отдохни. Ты знаешь, что ждет тебя завтра.

Рейно передал мне сверток с нашей сегодняшней добычей. Он обнял меня. Я глубоко вздохнула, чтобы сдержать вновь овладевшее мной волнение. Потом села в пикап. Застыла на минуту, не трогаясь с места и проматывая в голове события сегодняшнего дня, как будто он уже закончился.

Я в последний раз взглянула на Рейно, который уже вошел в дом. Через широкие окна я видела, как он осматривает одно из своих охотничьих ружей. Он открыл затворную часть, почистил ее, заглянул в ствол и вставил туда гибкий шомпол с тонким ершиком на конце.

Он тоже готовился.

– Тяжелый день? У тебя кусочки веток и листья в волосах.

Карен подала мне чашку. Вернувшись, я рухнула на диван. Карен услышала, как подъезжает пикап, и бросилась варить кофе. С кардамоном, который привезла мне из путешествия в Турцию. Тот, что я запихнула в дальний угол шкафа и так и не попробовала. Я отряхивалась, как усталое животное. Она с грустью смотрела на меня. Я боялась предположить, какое впечатление произвожу. Грязная, жалкая, опустошенная. Карен как ни в чем не бывало продолжала:

– Дети не особенно бузили. Но Эрмиона и правда очень ранима. Тебе не показалось, что после несчастного случая с Марсо Бенжамен стал заикаться?

Я слушала ее вполуха, созерцая окружающий меня беспорядок. “Не особенно бузили” означало “были невыносимы”. Мой дом превратился в свинарник. Да и я сама выглядела не лучше. Тут одним кофе не обойдешься.

– Я заделала окно рядом с книжным шкафом. Стекло разбилось. Я пока что нашла в ангаре клейкую ленту и кусок картона, а потом ты заменишь стеклопакет.

– Спасибо, Карен.

– Кроме того, я обнаружила в саду бутылку виски… Там еще довольно много осталось. Тебе налить?

Она попыталась изобразить понимающую улыбку и положила ладонь на мою руку. Я сжала кулак:

– Учитывая мое состояние, ее лучше совсем прикончить.

Карен принесла два стакана, наполнила их. Я могла бы поклясться, что украшавшая бутылку оленья голова подзадоривала меня допить этот виски до дна.

– Нужно время, – заговорила Карен, отпив глоток. – Но… Я уверена, что ты придешь в равновесие… Несмотря на то, что твоего мужа нет.

Я в этом сомневалась. Но мне хотелось прекратить этот разговор. У Карен самой не хватало духу произносить имя Марсо в его доме. Было слишком тяжело. И я подняла стакан, поскольку иное было бы неуместно, и приготовилась осушить его до дна.

– За цену этого глотка! Попробуем!

На губах Карен заиграла идеальная улыбка.

Я поднесла стакан к носу. На сей раз ноздри уловили гурманские нотки. Аромат банана, смешанный c… марципаном. Этот чертов виски, стоивший безумных денег, напомнил мне карамельные яблоки на палочке, которые продают на деревенских ярмарках. Я поставила стакан:

– Извини, что в последнее время я столько на тебя взвалила.

– Я знаю, через что тебе пришлось пройти. Роллен рассказал мне о ячейке в банке, о деньгах и о… рукописи.

Я промолчала о том, что нашли мы с Рейно. У меня не было сил обсуждать подробности, толочь в ступе всю эту муть, от которой у меня крутило живот.

– Сара, позволь, я помогу тебе с детьми.

Я взглянула на нее с неподдельным изумлением, слегка обиженно.

– Я знаю, мне, наверное, не следует вмешиваться, но… Я убирала вещи, чтобы тебе немного помочь… И нашла вот это.

Она держала в руке школьный дневник моего сына. Она открыла его на определенной странице и протянула мне. Учитель написал несколько слов для меня – но я их не прочла, не подписала. Приступы гнева во время урока, два неоправданных пропуска, отказ обедать в буфете. Я вспомнила, что учительница оставляла на автоответчике просьбы о встрече. Я ей не перезвонила. Школьными делами занимался Марсо. Для меня было невыносимо менять сложившиеся привычки.

– Где ты его нашла?

– Под книжным шкафом, когда выметала осколки стекла.

Плохую мать вывели на чистую воду. Мне стало стыдно. Я ничего не видела в моем собственном доме. Да и как я могла найти дневник, если изъяла из лексикона слово “хозяйство”. Карен прикусила нижнюю губу. Я выдержала ее взгляд. Я знала, что внушаю ей жалость. Я, всегда с гордостью заявлявшая о стремлении к независимости. Марсо любил во мне воительницу. Что он подумал бы, увидев меня сейчас? Тоже стал бы меня жалеть?

– Я помогала Эрмионе с домашними заданиями, – продолжала Карен. – Я знаю, сейчас в ваших отношениях трудный период.

– У меня не получается наладить с ней связь. Если у тебя получается, тебе повезло. Могу тебе платить, чтобы ты приходила.

Карен натянуто улыбнулась и покачала головой. Моя ирония ее обидела.

– После того как мы поели, Эрмиона предложила приготовить нам чай. Пока она хлопотала на кухне, я пошла в ее комнату, чтобы отнести сложенные вещи. Я заметила коробку, которую сделала моя дочь, ты знаешь, Эрмиона еще обклеила ее их фотографиями. Они сделали их, когда разбили палатку у вас в саду прошлым летом, Зоэ тогда несколько дней ночевала у вас.

Я была не в настроении обсуждать коллажи из фотографий:

– Что ты нашла, Карен?

Она помолчала, потом вздохнула и выпалила:

– Эрмиона хранит там самокрутки, и пахнут они не только табаком.

Я уперлась взглядом в стол. Схватила стакан и залпом выпила виски.

– Мы когда-то тоже это делали, Сара, это пройдет.

– Когда мы это делали, нам было не двенадцать лет.

На самом деле больше всего меня ранило то, что я узнала о проблемах своей дочери от подруги. Эрмиона входила в подростковый возраст в атмосфере полного хаоса, а я не могла ее защитить. Чувство вины – как грязная одежда, которую вы чувствуете на себе. Она колется, липнет к коже.

Мы не знали, что сказать друг другу, и так продолжалось несколько минут. Карен встала и собралась уходить:

– Мне завтра рано вставать. Агентство… Отдохни. Я знаю, ты терпеть не можешь сидеть без дела, но тебе нужно сначала позаботиться о себе. Начни с горячего душа и не торопись, это пойдет тебе на пользу, а потом ложись спать.

Она поцеловала меня и закрыла за собой дверь. Чаша переполнилась. Мне, как маленькой, напоминали даже о том, чтобы я приняла душ. У меня по щекам неожиданно потекли слезы. Я думала, что на сегодня израсходовала весь запас. Я была себе противна. Кровь бросилась мне в лицо, меня затошнило. Я не успела добежать до раковины, и меня вырвало на паркет. Только этого не хватало – верх неряшливости. Кто-то чуть слышно прошел по лестнице в направлении спален. Я была слишком опустошена, чтобы подняться следом. Недостойной матери лучше оставаться в тени и пытаться отмыться. И для начала счистить рвоту с одежды.

Ванна постепенно наполнялась. Прежде чем в нее сесть, я решила обыскать территорию Марсо, его кабинет. Минут десять, не меньше, обшаривала стеллажи, шкафы. Ничего. Никаких следов рукописи. Только компьютер Марсо, который я не смогла открыть. Я не знала пароля. Попробовала несколько комбинаций, но ни одна не дала мне доступа к этому проклятому компьютеру. Женщина, которая настолько хорошо знает своего мужчину, что может проникнуть в его мысли и разгадать пароль, – такое бывает только в романах и в кино.

Мои поиски прервало журчание воды. В ванной.

– Черт!

Я помчалась бегом по коридору. Ванна переливалась через край. Сифон системы перелива забился. Теперь я знала, куда подевались пропавшие куски мыла, после того как Бенжамен превратил их в массу для лепки. Мне понадобилось какое-то время, чтобы прочистить отверстие и немного слить воду.

Бросив поиски, заведомо обреченные на неудачу, я осторожно погрузилась в ванну, превратившуюся в бассейн с переливом. Под ароматной пеной скрылось мое тело, но не мучившие меня вопросы. И среди прочих – самый простой и самый назойливый: куда подевалась эта чертова рукопись?

Горячая вода обволокла мое тело и вызвала приятное оцепенение, чего я совершенно не ожидала, однако вопросы плясали на поверхности, как рыбацкие поплавки. Я погрузилась с головой под воду, насколько хватило воздуха, потом отдышалась. И так продолжала до тех пор, пока кожа на пальцах не сморщилась.

Я сидела в ванне, пока не слилась вся вода. И прокручивала в голове воспоминания, связанные с Марсо, – только в них я могла бы найти то, чего до сих пор не заметила. Вспомнить его запах, его улыбку, голос, губы, наши объятия… Я укусила себя, и боль пронзила мое дрожащее от холода тело, мерзнущее в ванне без воды.

Пена сползла с ног, обнажив правую лодыжку с моей единственной татуировкой. Озеро, окруженное горами, а в небе над ним – маленький самолет, о котором Жад умоляла меня не забывать. Она показала мне свой рисунок летом, незадолго до исчезновения, в тот день, когда Марсо получил удостоверение пилота. Посмотрев на меня как-то странно, она с необычной для нее настойчивостью спросила меня, не хочу ли я тоже набить этот рисунок на правой лодыжке. Я вспомнила и ее слова: Теперь, когда мы вместе приняли воздушное крещение, мы – дочери озера Леман, его гор и его небес… Наследницы мечты моего отца, которого Марсо воскресил, пролетев над этими водами.

Ее взволнованный голос до сих пор звучал у меня в ушах. Это так много для нее значило. Для меня тоже. Озеро, горы, Жад и Марсо. В тот же день нам обеим набил татуировки красивый парень, покрытый наколками с головы до ног. Я вспомнила, как он запал на Жад: впрочем, все мужики на нее западали.

У меня все тело покрылось мурашками от холода, и я завернулась в полотенце. Приближалась полночь, пора было идти спать. Я надела трусы и майку и залезла под одеяло. Провела рукой по правой стороне кровати. Почувствовала чуть заметную вмятину – след тела Марсо, спавшего со мной рядом. Я не хотела, чтобы кто-нибудь прикасался к этой ямке. Я стиснула зубы, ожидая, когда сознание наконец сдастся. Почувствовала, как вздрагивают ноги и я отключаюсь. Я боялась того, что будет дальше. Каждую ночь повторялось одно и то же. Я на несколько часов проваливалась в сон, потом начинался кошмар. Рука Марсо, который взбирается на скалу. Она соскальзывает с выступа. Я вижу, как его рука мечется в пустоте, он протягивает ее ко мне, но я не могу ее поймать, я не владею своим телом. Я кричу во все горло, он что-то произносит в ответ, но я ничего не слышу. На меня наплывают виды вершины, на которую мы с Рейно поднимались днем. Это новая деталь моего кошмара, и от нее становится еще страшней. Марсо ускользает от меня, я свешиваюсь с края скалы, он барахтается в пустоте, в отчаянии кричит, но нас как будто разделяет толстое непроницаемое стекло. Я ничем не могу ему помочь. У меня есть только картинка без звука. Он что-то мне говорит. Страшась опасности и пустоты, я еще немного подаюсь вперед и пытаюсь его услышать, но тоже срываюсь со скалы, потому что мне не за что держаться. Летя вниз с ошеломляющей быстротой, я вижу, как он ударяется о землю и погибает. Сердце взрывается у меня в груди, я скрещиваю руки, закрывая лицо, и… рывком сажусь на кровати.

Я проснулась вся в поту, ловя ртом воздух, задыхаясь.

Я встала, как и в другие ночи, спустилась вниз и вышла из дома. Взвинченная, затравленная призраками, я хотела найти его. У меня было ощущение, что меня атакуют со всех сторон, что на границе двух миров на меня охотятся невидимые летучие мыши. Обычно я выбиралась из своего кошмара за несколько минут. Но не той ночью. Той ночью я прошла босиком через сад, выбежала на причал, прямо к Леману, и прыгнула. Меня окутала ледяная ночная вода. Замерев от холода, я ждала, что мое тело среагирует, но стала погружаться в глубину, почти ничего не соображая. Как будто это была не я, и шока оказалось недостаточно, чтобы вернуть меня к действительности. Поглощенная непроглядной бездной, я ничего не видела, даже пузырей воздуха, которые вылетали из меня вместе с гневными криками. Еще несколько секунд, и я захлебнусь. Я начала барахтаться, колотя невидимых демонов. На самом деле я не плыла, а продолжала погружаться. Вода невыносимо давила на барабанные перепонки. Я миновала отметку четыре метра. Поняла, что сейчас утону. Мои легкие готовы были открыться, требуя жизненно необходимого воздуха. Мне удалось еще чуточку задержать дыхание, изо рта вылетели последние пузырьки.

Я дочь озера, гор и небес. Леман всегда был здесь только ради меня.

Рукопись

В первое лето нашей работы гидами Рейно посвятил несколько дней нашей подготовке. Он требовал, чтобы мы записывали в блокнот его наставления: “Чтобы стать проводником, нужно слушать, изучать, понимать горы”, “Вы сопровождаете группы, и вы за них отвечаете. Никогда не забывайте основные правила, даже на маршрутах, по которым ходите каждый день, – в особенности на них. Самые знакомые дороги – всегда самые опасные”. Мы не были уверены, что Рейно имеет в виду прогулочные маршруты.

Несмотря на то что нас увлекала эта работа, Сара, Жад и я не до конца оценили значение его слов. Преисполненные легкомыслия, мы только и ждали, когда сможем бросить блокноты и важные уроки, запреты и предостережения и наконец насладиться чудесами озера. Чтобы изучить и понять непостижимый Леман, не хватило бы целой жизни. Мы таскали наши каяки, в зависимости от места, по гальке, по песку, по траве. Потом в несколько взмахов весла отплывали от берега, перед этим хорошенько обрызгав друг друга. В этой игре я почти всегда побеждал, кроме тех случаев, когда Сара и Жад объединялись против меня. Думаю, эти союзы укрепляли отношения Сары и Жад. Дочери озера, дочери гор, а вскоре, благодаря моему летному удостоверению, – еще и дочери небес над Леманом. Я сдержал обещание, получил свидетельство. И мы с ними пролетели над озером.

В детстве я только и мечтал о том, что буду летать. Когда мы сидели на кухне, папа пускался вместе с нами в свои воздушные путешествия, пока мама не приказывала приземлиться. Папа делал вид, что интересуется содержимым своей тарелки, а покончив с едой, отправлялся в ангар холить и лелеять “Сэвидж Боббер”. У самолета были два широких колеса, и от него нельзя было ожидать ни высокой маневренности, ни скорости. Но его short take off – способность взлетать и садиться на низкой скорости и очень короткой дистанции – завораживала отца. Он столько раз брал нас с собой и мы облетали озеро и высоты Монблана, что у нас в головах отпечаталась рельефная карта местности. В тех редких случаях, когда мы с отцом летали вдвоем, он позволял мне класть мои детские руки на штурвал и управлять самолетом. По мне пробегала дрожь от кончиков пальцев к затылку и до самых глубин мозга: я по-настоящему летал. Маме, естественно, ни к чему было об этом знать. Но я в тот же вечер рассказывал все Жад. Некоторые детские клятвы превращаются в приятные воспоминания, другие – в тяжкий груз, калечащий душу. В те дни, я думаю, она мне завидовала. Но мы с сестрой всем делились – секретами, страхами, самыми сильными порывами, и никакие разочарования не могли это изменить.

Когда “Сэвидж Боббер” упал в озеро, вирус, которым я заразился от отца, никуда не пропал. Хуже того, мне хотелось, чтобы он остался со мной навсегда, чтобы мы с ним мирно уживались и я доказал бы, что я сильнее его. Это превратилось в манию. Мать запретила мне начинать полеты с инструктором в пятнадцать лет, хотя по закону это разрешалось. Мне пришлось ждать еще целый год и сдавать экзамен на лицензию пилота в семнадцать лет. Когда я вернулся с этим волшебным документом, в надвинутой на лоб фуражке и темных очках, в ее взгляде, несмотря на сомнения, я заметил гордость. Таким взглядом она раньше смотрела на моего отца. Я как будто снял с нас проклятие. По ее ощущению, я стал взрослым, и мы попытались перевернуть страницу. Мать выполнила свою миссию. Однако, как я ни старался, мне так и не удалось уговорить ее: она больше ни разу не поднялась на борт самолета. Она из дома наблюдала за тем, как мы облетаем озеро, и тревога не покидала ее до последнего вздоха.

Появление Сары в нашем маленьком сообществе было подобно порыву свежего ветра, того, что струится по альпийским ущельям ранней весной. Между Сарой и Жад возникла удивительная общность. Если бы не швейцарский акцент Сары, их принимали бы за сестер. Когда я брал с собой Жад полетать над озером и окружающими его горами, то порой закрывал глаза, чтобы она направляла меня, как в детстве, когда мы, завязав глаза, бегали по саду. Мы так хорошо знали друг друга, что ее глаза, ее слова, даже интонации голоса становились моими. Иногда она клала мне руки на плечи, чтобы через меня управлять самолетом. Не открывая глаз, я переносил на штурвал самолета движения рук Жад, лежащих на моих плечах. Сара вскоре тоже захотела поучаствовать в наших полетах. Жад искренне обрадовалась. Она боялась, что моя страсть к авиации установит невидимую преграду между Сарой и мной. Сара впервые смогла полюбоваться с высоты красотой своего края. Она полюбила его еще сильнее: кажется, часть этой любви тогда досталась и мне за то, что я помог наладить эту бесценную связь. Она показала мне новые места, куда можно слетать, рассказала их историю. Она уже в ту пору была открытой книгой, каждая глава которой неодолимо манила меня.

Спустя несколько недель после нашего первого совместного полета, когда мы шли купаться, я заметил рисунок у нее на лодыжке. Тогда я понял, почему они обе отказывались от моего предложения искупаться, хотя лето уже две недели как было в разгаре. Они ждали, пока татуировки заживут. Когда я наклонился к лодыжке Сары, у меня сжалось сердце. Рисунок был точно таким же, как у Жад, до последней точки. Жад уже вошла в воду и молча смотрела на меня.

Сара изложила мне свою версию:

– Мы так выражаем себя, Жад и я. Мы обе набили ее рисунок на правой лодыжке.

Двойной удар дубиной по голове. Я не показал вида Саре, но потом, немного позже, потребовал у Жад, чтобы она на этом остановилась. Она набила на их лодыжках часть нашей тайной истории. Это было рискованно. Сегодня ее хранилище – эта рукопись.

Связь между Сарой и Жад была так сильна, что я не мог противостоять всему сразу.

Они легко скользили в прозрачной воде, как серебристые форели или знаменитые леманские сиги, грациозно лавируя между невидимыми течениями. Сара несколько раз участвовала в состязаниях, переплывая Леман. Однако для нашей неукротимой подруги все могло закончиться очень рано. Когда ей было пять лет, однажды на швейцарском берегу озера она ускользнула от бдительных родителей. Она не сомневалась, что умеет плавать не хуже других, и спрыгнула с причала. Маленькое тело пошло ко дну, как гладкий камешек, почти беззвучно. Она говорила, что чувствовала только безмятежное спокойствие, даже на глубине нескольких метров. Озеро не могло ее забрать – только не ее.

Когда она пришла в сознание, то лежала на пляже, метрах в двадцати от причала. Все с облегчением вздохнули, увидев, что она вернулась в мир живых. У Сары только болела голова и кожа под волосами. Ей спасла жизнь собака: она вытащила ее на берег, держа за косичку. Отец Сары, потеряв голову от испуга, делал ей массаж сердца. Сара выплюнула воду и долго кашляла. И в конце концов пришла к выводу, что действительно умеет плавать.

Мне показалось, что я вижу мерцающие точки в ледяном сумраке озера. Но я знала, что эти светящиеся мушки – результат беспорядочных движений и недостатка кислорода. Внезапно я почувствовала, как мои босые ступни коснулись холодной скользкой гальки, покрытой микроорганизмами и тонкими водорослями; я вышла из бредового состояния. Я рефлекторно оттолкнулась от дна настолько сильно, насколько позволяли ослабевшие ноги. Я начала подниматься, мне предстояло преодолеть пять метров по вертикали все в той же непроглядной тьме. Свет луны и звезд стал виден только у самой поверхности. Мои движения снова стали уверенными, как у опытной пловчихи. Мощными, точными. Но я знала, что мои мышцы скоро окаменеют. И я неминуемо потеряю контроль. Мне оставалось несколько секунд, не больше. Давление на барабанные перепонки было ужасным. Мои движения стали прерывистыми, первыми отказали руки, потом я стала реже шевелить ногами. Абсолютный мрак снова и навсегда. Я выгнулась, грудная клетка поднялась. Моя голова пробила поверхность воды, и в тот же миг я судорожно вдохнула одновременно воздух и воду, которая текла по лицу. Я почувствовала электрический разряд, прошивший конечности. Я барахталась на поверхности, взбаламутив все вокруг себя. Я кашляла до удушья, извергая воду из легких. Боль смешалась со страхом.

Наконец я доплыла до причала. Мои руки вцепились в опорный столб и скользнули по тонкой пленке зеленых водорослей. В итоге я обняла столб, как будто ухватила трос, чтобы подняться. Мало-помалу я овладела собой и уже не чувствовала холода, мое тело отдало приоритет другим жизненным потребностям. Не имея возможности подняться на причал, я стала перемещаться от столба к столбу, пока не добралась до берега, кашляя и изгоняя из тела остатки воды. Выбравшись на берег и стоя на коленях в траве, я дрожала всем телом – но я дышала. Я заметила слабый свет в комнате Бенжамена. Наверное, он зажег лампу на тумбочке. Между тем, когда я ложилась спать, свет нигде не горел. С трудом поднявшись, я на трясущихся ногах пошла по краю сада, вдоль леса. С меня текла вода, я отжала волосы и откинула их назад. И внезапно остановилась. Из-за деревьев в нескольких метрах от меня донесся очень странный, мощный звук. С моих волос стекла на траву последняя струйка воды. Я прислушалась, повернувшись к темному лесу, мне следовало бы бежать, но я подошла поближе на несколько шагов. Мое сердце билось слишком сильно, но это не мешало моему слуху проникать за завесу тишины. Я чувствовала, что из-за трепещущей листвы за мной кто-то наблюдает. Это было не животное, оно бросилось бы наутек. Кстати, я их не боюсь. Кто-то с самого начала был там. Все, что со мной происходило, было совершенно ненормальным. Я была бессильна против ночи, но готова была победить свои кошмары, один за другим. Опасность была вполне реальной. Враг существовал не только в моей голове.

Я, не шевелясь, подождала еще какое-то время. Потом холод и усталость взяли верх. Я снова направилась к дому. Меньше чем через три часа первые лучи солнца, проникнув между горами, согреют озеро.

Я положила мокрые вещи в корзину рядом со стиральной машиной. Взяла полотенце из стопки белья, которое не гладила с незапамятных времен. Стопка развалилась. Я вытерлась и наугад достала что-то из кучи теплых вещей. Я была не в состоянии снова идти спать. Между тем невыносимая усталость пожирала меня словно гангрена. Но о том, чтобы снова лечь в ванну, не могло быть и речи, во мне до сих пор бурлил адреналин. Я вернулась в кабинет Марсо с твердым намерением найти подходящую пищу для моих навязчивых идей.

Я открыла глаза, радиобудильник показывал 4:00. Я спала беспокойно, но этого следовало ожидать. Я вытянула ногу, хотела дотронуться до ноги Роллена. Не нашла ее, повернулась. В полутьме, еще ничего толком не соображая, я обнаружила, что его нет, что я не слышу его дыхания. Я пощупала рукой постель, она уже остыла. Я встала, теперь уже окончательно проснувшись. Край шелковой ночной рубашки соскользнул вниз. В доме не горел свет, не было ни звука. Где его носит, черт бы его побрал? Я включила свет в прихожей, его пальто было на месте, ботинки тоже. Тогда я зажгла свет в гостиной, и сердце у меня екнуло.

– Как можно вот так сидеть в темноте? Ты напугал меня до ужаса!

Он по-прежнему неподвижно сидел на диване.

– Роллен, что происходит?

– Сама видишь: я не сплю.

– Все из-за письма Марсо?

– А ты как думаешь?

Мне нужно было найти корень беды, непременно найти. И контролировать ситуацию.

– Но ведь ты спал, когда я вернулась от Сары.

– Я выпил и кое-что принял. Меня это отправило в нокаут, но, видимо, недостаточно глубокий. Эта история с рукописью… у меня крыша едет. Мы с Марсо обо всем друг другу рассказывали, тогда почему вдруг… У Сары резьбу сорвало. А зная ее, думаю, это причинит нам вред. Большой вред.

В каждом доме живут свои тайны и свои призраки. Мне совершенно не хотелось узнавать что-то, как узнала Сара, – со стороны. И я сделала осторожный заход:

– Бояться тут нечего, Роллен. Почему ты заговорил о каком-то вреде? В рукописи есть что-то имеющее отношение к нам?

Я попыталась копнуть глубже, стала задавать наводящие вопросы. Прежде всего мне нужно было защитить свою семью. И на Роллена я вряд ли могла рассчитывать.

– А что, по-твоему, там может быть, Карен? Ничего, кроме ужасных воспоминаний, а они нам не нужны. Я не хочу… чтобы воспоминания были запачканы грязью, понимаешь?

Он пытался заболтать меня. Мне не следовало горячиться.

– Что ты имеешь в виду? Что лучше бы эта рукопись вообще не нашлась? Скажи, Роллен.

– Сара и слышать об этом не захочет, она взбесится. Но я действительно думаю, что так было бы лучше.

– Все это дело… в то лето… Это было до нашей с тобой встречи. Но есть вещи, которые ты должен мне сказать, ты можешь. Прямо сейчас. Я хочу узнать это от тебя. И если бы можно было избежать проблем, меня бы это устроило. Подумай о Зоэ.

Роллен наконец поднял на меня глаза, но так и не разжал губ. Молчание затянулось.

– Не о чем тут говорить! Ему просто… хотелось поговорить о Жад. Он так умел рассказывать свои чертовы истории, что эта рукопись нас добьет. Карен, в то лето во мне проросло… зерно страдания. Мне было двадцать лет, меня все это привело в ужас, понимаешь? Обычно такое происходит по телевизору или с кем-то другим. Жад так и не вернулась. И дня не проходило, чтобы мы с ней не писали друг другу. В то время мы были вместе. Я строил планы, я… а потом я так ее и не нашел.

– Я знаю, ты мне все это уже говорил.

– Карен, без тебя я до сих пор так и сидел бы в своей норе. Вот почему я не хочу, чтобы эта рукопись нашлась. Это сведет меня с ума. Почему у Марсо появилась потребность к этому вернуться?

– Потому что он был писателем и творчество было его отдушиной. Потому что было нечто, с чем он так и не смог смириться, как и ты. О чем он никогда не говорил.

Я хорошо знала о тоске Марсо. Это была единственная тема, почти запретная, которой мы с Сарой никогда не касались. Призрак Жад не оставлял Марсо. Мне казалось, что Сара тоже не в состоянии вспоминать о ней, как будто это может вызвать ее дух. Но я видела ее фото с Жад: Сара постоянно носила его в сумке. Кроме того, были наши с Марсо поездки на озеро, его погружения, и это тоже о многом говорило. Он так и не смирился с гибелью отца, а уж с исчезновением Жад тем более. У Марсо внутри как будто все сломалось. И это сводило меня с ума, из-за него и из-за Сары тоже.

Роллен медленно открыл рот, как рыба, выброшенная из воды, и слабым голосом спросил:

– Сара… в каком она была состоянии… когда ты видела ее вчера?

– До или после того, как я поговорила с ней о Бенжамене и Эрмионе?

Роллен нахмурился:

– Почему ты так говоришь?

– Они наделали кучу глупостей тайком от нее. И это, к сожалению, началось не вчера. Вчера Сара была опустошена. Но я не могла больше скрывать от нее, что с детьми не все ладно. Чтобы дать ей немного времени, а еще потому, что они дружат с Зоэ. Я не в восторге оттого, что они могут втянуть ее неизвестно во что.

Я рассказала ему об этом, взяв с него обещание молчать. Потому что это не касалось никого, кроме Сары.

– Зоэ иногда внушаема, я знаю, – сказал Роллен. – Но она тебя слушается. Больше, чем меня, я знаю. Она понимает, что можно, а что нельзя.

– Это мы так думаем. Но она еще совсем маленькая.

– У Сары никого нет, кроме нас: Алексиса, тебя и меня. Как бы то ни было, с детьми всегда непросто.

– Да, у нее есть мы…

Но прежде всего у Сары был Марсо. Именно благодаря ему я больше узнала о ней, стала лучше ее понимать. Он был связующим звеном нашего с ней тандема.

Что ты теперь будешь делать, Сара? Не потеряю ли я и тебя следом за ним? Что нас ждет в самом скором будущем – что ждет меня? Я никогда не видела, чтобы Роллен был в таком смятении.

Все разваливалось.

Я взглянула на себя в зеркало заднего вида. В глазах было выражение усталости и печали и в то же время гнева, белки превратились в красноватые ореолы. Еще не было и восьми часов, а я уже сидела за рулем, исполненная решимости. Я постаралась сосредоточиться на дороге. Вовремя тормозить, держать дистанцию, смотреть в зеркала, выжимать сцепление, переключая передачи, и при этом думать – некоторый перебор.

На стоянке у жандармерии в Тонон-ле-Бене оставалось только одно свободное место – служебное. Я тут же заняла его на глазах у офицера, который докуривал сигарету. Когда я захлопывала дверцу, жандарм помотал головой и сделал мне знак сесть обратно в машину. Я бросила в него ключи, он поймал их на лету. Окурок выпал у него изо рта. Воспользовавшись его замешательством, я влетела в здание. На ходу шмякнула на стойку дежурного удостоверение личности, и тот оторвался от своего мобильного телефона. Я слышала, как он выкрикивает мне вслед мое имя: наверное, успел прочитать его на документе.

Капитан Робен Дельмас вышел из своего кабинета. Дежурный не то с отчаянием, не то с облегчением сделал ему знак, чтобы он сам со мной разбирался.

– Где вы, по-вашему, находитесь, чтобы вот так сюда врываться? – спросил Дельмас.

– Убийство.

– Я неясно выразился или вы не в состоянии понять, мадам Миллер?

– У мадам Миллер сегодня есть доказательства. Разве не этого вы хотели – доказательств?

– Кем вы себя возомнили?

– Той, которая поставит в известность прокурора, если вы не измените свое отношение. Поверьте, это в моих силах.

– Правила, процедуры – для вас это пустые слова, мадам Миллер? Как бы не пришлось об этом в итоге горько пожалеть.

Он злобно выхватил у меня крафтовый конверт, который я ему протянула.

– Это, наверное, понравится вам гораздо больше, – заметила я.

– Если там нет ничего убедительного, вы у меня посидите в камере сколько положено, мадам Миллер.

Дельмас достал фотографии с камер наблюдения банка. Он цепко вглядывался в мельчайшие детали, даты, локации, в красный кружок фломастером и предмет внутри него, который Марсо нес под мышкой. Капитан заглянул в конверт и увидел, что там еще что-то есть. Он властно скомандовал:

– В мой кабинет.

Я села напротив него, готовая к началу второго раунда. Стакан для карандашей был аккуратно заклеен скотчем. Он положил конверт и инстинктивно или ради безопасности придвинул свои письменные принадлежности поближе к себе.

– Если вам взбредет в голову чем-нибудь швыряться, отправитесь в камеру. Ок?

Задолбал он со своей камерой.

– От вас это не зависит, капитан Дельмас.

– Не напрашивайтесь, Миллер, не напрашивайтесь.

В конце концов, почему только я все время должна приходить в бешенство?

Дельмас изучил данные о визитах Марсо в банк. Его правая бровь полезла вверх. Он поморщился, обнаружив странности в датах. Целый год ни разу не заходил, а за неделю до смерти вдруг явился. Он достал прозрачный пакет с альпинистской стропой, найденной на Дан-дю-Велане. Пакет, тщательно запечатанный и подписанный по всем правилам, как учат в полицейской школе, и я поняла, что это показалось ему подозрительным. Он поднял на меня глаза:

– А это еще что за фокусы?

– Я же вам сказала, кое-что вполне в моих силах.

Он с опаской изучил содержимое прозрачного пакета. И ощупал стропу в каком-то определенном месте. Он прищурился, потом постучал в стекло, отделявшее его кабинет от большой общей комнаты, где размещалась его группа. Он поманил к себе одного из офицеров, и тот сразу поднялся с места:

– Капитан?

Офицер остановился на пороге кабинета, и Дельмас протянул ему пакет:

– Эта марка, здесь, на этикетке… Это имеет отношение к краже снаряжения, зарегистрированной несколько месяцев назад? Можешь проверить?

Офицер покрутил пакет в руках и осторожно улыбнулся:

– Могу сразу вам сказать: имеет. Откуда это взялось?

– Это принесла присутствующая здесь мадам Миллер.

Я умирала от желания узнать все поподробнее. Либо мы с Рейно попали пальцем в небо и речь идет о совсем другом деле. Либо у нас в руках появилась ниточка.

– А что это за история с кражей? – спросила я.

Покосившись на офицера, Дельмас решил рассказать все сам:

– Примерно полгода назад на складе в “Доме леса” была совершена кража. Ничего особо ценного, ущерб был невелик. Видимо, это сделали дети, а не настоящие воры, которые лет десять назад там все разнесли. И у них был ключ. Они попали на камеры видеонаблюдения, но их не удалось опознать: изображение плохого качества, к тому же они были в бейсболках. В основном они забрали сладости, приготовленные к празднику, и, чтобы их вынести, использовали снаряжение, которое нашли на месте. Сообразительные и практичные детишки. Однако “Дом леса” всегда наносит метки невидимым маркером на свое снаряжение, они не стираются с этикеток несколько лет. Что-то вроде личного клейма.

“Дом леса”. Одно это полузабытое название вызвало у меня воспоминания о нашей с Марсо юности. И еще у меня в голове зазвучали вчерашние слова Карен. Что, если мои дети участвовали в этой дурацкой вылазке? При мысли о Бенжамене и Эрмионе я мигом сникла. Я вжалась в стул, и весь мой боевой дух тут же улетучился. Мне пришлось сделать над собой мучительное усилие, чтобы не выпустить из рук инициативу.

– Как указано на пакете, этот предмет обнаружен поблизости от того места, где был убит мой муж. На вершине, над той стеной, по которой поднимался Марсо, также имеются следы, и пчеловоды, чья пасека находится неподалеку, заметили, что незадолго до гибели Марсо туда приехала машина. Нужно взять там образцы. Я ничего не нашла в его кабинете – ни рукописи, ни флешки, никакой резервной копии, может, только что-то осталось в памяти принтера. Я прочитала в инструкции, что можно поднять историю операций. Но я не могу получить доступ к ноутбуку мужа, потому что на нем стоит пароль, а я его не знаю.

Я выпалила это единым духом, как будто хотела освободиться: так порой человека рвет до желчи. Дельмас помрачнел. Не спуская с меня глаз, он слегка откинул голову, потом склонил ее набок:

– За всем этим стоит старый псих Рейно, не так ли?

У меня возникло желание залепить ему пощечину. И выколоть его маленькие вороньи глазки. На этот раз я наклонила голову, но вперед, прямо к нему:

– Я буду стоять у вас на пути, пока вы не откроете дело.

– Не вам решать и не вам являться сюда и диктовать, как я должен делать свою работу. Вы в одном шаге от обвинения в оскорблении должностного лица.

– Позвольте мне вам помочь, черт возьми!

– Вон! Убирайтесь из моего кабинета! Немедленно!

Я прожгла его взглядом.

Решение было принято. У Марсо была толстая записная книжка с адресами. Она в итоге должна мне пригодиться.

У Дельмаса впереди был долгий день.

Только один человек на свете любил меня с самого рождения, не судя, ни к чему не принуждая, просто испытывая ко мне сильные, искренние чувства: это была Луиза, моя бабушка.

Побыть рядом с ней и ощутить спокойствие, хоть ненадолго забыть все вопросы, как чемоданы в глубине шкафа. Не испытывать сомнений, наслаждаться неподдельным, бескорыстным, сердечным вниманием. На минуту ослабить защиту, не опасаясь стремительного нападения.

По горным склонам над Эвианом я ехала с открытыми окнами, опьяненная свежим запахом только что подстриженных зеленых изгородей, аккуратных газонов, ароматом жимолости с нотками апельсина, гелиотропа с нотками ванили и мирабилиса с тропическими оттенками. Над крышами, между домами и деревьями взгляду открывалось величественное озеро на фоне гор. Я проехала по проспекту Дан-д’Oш до переулка Верданн, где в пансионате для престарелых жила моя бабушка. Архитектор, построивший это современное здание, нашел гениальное решение – отделать его древесиной. Из окна своей комнаты моя бабушка могла смотреть на озеро, горы и леса. Там, в отделении для пациентов с болезнью Альцгеймера, она целыми днями что-то записывала в своих дневниках.

Я оставила пикап на парковке для посетителей и поднялась по лестнице, каждая ступенька которой была мне хорошо знакома. Санитарки здоровались со мной. Время было раннее, и бабушка еще не отправилась на прогулку по гостиным или по саду. По нашему обычаю, я легонько постучалась в дверь и погладила рисунки моих детей, приклеенные скотчем под номером 27. И дождалась привычной реплики Луизы – пароля, позволяющего войти.

– Если кто тут и спятил, то только дверь, но не бабушка Луиза, – раздался далекий, все еще звучный голос женщины, проводившей свою девяносто вторую весну.

Здесь все звали ее бабушкой Луизой. Ее улыбка окутала меня теплом. Она сидела в своем кресле у большого окна. Самые прекрасные годы ее жизни оставили на ее коже свои следы, в каждой морщинке пряталось воспоминание. Комната была просто, но красиво оформлена, среди прочего – несколькими ее личными сувенирами. Видя множество толстых исписанных тетрадей, громоздившихся стопками на шкафу, тумбочках и столе, никто не удивлялся, что в нашей семье есть знаменитый романист.

– Ты заметила, что они спилили деревья у церкви? А как же птицы? Они разлетались при каждом ударе колокола, это было так красиво.

Возмущенная, непокорная. Она продолжала, а я улыбалась.

– Правда, так мне лучше видно озеро. Но я все-таки позвоню в мэрию и скажу об этом.

Я принесла ей гладкий камешек, который подобрала на берегу озера. Это тоже был наш ритуал, уже много лет. Она взяла его, провела пальцем вдоль белой жилки на темно-сером, типичном для нашего озера камне, понюхала его, чтобы убедиться, что вынесет правильный вердикт, всегда один и тот же:

– Приятно пахнет. Он точно с нашего озера.

Потом она, как обычно, потребовала, чтобы я рассказала, в каком именно месте нашла эту гальку, в какой день и час. Она записала эти сведения в дневник, присвоила камешку номер и поставила его под описанием. Наконец рассказала, что ей известно о месте, где был найден камень, и что у нее с этим местом связано. Бабушка Луиза знала все озеро.

Ее дневники представляли собой тщательно составленный, умопомрачительно подробный реестр. Она подолгу работала в мастерской живописи, разрисовывая камни, а затем укладывала их вдоль длинных цветочных клумб у пансионата. Настоящая художница, которая увековечивала свои эмоции и свои воспоминания.

Не вставая, Луиза протянула ко мне руки. Я опустилась на колени и положила голову ей на грудь. Она стала гладить мои волосы, как в детстве, и я на секунду закрыла глаза. Мир вокруг перестал существовать, я почувствовала, как ее узловатые, но еще подвижные пальцы стали подниматься вверх, к самым корням волос. Я ощущала прикосновение ее пальцев, и это меня моментально успокоило.

– Нужно будет сказать Марсо, чтобы пришел меня навестить. Он каждую неделю рассказывает мне, как продвигаются главы его книги, но я не видела его уже довольно давно.

У меня защемило сердце, я сжала губы. Она забыла. Луиза теперь всегда была такой. Могла несколько раз в день радоваться одной хорошей новости – или печалиться, и необязательно узнав что-то плохое, а просто потому, что память зло подшучивала над ней, и она иногда это замечала. С годами, увы, дневники и камни перестали помогать. Время и недуг делали свое дело.

Я сменила тему, заговорила о детях. Показала ей новые фотографии в телефоне. Бенжамен и Эрмиона тоже регулярно к ней приезжали. Я постаралась как можно дальше увести ее от разговора о Марсо и потянуть время, сделав вид, как будто несчастье еще не случилось.

– Сара, ты в это время должна быть на работе! Поезжай, не оставляй Карен одну.

Не все механизмы заржавели.

– Бабушка, я просто сделала небольшой крюк, чтобы тебя увидеть. Уже еду на работу.

– И не забудь, скажи Марсо, чтобы приехал, мне нужно продолжить вести дневник. Попытайся немного отдохнуть, ты неважно выглядишь.

У меня перехватило горло. Но я постаралась, чтобы глаза не покраснели до тех пор, пока я не закрою за собой дверь.

Телефон в кармане вибрировал, как будто желая вернуть меня к моей беде. Это было сообщение от человека, с которым я связалась, перерыв сотни визитных карточек у Марсо в кабинете. Я никак не могла выбрать. Встречу назначила в ресторане в порту Ивуара, на террасе. Уверенный женский голос не оставлял ни малейшего сомнения в профессионализме моей собеседницы. Она меня уже ждала.

В средневековом городе Ивуаре каждый камень нашептывал древние истории, неслышно напевал мелодии ушедших эпох. Я вошла в старые каменные ворота с ржавой подъемной решеткой наверху: этот молчаливый свидетель мог бы многое рассказать о том, как век за веком защищал город. На городских стенах, по-прежнему мощных, время оставило много рубцов, напоминающих о войнах, любви, предательствах, и у меня создалось впечатление, что к ним сейчас прибавится моя невидимая трагедия.

Узкие мощеные улицы змеились между старыми домами словно лабиринт, созданный из света и тени. Шаги прохожих, многочисленных любопытных туристов звучали как эхо шагов всех тех, кто прошел здесь столетиями раньше. Каждый уголок города был живым полотном, прославлявшим историю и природу.

Фахверковые фасады домов – некоторые сохранились с XIV века – были украшены пунцовыми геранями, жасмином и жимолостью, наполнявшими воздух своими ароматами. Витражные окна отбрасывали пестрые тени на булыжную мостовую, и по нему как будто разлетелись осколки радуги, и все как будто было хорошо. Вот бы эта красота придала мне хоть немного сил, которых так не хватало.

Я продолжала жадно охотиться за чужим счастьем на маленькой, зажатой между домами площади, на которой царил гранитный фонтан, украшенный цветочными мотивами и орнаментом. Террасы кафе словно приглашали остановиться, попробовать местного вина, слушая гул голосов и смех детей, играющих в прятки за статуями.

Я прошла через Сад пяти чувств – гавань спокойствия, полную ярких красок и чудесных ароматов. Рядом с розами – от темно-бордовых до бледно-розовых – цвели лаванда, ирисы и лилейники. На них с удовольствием садились бабочки, убаюканные песенкой ветра в листве.

Я наслаждалась, насколько могла.

Я спустилась к порту, где чувствовалась колдовская власть озера: оттуда открывался впечатляющий вид на лазурный простор. Вода глубокого синего цвета, переливаясь под лучами солнца, казалась подвижной россыпью сапфиров. По ней скользили величественные лебеди Ивуара, они как будто повелевали этим особым местом на берегу Лемана. В порту изящные парусные яхты соседствовали с рыбацкими лодками, и казалось, будто все они висят в воздухе: вода под ними была так прозрачна, что сквозь нее проглядывало дно. В ней отражались безмятежные, величественные альпийские вершины. Не хватало только Марсо.

Здесь смешались прошлое и настоящее. Но на меня это чудо больше не действовало.

Я поискала глазами ту, с которой должна была встретиться на террасе ресторана “Порт”. Одна женщина выглядела именно так, как описала себя по телефону: темные волосы, собранные в хвост, светлая блузка, темные очки, столик в тени. Я подошла к ней неуверенной походкой. Она окинула меня взглядом, как будто просканировала с головы до ног. Наверное, не такой она себе представляла жену известного романиста. Мне было с ней неуютно, а Марсо, наоборот, чувствовал себя комфортно с такими, как она.

Как мы и условились, я отдала ей флешку. Мы провели вместе около часа, счет оплатила она. Потом мы еще прошлись вдоль порта, погуляли по узким улочкам. Наконец она протянула мне руку и поблагодарила меня.

Червяк заполз в яблоко.

Когда я ехала по направлению к Люгрену, то поймала себя на том, что все время поглядываю в зеркала заднего вида. Я была готова держать пари, что за мной ехала та же самая машина, что была припаркована неподалеку от меня в Ивуаре. Я рассмотрела мужчину за рулем: он был в темных очках, внешне непримечателен, ничего особенного. В сотне метров я заметила широкий съезд напротив пшеничного поля, предназначенный для сельскохозяйственных машин. Не посигналив, я резко свернула туда и остановилась, подняв облако пыли. Когда последние клубы уже рассеивались, я услышала приближающийся шум мотора. Поравнявшись со мной, мужчина притормозил, взглянул на меня и сделал недвусмысленный жест. Да, я, наверное, и вправду сошла с ума. Я еще немного посидела, крепко вцепившись в руль, потом почесала шею. На коже снова появилось пятно. Я попыталась дышать спокойно, но была слишком взвинчена, а в состоянии нервного истощения я все отдаю, ничего не возмещая. Мне казалось, что день будет бесконечным, словно продолжение кошмара с редкими передышками. У меня появилось пугающее чувство, будто все обернулось против меня, все ополчилось на меня.

Не выключая мотор, я вылезла подышать. Мне хотелось кричать, выплеснуть ярость, обиду, боль, но ничего не получалось. Я не могла избавиться от неподъемного груза, который обрушился на меня. Я снова села в машину и вырулила на шоссе. Последние строения Люгрена еще маячили на горизонте, я уже въехала в лесную зону. На узком съезде на боковую дорогу, мимо которого я проехала, мое внимание привлек промелькнувший яркий отблеск. Капот машины? Я была в этом почти уверена. События развивались слишком быстро, я не успевала нормально обрабатывать информацию. Я не спускала глаз с зеркал заднего вида до самого поворота на дорогу, ведущую к дому Рейно. В лесу, что удивительно, я чувствовала себя более защищенной. Остановилась перед шале и выключила двигатель, не заметив ни единого признака погони, не услышав ни одного подозрительного звука.

Я развеяла ладонью воздух, отгоняя сомнения, тревогу, обманчивые доводы. Я сходила с ума и, к своему ужасу, начинала это сознавать. Рейно сидел на террасе. Он кривовато улыбнулся, когда я подошла, и повернул ко мне планшет. Он освоил эту игрушку, подаренную в день выхода на пенсию. Я посмотрела на экран:

– Уже?

– Агентство Франс Пресс перепостило сообщение с ленты “Дофине” в Твиттере. Посмотри:

И еще вот здесь, на портале RTL:

Рейно уже широко улыбался. За неимением возможности еще раз сбросить безделушки со стола Дельмаса, я все слила прессе, той журналистке в Ивуаре. Пока Рейно перечислял медиа, которые написали о деле, выведя его на государственный уровень, я обратила внимание на странную конструкцию, установленную на террасе. Огромный мольберт.

– Помимо охоты, ты теперь увлекаешься художественным творчеством?

Рейно положил на место планшет, как трусоватый мальчишка, который прячет игровую консоль. Он встал и скрылся в шале. Я пошла следом. Машинально бросила взгляд на фотографии на комоде под окном. Фотографии Жад теперь там не было. Рейно вернулся и сделал мне знак посторониться. У него в руках была панель длиной метра полтора. Он поставил ее на мольберт. Я не поверила своим глазам.

– Сара, мы начнем все с самого начала. На той же самой доске, которую я годами использовал, когда расследовал дела.

– Выходит, для тебя пенсия – абстрактное понятие?

Он вздохнул и потряс рукой, как будто отмахиваясь от моего ехидного замечания. Я ликовала и не скрывала этого. Я обнаружила фото Жад среди уже висевших на доске снимков и документов. Рейно прокомментировал их один за другим и схему их расположения. Я догадалась, что в голове бывшего полицейского уже начал разматываться клубок расследования. Мое фото тоже было приколото булавкой. Оно было сделано весной. Я на борту лодки, на озере. А еще фотографии Карен, Роллена, Алексиса и детей. Наше заседание прервал шум мотора.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросил меня Рейно.

Я пожала плечами и помотала головой. Он пробормотал:

– В это время сюда никто не приезжает…

Рейно заскочил в дом и взял свое любимое охотничье ружье, одно из трех, висевших на стене. Я отступила на шаг, а он тем временем вышел из дома, готовый встречать гостей.

Машина остановилась позади моего пикапа. Я прочла надпись во всю длину кузова: “Жандармерия”. Мигалка выключилась, синие отблески растаяли в зеленой листве. Послышались металлические пощелкивания, а значит, машина сильно нагрелась: видимо, полицейские мчались сюда во весь опор. Дельмас, выходя, хлопнул дверцей, за ним следовал широкоплечий офицер. Капитан уверенным шагом пошел прямо на меня:

– Вы совершенно не понимаете, что делаете? Что за цирк вы устроили?

– Капитан, значит, можно наконец сказать, что дело открыто?

Я наблюдала, как лицо Дельмаса побагровело, на шее и на лбу вздулись пульсирующие вены. Глаза стали совершенно черными, как чернила каракатицы, готовой обезвредить противника.

– Меня прокурорша держит за горло, жандармерия превратилась в колл-центр. Звонят со всей страны! Журналисты оккупировали парковку, они стучат в двери и окна. В отелях не осталось свободных номеров, некоторые селят гостей в палатки. Вы же все испортите. Все только об этом деле и говорят, моя группа от этого страдает.

Сопровождающий офицер наклонился к нему и показал свой мобильный телефон.

– Превосходно! – вскричал капитан. – Только этого не хватало. Фанаты вашего мужа опубликовали в социальных сетях петицию под названием “Правда о смерти Марсо Миллера”. Издатель ее подписал, “Дофине” тоже, красота! – Дельмас повернулся ко мне. – Чего мне еще ждать? Что сюда притащатся толпы читательниц и будут мешать расследованию?

Зазнайка и женоненавистник – полный набор. Разве он мог мне не понравиться? Офицер снова подошел к своему начальнику:

– Шеф, господин мэр хочет срочно с вами встретиться. Он хочет подготовиться к пресс-конференции, чтобы успокоить наше население и жителей соседних городов.

Дельмас слушал его невнимательно. Он пристально смотрел на Рейно. Телефон капитана, видимо, разряжался очень быстро: его сотрясали волны поступающих сообщений и звонков. Дельмас и Рейно смерили друг друга взглядом. Капитан в конце концов отвел глаза и уставился на ружье, но, заметив доску визуализации, возмущенно вытаращился:

– Что это вы такое затеяли? Или, может, мне это почудилось?

– Вам всегда было неприятно видеть мою физиономию, да, Дельмас? Видимо, когда ты плохо делаешь свою работу, тебя рано или поздно обходят на повороте.

– Я вас уважал – вас бывшего, – но вы уже тогда были не на своем месте. Нужно уметь вовремя сложить оружие. А сегодня у вас нет никаких полномочий вести уголовное расследование, вы меня слышите? Вы прекрасно знаете, как дорого это может вам обойтись, и второй раз я предупреждать не стану!

Рейно выдержал паузу, прежде чем ответить:

– Дельмас, если вы провалите расследование, этого промаха вам уже не простят. Это я вам как бывший говорю. Дело стало медийным. Если вы вплотную им не займетесь, вас выкинут первым, и с большим треском. Ваша шкура будет стоить дешевле моей.

Неприязненная маска Дельмаса пошла трещинами.

Ничья один – один, мяч в центре поля. Рейно ухватил молодого волка за яйца. Лицо старого жандарма осветила легкая довольная улыбка.

– Больше ничего не предпринимайте, не поставив меня в известность, – заявил Дельмас, пытаясь сохранить достоинство. – Дело открыто. С этого момента ваши действия могут быть расценены как воспрепятствование правосудию. Надеюсь, мне не придется сюда возвращаться.

Дельмас и его крепыш сели в машину и с протяжным ревом отчалили задним ходом. Я встретилась взглядом с Рейно, как будто снова пережила прошлое, и живот пронзила резкая боль. Новая трагедия двадцать лет спустя. И знакомое чувство, что нам отказано в расследовании, несмотря на наши маленькие победы. Нас окутало молчание словно непроглядный туман, леденящий кровь. Рейно вынул патрон и положил ружье на стол на террасе. Он покатал патрон на ладони, внимательно глядя на него. Я решила, что самое время рассказать ему о моих догадках. И о моих намерениях.

– Знаешь… То, что произошло тем летом с Жад… Я никогда во все это по-настоящему не верила. Конечно, я полностью доверяла Марсо. Но мне нужно было знать, просто необходимо. В сущности, я уверена, что гибель Марсо связана с исчезновением его сестры. Нужно возобновить расследование.

– Это не так просто, Сара, – сказал Рейно. – Дело Жад закрыто, нужны новые улики, напрямую с ним связанные. Мы не можем основываться на догадках.

Я подошла к нему:

– Мне абсолютно наплевать на твои жандармские рассуждения. Взять дело в свои руки должен именно ты. Ради меня, ради Марсо, ради Жад и ради себя самого. Мы сидим в печенках у Дельмаса. Пусть идет куда подальше со своими угрозами.

Рейно опустил голову. Им как будто овладели старые, многолетней давности сожаления. Наконец он произнес слабым, незнакомым голосом:

– Я не понимаю, Сара, где я мог налажать. Я разобрал все до мелочей. Я годами прорабатывал все возможные версии. И не нашел ничего, совершенно ничего, она как будто испарилась. Это гложет меня уже двадцать лет.

Потом, словно под влиянием внезапного порыва, Рейно встал и, подхватив меня под руку, велел следовать за ним. Мы обогнули шале. За трехметровым штабелем дров он опустился на колени, чтобы дотянуться до люка с двустворчатой крышкой, запертой на большой висячий замок. Все это выглядело как вход в бомбоубежище, устроенное на случай ядерной войны. Рейно распахнул створки и нажал на выключатель. Он сделал мне знак идти первой. Я с осторожностью спустилась по довольно крутой лестнице.

Подвал был огромным, площадью, наверное, во весь дом. С одной стороны в нем виднелись каменные ниши, заполненные бутылками вина. Дальше стоял верстак, заваленный инструментами. Узкий коридор, освещенный тусклой лампочкой, привел нас к двери, обитой, как мне показалось, листом броневой стали. Дверь была закрыта на тяжелые замки. На ней висел желто-черный знак радиационной опасности.

Замки гулко защелкали, и Рейно наконец отпер дверь. Я вошла в темную, звуконепроницаемую комнату. Все звуки здесь были приглушенными, как голоса секретов, о которых долго молчали. Снаружи никто не услышал бы даже громкого крика.

Рукопись

У всех есть тайный сад, побольше или поменьше.

Но кто знает, сколько времени она проживет, эта тайна? Сара знает, где вход в мой сад. Я выбросил ключ, но калитка открыта.

Меня с ранних лет манили просторы, мне хотелось вдохнуть свежего воздуха где-то в дальней дали. Когда я почувствовал это в первый раз, то не знал, что с этим делать, и тем более не хотел столкнуться с запретом, а потому просто убежал. Это было спустя несколько месяцев после гибели отца. Мне было десять с небольшим. Я оставил на своей кровати короткую записку: “Вернусь завтра”. И мать первый день ждала. На второй, само собой разумеется, пошла в жандармерию. Найти меня поручили Рейно, тогда еще не капитану. Рейно, в те годы молодому жандарму, не было и сорока. Он разыскал меня меньше чем за сутки: это было довольно обидно. Я нарочно держался подальше от нанесенных на карту троп и забрался очень глубоко в лес и горы. Но Рейно, похоже, обладал шестым чувством. Мать правильно сделала, что пошла в жандармерию. К тому времени я уже заблудился.

Вместо того чтобы читать мне нотации, Рейно поделился со мной своими знаниями. Он не осудил меня. Он вел себя как лес: был готов принять меня, не заботясь о том, чей я и откуда, и это мне нравилось. Я взял с собой “ручную кладь” – на чем спать, что поесть, попить и почитать. Как настоящий скаут. Но я не подумал о том, что наступило лето, а с ним пришли полчища мошкары. Так и началась моя наука.

В лесу, по крайней мере, мы не говорили о смерти отца, как будто ее и не было. Такое облегчение. Рейно обучил меня самым азам – тому, чему обычно учат десятилетнего мальчика. Вот только я усваивал все очень быстро. Мало-помалу лес стал моей территорией. С годами мать перестала беспокоиться, когда я время от времени исчезал, она знала, что мне это необходимо. Я оставлял постоянно одну и ту же записку: “Я вернусь” – и возвращался. Мать никогда не обсуждала это ни со мной, ни с кем-либо еще.

Жад оставалась дома. Оставалась одна, зная, почему я ухожу. Но у нас не было потребности говорить об этом вслух. Начиная работать в “Доме леса” и готовясь стать гидом, я скрыл от всех, что знаю лес лучше самого Рейно. Даже Жад не подозревала, насколько хорошо я его знал. Я изображал изумление, чтобы никто ни о чем не догадался, и делал вид, будто испытываю те же затруднения, что Жад или Сара. Я скрупулезно записывал все в блокнот, как и мои товарищи. Между тем я сгорал от желания одобрить одни слова Рейно, другие подтвердить, третьи опровергнуть. Но держал это при себе.

Еще один секрет.

Но лес знал. Мы с ним как будто вели безмолвный диалог. Он ни разу меня не выдал. Наоборот, стал для меня самой надежной опорой.

У каждого из нас где-то есть родственное нам дерево. Свое я нашел после нескольких лет скитаний. Лес живой, как и мы, но его разум превосходит наш. Лес живет в своем ритме. Он приспосабливается к окружающему миру, а мы, напротив, хотим приспособить его под себя. Мы не замечаем и сотой доли живых существ, которые бродят по лесу вокруг нас, если только нас специально не обучили. Наши чувства покрылись ржавчиной цивилизации. Скоро наши пальцы разучатся касаться чего-либо, кроме продукции промышленного производства. Первобытные способности нашего обоняния спят, парализованные сильными химическими запахами, которые обманывают наше восприятие. Острота нашего зрения уменьшается и реагирует только на пиксели, на мощный впрыск искусственного света, бьющий по сетчатке, на обманчивую информацию. Мы утратили контроль над бесценными способностями – готовностью к защите и умением ориентироваться.

В Саре это есть, мы с ней как будто заражены одним вирусом. Только мой недуг тяжелее, чем у нее. Это та самая бездна, которую она иногда замечает в моем взгляде, толком этого не понимая. Я принадлежу к этому миру, но не совсем.

Я двигалась в полумраке по бункеру Рейно. Он нажал на следующий выключатель, и дорожка из лампочек на потолке залила комнату ярким светом. Стены вокруг меня были увешаны планами района, фрагментами карт, знакомыми мне фотографиями, а еще рисунками, схемами, альпинистским и туристическим снаряжением. Я пошатнулась под натиском захлестнувшей меня гигантской волны воспоминаний, поднявшихся со дна памяти.

– Двадцать лет расследования, Сара, двадцать лет, как я ищу, сомневаюсь, двадцать лет стараюсь понять, двадцать лет пытаюсь поверить в невозможное.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем я сумела вернуться к реальности и справиться с головокружением. Мой взгляд переходил с одной стены к другой, его приковывала каждая деталь. Я подошла к одному рисунку, провела пальцами по лицу, нарисованному простым карандашом. И лишилась дара речи.

– Четыре года назад я попросил одну портретистку изобразить, основываясь на фотографиях тех лет, как Жад могла бы выглядеть сейчас.

Я подалась вперед, почти коснувшись стены. Мне было трудно оторваться от этого портрета Жад, какой она могла бы стать, если бы сегодня была жива. Потом я внимательно, как под лупой, рассмотрела одну за другой еще несколько фотографий. Рейно шагнул ко мне, когда я снимала одну из них со стены. Я не задала ему вслух ни единого вопроса, Рейно и так прекрасно знал, какие мысли вертятся у меня в голове. И среди прочих тот самый вопрос.

– Не знаю, почему Марсо не хотел с тобой об этом говорить, – подытожил Рейно. – Думаю, из-за оружия, чтобы тебя не пугать или чтобы ты не потребовала у него это прекратить.

На фото Марсо позировал вместе с Рейно, у обоих в руках были ружья. Я всмотрелась в лицо мужа, пытаясь убедиться, что это на самом деле тот человек, которого я, как мне казалось, хорошо знала.

– Мы охотились от случая к случаю. И нашей целью была не охота, Сара, а все те же проклятые поиски хоть каких-нибудь следов Жад. Сомневаюсь, что туда, куда мы ходили, кто-то когда-нибудь вообще забредал.

– Зачем тогда вы брали с собой оружие?

– Просто ради безопасности: мы им в общем-то и не пользовались. Могу только тебе сказать: я редко попадал в цель, когда стрелял. А между тем, когда наша бригада проводила тренировки, я был одним из лучших стрелков. Зато Марсо всегда попадал в самую точку. Лес ничего не мог от него скрыть: ни опасность, ни дичь – только Жад. Как будто Марсо обладал особым даром. Он управлялся с ружьем куда быстрее меня. Пока я поворачивался, он успевал прицелиться.

Я стала копаться в памяти и в мгновение ока перебрала сотни разных ситуаций.

– Это было, когда он уходил побродить по лесу? С тобой? Он делал так с самого детства.

– Я не всегда составлял ему компанию. Он не все мне рассказывал, сама знаешь. Бывало, он на время брал у меня ружье и возвращался, не истратив ни одного патрона.

Я огляделась вокруг. Коробки были доверху набиты материалами расследования, отчетами об экспертизах, и такая же уйма вопросов возникала у меня на периферии сознания.

– Куда вы с Марсо ходили? Я имею в виду, какие места вы обследовали?

Рейно схватил одну коробку, набитую картами IGN[7]. Он разложил одну из них на большом столе. Она была сплошь размечена фломастером. Я развернула вторую, потом еще одну. Все те же пометки фломастером, повсюду, с датами, написанными мелкими цифрами. Я подтащила табурет, стоявший у шкафа без дверцы: мне необходимо было сесть. Рейно положил мне руку на плечо:

– Ты как, Сара? Может, выпьем чего-нибудь? Ты знаешь, у меня тут внизу есть несколько бутылок.

Я бросила взгляд в угол комнаты, где стояла походная кровать со скомканным одеялом.

– Официально я в итоге получил приказ прекратить это расследование. Неофициально все знали, что я так или иначе продолжал поиски.

– Почему вы с Марсо никогда мне об этом не говорили? Почему?

Рейно посмотрел на меня как на слабенького зверька, это было невыносимо.

– Потому что некоторым нужно перевернуть страницу, чтобы не сойти с ума.

Эта фраза – и то, что за ней последовало, – долгое время не давали мне покоя. Я встала с табурета, все еще не придя в себя. Прошла вдоль полок, ощупывая коробки, осматривая их одну за другой. Снова остановилась у фотографий Марсо, приколотых к стене, и боль пронзила мне сердце. Я как никогда была уверена в том, что Марсо погиб из-за истории с Жад, что его смерть с ней как-то связана. И хотела это выяснить.

– Кто знал о ваших поисках в лесу? О ваших так называемых охотах?

– Никто, во всяком случае, мы никого не встречали. Там, куда мы ходили, места дикие, безлюдные.

Я продолжала исследовать комнату, потихоньку размышляя:

– У вас когда-нибудь возникало ощущение, что за вами следят?

Рейно помолчал, сел и пробежал взглядом по стенам:

– Насколько я помню, нет. И с таким радаром, как Марсо, никто не мог бы за нами следить, оставаясь незамеченным.

Мое внимание привлекла металлическая коробка под стопкой дисков, которыми, судя по всему, никто не пользовался.

– Сара, тебе понадобится не один час, чтобы все распаковать и просмотреть. Лучше сделать перерыв.

Я открыла коробку и высыпала содержимое на ту же полку, где ее нашла.

Снова фотографии.

Я стала рассматривать их одну за другой.

Жад с Рейно на берегу озера, он обнимает ее за плечи. Жад лучезарно улыбается, она стоит на дороге рядом с Рейно. Рейно и Жад в каноэ. Жад в лесу, смотрит прямо в объектив фотоаппарата, верхняя пуговица на блузке расстегнута. Жад, опять Жад, снова и снова Жад, с красноречивым взглядом, выходящая голой из озера… в компании Рейно. Штук тридцать фотографий.

Я в растерянности посмотрела на него. Он тоже застыл:

– Сара, ты не должна была видеть эти фотографии.

Внезапно я сообразила, что нахожусь в ядерном бомбоубежище, в подвале под уединенным шале, что я одна и только что мне стали известны тайны людей, которых, как мне представлялось, я хорошо знала. С мужчиной, вроде бы давно мне знакомым. Я выронила снимки и бросилась бежать. Слышала, как меня трижды окликнули по имени, когда я поднималась по лестнице, выбиралась из пропасти и захлопывала створки люка. Это должно было немного его задержать. Я очутилась на открытом воздухе и упала на землю рядом с аккуратно уложенной поленницей. Я не смогла подняться, легкие судорожно сокращались, мне не хватало воздуха, и я поползла на четвереньках, мне нужно было отдышаться, голова шла кругом.

Жад была мне как сестра. Мы всем делились. И вообще я ей верила. Все мои опоры смыло, в прямом и переносном смысле. Все ориентиры попáдали, как кости домино. У меня за спиной Рейно стучал кулаками в закрытый люк.

Я ползла на коленях, опираясь на ладони, которые начали гореть; мне нужно было взять себя в руки. Пальцы судорожно впивались в почву – смесь земли, травы и мелких камешков. Я поднялась и, спотыкаясь, добежала до пикапа. Достала из кармана ключи, они выпали из трясущихся рук, я их подобрала. Долго не могла попасть ключом в замок, содрала краску на дверце, и без того уже сильно поцарапанной, и наконец у меня получилось. Очутившись в машине, я неловко тронулась с места, надеясь, что капризный мотор не захлебнется. Я слишком сильно давила на педаль газа. Из-под колес летели фонтаны земли, оставляя грязные полосы на дверцах. Выруливая на лесную дорогу, я не сводила глаз с зеркала заднего вида. Я набрала скорость и начала верить, что спасусь, но на краю дороги появился Рейно, который вышел из зарослей папоротника. Моя нога еще сильнее надавила на педаль газа, и я промчалась мимо Рейно. Я улепетывала, как заяц, застигнутый врасплох на лесной опушке. Фигура бывшего жандарма больше не маячила в зеркалах.

Когда я добралась до шоссе и цивилизации, мой телефон несколько раз пропищал, уведомляя о поступивших сообщениях. Ядерное бомбоубежище отшельника и в самом деле было отрезано от мира. Я решила все прослушать потом, мне хотелось только одного: вернуться домой.

И вот я приехала домой.

Не успела я почувствовать облегчение, как за зеленой изгородью заметила странное оживление. По венам струйкой побежала тревога. Рядом с машиной Карен я увидела автомобиль жандармерии. Поставила пикап и прошла к входной двери по дорожке через сад. Там меня ожидала довольно необычная группа встречающих, состоявшая из двух жандармов: один у ангара осматривал самолет Марсо, другой стоял в дальнем конце причала. Карен помахала мне рукой, а Бенжамен побежал навстречу. Эрмиона даже не поднялась с дивана на террасе, где они с Зоэ сидели, уткнувшись в телефоны.

– М-мама, п-почему ты вся в г-грязи?

Я потерла джинсы, но грязные полоски остались. Я посмотрела на свои руки: земля въелась в каждую бороздку на коже, застряла под ногтями. Хуже, чем после работы в саду без перчаток. Я осознала, что каждая подробность этой истории марает меня грязью.

Когда я подняла голову, меня привел в ужас сочувственный взгляд Карен. К тому же я заметила, что на пороге стоит капитан Дельмас. Я погладила Бенжамена по голове. Постаралась его успокоить, несмотря на присутствие полицейских, которые вряд ли помогут вылечить его заикание.

– Я копалась в саду, а потом не переоделась, и это было неправильно.

Хотя бы попыталась. Но Бенжамена было не провести. Карен, повернувшись спиной к Дельмасу, шепнула мне:

– Прежде чем приехать сюда, они побывали в агентстве. Я закрыла офис на сегодня. За детьми я присмотрю, не беспокойся.

Эрмиона на меня даже не взглянула. Карен дернула Зоэ за рукав, и та неохотно со мной поздоровалась. Рядом с ней присел на корточки один из жандармов:

– Классная у тебя бейсболка.

Зоэ удивилась. У меня по спине пробежал холодок: я вспомнила о краже, совершенной детьми в “Доме леса”, и о том, что полицейские обратили внимание на их бейсболки.

– На память о каникулах? Где ты ее купила?

– Мне ее папа подарил. У него есть фудтрак. Знаете, он делает лучшие сэндвичи в районе.

Карен обняла дочку за плечи и легонько оттащила ее подальше от жандарма. Мать-львица защищала свое потомство.

– У моего мужа была большая партия таких кепок. Он заказал их для рекламы. Почему вы об этом спрашиваете?

– Я поделилась, дала по одной Эрмионе и Бенжамену, – заявила Зоэ.

Жандарм пристально посмотрел на меня, и настала моя очередь занять оборонительную позицию.

– Не знаю, сохранились ли у детей эти бейсболки.

– Можно мне на время забрать кепку вашей дочери? – спросил жандарм у Карен.

Карен бросила на меня тяжелый взгляд, дальше события развивались стремительно: Зоэ сорвалась с места и пулей умчалась прочь.

– Зоэ! Зоэ! – закричала Карен и побежала за ней по лужайке.

Она догнала Зоэ, которая остановилась, наткнувшись на второго жандарма в глубине сада. Карен попыталась обнять дочь, но девочка принялась отбиваться:

– Я ничего не сделала! Я не виновата! Я не виновата!

Девочка заливалась горючими слезами. Жандарм подобрал бейсболку, упавшую с ее головы во время отчаянного бегства. Карен подошла ко мне, все так же прижимая к себе Зоэ:

– Сара, ты можешь объяснить, что происходит?

Я уже не понимала, кто кого должен обвинять в случившемся, поэтому решила поделиться с ней тем, что знала:

– Некоторое время назад кто-то наведался в “Дом леса”. Там были камеры видеонаблюдения, на них попали дети в бейсболках. По виду совершенно одинаковых. Лиц было не видно.

Зоэ перестала дергаться в объятиях матери и словно окаменела.

– Ничто не указывает на то, кто в этом участвовал. И кто все это придумал, – бросила Карен и ушла, уводя с собой Зоэ и моих детей.

По тону Карен я поняла, что нам не избежать непростого разговора. Но во мне столько всего накопилось. Так что это был не самый подходящий момент.

Дельмас осмотрел бейсболку, то и дело поглядывая на меня. Ясное дело, он меня ждал. Когда я подошла к нему, он окинул меня взглядом с ног до головы:

– Кажется, ваше основное занятие – это навигация? Я не удивился бы, если бы вы испачкались в смазке или моторном масле. Но откуда на вас столько земли? Вы что, выкапывали трупы?

В жилах смешались адреналин, страх, усталость. Но мне все-таки хватило сил, чтобы над ним поиздеваться – иначе это была бы не я:

– Посещала кружок охоты и рыбалки под руководством вашего бывшего коллеги.

– Я же вам обоим сказал: прекратите все это. Вы не понимаете? Знаете, куда это может вас завести?

Я открыла входную дверь. Я мечтала подняться в свою комнату, переодеться, почувствовать себя дома. Я протянула Дельмасу связку ключей:

– Длинный ключ – от двери в подвал, а этот, с лоскутком, – от помещения за кухней. Кабинет Марсо находится на втором этаже.

Дельмас собрал своих людей, те, прежде чем войти, старательно вытерли ноги о коврик, все время косясь на меня, как будто стеснялись своих массивных грязных ботинок. Кто я такая, чтобы их судить? Я прошла на кухню, открыла кран. Отодвинула немытую посуду на дне раковины и несколько минут терла щеткой ногти. Потом сделала напор посильнее. Шум воды заглушил прорывавшиеся всхлипы. Я закрыла рот мокрой ладонью, чтобы не выпустить звуки наружу.

Я ополоснула лицо, смыла слезы, взяла полотенце и промокнула щеки и руки, хотя под ногтями еще были видны остатки земли. Я поднялась к себе в комнату, собираясь надеть другие джинсы и избавиться от самых заметных следов грязи. Может, немного отдохнуть. Когда я проходила мимо зеркала, мне почудилось, будто я постарела невесть на сколько лет.

В коридоре жандармы перетряхивали все, что было можно. Один из них прошел мимо меня с горой картонных коробок из кабинета Марсо. Я убежала и спряталась в комнате Бенжамена. Хотя бы там я надеялась не видеть их хождения по дому. Я села на кровать и огляделась. Как давно я не осматривала эту комнату с должным вниманием? Поскольку мой сын не был склонен устраивать базар, я заходила к нему по инерции – сменить белье, пропылесосить, сложить чистую одежду. Я не выбрасывала мусор из его корзинки у письменного стола с тех пор, как она у него появилась: он это делал сам. Я как будто впервые изучала его мир, окружавший меня. Героев мультфильмов сменили герои видеоигр и знаменитые спортсмены. А на шкафу виднелся козырек бейсболки. Я коснулась его, поднявшись на цыпочки. У меня перед носом вытянулась длинная рука и схватила бейсболку. Я повернулась к жандарму, вошедшему следом за мной.

– Точно такая же, как у его подружки. Вот видите, на самом деле он ее не терял…

Вид жандарма в форме в комнате моего сына, с предметом, который он держал в руках, несомненно считая его важной уликой, поверг меня в ужас.

– Мадам Миллер, капитан Дельмас просит вас подойти. Он в кабинете вашего мужа.

Я устало вздохнула. Прежде чем выйти из комнаты, я остановилась на пороге и скорее приказала, чем попросила:

– Я хочу поговорить с моими детьми, прежде чем вы начнете задавать им вопросы. Ничего не делайте без моего согласия.

Жандарм кивнул и стал укладывать бейсболку в прозрачный пакет. В этот момент мне показалось, что у меня в доме разорвалась бомба, распространяющая негативные волны. Я поплелась по коридору в кабинет Марсо с таким ощущением, будто через меня прошли все известные вредоносные излучения, отразились от стен и снова вернулись, еще более мощные, еще более разрушительные.

На Дельмасе были белые резиновые перчатки. Один из его людей что-то непрерывно фотографировал. Другой сидел за компьютером Марсо:

– Скажите, мадам Миллер, вы, случайно, не знаете пароль?

Я покачала головой.

– Мы забрали только то, что может нам пригодиться, ничего более, – сообщил Дельмас.

Теперь я по-новому взглянула на это место. Я искала отражение правды, но мне она была неизвестна, как и секреты Марсо. Внезапно все здесь показалось мне чужим.

– Мы нашли документы о приобретении системы защиты данных Time Capsule. Ничего удивительного, писатель не может пренебрегать резервным копированием.

– Как я вам уже говорила, я ничего не нашла. Ни внешнего жесткого диска, ни флешки, ни тем более этой вашей системы Time что-то там.

– Мадам Миллер, здесь стояло какое-то устройство, видите, вот круг, на нем нет пыли, а рядом она есть. Есть даже след от электрического провода. Вы не помните, что за устройство здесь стояло?

Я снова покачала головой. Но теперь я сомневалась во всем, даже в себе. Жандарм, наверное специалист по информационным технологиям, вертелся у принтера и разбирался с настройками. Он подключил к принтеру принесенный с собой компьютер.

– Шеф, я только что открыл историю документов, отправленных на печать за последние шесть месяцев.

Дельмас наклонился к экрану и сделал мне знак подойти. Он прокрутил список документов. Их было много, в разных форматах: jpg, docx, pdf… названия с ключевыми словами: “психология”, “медицина”, “медиа”… Потом наше внимание привлекло название файла, созданного накануне его визита в HSBC: “Роман Марсо Миллера”. Файл в формате docx, после названия – десяток цифр и букв, как номер серии. Типичная цифровая тарабарщина.

– “Роман Марсо Миллера”, это странно, разве нет? Он давал такое название всем текстам, над которыми работал? – спросил меня Дельмас.

– Не знаю. Только его издатель мог бы вам это сказать.

– А цифры в конце имени файла? Дата, порядковый номер варианта, какая-то ссылка?

– Представления не имею. Он ничего мне не рассказывал о текстах, которые были у него в работе.

– Ладно… Мадам Миллер, у вас есть номер телефона его издателя?

Разумеется, он у меня был. Когда Пайе не мог связаться с Марсо, он разыскивал его через меня. Дельмас записал контакт и позвонил.

– Я поставлю телефон на громкую связь. Вы наверняка тоже мне понадобитесь.

Эдуар Пайе ответил после второго сигнала.

– Капитан Дельмас, жандармерия Тонон-ле-Бена.

– Здравствуйте, я ждал вашего звонка.

– Я звоню вам, чтобы…

– Да! Я наблюдаю за расследованием, вы знаете, для СМИ это серьезная тема. То, что случилось, просто ужасно. А Сара? Как она все это переносит?

Я не слышала голоса Эдуара с тех пор, как он выражал соболезнования в связи с кончиной Марсо и давал мне подписать разрешение на публикацию незавершенного романа.

– Мадам Миллер присутствует при нашем разговоре, – ответил Дельмас. – У меня к вам несколько вопросов. В последнее время Марсо Миллер работал над какой-нибудь рукописью? Он сообщал вам название или сюжет своей книги или набросков к ней?

– Марсо был из тех писателей, которые ни о чем не рассказывают заранее. Он сидел в своем углу и кропал. Я не дергал его, потому что он всегда сдавал работу в срок, а это редкость для людей его профессии. Марсо постоянно работал над какой-нибудь рукописью, он питал страсть к работе. Он прислал мне первый вариант текста три с небольшим месяца назад. У нас с ним так было заведено. Только когда текст полностью готов, и ни днем раньше, я получаю возможность прочитать его новый роман.

В этот момент я сообразила, что Эдуар мало что знает о процессе создания романов Марсо, человека еще более замкнутого и скрытного, чем я себе представляла. Дельмас наморщил лоб и продолжил:

– А что вы скажете насчет названия “Роман Марсо Миллера”? Такое рабочее название он давал своим рукописям на первом этапе?

– Что за странная идея? Марсо никогда не был таким самодовольным. Вы хоть какие-нибудь его книги читали? Я могу вам прислать. Нет, он не давал им названий. Так или иначе, это была моя сфера. Название – дело тонкое, можно сказать, стратегическое.

Капитан ступил на скользкую почву, и лекция по издательскому делу началась.

– Над чем он работал?

– Это конфиденциальная информация, капитан. Вам нужно понимать, что я потерял друга, моего лучшего автора. Вы знаете, сколько экземпляров его предыдущего романа распродано? Давайте, назовите цифру!

– Месье Пайе, мне нужно знать сюжет его книги, и все.

– Триста двадцать пять тысяч! И это не покетбук! С каждой публикацией мы на шаг приближались к Гонкуровской премии.

Это, пожалуй, было чересчур…

Он продолжал в том же духе. Цифры, стратегия… Издатель даже в горе остается издателем. Я вмешалась:

– Эдуар, это Сара. Для расследования очень важно знать, над чем работал Марсо.

– Но я не хочу, чтобы сюжет попал в прессу! На эту рукопись заключен контракт. Я заплатил целое состояние литературному негру, чтобы он завершил работу, Сара, мы ведь об этом говорили. Ладно… Я вам расскажу…

Мысленно я была уже не дома, а у подножия горы секретов, которые оставил после себя мой муж. Передо мной лежало обширное, тускло мерцающее пространство молчания.

Полицейские свернули лагерь, они забрали еще несколько коробок и компьютер Марсо, который так и не смогли открыть. Я по-прежнему сидела в рабочем кресле моего мужа, позволяя саду и ближнему лесу заполнять дом своим шумом. Вокруг меня царил отвратительный хаос. Чужие руки все перерыли, оставив чудовищный беспорядок на стеллажах и в шкафах. Как будто кто-то бесстыдно сорвал одеяло, чтобы не осталось никаких секретов. Однако даже я, его жена, ничего не обнаружила.

Пришло сообщение от Карен:

Я на секунду заколебалась.

Какие слова могла найти мать в таких обстоятельствах? Обвинить их в глупых детских проделках? Убедить их в том, что это может быть напрямую связано с тем, что случилось с их отцом? “Детки, все будет хорошо, мы узнаем, кто убил вашего отца… и за что”.

При мысли, что я дома одна и что Рейно, возможно, бродит где-то поблизости, я, наверное, должна была испугаться, но, как ни странно, я ничего не почувствовала. Впрочем, Дельмасу я тоже ничего не сказала, он решил бы, что я окончательно спятила. А я не могла себе этого позволить: он наконец начал расследование.

Я закрыла глаза. Пять минут, мне нужно было только пять минут.

В кабинете Марсо начало темнеть. Я заметила на потолке почти невидимое свечение. Я здесь почти никогда не бывала. Это глупо, но я только сейчас открывала для себя этот мир. Я узнала светящиеся звездочки, которые так нравились Бенжамену. Может, он попросил, чтобы отец украсил ими потолок своего кабинета? Потом мой взгляд скользнул по вентиляционной решетке, и что-то в ней меня привлекло. Непонятно что. Я взяла стул, поставила под решеткой и забралась на него. На решетке не хватало одного шурупа и не было пыли. Я также заметила, что шурупы выступают из потолка, так что я могу их открутить руками. Я немного помогла себе ногтями, которые еще остались. Я придерживала решетку, а шурупы один за другим роняла на пол. Если бы я боялась пауков, как Эрмиона, мне пришлось бы надеть перчатку и, стиснув зубы, обшарить пространство вокруг отверстия в потолке. Моя незрячая рука исследовала полость. Пальцы наткнулись на тяжелый предмет, я схватила его за край. И, затаив дыхание, вытащила свою находку.

Я держала за дуло пистолет. Металл был холодным. Я слезла со стула с неприятным чувством, что Марсо сам вложил мне в руки оружие. Ствол под крышей дома – моего и моих детей. Я всерьез рассердилась на него, ведь все знают, на что способны неразумные дети.

Но события развивались так, что… В общем, будь что будет. Мне, наверное, следовало хотя бы понять, что делать с оружием.

Я продолжила обследовать комнату, не выпуская из рук пистолета, как будто эта вещь, принадлежавшая умершему, была первой подсказкой в квесте, ведущем к поразительным открытиям. Вдруг я услышала стук во входную дверь. Я выглянула в окно кабинета. Уже почти стемнело, но благодаря свету, включенному датчиком движения, я рассмотрела силуэт. Это была не Карен. Потом я заметила капот “порше”, припаркованного на лужайке. Ругаясь себе под нос, я пошла открывать.

– Добрый вечер, Сара. Ты не отвечала на мои сообщения, и я начал волноваться. Карен и Роллен сказали мне, что сегодня приходили жандармы. Как ты?

– Все сложно, Алексис.

Тут он заметил, что я держу в руке:

– Сара! Возьми себя в руки, подумай о детях! Положи оружие, пожалуйста.

– Если бы я собиралась сделать глупость, то уж точно не с помощью этой штуки.

Я помахала рукой, в которой был пистолет, и случайно нажала на кнопку на стволе. Обойма выпала и ударилась об пол. По паркету покатилась золотистая пуля.

Алексис невольно улыбнулся:

– И правда, такая затея явно была бы обречена на провал.

Он поднял пулю, потом магазин, осторожно забрал пистолет и обнял меня. Мои теплые тихие слезы оставили мокрое пятно на его рубашке. Я почувствовала, как его ласковые пальцы обхватили мою голову. Он ничего не говорил, пока мое дыхание не успокоилось.

– Эта ситуация нас больно задела, я тоже не могу прийти в себя, – сказал он. – Мы вдруг столько всего узнали. По этой причине я порой стараюсь держаться подальше от людей, хотя по мне этого не скажешь. Наверное, боюсь, что меня предадут или разочаруют или и то и другое вместе, и придется страдать. Очень трудно кому-то доверять.

Я отступила и посмотрела ему в лицо. Он стер слезы с моих щек и с нежностью посмотрел на меня. Впервые за последние недели у меня возникло чувство, что я живу не в мире зла.

– Я нашла этот пистолет в его кабинете, он был спрятан над вентиляционной решеткой. Жандармы этого не заметили, они сосредоточились на книгах, на черновиках рукописи, материалах для работы.

– Сара, нужно будет сдать оружие жандармам. Такой пистолет – не пустяк.

– Зачем он ему понадобился? Это ведь не охотничье ружье. Он чувствовал опасность?

– Я не знаю. Мне скорее казалось, что его окружали искренние фанаты, довольно миролюбивые. Он был не из тех, кто вызывает бурные споры. Несмотря на успех, ему удавалось оставаться довольно скромным, разве не так? Он, судя по всему, заботился о своем имидже, уважал читателей и даже собратьев по цеху, по крайней мере, мне так кажется.

Я пришла к выводу, что, вероятно, знала Марсо таким, каким его изображали в прессе, каким он выглядел на глянцевых фотографиях и на телеэкране. Может, наша история была всего лишь мастерски написанным сценарием? А этот дом – декорациями фильма? Что было правдой, а что ложью в нашей истории? У меня в голове все перепуталось. Алексис положил мне руки на плечи и стал задавать вопросы, прервав мои мучения:

– Жандармам удалось что-нибудь прояснить?

– Они делают свою работу, тянут за ниточки. Но я не думаю, что расследование продвигается, нет.

– Оно только началось. Можешь на меня рассчитывать, я рядом. Мы огибаем опасный мыс. Если я сумею помочь тебе в чем-то разобраться, у меня, по крайней мере, появится ощущение, что я не сижу сложа руки. Нужно создать хотя бы видимость нормальной жизни, как минимум ради детей.

Мне остро не хватало нормальной жизни, признаюсь, я устала от сюрпризов. Вконец обессилела.

Я послушно пошла к выходу следом за Алексисом. Наступила ночь, окутав землю чернильным одеялом. Стало свежо, в воздухе сгустились запахи леса. Ветерок, легкий как дыхание, теребил серебристые листья берез, вплетая свою мелодию в бесконечную колыбельную Лемана. Луна, бледная повелительница своего королевства, соткала из света дорожку на обсидиановой воде. На заднем плане этой чарующей сцены вздымались Альпы – дремлющие великаны, упиравшиеся макушками в усыпанное мерцающими звездами небо. Филин, солист-баритон, завел свою монотонную арию, напоминая о том, что вечер не бывает безмолвным для тех, кто умеет слушать. Трава у меня под ногами уже впитывала ночную влагу. Алексис говорил, я шла рядом.

– Ты знаешь, что время от времени я беру яхту в твоем агентстве. Карен почти всегда дает мне одну и ту же – ту, что у нее остается, когда я делаю заказ в последнюю минуту. У меня есть такие клиенты, которые, стоит покатать их по озеру, подписывают все, что я им предлагаю. Очень выгодная методика.

Алексис открыл машину и зажег фары. Пучки света как раз достигали причала в конце сада. Видимо, для этого он и заехал так далеко на лужайку. Он наклонился и вытащил из бардачка какой-то предмет.

Мы направились к причалу. Я не разглядела, что за предмет он держал в руке, пока он не поднес его к другому, точно такому же:

– Я так и думал. Он из того же материала, каким покрыты столбики на твоем причале.

В мгновение ока мы оба заметили, что на одном из столбиков нет защитного колпака.

– Думаю, когда кто-то неловко причаливает и второпях тянет за канат, эта штука к нему прицепляется. Нам повезло, что он не свалился в воду. Мы с Марсо много раз отходили от этого причала, потому-то я о нем и подумал. Но что делал этот защитный колпак на судне, которое сдается в аренду? По-моему, оно великовато, чтобы швартоваться здесь.

– Это одна из наших яхт “Антарес флай”, она больше одиннадцати метров в длину и весит шесть с лишним тонн. Швартовать ее здесь – значит почти наверняка поцарапать или помять корпус. Нет, это невозможно…

Мои собственные слова заставили меня задуматься. Алексис молчал, тишину нарушали только всплески воды у нас под ногами. Для наших частных нужд мы не пользовались новыми судами агентства, только стареньким, много раз побывавшим в ремонте катером, который никто и не подумал бы сдавать в аренду. Не было ни единой причины швартовать здесь “Антарес флай”.

Пока “порше” Алексиса с глухим урчанием отъезжал от нашего дома, я продолжала осматривать края причала, светя себе фонариком на телефоне. Я выискивала любые повреждения на столбах и досках, малейшие следы краски. Если представить себе, что кто-то швартовался второпях, ему непросто было быстро привязать судно канатом к столбу, старые шины, прикрепленные к причалу вместо кранцев, не защитили бы его от повреждений, тем более яхту с такими габаритами.

Я чувствовала, что бреду в тумане и швыряю свои вопросы в глубокие воды озера без надежды на ответ. Во мне пробудились страхи, утихшие, как мне казалось, много лет назад. Вот только можно ли когда-нибудь избавиться от того, что неотступно преследует нас?

Я посмотрела на экран: 23:15. Я забыла забрать детей. Не озаботившись тем, чтобы запереть дом, я села в пикап. Меня мучила новая догадка. Даже не будучи уверенной в том, что приняла какое-то решение, я направилась в агентство. Это не должно было занять много времени. История с яхтой не отпускала меня. Каждая подозрительная деталь, которая могла продвинуть дело вперед хоть на шаг, превращалась в навязчивую идею.

Пройдет еще несколько минут, я приеду в агентство и буду там одна.

В домиках на берегу озера то здесь, то там гасили свет. Леман погрузился во тьму. Я припарковала пикап у агентства, не выключая фары и направив их на суда. Я их пересчитала: они все стояли у причала, легонько покачиваясь на спокойных ночных волнах. Войдя в агентство, я сразу же включила компьютер. Пока он загружался, я открыла тетрадь на спиральке и просмотрела записи, которые вела Карен. Увидела визитную карточку капитана жандармерии Дельмаса, засунутую между страницами. Зачем он сюда приезжал? Карен сказала мне, что капитан и его люди появлялись в агентстве: интересно, делали ли они здесь обыск, как у меня? На экране появилось окошко для пароля, я набрала его, но в доступе мне было отказано. Набрала второй раз, опять то же самое. У меня начали дрожать руки, но я была уверена, что правильно вбила все знаки: пальцы привыкли за столько лет. Я попыталась еще несколько раз. Ничего не вышло. Я стукнула кулаком по столу. Но ничего, я решила, что обойдусь календарем бронирования. Мне останется только осмотреть три яхты “Антарес флай”, которые обычно брал Алексис. На одной из них он и нашел колпак от столбика с моего старого причала.

Я взяла из шкафчика ключи от трех судов, потом выудила из-под стола за толстую ручку фонарь Wolflite. Нажала на кнопку и убедилась, что лампа горит. На лодках, которые нам возвращают клиенты, всегда есть уголки, куда нужно посветить, чтобы проверить, нет ли там протечек, забытых вещей, повреждений…

Снаружи, с причала, я осмотрела носовую часть каждой яхты, ватерлинию, форштевень. Когда я водила по корпусу лучом фонаря, за ним следовали рыбы, наверное, надеялись найти еду. Мне не понадобилось много времени, чтобы обнаружить на носу одной из “Антарес флай” след, который был незаметен, если его специально не искать. Он располагался ниже уровня причала. Вполне логично: мой причал был ниже здешнего. Этот форштевень, несомненно, вступил в тесный контакт с истертыми пористыми шинами, которые я прибила к своему причалу вместо кранцев десять лет назад.

Я поднялась на борт. Внушительных размеров яхта даже не качнулась. Я прошлась лучом фонарика по палубе, каюте, ограждениям, кокпиту. Яхта была в прекрасном состоянии: она не проходила и пяти лет, а значит, была все равно что новая. Технический осмотр этой и двух других яхт мы провели несколько недель назад. Я это хорошо помнила, потому что сама отгоняла судно в мастерскую “Моторбот” здесь же на озере, недалеко от нас. У ее хозяина Виктора имелась лицензия фирмы-производителя, к тому же я ему доверяла.

Я отперла каюту и спустилась по ступенькам, внимательно глядя под ноги. Но стукнулась лбом, как это порой случалось, причем довольно сильно, украсив себя неприглядной отметиной от удара. Очередного. Я села на скамейку, при свете фонаря осмотрела сначала все помещение целиком, затем занялась более сложными объектами. Нельзя было ничего пропустить. Все ящики, все скамейки, все декоративные панели на полу были сняты и осмотрены со всех сторон. Никаких следов, ничего подозрительного. Потом я, словно неуклюжая змея, пролезла в крошечный моторный отсек. Я подняла тонкие панели изоляционного покрытия пола, где стоял мотор. Луч фонаря, который я не выпускала из рук, осветил непрозрачный, слегка поблескивающий предмет нечеткой формы. Попытавшись его извлечь, я поняла, что это пластиковый пакет, судя по всему герметичный. Изогнувшись, я с трудом подтащила его поближе. Он весил не меньше килограмма. У меня часто забилось сердце: откуда тут взялся этот пакет? Световые сигналы моей интуиции переключились и загорелись красным.

А вдруг это рукопись?

Я поставила фонарь так, чтобы его луч падал на содержимое пакета, и приготовилась его вскрыть.

Я его надорвала.

Прежде всего меня встревожил запах. Из пакета тошнотворно запахло неприятностями.

Марихуана. В разных видах: сушеные листья, маленькие смолистые брусочки, шарики вроде конфеток. Словно вспышка, в голове промелькнули слова Карен о моей дочери: “Эрмиона хранит у себя в комнате косяки”. Какая удача, что на эту мерзость наткнулась именно я, а не Карен. И тем более не полиция. Потом мне вспомнился сын Виктора, хозяина “Моторбота”. Пустоголовый парень лет шестнадцати, всегда у отца на подхвате. Ему иногда случалось, помогая отцу, пригонять мне мои суда. А еще – тусоваться с Эрмионой. Интересно, может, он уже возил ее покататься по озеру, чтобы похвастаться? Я вытряхнула пакет и обнаружила… пачку презервативов.

Что он собрался делать с моей дочерью, мелкий поганец? Ей всего двенадцать, черт возьми!

Эрмиона, конечно, уже какое-то время не относилась ко мне как к своей любимой мамочке, к тому же у нее появилась фигура. Но это-то что? Я схватила проклятую коноплю и вылезла из каюты, снова треснувшись головой. Я высыпала содержимое пакета в воду. Что-то сразу пошло ко дну, а что-то осталось на поверхности. Я сняла с борта багор и принялась топить эту чертову траву. Потом собрала пустые упаковки и перешла на второе судно.

Там было то же самое.

Этот выродок использовал наши яхты в своих подлых целях.

Немного позже я ушла с причала, неся в руках три больших непрозрачных пластиковых пакета и множество маленьких, а также три пачки презервативов. Какой предусмотрительный мерзавец: по одной пачке на каждой яхте. Почти бегом я добралась до нашего офиса. Достала ножницы из ящика у компьютера и изрезала все презервативы на мелкие кусочки. Нашла большой конверт, проложенный пузырчатой пленкой, и запихнула туда все, что нашла, за исключением утопленной конопли. Сверху написала имя юного владельца. Сделаю совсем небольшой крюк по дороге к дому Карен и Роллена и оставлю эту приятную посылку под дверью адресата – точнее, его родителей. Он поймет намек.

Я вышла из агентства с конвертом в руке. Но что-то было не так. Фары пикапа не горели. Причал и лодки были не видны в темноте. Я с трудом разглядела свою машину. Тогда я решила сосредоточиться на звуках. Воздух пронизывал только тихий плеск воды о корпуса яхт да их жалобное поскрипывание о причал. Я шагала медленно, но уверенно и наконец добралась до машины и торопливо села в нее.

Когда я включила стартер, двигатель чихнул, я надавила на газ, и пикап тронулся с места.

Фары погасли не потому, что сел аккумулятор.

Я чувствовала, что в темноте рыщет опасность, она ходила вокруг меня, сужая круги. Протягивала ко мне грязную руку, чтобы в нужный момент опустить ее мне на плечо.

Карен и Роллен жили в маленьком шале в Баллезоне, между виноградниками и пшеничными полями, в десятке километров от Лемана. Поскольку дом стоял на небольшой возвышенности, из гостиной открывался невероятный вид на озеро. Благодаря связям Алексиса их включили в жилищную программу, очень популярную десять лет назад.

Идеальный дом для идеальной Карен, которая тем вечером присматривала за моими детьми.

И я – та, которая должна была забрать детей часа два назад, но потеряла счет времени.

Вырулив на региональное шоссе D225, я подъехала к Массонжи. После каждого поворота в свете фар передо мной проносилось очередное засеянное поле. Словно в гипнотическом сне, я не отрываясь смотрела на полотно дороги, как вдруг услышала странные звуки, доносящиеся из кузова пикапа. Как будто кто-то бил по железу. В зеркалах заднего вида я не сумела ничего рассмотреть, разве что красное свечение габариток в темноте. Шины вырвали пучок травы на обочине дороги, машина остановилась. Я вышла, не глуша мотор, в лучах фар закружились мошки. Их танцу задавали ритм щелчки сигналов аварийной остановки.

Я обошла машину, заглянула в кузов. Лампа на потолке кабины тускло осветила неприятное зрелище, и я поморщилась. В кузове неподвижно лежала огромная рыбина с блестящей чешуей. Щука, грозная хищница, длиной около метра. Открытые челюсти, казалось, еще готовы были вцепиться в добычу мертвой хваткой. Необъяснимая картина: тело рыбы в разных местах было проткнуто ветками разной длины, я насчитала штук двадцать, от двадцати сантиметров и больше. Они-то и хлопали по кузову на поворотах. Рыба вуду? Мне совсем не понравилось такое послание.

Рядом со щукой виднелся светлый прямоугольник: я узнала серийное оформление романов Марсо. Я посветила фонариком мобильника: это был “Код Лемана”, вышедший четыре года назад. Книжка промокла, деформировалась. Я осторожно подняла ее: она разбухла вдвое. Сырые страницы расползались под пальцами. Наверное, она пролежала в воде несколько дней, прежде чем пришла в такое состояние. Я это знаю, потому что давным-давно, когда мы с Марсо однажды занимались любовью на берегу пруда, я уронила в воду книжку, которую тогда читала. Я совершенно о ней позабыла и нашла ее только спустя несколько дней. Книга примерно так и выглядела.

Рыба вдруг ударила хвостом по железному днищу и чудовищно изогнулась. Я вскрикнула. Мое сердце бешено заколотилось. Поборов отвращение, я откинула задний борт кузова, ухватилась за липкий край хвостового плавника и рывком выдернула рыбу из машины. Она тяжело упала в траву, скатилась в канаву и исчезла из виду. В приступе паники я превратила в кашу размокшую книгу.

Когда я приехала в агентство, ничего этого в кузове не было.

Кто-то был там. Зачем? Чтобы шпионить за мной, чтобы напугать меня? Как в те ночи, когда я выходила в сад? Это все было реально? Или я на пути к полному безумию?

Я подняла задний борт кузова и снова тронулась в путь. На выезде из Массонжи остановилась и положила посылку с презервативами на порог дома маленького говнюка. Никогда больше не желаю его видеть ни рядом с моими лодками, ни рядом с Эрмионой.

Скверный выдался вечер.

Когда я увидела вдалеке шале Карен, уже перевалило за полночь. Дом был освещен. За стеклянной стеной появилась фигура Карен – статуя командора. Я представила себе, как она сочиняет идеальную короткую фразу, которой встретит меня, и мне стало противно. Она ждала меня на пороге и тихонько притворила за собой дверь, оставив нас обеих в мягкой прохладной тьме.

– Что-то ты долго, Сара! Я начала волноваться. – Она склонила голову набок. – У тебя странный вид. Если хочешь, дети могут остаться у меня. Они за игровой консолью, я разрешила им поиграть. Ничего больше не придумала, чтобы их отвлечь.

Она уставилась на меня. Я попыталась прикрыть рукой лоб, но это не помогло.

– Что с тобой случилось? Ты ушиблась?

– Пустяки, по глупости ударилась на одной из наших яхт.

– В такой поздний час? Зачем ты туда отправилась?

Я нетерпеливо заговорила, стараясь сохранить достоинство:

– Мне нужно было взглянуть на календарь бронирования. Но я не смогла войти в компьютер. Ты сменила пароль? И капитан Дельмас… О чем вы говорили, когда он приходил в агентство?

На сей раз я уставилась на нее. Она помолчала, потом ответила:

– Сара, ты уверена, что все хорошо? Я не меняла пароль на компьютере, он все тот же с момента открытия агентства. И знаешь, я бы тебя предупредила!

На соседнем поле кузнечики во всю мочь завели свою трескучую песню. Ни в коем случае не рассказывать о рыбе вуду и о книге, превратившейся в кашу. После этого она не отпустила бы детей со мной. Ни в коем случае не рассказывать о марихуане на яхтах, для одного вечера это будет слишком. Я решила перейти к главному:

– Отвезу Эрмиону и Бенжамена домой. Нам нужно побыть вместе. Поговорить.

Прежде чем впустить меня в дом, Карен окинула меня строгим взглядом. Похоже, она хотела мне что-то сказать, но колебалась.

– Капитан Дельмас действительно приходил ко мне. Он задавал мне вопросы о Марсо, о тебе, о детях. Я ограничилась банальностями. Но мы с тобой знаем, что есть вещи, которые не должны выйти на поверхность.

Я ответила суше, чем хотела:

– Нет смысла затрагивать то, что не имеет отношения к смерти Марсо. Я знаю, чем мы рискуем: мы можем потерять агентство. К тому же Дельмаса интересуют отнюдь не сделки по покупке или продаже маломерных судов.

Заметив морщину на лбу Карен, я поняла, что она серьезно озабочена.

– Мы заодно, – сказала она. – У нас нет выбора. Или так, или мы разоримся. Хотя я до сих пор не могу понять, почему ты тогда не захотела попросить помощи у Марсо. Надеюсь, не из гордости. И по поводу истории с детьми, бейсболками и кражей в “Доме леса”. Дельмас пытался копать. Расспросил Зоэ. Она просто отдала бейсболки, рекламирующие фудтрак Роллена. У нас дома их несколько десятков. Отдала в обмен на горстку ворованных конфет. Но Зоэ ничего не крала! Двух мальчишек опознали и допросили, вот и все.

– Как это “вот и все”?

– Не втягивай детей во все это, слышишь? Они не имеют к этому никакого отношения, ты же знаешь. Дельмас снова занялся кражей, обоих мальчишек вызвали и допросили. Они продали кое-что из украденного снаряжения на eBay. Он искал информацию о стропе, мальчишки не поняли, о чем идет речь, и на eBay он тоже не нашел о ней никаких воспоминаний. По крайней мере, Зоэ все это никак не касается.

Я слегка отстранила ее и вошла в дом. Эрмиона и Бенжамен были уже готовы. Слышали ли они наш разговор с Карен? Эрмиона прошла мимо меня, не поцеловав и даже не обронив ни слова, и направилась к пикапу. Потом обернулась:

– Я устала. Хочу домой.

Бенжамен, в отличие от нее, проявил вежливость, он поцеловал Карен и сказал:

– Доброй ночи, Карен.

Я догадалась, что что-то не так. Попыталась увести разговор в сторону:

– Роллена нет дома?

– Ремонтирует какую-то протечку в своем фудтраке, – отмахнулась Карен. – Торчит в гараже уже целую вечность. Похоже, пропадать в гараже – это его способ пережить все, что происходит в данный момент.

Мои сомнения развеялись, когда я села в пикап и Эрмиону наконец прорвало:

– Скажи Карен, чтобы она не приставала к нам со своими дурацкими вопросами. Нам и полицейских хватает.

– Она з-за н-нас бе-беспокоится, и она п-права.

Бенжамен ответил так спокойно, что я пришла в изумление. Получается, я не заметила, как он повзрослел? Я завела машину, но раздумала подавать назад. Мои руки вцепились в руль.

– Подождите меня минутку. Только не выходите, ладно?

Мой тон, видимо, их удивил. Я выключила двигатель, вылезла из машины и отправилась прямиком в гараж. Под неплотно закрытыми подъемными воротами виднелась полоска света. Наружу украдкой пробивались невнятные голоса участников радиопередачи. Я подняла ворота и сразу опустила их за собой. Роллен копался в моторе, засунув в него голову. Почти сразу сквозь бессмысленное бормотание радио я услышала, что он всхлипывает. Я поняла, что он вытирает лицо тряпкой, пропитанной маслом и смазкой.

– Оставь меня. Иди к детям. Нам больше нечего сказать жандармам кроме того, что мы уже сказали.

– А что вы сказали жандармам?

Роллен поднял голову и ударился об откинутую крышку капота. Он думал, что это Карен. Я не собиралась его жалеть: я сама опустила бы ему на голову капот, чтобы он признался в том, что они наговорили.

– Сара? Нужно было мне сказать, что ты приехала. Карен с детьми.

– Хватит молоть чушь, поговорим о жандармах. Что вы им рассказали?

Он покраснел. По крайней мере, перестал хныкать.

– Послушай… Они засыпали нас вопросами, сначала о Марсо, о детях, потом о тебе. Карен сказала, что в день гибели Марсо ты… Она сказала, что тебя не было в агентстве. Она не знала, где ты. Она хотела тебя прикрыть, но этот Дельмас, он на нее надавил…

В груди тяжело заворочалось сердце, в лицо, как и у Роллена, бросилась кровь. Смерть мужа, разрушенная дружба, Рейно, Карен… Я с размаху двинула ногой канистру, полную черного масла. Жидкость расплескалась во все стороны, попала на борт фудтрака, рабочий стол, соседнюю стену. Но больше всего вязкой жидкости растеклось по полу, это пятно было знаком предательства: такое нелегко вывести. Выходя, я оставила ворота открытыми. Теперь скрывать было нечего. На фоне светлого квадрата гаража четко вырисовывался силуэт несчастного Роллена. С него сорвали маску и заставили выползти из норы. Я знала, что он тоже страдает. Но в тот вечер мне было нужно чувствовать, как страдают другие. Просто знать, что не я одна подыхаю от боли.

Эрмиона и Бенжамен смотрели на меня из пикапа. Мне никогда не забыть их лица. Они все видели. Когда я вернулась к ним, они ни о чем не спросили. Моя ярость, ядовитая, радиоактивная, наполняла всю кабину. Я вела машину, они молчали. Лучи фар разрезали пополам глубокую ночь.

Все шло не так.

В таком состоянии мне лучше было избегать болезненных тем. Но рано или поздно все равно пришлось бы вскрыть гнойник. Говорят, что ночь – лучший советчик. А мне ночи приносят кучу неприятностей, я сама в них попадаю, как будто забредаю на минное поле.

Когда мы приехали домой, я бегло осмотрела окрестности, пока дети готовились ко сну. Я не обнаружила в темноте никаких подвижных теней. Я не могла избавиться от стойкого ощущения опасности, и это превратилось в навязчивую идею. Если верить врачу, такое часто случается после стресса. Ночь все укрывала черным одеялом. Когда я тоже вошла в дом, мои сомнения остались при мне. Эрмиона ушла к себе и заперлась. Прежде чем Бенжамен выскользнул из моих объятий, я успела поцеловала его в лоб и погладить по голове.

– С-с-спокойной ночи, м-мама.

Я оставила его дверь приоткрытой. Это был последний осколок его детства, оно разбилось вдребезги после смерти Марсо и всего того, что мы пережили. Я не была к этому готова. Даже в обычное время это тяжело осознать, а в такое – вообще невыносимо. Импульс гнева, исходивший от меня уже несколько часов, внезапно породил нечто иное, отчего у меня перехватило горло. Я убежала в ванную, еле сдерживая слезы, и занялась поисками в аптечном шкафчике, забитом коробками со снадобьями, прописанными врачом. Я пренебрегала лечением, так что лекарства остались. Я приняла одновременно снотворное и средство от тревожности, коктейль из производных бензодиазепина, золпидема и ксанакса. Может, не самое удачное сочетание, зато я не стала запивать его алкоголем. Я растянулась на кровати, которую не застилала несколько дней. Кажется, я уже забыла, что такое чистое, выглаженное белье. На меня почти сразу навалилась сонливость: наркоз подействовал быстро. Я не нашла в себе сил встать и раздеться. И провалилась в сон, c опаской поглядывая на свое внутреннее окно, открытое для кошмаров. Через два-три часа они будут тут как тут. Я могла рассчитывать только на короткую передышку.

И опять это помутнение рассудка, и снова я полетела в пропасть следом за Марсо. Мое сердце оборвалось, и я резко села в кровати. Голова кружилась. Я посмотрела на расплывчатые цифры на радиобудильнике: 4:42. Я задыхалась. Встала, сделала несколько шагов, пошатываясь, держась за дверную раму и за стены. Мне, как обычно, не хватало воздуха, и я, как обычно, вышла наружу. Небо еще было усыпано звездами. На нем угадывались первые признаки рассвета. Я медленно перемещалась между двумя мирами в состоянии затуманенного сознания. Я прошла по лужайке по направлению к маленькому леску. Мое внимание привлекло какое-то свечение между деревьями. Как будто среди веток плясал луч карманного фонарика. Я вошла в этот лесок, который хорошо знала: время от времени я собирала здесь хворост – зимой для растопки камина, летом для барбекю. До моих ушей донесся какой-то шепот, как будто приглушенный детский голос. Эрмиона и Бенжамен иногда здесь играли, прячась за стволами деревьев или наблюдая за белками. Я углубилась в лес, следуя за шепотом. Я его действительно слышала, он не был плодом моего воображения. Мне показалось, что я слышу: “Мама…” Внутри взметнулась тревога. Я почти ничего не могла разглядеть. Потом раздался хруст сломанной ветки. Здесь кто-то был, и мое беспокойство переросло в страх. Я повернула назад и остановилась как вкопанная. В нескольких метрах от меня я заметила у ствола дерева неподвижный силуэт. Или даже два, если только я не бредила. Звери? В это время года сюда заходили олени, а иногда и кабаны. Я задышала прерывисто. Мне казалось, что мое дыхание слышно на весь лес и что я сама превратилась в светящуюся, всем заметную точку. Я бросилась бежать к дому. Моя левая нога зацепилась за корень, я споткнулась и упала на живот. Правое колено ударилось о что-то твердое. Боль пронзила меня, но изо рта не вылетело ни звука, и тут я стукнулась головой о ствол дерева. Короткий миг, вспышка перед глазами. Я отключилась. Темнота.

Я пришла в себя. Наверное, я была без сознания всего несколько секунд. В мгновенье ока вернулся страх. Вскочив на ноги, я поискала глазами силуэты, но не сумела найти. Повернулась вокруг себя и наткнулась взглядом на маленький колеблющийся силуэт в метре от большого дуба. Как будто детскую фигурку. На сей раз меня толкнула вперед стихийная внутренняя сила.

– Бенжамен!

Никакой реакции. Я присмотрелась, и от внезапного ужаса у меня засосало под ложечкой. У фигуры не было ног, она как будто висела на дубе. На сей раз я истошно завопила. Кровь бросилась мне в лицо, и я закричала что было мочи:

– Бенжамен!

Я устремилась к маленькой фигурке, забыв про ушибленное колено и больную голову. Я обхватила ее, но она сдулась, как продырявленный воздушный шарик. Ткань с треском порвалась. У меня в руках было пальто Бенжамена, подвешенное на ветку за капюшон. Я задыхалась и была близка к обмороку. И вдруг подумала, как будто придя в сознание, что я в лесу, а мои дети дома одни. Мне нужно к ним, я должна их защитить, удостовериться, что они спят в своих кроватях. Какая мать бросает своих детей посреди ночи?

Я бежала так, как не бегала никогда. Несколько раз падала, выбивалась из сил, выглядело это ужасно. Заметила в доме свет, слишком много света для нормальной ночи. И движение. Посреди двора стояла машина. Я опять побежала. Бенжамен стоял снаружи рядом с каким-то мужчиной. Это был Рейно.

– Где ты была? Сара, что ты делала в лесу?

Мне хотелось только покрепче обнять сына, я хотела почувствовать его в своих объятиях, глубоко вдохнуть его запах.

– Это что, мое п-пальто?

Я сообразила, что по-прежнему держу его в руках.

Эрмиона подошла и тоже обняла нас. Мы простояли так очень долго. Рейно тоже шагнул к нам. Я протянула руку и, сверкнув глазами, остановила его. Я была готова его укусить, убить.

– Сара…

– Не подходи!

– Мне позвонил Бенжамен… Сказал, что видел, как ты уходила в лес. Я приехал так быстро, как только смог. Сара… Нам нужно поговорить.

– Не здесь, не сейчас!

Рейно грустно кивнул. Он достал из кармана конверт и отдал его мне. Потом прошептал:

– Я хотел бы быть рядом ради нее… Так же, как я здесь сегодня ночью ради тебя. Сара, я только хочу вам помочь.

Потом он махнул детям рукой, развернулся и ушел. Я смотрела ему вслед, совершенно потерянная.

Я поцеловала детей и попросила их вернуться в дом.

– Сейчас приду.

Я открыла конверт и увидела фото Жад: она улыбалась в объектив и вся сияла. На обороте было написано от руки: С тобой навсегда. Она и правда его любила. Ива Рейно. Я уже ничего не понимала.

Дети стояли рядом в гостиной. Они, похоже, были совершенно растеряны, и у меня сжалось сердце.

– М-мама, что ты д-делала в лесу?

В этот момент обнажилась истина. Вопрос Бенжамена повис в воздухе, но не он, а взгляд Эрмионы причинил мне сильную боль. Она ошеломленно взирала на то, во что я превратилась. На мои кеды в земле, на заляпанную грязью одежду, царапины на руках, синяки. На мои ночные блуждания и сумасбродное поведение. Я прочла в ее взгляде нечто среднее между отвращением и стыдом. Я втянула и прикусила щеки, безуспешно пытаясь сжаться и стать незаметной.

– Ты знаешь, что говорят мои подруги в коллеже? Что все это расследование – ради денег. Потому что страховку не выплачивают, когда происходит несчастный случай с альпинистом, не соблюдающим правила безопасности.

– Эрмиона, ты уверена, что они и в самом деле твои подруги?

Мой ответ прозвучал довольно колко. Вот и все, на что я оказалась способна.

– Ну да, ты же хорошо разбираешься в подругах! Например, у тебя есть Карен, которая нас в чем-то подозревает и считает, что мы плохо влияем на Зоэ!

– Карен… обеспокоена. И не без причин. Мелкий придурок, с которым ты тусуешься, прячет траву на яхтах нашего агентства! Чтобы я больше его с тобой не видела, ты поняла?

– В любом случае я больше в коллеж не вернусь!

Выкрикнув это, Эрмиона ушла к себе в комнату. Я редко видела, чтобы она так злилась.

Неужели все начало рушиться еще до гибели Марсо? Внезапная потеря контроля пугала меньше, чем неуверенность в том, что я его когда-нибудь снова обрету. Я не могла спасти детей и придать смысл своему существованию до тех пор, пока не найду источник трагедий, преследовавших нас два десятка лет. Все было связано так или иначе, я в этом не сомневалась.

Сад заволокло легким туманом. Было еще рано.

Мне не удалось уснуть. Вместо этого я бродила по дому и саду. Я точно не знала, сколько было времени, когда я очутилась у ангара, как всегда настежь открытого, как при Марсо. Луг напротив ангара, где Марсо взлетал и садился на своем “Сэвидж Боббере”, зарос травой. Я подошла к самолету, положила руку на лопасть пропеллера, провела ладонью по боку машины до самой стойки крыла. Вокруг меня витал машинный запах, смесь моторного масла и бензина. Может, из-за этого Марсо всегда оставлял ангар открытым? Он любил этот запах, любил пропитываться им. Я несколько раз замечала, что он нюхал свою куртку с таким же удовольствием, как вдыхал полной грудью аромат озера или горного леса.

Я закрыла глаза. Почему ты сбежал, эгоист? А о наших детях ты подумал?

Телефон подал сигнал: пришло сообщение:

Даже не бывая в агентстве, я создавала проблемы. Я ответила:

На экране замелькали точки: Карен писала мне новое сообщение. Я не меняла пароль на компьютере, я пока не сошла с ума. Однако им пользовались только я и Карен. Точки пропали, сообщение не пришло. Она мне не поверила, наверняка подумала, что я свихнулась. Потом сообщение все-таки появилось:

Мне хотелось написать ей, что я тут ни при чем. Но таким образом я подставила бы себя. Мне казалось, что мной управляет какая-то невидимая рука. Но чья? Я перестала принимать лекарства спустя несколько дней после смерти Марсо. Эта дрянь выжигала мне мозг. Но я же не выдумала все то, что со мной случилось.

До ангара неожиданно долетел гудок клаксона моего пикапа. Старые часы с маятником, висевшие на стене, показывали 7:44. Уже почти четверть часа назад мы должны были уехать в школу. Я бегом выскочила из ангара, увидела Бенжамена, сидевшего на пассажирском месте. Второй гудок долетел до меня словно пощечина: мои собственные дети призывали меня к порядку.

Двигатель уже работал, Бенжамен еще до моего прихода завел машину. Он знал, что я это не люблю, но сегодня не сделаю ему замечания. Бенжамен ответил, не дожидаясь вопроса:

– Эр-эрмиона уже ушла – пешком.

Я прикусила губу. И как плохая мать, изо всех сил надавила на педаль газа в наивной надежде наверстать упущенное время. На ходу посматривала на обочину дороги. Когда я заметила силуэт Эрмионы, она ушла уже на километр от дома. Она обернулась и наградила меня мрачным взглядом. Поравнявшись с ней, я затормозила, но она продолжала идти. Бенжамен опустил стекло.

– Эрмиона, садись, – сказала я, – впереди еще целый километр. Мы опаздываем.

Она даже не взглянула на меня и зашагала быстрей. Я продолжала ехать за ней, и тогда она повернулась ко мне и произнесла с каменным лицом:

– Это ТЫ опаздываешь. А я поеду на автобусе… Закрой окно, Бенжамен.

Спор был окончен. Я поехала дальше, в Ивуар, набирая скорость и наблюдая, как в зеркале заднего вида уменьшается и пропадает фигурка Эрмионы.

Бенжамен помахал мне, заходя в ворота школы. Он прошел мимо небольшой группы учеников, среди которых я узнала несколько его одноклассников. Некоторые из них приходили к нам домой на его день рождения три месяца назад. Только один на секунду повернулся к моему сыну. Бенжамен сел на ступеньки во внутреннем дворе. Один. Я все еще сидела в машине, припаркованной на тротуаре, он заметил меня и, опустив голову, открыл портфель. Достал завтрак, который я ему приготовила. К нему подошел неуклюжего вида мальчик. Видимо, новый друг, за неимением выбора. Я стерла слезу, я очень устала. Вечером соберусь с силами и поговорю с ним, это мой долг. Все пройдет, все это пройдет. У нас все получится.

Агентство находилось всего в полукилометре от школы Бенжамена, и я решила отправиться туда. Я заметила, что ездила не пристегнувшись, и в этот миг прямо за мной взревели моторы двух мощных мотоциклов. Один из них резко взял с места и поравнялся со мной. Держась одной рукой за водителя, пассажир нацелил на меня огромный объектив фотоаппарата и застрекотал затвором. Я тронулась с места, но мотоцикл не отставал. Я уже было решила, что окончательно от него избавилась, но, подъехав к паркингу у агентства, обнаружила, что он кишмя кишит другими мотоциклами и автомобилями. Карен замахала мне с причала. Более десятка журналистов разом развернулись в мою сторону. Я нервно вывернула руль и выскочила на прилегающую улицу. Разбила боковое зеркало, задев большой фургон телевизионщиков, увенчанный параболической антенной, шины истерично взвизгнули. У меня появилось ощущение, что я оказалась внутри плохого американского сериала 1980-х годов. Самое время было врезаться в машину или в стену. Теперь за мной гнались два других мотоцикла. Еще пять метров, и я влетела на превращенную в парковку средневековую площадь Ивуара. К счастью, она была почти пуста, и я пересекла ее, не тормозя. В конце начиналась лесная дорога, по которой я обычно бегала. Густые ветки, рытвины, кочки – настоящая полоса препятствий. Пикап подпрыгнул, совершенно не церемонясь со мной, но для такой езды он и был предназначен. Я пару раз ударилась головой в потолок. Зато паразиты отвязались от меня. Выехав на шоссе на километр дальше и прибавив скорость, я услышала, как мне вслед несутся гудки клаксонов. Я включила приемник. Поискала выпуск новостей. На всех каналах говорили об одном и том же – о “деле Марсо Миллера”. На France Info ведущий программы передал слово специальному корреспонденту, находившемуся на месте событий:

Я стала слушать историю своей жизни, рассказанную чужими людьми. Публичное раздевание. Я до боли в руках сжала руль. Во мне росло отвращение, я понимала, что бессильна перед тем, что мне уготовано. Я всегда ждала худшего. И обычно никто меня не разочаровывал. Как и было сказано, пресс-конференцию открыл мэр. Я вспомнила, как он спорил со своим коллегой, мэром Ивуара, выступая против нашего с Карен проекта агентства, приводя довольно спорные юридические доводы. Марсо вмешался, использовал свои связи, и ситуация разрешилась. Мафия, заправляющая арендой судов на Лемане, держала мэра за яйца. Миллеры уже тогда создавали проблему. Кто знает, какое еще давление испытывал этот господин, тем более после того, как началось следствие и его возглавил недоумок Дельмас?

Вот, значит, как чувствует себя человек, которого публично облили грязью. Детям тоже придется столкнуться с этой мерзостью. И одноклассники, и их родители будут задавать им кучу вопросов, выносить предвзятые суждения. Мне захотелось выключить приемник, но, не зная природы чудовища, с которым предстоит сражаться, ад не победить. Я не смогу выбраться из всего этого, если буду играть в жмурки.

Раздался голос Робена Дельмаса. Слушать его было невыносимо.

Моя нога надавила на педаль газа. Вот негодяй!

На этот раз я резко нажала на педаль тормоза, и шины прочертили две полосы на шершавом асфальте. Я открыла дверцу и через пассажирское сиденье перегнулась наружу. От болезненного спазма в животе поднялась волна, выжав из глаз слезы. Рот обожгла тонкая струйка желчи. Едкая жидкость каплями падала в канаву. Тело даже не сумело извергнуть мой гнев.

Приехав домой, я больше получаса не находила себе места. Мне нужно было снять напряжение. Может, отправиться на пробежку? Я достала из шкафа спортивную одежду, натянула легинсы, футболку, покрепче завязала шнурки кроссовок. Мои сборы прервал телефонный звонок. Зачем брать трубку, если единственное известие, которого я жду, – что Марсо вернулся? Но на экране высветилось название пансионата, где жила Луиза. Они еще ни разу не звонили. Я ответила.

– Добрый день, мадам Миллер. Это по поводу вашей бабушки. У нас проблема.

– Я вас слушаю, – проговорила я внезапно осипшим голосом.

– Вашей бабушке стало плохо после одного небольшого происшествия. Она уже пришла в себя, мы за ней наблюдаем.

– Какого происшествия?

– В связи с ее дневниками. Она разволновалась, когда не нашла то, что искала. Говорила, что кто-то их у нее украл. Такое случается при болезни Альцгеймера. А в ее случае недуг, бесспорно, прогрессирует.

– Я понимаю. Сейчас приеду! Хочу с ней повидаться.

Пока я ехала, не могла отделаться от мысли, что такого рода реакция ей несвойственна. Конечно, мне трудно было смотреть правде в глаза, когда дело касалось Луизы, я понимала, что пытаюсь не замечать нарушений умственной деятельности, вызванных болезнью. Но в последнее время в моей жизни стало многовато совпадений. После смерти Марсо все перестало быть нормальным.

Когда я приехала в пансионат, медсестра, которая присматривала за Луизой, уже ждала меня и проводила к ней.

– Ваша бабушка еще немного слаба, она пережила потрясение. Но поела с аппетитом, у нее железная воля, вы же ее знаете.

– А что случилось с ее дневниками?

– Это было после прогулки, ближе к полудню. Одна моя коллега принесла бабушке Луизе лекарства и нашла ее без сознания у нее в комнате. Когда она пришла в себя, то накричала на нас из-за дневников. Сказала, что они пропали из комода у изголовья кровати. Но она многое забывает, вы ведь знаете.

– Но только не о дневниках.

– Мы ее успокоили, притащив прошлогодние дневники. Она делает столько записей, что нам один-два раза в год приходится убирать их в другое место, чтобы они не заняли всю комнату. Одной тетради ей едва хватает на неделю, да и то не всегда. Мы стараемся оставлять ей не более тридцати.

– И каких же дневников не было?

– Вроде бы за этот год, с марта по май.

Мы подошли к двери ее комнаты, и я попросила медсестру ненадолго оставить нас с Луизой наедине. Я подождала, пока она удалится, и постучалась. Бабушка встретила меня лучезарной улыбкой. Медсестра была права: у Луизы был усталый взгляд. Но я и сама выглядела не лучше. Ее объятия окутали меня теплотой, в которой я сейчас так нуждалась. Минуты три мы молчали. Никакие слова не могли бы заменить этого долгого объятия.

Передышка закончилась быстро.

– Ты знаешь, они украли у меня дневники! Не думай, что я свихнулась. Но этих они не нашли!

Она повеселела и вытащила дневники за последние недели: она на них сидела. В них жила ее память, которая теперь так ее подводила. Лишить ее мыслей, воспоминаний значило причинить ей худшее из зол – или почти худшее.

– Можно мне на них взглянуть?

Она посмотрела на обложки, нежно погладила их и протянула мне:

– Обычно я никому их не показываю. Иногда это глубоко личное. Но тебе я доверяю. Теперь я доверяю только тебе и больше никому. Даже здесь мне нужно быть настороже.

Я пролистала дневник до страниц, предшествующих смерти Марсо, как будто совершила путешествие во времени. Поскольку Луиза отличалась точностью и организованностью, я быстро нашла страницу о последнем визите Марсо. Это было на следующий день после того, как он сходил в банк и забрал рукопись из ячейки. Еще одно совпадение из многих.

По мере того как я читала, я начинала понимать, какие горькие чувства должен испытывать человек, который вынужден делать записи, чтобы помнить самое важное – друзей, любимых, имена, – но не возраст: он слишком быстро меняется. Я читала уже с трудом, мне мешали слезы. Луиза меня прервала:

– Почему вдруг всех так заинтересовали мои дневники? Я знаю, что Марсо нас покинул. Я много думаю о тебе и о детях. В газете написали, что это мог быть не несчастный случай. Я собираю все статьи, если удается незаметно для всех оторвать страницу, когда церберы отвлекутся.

Я незаметно, насколько смогла, вытерла слезу и подняла глаза. Ее подводила память, но не рассудок.

– Марсо говорил о рукописи. Я ее ищу.

– Тогда читай дальше, мои дневники знают больше моего. Другие тоже возьми. Они мне притащили прошлогодние. Но я не дура, сразу заметила.

Я продолжала читать, а она тем временем достала из комода остальные дневники.

Я больше ничего не нашла и взяла еще один дневник, в котором она уже отметила страницы, где говорилось о посещениях Марсо. Все, что я нашла по поводу рукописи, содержало мало информации. Марсо осторожничал, я это почувствовала. Может, он хотел с кем-то поделиться, хоть немного, несмотря ни на что? Я поняла, что он каждый год дорабатывал свою знаменитую рукопись. Причем, судя по всему, перед публикацией очередного романа: это превратилось в ритуал…

– Нет ли у тебя прошлогоднего дневника, который ты вела в апреле, прямо перед публикацией предыдущего романа?

– Да, есть и двухлетней давности, за тот же период 2019 года. Один из первых. В те дни у меня возникла идея вести дневники. Так сказать, разумная идея в безумной голове.

Только я собралась читать дневник за май 2020 года, как появилась медсестра:

– Вы меня вызывали?

Я нахмурилась. Луиза мне подмигнула: она нажала на кнопку срочного вызова.

– Будьте добры, принесите мне дневник за апрель 2019 года. Большое спасибо.

Я улыбнулась и взяла ее за руку.

– Неплохо их слегка встряхнуть. Так они быстрее поймут, что я пока тут и какое-то время еще буду.

Я прижала к своей щеке ее старенькую руку, а она знаком показала, чтобы я продолжала читать.

В 2020 году – 28 апреля, во вторник, – Марсо не смог приехать, только позвонил. Первым правилом ковидных ограничений был запрет на посещения. Луиза вынесла из разговора с Марсо только одно: для писателей и издателей выдался скверный год. Когда я осознала, насколько лучше нынешнего было состояние ее ума, о чем свидетельствовали почерк и манера изложения, мне стало не по себе. На меня всей тяжестью навалилась реальность.

Пришла медсестра и принесла апрельский дневник 2019 года. Следом за ней появился врач и поманил меня. Он тихо попросил меня сократить время посещения. Я и так провела с бабушкой много времени, для нее это большая нагрузка, сказал он.

Я схватила дневник, который медсестра протянула Луизе:

– Я возьму его у тебя ненадолго! Прекрасный повод навестить тебя через несколько дней!

– Найди ему хорошее применение! По крайней мере, этот дневник будет в надежных руках, – заявила она, покосившись на медсестру и врача.

Выйдя на крыльцо пансионата, я немного помедлила, посматривая на мобильник. У меня не получалось справиться в одиночку, я нуждалась в помощи. Я слишком запуталась, слишком устала. Но кому звонить? Я сразу же подумала о Рейно. Несмотря на то, что я не желала думать о нем и пыталась найти другое решение. Несмотря на то, что он напугал меня тогда в подвале шале. Мне то и дело вспоминалось его лицо. Я могла обратиться только к нему. К человеку, который всегда был рядом. Я не забыла, какое потрясение пережила, узнав о его отношениях с Жад. Такая разница в возрасте, столько вопросов без ответов. Но Марсо ему доверял. Да и кому еще мне было звонить?

Он сразу же ответил, и я поняла, как он обрадовался, услышав мой голос. И какое облегчение испытал. Я рассказала ему о пропавших дневниках.

– Сара, пансионатом займусь я. Тщательно проверю всех, кто входил и выходил в тот день, когда были украдены дневники твоей бабушки. В любом случае я справлюсь с этим лучше, чем Дельмас. В старости есть свои преимущества: у меня много знакомых, и я сумею выяснить, кто из своих или чужих там появлялся.

Я поблагодарила его и села в пикап. Не трогаясь с места, открыла апрельский дневник 2019 года.

И больше ничего.

Ни места, ни единой зацепки.

Правда, теперь я была уверена, что у этой рукописи, скорее всего, есть копия.

У причала припарковался маленький белый фургон. Никакого логотипа прессы или другого медиа, к тому же 8:35 – не самое подходящее время для журналистов.

Наконец-то он приехал. Без доступа к компьютеру в агентстве начался ад. У меня не было ни малейшего желания два раза делать рабочие записи, чтобы все сохранить. Ничего не подозревая, я впустила техника.

– Рада вас видеть, я как раз подумала, что вам уже пора было приехать.

– Благодарю, мадам Юлдри. Карен, да? Нас нечасто принимают с таким радушием.

Я внимательно посмотрела на этого типа. При нем не было никакого оборудования.

– Вы из компьютерной фирмы “Цифровая поддержка – Леман”?

– Я пишу для газеты “Ле Мессаже”, я их корреспондент в Шабле и Фосиньи.

Я перестала улыбаться:

– Уходите отсюда! В моем агентстве нет места желтой прессе.

– Я вас не задержу! Всего два-три вопроса.

– Предупреждаю: я столкну вас в озеро, если вы не замолчите. Убирайтесь! Ваши коллеги мне уже осточертели. К тому же вы приехали последним, а значит, вы самый никчемный из них.

Тупица, поджав хвост, вернулся в фургон. Я попыталась представить себе, в каком аду оказалась Сара, когда за ней погнались стаи этих коршунов. Она по-прежнему не отвечала на мои сообщения. Осмотревшись, я убедилась, что метеорологи не соврали. Небо темнело на глазах, я поспешно вернулась в офис. Собиралась гроза, судя по прогнозу, просто ужасная. Береговая спасательная служба только что передала оповещение о тревоге. Я схватила микрофон радиопередатчика и настроилась на двенадцатый канал: нельзя было допустить ни малейшего риска. Я управляла всем одна, без Сары, а это само по себе было дерьмово. Сегодня мало кто брал суда в аренду. Только несколько отважных любителей острых ощущений. Но ситуация стала слишком опасной.

– ТРЕВОГА! Повторяю: ТРЕВОГА! Немедленно вернитесь в порт. Погодные условия неблагоприятны для навигации. ТРЕВОГА! Порывы ветра до сорока узлов. Сильное волнение на отмелях. Крайне ограниченная видимость. ТРЕВОГА! Срочно возвращайтесь!

Я положила рацию, и словно в подтверждение моих слов полил дождь. На озеро налетали шквалы. Небо, затянутое тучами, еще сильнее потемнело и стало совершенно черным. В считаные минуты на берег обрушились стены воды, и в воздухе закружились сорванные с деревьев ветки. Надо было раньше передать сообщение. В последнее время я совсем закрутилась и работала плохо. Раздался оглушительный грохот, я вздрогнула и обернулась. Нет, мне на голову не падала крыша, это пришел парень из компьютерной фирмы, он громко барабанил в окно. На этот раз никаких недоразумений: на нем была бейсболка с логотипом компании. Я сообразила, что закрылась на ключ, когда меня вывел из себя назойливый журналист.

Парень вошел. Он промок с головы до ног, пока бежал от машины к двери.

– Добрый день, мадам! Сегодня ужасная погода для навигации.

– И не только для навигации, она просто ужасная. Идите сюда, компьютер здесь, что-то случилось с паролем.

– Не волнуйтесь, я с ним быстро справлюсь.

Он уселся в кресло так непринужденно, словно проблема была уже решена. Положил мокрую бейсболку на край стола. С нее закапало мне на сумку. Я вытерла ее носовым платком.

– Извините, мадам, все мокрое я стараюсь класть подальше от техники.

Не теряя ни секунды, он приступил к делу: он был в своей стихии.

– Вы были правы, мадам, он действительно пишет, что пароль неверный. Вы все попробовали? Вам больше ничего не приходит в голову?

Он явно считал меня недотепой. Но по моему лицу, видимо, понял, что мне не до смеха. Он опустился на пол, встал на колени и заполз под стол. Я слышала, как он копается в задней стенке системного блока. Потом он вылез.

Его самоуверенный вид меня разозлил. Я спросила:

– Я вам еще нужна? Оставляю вам коробку с установочными дисками и всем тем, что было в комплекте с оборудованием. Предупреждаю: я не хочу потерять никаких данных.

– Все будет хорошо, мадам, это совсем недолго. Я перезагружу систему с внешнего диска, и руткиты со всем справятся.

– Как скажете. Хотите кофе? У нас в агентстве превосходный кофе.

Он улыбнулся и помахал банкой “Ред Булла”, которую достал из сумки. Я расположилась в кресле, словно клиентка в собственном агентстве. Погода еще ухудшилась. Ни одной из трех моих ушедших яхт так и не было видно. На озере бушевал шторм; я это поняла, потому что сливной желоб на западной стороне агентства начал посвистывать от порывов ветра. Это был дурной знак.

– Ну вот, все хорошо, мадам Юлдри.

– Уже?

– Я вам установил временный пароль: M@rVel42. Супергерои. Большая буква M, потом “собачка” вместо a и еще одна большая перед двумя маленькими. Осторожность никогда не повредит.

У него на лице засияла торжествующая улыбка, и я снова разозлилась. Впрочем, это была первая и, скорее всего, единственная хорошая новость за сегодняшний день.

– Прежде чем вы уйдете, я хотела бы задать вам один вопрос. Как мог поменяться пароль, если никто его не менял?

У него и правда была улыбка скверного мальчишки, который всегда влипает в неприятности.

– Я посмотрел в логах и журнале событий.

Я ничего не поняла в этой тарабарщине, но не захотела, чтобы он пускался в объяснения.

– И?..

– И все совершенно ясно. Кто-то просто его обновил, мадам. Могу вам даже точно сказать когда. Позавчера в 12:28.

Во время моего обеденного перерыва.

– Вот вам и ответ. Если вас в агентстве только двое, значит, вы знаете, к кому обращаться.

Я стала рассуждать вслух, забыв о парне из техподдержки:

– Сары тут не было в это время…

– Я не полицейский, мадам, но машина обычно не врет.

Я повернулась к озеру. В данную минуту моей главной заботой была безопасность клиентов. Но я зациклилась на множестве мелочей, которые полицейские неминуемо обнаружат. За что ни возьмись, все было не так. Я почувствовала опасность.

– Скажите, мадам Юлдри, это имеет какое-то отношение к тому, о чем говорят по радио? Я имею в виду писателя. Его жена – ваша коллега, да?

– Вы любите читать?

– Ну, нет, ну, да, журналы по информатике и комиксы.

– Хорошего дня, месье.

“Писатель”… Я подошла к этажерке, где рядком стояли книги. Здесь были все его романы. Я провела рукой по обрезам. Ни пылинки. Как будто сам он тоже еще был здесь, как будто все было нормально.

Я взяла бинокль и настроила резкость. С учетом погоды видимость оставляла желать лучшего. Но я все же разглядела три моих судна, они плыли одно за другим, как беспомощные утята, и шторм швырял их в разные стороны. Я вздохнула с облегчением. Надела свой желтый плащ Helly Hansen, специально предназначенный для такой непогоды, и помчалась их встречать на причал. Швартоваться в такую погоду – сомнительное удовольствие, но прежде всего мне хотелось избежать ущерба. Не успела я добежать до причала, который сильно трясло со всех сторон, как подошло первое судно. Я попыталась перекричать ветер:

– Тормозите! Тормозите, черт побери!

Но первая яхта уже успела со страшным скрежетом ободрать носовую часть о металлический брус, немного не дотянув до кранцев. Чуть не свалившись в воду, я поймала причальный канат, болтавшийся на ветру. Вторая яхта с глухим стуком врезалась в первую. Резко подала задним ходом и тут же ударила третью.

– Нет! Швартуйтесь с другой стороны!

Маневрировать было трудно. Ветер бросал суда друг на друга. Когда первое наконец справилось с проблемами, клиент, чуть более опытный, чем другие, помог мне с маневрами.

– Да здравствуют страховки! Работа ждет вас, господа!

Мне не захотелось заниматься подсчетами, но агентству тоже предстояли расходы. Не считая поврежденного причала. Разозлившись, я знаком попросила их пройти в офис, а сама тем временем проверила, надежно ли привязаны яхты. Тогда-то я и заметила странность, вернее, огромную странность. Я дважды пересчитала лодки у причала: одной не хватало. Однако все клиенты уже вернулись. Ни одного судна не снесло, ни одно не выбросило на берег. На месте исчезнувшей яхты швартова не было, как будто ее просто увели от причала. Порывы ветра сбивали меня с ног, я кое-как добрела до офиса, согнувшись в три погибели.

Избавившись от мокрого плаща, я посмотрела на трех мужчин: они были куда менее разговорчивы, чем утром. Я составила и раздала им положенные документы со списком повреждений на каждой из яхт, чтобы потом передать в страховую компанию. Они подписали и ушли с подавленным видом. Мне свалилась на голову куча бумажной работы. Но меня больше беспокоило пропавшее судно. Это было необъяснимо. И тут меня осенило проверить шкафчик с ключами: одна из связок тоже исчезла. Я схватила телефон. Сеть то появлялась, то пропадала, наверное, из-за бури. Возможно, повредилась мачта связи. Такое уже случалось. Я написала Саре:

Внезапно поднялся сквозняк. Со стойки сдуло буклеты, они разлетелись в разные стороны. В офис ворвался сырой ветер. Я обернулась. Это было хуже, чем шторм: на мокром коврике у входа стояли капитан Робен Дельмас и здоровый мужик из его группы.

– Мы ищем вашего мужа, месье Роллена Юлдри. Вы, случайно, не знаете, где он может быть?

В чем я не могла бы его упрекнуть, так это в излишней вежливости. Я начала понимать, что в нем так бесит Сару.

– Вероятно, он вернулся домой: видите, какая погода. А что вам от него нужно?

– У нас появились к нему вопросы. В том, что он нам рассказал, кое-что не сходится. Может, вы нам поможете? Скажите, как у него идут дела? Вы же наверняка в курсе.

Мне совсем не понравились вопросы этого копа, а еще меньше – обыск, который втихомолку проводил его сотрудник: он ощупывал все, до чего мог дотянуться.

– Не знаю, что вы ищете… Но мы вдвоем обеспечиваем нашу семью. Это позволяет выравнивать ситуацию, если возникают трудности.

– Иначе говоря, какое счастье, что это агентство существует. Мы, в общем-то, это и хотели понять. Но он, кажется, нашел другой способ свести концы с концами. И что самое забавное, он даже не сообразил использовать другую машину, хотя его фудтрак… довольно заметный.

Я медленно опустила руки на стол, словно ища опору – на всякий случай:

– Не пойму, на что вы намекаете. Говорите ясней…

– Скажем так, он осуществлял доставку того, что не имеет никакого отношения к сэндвичам. Каннабис и все такое. У него был двойной бизнес.

Я вспомнила, как Роллен надолго уединялся в гараже. Все было так плохо? Он не нашел ничего лучшего, чтобы поправить дела? Я даже не знала, что ответить полицейским. Мне было стыдно, я понимала, что придется улаживать еще массу проблем. Вот уж действительно мне с ним повезло.

– Судя по всему, вы удивлены не меньше нашего? – продолжал Дельмас. – Как вы думаете, ваш муж еще что-нибудь скрывает? Не было ли в последнее время еще чего-то, выходящего за рамки нормального? Важна любая деталь, самое время нам сообщить. Так вы ему поможете, будет хуже, если мы сами узнаем.

Я внезапно сдалась:

– Что вы хотите от меня услышать? С некоторых пор вообще нет ничего нормального. То, что мой муж способен вести свой бизнес, уже подвиг. Да, я предпочла бы, чтобы он ограничился салатами и помидорами.

Даже Дельмас, судя по его лицу, пожалел меня:

– Вы знаете, это наша обязанность: когда мы расследуем убийство, нам приходится глубоко копать, и иногда наружу выходят очень неприятные вещи. Мы просто делаем нашу работу.

Я закрыла глаза буквально на секунду, чтобы прочесть короткую наивную молитву: пусть этот кошмар не коснется Зоэ. Дельмас дважды хлопнул рукой по стойке. Его сотрудник, который все еще обшаривал офис, подошел к нему, и они наконец удалились.

Я прочла сообщение от Сары:

Шины пикапа буксовали на размокшей грунтовой дороге, ведущей к дому Рейно. Я старалась держать скорость. Земля была усыпана ветками, космы дождя хлестали по кузову. Лучи фар не могли пробиться сквозь густую водяную пелену. Было темно, как перед закатом, хотя только что наступил полдень. Я резко затормозила: я не заметила, что оказалась так близко к цели. Двухтонный пикап проехал юзом еще метр. Я торопливо выскочила из машины. Одета я была не по погоде. Свитер моментально промок насквозь и приклеился к телу, джинсы стали жесткими. Рейно ждал меня на пороге и захлопнул за мной дверь, едва я влетела в дом.

– Сара, в такую погоду никто из дома носу не высовывает! Кроме того, я ничего не узнал по поводу твоей бабушки, хотя в деталях изучил все входы и выходы в том пансионате, где она живет. Не представляю себе, кто мог украсть ее дневники.

От его мягкого голоса мне стало так хорошо. Я подумала: как можно было хоть на секунду усомниться в нем, в нашем старике Рейно? Несмотря на шокирующую историю с Жад. Не стоило от этого впадать в истерику (не люблю это слово). Он бы и мухи не обидел. В его взгляде я прочла беспокойство: его тревожил мой жалкий вид, который от грозы не улучшился. По лицу струилась вода, щеки ввалились. Без макияжа это было еще более заметно, особенно когда я откинула назад мокрые волосы.

Нападение – лучшая защита, поэтому я заявила:

– Сейчас дневники – это не самое срочное. Твой катер в порядке? Бак полон?

– Что ты задумала? Никуда ты не пойдешь в такую погоду! Сара, ты совсем голову потеряла?

– Судно нашего агентства сейчас стоит посреди озера, прямо напротив тебя!

– Вот дерьмо. Кто-то из клиентов не успел вернуться? Нужно вызвать помощь, у меня тут есть номер…

Я его перебила:

– Нет, это не клиент.

– Погоди, я что-то не понял. Что это еще за история?

Я сама уже не понимала ни что мне думать, ни почему я здесь. У меня текли слезы. Я всхлипывала:

– Мне дико надоело постоянно оказываться на шаг позади. Кто-то хочет свести меня с ума.

– Я… Я не знаю, Сара, что ты вбила себе в голову… Но как бы то ни было, если мы выйдем на озеро в такую погоду, то почти наверняка погибнем.

Я набрала побольше воздуха и все ему вывалила. В конце концов, если я кому и доверяла, то только ему.

– Я… Сначала эти деньги в банке и никакой рукописи. Подозрительные записи с камер, альпинистская стропа, где ее не ожидали найти… Следы у места гибели Марсо, пистолет в фальшпотолке у него в кабинете. Пропавшее из кабинета электронное устройство, сам собой поменявшийся пароль. Полудохлая рыба, которую закинули в мой пикап. И это ощущение, что по ночам за мной наблюдают… Пальто Бенжамена в лесу! Не многовато ли? Это невозможно, я не сумасшедшая! Кроме всего прочего, мои детишки наделали кучу глупостей, и теперь я постепенно об этом узнаю́. А еще этот придурок Дельмас, важный как павлин, ходит везде и гадит. Это, правда, немного другое, но ты понимаешь…

У меня окончательно сдали нервы. Рейно обнял меня:

– Успокойся… Успокойся, Сара.

– Я не знаю, кто на борту и почему в такую погоду он торчит посреди озера. Но мне нужно двигаться вперед, понимаешь? Я так просто эту новую странность не оставлю. Знаю, это трудно понять, но я чувствую, что мы получим ответы. О Марсо, о Жад, обо всем. Может быть, эти ответы есть у озера.

Рейно помрачнел. Я знала, что говорю бессвязно. Но если бы он предложил мне принять успокоительное, я бы дала ему пощечину. Но в итоге увидела, как он снимает со стены одно из своих ружей.

– Катер готов, можем отплывать, – без лишних рассуждений сообщил он. – Ты хоть знаешь, куда плыть?

Я не могла опомниться. Он мне поверил. Такой момент я упустить не могла. Достала свой мобильник и показала на экране точку: она уже довольно долго не двигалась. Рейно бросил мне непромокаемый плащ, слишком большой для меня.

Снаружи было светопреставление.

Мы пробежали через сад под проливным дождем. Под ногами чавкала грязь, нам приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Спустя десять минут дорога уперлась в причал, зеленый от мха и скользкий, как намыленная ванна. Пока Рейно отвязывал швартовы, мне, несмотря ни на что, удалось без особого труда запрыгнуть в катер.

Качка была ужасная. Мы ползли еле-еле, правя боком к ветру. Непривычно высокая волна пыталась нас опрокинуть. Рейно завел мотор. Тридцатисильный двигатель выплюнул облако дыма и унес нас от берега. Лаг показывал скорость одиннадцать узлов. Нос разрезал волны, катер заливало со всех сторон. Даже в рубке было полно воды, она не успевала стекать через сливное отверстие. Берег исчез в мутной дымке. В какой-то момент мы остались без компаса, и нас понесло к леманским отмелям.

Рейно покачал головой:

– Безумие какое-то! Такой бури не было уже лет пятнадцать!

Я была настороже. Озеро кипело гневом.

– Внимание! Иди наперерез волнам, иначе они нас опрокинут.

– Их тут хоть отбавляй, а впереди ничего не видно!

Я встала за штурвал и отдала ему телефон – наш единственный ориентир. Я разогнала мотор до предела.

– Эй! Слишком быстро! – крикнул мне Рейно.

Мы моментально набрали скорость почти до двадцати узлов. Я намертво вцепилась в штурвал, Рейно, как мог, держался за леера. Направляясь прямо к цели, я учитывала каждую волну. Мы были уже близко, я это чувствовала.

– Где она, черт бы ее побрал? Ничего не видно!

Рейно повернулся на месте, прижав ладонь козырьком ко лбу:

– Стой, стой! Точка вон там – это что?

В кратком промежутке между шквалами я изменила галс, по мере возможности уравновешивая порывы ветра, удары волн и слишком высокую скорость. Дважды я слышала, как лопасти винта прокручивались в воздухе. Мы пролетали над волной, потом ось винта снова погружалась в воду, и мы снова неслись вперед, прямо к цели.

Это и правда было наше судно.

Я, как могла, объехала его кругом. Казалось, его бросили. Вскоре из каюты высунулась голова. Я ее узнала.

– Алексис?

Потом показалась вторая – Роллена.

– Вы спятили?!!

Алексис сложил ладони рупором. Я все равно не слышала. До предела замедлила ход, так что мотор перестал рычать.

– У нас кончилось топливо!

Я боялась подойти ближе: мы могли стукнуться корпусами. Рейно открыл большой ящик в рубке. Он достал оттуда канистру с топливом. Красная краска на ней облупилась, канистра была жирной от бензина. Рейно встряхнул ее, она оказалась наполовину полной. Он поднял ее, словно трофей, чуть не упав в воду вместе со своим бесценным запасом. Он громко скомандовал Алексису и Роллену:

– Бросайте конец, мы привяжем к нему канистру. Она не утонет, вы поднимете ее на борт!

Пока Рейно завязывал морской узел на ручке канистры, я заметила множество маленьких свертков, которые плавали вокруг яхты Алексиса и Роллена. Наши взгляды встретились. В этот раз мне не захотелось выслушивать очередную ложь.

Рейно завязал узел, и прежде чем он успел разогнуться, я схватила канистру и прыгнула с ней в озеро. Я вмиг исчезла в пенной волне и ушла под воду метра на два. Прохлада Лемана окутала меня, увлекая в царство тишины. И тут же натянулся канат: меня вытаскивали на поверхность. По мере того как я поднималась, я услышала приглушенные крики:

– Сара!!!

Алексис и Роллен, как сумели, ухватили меня и втащили на борт, словно непокорную пленницу, не причинив ни малейшего вреда.

– Ты что устроила? Совсем с ума сошла?

Я по-прежнему сжимала в руке упаковку, которую поймала, когда прыгнула в воду. Меня колотило от холода и адреналина. Я повернулась. Рейно, стоя за штурвалом, в ужасе махал мне руками. Он обошел кругом нашу яхту. Алексис опустил шланг в канистру, несколько раз на секунду-другую включил насос. Завел мотор, он несколько раз чихнул и заурчал. Пока Алексис вел яхту следом за Рейно к ближайшему причалу, а на небе появлялись неяркие просветы, я разорвала упаковку под носом у Роллена, и он опустил голову. Алексис, не оборачиваясь, прокричал:

– Мы поговорим об этом, когда приедем.

Я переводила взгляд с одного на другого. Алексис сосредоточенно вел яхту: это было непросто. Но я хотела знать. Несмотря на ураганный ветер, на волны, перехлестывающие через борт, несмотря на тошноту и озноб, одолевшие меня.

– Нет, сейчас! Это что за дерьмо?

Роллен смотрел куда-то вдаль. Я схватила его за локоть, он вырвался:

– Это… это побочный заработок, чтобы пережить неудачные месяцы. Сара, вести бизнес трудно. Пришли полицейские, стали задавать вопросы. Начали под меня копать. Я загрузил все в фургон, я не знал, что делать. Алексис, он кое-что понимает… В общем, он предложил мне выбросить все в озеро.

Алексис не упустил ни одного слова. Он спросил:

– Сара, что мы скажем Рейно?

Я не выпустила из рук сверток, даже сжала его еще сильнее: он был доказательством их лжи, всего того, что они от меня скрывали. Мое окружение, мои друзья. Люди, которых я считала достойными доверия.

При мысли о том, как я рисковала ради этих людей, во рту, словно струйка желчи, разливался затхлый привкус разочарования.

Нас по-прежнему сильно болтало. Катер Рейно впереди исчезал из виду после каждой второй волны, проваливаясь во впадины между ними. Берег приближался, и мысли в моей голове стали выстраиваться в линию.

– Роллен, мне нужно знать. Ты торгуешь наркотой вместе с сыном хозяина “Моторбота”? Так? Говори правду, черт бы тебя взял!

Роллен обхватил голову руками, как набедокуривший ребенок, который во всем признался и ждет наказания.

– Этот мелкий засранец узнал, чем я занимаюсь. Он собирался меня выдать, если я и ему тоже не обеспечу поставки дури. Соглашение идиотское, но у меня не было выбора. По крайней мере, в тот момент. Когда-нибудь я отделался бы от этого шантажиста. Не знаю…

– А Эрмиона? Ты подумал о моей дочери? Она общалась с этим парнем! Может, и Зоэ тоже. Тебе не пришло в голову, что нужно держать этого ублюдка подальше от наших девочек?

Он опустил глаза. Я была ошарашена. Но собиралась вернуться к этому разговору.

В данный момент интуиция подсказывала мне другое. Если не хочу упустить шанс найти ответы о Марсо, а может, и о Жад, нужно иметь карты на руках. До берега оставалось меньше пятидесяти метров, и я бросила сверток за борт. Они по очереди посмотрели на меня.

– С Рейно буду говорить я. А вы рот не открывайте.

Только вой бури сопровождал нас до самого причала.

Наша обувь сушилась на коврике у входа в шале. Рейно принес нам всем сухую одежду. Я переоделась у него в кабинете в старые тряпки, которые были мне слишком велики. Я слышала голоса, доносившиеся из гостиной. Рейно был очень сердит:

– Что вы забыли на озере? Это на вас не похоже, вы отлично знаете, как это опасно. Тем более ты, Роллен! Ты же знаешь озеро, смыслишь в навигации. И не вздумайте вешать мне лапшу на уши!

Я поспешила к ним, пока они все не испортили. Одетая как пугало, я встала между тремя раздраженными мужчинами и обратилась к Рейно:

– Послушай, Дельмас роет во всех направлениях, так что момент неудачный. Честно говоря, это судно далеко не в порядке. Мы попросили мальчиков отогнать его куда-нибудь на время. Нам не нужны дополнительные неприятности. Из-за меня у агентства их и так достаточно. Я предупредила Карен, что мы отгоним его к причалу неподалеку от тебя.

Выдумка была так себе, но все же довольно правдоподобная. Я вытаращила глаза и уставилась на Алексиса и Роллена, Рейно тоже нацелил на них проницательный взгляд. Ну, давайте, скажите что-нибудь!

Алексис сообразил первым:

– Мы просто оказали услугу.

– И проявили такое легкомыслие, что ни один из вас не проверил уровень топлива. Ну кто вам поверит? Итак, спрашиваю вас в последний раз: что вы там забыли? Если я обыщу судно, что я там найду?

Алексис занервничал. От Рейно так просто не отделаться, он способен обшарить судно снизу доверху, включая личные вещи парней. Алексис секунду смотрел на меня, потом повернулся к Рейно:

– Ладно, ладно. Чтобы подписать некоторые контракты, я… оказываю услуги.

Рейно прищурился. Я обалдела. Что за новую уловку он выдумал?

– Какого рода услуги? – спросил бывший жандарм.

Алексис поднял свой рюкзак и вывалил содержимое на стол. Три небольшие темные коробки неприметного вида, завернутые в плед. Рейно открыл их. Там были золотые слитки в пенопластовых ячейках.

Он в изумлении посмотрел на Алексиса:

– Тут килограмма три… Это же в районе ста тысяч евро.

Алексис потер лоб и, помолчав, произнес:

– Вообще-то я этим не занимаюсь, ну, почти… Но это мой лучший клиент. Без его финансов мне не обойтись. Изредка он просит меня переплыть на ту сторону озера на яхте и пристать в Швейцарии, в условленном месте, а потом вернуться. Иногда это слитки, иногда бриллианты, однажды было даже произведение искусства. Я всегда просил, чтобы стоимость не превышала ста тысяч евро. И никаких наркотиков вроде кокаина и другого подобного дерьма. Сто тысяч, потому что это примерно соответствует моим собственным средствам и вложениям, на тот случай, если бы меня решили проверить. В такую погоду, как сегодня, можно было бы переправиться почти незаметно. С учетом того, что мы везли с собой, так было бы лучше.

Я снова почувствовала горечь во рту. На моих судах возили наркотики, золото, бриллианты, и все это… за моей спиной? Похоже, мы находились не в Верхней Савойе, а в американском сериале “Черный список”. Я отметила про себя, что Алексис не сдал Роллена, чьи наркотики утонули в озере. Но я не могла удержаться и бросила:

– Вот, значит, что это были за прогулки с клиентами по озеру ради подписания контрактов. Мелкие услуги.

Рейно высказался резче:

– Однажды из-за всей этой хрени ты окажешься на дне озера или за решеткой! Вопрос только в том, кто тебя достанет первым: бандиты или полиция.

– Со времен кризиса рынок в напряжении, и если ты… немного более гибок, можно сохранить клиентов. Хотя бы пока экономика не придет в норму или не найдется другая сфера деятельности.

Меня словно пронизал электрический разряд. Из-за нервной и физической усталости в последние часы и последние дни? Или из-за ужасного предчувствия?

– И Марсо тоже? Откуда это бабло в мелких купюрах?

Алексис промолчал. Роллен опустил глаза:

– Марсо… Ему это было не нужно. У него был талант. Он был не дурак, чтобы впутываться во все эти дерьмовые дела. А его деньги… я не знаю, откуда они.

Нас захлестнули эмоции. Как будто внезапно всплыли воспоминания, а вместе с ними ощущение, что его с нами уже нет. Рейно тоже провел рукой по лицу, словно смахивая пыль, принесенную порывом ветра. Он открыл дверцы буфета, одной рукой вынул четыре стакана, другой – бутылку старого рома. Наполнил стаканы и покачал головой:

– Будьте любезны, разберитесь со своим бардаком и держитесь в рамках до окончания следствия. Выкручиваться будете потом, но по-другому, бросив эти темные делишки. Я не хочу, пока жив, потерять всех, кого люблю. Не вы, а я должен уйти первым.

Он поднял стакан, приглашая нас присоединиться. С каждым глотком боль понемногу утихала.

Я окинула их взглядом, одного за другим. Мы были вместе. Почти все…

Двадцать лет назад вместе с нами за этим самым столом сидели Марсо и Жад. Это кто-нибудь заметил, кроме меня?

Буря взвыла в последний раз, повсюду оставив за собой следы. В этой битве более хрупкие деревья пали, остальные только растеряли ветки.

Бенжамен сидел в агентстве, уютно устроившись на диване. В наушниках, в обнимку с игровой консолью, он, казалось, ушел в себя, в свой мир. Теперь он возвращался из школы сам. Он прекрасно знал дорогу в агентство, все пятьсот метров, особенно триста метров до булочной. Карен налила ему горячего шоколада, он выпил его до капли. Я погладила его по голове, но он не оторвал взгляда от маленького экрана. Карен сидела за стойкой, у компьютера. Я предложила ей кофе. Я не знала, с чего начать, и молча поставила перед ней чашку, ожидая, когда она сама заговорит.

– Роллен пригнал яхту, – тихо сказала она, покосившись на Бенжамена. – Мы кое-что обсудили.

Карен в нерешительности повертела чашку кончиками пальцев, сначала в одну сторону, потом в другую. Я знала, ей было невыносимо признаться в том, что в идеальной картине ее жизни обнаружился изъян. Но сегодня оказалось, что это даже не изъян, а зияющая дыра. Я решила не прерывать Карен и промолчала.

– Утром приходил Дельмас. Благодаря ему я узнала… о скрытом таланте моего мужа. Надеюсь, это не будет иметь непоправимых последствий для агентства. Теперь все в руках Дельмаса. Роллен тоже рассказал мне о том, как он выходил на озеро вместе с Алексисом, о твоем участии…

Вот, она сама это выложила, ясно и четко. Я не сомневалась в том, что ей это трудно далось. Она была очень бледна. На ее лице я не заметила гнева, по крайней мере в ту минуту, только глубокую апатию.

– Карен, пусть это останется между нами, – так же тихо сказала я. – Дельмасу необязательно знать о том, что случилось на озере, это никак не относится к его расследованию по поводу Марсо. И Жад тоже.

Я впервые видела Карен такой униженной. И почувствовала себя не такой одинокой в моем жалком состоянии. Состоянии уязвимости. И полной растерянности. Она повернулась ко мне:

– Воспользовавшись этим, Дельмас мог бы давить на нас. Мне неприятен этот полицейский. Он способен на все, он… непредсказуем.

Она нуждалась в моей поддержке, и я была обязана ей помочь. Со дня гибели Марсо Карен взвалила на свои плечи всю работу в агентстве. И даже больше: мои исчезновения, мое поведение, моих детей.

– Карен, мы справимся с ситуацией вместе, как и всегда.

Она с благодарностью посмотрела на меня. На нас обеих внезапно обрушились тяжелые потрясения и несчастья. Мы обе знали, что им пока не видно конца. Откуда ждать следующего удара? Откуда его совсем не ждешь. Из темного угла, где прячутся самые сокрушительные бедствия.

На обратном пути мы не обмолвились ни словом. Как только приехали, Бенжамен схватил ключи и пулей влетел в дом. Он так и не снял наушники, это было условным знаком: я знала, что нужно подождать. Он снова заговорит со мной вечером, после ужина.

Я осмотрела сад. На первый взгляд повреждения были невелики. Буря произвела легкую обрезку крон, которую я должна была сделать еще весной. Изящные кустики декоративных злаков, пышно разросшиеся к лету, стояли растрепанные, как наутро после бурной вечеринки. Я побрела к ангару, посматривая то направо, то налево. Ангар оказался более прочным, чем выглядел, все осталось нетронутым. Только “Сэвидж Боббер”, похоже, откатился на несколько метров вглубь, словно отпрянул, испугавшись бури. У входа не помешало бы подмести, убрать остатки растений, которые застряли там, где сумели зацепиться.

Послышались шаги, и я насторожилась. Кто-то приближался. Мне первым делом захотелось нырнуть в ангар и посмотреть, нет ли подходящего тупого предмета. Меня окликнул знакомый голос.

Дельмас. Вот пиявка. Сначала ни в какую не хотел открывать дело, а теперь проявлял необычайное рвение.

– Кроме лодок, вы разбираетесь еще и в устройстве самолетов? Мне казалось, это была территория вашего мужа.

Я убрала руки от ящика с инструментами. И сообразила, что все еще хожу в той одежде, которую одолжил мне Рейно. Мой “стиль” действительно очень подходил для ангара.

– Сегодня вас непросто найти, мадам Миллер, – продолжал он. – Вас не было ни в агентстве, ни дома.

– Вам обязательно было разыгрывать этот спектакль перед журналистами?

– Я подчиняюсь своему начальству. Вы знаете, что значит соблюдать правила? Не всегда поступать так, как хочется.

– Думаю, особенно когда вас это устраивает. Вы нашли что-то новое? Что с найденной нами стропой? И с теми двумя мальчишками?

– Они ни при чем. На момент трагедии, произошедшей с вашим мужем, у них железное алиби. Также они вполне могли выронить эту стропу, когда удирали, а кто-то другой ее подобрал. Мы найдем объяснение. Вы по-прежнему считаете, что я делаю свою работу только наполовину?

– Позвольте не отвечать. Но получается, мы все еще топчемся на месте?

– Буду откровенен: изучение ноутбука вашего мужа ничего не дало. Жесткий диск был запаролен, но пуст, совершенно пуст. Только несколько приложений и операционная система. Настолько пуст, что это показалось нам странным, и техническим экспертам, и мне. Кроме того, мы сняли отпечатки пальцев. Очень много ваших… а вашего мужа – ни одного. Это показалось нам еще более странным. Насколько я понимаю, он не писал свои романы в перчатках. В профессии сыщика странности всегда немного возбуждают.

Его коренастый помощник подошел к нему:

– У мальчика только планшет, у девочки смартфон, как и у мадам Миллер. Никакого другого компьютера, никаких внешних дисков или флешек. Но я нашел это…

Он протянул капитану что-то завернутое в одно из моих кухонных полотенец.

Дельмас поднял бровь. Я не успела даже слово вставить: на меня обрушилось сразу столько информации, к тому же я с минуты на минуту ожидала удара обухом по голове.

– Мы скрупулезно изучили документы, которые вы нам предоставили. Например, счет на покупку оборудования, где упоминается MacBook Pro mi-2018, серийный номер, с вашего позволения, я опущу. К сожалению, несмотря на то, что все эти компьютеры очень похожи между собой, тот, на который вы указали как на ноутбук вашего мужа, не соответствует тому, который фигурирует в квитанции. У нас модель 2016 года. Соглашусь с тем, что эти ноутбуки схожи по всем параметрам. Но все же они разные.

Я переводила взгляд с одного жандарма на другого:

– Представления не имею, что все это может значить.

– У меня такое ощущение, что к вам в дом заходят все кому не лень и тогда, когда сочтут нужным. Не хотите сменить замки? А пока что мы заберем оставшиеся электронные устройства.

– Только не у детей…

Мой голос прозвучал почти умоляюще.

– Мы нередко знаем о наших близких куда меньше, чем нам кажется. Немножко поскучают без своих гаджетов, это им не повредит.

Я осыпала их грубыми ругательствами, но про себя. Меня со всех сторон осаждали сомнения. Мой запас доверия к жизни, к судьбе, которая так баловала нас с мужем, с каждым днем после ухода Марсо все больше истощался. Все, что с тех пор со мной случалось или становилось мне известно, выглядело как разочарование или предательство.

До предела вымотанная и уже готовая сложить оружие, я задала еще один вопрос:

– Что у вас там, в моем кухонном полотенце?

– Сами нам скажите, мадам Миллер.

Дельмас наклонил голову, уставился на меня и стал разворачивать полотенце. Я занервничала и мрачно посмотрела на него. Я придержала карту в рукаве, и теперь это обернулось против меня.

– Ну вот, сами посмотрите… пистолет, – бросил Дельмас, такой довольный собой, что мне показалось, он вот-вот кончит. – “Беретта” калибра девять миллиметров, серьезное оружие, мадам Миллер. Категории B. Когда вы собирались нам о нем рассказать? Поскольку, если мне не изменяет память, разрешения на владение оружием ни у вашего мужа, ни у вас никогда не было.

Я суетливо расправила ладонями джинсы:

– Я нашла его в кабинете Марсо. Открутив вентиляционную решетку на потолке.

Дельмас взял пистолет полотенцем. Он что-то сделал и сдвинул назад ствол пистолета.

– Патронник пуст, но оружие, похоже, в рабочем состоянии.

Я вздохнула и направилась в глубь ангара. Встав на цыпочки, дотянулась до верхней полки и достала большую проржавевшую консервную банку, полную испорченных кисточек с заскорузлым, засохшим ворсом. Я их вытащила, сунула руку в банку. И протянула торжествующему Дельмасу то, что лежало на дне.

– Обойма! Полная. Держать ее отдельно от оружия – мудрая предосторожность.

– Особенно когда в доме дети. Меня приводит в ужас даже мысль о том, что можно иметь оружие. Когда я его нашла, я спрятала это здесь, подальше от дома. Не знаю, что делал Марсо с этим пистолетом. Мне он точно не нужен. Избавьте меня от него.

– Все не так просто, мадам Миллер. Но, зная серийный номер, марку и модель, мы, наверное, сумеем больше узнать о его законном владельце.

Он так настырно подчеркнул словно “законный”, что меня затошнило. Эти его невыносимо снисходительные “мадам Миллер” вызвали острое желание влепить ему пощечину.

Коренастый офицер набрал какой-то номер на мобильнике. Не сводя с меня глаз, он поговорил со своим коллегой из бригады:

– Ты можешь пробить по базе серийный номер ствола? Классная игрушка, ее обнаружили у Миллеров. Что-нибудь да найдется. Отправляю тебе номер.

Дельмас стоял рядом с притворно благостным видом доброго отца семейства, но все же не мог скрыть хищную ухмылку, какой я у него прежде не замечала.

– Это недолго, мадам Миллер.

Мадам Миллер тебя, недоумок, в гробу видала!

Его помощник сообщил с таким же довольным выражением лица:

– Владелец – некий Ив Рейно. Дата приобретения 14 сентября 2000 года.

Глаза Дельмаса заблестели.

– Ну вот, кажется, процесс пошел. Все как мы любим. Нанесем-ка визит вежливости нашему стрелку. В нашей профессии совпадения создают много трудностей. Добрый старик Рейно это знает не хуже нас. В 2001 году он возглавлял следствие по делу Жад Миллер. Он так и не нашел ее, ни следа. Все это очень любопытно… Но мы его след не потеряем.

Рукопись

Жизнь – лишь последовательность маленьких и больших несчастных случаев. Когда на нас обрушивается удар судьбы, все зависит от нашего выбора. Когда случилось несчастье с отцом, мы решили все скрыть. Когда произошел несчастный случай с машиной на берегу озера, мы решили все скрыть. Несчастье с Жад решил скрыть я. Но нельзя безнаказанно, до бесконечности все утаивать. И это не смягчает боль, вызванную трагедией. Это просто крайняя мера, и с ее последствиями вам предстоит жить до самой смерти, впрочем, они легко могут стать ее причиной.

Во всех моих романах, продающихся в книжных магазинах, всегда есть деталь, с помощью которой можно узнать истину. Я завел себе такое правило. И чем больше моих книг появлялось на полках магазинов, тем больше увеличивался риск, что кто-то найдет в них улики, и тем легче становилось у меня на душе. Так что я и раньше делился тем, что мне известно, задолго до появления этого текста, который я постоянно переписываю: в нем я просто высказываюсь более четко и обстоятельно.

После выхода в свет каждого очередного романа я соблюдаю ритуал. Я погружаюсь на дно озера у обломков “Сэвидж Боббера” моего отца – там, где все началось. Потом отправляюсь туда, где покоится Жад: об этом месте никто не знает, над ним тяготеет страдание, которое я ей причинил. Горькая ирония. Отец встретил смерть в озере, Жад нас покинула в лесу. А к тому времени, когда вы будете это читать, я наверняка сгину в самом сердце гор. Три пейзажа, три жизни, три истории, связанные между собой тайнами.

Утаивать правду, когда она ранит душу, – это самый медленный и смертоносный яд из всех существующих. Особенно когда умолчание и ложь накапливаются. Они не прячутся за спиной друг у друга, а стоят лицом друг к другу, как в зеркальном лабиринте, и их зловещие отражения множатся до бесконечности.

Это зло одержало верх над Жад. Это зло победило и меня. Пришло время разбить зеркала.

Бенжамен замкнулся в непривычном даже для него молчании. Несмотря на мои попытки, он за весь вечер так и не разжал губ. Он отдалился от меня, я это почувствовала. Он отказывался принять ситуацию, перешел в стадию отрицания.

Меня почти утешило его активное сопротивление Дельмасу: тому пришлось применить физическую силу, чтобы изъять у него планшет на время следствия. Он защищался, хотя бы как-то реагировал. Однако этот бунт против представителя правопорядка был для него не характерен. Даже Эрмиона забеспокоилась.

Сейчас они оба сидели по своим комнатам. Я не знала, как справиться с тоской и чувством несправедливости, которые преследовали их, и как мне вообще за это взяться.

Мне нужно было подышать, найти ответы. Скорее бы все это закончилось, пока черные мысли не возьмут над нами верх.

Солнце уже опустилось за горы. Озеро потемнело, горизонт размылся. Я немного прошлась по саду, остановилась посередине. Поворачиваясь на месте, я огляделась вокруг. Мне хотелось задержаться на чем-то надежно стоящем на месте, как плавучий буй. Я посмотрела на норвежский домик в дальнем углу сада: прошлым летом мы с Марсо в третий раз покрыли его морилкой. Сколько времени прошло с тех пор, как Бенжамен и Эрмиона играли в нем и прятались? Последними, кто туда заходил, были жандармы. До них там был Марсо, наверное, за неделю до смерти.

Сердце сжалось, я подошла к домику. Дверь легонько скрипнула. Я вошла и взглянула на стоявший слева глубокий деревянный ящик: как и в прошлый раз, когда я его видела, он был набит до краев нашим с Марсо снаряжением для подводного плавания. Справа на стеллажах лежали всякие ненужные безделушки, садовый инвентарь и простенькие инструменты. Напротив, под окошком, в которое было видно озеро, стоял маленький письменный стол. Марсо время от времени за ним работал. Под ногами скрипнул пол. Это напомнило мне, как мы с Марсо занимались здесь любовью, когда дети сидели дома и смотрели телевизор. Я боялась, что они придут сюда, но Марсо был прав: они не могли застать нас врасплох – когда они выбегали в сад, их вопли далеко их опережали. Встав на колени перед ящиком, я достала гидрокостюм Марсо и прижала его к себе. От него пахло озером. Я взяла регулятор, он был подсоединен, и сделала вдох из баллона. Меня потихоньку обволакивала темнота. Я нащупала водонепроницаемый фонарик Марсо, засунутый в карман гидрокостюма. Повернула ободок, чтобы его включить, но он не загорелся. Я его потрясла, ничего. Я вспомнила, что в ящике письменного стола видела упаковку батареек. Я открутила лампочку, попыталась вытряхнуть старые батарейки, но ничего не вышло. Я заглянула внутрь: в гнездо был заткнут свернутый листок бумаги. Я достала его, на ощупь он показался мне знакомым, но я не поняла почему. Я его развернула. Последние отблески дня осветили несколько строк, написанных от руки:

В меня воткнулся кинжал. Он вошел глубоко и теперь медленно поворачивался, чтобы было побольше крови, побольше боли. Сердце тяжело стучало в груди, я села. У меня это в голове не укладывалось. Карен, Марсо. Мой Марсо. Я покопалась в памяти в поисках деталей, которых не заметила: кадр за кадром, улыбки, взгляды, слова, вечеринки. Я нашла в ящике дайверский ножик, вытащила его из ножен. С одной стороны у него было острое лезвие, с другой – заточенные зубья. Острый кончик блеснул в закатном свете на пороге тьмы. Я воткнула нож в ладонь и как следует надавила. Меня разорвало от боли. Это был не кошмар. На сей раз это было нечто худшее.

Я кружила по саду, окончательно поглощенному тьмой, стиснув раненую руку, из которой сочилась кровь. В другой я крепко держала нож. В каком-то исступлении я издала протяжный вопль, выпустив весь воздух из легких. В комнате Бенжамена зажегся свет. В окне появился его силуэт. Мне оставалось только надеяться, что он не разглядел лезвие ножа, торчащее из моего кулака. Что еще ему предстоит пережить? Бедные мои дети. Моя жизнь разлетелась в клочья, от нее ничего не осталось. Воспоминания, и те были осквернены. Прошлое, настоящее… что будет завтра?

Всю ночь я не сомкнула глаз, проклиная каждый нескончаемый час. Гнев притаился внутри, словно дикий зверь, готовый к прыжку. У предательства и лжи был терпкий вкус, как у недозрелых фруктов. Я положила нож рядом с собой, в постель, чтобы был под рукой. Я хотела взять его в свои кошмары и наконец встретить во всеоружии видение падающего в пропасть Марсо. До сих пор это было выше моих сил. Последние проблески рассудительности подсказывали мне, что оружие, ярость и усталость плохо сочетаются между собой. Но что мне оставалось делать, кроме как бороться? Или лучше попросту умереть?

Я пошла в ванную и заново перевязала ладонь. Руку дергало, я чувствовала, как пульсирует сердце: оно отбивало ритм моей боли. На моем теле не осталось живого места, оно было все в синяках, кровоподтеках, ссадинах, шишках, порезах… травмировано. Я шла ко дну, мое лицо стало бледным и впалым. Меня преследовало ощущение, что я становлюсь другой, что иду в стороне от жизни, от всех остальных. Углубляюсь в сумрак и открываю только плохие двери, которые ведут к трагедиям, и в них вылетает все хорошее, что у меня было. Но если придется сдохнуть, я сдохну, зная, имея перед глазами четкие ответы Марсо. Его проклятую рукопись.

Бенжамен и Эрмиона только что отправились в школу и коллеж. Я целый час бродила по дому, потом снова вернулась в сад. Я стояла на берегу и не отрываясь смотрела на озеро. Я гадала, сумею ли встретиться с Карен как ни в чем не бывало, приехать в агентство, как будто это обычное утро перед началом суеты, но поняла, что это невозможно. Тем не менее нужно было взять себя в руки. Мне было необходимо найти рукопись и при этом не разнести все раньше времени, иначе я лишусь шанса получить ответы.

То, что появилось в планах незадолго до полудня, могло объяснить, почему я не в “нормальном состоянии”, если я еще понимала, что это значит. Дельмас вызвал меня к четырем часам на реконструкцию преступления. Уточнив, что будет присутствовать прокурор. Наверное, он считал меня настолько неуправляемой, что решил заручиться поддержкой другой авторитетной фигуры. Я уже дошла до точки, и он, вероятно, это понимал.

Я села на траву, открыла на смартфоне приложение “Радио”. Прокрутила несколько каналов и остановилась на новостях. После истории с “береттой” дело, конечно же, раздулось до невероятных размеров. Получив малейшую информацию, Дельмас немедленно доводил ее до всеобщего сведения: на кону стояла его голова. Журналист разошелся вовсю, не брезгуя преувеличениями. Шумиха была обеспечена.

У меня по ногам пробежали мурашки. Воздух прогрелся, и я была одета достаточно тепло, но под кожей расползалось ощущение холода. 16:00. Все заняли свои места: начиналась реконструкция преступления, на том самом месте, где погиб Марсо. Прокурор подошел к Дельмасу. Жандармы подтолкнули Рейно в наручниках к месту преступления. Я уже не знала, кто передо мной. Друг на всю жизнь? Человек, заменивший отца и мне и Марсо? Отшельник из бункера, двадцать лет одержимый одной идеей и заставивший меня опасаться за свою жизнь? Защитник моих детей? Я ничего больше не понимала.

Алексис встал рядом со мной, Роллен – немного поодаль, с Карен. Перед нами на земле, там, где нашли Марсо, белел контур его изломанного тела. Желтые пронумерованные метки обозначали места, где были в тот день взяты образцы. Дельмас проверил точность их положения по фотоснимкам. Присутствовали два профессиональных альпиниста в экипировке: страховочные обвязки, ледорубы, веревки, мешочки с магнезией, карабины, закладки. Прокурор прочистил горло и объявил:

– Месье, можете приступать. Реконструкция начинается. Смерть жертвы произошла примерно в те же часы и при схожих погодных условиях. Это так, капитан Дельмас?

Дельмас кивнул.

– Будьте добры, подтвердите это вслух.

– Да, судмедэксперт констатировал смерть жертвы около шестнадцати часов, и погодные условия были такие же.

Один из альпинистов начал подниматься по стене. Он передавал свои комментарии напарнику по портативной рации, закрепляясь на склоне при помощи скальных крючьев и веревки. Чего никогда не делал Марсо. Ни он, ни его любимые герои фри-соло: Бред Гобрайт, погиб, Остин Хауэлл, погиб, Алекс Хоннольд… пока жив, но надолго ли?

Второй альпинист повторял и пояснял для всех замечания напарника, полученные по рации. Я вспоминала, как Марсо вел себя в горах. Его движения были плавными, как у кошки, сильными и точными. Мои руки сами собой сжались, дыхание участилось. Меня затопила боль, передо мной возникло видение из ночных кошмаров: он поворачивает ко мне лицо и безвозвратно падает в пропасть. На вершине замаячила фигура жандарма. У меня кровь застыла в жилах при виде этой тени, стоящей против света. Альпинист прекратил восхождение в том месте, где, вероятнее всего, сорвался Марсо. На высоте сто семьдесят метров, примерно в тридцати метрах от вершины. Альпинист установил там якорь, который должен был послужить меткой. Марсо посвятил меня в детали в свое время. Когда он еще пользовался снаряжением.

Альпинист наконец достиг вершины: для этого ему понадобилось пятьдесят долгих минут. Он на секунду пропал из виду, переговариваясь с напарником, оставшимся внизу.

– Маршрут зафиксирован.

Прокурор замахал рукой. Дельмас объяснил:

– Давайте, парни, воспроизводим сцену.

Два жандарма достали манекен из багажника своей машины. На нем был пояс со свинцовыми грузилами и еще множество утяжелителей по всему туловищу. Балласт. Марсо весил семьдесят два килограмма. Я вдруг почувствовала силу его рук и его объятий, и у меня сжалось сердце. Жандармы донесли манекен до альпиниста, оставшегося внизу. Он прикрепил его к одному из тросов, тянувшихся к вершине. Альпинист внизу повернулся к прокурору и взглянул на него.

– Поднимайте! – приказал тот.

Альпинист снова взял рацию и отправил команду своему напарнику. Манекен начал подъем, скользя и задевая за скалу. Достигнув отметки на высоте сто семьдесят метров, он замер.

– Всем отойти за границы участка, за шестьдесят метров от места удара.

Альпинист на вершине держал манекен на конце веревки. Жандарм, стоя вплотную к нему, поднял над головой камень весом примерно три килограмма. Он как мог прицелился в манекен. В момент удара альпинист отпустил веревку, и манекен упал вниз, в точности как в моих кошмарах. Голова закружилась, я пошатнулась, Алексис удержал меня, подхватив под локоть. Я заметила, как Роллен уронил голову, а Карен закрыла лицо руками. За долю секунды манекен пролетел сто семьдесят метров и под возбужденные возгласы собравшихся рухнул на землю. Приглушенные вскрики, дрожь, потом тишина – тишина внезапной смерти и тупой боли. Голова оторвалась от тела, покатилась и остановилась метрах в десяти от нас. Дельмас, не спуская глаз с Рейно, подобрал пластмассовый череп.

– Ну что, Рейно, так все и было? – прошипел он.

– Вы больной, Дельмас, и ошибаетесь по всем пунктам!

Прокурор сухо вмешался:

– Довольно. Мне нужно точное описание всех фактов и обстоятельств гибели. Истину будем устанавливать позже. Когда у нас на руках будут необходимые улики для предъявления обвинения.

Преступник был сейчас среди нас? Или, может, прятался где-то рядом, в лесу? И подчищал за собой следы? Прокурор и Дельмас о чем-то разговаривали с экспертом и альпинистом, остававшимся внизу.

Карен, похоже, хотела подойти ко мне, но я отвернулась. И не по тем причинам, о которых она подумала. Всему свое время. Как же все было запутанно, как больно!

Кажется, моей последней опорой остался Алексис. Я думала, что эта реконструкция мне поможет, но стало еще хуже. Она придала сил чудовищу – моему пробудившемуся кошмару. Почему он так упорно преследовал меня? С таким остервенением? Зачем? Мне хотелось выбросить все из головы, пока это не закончилось еще хуже.

Дельмас приказал своим людям собирать оборудование. Все снова спустились туда, где были припаркованы внедорожники – как можно ближе к месту преступления. Прокурор уехал первым. Альпинистов тоже отпустили. Я переглянулась через стекло с Рейно, сидевшим сзади в полицейском автомобиле. Срок его задержания еще не истек. Мне было привычнее видеть его спереди, за рулем, на заднем сиденье возили подозреваемых и преступников.

Карен сделала вторую попытку подойти. На этот раз я демонстративно посторонилась. Роллен схватил ее за локоть и открыл центральный замок автомобиля. Сегодня мои дети должны были остаться у нее. И переночевать там, в компании Зоэ. Мне подсказал эту идею Алексис: реконструкция преступления могла оказаться тяжким испытанием. Он даже не представлял себе насколько.

Именно он ободряюще положил мне руку на плечо. Мне не хватило сил ни сбросить ее, ни прижаться к ней щекой. Я ничего не соображала.

– Что могло бы тебя отвлечь, прямо здесь, прямо сейчас? – спросил он.

Я была не в состоянии принять решение, даже сиюминутное, чтобы освободиться от свинцовой тяжести, которая грозила меня раздавить.

– Я не знаю… Думаю, лучше мне остаться одной.

– Сара, возможно, это не самая удачная мысль…

Я сделала глубокий вдох:

– Мне это необходимо. Побыть одной, прямо здесь, прямо сейчас.

Он сокрушенно кивнул и пошел к внедорожнику, который на этот случай взял напрокат. Вскоре он уехал, замыкая кортеж машин, а я не шевелясь смотрела им вслед.

Потом развернулась. Природа вновь вступила в свои права. Все успокоилось, ни одна живая душа больше не нарушала покой этих мест.

Обессилев, я опустилась на пассажирское сиденье своего пикапа и немного откинула спинку. Дверцу оставила открытой, словно приглашая природу разделить со мной одиночество. На склоне дня ветер с альпийских лугов с нежной заботой гладил мое лицо. Я закрыла глаза, чтобы мои чувства постепенно открылись миру, в котором я очутилась. Смолистый запах елей смешивался с ароматом синей горечавки, рассеянной по склонам. Я ощущала в воздухе легкую хвойную кислинку вековых лиственниц, и пока лучи уходящего солнца еще нагревали известняк скалы, до меня долетал типичный для гор запах камней. Желтоклювая альпийская галка испускала характерные короткие и однообразные, с металлической ноткой крики, отражавшиеся от скал. Эхо терялось вдалеке, поглощенное лесом. Шелест альпийских трав одурманил меня и напомнил о том, как я пряталась в детстве на высокогорных лугах, ощущая трепетное касание длинных стебельков.

Я ждала, что меня снова сотрясет ударная волна, захлестнет поток возмущения и горя и это позволит мне почувствовать себя еще живой. Но усталость победила. Бессонные ночи высосали из меня всю жизненную энергию до последней капли. Незаметно меня словно обняло множество темных невидимых рук, и я провалилась в сон.

Я открыла глаза. Маленькие часы на приборной панели пикапа показывали 18:20. Больше часа я проспала как убитая. Проснулась оглушенная, в атмосфере знакомого кошмара. Он был во мне, я была в нем – на том самом месте, где начались все беды, что преследовали меня. Я хотела дать ему отпор, избавиться от проклятия. Все должно было решиться не здесь, у подножия скалы, забравшей у меня Марсо. Я решительно осмотрела вершину. Зашагала по тропинке, которую быстро отвоевывала высокая трава. Я старалась ставить ноги туда, где она еще не поднялась, после того как ее вытоптали жандармы. В полусотне метров над моей головой кружила хищная птица. Ветерок стих: день шел к концу.

Время уходило, минута за минутой. Я не взяла с собой воду, и обувь у меня была неподходящая: я нарушила все основные правила походов в горы. Мой мозг загасил оранжевые сигналы, предупреждавшие об опасности. Ему было наплевать. Преодолев полкилометра трудного подъема, я вошла в лес. Это был последний этап перед вершиной.

В этом своенравном мире уже не было заметно следов чьего-либо пребывания. Я хваталась за стволы деревьев, помогая себе взбираться вверх. Вдалеке сквозь листву просвечивало солнце. Чем ближе я подходила к вершине, тем сильнее мне не хватало воздуха. Мне показалась, что к тому моменту, когда я наконец добралась до естественной площадки, где побывали мы с Рейно, прошла целая вечность.

Это место по-прежнему было почти голым, панорамный вид – невероятным. Я сделала шаг, другой, ко мне приближалась бездонная пустота. Я пошатнулась и посмотрела на землю внизу, в двух сотнях метров от меня. Вспомнила, как тяжелый камень упал, ударившись о голову манекена, который отделился от стены, как и Марсо, потерявший опору. Я снова шагнула вперед: теперь меня отделяли от бездны какие-нибудь тридцать сантиметров. Я рассмотрела след от падения манекена. Потом перед глазами все закружилось, и я рухнула на колени. Я вытянула руки в пустоту, как в моем кошмаре, но они были слишком короткими, чтобы удержать Марсо от падения… Я легла животом на землю, молясь о том, чтобы подо мной не обвалился ненадежный карниз, я уже ничего не видела. Мне казалось, что бездна засасывает меня. Я могла принять решение и остановить все это прямо здесь, сейчас, вытянуть руки вперед и соскользнуть вниз.

Но вместо этого у меня по щекам потекли слезы.

Потом я немного пришла в себя. Потихоньку, задним ходом отползла подальше от смерти. Оказавшись достаточно далеко от края, встала на ноги и быстро, как только могла, пошла вниз, углубляясь в лес.

И тут между деревьями блеснула вспышка, и раздался хлопок. В трех шагах от меня от дерева отлетела кора.

Я упала на землю и вонзила в нее ногти, словно разгоряченный зверь, который хочет напасть, но боится. Инстинкт самосохранения бил тревогу.

Я вскочила и не разбирая дороги сиганула сверху прямо на ветки, потом побежала, петляя между стволами. Приметила самый толстый метрах в пятнадцати от меня. В поле зрения не было никакого движения, и я ринулась к своей цели. Сверкнула вторая вспышка, и я снова бросилась на землю. Я пыталась уловить малейшие звуки, напрягая слух. Определить, откуда стреляют. Прикинуть расстояние. Я сжалась в комок у дерева и наметила, куда побегу дальше. По-прежнему не засекла в окрестностях никакого движения. Я не могла определить, где засел стрелок.

Я словно фурия вылетела из своего убежища, сжигая остатки энергии. Третий выстрел попал в дерево совсем рядом со мной. Я подавила крик и помчалась дальше. Я ждала продолжения, но ничего не произошло. Я лавировала между деревьями, перебегая от одного к другому, надеясь, что меня не достанут, не вычислят. Вместо того чтобы бежать по тропинке, я, сколько могла, продиралась через лес, не обращая внимания на болезненное покалывание в мышцах. И снова выстрел, на этот раз издалека. Я с безумной скоростью спустилась с горы, преодолев то же расстояние, на которое недавно поднялась. На бегу прикинула, что в случае необходимости буду перемещаться ползком в высокой траве – слишком медленно, зато незаметно. Выходит, Марсо оказался прав, когда обзавелся оружием. Пикап стоял всего в тридцати метрах от меня. Наконец-то! Я кинулась к дверце, держа ключи в руке и не попадая в замочную скважину.

Я уловила краем глаза что-то неладное: переднее колесо полностью спустило. Я присела на корточки и обошла машину, озираясь кругом. Ни звука, ни движения… И больше ни одной спущенной шины. Я отошла на некоторое расстояние, спряталась, стала наблюдать. По-прежнему не услышала никакого подозрительного шума, хотя в этих местах нельзя было сделать ни шагу, чтобы под ногой не хрустнула ветка. Минуты шли, мне ужасно хотелось пить, я очень устала, пора было уезжать.

Я вернулась к машине, осмотрела дырявую шину и обнаружила на боковине четкий след от ножа. Я была здесь нежеланной гостьей. Было все так же тихо, я не замечала никакого движения. Я отцепила запасное колесо, вытащила домкрат и стала менять колесо так быстро, как только могла. Гайки недолго сопротивлялись моей воле. Меня подстегивало ощущение, что на счету каждая секунда. Я в рекордное время раз десять повернула ручку домкрата. Амортизаторы заскрипели, пикап приподнялся на несколько сантиметров, этого хватило, чтобы снять колесо. При каждом движении я изгибала шею и озиралась. Никого, ни единого признака стрелка. Я поменяла колесо, запасное закрепила только на двух гайках, оставив остальные на потом. Я опустила домкрат, отбросила его в сторону, села за руль и, пригнувшись, торопливо уехала.

Я пыталась перевести дух, у меня горели ноги, тряслись руки. Солнце садилось за горы, и они отбрасывали на дорогу длинные пугающие тени. Каждый поворот приближал меня к дому, но подозрение, что кто-то может преследовать меня, превратило знакомый маршрут в гонку на время. Этот край, который я так любила, теперь казался мне враждебной территорией. До самого дома я неслась слишком быстро. Поставила машину у стены ангара, так чтоб можно было быстро уехать. Ни единой секунды впустую, ни малейшей передышки. Опустились сумерки, дом стал почти невидим в темноте. Я гадала, наступил ли уже тот момент, когда я могу вздохнуть свободно. Почувствовать себя в безопасности, хотя бы на время. Отраженный свет рассеялся по саду и по какой-то блестящей поверхности у самого дома. Что бы это могло быть? Вроде бы… капот “порше” Алексиса? Но свет в доме не горел, в саду тоже, судя по всему, никого не было. Я осторожно двинулась к озеру. На причале вырисовывался какой-то силуэт: это был Алексис, он сидел, свесив ноги над водой. Я подошла ближе, и он махнул мне рукой:

– Я просто хотел убедиться, что ты вернулась. Этот день был ужасным для всех нас.

Рядом с ним стояла початая бутылка коньяку, уже опустошенная на треть. Он протянул ее мне, чтобы я глотнула прямо из горла, как и он, как тогда, когда нам было двадцать лет, когда Жад и Марсо еще были в этом мире. Я отхлебнула, задохнулась, села, подогнув под себя все еще трясущиеся ноги, и стала, как и он, болтать ими над водой. Озеро было спокойным, небо постепенно становилось черным, а звезды засияли ярче.

– Несколько недель назад я ничего подобного и представить себе не могла.

Я взяла бутылку. Отпила глоток, потом второй. Крепкий и мягкий одновременно, обманчивый напиток для неосторожных. Сложный аромат ванили, меда, специй. Этикетка подтверждала: это действительно был коньяк Baron Otard многолетней выдержки.

– Никто не мог себе такого представить, Сара. А теперь приходится с этим жить.

– Я только что чуть не погибла.

Он озабоченно посмотрел на меня:

– Что ты имеешь в виду?

– В меня стреляли в лесу. На Дан-дю-Велане.

Я отпила третий глоток.

– После реконструкции? Нужно сообщить Дельмасу. Ты что-нибудь видела?

– Как обычно, нет. Ни следов, ни реальных доказательств. И что это, по-твоему, значит? Что я сошла с ума?

– Это значит, что Дельмас должен что-то делать, а еще что тебе нужно быть осторожной. Может, ты наткнулась… ну, не знаю… например, на браконьеров.

Теперь уже я внимательно посмотрела на него:

– Откуда ты знаешь, что там есть браконьеры?

– Потому что в этих краях повсюду есть браконьеры. Даже на озере, они промышляют слитками. – Он криво улыбнулся. – Сара, мне правда очень неловко. Я столько глупостей натворил.

Мы оба замолчали. Мои мысли разбрелись в разные стороны, я ослабила им поводок. Внезапно в моем теле не осталось адреналина, оно как будто отяжелело от событий минувшего дня и от алкоголя, который растекался по жилам.

– С Марсо иногда творилось что-то непонятное еще до исчезновения Жад. А после он уже не был прежним. Его странности в конце концов возобладали над всем остальным, хоть я и не хотела этого замечать. Я привыкла к тому, что он периодически куда-то уходил, ничего не объясняя. Я просто хотела быть счастливой с ним.

– Мы все привыкли. Это ведь был Марсо.

Я повернулась к Алексису: он ловил свое отражение в воде.

– Посмотри на меня, Алексис.

Он поднял голову.

– Марсо никогда не делился с тобой… чем-то личным? Чем-то, что мне следовало бы знать – или нет. Вы были очень близки. Скажи, мне это нужно. Он ведь знал про твои так называемые услуги на озере, правда? У вас наверняка были свои секреты.

Он медленно болтал ногами над поверхностью воды:

– Общение с Марсо было односторонним движением, всегда односторонним. Как я понял, Сара, в твоем случае было то же самое. Мне очень жаль. Мы все порой говорили и делали всякую фигню. Но он всегда все переживал по-другому, у него было много секретов.

Дрожь, время от времени пробегавшая по телу весь день, снова вернулась, но я сделала вид, будто полностью себя контролирую.

– Значит, он никогда не говорил тебе, например, о том, что у него с Карен?

– С Карен? Ты о чем?

У него было такое же искреннее, такое же растерянное выражение лица, как у меня, когда я нашла записку в фонаре. Я собрала всю свою смелость и выпалила:

– Что у него была с ней связь. Я хотела бы, чтобы ты никому об этом не рассказывал, по крайней мере пока. Мне хотелось бы сначала самой поговорить с Карен, когда я буду готова.

Он ничего не ответил.

– Дай-ка мне бутылку, Алексис, пора ее прикончить.

Я вылила остатки коньяка себе в глотку. Он помог мне подняться, обнял меня, как будто помогая мне удержаться на ногах и пережить потрясение. Я обхватила ладонями его лицо и впилась губами в его губы. У меня ничего не осталось, мне не хотелось больше бояться, хотя бы ночью, хотя бы этой ночью.

– Останься со мной сегодня, Алексис.

Он держал меня за руку до самого дома, который я заперла за нами на ключ. Я довела его впотьмах до своей постели, освещенной только отблесками ночи за окном. Мы сбросили одежду на пол. Он зарылся носом в мои волосы, погладил шею, груди, укусил их, провел по ним языком. Его руки сладострастно и ловко заскользили между моих ног. Я сжала его лицо, снова почувствовала вкус его губ, когда он уверенно вошел в меня. Я выпустила на волю свои чувства и свои молчаливые слезы. Внутренний барьер слабел, по мере того как изнутри поднимался жар, кожа покрывалась влагой, которая смешивалась с его потом. Он крепко меня держал, и это объятие защищало меня от проклятия и уносило прочь. Я изогнулась от желания, и наслаждение накрыло нас.

Дети наконец уснули. Видеоигры – не слишком подходящее занятие, но все их внимание сосредоточилось на трагедии, и я не нашла другого способа их отвлечь. Им нужно будет научиться нести это бремя, справляться с ним. Как всем нам, как и мне. Ничего, у них получится.

Я завернулась в плед и пошла к Роллену, в его проклятый гараж. Ворота были подняты. Он шлифовал деревянную доску. Вокруг него кружилась мелкая каштановая пыль. Сомневаюсь, что он осознавал, насколько символично было то, что он делал. Он стачивал эту древесину, как будто хотел, чтобы от нее ничего не осталось, как будто можно заставить исчезнуть все что угодно. Он увидел меня, но не прервал работу. А я так и стояла, смотрела на него и молчала. Но я была готова. И знала, что он не готов. Одной рукой я схватила его за запястье, другой остановила шлифовальный блок:

– Прекрати!

Он высвободил запястье и опустил глаза:

– Знаю, я кругом виноват. Дельмас хочет меня видеть. Он поджаривает меня на медленном огне. Я должен сообщить имена, но он нервничает, потому что ему это ничего не дает. Я снабжал всякую мелкоту, это неинтересно. Один из его гаденышей ходит за мной по пятам. Они загнали меня в угол.

– Из-за твоих… оплошностей мы в полном дерьме. Но это не самое худшее. Есть еще кое-что, и Дельмас это раскопает. Значит, так, Роллен, послушай меня. И смотри мне прямо в глаза! Ты сделаешь то, что я тебе скажу, ок? Только не начинай хныкать, избавь меня от этого.

– И что… что он раскопает?

Я сделала глубокий вдох и бросила первый кусок:

– Он раскопает, что мы, Марсо и я, были вместе. И это может сделать тебя подозреваемым! Я не в курсе, что замышляет Сара, но чувствую, что за этим что-то кроется. Она что-то знает.

Роллен опустился на табурет: он был ошеломлен.

– Ты c Марсо? Но, Карен…

На него больно было смотреть. Он не мог прийти в себя, увидев истинное лицо своей малышки Карен. Оно никак не соответствовало образу идеальной жены, чуткой и всегда готовой исправить любые его глупости. Но сейчас было не время себя жалеть или сводить счеты: над нами нависла угроза.

– Очень кстати, Роллен, что полиция копает под тебя. Твое алиби на день смерти Марсо слишком ненадежно. Они ничего нового не узнают о твоих темных делишках, зато получат весомое алиби на день смерти Марсо, я все устрою. Ты ничего не сделал, понятно? Это не ты. У нас дочь, и мы должны позаботиться о ее будущем и не можем сейчас все испортить.

– То есть?

– Исправляя одну твою глупость, я избавлюсь от другой. Дельмас наговорил мне достаточно, чтобы мой план сработал. Для этого мне понадобится немного наркоты. Благодаря тебе и твоей небрежности она у меня есть. Ты так часто бросал ее где попало, что, просто подбирая за тобой, я собрала небольшой запас. Во всяком случае, его хватит на то, что я задумала. Однако мне нужна информация: помощник пекаря, которому ты должен был привезти траву в Сен-Женгольф, рядом с блинной у озера, наверное, не в восторге, что остался без нее, не так ли? Сколько дури он должен был от тебя получить? Только не говори, что ты не помнишь.

Роллен, видимо, напряг свои нейроны, это был добрый знак. Я заметила это по его взгляду: глазки у него забегали. Он чертовски предсказуем!

– Триста граммов… Нет, кажется, двести.

Все-таки он безнадежен. Он даже это не мог вспомнить.

– Значит, ему повезет. И за пятьсот граммов он подтвердит, что ты регулярно приходил к нему во второй половине дня, в том числе в день гибели Марсо. Таким образом, он получит свои триста или двести граммов, а к ним хороший бонус. Тебе нужно всего лишь съездить туда завтра после обеда, часам к четырем. Я заранее все подготовлю. Он встретит тебя как ни в чем не бывало. Ты просто позволишь полицейским сесть тебе на хвост и немного потаскаешь их за собой. Сможешь?

– Полицейских?

– Роллен, полицейские проследят за вами. Им нужно взять вас с поличным. Вас обоих допросят по поводу торговли наркотиками: их будет интересовать именно эта тема. Но тот парень просто передаст тебе заранее испеченный хлеб для сэндвичей – “как и каждую неделю”, – на котором будет наклейка с твоим именем. Вот она, моя чудесная идея. Ты им расскажешь, что обожаешь этот хлеб, что они продают его тебе с суперскидкой, что тебя всегда обслуживает ученик пекаря… ну, как бы из-под прилавка. А почему, полицейские сами догадаются. Наверняка придется немного с ними пообщаться по поводу торговли травой. Но в любом случае в день смерти Марсо ты был там, и это будет подтверждено. Нельзя совершить два преступления в одно и то же время, не так ли? Если только ты не гений…

Я перестала дышать, очутившись на краю пустоты. Я протянула руки и… На этот раз в пустоту падал не Марсо, а Карен. На ее лице сменились все выражения, которые были мне знакомы – нежность, презрение, гнев, изумление, – ее распущенные волосы развевались в воздухе, а потом она разбилась. Я очнулась от кошмара вся в поту, у меня сдавило грудь. Было три часа ночи, рядом спал Алексис.

Я выбралась из комнаты: выйти, мне нужно было выйти любой ценой. Я снова плыла между двумя мирами. Я вошла в кабинет Марсо. С его рабочего стола полицейские забрали все, кроме фотографии в рамке, где он сидит за штурвалом “Сэвидж Боббера”, повернувшись назад, а самолет летит в сторону заснеженных гор. Я взяла снимок в руки. Марсо улыбался. Я провела пальцем по его лицу. В стеклах винтажных летных очков я разглядела отражение Алексиса в шлеме: это он сделал фото.

Но не только это.

Я впервые заметила кое-что еще. Одну деталь, которая заставила меня присмотреться внимательнее. В свалке всякого барахла в столе я нашла лупу, которую часто таскал оттуда Бенжамен. Это была не просто деталь, а белокурая прядь, выбившаяся из-под шлема пассажира. Прядь волос Карен. Той самой Карен, которая всегда уверяла, что боится летать на таких самолетах.

Я вспомнила, как Алексис, пыжась от гордости, рассказывал всем и каждому, что он автор этого снимка. Негодяй мне соврал. Он знал. Еще не совсем придя в чувство, я испытала острое желание выйти на воздух. Спустилась по лестнице и босиком добежала до ангара. Рывком открыла крышку моторного отсека “Сэвидж Боббера”, выдернула все тросы и провода, какие попали под руку. Когда закончилось все, что можно было уничтожить голыми руками, и я поняла, что больше ничего не сумею сделать с мотором, я открыла ящик с инструментами, достала молоток и перешла ко второй стадии.

Я била, чтобы разрушить, била, чтобы причинить боль, била ради правды и ради своего освобождения.

Раненую руку снова стало дергать, но я продолжала бить. Карен шлюха – удар. Марсо умер – удар. Алексис и Роллен мерзавцы – еще удар. Я била и била без остановки, до изнеможения, я била, смешивая ярость со слезами.

Мало-помалу приступ безумия прошел. Я чувствовала сильную пульсирующую боль в руке, из нее все вываливалось. Я все разломала, вырвала, развинтила, искрошила, истребила. Вокруг все было усеяно какими-то кусками и обрывками, как будто я, словно безумный хирург, выпотрошила внутренности пациента.

Я разрушила все и добралась до металлической пластины, где были указаны марка, модель и серийный номер самолета. Разбивать больше было нечего. Я прочитала длинный номер несчастья, как будто набрала код замка, он щелкнул, запертая дверь открылась, и интуиция шепотом заговорила со мной.

В крови забурлил адреналин.

Черт, эти цифры…

Рукопись

Мы с Жад были почти как близнецы. Мы родились в один год, иногда учились в одном классе, в одном возрасте столкнулись с необходимостью быстро повзрослеть после смерти папы, и это связало нас навсегда, и в жизни, и в смерти. Как будто сковало нас невидимыми наручниками. Жад нельзя было падать, следом за ней мог упасть и я. Когда она оступалась, я помогал ей подняться. Одного раза оказалось достаточно, того единственного раза, когда я чутко прислушался к своему сердцу из-за Сары. Я ненадолго отвернулся, и не потому, что отдалялся от сестры, а чтобы заглянуть в иное будущее, в котором не будет недомолвок и лжи – неотступной прибойной волны, размывающей самые прочные берега.

Жад выбрала именно этот момент, чтобы нас покинуть. Я так злился на нее за это. Я так злился на себя за это. Я должен был разбить соединявшую нас цепь, но сделать это по-своему. Но я не разбил браслет наших наручников, и он продолжал давить мне на запястье.

По окончании расследования мне пришлось научиться жить с ее призраком. Ведь если душа уходит, тайны остаются. Они не дают покоя живым. Теперь моя очередь освободить место, моя очередь сбросить бремя. Тем не менее я хотел бы дать шанс живущим избавиться от проклятия Миллеров.

Что может дать свободу, кроме правды?

От меня воняло бензином, злостью и любовью, но я чувствовала, что напала на след.

Я добежала босиком до дома. Бесшумно обулась и, не включая свет, нащупала куртку Алексиса, висевшую на вешалке в прихожей. Вытащила из кармана ключи от его машины. Она была куда проворнее, чем мой пикап, который то и дело норовил сдохнуть. Я осторожно закрыла за собой дверь и помчалась к деревянному домику в глубине сада за снаряжением для дайвинга. Гидрокостюм, ласты, маска, фонарь, регулятор, баллон, нож, трос, буй, жилет-компенсатор, грузы: все это как раз поместилось в багажник “порше”. Я завела машину и помчалась к агентству. Шестицилиндровый мотор еще не прогрелся и выдавал все, на что был способен. В эту раннюю пору – еще не было и четырех часов утра – дорога конечно же была пуста. Я все больше разгонялась, опьяненная уверенностью, что наконец выясню все, что скрывал и о чем недоговаривал Марсо.

Я бросила “порше” на ближайшем парковочном месте у агентства. Вошла в офис и первым делом направилась к сейфу с ключами. Набрала код, открыла дверцу, взяла ключи от нашего самого быстроходного катера. Не тратя времени на то, чтобы запереть дверь, я снова пошла к пышущему жаром “порше”. Взвалила на плечи снаряжение и зашагала по причалу, который жалобно захлюпал под моими ногами. Я бросила вещи к штурвалу и спрыгнула на палубу. Отвязала первый швартов, завела мотор, потом освободила лодку от заднего каната, установила рычаг газа в среднее положение, а штурвал – прямо. Судно задрало нос к усыпанному звездами небу, и соседние лодки закачались, потревоженные кильватерной струей. Поверхность черного ночного озера прочертил кипящий след белоснежной пены, похожий на хвост падающей звезды. Я нажала на рычаг, переведя его на три четверти. Нос судна теперь летел над поверхностью воды. Катер описал дугу, и я направилась к точке, где тридцать лет назад упал самолет отца Марсо.

Название файла, найденное в истории операций принтера и состоявшее из мешанины цифр, смысл которых пытался разгадать Дельмас, обозначало не дату и не номер версии текста под названием “Роман Марсо Миллера”. Это был серийный номер “Сэвидж Боббера”, лежащего на дне озера. Я поняла это только после того, как разнесла мотор самолета Марсо, точной копии аппарата его отца, произведенной в те же годы.

Ориентируясь по освещенным объектам на берегу, я легко нашла нужное место. Это было мое озеро, и я хорошо его знала. Я уточнила координаты по GPS и бросила якорь, который ушел в воду. Цепь быстро разматывалась, пока якорь не лег на дно на глубине двадцать восемь метров. Самолет должен был находиться в окружности с радиусом примерно в десять метров. Я надела снаряжение при свете луны. Баллон был полон наполовину: этого должно было хватить.

Я привыкла спускаться под воду, но редко – так глубоко. Чаще всего я это делала, когда осматривала корпуса судов или клиентам требовалось мое вмешательство, если лодка у них запутывалась в сетях или такелаже. Судно, которое я взяла, было не самым удобным для дайвинга, но погружение прошло без затруднений.

Неподвижная взвесь планктона мерцала в пучке света. Сначала я плыла на небольшой глубине. Потом, сильно загребая ластами, стала погружаться вниз головой так быстро, как только могла: три метра, десять, двадцать… Времени было в обрез, толща воды давила на меня, помогая опускаться быстрее. Все более плотная воздушная смесь, которой я дышала, насыщала клетки тканей. Сердце стало биться реже. Я старалась мыслить ясно, не позволяя рассудку дать сбой.

Наконец луч фонаря робко осветил дно. Лизнув донный грунт, он приманил стайку рыб и примерно столько же разогнал: мое появление их потревожило. Я старалась держаться метрах в двух от дна, чтобы не поднимать тучи мелких частиц и не ухудшать видимость. В тех местах, где не было никаких признаков растительности, донный рельеф озера напоминал поверхность Луны. Я, словно акула, ходила кругами, приближаясь к своей добыче.

Внезапно в потемках возникла хвостовая часть самолета. Я стала сильнее грести ластами, выпуская из редуктора приличный объем воздуха. Меня окружило облако пузырьков. Я схватилась за стойку “Сэвидж Боббера”. Странно, но на самолете не было водорослей, по крайней мере на верхней части и на кабине пилота. Марсо? Я осветила сначала то, что было внутри, потом направила луч на корпус снаружи. Самолет лежал на дне, прочно застряв в нем. Я взглянула на свой манометр: осталось меньше трети баллона, я истратила гораздо больше воздуха, чем предполагала. Я поплыла изо всех сил, высматривая признаки, которые могли бы указать мне на самые “обжитые” места самолета. Я направила пучок света на “Сэвидж Боббер”, поставив фонарь на дно. Это был мой единственный маяк в полном мраке. Освободив обе руки, я могла ощупать внутреннюю часть затонувшей машины. Но я подняла со дна слишком много ила и теперь ничего или почти ничего не различала. У меня не было времени ждать, пока рассеется облако мути. Я слишком часто дышала, сердце билось сильнее. Я схватила фонарь и пролезла на заднее пассажирское сиденье. Попыталась выдвинуть его вперед, но ничего не вышло. Просунула руку снизу. Нащупала какой-то подвижный прямоугольный предмет. Я могла его вытащить, только подняв сиденье или сняв его. Я уперлась ногами в пол и выдернула сиденье, которое оторвалось с металлическим грохотом, волной распространившимся вокруг меня. Я попыталась вытянуть предмет, он сначала поддался, потом застрял. Я стала бить по нему фонарем, с каждым ударом все ближе подтягивая его. Я его уже почти достала, как вдруг фонарь погас.

Я не смогла его включить, он сломался.

В один миг меня окружила абсолютная тьма.

Я снова потянула на себя прямоугольный предмет, и он оказался у меня в руках. Я прижала его к груди. Теперь я почувствовала страшный, пробиравший меня насквозь холод, от которого не спасал слишком тонкий гидрокостюм. Я попыталась вспомнить устройство самолета, чтобы на ощупь выбраться из него. Одним боком я обо что-то стукнулась, с другой стороны за что-то зацепилась снаряжением. Я давно уже исчерпала лимит времени на краткое погружение, в этой непроглядной тьме мне еще предстояло сделать остановку для декомпрессии минимум на пять минут на пятиметровой глубине, чтобы не случилась беда. Я стала грести ластами, поднимаясь к поверхности, ориентируясь на уменьшающееся давление на тело и особенно на ощущения в барабанных перепонках. Только это могло меня спасти: я ничего не видела и не могла рассмотреть показания приборов, узнать, на какой я глубине и сколько воздуха у меня осталось. Я стала считать в уме секунды, минуты. Когда отсчитала три, в мой регулятор перестала поступать воздушная смесь. Баллон опустел. Мои ласты начали разгонять темную водяную массу, а голова приготовилась вынырнуть из воды.

Наконец я снова смогла дышать.

Не теряя ни секунды, я поискала глазами катер в лунном ореоле. Я удалилась от него метров на сорок. Я поплыла, сжимая драгоценную находку. Только бы не выпустить ее из рук!

На озере в ту ночь стоял штиль. Я зацепилась за корму, вытянула руку и, боясь выронить драгоценный пакет, забросила его подальше, к самому штурвалу. Потом сняла с себя снаряжение. Баллон глухо стукнулся о палубу. Подтянувшись на ослабевших руках, я с трудом забралась на борт, упершись коленом в стойку для якорного троса.

Не успев еще усесться за штурвал, я принялась изучать свою добычу, поднятую со дна. Это был герметичный мешок из плотного синтетического материала, спрессованного давлением воды. Я осторожно разрезала его ножом с одной стороны, как будто открывала хрупкую посылку. Отвернула края и извлекла стопку бумаги небольшого формата.

Рукопись.

Наконец-то.

На первой странице было написано: “Роман Марсо Миллера”.

Занималась заря. Я сидела одна посреди озера, плескавшегося о катер, и готовилась открыть секреты Марсо. Понять, кем был мужчина, с которым я прожила так долго.

Кем ты был на самом деле, Марсо Миллер?

Хотя этот текст далеко не первый день занимал все мои мысли, так что я начинала сходить с ума, теперь я боялась его читать. Не решаясь вникнуть в смысл, я смотрела на первые строки и узнавала его манеру выражать мысли, его стиль изложения. Только на этот раз он ничего не выдумал. Мне все здесь было знакомо: место и время событий, действующие лица. Они были названы по именам: Жад, Алексис, Роллен, Рейно, Эрмиона, Бенжамен, Зоэ, Луиза, он сам и я. Удары наотмашь один за другим.

Пачки денег в спортивной сумке – это полная сумма гонорара, который я получил за свой первый роман. 3 миллиона 175 тысяч евро. Я не мог тратить эти деньги. Успех книги был основан на катастрофах, тайнах и трагедиях: это они его вскормили. Не испытав всю эту боль, я никогда не стал бы искать убежища в писательстве, не придумывал бы другие жизни, полностью отдавая им себя, чтобы хоть ненадолго убежать от реального мира. Я и представить себе не мог, что этот горький плод вдохнет жизнь в мои романы. И выведет меня на свет, притом что я предпочитал оставаться в тени.

Моя история управляла мной как марионеткой. Она открывала занавес, оставляя меня одиноким и голым перед публикой, которая шумно приветствовала меня. Бросить писать? Я пытался. После первого романа я вновь сел за работу не потому, что на меня наседали издатель и читатели, и не потому, что нужно было зарабатывать на кусок хлеба.

Ядерную установку постоянно охлаждают, иначе она взорвется. Даже если найденный вами способ избежать худшего подвергает вас воздействию радиации, вы продолжаете. Когда башни Всемирного торгового центра превратились в пылающие факелы, оставшиеся там люди выпрыгивали из окон, хотя это была верная смерть.

Эти деньги принадлежат всем тем, кто пережил эти трагедии. Гибель моего отца, несчастный случай на берегу озера, Жад.

Я стала вспоминать эпизоды из романов, которые казались мне удивительно точными и правдивыми и порой меня смущали. Только теперь я поняла почему. Мне нужно будет перечитать их, взглянуть на них по-другому. Понять Марсо здесь, при таких обстоятельствах, было все равно что пережить землетрясение.

Над озером разгорался рассвет, первые лучи солнца согревали мне спину, как будто призывая продолжить чтение. Я была в ужасе от того, что мне предстояло узнать. Жад была мне настоящей подругой. Она всем со мной делилась – клялась, что всем.

На следующей странице начиналась новая глава со своим названием.

Корень беды: тайна Жад

Нам было десять и девять лет, мы были детьми. Мы с Жад были неразлучны, нас, словно близнецов, связывала друг с другом магнетическая сила. Казалось, эти узы ничто не могло разорвать. Мы подолгу вместе играли. В особенности в большом ангаре, где отец держал свой “Сэвидж Боббер” и приводил его в порядок. В его отсутствие мы играли с этой прекрасной птицей. Я был пилотом, Жад – механиком. Подражая взрослым, мы делали вид, будто двигаем рычаги, следим за приборами, настраиваем их. Самолет, похожий на большой аттракцион в парке развлечений, был для нас самой лучшей игровой площадкой. Однако Жад слишком серьезно отнеслась к игре и своим навыкам механика. Она покопалась своими детскими ручками в четко отлаженном моторе самолета. Когда в то утро наш отец взлетел, мы были далеки, очень далеки от мысли, что вынесли ему приговор. Двигатель подвел его над озером, видимо, в самый неподходящий момент, когда он совершал сложный маневр. Он погиб из-за нас.

[…]

Получается, Жад и Марсо связывало чувство вины за смерть отца. А я ни разу не заметила, не почувствовала их скрытую трагедию… Ее доказательство мирно дремало прямо подо мной, на глубине почти в тридцать метров. У меня внутри все сжалось. Я почувствовала, как мое лицо сморщилось от грусти и сожалений.

Я почти задыхалась, словно только что одолела высокий перевал. Мне нужно было продолжать, узнать правду, всю до капли. Начиналась новая глава:

Происшествие на озере

Но за этой страницей никакого текста не было. Глава исчезла – или не была написана? Вместо нее я обнаружила следующий заголовок:

День, когда пропала Жад

Но и после этой страницы текста я не обнаружила. И от досады невольно вскрикнула.

Оставался только последний листок. Я впилась глазами в одну фразу, перечитала ее несколько раз, не веря своим глазам, и то, что я хранила внутри все эти годы, со дня исчезновения Жад, хрустнуло и сломалось. Плотина, возведенная двадцать лет назад, внезапно рухнула. Боль, так долго томившаяся в заточении, выплеснулась наружу, бурля как неудержимый поток. Меня трясло, я корчилась в судорогах и не могла дышать. Рыдания поднимались откуда-то из живота, я всхлипывала, издавая незнакомые, дикие звуки: горе, которое я скрывала два десятка лет, наконец прорвалось наружу. Когда мой организм снова обрел способность дышать, я прокричала имя Жад, как будто мой хриплый голос мог ее вернуть.

Сидя среди рассыпавшихся по палубе листков, я пыталась прийти в себя. Поднялся легкий утренний ветерок, и озеро стало переливаться всеми цветами. Я сложила страницы по порядку и убрала рукопись в каюту. Я погладила татуировку на лодыжке – нашу с Жад татуировку. У меня по щекам не переставая текли слезы. На рисунке были наше озеро, горы и… этот самолет: она заставила меня поклясться, что я его не забуду. Я скучала по ее голосу, по ее чуткости, по всему. У меня никогда больше не было такой близкой подруги, и необъяснимость ее смерти разрывала меня.

Катер неспешно приближался к берегу. Меня обдувал ветер: он не развеял мою задумчивость, зато подготовил мое сознание к тому, что произойдет дальше. К тому, что скоро последует за моими действиями. Было еще слишком рано, и мне никто не встретился. Нос судна рассекал поверхность озера, словно пытаясь обнажить тайны, которые оно скрывало десятки лет. Подплыв ближе к берегу, я заметила, что вокруг озера пробуждается жизнь. Начинался день, такой же, как другие, но в ближайшие часы он, как и я, перенесет жестокий удар. Стоит ли мне все это рассказывать Луизе? Такое потрясение, в ее-то возрасте…

Я привычно подвела катер к причалу и машинально пришвартовалась. Торопливо пробежала по причалу, неся рукопись под мышкой. Зашла в офис и взяла с полки три последние книги Марсо. Сложила все на пассажирское сиденье “порше” и с шумом выехала с парковки агентства. Автомобиль улавливал мое раздражение лучше, чем детектор лжи. Оставляя за собой километр за километром, я мчалась в Тонон-ле-Бен. На региональном шоссе, на въезде в Сье, мне встретился мой пикап, ехавший мне навстречу. Сидевший за рулем Алексис тоже немедленно узнал свой кроваво-красный “порше”. В зеркало заднего вида я увидела, что он включил стоп-сигналы и собрался развернуться. Но у меня в тот момент было гораздо более важное дело, и я нажала на педаль газа. Скорее всего, Алексис, проснувшись, не нашел меня в доме и подумал, что я уехала в агентство. Наверное.

В жандармерии все уже были на своих местах. Я вошла в здание и проскользнула к двери, которая, увы, была мне слишком хорошо знакома. Открыла, не постучав.

– Не стесняйтесь, будьте как дома, мадам Миллер! Вы принесли мне кофе?

– Нет, труп.

Дельмас уставился на меня, потом впился взглядом в рукопись и книги:

– Закройте за собой дверь.

Я положила рукопись ему на стол:

– Пришлось спускаться за ней глубоко под воду. Цифры в названии файла, которое сохранилось в истории операций принтера, – это серийный номер самолета, упавшего в озеро.

Дельмас разинул рот. Я продолжала, чтобы сэкономить ему время:

– Переходите сразу к последней странице.

Дельмас вытащил нижний листок из поднятой со дна рукописи.

Никто не мог знать, ни вы, ни Рейно. Я всегда действовал в одиночку. Жад появлялась в каждом моем романе. На задней странице обложек, прямо над именем автора, были напечатаны едва различимые цифры – широта и долгота. Они соответствуют координатам GPS того места, где со дня смерти Жад покоится ее тело. Своему издателю я объяснил эту эксцентричность суеверием, ему пришлось принять мое условие, тем более что никто бы ничего не заметил, поэтому ему было наплевать.

Дельмас поднял глаза и взглянул на меня. У меня впервые возникло впечатление, что он и вправду на меня смотрит.

– Отлично сработано. Могу признаться, в доме Рейно мы все перевернули вверх дном. Изучили его жизнь под микроскопом. Улика, которую вы нашли… Похоже, она снимает с него вину. Пока рано об этом говорить, но вполне может быть, что этот старый дурак – просто упрямец, который обжегся на своем расследовании.

– Может, он наконец сможет закрыть это дело.

– Мадам Миллер, я не знаю, куда нас все это заведет. Но могу вам пообещать: я ни за что не закончу, как он. Потому что так можно сойти с ума.

Озеро было залито солнцем. Я летела по шоссе на спортивной машине, колеса едва касались асфальта. Миновала Люгрен. На подъезде к Мейри начиналась зона лесов, и водная гладь исчезла из вида. Дельмас позвонил прокурору. Разговор был недолгим. Они сошлись на том, что нужно незамедлительно выезжать на место. В воздух был поднят вертолет.

Я притормозила у самого поворота к дому Рейно. На “порше” доползти к нему, понятное дело, было не так-то просто. Я слышала, как автомобиль скребет днищем о заросший травой гребень посередине дороги. Да пофиг, сам отремонтирует свою тачку. Рейно уже вышел из дома и был готов ехать. Срок временного задержания истек, и Дельмас его отпустил.

Выйдя из машины, я заметила, как Рейно поморщился, глядя на “порше”. Он покачал головой, но у него не хватило сил хоть что-то мне сказать. В его взгляде промелькнуло нечто непонятное – не то усталость, не то глубокая печаль, не то облегчение.

– Я только что услышал по радио, что определили местонахождение тела Жад. Сара, это правда?

– И это не так далеко от нас, в лесу, на склоне ближайшей горы.

– Черт, но я ведь там все прочесал. Как это возможно, Сара?

– Марсо лучше тебя ориентировался в горах и лесах. Ты обучил его самым азам, но ученик превзошел учителя. Он сделал все сам, никто не мог и не должен был ничего узнать.

– Так это он… это он спрятал тело, а значит… Сара, я ни при чем, честное слово! Я не знал. Подумать только, а ведь я вместе с ним искал ее двадцать лет. И все это время он заставлял меня сходить с ума! С какого момента в этой истории все пошло не так?

Я открыла дверцу его внедорожника и забралась на пассажирское сиденье. Я решила не выдвигать никаких гипотез. Не искать никаких объяснений поступку Марсо. Не задавать никаких вопросов о виновности Рейно. Ничего. Я не думала ни о чем.

Рейно сел за руль. Я включила GPS и задала координаты пункта назначения. Он посмотрел на него невидящими глазами, как будто мысленно был где-то далеко.

– Я раз десять, не меньше, проходил совсем рядом. Он водил меня кругами.

По дороге я все ему рассказала: о серийном номере, о рукописи, о том, что я прочитала, о “корне беды”, о “тайне Жад”. Он молчал, и от этого у меня сжималось сердце. У него по щеке сползла слеза: до этого дня я ни разу в жизни такого не видела. Больше, чем любые рациональные объяснения, эта слеза убедила меня в том, что он был ни в чем не виноват. Через несколько минут он стукнул кулаком по рулю – всего один раз, но с ощутимой яростью. Проезжая по узким извилистым горным дорогам, мы прислушивались к звуку, который невозможно было ни с чем перепутать: где-то неподалеку, на малой высоте, рокотали лопасти приближавшегося к нам вертолета.

Мы ехали еще какое-то время, но скоро дорога стала непроходимой для автомобиля. Глядя на экран с отметкой GPS, мы отправились дальше пешком. Пошли через густой лес, чтобы сократить путь к обозначенному месту. Наши мытарства растянулись на километр, после чего Рейно указал мне на протоптанную тропу:

– Если пойдем этой дорогой, то сэкономим время, даже если немного отклонимся от маршрута. Лес слишком густой, он не дает нам идти быстрей.

Вертолет пролетел прямо у нас над головами. Он сел совсем рядом, на небольшой поляне. Тайком прокравшись вдоль корпуса, мы заметили одного жандарма и пилота. Мы свернули, чтобы остаться незамеченными, и продолжили путь.

Когда мы появились, Дельмас, кажется, ничуть не удивился. Прокурор замер, наклонившись над ямой, вырытой двумя жандармами, которые так и стояли с лопатами в руках. Рядом с ними на корточках сидел судмедэксперт, разглядывая предполагаемые человеческие останки. Дельмас поделился информацией:

– Мы откопали кости. Они принадлежат женщине, очень молодой, лет двадцати. Сохранившиеся остатки ткани соответствуют описанию, составленному во время поисков, которые вели вы, Рейно.

Рейно приблизился к телу. Он указал на еще не очищенные металлические предметы. И попросил эксперта немедленно их изучить. Тот первым делом извлек присыпанный землей карабин. Он не открывался, но сталь прекрасно сохранилась. Криминалист тщательно его протер, и стали видны буквы, выгравированные на металле.

– Тут что-то написано. Это не серийный номер… это имя: Марсо.

Рейно слегка покачал головой, он был совершенно раздавлен:

– Значит, это тело Жад, его сестры… А карабин – это как бы подпись, как в его романах.

Судмедэксперт продолжал работу.

Мы растерянно молчали, погрузившись каждый в свои мысли. Медик наконец встал и снял маску. Он поднес ко рту смартфон и включил запись:

– Результаты первичного осмотра. Смерть безусловно наступила в результате падения. Обе ноги и три ребра справа сломаны. На одной руке также обнаружен перелом. На голове также видны следы удара, но можно с уверенностью констатировать, что первой ударилась о землю нижняя часть тела. Именно там обнаружены самые сильные повреждения. Примерная высота падения – пятнадцать метров.

Дельмас внес ясность:

– Значит, это не самоубийство, как намекал нам Марсо Миллер в конце своей рукописи. Спрыгнуть с пятнадцати метров – дело довольно ненадежное. Что-то тут не сходится.

– Вероятнее всего, да.

Мы растерянно переглянулись. Дельмас продолжал развивать свою мысль вслух:

– В рукописи не хватает заключительных глав. Преступник, кем бы он ни был, не стал бы вытаскивать куски рукописи, он избавился бы от нее целиком. Позволить нам найти труп – это для него слишком рискованно. Что касается Марсо Миллера… Изъять из текста самые важные главы – значит не достигнуть поставленной цели. Кто мог забрать недостающие страницы, оставив на месте остальную рукопись? И зачем?

В моем сознании появилась глубокая темная борозда. Дельмас и Рейно упускали из виду одну важную деталь. Но от меня она не ускользнула. В ту минуту о ней задумалась только я.

Останки тела были отправлены для исследования в институт судебной медицины. Дельмас улетел на вертолете вместе с прокурором. Мы с Рейно снова вышли на лесную тропу. Все еще ошарашенные, мы ступали очень осторожно и изо всех сил пытались найти ответ нового уравнения, которое не имело решения.

Рейно шел впереди. Он был молчалив как никогда. Перебирал в голове все долгие годы неудачного расследования, свои воспоминания и печальный конец карьеры. Перекошенная дверь, которая никак не желает закрываться, – серьезное испытание для нервов. И все же расклад изменился. Рейно протянул мне руку, чтобы помочь перелезть через упавшее дерево.

– Когда мы с Марсо отправлялись в лес, поначалу я шел впереди. Потом он быстро взял командование на себя. Он прокладывал маршруты по карте, всегда приводил здравые аргументы, толково их обосновывал, рассказывал о Жад много такого, чего я не знал. Я любил слушать, как он о ней говорит.

У него перехватило горло, я опустила глаза. Мне тоже это причиняло боль. Я задрала ногу, собираясь перебраться через препятствие, и Рейно увидел мою лодыжку. Он положил на нее ладонь, остановив меня:

– Эта татуировка… Такая же, как у Жад.

– Да. Ты помнишь? Это она меня попросила. Мы сделали их в один день. Теперь, когда я об этом думаю… Это было чем-то вроде признания вины… перед отцом. Вот он, тот самолет. Она не набралась смелости мне рассказать, но заставила набить его на коже – на всю жизнь.

Рейно мягко одернул край моих брюк, прикрыв лодыжку. Мы снова тронулись в путь. Нас окружили звуки живой природы. Мягкий грунт приглушал хруст веток под ногами. Деревья обступили меня как старые друзья, от их толстых стволов исходило чувство молчаливого умиротворения. Я замедлила шаг и прижала ладонь к шершавой коре столетнего дуба, позволив его спокойной силе вернуть меня к действительности. Воздух был густым от запахов земли и смолы, таких знакомых, напоминавших мне о том, что вопреки любым человеческим трагедиям жизнь продолжает свой неизменный ход. От легкого ветерка листья у нас над головами зашелестели и, как мне показалось, стали нашептывать тайны, которые я опасалась услышать. Тем не менее лес, как всегда, меня успокоил, этот тысячелетний организм, насколько смог, развеял мое горе своим непрерывным дыханием.

Сев в машину, Рейно включил радио. Всю обратную дорогу нас сопровождали новости. О деле говорили повсюду. Упоминалось имя Рейно. Звучали отрывки из интервью времен расследования. Дремавшее двадцать лет напряжение прорвалось наружу. “Делом Миллеров” заинтересовалась вся страна. Мне на телефон пришло множество сообщений, в основном с незнакомых номеров, наверное, от журналистов. А потом еще одно, от Эдуара, издателя Марсо, простое, без обиняков:

В другое время вся эта несносная активность, эта назойливость вызвали бы у меня отвращение. Но сейчас моя голова была занята другим. У меня возникла невероятная, просто ужасная гипотеза, и это мучило меня. Мне нужно было ее проверить. Я пыталась связать мои воспоминания между собой. Одни сталкивались и разлетались в разные стороны, другие неожиданным образом соединялись, как фрагменты незнакомого пазла.

Мы приехали в шале. Рейно предложил мне выпить чего-нибудь тонизирующего, немножко передохнуть, чтобы собраться с мыслями. Я отказалась и села за руль “порше”: мне нужно было возвращаться. Нужно было раньше других понять, что случилось на самом деле. Разобраться с этим раз и навсегда.

У меня перед домом жандармы сдерживали натиск стаи журналистов. Было около часа дня. Наше жилище превратилось в своего рода достопримечательность, которую охраняли подчиненные Дельмаса. В конце концов, он, наверное, не так уж плох. Я кое-как расчистила себе дорогу через толпу, раздосадованная тем, что меня успели тысячу раз сфотографировать за рулем вызывающе яркой машины Алексиса. Я припарковалась как можно ближе к входу и вбежала в дом. Перепрыгивая через ступеньки, взлетела по лестнице на второй этаж, в комнату Бенжамена.

Нужно быть матерью, чтобы это понять. Чтобы догадаться, чтобы простить. Я вертелась на месте, запустив пальцы в волосы и умирая от тревоги. Я открыла шкафы, порылась где только могла. Ни под стопками одежды, ни под столом и полками, ни сверху я ничего не нашла. Я вытряхнула ящики письменного стола, набитые всякими принадлежностями и ребячьими сокровищами, обнаружила бумажки с какими-то рисунками, стеклянный шарик, кусочки разноцветного пластика. Перевернула кровать, смела с полок все книги. Потом замерла и повернулась к ящику, наполненному бумагой для рисования. Я его выгребла и нашла на дне стопку аккуратно сложенных листков.

Недостающие главы рукописи.

Бенжамен всегда относился к кабинету отца как к игровой площадке. Он таскал у него бумагу, листы, на которых не было заметок. Марсо не возражал… Вот только на этот раз Бенжамен, скорее всего, прочитал то, что не следовало. Ему стало страшно, и он захотел защитить отца. Он тоже всегда тщательно прятал свои секреты, как и Марсо. Каков отец, таков и сын. Может, испугался, что я узнаю, побоялся, что родители поссорятся, а то и разойдутся? Это был его самый большой страх: он рассказал о нем только психологу. Страх, в котором мой собственный сын не мог мне признаться и который после гибели отца превратился в заикание. Мне показалось, что вся я ссохлась в комок.

Я снова принялась за начатое на яхте чтение, только теперь я сидела на детской кровати сына.

Сейчас у меня в руках была, судя по всему, глава под названием “Несчастный случай на озере”.

Это было за месяц до гибели Жад. Алексис, Роллен, Жад и я были на вечеринке, устроенной нашим приятелем по случаю его двадцатилетия. В просторном семейном доме на берегу озера. Каждый из нас по очереди преодолевал этот важный рубеж. Один за другим, мы отмечали двадцатый день рождения, соперничая в изобретательности и порой впадая в крайности.

В тот июньский вечер стояла хорошая погода, и веселье переместилось из дома на террасу. Я много выпил, как и большинство моих приятелей, и среди них стали вспыхивать беспричинные ссоры. Жад чувствовала, что неприятностей не избежать. Со мной срочно нужно было что-то делать, поскольку я уже не держался на ногах. Она дала сигнал, что нам четверым пора уезжать. Это было в два часа, спустя полчаса после того, как одного дебошира вытолкали вон. Я был не в состоянии вести машину. Жад еще не получила водительские права и отдала ключи Роллену, наименее пьяному из нас. Алексис настаивал на том, что тоже способен сесть за руль. Я растянулся на заднем сиденье машины, положив голову на колени Жад. Роллен несся по извилистой дороге вдоль озера, а Алексис дурачился, делая вид, что хочет отнять у него руль. Роллен сосредоточился на педалях и ручке переключения передач, а Алексис с пассажирского места резко дергал руль, и нас бросало из стороны в сторону.

Вдруг в свете фар на долю секунды появился велосипед без заднего фонаря.

Мы ехали на небольшой скорости, но Роллен в этот момент не смотрел на дорогу, а Алексис крутанул руль и сбросил велосипедиста в канаву, которая спускалась от дороги к озеру. Роллен сразу же остановил машину, мы все страшно испугались. Роллен с Алексисом мигом протрезвели. Я по-прежнему почти ничего не соображал и, толком не понимая смысл происходящего, почувствовал, что всех в машине охватила паника.

Алексис велел ехать дальше. Мы были пьяны, парень на велике наверняка тоже. Завтра выползет из канавы, он явно не видел, что случилось, было очень темно. А машина… скорее всего, с ней все в порядке. В худшем случае я сумею парой ударов молотка выправить вмятину. Не в первый раз, я это умею.

На следующий день в газете появилась заметка о велосипедисте, которого нашли на берегу озера. У него в крови было много алкоголя, и он находился в коме. Видимо, он упал с велосипеда, скатился по каменистому склону и рухнул на пляж, покрытый галькой. Ничего подозрительного обнаружено не было. Окольным путем мы выяснили, что это был тот самый парень, которого выгнали с вечеринки: уходя, он украл велосипед, возможно даже не соображая, что делает. Мы кое-как переварили эту новость. Но у Жад она пробудила глубоко скрытую душевную травму.

Она призналась мне в этом. Ее совести был не по силам еще один груз вины. Я испугался за нас обоих: а вдруг она обо всем расскажет, в особенности о несчастье с отцом. Я снова попросил ее помалкивать об этом. Тем более что не она была за рулем…

[…]

Я покопалась в памяти, но о той заметке так ничего и не вспомнила. Только что-то неопределенное. Однако на этом все не закончилось. О той вечеринке нам задавали много вопросов. Меня там не было, но я припомнила, как жандармы допрашивали всех, кто на ней присутствовал.

Значит, это были они. И не признались.

У меня голова пошла кругом. Я прислонилась к стене и на несколько секунд закрыла глаза.

И перевернула страницу. А вот и глава, которую Марсо назвал “Исчезновение Жад”.

[…]

Через месяц после того дорожного происшествия мы отправились в поход в горы. Чтобы несколько дней побродить по горам и лесам, ночуя в палатках и горных приютах. На второй день утром по радио в приюте мы услышали, что велосипедист в коме только что умер. Жад до самого вечера не произнесла ни слова.

На закате, когда мы разбивали лагерь и каждый занимался своим делом, она ушла в лес и пропала. Мы сбились с ног, разыскивая ее до самой темноты. Найти ее было невозможно. Во всяком случае, я внушил это Алексису и Роллену, которые сходили с ума от тревоги.

Я нашел Жад.

Она висела на ветке около узенькой тропки, где почти никто не ходил. Она использовала свое альпинистское снаряжение. Я так на себя злился, я до сих пор на себя злюсь. Принуждая ее молчать все это время, я думал, что защищаю ее, защищаю нас обоих, а на самом деле заставил ее медленно угасать под гнетом раскаяния. Она не выдержала. И положила конец своему существованию.

В каком-то смысле я совершил преступление. Мне не хотелось осквернять ее память, а главное, хотелось, чтобы все считали ее живой и оставалась надежда, что она вернется домой, что все окажется просто банальной неприятностью.

Я прекрасно знаю лес, горы и маршруты, по которым мы ходили. Я спрятал тело, сначала в ложе реки, у подножия склона. Неподалеку от водопадов, где мне случалось удить рыбу. Я завалил тело толстым слоем гальки в выемке глубиной около метра. Так она была недосягаема ни для чего и ни для кого, даже для собак, которых пускали разыскивать ее следы с самых первых дней расследования.

Потом, когда время собак и поисковых отрядов миновало, я подобрал для нее вечное пристанище, более подходящее, вырытое в земле, там, где никто никогда не стал бы копаться. Разве что расшифровал бы тайный код на задней стороне обложек моих романов.

Эта история перевернула мне всю душу. Марсо как никто умел рассказывать такие истории. Но в этой имелось вопиющее противоречие.

Жад умерла не оттого, что повесилась, как он мог предположить, обнаружив ее.

Человек не может повеситься, если у него переломаны обе ноги и раздроблена рука.

Я, словно обезумевший зверь, металась по комнате Бенжамена. Я видела, что журналисты и жандармы по-прежнему суетятся возле моего дома, и этому не видно конца. На экране телефона всплывали уведомления о непрочитанных сообщениях. В том числе от Карен:

Потом еще одно со словами поддержки в тяжелом испытании. И последнее… которое окончательно подкрепило мои смутные подозрения.

Я положила две главы на рабочий стол Марсо, решив, что пора мне самой навести порядок.

Журналисты, услышав рев мотора, расступились сами. Я едва успела заметить, как один из жандармов достал телефон, но секунду спустя уже проехала мимо. Я еще никогда так быстро не добиралась до Ивуара. Вихрем влетела в офис, не поздоровавшись с ошеломленной Карен. Схватила ключи от одной из яхт и помчалась на причал, где она была пришвартована, отвязала тросы, запустила двигатель и отправилась на охоту.

На экране смартфона горела точка, обозначавшая местонахождение судна, которое взяли Роллен и Алексис. Я от них сильно отставала. Они причалили к берегу где-то в районе Морж, на швейцарском берегу. Я пересекла озеро на предельной скорости. Пока яхта шла прямым курсом, я, заблокировав руль, метнулась в каюту и схватила коробку с ракетами для подачи сигнала бедствия. Зарядила сигнальный пистолет и прихватила две запасные ракеты, рассовав их по боковым карманам. Эти пиротехнические снаряды выстреливали со скоростью сто пятьдесят метров в секунду. На близком расстоянии они пробивали человека насквозь, выжигая его внутри. По-моему, это было то, что надо.

Подходя к швейцарскому берегу, я моментально заметила кое-как пришвартованную яхту нашего агентства. Сделав крутой вираж и подняв высокую волну, я тоже причалила, поставив свою яхту впритирку к той. Вытянула руку с сигнальным пистолетом, приготовившись выстрелить в первого, кто высунется наружу. Никаких признаков жизни: яхта была пуста. Я привязала к ней свою яхту и перепрыгнула на борт. В каюте тоже никого не нашла. Я поднялась на причал и прошлась вдоль берега в поисках хоть каких-нибудь следов. Внимательно осмотрела все уголки и потайные места. Мне вполне могли подстроить ловушку. Но нигде не было ни души.

Меня насторожило шуршание гальки чуть поодаль на берегу. Оно доносилось из-за проломленного корпуса перевернутой яхты. Казалось, судно пролежало здесь много лет. Я заметила, что оттуда торчат ноги. Потом увидела физиономию мерзавца Роллена. Он сидел там с жалким видом и шмыгал носом. Меня затошнило, и мой указательный палец лег на курок. Я украдкой огляделась:

– А где Алексис? Отвечай, черт тебя возьми! Где эта сволочь?

Роллен засопел, захныкал, но ответа я так и не получила. Если это уловка, я пристрелю его на месте.

– Он ушел, Сара, он уже далеко! Уже час как ушел.

– А ты?

Эта тварь опять захныкала:

– Я не смог, не смог. Я больше так не могу.

– Он никуда не денется, этот кусок дерьма, впрочем, как и ты! Вы убили Жад и Марсо, и еще того несчастного парня на велосипеде! Скажи правду, признайся! Хочу знать, что вы сделали, всё, что вы сделали!

Моя рука начала ощущать тяжесть ракетницы, указательный палец затек. Мне хотелось ударить Роллена, услышать его крики, хотелось, чтобы он так сильно обо всем пожалел, что сам признался бы в том, какое зло причинил вместе со своим дружком Алексисом мне, детям и всем вокруг. У меня за спиной послышался рокот мотора. Я бросила взгляд через плечо. Это был катер Рейно.

Он выскочил на причал, а следом за ним Дельмас и еще один офицер.

– Сара! Сара! Прекрати, брось оружие!

Рейно побежал ко мне, жестом попросив Дельмаса не вмешиваться. Я поняла, что они задумали, но мне нужно было здесь и сейчас пристрелить преступника, хотя бы одного из двоих. Пусть он дорого заплатит, а главное, пусть поймет, что его час настал. Пусть обделается от страха, а потом подохнет в мучениях, разорванный ракетой моей боли. Для такой мрази не может быть другого правосудия – только то, что вершится на месте, без предупреждения. Двадцать лет – не слишком ли долгая отсрочка?

Я прицелилась, держа ракетницу обеими руками:

– Смотри на меня! Смотри в глаза, мразь!

Роллен поднял голову. Он был жалок и всем своим видом молил о пощаде. Я нажала на спуск. Ракета, рассыпая искры, разорвалась в двух метрах от моей цели. Я в последний момент отвела ствол, но огненное зарево, полыхнувшее рядом с Ролленом, скорее всего, будет напоминать ему о его преступлениях до последнего вздоха. Если бы в ту минуту я не думала о Бенжамене и Эрмионе, если бы они не были в моем сердце, я разнесла бы ему череп прямо на глазах у жандармов.

Рейно подошел ко мне, мягко и неторопливо обхватил за ствол орудие моей боли и вытащил его у меня из рук. Я уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась. Дельмас поднял Роллена: тот упал в обморок, когда ракета попала в корпус яхты и разорвалась. Когда он пришел в себя, его спросили об Алексисе.

– Он уехал, – промямлил Роллен. – Пришел какой-то человек, думаю, подручный его лучшего клиента. У него была машина. Я не захотел ехать с ним, и он сбежал один.

Дельмас отошел в сторону и сделал несколько звонков. Прокурор предоставил ему свободу действий. Повсюду расставили патрули, объявили международный розыск.

Роллен продолжал отвечать на вопросы:

– У Алексиса везде связи, если нужны документы или еще что-нибудь, даже частный самолет. Он, наверное, уже в воздухе, за горами. Он готовился к нашему побегу с тех пор, как открыли дело.

Дельмас топнул ногой и выругался:

– Этот мерзавец от нас так просто не уйдет.

Рейно обернулся к нему:

– Мне понадобилось двадцать лет, чтобы найти тело, которое я безуспешно искал. У каждого свое дело.

Я высвободилась из объятий Рейно. Он с беспокойством заглянул мне в лицо. Я покачала головой: волна ярости и безумия улеглась. Рейно следом за Дельмасом подошел к Роллену, чтобы задать ему свои вопросы. Между двумя жандармами, еще недавно непримиримыми врагами, вдруг возникло взаимопонимание, и это было даже трогательно.

– Роллен, – негромко спросил Рейно, – можешь мне объяснить, с чего началось все это дерьмо?

Роллен, оправившись от испуга, снова обрел нормальный цвет лица. Наверное, почувствовал облегчение оттого, что во всем признался и теперь уже не нужно никуда бежать.

– Это было на последней вечеринке у вас, Сара. Когда включился автоматический полив, я вымок и пошел в дом вытереться и переодеться в сухое. Я натянул вещи Марсо и на минутку зашел в его кабинет. Это было впервые, ты же знаешь, как он к этому относился. Кабинет знаменитого писателя – это нечто особенное. Марсо никогда не рассказывал о своей работе, даже нам, своим лучшим друзьям. Вот я и воспользовался случаем, чтобы там осмотреться, понять хоть немного, чем он живет. А потом вдруг наткнулся на… – Он снова захныкал: похоже, выплакал еще не все слезы, кое-что осталось. – На карабин.

Его трясло, и Рейно положил ему руку на плечо:

– Какой карабин? Что ты имеешь в виду?

– Мы все выгравировали на альпинистских карабинах наши имена. Свой карабин я посеял много лет назад, уж не знаю где. Ведь у тебя, Сара, тоже был свой карабин. Но на том карабине, что я нашел на письменном столе Марсо, было имя Жад. Марсо вошел в кабинет, когда я держал его в руке. Этот кусок металла означал, что Марсо нашел тело Жад. – Роллен отвел взгляд, но, судя по всему, был готов идти до конца. – Жад висела… была подвешена на своем карабине, том самом. Мы с Алексисом сделали это… чтобы все поверили в самоубийство. Хотя мы ее столкнули с выступа. Она хотела все рассказать о том несчастном случае, о парне на велосипеде, попавшем под машину. Нас обвинили бы. Он умер, а мы сбежали. Марсо должен был поверить, что его сестра покончила с собой. Тогда мы на это надеялись. Потом, на вечеринке в честь выхода его книги, когда Марсо обнаружил меня в своем кабинете, он посмотрел мне прямо в глаза и приказал немедленно убираться из комнаты и не прикасаться к воспоминаниям, а еще сказал, что обо всем этом сейчас пишет. Я испугался и сразу поговорил с Алексисом… Алексис решил… что нам надо заставить его замолчать. И забрать его компьютер, внешний диск, все флешки и все такое. Все, чтобы правда, которую нельзя открыть, никогда не вышла наружу.

Я была в смятении и жалела, что несколько минут назад отвела в сторону ствол ракетницы.

– Марсо умер, уверенный в том, что его сестра покончила с собой по его вине! Хотя это вы убили ее и инсценировали самоубийство! Вы убили Жад… и Марсо! Как вы могли?

Дельмас остановил меня. Ему нужно было заполнить последние пустоты зловещего пазла.

– Если бы рукопись была найдена, мы получили бы достаточно информации о причине угнетенного состояния Жад, а значит, и о несчастном случае на берегу озера. Но прежде всего это дало бы нам возможность найти ее тело. Доказательство ее убийства. Следовательно, вам нужно было замкнуть петлю и убить единственного, кто мог все раскрыть.

– Но рукопись нашла я. Она чуть не ускользнула от меня. Марсо мастерски скрывал свои секреты, даже от меня, своей жены. И это помогло ему даже после смерти.

Роллен, съежившись, с пришибленным видом сидел на земле. У меня в голове замелькали кадры недавних событий. Эта тварь еще не выплюнула весь свой яд, и мне хотелось, чтобы это произошло при свидетелях.

– Я думала, что у меня едет крыша. От ощущения, будто меня постоянно преследуют. Это устроил ты или твой мерзкий приятель? Отвечай!

Роллен заохал. Рейно взял меня за локоть, как будто хотел удержать от порыва, о котором я потом пожалею. А это ничтожество принялось рассказывать взахлеб:

– Алексис, когда понял, что ты не бросишь эту историю с рукописью, как с цепи сорвался. Он хотел свести тебя с ума и заставить отступиться.

– Когда я среди ночи чуть не утонула, он там был? А пальто Бенжамена в лесу – это сделал он или ты? А дохлая рыбина в кузове пикапа? Это все вы, мои друзья навек?

Дельмас и Рейно, оцепенев от изумления, казалось, не решались вмешиваться.

– Он только и думал о том, что ты затеяла, – заныл Роллен. – Он попросил меня сделать кое-что еще, но я уже больше не мог…

Рейно вышел из ступора, шагнул к Роллену, как будто собираясь встать между ним и мной, и снова подключился к разговору:

– Кое-что еще? И что же, Роллен?

Роллен залился слезами и, всхлипывая, стал рассказывать:

– Пароль на компьютере в агентстве. Он попросил меня сходить в агентство, пока Карен будет на обеде. Я знал их пароль, он был все тот же с тех пор, как я помогал им устанавливать комп. У меня был дубликат ключей от офиса. Нужно было так устроить, чтобы Карен тоже начала в тебе сомневаться, чтобы на тебя навалилось все сразу.

На этот раз Рейно и вправду пришлось меня держать. Я хотела вцепиться Роллену в горло. Дельмас продолжил допрос:

– Где компьютер из кабинета? И внешний жесткий диск?

– Алексис дал мне характеристики ноутбука, который был нужен, и немного денег, чтобы я добавил их к порции наркотиков и передал одному парню, которому я толкал дурь. Этот тип сразу же нашел то, что нужно. Но у тебя дома, Сара, все сделал Алексис, он же уничтожил компьютер, заменив его на другой. Когда ты ездила в агентство или где-то моталась на своем пикапе.

– И… мы все искали Марсо, в то время как он уже был мертв, и вы это знали! Меня от вас тошнит.

Внезапно я вспомнила об одной детали, которая теперь могла обрести новый смысл:

– А дневники Луизы?

Он вздохнул, как будто его заранее утомило то, что ему предстояло сказать. Теперь, когда все раскрылось, у него даже не хватало смелости вести себя достойно.

– Я… Когда Карен сказала, что твоя бабушка ведет дневники и все записывает, я испугался. Я знал, что Марсо регулярно ее навещает. В том заведении работает один человек, он часто приходит ко мне в фудтрак. Я дал ему денег, чтобы он забрал дневники… и… я их сжег.

– В них память моей бабушки… Драгоценные воспоминания, все, что было ей дорого.

Теперь уже заговорил Рейно – один вопрос не давал ему покоя с тех пор, как его заключили под стражу:

– Поблизости от вершины мы нашли стропу. Она принадлежала “Дому леса”.

– Стропа… Алексис… хотел подстраховаться… чтобы не упасть с камнем в руках. Я дал ему то, что нашел у себя в гараже. Эта стропа валялась рядом с велосипедом Зоэ. Она ею привязывала к багажнику свои вещи.

– А мой пистолет? – спросил Рейно.

– Однажды Марсо показал нам ствол, который ненадолго взял у тебя. Мы несколько раз из него постреляли, он держал его подальше от дома, потому что там дети. Алексис знал, где он его хранил. Он забрал пистолет и спрятал его в кабинете Марсо, в таком месте, где полиция могла его найти. Чтобы привлечь внимание, показать, что он вел себя странно и, возможно, представлял опасность для окружающих.

– Но нашла его я, – вмешалась я, – Алексис этого не предвидел. Но в конечном итоге ваши планы от этого не изменились, несмотря на дополнительный сопутствующий ущерб. А кто стрелял в меня там, в лесу, на Дан-дю-Велане?

Рейно и Дельмас недоверчиво переглянулись. Только теперь они начали осознавать, что мне пришлось пережить за последние недели. Надо признать, я тоже. У меня было ощущение, что я грежу наяву. Роллен спрятал лицо в ладонях. Мы с трудом понимали, что он говорит.

– Я говорил ему, что все зашло слишком далеко. Я больше не мог, я так больше не мог. Он просто хотел тебя напугать. Он обожал тебя и злился на себя за это… Ну, я так думаю.

Я подумала о том, что этот тип даже переспал со мной… Он был мне отвратителен, я сама себе была отвратительна. Это тоже входило в его планы, когда он пытался мной манипулировать? Или это была жалкая попытка извиниться за все?

Дельмас сделал нам знак, что лучше на этом закончить. У него на лице застыло выражение брезгливости. Он нанес финальный удар:

– Вы отправитесь за решетку, Роллен Юлдри. Надолго. Вашему сообщнику тоже недолго гулять на свободе.

Рукопись

Если ты пишешь романы, то не представляешь себе, что однажды напишешь свой последний текст. Всегда есть завтрашний день и новая история, которую ты вынашиваешь, еще не закончив предыдущую. В нашем случае “Роман Марсо Миллера” неизбежно будет моим последним. По сути, это заставляет дважды подумать, прежде чем написать: “Конец”. Мне повезло, я могу возвращаться к написанному столько раз, сколько сочту необходимым, до моего конца. Да, таково писательское ремесло – постоянно переделывать свои тексты.

Это первый написанный мной рассказ, который мне не суждено увидеть в руках тех, кому он предназначен.

Значит, я могу признаться в чем угодно, даже в самом постыдном. Я смог признаться во всем, даже в том, за что нельзя простить.

Когда эти строки будут прочитаны, меня уже не будет, но моя совесть расскажет все, что должна. Правду.

Конец