– Куда опять унесло эту проклятую девчонку? С ума она меня сведет, это точно. Когда надо, вот вечно ее не дозовешься!

В деревне давно привыкли к взрывам гнева Фанетты, матроны резкой и неуравновешенной. Все знали, что их причина – малышка, «дикарка», как ее называли, племянница, которую Фанетте с мужем пришлось забрать себе сразу после смерти родителей девочки. Не пойми какой по счету голодный рот, будто их и без того недостаточно, и, по мнению Фанетты, одна сплошная обуза: девчонка только и может, что глазеть по сторонам и постоянно куда-то исчезать. И снова ее нигде не найти, спряталась бог знает где, просто беда.

Многие жители деревни могли бы сказать Фанетте, что видели, как с первыми лучами солнца ее племянница направляется к темной гуще леса, быстрым шагом поднимаясь на холм, будто у нее там назначена встреча. Этот таинственный лес кормил селян и снабжал древесиной, но даже самые храбрые опасались задерживаться там, когда день начинал клониться к закату. Помимо суеверий и легенд, предметом которых являлась чаща, некоторые опасения были вполне оправданны. Как правило, в лес шли те, у кого не было выбора: они скрывались там от правосудия, промышляли браконьерством или воровали дрова. Там все время свирепствовали банды разбойников, а с наступлением темноты хозяевами становились волки. Малышке хватало ума не заходить в чащу слишком глубоко, она держалась поблизости от опушки, но не из-за боязни неприятных встреч, а из-за обширности леса: она просто заблудилась бы. Но с того места, где она пряталась, забравшись в кусты можжевельника, девочка могла обозревать деревню, не опасаясь, что ее обнаружат, – окруженную лесистыми холмами деревню, в которой она родилась двенадцать лет назад. Ее личный горизонт, единственный, что у нее был.

Хотя все называли ее «дикарка», настоящее имя девочки было Жанна. Ей уже пошел двенадцатый год, но она выглядела намного младше и больше напоминала тощего растрепанного воробья. Лохмотья, в которые она была одета, едва скрывали щуплое, костлявое, плохо растущее тело. На остром бледном личике, казалось, все место занимали большие серые глаза. Густая, вечно спутанная каштановая грива спускалась до самой поясницы. Потрескавшиеся губы всегда упрямо сжимались, словно девочка немая, что, впрочем, было не так.

Однако жители деревни давно научились не доверять кажущейся хрупкости, пораженные горящим взглядом, которым Жанна смотрела вокруг, словно в ней обитала неведомая сила, достаточно могущественная, чтобы уберечь малышку от всех мыслимых опасностей, неизбежно сопровождавших ее раннее детство. На самом деле никто не мог объяснить, как такой хрупкой на вид девочке удалось пережить столько горестей, в то время как другие дети, даже более смелые, сдались и были сметены, точно соломинки. Впрочем, никто не позволил бы себе оспаривать волю Господа Бога, какой бы несправедливой и недоступной для понимания она ни была. Ведь так и заведено, и разве не сказано, что часто лучшие уходят первыми?

Но Фанетта была в ярости. Выйдя замуж за Альцеста-младшего, дядю Жанны по отцовской линии, она беременела с регулярностью, приводящей в отчаяние. Десять детей за двенадцать лет – это вам не кошка чихнула! Начиная со второго, каждое появление на свет всех последующих происходило стремительно, застигая Фанетту в поле, в огороде или на кухне, вынуждая рожать стоя, не издавая ни малейшего звука, с искаженным от сосредоточенности и боли лицом. Как зверь, которым она и была. Конечно, не всем ее детям удалось выжить; маленькие невинные души, заранее обреченные. Столько боли, страданий и бессонных ночей, а в итоге оставшихся можно пересчитать по пальцам одной руки. Так что и нечего к ним привязываться. После череды беременностей Фанетта, которая не раз обжигалась и стала фаталисткой, постепенно зачерствела, будто кусок старого, засохшего хлеба. Так Жанна узнала, что существует два вида безумного горя: то, которое разрушает и поджаривает на медленном огне, и то, что превращает сердце и душу в каменную глыбу.

Но смерть косила вслепую не только детей. Невероятная стойкость Фанетты сама по себе была исключением.

Жанна потеряла мать, будучи совсем маленькой, а отца – несколько месяцев назад. О матери, которую тоже звали Жанна, у девочки сохранилось очень мало воспоминаний. Семья жила бедно, как и любая крестьянская семья, вынужденная батрачить. Отец девочки, Жан Барре, был разнорабочим. Тяжелая жизнь вымотала и состарила его раньше времени. Тем не менее некоторым образом у Жанны было довольно благополучное детство. Ее родители настаивали на том, чтобы она получила образование. Горничная приходского священника, Этьеннет Пошар, приходилась теткой матери маленькой Жанны. Хромая, очень некрасивая и горбатая, старуха никогда не была замужем и всей душой полюбила воспитанницу, которая навещала ее каждый день. Сам кюре, будучи добрым человеком, тоже включился в игру и принялся учить ребенка чтению, письму и счету. Жадная до знаний, старательная и добросовестная Жанна только этого и хотела. Под покровительственным взглядом старой горничной девочка старалась писать буквы, заучивала уроки наизусть и быстро продвигалась вперед.

– До чего же умная малышка! – вздыхал приятно удивленный кюре. – Увы, умение читать и писать вряд ли пригодится ей в дальнейшем.

– Кто знает, – возражала тетушка с лицом гаргульи. – Пути Господни неисповедимы. А эта девочка заслуживает лучшей участи!

Также Жанна много времени проводила в саду кюре. Для нее он был маленькой тихой гаванью, где среди обычных овощей росли цветы, которых она нигде больше не видела. Обнесенный каменными стенами, защищающими его от ветра и посторонних взглядов, на первый взгляд он производил впечатление веселого беспорядка. У корней постриженных шпалерами фруктовых деревьев бархатцы, мальвы и гвоздики соседствовали с капустой, репой, морковью и пастернаком – настоящее изобилие цвета и пьянящих ароматов. В хорошую погоду Жанна ходила нюхать прекрасные белые розы, которыми был увит фасад дома кюре. Там она могла оставаться целыми часами. Названия растений стали первыми словами, которые она научилась читать и писать, поскольку кюре произносил их по буквам.

– Видишь ли, Жанна, цветы созданы не только для того, чтобы радовать глаз, но и чтобы привлекать бабочек и пчел. И потом, некоторые могут послужить нам лекарством. Посмотри на цветки Calendula officinalis – календулы лекарственной, которые могут показаться ничем не примечательными, но они здесь мои любимые. В виде отвара или настоя они лечат расстройства пищеварения. В виде масляной смеси обладают замечательными заживляющими, успокаивающими, противовоспалительными свойствами…

Увлеченная, Жанна запоминала, складывая все в дальнем уголке своей памяти. К сожалению, растения не помогли отцу Жанны, которого насмерть зашибло упавшим стволом, когда он рубил лес. После этого девочка переехала к своему дяде по отцовской линии, и ей пришлось прекратить посещения кюре и его горничной.

Хотя Фанетта родила больше мертвых детей, чем у нее осталось живых, им все равно приходилось ютиться в тесноте в деревянной лачуге, служившей им жилищем: всего одна комната с полом из утоптанной земли, темная и полная сквозняков, хотя зимой стены старались законопатить. Родители спали в нише недалеко от очага, а дети обитали на чердаке. Дом скрипел под порывами ветра, в нем витали запахи дыма, капустного супа, плохо вымытых тел и домашней скотины, спавшей здесь же, за решетчатой перегородкой.

Дядя Жанны был человеком молчаливым, изможденным и очень худым. Кожа обтягивала кости, а черные глаза прятались в глубине орбит, окруженных морщинами. Он считался уже стариком, хотя его и называли Альцест-младший, чтобы отличать от двоюродного брата; ему было без малого сорок лет, и организм его был изношен до последней степени. Как и отец Жанны, дядя работал на ферме замка, а в межсезонье служил лесорубом. Это он привез безжизненное тело своего брата, окровавленное и неузнаваемое, на телеге, запряженной быком. Жизнь, лишенная всякой передышки, располагала к тому, что по вечерам слова тратились скупо и экономно. Немногословный, дядя тут давал волю своей жене Фанетте, которая говорила за двоих, или, скорее, грубила, ругалась, сыпала проклятиями по любому поводу и без повода, резкая и столь же беспредельно уставшая.

В их доме не было недостатка в домашних хлопотах, поэтому Жанне, несмотря на ее мечтательность, пришлось взять на себя ту их часть, которая была ей по силам. В дополнение к повседневным обязанностям Фанетта поручила девочке присматривать за детьми, младшему из которых едва исполнилось два года, и он уже повсюду бегал. В таком возрасте детей невозможно спеленать и куда-то положить, им надо резвиться, а этот, похоже, родился особенно энергичным и подвижным. Что ж, не иначе как сама судьба вмешалась, ведь ничего нельзя предсказать! Жанна очень быстро привязалась к мальчугану. Его звали Этьен, как и его старшего брата, который умер за год до его рождения, и как дядю, погибшего в результате несчастного случая в возрасте двадцати лет, который, в свою очередь, унаследовал это имя от двоюродного брата, умершего до него. Привычку называть новорожденных в честь умерших Жанна находила невыносимой. Бесконечная череда, отчаянная и одновременно смиренная. Новый младенец занимал освободившееся место, и все молились, чтобы он оказался более крепким или удачливым, чем предыдущий. Сама она унаследовала имя от матери и тети по отцовской линии, которой не застала, еще одной Жанны, умершей в возрасте тринадцати лет от удара копытом в висок. Девочка ничего не знала об этой своей родственнице: была ли она похожа на нее или нет, любили ее, оплакивали или легко забыли. Можно было расспросить своего отца или дядю, но Жанна предпочитала ничего не знать и не иметь к погибшей тете никакого отношения. Мы не можем заменить собой умерших. В глубине души она чувствовала, что у нее нет ничего общего ни с той, другой Жанной, ни даже с собственной матерью. Она Жанна-дикарка, настоящий сорняк.

С тех пор, как она поселилась у своего дяди, Жанна стала немой или почти немой. Когда она выполняла обязанности по дому, ее тело находилось там, но разум блуждал в другом месте. Часто она представляла себе, что гуляет в саду приходского священника, и мысленно повторяла слова, которые тогда научилась читать и писать, очень боясь их забыть. Не имея больше ни пера, ни бумаги, она записывала названия растений на земле с помощью палочки. Теперь Жанна лишь издалека встречалась взглядом с горничной и священником. Легкий кивок, застенчивая улыбка, вот и всё. Прежние времена прошли. Итак, Жанна постепенно перестала говорить, изъясняясь только звукоподражаниями, когда без этого было совсем не обойтись. Уязвленная Фанетта повторяла всем, кто хотел ее услышать, что унаследовала умственно отсталую племянницу, настоящую обузу, тяжкое бремя! Как будто не хватает ей бед!

Дело в том, что люди плохо умеют слушать и слишком мало слышат… И кому было дело до того, что эта маленькая девочка способна думать? Что бы она ни сказала, всё без толку: от любого ее слова отмахнулись бы или не обратили бы на него внимания. Поэтому она решила держать их при себе, перекатывая во рту и посасывая, как маленькие гладкие и сладкие камешки. Ей нравилось ощущать на кончике языка слова, похожие на маленьких пугливых и робких зверюшек, слишком драгоценные, чтобы разбрасываться ими, рискуя, что их не поймут или исказят. Только она одна знала, насколько на самом деле болтлива, просто настоящая сорока. А если Жанна чувствовала кипучую настоятельную необходимость выпустить слова, она, не в силах больше противиться, выкрикивала их ветру и облакам или шептала в уши животным.

Лес стал ее убежищем. Из благоразумия она никогда не проникала в него слишком глубоко, и, хотя лес ее сильно привлекал, бо́льшая его часть оставалась для девочки чужой. Чащоба была слишком густой, слишком плотной. Жанна довольствовалась тем, что со своего наблюдательного пункта, расположенного на холме, охватывала взглядом весь неровный окружающий пейзаж. Целая лесная страна, там и тут прорезанная прудами, мерцающими под антрацитовым небом, укрытая полями и пастбищами. За частоколом деревьев скрывались фермы. Девочка знала почти всех, кто там жил, встречалась с ними во время ярмарок и по воскресеньям на мессе. Но что там, за горизонтом, Жанна не знала. Отён, куда она раньше ездила раз в год, служил ей самым дальним пунктом назначения. Большой город, полный людей и шума, в котором она как-то заблудилась, завороженная, невольно втянутая в круговорот красок, голосов и запахов, из-за чего и потеряла из виду спину своего отца.

Возвращаясь с одной из прогулок, Жанна с удивлением услышала голос Фанетты, ругавшей дядю Альцеста, который стоял рядом с женой за живой изгородью из боярышника. Жанна застыла на месте. Фанетта шипела как змея. Ее слова напоминали языки огня, жгучие и острые:

– Не знаю как, но избавься от нее, я больше не хочу ее видеть! Она снова пропала на все утро, а я заметила Этьена в луже, вода была ему по пояс, а она где шлялась все это время? В деревне уже начинают об этом судачить! Ты знаешь, куда она ходит вот так каждый день? Одна неудачная встреча – и ее репутация будет навсегда разрушена, девчонка останется у нас на руках! Я слышала, где-то поблизости бродят солдаты. Отец Ансельм говорит, что в Отёне недавно появились вербовщики, они набирают рекрутов. Дороги небезопасны, сейчас действительно не время для праздных прогулок!

Голос дяди, что-то говорившего в ответ, прозвучал приглушенно и невнятно, он будто съежился от гнева жены, беспомощный и усталый. Охваченная ужасом, Жанна сняла сабо, чтобы стать как можно незаметнее, и босиком проскользнула к конюшне. Она и сама понимала, что ужасно опаздывает: время дойки прошло, две козы нервничали и задирали друг дружку.

Жанна постаралась умиротворить их мягким голосом, одновременно с этим поспешно совершая необходимые приготовления. Табурет, ведро, вот она и здесь… Она не услышала, как вошел дядя, и его резкий голос заставил девочку вздрогнуть:

– Где ты была, черт возьми? Фанетта ищет тебя повсюду уже несколько часов! И потом, почему ты разговариваешь со скотиной и никогда не разговариваешь с людьми? Что мы тебе сделали, скажи, наконец!

От удивления Жанна едва не опрокинула ведро с молоком. С порога, стоя против света, дядя устало смотрел на нее с высоты своего роста. Он казался еще более сгорбленным, чем обычно. Жанну затопил стыд.

– Нам нужно поговорить, – продолжил родич, избегая встречаться с ней взглядом. – Так больше продолжаться не может.

Чувствуя, что у нее перехватило горло, Жанна лишь молча кивнула.

В обычное время Жанну мог бы развлечь любой пустяк: бег облаков, колыхание паутины, медленное падение капли воды на бутон цветка, солнечные лучи, ласкающие ее веснушчатую кожу, влажность травы на босых ногах, натертых сабо.

Но сегодня она была слишком измучена.

Случайно услышанные в разговоре Фанетты и дяди слова не переставали звучать у нее в голове, как приговор.

Жанна снова ушла в лес, хотя знала, что это нехорошо. Но ей это было необходимо. Только быстрая ходьба помогала обуздать тревоги, которые иногда охватывали девочку. Тропа поднималась в гору, крутая и коварная. Юбка из грубого сукна цеплялась за кусты, ветки хлестали по лицу. Но там, наверху, на небольшом пятачке круглой поляны, стоял дуб. Ее дуб. Жанна нашла его случайно, в тот день, когда вместе с другими детьми водила свиней поесть желудей. Ее сразу же тронула и умиротворила спокойная сила, исходящая от дуба, такого же одиночки, как и она сама: как ни странно, он пустил корни вдали от своих собратьев.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, Жанна ворвалась на поляну. Из-под ее белого чепца выбивались каштановые пряди. Она остановилась, чтобы отдышаться, и долго разглядывала дуб – его прямой ствол, прочно вросший в землю, корявые ветви, змеящиеся вокруг, как ореол, в поисках света. Весна в этом уголке Морвана всегда была поздней, и в апреле нередко попадались островки снега, а деревья долго оставались голыми и серыми. Но на этот раз весна наступила по-настоящему. Повсюду нежно зеленели только что вылупившиеся почки. Потоки талой воды превращались в маленькие поющие водопады. Свежая листва еще пропускала солнечные лучи, которые мягким светом заливали подлесок. Жанна медленно двинулась к дубу и, подавив рыдание, прижалась лбом к стволу.

Дядя позвал девочку сопровождать его на осеннюю ярмарку. Приглашение удивило Жанну, но она не осмелилась попросить у родича объяснений. Они встали еще до рассвета. Альцест пошел запрягать осла, пока Жанна кормила детей, а затем они отправились в путь, не обменявшись ни словом. День изо всех сил пытался наступить, но небо выглядело угрожающе. Со всех деревьев после недавнего сильного ливня капала вода и целыми потоками стекала по дорожкам. Ее шум напоминал кристально чистое пение, к которому примешивался чавкающий звук, издаваемый их громоздкой обувью в грязи. Жанна вдохнула полной грудью. Воздух благоухал дикой мятой. Ей нравился этот запах. Очень редко они оказывались с Альцестом вот так, наедине, с глазу на глаз, дядя и племянница. Встревоженная, Жанна чувствовала, как слова теснятся у нее в голове. Зачем дяде понадобилось, чтобы его сопровождала именно она, а не кто-то из ее двоюродных братьев? И что означает странный взгляд Фанетты, который та бросила на нее незадолго до их выхода? Может быть, это редчайшая возможность поговорить с дядей по душам! В конце концов, она последний живой ребенок его брата, с которым Альцест был довольно близок. А еще Жанна мечтала, чтобы дядя рассказал о ее матери. Хорошо ли он ее знал, как она выглядела, похожа на нее Жанна или нет. Да, шанс прекрасный. Но, едва подумав о нем, девочка тут же подавила душевный порыв, впав в состояние, подобное столбняку. Ни одного слова так и не сорвалось с ее губ. Достойна ли она, чтобы дядя обратил на нее внимание? Ведь она всего лишь девочка.

Через некоторое время осел начал фыркать, а затем наотрез отказался двигаться дальше. Привычная к его упрямству, Жанна собрала букет полевых цветов, которым помахала у животного перед носом, подбадривая вполголоса. И осел снова двинулся вперед.

– Не знаю, кто из вас глупее, – пробормотал Альцест, бросив на нее злой взгляд.

Жанна встревоженно уставилась на него, ничего не понимая. Голос у дяди был жесткий, как камешки, брошенные в лицо.

– В тот день, когда у тебя появится муж, тебе все-таки придется с ним поговорить… – угрюмо продолжал он.

Девочка почувствовала, как невысказанные слова обжигают ей губы. Муж? Они уже нашли ей жениха? Кто он? Знает ли она его?

– Кто? – пробормотала она, ощутив шум в голове.

– Ну надо же! Да никак ты соизволила открыть рот?

С замиранием сердца Жанна умоляюще посмотрела на дядю, но тот не обратил на это внимания, ускорив шаг.

Когда они прибыли на ярмарку, дядя велел Жанне подождать его возле птичьего вольера: у него есть кое-какие дела, но он скоро вернется. Жанна подчинилась и смотрела, как он удаляется, ведя с собой осла. Она пребывала в растерянности, не зная, что делать и куда деваться; ее то и дело толкали хлопотливые крестьяне. Поняв, что находится на самом проходе, она решила немного отойти в сторону, привлеченная скоплением вьючных лошадей, мулов и ослов, которых продавали барышники, помогая себе громкими криками. Тронутая нежностью взглядов животных, которые, казалось, говорили о столь многом, Жанна подходила все ближе, пока не смогла погладить вздрагивающие носы, которые тянулись к ней. У скота все еще не сошла зимняя шерсть, густая, мягкая, и девочка погрузила в нее руки. Вокруг воняло навозом и мочой. От тесноты животные нервничали, их подвижные уши дергались во все стороны, в то время как возможные покупатели приходили и уходили, осматривая круп, зубы и копыта с инквизиторским тщанием. Здесь присутствие Жанны тоже стало обременительным, и ей это дали понять. У фонтана посреди площади вокруг лоточника собралась целая толпа. Похоже, он был довольно обеспеченным, поскольку владел мулом. Тучный и громкоголосый, лоточник расхваливал свои товары, размахивая руками наподобие мельницы. В его багаже, большой деревянной тумбе с выдвижными ящиками, можно было найти что угодно: различные ткани – шифон, перкаль, бязь, шелк, сукно, – а также галантерею, салфетки, кружево, перчатки, чепцы, шляпы, ремни, специи и табак, печатные издания, религиозные книги и картины. Крестьянки с завистью смотрели на все это богатство. Одни пытались прикоснуться к тканям, другие разглядывали картинки. Жанна уставилась на торговца. Он был уже не первой молодости, но от него исходили сила и бодрость. Лоточник вел себя вызывающе, был знаком с большинством зевак, окружавших его, и обращался с ними по-свойски. Надо сказать, что его приездов – один раз осенью и один раз весной – ждали с нетерпением. К тому же это давало возможность узнать новости о других краях, о том, что происходит в соседних городках, на другой стороне леса. Жанна гадала, какой может быть жизнь, когда ты все время в дороге.

В толпе бродили солдаты, те самые, на которых намекала Фанетта. Они дислоцировались в городе на время вербовки. Заинтригованная, Жанна стала наблюдать за ними. Солдаты шли небольшими группами, выделяясь среди толпы в своих красных мундирах и начищенных черных сапогах; держались они нагло и бесстыдно пялились на встречных хорошеньких девушек. Жанна не вчера на свет родилась. Она была знакома с такого рода людьми, а также с их не всегда порядочным способом вербовки, который часто заключался в том, чтобы набирать рекрутов среди задержанных обитателей городского дна или воров, пойманных на месте преступления. И поскольку для некоторых вербовка становилась единственным способом избежать тюрьмы, недостатка в сброде не было. Чтобы стать солдатом его величества, требовалось только одно: чтобы рост был не меньше пяти футов и одного дюйма. Жанна знала это, потому что сына соседки не взяли из-за маленького роста. Издалека она следила за одной из маленьких праздных групп завербованных, которые убивали время болтовней и разглагольствованиями, смешиваясь с сине-серыми крестьянскими блузами. Несмотря на самоуверенный вид, форма на них частенько казалась слишком большой или слишком маленькой. Некоторые были явно выпившими, судя по неверной походке, и это несмотря на ранний утренний час. На углу площади Жанна обнаружила палатки, раскрашенные в полковые цвета. Рядом стояли две-три девушки, похожие на цыганок, так называемые загонщицы, в то время как капитан, краснолицый одутловатый толстяк, забравшись на бочку, окликал оттуда проходящих молодых парней.

– Двадцать су в день! – обещал он, и предложение было не очень-то выгодное.

Тут на плечо Жанне опустилась чья-то рука, и девочка едва не подпрыгнула.

– Что ты здесь делаешь? Я тебя ищу целую вечность! Тебе же было сказано стоять на месте и никуда не двигаться!

Жанна оказалась нос к носу с дядей, который очень сердито уставился на нее. Поискав взглядом осла, она немного растерялась, не увидев животное. Альцест грубо подтолкнул Жанну вперед, заставляя идти перед собой, чтобы не потерять ее из виду. Так они пробирались друг за дружкой в толпе, которая становилась все более плотной. Солнце теперь стояло высоко в небе, свежий, резкий ветер гнал облака, заставляя трепетать полотнища палаток и веревки. По-прежнему подталкиваемая дядей, чей кулак был безжалостен, и получая попутно тычки от прохожих, Жанна в конце концов заметила осла, который терпеливо ждал, привязанный к столбу, рядом с загоном, где находились волы. Девочка почувствовала огромное облегчение. Она уже опасалась, как бы дядя не продал его. Ей было хорошо известно о шаткости их положения. После поземельного оброка и полевой подати, которую они должны были выплачивать своему сеньору, да еще обычных пошлин за доступ к печи и давильне, им оставалось, только чтобы не помереть. В последнее время дядя часто пребывал в мрачном настроении, да и как иначе? Так много ртов, которые надо накормить таким малым количеством еды. Но осел все еще стоял на месте, и его корзины были даже наполнены. Жанна собиралась погладить шелковистую шерсть животного, когда массивная фигура внезапно преградила ей путь, встав у нее на пути, как гранитная глыба. От неожиданности девочка резко остановилась. Дядя суровым тоном представил их друг другу:

– Николя Боннардо. Жанна, моя племянница.

Совершенно ошеломленная, девочка по очереди смотрела на дядю и стоящего рядом мужчину с седеющими волосами, пергаментным лицом и ярко-синими глазами, которые прятались под густыми кустистыми бровями, придающими Николя недовольный вид. Он был небольшого роста, коренастый, ноги чуть кривоваты, плечи сутулые. Жанна с трудом сглотнула, чувствуя на себе пристальный взгляд, изучающий ее лицо, грудь и бедра, возвращаясь и задерживаясь, словно в поисках скрытого дефекта.

– Можно взять на пробу, – наконец изрек Боннардо.

Альцест натянуто улыбнулся, и двое мужчин обменялись крепкими рукопожатиями. Судя по довольному лицу дяди, сделка была заключена и явно оказалась выгодной. Сбитая с толку, Жанна попыталась встретиться с Николя взглядом. Так, значит, вот оно что? Ярмарка была лишь предлогом. Получается, ей подстроили ловушку. Почему дядя не предупредил ее о своих планах?

Задыхаясь, Жанна понимала, что ее продали, как скотину из тех, что сейчас стояли, терпеливо ожидая в загоне поблизости, что было не так уж далеко от правды. Действительно, Николя Боннардо и его жена, которую все называли Лисицей, были известными в округе барышниками, посредниками для дворянских и буржуазных семей, когда те искали горничных, гувернанток, нянек и прочую прислугу.

Возвращение в деревню после ярмарки получилось ужасным. Альцест не разжимал губ, обрекая Жанну на мучения. Никаких объяснений, ничего, кроме ускользающего взгляда, устремленного далеко вперед. Осел, инстинктивно почувствовав, что они идут домой, заставлял их ускорить шаг. Теперь не понадобилось ни чертополоха, чтобы вытянуть ослика по крупу, ни букета полевых цветов, чтобы задобрить; животное само задавало темп, не заставляя себя упрашивать. У Жанны все болело, она спотыкалась на ровном месте, а взгляд ее туманили слезы, которые грозили вот-вот пролиться.

Глаза тети, напротив, засверкали лукавой радостью, когда, услышав радостную новость из уст мужа, она буквально набросилась на свою воспитанницу:

– Да тебе радоваться надо! Не так уж и плохо у тебя устроилась судьба. Надеюсь, ты не опозоришь нас и сумеешь вести себя как следует. Если начистоту, умение читать и писать сыграло тебе на руку, потому что во всем остальном…

Через несколько дней Жанне предстояло отправиться работать в Дижон к аптекарю, которому требовалась не слишком глупая служанка, чтобы поддерживать порядок и чистоту в аптеке. Место было хорошее, на такое она вряд ли могла рассчитывать: Жанна не знала, что славный деревенский кюре изо всех сил старался замолвить за нее словечко.

Охваченная вынужденными и столь же запоздалыми угрызениями совести, Фанетта обратилась к нескольким соседкам с просьбой помочь ей изготовить некое подобие приданого, чтобы Жанна не явилась к своему работодателю, можно сказать, босая и раздетая. Убаюканная болтовней знакомых ей с самого рождения женщин, усевшихся в кружок у камина, Жанна с новой остротой воспринимала привычную обстановку. В доме темно и сыро. Из мебели только самое необходимое. Распятие над дверью. Фанетта, раздувшаяся от собственной важности и нашедшая еще один повод говорить больше всех, – вся из себя хозяйка дома с громовым голосом и неискренним смехом. Холодный взгляд, который она бросала на племянницу, противоречил расточаемым улыбкам. Жанна старалась не встречаться с теткой глазами, благоразумно опустив голову и сосредоточив внимание на шитье. Нервничая, она то и дело колола себе пальцы. Но еще больше сил уходило на то, чтобы не вздрагивать и не поднимать голову, чтобы не лить воду на мельницу своей тети, которая без конца рассказывала, как буквально перевернула небо и землю в поисках такого прекрасного работодателя. Ее похвальбу сопровождали сочувственные кивки, многозначительные гримасы, вздохи, щелканье языком и пытливые взгляды, от которых не укрывалась ни одна мелочь. Жанна и правда хорошо устроилась, она должна благодарить родню! Затем каждая из присутствующих по очереди принималась делиться своими воспоминаниями, высказывая множество советов и предупреждений. Но Жанна больше не слушала, погрузившись в свои мысли, уносившие ее далеко-далеко, за пределы деревни и леса. Пережив первое потрясение и горе, она уже не так боялась неизвестного, которое ее ожидало. Ей даже было немного любопытно. Она скоро уедет отсюда, исчезнет из жизни их всех, тихонько удалится. Жанна знала, что никто не станет о ней жалеть.

Дядя ждал ее, сидя в повозке, запряженной крупной лошадью в яблоках. Жанна увидела, что ее немногочисленные вещи и белье уложены позади, в дубовый сундук, сделанный специально для этого случая плотником Комо. Альцест протянул племяннице руку, чтобы помочь взобраться на скамью. Жанна вздрогнула от прикосновения его кожи, шершавой и сухой, и без единого слова уселась, расправив юбки вокруг себя. Сердце у нее так колотилось, словно она проглотила лягушку. Все лица были обращены к ним, но перед глазами у Жанны все затуманилось, она с трудом различала собравшихся. Ей хотелось бы в последний раз взглянуть на своих двоюродных сестер и братьев, но, кроме сидевшего на краю колодца Гратьена, маленького мальчика с непроницаемым выражением лица, чернявого, будто кусок угля, она больше никого не увидела. Однако она знала, что все они здесь. Накануне вечером Мари расплакалась при мысли о разлуке, Маргарита поклялась кузине, что никогда ее не забудет, а Гаспар с высоты своих пяти лет пообещал, что однажды пересечет лес, чтобы навестить ее. Что же касается Этьена, младшенького, то он ничего в происходящем не понимал. И хотя Жанна была для него во многих отношениях почти матерью, он явно станет первым, из чьих воспоминаний сотрется ее образ. Когда повозка тронулась, Жанна в последний раз оглянулась на Фанетту: та, застыв со сжатыми губами и бесстрастным лицом, первой отвела взгляд и неторопливо отвернулась.

Поездка в сопровождении дяди оказалась недолгой. В двух лье отсюда была назначена встреча с Николя Боннардо, во владение которого отныне поступала девочка. Сама того не зная, Жанна покидала деревню навсегда. Сюда она больше не вернется.

В течение девяти лет Жанна оставалась на службе у странного низкорослого мужчины без возраста, нервного и сухощавого, который только и жил что своей аптекой, – мэтра Жана Эда Бордонне. Его хрупкое тело все время находилось в движении, которое, казалось, ничто не может замедлить. Пронзительный, почти колючий взгляд, которым аптекарь бескомпромиссно смотрел на собеседников, словно проникал в их мысли. Букли парика, всегда надетого чуть криво и частенько взъерошенного, развевались во все стороны. Склонность мэтра постоянно разговаривать вслух с самим собой имела неожиданное преимущество: она научила Жанну гораздо большему, чем ей удалось бы узнать при других обстоятельствах. Равно как и маниакальное пристрастие к ведению записей и порядку, который аптекарь стремился навести в своей лавочке: требовательный и грозный работодатель, он не прощал ни одной ошибки. Первые несколько месяцев, ужасно напуганная, почти в столбняке от грозного господина, Жанна занималась исключительно печами и домашним хозяйством, скрупулезно следя за тем, чтобы никогда ничего не перемещать и не нарушать заведенного в логове хозяина порядка. Она двигалась будто тень – настолько боялась совершить промах. Судя по всему, аптека была единственным смыслом существования мэтра Бордонне, который проводил там все время, приходя в жилые комнаты наверху только для того, чтобы поспать и поесть, о чем ему напоминала Жанна, когда он забывал о времени. Девушка еще помнила первое впечатление, которое произвела на нее лаборатория аптекаря, когда она впервые вошла туда: все эти огромные полки из темного дерева, доходящие до потолка, загроможденные бутылями, горшками, кувшинами в столь же сложном, сколь и научном порядке. Написанные на посудинах загадочные и торжественные латинские слова означали научные названия лекарств и медикаментов. От вездесущих насыщенных запахов у нее в первые дни кружилась голова – так далеко от вселенной, в которой она жила до сих пор. Это одновременно поразило и восхитило ее. И вот однажды, когда Жанна, полагая, что она в аптеке одна, читала вслух некоторые надписи, мэтр подловил ее и спросил, умеет ли она также и писать. С некоторых пор у старика ухудшилось зрение, ему становилось трудно читать собственные записи, а в кабинете было так темно. С сильно бьющимся сердцем, которое, казалось, вот-вот выскочит, застигнутая врасплох, Жанна ответила утвердительно, хотя, по правде говоря, прошло много лет с тех пор, как она в последний раз бралась за перо. Она сомневалась, что еще не разучилась писать; вдруг она все забыла и только думает, будто умеет?

– Хорошо, посмотрим, на что ты способна. Возьми это гусиное перо и чернильницу и напиши слова, которые я сейчас тебе продиктую.

Испуганная, Жанна безропотно подчинилась, неловко усевшись на стул с высокой спинкой, на который аптекарь властно указал ей. Затем она взяла перо, которое тот настойчиво протягивал ей, и одновременно поймала себя на том, что другой рукой в волнении украдкой гладит тонкую бумагу.

– Мазь от незначительных ожогов, – торжественно произнес Бордонне, скрестив руки за спиной и расхаживая по комнате широкими шагами. Время от времени он бросал на Жанну острые взгляды, как бы оценивая ее, все еще сомневаясь.

После того первого страшного диктанта Жанну несколько дней мучили судороги по всей правой руке, так сильно она была напряжена, боясь разочаровать хозяина и потерпеть неудачу.

Но она справилась. Водрузив на нос очки, аптекарь долго разглядывал ее первую запись и наконец пробормотал:

– Движения неуклюжие, почерк грубый, но со временем и упражнениями ты сможешь улучшить свои навыки. Тебе придется потрудиться, Жанна. Отныне ты каждый день будешь копировать отрывки из книг, чтобы выработать легкость руки и улучшить почерк.

– Хорошо, месье…

– Итак, давай начнем с этого научного труда – «Антидотарий Николя»[1]. Для тебя это одновременно будет и возможностью обучиться. Образование – это очень важно! Никогда не останавливайся на достигнутом! Эта книга, фундаментальный для того времени труд, была написана в пятнадцатом веке и на протяжении десятилетий служила библией для нас, аптекарей.

Вскоре переписывание стало привычкой. Каждое утро после тяжелой работы по дому и походов на рынок Жанна проводила час в задней комнате аптеки, копируя одну страницу за другой. Ее любимое время суток, которым она наслаждалась как наградой, запах бумаги и чернил, тишина, которая окутывала, как вторая кожа. Ровный скрип пера сопровождал мысли девушки, придавая ритм движениям руки, которая становилась все более гибкой и проворной. В отличие от приходского священника деревни Ла-Комель, который был вынужден экономно использовать каждый клочок бумаги, мэтр не скупился на целые листы. Вопрос денег, вопрос социального положения. Без счета выводя строчки слов, Жанна только теперь начала понимать, как неслыханно повезло ей получить поддержку этого замечательного человека, в то время как другие остаются безграмотными. Затем, когда мэтр наконец счел девушку готовой, он начал диктовать ей свои последние смеси и формулы из большого кодекса, который служил Бордонне справочником по всем лекарствам. Аптекарь расхаживал взад и вперед по комнатке, пока Жанна усердно склонялась над бумагой. Ее белая шея изгибалась, высвобождая несколько завитков темных волос, которые мэтру так хотелось бы погладить – украдкой, тайно, будь он на несколько лет моложе.

Аптекарская лавка являлась царством растений и специй со всего мира; некоторые были особенно редкими и, следовательно, самыми дорогими: сахар, ладан, мирра, перец, имбирь, корица, шафран, алоэ и хинное дерево. Жанна знала их уже высушенными, иногда даже растертыми в порошок, но у мэтра имелись ценные научные труды с великолепными иллюстрациями, позволяющими увидеть растение в его первозданном виде. Очарованная, Жанна никогда не уставала от чтения, которое уносило ее на край света, в страны столь далекие, что они казались почти нереальными. Мэтр Бордонне не упускал случая рассказать воспитаннице о жизни некоторых исследователей, которых любопытство привело на край света: бесстрашные люди, которым пришлось выдержать тысячу и одну опасность из любви к наукам, великие умы, искатели приключений.

Жаль, думал он, что Жанна принадлежит к женскому полу и к тому же скромного происхождения. В его глазах юная ученица обладала всем необходимым, чтобы помогать ему, а затем и стать его преемницей. Аптекаря восхищали ее ум, ловкость рук, отличная память, скромность, дотошность и безупречная чистоплотность. Но время поджимало, и ему срочно требовалось подготовить серьезного и законного ученика, которому можно будет передать свое дело. Когда осенью 1757 года к ним присоединился ученик, мэтр начал его обучение с того, что самым естественным образом обращался к обоим, не делая ни малейшего различия. Громким звучным голосом он произносил многословные речи, оставляя без внимания презрительные взгляды, которые бросал на Жанну юнец, возмущенный тем, что какая-то служанка может иметь отношение к столь важным научным вопросам, и особенно уязвленный, что та чувствует себя в равном положении с ним. Леонард Дюмон был младшим сыном в семье очень известных дижонских дворян, которые из принципа не водились с низшими слоями населения, настолько для них было важно и бесспорно, что каждый должен оставаться на своем месте. Действительно, мысли философов еще не достигли широких слоев общества, для многих они были далекими и непонятными. Высокий, очень худой, с бледным лицом человека, избегающего солнца, и сильно оттопыренными ушами, Леонард Дюмон был далеко не адонисом. С раннего возраста он не переставая учился с упорством одержимого монаха-переписчика и намеревался полностью посвятить себя научному поприщу, которое открыло бы ему путь к месту компаньона аптекаря, а затем и дипломированного специалиста: долгий трудный путь, требующий полной самоотдачи, где не было места для юмора или великодушия. Заметив коварную и мелочную враждебность соученика, Жанна сочла более благоразумным отступить, оставив при себе мысли, размышления и вопросы, чтобы не потерять всё раз и навсегда. Обучение у мэтра Бордонне, неожиданное и захватывающее, стало для нее жизненно важным и драгоценным, и девушка больше всего боялась, что придется отказаться от него, так как не могла больше мириться с традиционным уделом женщины и простой служанки. Скромная и сдержанная, она завела привычку исчезать в задних комнатах, едва порог переступал покупатель, и довольствовалась тем, что вся обращалась в слух и упивалась словами аптекаря, не подавая виду и продолжая заниматься повседневными делами. Мэтр обладал множеством знаний, которые мог передать, и в ее глазах он был кладезем науки. Благодаря его урокам Жанна запомнила каждый вид сосудов и назначение их содержимого: альбарелло использовался для хранения сильнодействующих лекарств, мазей и специй; в бочонках хранились бальзамы, пасты-электуарии и загущенные фруктовые соки. Были тут и таблетницы, и склянки с носиком, в которых держали сиропы, различные бутыли с дистиллированной водой, эликсирами и спиртовыми настойками, кувшины с деликатными маслами и, наконец, банки с териаком[2] из шестидесяти ужасных ингредиентов, ядами и противоядиями. В аптеке также хранились необычные препараты, приготовленные из рогов, костей, мозгов, камней, янтаря и мускуса, иногда высушенных, иногда измельченных в порошок, а также мышьяка, ртути и сурьмы. Чем опаснее в использовании были ингредиенты – растительные или минеральные, – тем выше они стояли на полках, до которых можно было добраться по раздвижной лестнице; пользоваться ею имел право только ученик.

Из-за приоткрытой двери комнаты, где сушились растения, посреди ароматов ромашки, мелиссы или липы, Жанна наблюдала за посетителями, пришедшими за лекарством, советом и помощью. Разнообразие недугов было бесконечным, и попадались совсем неблагородные. Тогда помещение аптеки становилось своего рода исповедальней, и зачарованная Жанна обнаруживала, что изо всех сил напрягает слух. Приглушенные голоса в успокаивающем полумраке превращали аптекаря в духовника или хранителя не всегда почетных секретов. У мужчин часто были хриплые голоса и нетерпеливые жесты людей, привыкших отдавать приказания, которые тут же исполняются. Безупречно белые чулки и сверкающие пряжки туфель, расшитые жакеты и напудренные парики, трость с набалдашником из слоновой кости, черепаховые пенсне – здесь часто бывали сливки дижонского общества, местная знать, судейские. Женщины же, напротив, вели себя более сдержанно, приходя украдкой, втайне от мужей, отцов или братьев и даже от своих горничных, в те часы, когда меньше всего посетителей, пряча лица под большими капюшонами, а изысканные платья – под длинными накидками, хранящими их секрет. Что касается людей из простонародья – ремесленников, торговцев, белошвеек, прислуги, – здесь их искать было бесполезно: они никогда не переступали порога аптеки, во всяком случае, когда дело касалось их самих. Их тощего кошелька не хватило бы на оплату снадобья мэтра Бордонне, и они полагались на травника, который работал в базарные дни, и на цирюльника.

Но из всех приходящих сюда был один, которого Жанна особенно ждала. Посетитель отличался от остальных и являлся не за лекарством, а чтобы с переполняющими его энергией и задором поговорить о ботанике и траволечении, поделиться своими последними открытиями. Они с мэтром Бордонне были знакомы давно и высоко ценили друг друга, встречи их больше напоминали беседы отца и сына, одновременно радостные и полные оживления, особенно когда они происходили после долгого перерыва. Забыв о времени, друзья часами разговаривали, склонившись над засушенными экземплярами, которые рассматривали с увеличительным стеклом в руке, и переговариваясь на таинственном жаргоне, известном только им, в то время как у брошенных клиентов не было другого выбора, кроме как положиться на заботу ученика, преисполненного рвения. Из задней комнаты аптеки Жанна прислушивалась к разговору хозяина и гостя, проклиная полумрак, который мешал ей как следует разглядеть черты этого господина, которого она узнавала только по высокой фигуре и низкому голосу, теплому и страстному. Кто он? Откуда является сюда? Может, он поставщик аптекаря, один из тех травников, которым хозяин делает заказы? Или путешественник-исследователь? Он никогда не приходил без набитой до отказа котомки. Его красноречие и богатый словарный запас давали возможность предположить, что человек это образованный и блестящий. Но иногда такой неопрятный на вид, что Жанна приходила в замешательство. Его каштановые волосы редко были накрыты париком, а чаще всего небрежно собирались в хвост. Что же касается нарядов, помятых и запыленных, то они поражали своей крайней скромностью, позволяя предположить, что одежда беспокоит гостя меньше всего. Однажды вечером после его ухода, оставив без внимания неодобрительный взгляд Леонарда, Жанна набралась смелости и спросила аптекаря:

– Кто этот господин? Месье появляется тут не первый раз и всегда уходит с пустыми руками. Это не клиент, не так ли? Это один из тех, кто вам доставляет сырье?

Никогда еще Жанна не произносила столько слов не переводя дыхания, словно у нее была невероятно важная причина торопиться.

Повеселевший аптекарь бросил на нее озорной взгляд.

– Очаровательный мужчина, не так ли?

За их спинами ученик проворчал, испепеляя девушку взглядом:

– Вы очень любопытны, Жанна! Вы очистили все флаконы, которые я вам дал? А заказ для госпожи де Бассаден приготовлен?

– Да, месье.

– Хорошо, тогда надо, не мешкая, наполнить сосуды с шалфеем и липой.

– Сейчас сделаю, месье.

Смирившись с тем, что больше ничего не узнает, Жанна уже поворачивалась, когда пронзительный голос аптекаря застал ее врасплох.

– Это господин Филибер Коммерсон, врач и ботаник. В настоящее время он участвует в обустройстве нашего ботанического сада. Ты когда-нибудь была в этом сказочном месте, Жанна? Тебе непременно нужно его посетить…

Всю неделю Жанна не находила себе места, крутя в голове слова аптекаря, которые смогли разжечь ее любопытство. Филибер Коммерсон – это имя она наверняка никогда не забудет, даже если бы впервые увидела этого человека, не зная о нем абсолютно ничего. Чувства, охватившие девушку, были не из области разума, импульсивные, почти инстинктивные. Некоторые вещи не поддаются объяснению, они живут сами по себе, вот и всё. Само понятие ботанического сада также заинтриговало ее. Такого Жанна никогда не видела и задавалась вопросом, на что это похоже. Говорят, в таких садах сажают удивительные растения, привезенные из других мест, и все ботанические сады являются творением ученых садоводов, увлеченных коллекционеров.

Поэтому уже в следующее воскресенье, после церковной службы, Жанна воспользовалась свободным днем, чтобы попытаться открыть для себя неведомый сад. Бодрым шагом она покинула церковь Святого Михаила, под колокольный звон миновав толпу прихожан, и углубилась в лабиринт улиц, обрамленных лавками, витрины которых были закрыты деревянными ставнями, как и положено в воскресенье. Накануне вечером старый аптекарь объяснил Жанне, как пройти к ботаническому саду, и она целую ночь вспоминала и повторяла адрес, боясь заблудиться. Никогда еще девушка не отваживалась заходить так далеко от района, в котором жила уже десять лет. Она старательно избегала грязи и мусора, усеивающих брусчатку мостовой, и приподнимала юбки, краем глаза следя за все более грозным небом. В глубине души Жанна молилась, чтобы дождь не испортил ей радость, хоть и подозревала, что сейчас, осенью, сад предстанет не в лучшем виде. К тому же она не знала, что увидит на самом деле. Будет ли открыта решетка? Пустят ли ее внутрь? А вдруг это частная собственность? И потом, мэтр Бордонне предупредил, что сад находится в зачаточном состоянии; возможно, она будет разочарована.

Фахверковые дома, настолько узкие и тесно прижатые, что они, казалось, поддерживали друг друга, постепенно уступили место особнякам, ревностно скрываемым за высокими оградами. Незаметно для себя Жанна будто пересекла невидимую границу, оставив позади запахи и грязь торговых улиц, чтобы попасть в куда более богатый район.

Сад скрывался за красивыми воротами из кованого железа и большим зданием, которое весной должна полностью затенить глициния внушительных размеров. Жанна вошла внутрь почтительно, почти на цыпочках, совершенно не уверенная в том, что ее присутствие здесь законно, и почти ожидая появления охранника. Перед ней двигалась группа прогуливающихся – трое мужчин среднего возраста в компании своих жен, изящных и утонченных. Похоже, они были завсегдатаями этого места. Мужчины беседовали вполголоса, останавливаясь каждые пару шагов, их трости крутились в воздухе, словно подчеркивая важность хозяев. Жанна проскользнула вслед за ними, чтобы набраться храбрости, а затем потихоньку отошла в сторону, убедившись, что никто не собирается подвергать сомнению законность ее присутствия. Возможно, причиной служило грозное небо, но посетителей было мало, и очень скоро девушка уже в полном одиночестве прогуливалась по прямым аллеям, усыпанным опавшими листьями, запах которых напомнил ей о родной деревне. Жанна плотнее закуталась в тонкий плащ из серой шерсти, который плохо защищал от ледяного ветра. Руки и щеки у нее покраснели, башмаки быстро промокли насквозь. Тем не менее Жанна совсем не хотела возвращаться и, пробираясь зигзагами между огромными лужами, которые иногда затрудняли прогулку, продолжила свое исследование, останавливаясь, чтобы прочитать названия растений на латыни. Не зная некоторых слов, она тихонько повторяла их, словно заучивая. В отличие от буйно разросшегося сада комельского кюре, о котором у нее остались самые теплые воспоминания, здесь территория была обустроена методично, словно расчерчена по линейке; каждое дерево и цветок были размещены по своим местам и промаркированы. Таким образом, посетители переходили от одного огороженного пространства к другому, сначала пересекая традиционный сад целебных трав, затем розарий, а потом, пройдя вдоль оранжереи и нескольких теплиц с запотевшими окнами, блуждали в лабиринте из самшита, попадая сперва в альпийский сад, а далее в более экзотические участки, где были собраны пальмовые, магнолия крупноцветковая, тамаринд, клещевина… К сожалению, не лучшее время года требовало от Жанны проявить все воображение, на которое она была способна, так как сейчас сад выглядел мрачным и представлял собой нечто в серых тонах, полусмытое моросящим дождем, с будто спящими растениями, часть из которых были обрезаны и с трудом узнаваемы. Вдали зазвонил церковный колокол, напомнив Жанне, что с тех пор, как она вошла сюда, прошел уже добрый час. Замерзнув, она решила пойти домой, пообещав себе вернуться, когда будет хорошая погода. Она еще не знала, что такого случая ей не представится никогда.

Обычно мэтр вставал с рассветом, почти одновременно с Жанной, к которой присоединялся на кухне, едва вскочив с постели. Закутавшись в толстый, искусно расшитый бордовый халат, который не снимал с первых холодов, еще не одетый и без парика, аптекарь с трудом, хрустя коленями, садился за тяжелый дубовый стол и требовал привычную чашку горячего какао, который просто обожал. Запах шоколада распространялся по всей кухне! Напиток и в самом деле был божественный; Жанне однажды позволили попробовать один глоточек после долгой торжественной речи мэтра об открытии какао – сказочного дерева, которым очарованы все великие монархи Европы. Воспоминание, которое восхищенная девушка хотела бы сохранить навсегда. Нежность пенки какао и его вкус, долго преследовавшие ее вкусовые рецепторы, были огромным счастьем. Старик признался, что любовь к какао – его личная прихоть, но что с того? Некоторые удовольствия бесценны, и это его единственный тайный грех.

– Если я сам не доставлю себе несколько маленьких удовольствий, кто тогда это сделает? Никто не услужит тебе лучше тебя самой – вот принцип, который никогда не следует забывать, моя маленькая Жанна!

В непринужденной домашней обстановке мэтр летом заменял парик шелковой шапочкой, зимой – бархатной. Его жилище состояло из спальни на чердаке и примыкающего к ней кабинета, окна которого выходили во внутренний сад, предоставленный самому себе. Ибо, как ни странно, хотя мэтр Бордонне являлся страстным любителем ботаники, садовник из него был никакой. Свежий воздух, природа, растения и букашки – в конечном итоге он ценил все это лишь в виде гравюр в трудах натуралистов. Таков был парадокс старого аптекаря, а вернее, книжного червя, который никогда не был так счастлив, как запершись в своем рабочем кабинете. Там царил настоящий хаос, неправдоподобное нагромождение странных, несочетаемых и самых невероятных предметов, купленных то здесь, то там: чучела животных, морские раковины, африканские маски, разноцветные перья и еще много всего непонятного, а временами даже пугающего. Например, ухмыляющийся череп, извлеченный из общей могилы, – череп повешенного вора! – выставленный на каминной полке вместе с ужасной мумифицированной рукой, твердой, почти черной, потрескавшейся, будто сделанной из старой кожи и вызывавшей у Жанны сильное отвращение. Из-за хозяйского кабинета, где ей приходилось заниматься уборкой, требующей особой внимательности, девушке без конца снились кошмары один ужаснее другого.

Иногда на лестнице попадались редкие посетители. С первого дня, как Жанна поступила на службу у аптекаря, этих людей, пользующихся особой привилегией, она могла пересчитать по пальцам одной руки. Затем однажды она с удивлением узнала фигуру Филибера Коммерсона, на которого едва не наткнулась в узком коридоре, соединяющем заднюю часть аптеки с кухней и жилыми комнатами. Оба одинаково смущенные, они прижались каждый к своей стенке, чтобы уступить друг другу дорогу. Несмотря на недостаток света, Жанна успела различить открытое доброе лицо и внимательный, полный любопытства взгляд, устремленный на нее. С бешено колотящимся сердцем она изо всех сил постаралась избежать этого взгляда, заставив себя не оборачиваться и не смотреть на гостя, пока он поднимался по лестнице, оставляя за собой запахи лежалого табака, мокрой земли и травы. Отправившись выполнять поручение ученика, Жанна не смогла увидеть его еще раз, когда он уходил. И с тех пор Коммерсон больше не возвращался.

В то утро иней покрыл все оконные стекла, нарисовав на них тонкие арабески. В камине гудело пламя. Усиленно двигаясь, Жанна изо всех сил пыталась согреться, настолько морозной выдалась ночь. Чтобы умыться, ей пришлось разбить лед, намерзший в фаянсовой миске. От холодной воды пальцы покраснели и распухли. День не спешил начинаться, а хозяин – вставать, что было на него совсем не похоже. За десять лет такого еще ни разу не случалось. Аптекарь был ночным созданием, старым сычом, который довольствовался всего несколькими часами сна и всегда был занят своими драгоценными бумагами. Скоро сюда придет Леонард Дюмон вместе с первыми клиентами. Обеспокоенная, Жанна больше не стала ждать. Она поднялась по лестнице, перед этим подобрав юбки, чтобы в спешке не наступить на них, и постучала в дверь.

– Хозяин! Хозяин! Вы плохо себя чувствуете?

В ответ не раздалось ни звука. Неестественная тишина за дверью леденила кровь. Жанна осторожно открыла дверь и сделала первый шаг внутрь. Кабинет по-прежнему был погружен в полумрак, в котором китайскими тенями проступали очертания мебели, подсвечника, безделушек и чучел животных, но первым делом девушку встретил сильный запах камфары. Когда глаза привыкли к темноте, Жанна заметила на узкой кровати тело хозяина, неподвижное, как статуя, с вытянутыми вдоль тела руками и широко открытыми глазами. Сердце пропустило один удар. Опрокинув на ходу табурет, она бросилась к изголовью кровати Бордонне и, не задумываясь, схватила запястье старого аптекаря, которое не оказало никакого сопротивления, тяжелое и неподвижное. Однако под пальцами Жанна почувствовала теплоту кожи и легкую пульсацию. Хозяин был жив. Но, что любопытно, он вроде бы не спал и не бодрствовал, а дыхание словно приостановилось. Лицо мэтра провисло с одной стороны, как расплавленный воск, рот искривился в жуткой усмешке. Жанна потрясла его, позвала – все тщетно. Только глаза, которые яростно вращались в орбитах, казались еще живыми и безуспешно пытались что-то сообщить. На первом этаже хлопнула дверь, заставив Жанну вздрогнуть. Пришел Леонард. Одним прыжком Жанна оказалась на лестнице и выкрикнула его имя. В самом низу лестницы появилось обеспокоенное лицо молодого ученика.

– В чем дело, Жанна?

– Идите скорее сюда, хозяину плохо. Похоже, его отравили!

Но это было не отравление, а инсульт. Старый ученый выжил, хотя сохранились серьезные последствия удара; никто не мог сказать, станет мэтру лучше или нет. Дошедший до состояния безвольной куклы, с застывшим в постоянной гримасе лицом, страдающий недержанием, сильно истощенный, он больше не покидал своего логова, доверив аптеку заботам Леонарда. Жанна же стала сиделкой при больном. Ученик, который готовился скоро стать полноправным аптекарем, ежедневно приносил мази, чтобы излечить пролежни у старика, эликсиры, чтобы разжижить кровь, и укрепляющие травяные чаи. Но в целом особенно ничего нельзя было сделать: ни одно лекарство на свете не могло исцелить мэтра. Некоторые болезни оставались неизлечимыми, что в глазах Жанны было особенно несправедливо и жестоко по отношению к такому хорошему человеку, который всю жизнь заботился о других.

Однажды утром, когда Жанна была занята сменой испачканных простыней, старик попросил у нее бумагу, чернила и перо. Зима уступила место холодной и серой весне. Под порывами ветра голые ветви граба царапали створки мансардного окна. По виднеющемуся за окном крошечному квадрату неба облака неслись во всю прыть, словно стремясь убежать. В отблесках пламени, отражавшихся в стеклах очков, старик, удобно устроившись в кресле, глубоко вздохнул, а затем дрожащей рукой принялся яростно царапать на бумаге неразборчивые фразы. Помявшееся перо неприятно скрипело, а Жанна, заинтригованная, краем глаза наблюдала, чем занят хозяин. Закончив, мэтр издал глухое ворчание, подзывая девушку к себе. С того рокового дня его речь была затруднена, поэтому Жанне пришлось напрячь слух, склонившись над стариком.

– Это рекомендательное письмо, – с трудом произнес он, извергая изо рта целый водопад слюны.

Ничего не понимая, Жанна уставилась на листок. Мэтр нетерпеливо сунул бумагу ей в руки.

– Тебя ждет место экономки. Я хочу, чтобы ты туда отправилась.

– Вы хотите, чтобы я ушла? – ошеломленно прошептала она.

– Да! Тебе больше не место здесь, рядом с прикованным к постели стариком вроде меня. Я больше не нуждаюсь в твоих услугах.

– Вы меня увольняете? – Жанна расплакалась, но мэтр лишь раздраженно отмахнулся.

– Нет, наоборот: я освобождаю тебя. – После чего бесцеремонно, почти с яростью прогнал ее: – Пошла прочь! Иди собирать свои вещи, сейчас же!

– Но…

– И закрой за собой дверь. Оставь меня одного… сию же минуту!

Потрясенная, Жанна оказалась на лестничной площадке, отказываясь верить случившемуся. Со слезами на глазах, она на дрожащих ногах спустилась по лестнице, почти ничего не соображая. Леонард Дюмон работал в задней комнате. Ошарашенная Жанна застыла в дверях. Повернувшись, юноша бросил на нее вопросительный взгляд:

– С хозяином все в порядке?

– Да.

– Тогда почему такое выражение лица? Можно подумать, вы увидели привидение.

Для Жанны не было секретом презрение, которое молодой соученик питал к ней с самого начала – тайное и подлое, которое Леонард тщательно скрывал от аптекаря. Но отныне он уже не давал себе труда прятать свою неприязнь: обстоятельства изменились. Украдкой вытерев слезы, Жанна протянула ему письмо, которое Леонард быстро просмотрел с непроницаемым и холодным лицом.

– Я не удивлен, – наконец сказал он, возвращая ей письмо. – У мэтра Бордонне осталась только одна родственница – старая незамужняя сестра. Скоро она приедет и будет заботиться о нем, чтобы по возможности избежать больницы.

Жанна с потрясенным видом таращилась на собеседника. Оттого, что ученик мэтра принялся ходить взад-вперед, у нее закружилась голова. Вроде бы Дюмон обращался к ней, но при этом ни на мгновение не встретился с ней взглядом. Его голос был сухим и отстраненным, почти равнодушным.

– Уход за мэтром требует слишком много внимания и предполагает некую близость. Он больше не хочет, чтобы этим занимались вы. Также будет нанята горничная для домашней работы. Вам повезло, что старик вас так высоко ценит…

– Спасибо…

– …И что заботится о вас, несмотря на состояние здоровья. Место экономки – бесценная возможность. Вы знаете, когда вас ждут в Тулон-сюр-Арру?

– В конце недели, месье.

Наконец остановив на ней взгляд, Леонард долго разглядывал ее, мрачный и суровый.

– Да, – наконец пробормотал он, – вам действительно очень повезло, место просто отличное.

– Так вы знаете, куда меня берут?

– Бордонне не сказал вам? К Филиберу Коммерсону. Он только что потерял жену, которая умерла при родах.

В тот день, когда Жанна покинула Дижон, мэтр упорно не открывал дверь: он заперся у себя в кабинете, отказываясь видеть девушку, и даже не попрощался с ней. Глубоко уязвленная, Жанна позволила кучеру погрузить ее чемодан на крышу дилижанса и не оглядываясь нырнула внутрь, как бросаются на дно колодца. Никогда она не подумала бы, что ее работа здесь закончится вот так, настолько жестоко и бесповоротно. Все произошло слишком быстро: в тот же день хозяин перестал звать ее к себе, словно Жанна уже уехала, словно ее никогда и не существовало. Переполненная своим горем, она с трудом втиснулась между непоседливой толстой женщиной и погруженным в себя мужчиной, который не удосужился подвинуться, чтобы уступить ей немного места. На скамейке напротив двое пассажиров, лица которых были погружены в полумрак, вполголоса разговаривали, не обращая на нее ни малейшего внимания. Воздух в салоне был таким спертым и таким тошнотворным, что Жанна с трудом подавила рвотный позыв. Раздался щелчок кнута, и дилижанс тронулся, бесцеремонно тряхнув пассажиров. Мотаясь между своей соседкой и мужчиной, чей острый локоть бил ее по ребрам, Жанна закрыла глаза, чтобы мысленно отгородиться от действительности. Начинало светать, исчезали последние клочья ночной темноты. Это был час горячего шоколада хозяина; никогда больше она не приготовит мэтру его любимый напиток. Дижон от Тулон-сюр-Арру отделяли тридцать четыре лье. Поездка грозила занять целый день и казалась Жанне бесконечной. Зажатая в самой глубине дилижанса, девушка даже не видела пейзажа, который проносился мимо. От дорожных ухабов и вони, исходящей от соседа, ее тошнило. И хотя расстояние, отделяющее ее от прежней жизни, увеличивалось, горе от этого не уменьшалось, скорее наоборот. Жанна чувствовала, как обида набухает, раздувается, как парус корабля, угрожая в любой момент захлестнуть ее. Жгучие слезы были совсем близко, буквально на краю ресниц, и лишь полумрак салона мог их скрыть. Не выдержав, Жанна разрыдалась. Разлуки, повторяющееся чувство потери, заброшенности – ко всему этому ей давно следовало бы привыкнуть. Если не принимать во внимание деньги, которые она продолжала посылать своему дяде и Фанетте, с их расставания прошло слишком много времени, и Жанна больше ни для кого не имела значения. А через три года, когда она достигнет гражданского совершеннолетия, у нее и вовсе не останется никаких обязательств. Она окончательно будет одна. И независима, мысленно добавила Жанна. Перед ней откроется новая жизнь, и она постарается извлечь из нее максимум пользы любой ценой. Во время остановок – Жеври-Шамбертен, Нюи-Сент-Жорж, Бон, Мерсо, Шаньи, Меркюри, Монсо – некоторые путешественники выходили, входили новые, устраиваясь по возможности удобно. Иногда после обмена несколькими короткими взглядами у попутчиков развязывались языки. Долгая поездка и тесное пространство, разделенное со случайными пассажирами, способствуют откровенности. Одни люди, веселые и дружелюбные, искренне смеялись, другие искали сострадания. Здесь также обменивались мнениями о погоде и предстоящем урожае, обсуждали последние новости. Молчаливая и сдержанная, Жанна не вмешивалась в разговоры, ограничиваясь кивками и вежливыми улыбками. В Мерсо шестерым мощным лошадям дали отдохнуть, и пассажиры воспользовались этим, чтобы подкрепиться. Некоторые отправились на постоялый двор «Белый лебедь», в то время как другие занялись поисками места в тенечке, чтобы перекусить на скорую руку булочкой, вялым яблоком и сыром, аккуратно завернутыми в кухонное полотенце. Лица у всех были красные и потные: внутри дилижанса стояла адская жара. В преддверии поездки аптекарь выдал Жанне очень щедрую сумму расчета, но девушка не притронулась к ней: желудок словно завязался узлом, и она была не в состоянии съесть ни кусочка. Во время остановки она предпочла размять ноги в виноградниках, дыша полной грудью, чтобы изгнать спертый воздух, который часами вдыхала в душной глубине дилижанса. Жанна чувствовала себя отвратительно грязной, корсет прилип к телу. Поднявшись между виноградниками по тропинке, которую нещадно палило летнее солнце, она вышла на деревенскую площадь, где находился фонтан с прозрачной ледяной водой. Жанна с наслаждением обмыла ею шею, руки и лицо, а затем, сложив руки ковшиком, принялась с жадностью пить.

После Шаньи дорога стала круто забирать вверх, и пассажирам пришлось выйти, чтобы лошадям стало легче. В то время как многие жаловались на вынужденную прогулку в самую жару, сетовали на колики в боку и усиленно обмахивались, чтобы прогнать мух и освежиться, Жанна двигалась быстрым шагом, постепенно разминая конечности. Девушка с удовольствием возвращалась к забытым радостям детства, когда она неустанно бродила по сельской местности. Чем дальше она продвигалась, внимательно приглядываясь к смене пейзажей и незаметно приближаясь к родному Морвану, тем быстрее бежали ее мысли, опережая хозяйку.

После виноградников путников ждали привычные живые изгороди, сырые дороги и лесистые долины. Разбросанные по сторонам деревни и поселки, через которые они проезжали, стали беднее. По обе стороны дороги лаяли голодные собаки, а дети махали карете руками со склонов. В какой-то момент дорога разделилась надвое, и дилижанс свернул направо, оставив позади лес, который вырисовывался на горизонте. За ним находилась Ла-Комель, ее родная деревня. Солнце все еще стояло высоко, не торопясь уступать дорогу ночному светилу, и воздух гудел от невидимых насекомых, которые преследовали людей и животных. Жанна выехала еще на рассвете, и с начала путешествия прошло уже более восьми часов, а лошади по-прежнему плелись мелкой рысью. Дижон остался далеко позади, и все мысли Жанны теперь сосредоточились на новой жизни, которая ее ждала. Совершенно неожиданный поворот судьбы: она так много думала об этом таинственном господине, а теперь займет у него должность экономки. От этого Жанну одновременно переполняли радостное волнение и дурные предчувствия.

Городок Тулон-сюр-Арру располагался в глубине зеленеющей долины. Дилижанс въехал на старый римский мост, одна из тринадцати арок которого пересекала реку Арру. Пассажиры в последний раз дернулись на тряском мосту, и экипаж, протяжно скрипя осями, остановился на главной площади. Совершенно оцепеневшая, Жанна была единственной, кто собирался здесь выходить, и ей пришлось преодолеть несколько футов, чтобы добраться до дверцы, которую открыл кучер. Ослепленная, девушка прищурилась. Не обращая внимания на руку в перчатке, которую возница протягивал ей, она сама спустилась по ступенькам, слегка приподняв юбки. В тени домов собралась толпа любопытных. Пока кучер распаковывал ее багаж, Жанна искала взглядом знакомую фигуру, и сердце ее сжималось в тревоге. Она чувствовала себя грязной, покрытой пылью и пропотевшей. К тому же она устала, и нервы у нее были на пределе.

– Вы Жанна Барре?

Удивленная, девушка повернулась и оказалась нос к носу с кюре: молодой священник, едва за тридцать, с голубыми глазами и бледно-русыми волосами, которые слегка колыхались. Жанна кивнула, слишком напряженная, чтобы издать хоть малейший звук. У ее собеседника было нежное и задумчивое лицо, но взгляд неожиданно пристальный. Кюре с интересом разглядывал ее. Чувствуя неловкость, Жанна ощутила, что щеки у нее вспыхнули. Она сознавала, что выглядит не очень хорошо и нервозность, которую она не смогла обуздать, выделяется, как нос посреди лица.

– Пьер Жозеф Бо. Кюре этого прихода. И зять Филибера Коммерсона, который нанял вас в качестве экономки, не так ли?

– Да, так и есть, – подтвердила Жанна, быстро изобразив неловкий поклон.

– Мой родственник в отъезде и вернется только к концу месяца. Он поручил мне принять вас.

– Хорошо, я понимаю, – пробормотала она, немного расстроенная.

Кюре сделал жест, давая знак лакею приблизиться. Словно послушная тень, сгорбив плечи и бросив беглый взгляд на гостью, тот схватил багаж Жанны и, не дожидаясь остальных, пошел впереди. Кюре пошел за ним, а Жанна последовала его примеру. Сначала они двинулись по главной улице, за ними издалека следовала стайка любопытных детей, которые шушукались у них за спиной; наконец кюре раздраженно прогнал сорванцов, нахмурив брови. Затем, оставив дома позади, они пошли по дороге, которая заканчивалась тупиком. С обеих сторон высились каменные стены, ограждающие грядки и фруктовые сады, но в самом конце виднелась широко открытая калитка, словно приветствующая входящих. Самого дома по-прежнему не было видно, его скрывали деревья. Кюре шел быстро, не заботясь о том, успевает ли за ним Жанна; его черная сутана взметала дорожную пыль. Не сбавляя скорости, они вошли в калитку. Лакей скрылся из виду; без сомнения, дом уже поглотил его. Словно сомнамбула, Жанна пересекла сад, растущий как придется, прошла вдоль оранжерей, затем мимо различных построек – конюшни, амбара, сарая, – не отрывая взгляда от большого здания, которое постепенно открывалось ее взору. Два этажа с бесчисленными окнами, в которых отражалось заходящее солнце; к входной двери вело широкое крыльцо, по обе стороны которого сидело по каменному льву. Дверь открылась еще до того, как кюре успел положить ладонь на ее ручку, и показалась юная горничная, почти ребенок, которая поклонилась при их появлении, словно священнослужитель и был хозяином этого места.

– Люси, представляю вам Жанну Барре, нашу экономку.

– Добро пожаловать, мадемуазель, – произнесла девушка нежным голосом.

– Благодарю вас.

– Люси покажет вам комнату чуть позже. Сначала мы должны поговорить о ваших обязанностях в этом доме, о том, чего именно мы ожидаем от вас.

При слове «мы» Жанна насторожилась. Означает ли это, что кюре живет здесь и она будет отчитываться перед ним тоже?

Полная удивления, она, косясь по сторонам, полюбовалась просторным овальным вестибюлем, в который только что вошла. Пол, выложенный черными и белыми квадратами, блестел почти как большие зеркала, развешанные повсюду на деревянных панелях и отражающие лежащий напротив них сад. Обстановка ограничивалась массивной хрустальной люстрой; по-видимому, это было проходное помещение, единственная роль которого заключалась в объединении различных жилых комнат по обе стороны от него. В подтверждение этому двустворчатые двери были широко распахнуты, открывая вид на анфиладу комнат. Вестибюль заканчивался у подножия расположенной напротив входной двери каменной лестницы с искусно выполненными перилами. В самом низу была еще одна дверь, почти незаметная, меньшего размера, за которой и скрылась маленькая горничная, когда ее отпустили. Не теряя времени, кюре направился в левое крыло, сначала пройдя через небольшую гостиную, где Жанна, украдкой взглянув, заметила только несколько расставленных вокруг круглого столика на одной ножке кресел, обитых жуи[3], великолепную арфу в углу, а на стенах множество портретов, чьи вопрошающие взгляды, казалось, преследовали вошедшую. Затем они прошли через библиотеку, стены которой были от пола до потолка забиты книгами, но ошеломленная Жанна едва успела полюбоваться собранием томов, потому что спешащий хозяин опередил ее. Наконец, последней комнатой оказался небольшой кабинет восьмиугольной формы, заваленный книгами и листами, которые валялись даже на креслах и на каминной полке. Жанна едва не наступила на страницы гербария, разбросанные по всему паркету, избежав этого в самый последний момент и совершенно смутившись. Другие страницы, зажатые под объемистыми томами, ждали на комодах и большом столе. На стенах висели гравюры с изображением растений и пейзажей, а также множество анатомических плакатов, напоминающих о том, что Филибер Коммерсон прежде всего является врачом. Очарованная, Жанна не знала, на чем остановить взгляд. Нахмурив брови, Пьер Жозеф Бо принялся раздраженно рыться в груде документов, наваленных на письменном столе, пока не извлек оттуда несколько исписанных листов. Жанна поняла, что речь идет о ее контракте. Затем кюре принялся искать чернильницу и перо и, шаря справа и слева от лежащих перед ним бумаг, начал объяснять внезапно изменившимся от волнения голосом:

– Моя сестра скончалась прошлой весной, произведя на свет мальчика. Но ни его отец, ни я, увы, не в состоянии воспитать его должным образом. В настоящее время этим занимается исключительно кормилица, но дом нуждается в присмотре и руководстве во время отсутствия моего зятя, который, как вы скоро заметите, часто уезжает, и тем более после смерти супруги, которую он обожал. Мы едва оправляемся от этой трагедии. Кончина моей сестры, мир ее душе, стала очень большим горем… – Резко прервав свою речь, он перекрестился и закрыл глаза, лицо его было искажено гримасой боли. Заледенев, Жанна не смела ни двигаться, ни дышать. Когда кюре снова заговорил, голос его был еле слышным, словно ему было трудно продолжать. – Помимо помощи по хозяйству, нам нужно, чтобы у ребенка была образованная и грамотная гувернантка. Мэтр Бордонне отрекомендовал вас самым лучшим образом и выразил вам глубокую признательность. Должен признаться, это было неожиданно…

Он снова замолчал, уставившись своими светло-голубыми глазами прямо в глаза Жанны.

– Постараюсь оправдать ваши ожидания, – пробормотала она, смутившись. – Могу я увидеть вашего племянника?

– Давайте сначала подпишем договор, а потом я отведу вас к Аршамбо. Конечно, вам следует внимательно прочитать документ. Все должно быть совершенно ясно. Мы ждем от вас многого: содержать в порядке дом и прислугу, заботиться о воспитании моего племянника, взять на себя управление хозяйством… Если у вас есть какие-либо вопросы…

С трудом сдерживая дрожь в руках, Жанна под пристальным взглядом кюре внимательно прочитала лежащий перед ней контракт на трех страницах. Почерк был мелким, аккуратным и плотным, без лишних завитушек. Заинтригованная, девушка задумалась, кто это писал, священнослужитель или врач, настолько контрастировала с прочими строками большая пышная подпись Филибера Коммерсона в самом низу. Но как бы то ни было, учитывая значительность места, которое, по-видимому, занимал кюре в этом доме, неудивительно, что он также руководил наймом персонала. В торжественном молчании Жанна поставила свою подпись, а затем вернула перо и документ собеседнику.

Не обменявшись ни словом, они двинулись в обратном направлении, на этот раз направляясь к лестнице, по которой и поднялись. В этой части дома почти не было никаких украшений и безделушек. Каменные стены самого сдержанного вида отражали эхо от их шагов на ступенях. Но первым, что увидела Жанна на лестничной площадке, был большой овальный портрет, висящий прямо напротив них. Восхищенная, Жанна уставилась в глаза молодой женщины, которая смотрела на нее из рамы; портрет был настолько реалистичным, что героиня казалась живой. Она была изображена повернутой в три четверти на черном фоне, одетой в оранжевое платье с нежной вышивкой, отделанное тонкими кружевами и украшенное накидкой цвета «королевский синий». Лицо у женщины было нежным и мечтательным, светлые вьющиеся волосы искусно удерживались лентой того же цвета, что и накидка. Воплощенная красота и кротость. И как будто готова ожить… но тут придушенный голос кюре внезапно разрушил волшебство:

– Моя горячо любимая сестра Антуанетта, мать моего племянника.

Жанна снова перевела взгляд на картину. Но хватило одного взмаха ресниц, чтобы молодая женщина снова превратилась в застывший, почти отстраненный образ. Просто портрет незнакомки.

Не дожидаясь спутницы, кюре направился в узкий коридор, Жанна молча последовала за ним. Комнаты здесь, гораздо более уютные и скромные, не могли похвастать такими демонстративно большими размерами, как помещения в нижнем этаже. Оклеенные обоями стены были увешаны гравюрами, изображающими в основном пейзажи. Спутники пересекли первое помещение, на обстановку которого Жанна почти не обратила внимания, сосредоточившись на женском голосе, который слышался по ту сторону перегородки: тихое мелодичное воркование, исполненное нежности. Будто готовясь войти в святилище, сам кюре немного помедлил, прежде чем открыть дверь, сосредоточившись, полузакрыв глаза и напряженно вслушиваясь.

По залитой светом комнате, баюкая младенца у пышной груди, прохаживалась няня – молодая женщина с ярким румянцем и светлыми волосами, собранными в пучок и спрятанными под хлопковым чепцом. Она еще не оправила лиф, кормление только что закончилось, погрузив ребенка в полный блаженства сон.

– Представляю вам своего племянника, Анн-Франсуа Аршамбо, – прошептал священник. – И его кормилицу, Анну Броден, которая присматривает за ним с самого рождения.

Только оказавшись наедине после ухода кюре, две молодые женщины осмелились познакомиться поближе. Чтобы разбить лед, не понадобилось много времени. Хотели они того или нет, их связывало нечто вроде тайного сговора. Так или иначе каждая из двух девушек узнавала в собеседнице себя: обе одного и того же возраста, у обеих крестьянское происхождение и, без сомнения, детство, проведенное в бедности, разве что с некоторыми отличиями – Жанна получила образование, которое продвинуло ее до звания экономки и гувернантки, и все еще была незамужней, в то время как няня вышла замуж в очень молодом возрасте и уже имела трех детей, живущих в деревне со своим отцом. Последний мальчик, который должен был стать молочным братом маленького Аршамбо, к сожалению, не выжил, скончавшись сразу после рождения. Должность кормилицы в аристократической семье хоть и обеспечивала немалое жалованье в течение нескольких месяцев, а то и нескольких лет, если все пойдет хорошо, дорого обходилось молодой женщине, лишенной возможности видеть, как растут ее собственные дети. Но возможность «сдавать груди в аренду» спасла не одну семью от нищеты; при этом душевному состоянию женщины внимания почти не уделялось, тем более что кормилицей она становилась не по своей воле. Поскольку считалось, что через молоко передаются как хорошие качества, так и пороки, правильный выбор кормилицы являлся жизненно важным.

В течение первых нескольких дней, как она здесь устроилась, Жанна мало видела Пьера Жозефа Бо, который на самом деле жил в доме, предоставленном приходом, и лишь ненадолго заходил каждое утро, чтобы узнать новости о племяннике и, прежде всего, убедиться, что новая экономка хорошо выполняет свои обязанности. Все остальное время она была одна, управляя домом хозяина, которого до сих пор почти не знала. Под руководством у нее были маленькая Люси, которая приветствовала Жанну в первый день и очень скоро оказалась болтливой как сорока; кухарка – любезная, будто тюремная дверь, и все время сыплющая ругательствами; немая служанка, с рождения не отличающаяся расторопностью; и старый садовник, страдающий артритом и при необходимости также выполняющий обязанности кучера и лакея. Чтобы привести хозяйство в порядок, требовались изрядные усилия, и Жанна быстро обнаружила, что после смерти хозяйки дома растерянная прислуга позволила себе тихонько отстраниться от дел. Естественно, неоднократные длительные отлучки хозяина тоже не шли на пользу. Многое требовалось взять в свои руки.

– Вы увидите, это настоящий ветрогон! Вечно его где-то носит нелегкая… Даже когда мадам была еще жива… – доверительно сообщала ей маленькая Люси с видом заправской сплетницы.

– Но разве он не врач этого городка? – удивлялась Жанна.

– О да, и за ним иногда посылают даже очень издалека! Думаю, ему не особенно по душе сидеть дома.

Кормилица это подтвердила. С самого рождения малыша Филибер Коммерсон провел в Тулон-сюр-Арру всего два раза по нескольку дней.

– Должно быть, он очень любил жену. Быть врачом и не иметь возможности спасти ее…

– Знаете, Бо – самая важная семья в этих краях. Моя мать долгое время была у них поварихой. Очень хорошее место! – продолжала Люси торжественным тоном. – Кстати, этот дом принадлежит им. Наша госпожа была старшей из всех братьев и сестер. Другой ее брат – офицер королевской армии, но его уже много лет здесь не видели.

– А известно, когда вернется месье Коммерсон?

Юная горничная пожала плечами с видом полной покорности судьбе:

– Этого никто не может знать… Может быть, завтра или через месяц: он никогда не предупреждает о своих планах.

Жанне хотелось бы задать не одну тысячу вопросов про Филибера Коммерсона, но служебные обязанности запрещали ей проявлять столько любопытства. Оставалось лишь набраться терпения: рано или поздно хозяин все равно появится здесь.

Первые недели в Тулон-сюр-Арру пролетели быстро, оставив Жанне мало времени для передышки; она не знала, за что хвататься. Каждый раз, когда Пьер Жозеф Бо с самым инквизиторским и недоверчивым видом приезжал в поместье, чтобы узнать новости и проверить записи, она беспокоилась, что оказалась не на высоте. Также ее беспокоило, что она до сих пор не встретилась с Филибером Коммерсоном: удивительно, что человек может так надолго исчезать, не заботясь о том, что его сын и его дом находятся на попечении простых слуг, даже если учесть, что между кюре и его родственником ведется постоянная переписка. Маленькая Люси и даже няня не придавали значения отсутствию хозяина, уже привыкнув к такому положению вещей. Если Филибер Коммерсон не колесил целыми днями по сельской местности и не находился рядом со своими пациентами, он отправлялся в Париж к друзьям-ученым. Так было всегда. К тому же он родился не здесь и много путешествовал, прежде чем обосноваться в Тулон-сюр-Арру из любви к прекрасной Антуанетте, которая сумела удержать его при себе. Мужчина вроде него не мог долго сидеть на одном месте – какую же любовь он, должно быть, питал к супруге! И вот молодая женщина умерла.

– Всего четыре коротких счастливых года, а потом все закончилось, – вздыхала Люси, большая поклонница любовных историй, особенно душещипательных или трагических.

Так же охотно она доверяла собственную историю несчастной любви к молодому человеку, который уже был связан с другой, а на нее даже не смотрит. Но Люси отчаивалась в чем угодно, только не в этом. Кормилица Анна, более сдержанная и застенчивая, считала любовь экзотическим чувством, уготованным лишь избранным. Поэтому она довольствовалась тем, что снисходительно посмеивалась над болтовней юной Люси, не сомневаясь, что в конце концов блажь у той пройдет. Для Жанны любовь тоже оставалась чем-то странным и непонятным. Конечно же, в силу своей должности и жизненных обстоятельств она была изначально обречена на безбрачие, что ее не пугало и даже не печалило. В некотором смысле это тоже форма свободы: не зависеть ни от одного мужчины, не быть вынужденной рожать во что бы то ни стало и рисковать ради наследников жизнью. Если бы ей пришлось выйти замуж в таком же юном возрасте, как Анне, у нее не было бы возможности продолжить образование и тем более отдавать учебе столько сил. Теперь Жанна хотела лишь учиться, открывать и понимать новое. И если безбрачие – та цена, которую следует за это заплатить, она ни на минуту не усомнится и не будет жалеть о своем выборе. Тем не менее молодая экономка нежно привязалась к маленькому Аршамбо, с которым старалась проводить как можно больше времени, чтобы они привыкли друг к другу. Это был спокойный младенец, которого Жанна любила укачивать, вместе с няней гуляя с ребенком в большом саду. Впрочем, сад – это громко сказано: каждый раз им приходилось пробираться сквозь заросли высокой травы туда, где когда-то были плодовые деревья, газоны и клумбы с цветами. Старый садовник уже очень давно перестал ухаживать за территорией, ограничиваясь небольшим участком вокруг крыльца, чтобы, по крайней мере, сохранить видимость, в то время как остальное понемногу возвращалось к состоянию дикой природы. Следовало бы нанять второго садовника, но Пьер Жозеф Бо держал все расходы под строгим контролем. И потом, в конце концов, одичавший сад не так уж и плох. Жанне особенно нравилось буйство вступившей в свои права растительности, среди которой она чувствовала себя просто прекрасно. После стольких лет, прожитых в большом городе, она заново открывала для себя удовольствие от общения с природой, удивляясь всему и возмущаясь тем, что оказалась настолько невежественной в отношении научных названий некоторых распространенных растений. А ведь те используются ежедневно, в кулинарии или для лечебных целей. Молодая няня, которая иногда сопровождала экономку на прогулках, по-прежнему недоумевала, зачем придавать значение такому непримечательному цветку, как кошачья лапка или горлянка, научное название которой – Antennaria dioca из семейства сложноцветных – было просто непроизносимым. Зато теперь кормилица начинала лучше понимать, почему именно Жанну, а не кого-то другого выбрали на должность экономки. Помимо умения читать и писать, Жанна также проявляла любознательность и острый ум, довольно редкий для женщины ее происхождения, что заставляло Анну буквально неметь от восхищения.

Если у Жанны выдавалась свободная минутка и она была уверена, что ее не побеспокоят, она изучала находящиеся в библиотеке книги по ботанике. Их было так много, что буквально глаза разбегались. Сначала девушка отдавала предпочтение изучению лекарственных растений, растущих вокруг дома, чтобы иметь возможность облегчить диарею, прорезывание зубов и прочие недомогания, от которых страдали ребенок или слуги. Вскоре последние привыкли обращаться к ней за помощью.

Кожа покрылась волдырями от ожога, и кухарка, со слезами на глазах опустившись на табурет, стискивала зубы, пока Жанна осторожно накладывала припарку из настурции на ее покрасневшую ладонь.

– Если этого окажется недостаточно, намажем вам руку маслом зверобоя, – успокаивала она кухарку. – Нет лучшего средства для лечения ожогов и помощи в заживлении. Через неделю от них останется только плохое воспоминание.

– Мадам Барре, нет ли у вас еще нескольких гвоздик, чтобы сделать мне настойку? Зубы болят так, что сил нет, просто адские мучения… – прервал их старый садовник, без предупреждения проникнув на кухню с сокрушенным выражением лица и умоляющим взглядом, демонстрируя остатки зубов, почерневшие до самого корня.

Кухарка бросила на него злобный взгляд.

– Тебе надо пойти к цирюльнику, пусть он вырвет эти пеньки! И хватит уже ныть.

– Так ведь от гвоздики мне станет легче, верно, госпожа экономка?

– Лучше признайся, что боишься цирюльника, – с усмешкой бросила кухарка.

– Ну и ладно, пока я еще могу держаться, – пробормотал старик, явно смутившись.

Тщательно вымыв руки в тазу с водой, Жанна повернулась к садовнику, который переминался с ноги на ногу, жалкий и умоляющий. Огромные мешки под глазами занимали у него половину лица, серого, как пепел. Никогда еще она не видела такого измученного старика. Морщины образовывали настолько глубокие борозды, словно их процарапали лезвием ножа.

– Кажется, у меня осталось немного гвоздики, пойду посмотрю, – улыбнулась она ему.

– Очень любезно с вашей стороны…

Жанна собиралась повернуться, когда внезапно раздавшийся у них за спиной мужской голос, четкий и заинтригованный, заставил всех троих вздрогнуть:

– Итак, вы знаете растения, которые лечат? Вижу, наш общий друг оказался отличным учителем!

Никто не слышал, как хозяин вошел в кухню. Но, едва узнав его, садовник и кухарка принялись издавать удивленные возгласы, причем последняя вскочила на ноги, превозмогая боль, и принялась кружить по кухне, как ошалевшая пчела. Ведь никто ее не предупредил и никакой еды не приготовлено. Господи, господи!

Не обращая внимания на шум, вызванный обезумевшей кухаркой, вошедший спокойно смотрел на Жанну, которая застыла посреди кухни, плененная его взглядом и совершенно застигнутая врасплох. Она-то наивно полагала, что хозяин объявит о своем возвращении по крайней мере за несколько дней, чтобы дать ей время мысленно подготовиться к первой встрече и получить возможность как следует принять его. А вместо этого господин появляется без предупреждения, будто разбойник с большой дороги, в серой от пыли одежде, с потемневшим от щетины подбородком и всклокоченными волосами, будто весь день скакал на лошади во весь опор. Сцена получилась невероятной и даже невообразимой, что, судя по всему, очень забавляло ее виновника. На лице ученого появилась легкая улыбка, в то время как Жанна изо всех сил пыталась оправиться от изумления. Девушка не знала, что он видит в ней сейчас: он разочарован, настроен снисходительно или просто заинтригован. Или ему откровенно все равно. В конце концов Коммерсон попросил Жанну вернуться к работе, даже не потрудившись побеседовать с новой экономкой и даже не поздоровавшись с ней. Следует воспринимать это как безразличие, пренебрежение или презрение? Но внимательный взгляд хозяина вызывал у Жанны смущение, заставляя ее чувствовать себя одним из тех растений, которые он любит собирать и рассматривать со всех сторон. До сих пор Жанна толком не заботилась о своей внешности. Она даже не знала, можно ли считать ее хорошенькой, некрасивой или обычной. Первое зеркало, в котором она встретилась со своим отражением, висело в кабинете мэтра Бордонне, и она никогда не осмеливалась задержаться там, разве что бросала взгляд на свою пышную каштановую шевелюру, которую с трудом укрощала каждое утро. Жанна знала, что она маленького роста и щупленькая, с неразвитой грудью и еще менее развитыми бедрами, что у нее матовая кожа и угольно-серые глаза. Но она уж точно в тысяче лье от изящной блондинки Антуанетты Коммерсон, цвет лица которой был чище китайского фарфора. Из задумчивости ее вывело покашливание садовника, который тоже не двигался, вероятно надеясь, что не уйдет без своей драгоценной гвоздики. Жанна очень растерялась, и ей понадобилось некоторое время, чтобы восстановить нить событий, произошедших до неожиданного появления Филибера Коммерсона. Почти бездумно она направилась к маленькой фаянсовой баночке, где хранились цветки гвоздики, взяла пригоршню и уронила в жадную ладонь старика.

– Гийом, вы не могли бы заняться моей лошадью? Я поставил ее в конюшню, – вмешался Коммерсон.

– Безусловно, месье! Сию минуту! – пробормотал смутившийся старик и удалился, пятясь задом.

– Откуда вы узнали, что у меня есть гвоздика? – спросил хозяин, снова устремляя взгляд на девушку, у которой вся кровь отхлынула от лица. Поскольку Жанна медлила с ответом, Филибер настойчиво продолжил: – Вы знаете, что гвоздика стоит целое состояние, чтобы вот так ею пользоваться?

– Мне очень жаль, не следовало так поступать… – прошептала девушка, внутренне отказываясь поддаваться чувству вины.

Разумеется, она знала цену снадобья, потому что часто видела, как аптекарь продает его. Но она почувствовала бы себя несчастной, если бы не смогла помочь этому бедняге, когда у нее под рукой было лекарство. И поэтому в отсутствие хозяина она позволила себе некоторые вольности, о которых и сейчас не жалела. Сжавшись, она выдержала его взгляд, не моргнув глазом, готовая к гневу и упрекам. Но Филибер, подняв руку в явно успокаивающем жесте, продолжил:

– Я ни в чем вас не упрекаю, Жанна. Я бы сделал то же самое. Полагаю, мэтр Бордонне рассказал вам о лечебных свойствах этой специи. Но рассказывал ли он вам, откуда она взялась и как добралась к нам в Европу?

Жанна лишь покачала головой, слишком сбитая с толку, чтобы издать хоть звук. Хозяин же в это время принялся с видом гурмана расхаживать по кухне, поднимая крышки кастрюль, чтобы вдохнуть нежный пар, с любопытством осматривая содержимое банок и открывая дверцы шкафов под сдержанное ворчание кухарки, которой он загораживал проход. Проверяя свое хозяйство, Коммерсон с воодушевлением продолжал:

– Гвоздичное дерево может достигать пятнадцати метров в высоту или даже больше, оно из семейства миртовых, произрастает в Индонезии. Моему другу Пьеру Пуавру удалось привезти из экспедиции несколько саженцев, чтобы акклиматизировать их в Вест-Индии и тем самым нарушить монополию голландцев на торговлю гвоздикой.

– Вот как…

Страсть и задор буквально преобразили лицо доктора, делая его красивым и пленительным. Даже кухарка застыла как завороженная с половником в руке, молча уставившись на Филибера и разинув рот.

– У меня есть довольно точное описание растения в книге, попытаюсь найти. Полагаю, вы уже ходили смотреть библиотеку? Мне известно, что мэтр Бордонне допускал вас к книгам.

– Да, действительно, мне позволялось просматривать некоторые работы, – призналась Жанна под изумленным взглядом кухарки.

Филибер разразился смехом, как будто нашел эту ситуацию самой забавной на свете.

– Вот и хорошо. Нет ничего печальнее, чем библиотека, книги которой никто не открывает!

– Ради бога, месье, мне нужно закончить с обедом, иначе он не будет готов вовремя! – неожиданно взмолилась кухарка, забирая у хозяина крышку от кастрюли, которую он только что поднял.

– Конечно, дорогая Мариетта. Я пойду повидать сына. Не желаете ли сопроводить меня, Жанна? Затем мы пройдем в мой кабинет, чтобы побеседовать. Нам есть что обсудить. Как поживает Аршамбо?

– Очень хорошо, месье. Вы рискуете обнаружить, что он очень изменился.

Жанна последовала за Филибером, который уже спешил по коридору бодрым шагом. Этот человек не шел, а подпрыгивал, почти бежал. Оказавшись в овальном вестибюле, они сразу же направились к лестнице, по которой молодой врач стремительно поднялся, словно движимый внезапным и столь же непреодолимым нетерпением. Жанна с трудом поспевала за ним, оглушенная словами и противоречивыми чувствами – тревогой, удивлением, смятением.

Голос врача, звонкий и резкий, отражался от стен, заполняя все пространство:

– В письмах зять сообщил мне, что очень доволен вашими услугами.

– Вы меня успокоили.

– Я хотел вернуться пораньше, но мой друг Лаланд задержал меня дольше, чем предполагалось.

– Понимаю…

– Вы слышали о Жозефе Лаланде?

– Э-э… нет.

Резко остановившись, Филибер повернулся вполоборота прямо посреди лестницы и вперил горящий взор в Жанну, которая от неожиданности чуть не потеряла равновесие.

– Старый товарищ, член Академии наук. Он только что получил кафедру астрономии в Коллеж де Франс. Мы вместе отпраздновали эту почетную должность, настоящую награду, вполне заслуженную и горячо желанную!

– Действительно, я это хорошо понимаю…

Но Филибер уже летел вперед, бросаясь на штурм последних ступенек. Он исчез в коридоре, а затем Жанна услышала звук его шагов в прихожей второго этажа. Она проскочила мимо юной Люси, которую перепугал неожиданный тарарам: девушка ошеломленно застыла посреди лестничной площадки, обеими руками вцепившись в стопку белья. В спешке Жанна просто бросила на служанку короткий взгляд и опять устремилась за хозяином дома. Когда она вбежала в комнату маленького Аршамбо, тот что-то лепетал в объятиях отца. Няня стояла в стороне, щеки у нее были малиновыми, корсет все еще расстегнут.

– Действительно, вы были правы, Жанна, я совсем не узнаю сына! – воскликнул Филибер, смеясь. – Как он вырос и похорошел! Должен признать, вы прекрасно о нем заботились, Анна, и я вам бесконечно благодарен!

Затем, не предупредив, движимый новым и внезапным порывом, он с младенцем на руках вышел из комнаты все тем же стремительным шагом; няня и Жанна следовали за ним по пятам.

«Настоящий ураган, – в смятении подумала молодая экономка. – Продолжает активно двигаться и говорить даже после долгой поездки из Парижа в Морван».

Малышу Аршамбо, судя по всему, бодрая прогулка нравилась: убаюканный и очарованный, он не отрывал восторженных глаз от лица отца, чьи улыбки, гримасы и хмурые выражения забавно копировал. Филибер подошел к портрету своей жены, мимо которого ветром пронесся несколькими минутами ранее, и замер. Инстинктивно Анна и Жанна остановились на почтительном расстоянии. Ураган улегся, уступив место тишине и благоговению. С напряженным выражением лица Филибер долго смотрел на картину, как будто что-то искал. Но, так и не найдя, он в конце концов растерянно отвернулся, совершенно выбитый из колеи. Младенец выбрал именно этот момент, чтобы проявить нетерпение, и принялся извиваться, всячески выражая недовольство. Действительно, взрослый больше не двигался и не прыгал, и нетрудно было заметить, что вся радость исчезла с его лица. Анна решительно взяла маленького Аршамбо на руки, тот мгновенно успокоился.

– Пойдемте в мой рабочий кабинет, – сказал после этого Филибер Жанне.

Они спустились по лестнице уже медленнее и молчаливее, чем до этого поднимались. Филибер полностью погрузился в свои мысли. Не осмеливаясь нарушить его думы, Жанна отстала на пару шагов. Войдя в кабинет, Филибер на несколько мгновений остановился на пороге, будто хотел заново ощутить связь с этим местом. Возможно, он не осознавал, какой чудовищный беспорядок здесь царит – неописуемый хаос, который, судя по всему, служил отражением этой огненной, пламенной личности. Очарованная, Жанна чувствовала, что начинает лучше понимать своего нанимателя; она вспомнила самые первые впечатления, тревоги и почти предчувствия, которые посещали ее, когда она работала у мэтра Бордонне, и, заинтригованная, наблюдала за таинственным посетителем. Во взгляде Филибера промелькнуло уныние.

– Боже мой! Я и забыл, какой здесь разгром.

Жанна едва сдержала улыбку.

Медленно расхаживая по кабинету, он продолжил:

– Это не указано в контракте, который вы подписали, но мне потребуется помощь и здесь. Согласны поработать моим секретарем? А я научил бы вас делать гербарии. Что вы на это скажете? – Повернувшись к Жанне, он вперил в нее вопросительный взгляд, пока та не моргнула и не опустила отяжелевшие веки. Затем девушка кивнула:

– Конечно.

– Я знаю, что мэтр Бордонне позволял вам дополнять свой драгоценный манускрипт, – продолжил хозяин кабинета с опять появившимся озорным выражением лица. – Учитывая мое близкое знакомство со старым ученым, вы даже не представляете себе, какое впечатление произвело на меня его доверие к вам!

Жанна улыбнулась в ответ, опять успокоившись. Было что-то волнующее в том, как стремительно Коммерсон переходил от сдержанности к лукавству, от печали к легкомыслию.

Продолжая осматривать кабинет, поднимая пачки листов бумаги, перешагивая через стопки книг и доски с гербариями, он продолжил:

– Все надо привести в порядок, рассортировать, классифицировать. Мой зять неизменно отказывается от этой работы, и его нельзя винить: он не терпит моей безалаберной стороны! И потом, Бо ничего не смыслит в ботанике. Моя супруга когда-то помогала мне, особенно с перепиской. Увы, она покинула этот мир… Кроме того, вскоре весть о моем возвращении разнесется по округе и хлынут первые больные, не давая мне передышки. Так что ваша помощь была бы для меня просто неоценимой.

– Да, я готова.

Широкая улыбка осветила лицо Филибера, и Жанну словно ударило в самое сердце.

– Прекрасно! Итак, давайте начнем! – радостно воскликнул он.

Дни Жанны больше не были безрадостными и не приносили разочарования. Она проводила много времени в компании Филибера, заражавшего ее своим пылом. В этом человеке были прямота и энергия, которые сбивали с толку и одновременно воодушевляли. Он никогда не прекращал работать, довольствуясь минимальным количеством сна. Остальным приходилось подстраиваться под ритм хозяина, что было весьма нелегко. Под его диктовку Жанна составляла подписи к гербариям. Она научилась сушить растения, менять бумагу, чтобы препараты не заплесневели и как можно лучше сохранили цвет, классифицировать их. Не в силах усидеть на месте, Коммерсон часто отсутствовал, путешествуя по горам и долинам в постоянных поисках редкого растения, которого не хватало в его коллекции. Жанна использовала его отлучки, чтобы заняться другими делами по дому, более прозаическими, но не менее трудоемкими, и как можно больше времени проводила с маленьким Аршамбо, который, как она считала, очень быстро растет. Девушка не переставая думала о Филибере, беспокоилась, когда он слишком задерживался с возвращением домой, и никогда не знала, в каком состоянии его найдет. Впрочем, именно этого она и опасалась больше всего: его постоянной склонности подвергать себя риску и оставлять без внимания опасности, даже самые очевидные. Тревожась, Жанна чувствовала себя матерью, постоянно трясущейся за своего ребенка-сорванца и уже потерявшей счет ранам, ушибам и вывихам, которые ей пришлось лечить. Из странствий по дикой гористой местности молодой врач неизменно возвращался покрытым грязью и ссадинами, а то и охромевшим. Во время таких прогулок он падал с высоты, едва не тонул и бывал укушен собаками, но желание исследовать каждый уголок, включая самые труднодоступные места, было сильнее и граничило с навязчивой идеей. Доверчивый и спокойный, Филибер полностью полагался на заботы новой экономки. В своей комнате, лицом к камину, огонь которого бросал снопы искр, он без малейшего стеснения раздевался, чтобы она могла обработать различные раны и царапины, покрывающие его ноги и руки, а иногда даже лицо. Можно было подумать, что он продирался через ежевичные кусты, ползал по грязи или карабкался по острым скалам, что было не так уж далеко от реальности. И вот однажды вечером, когда Жанна упрекала хозяина в безрассудном риске, Филибер заявил, что его так воспитали и он не умеет жить по-другому. Сын нотариуса, мечтавшего, чтобы мальчик стал его преемником, Филибер получил самое спартанское воспитание. С раннего возраста на рассвете в любую погоду отец заставлял его заниматься различными физическими упражнениями на свежем воздухе без рубашки, чтобы сын научился переносить холод, жару и усталость. В телесных наказаниях тоже не было недостатка, поэтому Филибер очень быстро ожесточился.

– И вот это вы считаете подходящим воспитанием для своего сына? – возмутилась Жанна, не в силах скрыть неодобрения.

Заметив ее потрясенный вид, доктор от души рассмеялся.

– Нет, конечно, не думаю, что я вообще на такое способен. И потом, я все равно разочаровал своего отца: не оправдал его надежд. Он хотел, чтобы я тоже стал нотариусом, и с раннего детства готовил меня к этому. Но я предпочел изучать медицину и уехал в Монпелье. Отец на меня очень сердился, и у нас с тех пор довольно прохладные отношения.

Постепенно между хозяином и экономкой возникла некая форма близости, почти не нарушаемая регулярными визитами Пьера Жозефа Бо, который иногда приходил ужинать наедине с Филибером при свечах в большой столовой. Каждый из мужчин сидел на своем конце стола, они спорили на разные темы, иногда довольно резко. Кюре Тулон-сюр-Арру не одобрял экспедиции зятя в сельскую местность, особенно с тех пор, как наступил неподходящий сезон. Его возмущало, что Филибер прослыл странным человеком и того и гляди переломает себе кости. Неужели он не думает о сыне, у которого никого нет, кроме него? Вдобавок он уже не первой молодости. Ему за тридцать, не пора ли успокоиться и остепениться?

– Если бы Антуанетта увидела твои фокусы, она бы о тебе очень тревожилась…

– Антуанетта любила меня таким, какой я есть! – раздраженно прервал его Филибер.

– Так и есть. Моя сестра боготворила тебя, тут не поспоришь…

– Это было взаимно.

– А с твоей экономкой как обстоят дела?

– То есть? Что именно ты хочешь знать? Ты уже и сам заметил, что она чрезвычайно толковая и очень умная молодая женщина… которая сразу смогла приспособиться к моим ожиданиям и стала для меня неоценимой помощницей.

– Да, я мог наблюдать впечатляющую метаморфозу в твоем кабинете, – произнес кюре с нескрываемой иронией в голосе. – Но ты прекрасно знаешь, что я имею в виду не это…

– Не это? – с небрежным видом повторил Филибер.

Голубые глаза Пьера Жозефа метали молнии.

– Ты сделал ее своей любовницей?

– Знаешь, если бы это произошло, тебя я известил бы первым, – усмехнулся Филибер, почувствовав себя уязвленным. – И все же, каким образом тебя касается моя личная жизнь?

– Ты что, издеваешься надо мной? – рассердился побледневший Пьер Жозеф.

– Никоим образом. Но я считаю, что не обязан отчитываться перед тобой.

– Неужели ты забыл, под чьей крышей живешь? Или надо напоминать, что здесь тебе ничего не принадлежит?

– О нет, разве я рискну когда-нибудь забыть? Не волнуйся. Но я не единственный, кому хорошо от присутствия Жанны в доме. Об Аршамбо она заботится самым лучшим образом. Малыш очень привязан к ней.

– Антуанетту похоронили всего девять месяцев назад…

– Я не забыл ее. И очень по ней скучаю.

– Вижу, как ты смотришь на эту девицу.

Отложив столовые приборы, оба мужчины прекратили есть, напряженно уставившись друг на друга.

– И я не могу не думать, что ты уже замечал ее во время своего пребывания в Дижоне. В противном случае тебе бы никогда не пришло в голову попросить ее поступить к тебе на службу, – продолжал Пьер Жозеф Бо, чеканя каждое слово.

– Действительно, мэтр Бордонне в разговоре со мной очень хорошо отзывался о Жанне, и ты это уже знаешь. Тем не менее раньше я не обменялся с ней ни единым словом. Мы даже не были знакомы, – продолжил настаивать Филибер. – Да и вообще, твои подозрения и недомолвки меня уже утомили, Пьер. В конце концов, думай что хочешь!

Он резко встал, и стул неприятно заскрипел ножками по кафельному полу. От расстройства аппетит у Коммерсона совсем пропал.

– Я просто стараюсь сохранить репутацию нашей семьи, – попытался уговорить его кюре, в свою очередь вставая. – Ты же знаешь, здесь любят сплетничать. Не хочу, чтобы память моей сестры оказалась запятнана…

– Я прекрасно тебя понимаю.

– Уже поздно, я пойду домой…

– Приходи когда захочешь.

– Надеюсь, ты не уедешь в ближайшее время?

– Нет, не в этот раз… Хочу немного отдохнуть.

И снова Пьер Жозеф не удержался от подозрительного взгляда, Филибер же сделал вид, что его не заметил. Он проводил шурина до крыльца. Стемнело, начал подниматься легкий туман, придавая местности фантасмагорический вид. Небо было пасмурным, луна спряталась за облаками. Двое мужчин молча обнялись: несмотря на многочисленные разногласия, они продолжали относиться другу к другу с уважением. Затем, взяв масляную лампу, где маленький язычок пламени мерцал за потемневшим стеклом, кюре повернулся и скрылся в темноте.

После пылающей и такой короткой осени внезапно наступила зима, отрезав деревню от остального мира. Окружающая местность словно покрылась толстой белой шубой и слилась с горизонтом. Река Арру у маленьких водопадов, где летом любили играть дети, застыла, превратившись в ледяные сталактиты. Вода в поилках и прачечной замерзла, как и в пруду на деревенской площади. Ужасный холод заставил жителей заделать самые крохотные щели в домах. Больше не было слышно ни пения реки, ни звона коровьих колокольчиков на лугах, на улицах не было видно скачущих галопом детей. Даже петухи молчали. Казалось, снег заглушил малейший шум и словно по мановению волшебной палочки превратил окружающий пейзаж в нечто закаменевшее. Под тяжестью снежного покрова прогибались ветви деревьев, его белизна сливалась с белизной неба, предвещавшего новые снегопады. Те, кому случалось выйти наружу, проваливались до щиколоток, а местами и до колен. Пришлось расчистить дорогу перед деревенскими домиками и проход к церкви, чтобы все могли посетить полуночную мессу в Рождество. По вечерам, когда холод усиливался, Жанна торопливо надевала ночную рубашку, а затем спешила укрыться толстым шерстяным одеялом, которое натягивала до самого носа, лязгая зубами. Кровать едва успевала немного прогреться от подложенной вечером грелки, но Жанна знала, что сейчас ей далеко не так плохо, как бывало когда-то: воспоминания о суровых зимах ее детства намертво въелись в плоть и кровь. В деревне многие семьи жили в крайней нищете, все там вынуждены были довольствоваться тем, что спали на соломе, накрываясь только своими лохмотьями. В простых деревянных домах часто раздавался детский кашель. Вместе с холодным временем года появлялась целая череда заразных инфекций, которых все боялись. Кюре старался изо всех сил, напуганный массовыми смертями, которые регулярно уменьшали количество прихожан. Со своей кафедры он призывал каждого жителя деревни соблюдать гигиену, в том числе стараться, чтобы кучи навоза не портили воду в водоемах и ручьях, как случалось слишком часто. Но, столкнувшись с крайней нищетой некоторых прихожан, священник чувствовал себя бессильным. Диарея и лихорадка были неизбежны, когда большинству приходилось довольствоваться плохим хлебом, прогорклым беконом или ветчиной и кислым вином. Женщины сжигали травы, чтобы очистить воздух и предотвратить заражение, и это знание передавалось от матери к дочери. Также они использовали уксус в качестве дезинфекции. Матери ужасно боялись болезней, но волновались не за себя, поскольку, по их мнению, уже достаточно пожили, а за малышей. Они яростно сражались с Мрачным Жнецом, проводя ночи без сна, когда у кого-то из детей поднималась температура или болел живот. У Филибера не оставалось ни одной свободной минуты, он ходил от хижины к хижине, от одной постели больного к другой. Обычно он передвигался верхом, но, когда наступили морозы, пришлось путешествовать пешком, и он возвращался домой только с наступлением темноты, совершенно измученный. Ему быстро подавали ужин, который Филибер проглатывал, закрывшись у себя в кабинете и стараясь как можно меньше общаться с другими членами семьи из страха заразить их, особенно сына, который все еще был очень уязвим. Только Жанна имела право приближаться к доктору, но и она ограничивалась дверным проемом, который не должна была переступать ни под каким предлогом. Таким образом, у хозяина и экономки появилась привычка разговаривать на расстоянии. Жанна рассказывала Филиберу обо всем, чем был наполнен день, о маленьких достижениях Аршамбо, который рос и взрослел, о домашних делах, которые осталось выполнить, а доктор, уставший и зачастую павший духом, доверительно сообщал подробности посещения больных. Некоторые семьи пострадали больше других, но инфекция распространялась как лесной пожар. Самые слабые и хрупкие не могли бороться с болезнью, да и самому Коммерсону иногда казалось, что он ведет заранее проигранный бой.

– Если бы только не было такой нищеты… – вздыхал он.

Его лицо наполовину тонуло в сгущающейся темноте, и только голос, низкий и усталый, доносился до Жанны. В отблесках огня черные глаза Филибера блестели, как будто у него началась лихорадка, и сначала Жанна забеспокоилась. Но нет: с доктором все было в порядке, по крайней мере с его телом. Что касается души и разума, тут было трудно сказать. И не раз Жанна испытывала искушение переступить запретный порог, снедаемая желанием прижаться к хозяину и обвить его руками, голова к голове, сердце к сердцу, хотя это было запрещено и опасно во многих отношениях… Весь дом вокруг них был погружен в глубокий сон. Оставались только они вдвоем: те, кто сопротивлялся натиску забвения. Напрасно тиканье стенных часов нарушало тишину: времени больше не существовало. Филибер с ненасытным любопытством расспрашивал Жанну о ее прежней жизни. Девушка отвечала охотно и просто, ни из чего не делая тайны. Филибер, похоже, был ошеломлен ее судьбой и с трудом скрывал восхищение.

– Ты действительно особенная, – прошептал он однажды вечером так тихо, что Жанна подумала, что ослышалась.

Люди в округе были настолько бедны, что Филиберу иногда платили продуктами. Но угрызения совести часто заставляли его уходить с пустыми руками, отказываясь от того немногого, что ему дают, чтобы не лишать пациентов пропитания. Небольшой ренты и оставшейся части приданого покойной жены в размере сорока тысяч ливров было достаточно, чтобы содержать дом. Кроме того, будучи по натуре человеком нетребовательным, доктор довольствовался малым. Больше всего его тяготило другое. Трудно быть тем, на кого возлагают последнюю надежду, в то время как сам слишком часто оказываешься беспомощным. Боль, горести, которые невозможно утешить, обреченность – все это было просто невыносимо, как и осознание собственной слабости, сомнения и угрызений совести. Иногда некоторые решения становились результатом ужасной дилеммы, которая вставала перед врачом. Если роды идут неудачно, кого спасать – мать или ребенка? Нужно ли смириться с возможной потерей обоих или пожертвовать одним пациентом, чтобы выжил другой? Затыкать уши, когда отец кричит по ту сторону двери, что если у него будет сын, то не нужно колебаться? Иногда выдавались особенно тягостные ситуации, в такие дни Жанне хватало одного взгляда, чтобы понять: беду не удалось предотвратить, и Филибер страдает. Бледный, измученный, он запирался в кабинете и не выходил оттуда до рассвета, не желая никого видеть – ни свою помощницу, ни даже родного сына. Когда Жанна в ужасе буквально вытаскивала его наружу ранним утром, доктор был похож на живого мертвеца.

– Вам нужно поберечь себя! – ругала она его, умирая от беспокойства. – Вчера вечером вы ничего не ели. Вы хотя бы немного поспали? Выглядите ужасно. Так нельзя!

– Как мило, что ты беспокоишься обо мне, – слабо улыбался он в ответ с усталым и разочарованным видом.

– Разумеется, беспокоюсь!

– Я просто устал, моя дорогая, так устал… Сегодня я посетил бедную семью, где ребенка за руку укусила бешеная собака…

– Господи боже, – прошептала девушка, перекрестившись.

– Это было ужасно. Ребенок так корчился и кричал от боли, что родным пришлось его связать… Они пригласили цирюльника из Отёна, поскольку думали, что не могут позволить себе заплатить настоящему врачу. Я знаю этого субъекта: такому я бы даже свою собаку не доверил, настолько он грязный и вонючий. Цирюльник стремился изолировать яд от здоровых частей тела, сделав разрез. Поскольку этого оказалось недостаточно, он прижег рану раскаленным железом, а затем провел кровопускание. Ненавижу подобные процедуры! Кровопускание ребенку! Когда люди наконец поймут, что это опасная и устаревшая практика? Поэтому, разумеется, в конечном итоге послали за мной, но мне осталось лишь констатировать неизбежное…

– Вы все равно не смогли бы спасти несчастного ребенка, если он заразился бешенством.

– Да, но я мог бы уменьшить его страдания.

– Не говорите так.

В подобные моменты крайней уязвимости Филибер увлекался, расхаживая по кабинету взад-вперед и сшибая всё на своем пути. Обстоятельства, стеснявшие его в повседневной жизни, – обязанности врача, изоляция, одиночество, интеллектуальная неудовлетворенность – становились невыносимыми. Он мечтал снова уехать. Оставить эту жизнь позади, чтобы посвятить себя единственному истинному призванию – ботанике. Но теперь у него есть сын. А потом появилась и Жанна, которую он пригласил к себе после того, как случайно встретил в коридоре, ведущем к покоям мэтра Бордонне. Взгляд девушки зацепил его, а исходивший от нее аромат шалфея преследовал Коммерсона в течение многих дней, куда бы он ни шел. Он чувствовал, что нуждается в ней, причем с каждым днем все больше. С тех пор как они стали жить под одной крышей, Филибер не переставал потихоньку наблюдать за ней, совершенно покоренный. Эта молодая женщина, такая живая и яркая, даже не подозревала, что она красива; ее несвоевременный смех, детское удивление, благоговейное молчание и взгляды, которыми она его провожала, делали его счастливым. Больше всего Филиберу нравилось веселить ее по поводу и без. Ее хрустальный смех, непринужденный и легкий, окрылял доктора. Он дурачился, важничал, задирался только для того, чтобы прочитать в глазах Жанны восхищение. Она смотрела на него так, словно проникала в самую глубину его души, задумчивая, сосредоточенная… Всегда внимательная.

А в некоторые дни ему больше всего хотелось разрушить барьеры между ними, преодолеть разделяющую их пропасть.

Под его пристальным взглядом Жанна в конце концов краснела и отводила глаза. А Филибер едва заметным легким движением украдкой касался ее или брал за руку, Жанна же с некоторым опозданием отдергивала руку. Он знал, что все больше и больше смущает свою помощницу. Но пока что пытался сопротивляться искушению.

С приходом весны Филибер смог возобновить ботанические прогулки. Его энтузиазм и радость вернулись – заразительные, веселые и жизнерадостные, как у ребенка. Не в силах разобраться в неразберихе, в которой пребывал его кабинет, он продолжал привлекать на помощь Жанну, которая стоически переносила перепады настроения хозяина. В то утро с особым лукавством, сверкающим в глазах, доктор бросил ей:

– Я возьму тебя с собой! Ты тоже идешь!

Жанна ошеломленно уставилась на него. Она знала о горячности Филибера, о его с трудом сдерживаемом задоре, а иногда и о недостатке здравомыслия. И встревожилась: уж слишком заманчивым было предложение. Потому что она была бы счастлива сопровождать хозяина в странствиях. Бродить с ним по сельской местности, собирать и изучать новые растения, иметь возможность помогать ему, вместе радоваться открытиям. Одним словом, разделить с ним его жизнь. Все просто.

Коммерсон обращался к ней на «ты» почти с самого начала; она же не могла себе этого позволить.

Движения и взгляды молодого доктора становились все более двусмысленными, но Жанне приходилось сохранять сдержанность. Он был хозяином, она – всего лишь служанкой. Они из разных миров, и это никогда не изменится.

Есть ли у него к ней какие-то чувства, или дело в обычном желании? Утешился ли Филибер после смерти жены? Все это беспокоило и мучило ее. Жанна не хотела легких непостоянных отношений. Ей нужно было иметь для него значение, хоть она и понимала, что это грех гордыни, и ей было достаточно всего один раз встретиться с суровым и пытливым взглядом Пьера Жозефа Бо, чтобы почувствовать себя несчастной и пристыженной.

Можно ли мечтать о любви, которую запрещают или порицают?

А может быть, сама Жанна ведет себя безумно и непоследовательно?

Этот мужчина не для нее, она должна держать чувства при себе. Однако дальняя прогулка, которую Филибер ей предлагал, ожидалась вовсе не развлекательной. Доктору нужно было пополнить запас пиявок, применение которых он предпочитал кровопусканиям. Итак, полная волнений и дурных предчувствий, Жанна впервые последовала за ним за пределы усадьбы, взяв с собой два керамических горшка. Чувствуя, как румянец заливает щеки, она даже не осмелилась обернуться к Анне и Люси, которые смотрели, как они вдвоем спускаются с крыльца; она сознавала, что следует небезопасным курсом. Филибер шел рядом с ней широкими шагами, перечисляя названия и свойства всех растений, которые они встречали на своем пути, оживленный, энергичный, пылкий. Слишком взволнованная, Жанна различала едва ли одно слово из трех. Впрочем, и его она еле слышала: сердце стучало слишком громко. Оставив деревню позади, они двинулись по пологой тропинке, спускавшейся к лугу, посреди которого мерцал прудик, окруженный тростником. Пробираясь зигзагами между свежими кучами навоза – должно быть, сюда недавно водили коров на водопой, – Филибер устремился к водоему со стоячей водой, не обращая больше внимания на Жанну, которая, охваченная ужасным предчувствием, вдруг ощутила, что у нее подкашиваются ноги. Единственная работа, к которой она испытывала отвращение, – это труд «ловцов крови»: несчастные неимущие женщины забирались в ил по колено, чтобы привлечь пиявок, и выходили только после того, как ноги оказывались полностью покрыты червями. А затем по одному су за штуку добычу продавали аптекарям, парикмахерам, врачам и даже состоятельным семьям, у которых всегда был небольшой запас пиявок. Жанна всегда питала глубокое отвращение к этим скользким созданиям, и, если Филибер намеревается толкнуть ее в лужу без чулок и с задранными юбками, она ни за что не согласится. Не в силах сделать больше ни шагу, Жанна застыла словно парализованная; ее молчание в конце концов насторожило Филибера, и он с вопросительным видом повернулся к ней:

– Жанна, все хорошо? Ты такая бледная!

В два прыжка он снова оказался рядом с девушкой и, схватив ее за руки, а затем прикоснувшись ко лбу, который оказался ледяным и влажным от пота, с недоумением уставился на нее.

– Тебе плохо? Ты хочешь вернуться домой? Если тебе нездоровится, я могу продолжить и сам.

– Нет-нет, все в порядке, – прошептала она. – Но, если вы хотели именно этого, лучше скажу вам прямо сейчас: ноги я в воду не опущу.

От удивления Филибер широко раскрыл глаза, а затем разразился смехом. Потом он помахал перед носом девушки сачком, который держал в руке с самого начала их прогулки.

– Нет, конечно, что тебе в голову пришло! Ты думала, я собираюсь отдать тебя на растерзание кровососам? Мы будем их ловить вот этим. Я стану скрести ил столько, сколько потребуется. Признаюсь, способ менее надежный, чем предлагать пиявкам в качестве приманки твои прелестные ножки, но я, хоть и умираю от желания их узреть, все же выберу для этого более подходящее время!

Он продолжал смеяться во все горло, озорно и дразняще, и Жанна почувствовала, как кровь приливает к телу, будто она заново родилась, одновременно испытывая облегчение и шокированная его словами. Он шутит или говорит серьезно? Следует ли принять его слова за чистую монету или оставить их без внимания? Филибер больше не отпускал ее руки, его взгляд был ласковым и нежным, его лицо оказалось так близко, что Жанна чувствовала его дыхание у себя на губах.

– Давай же, идем, – прошептал он, ведя ее за руку. – Если хочешь, ты тоже можешь попробовать половить червей сачком. Однако нужно приложить немного сил, чтобы наполнить горшок доверху. Я тебе помогу. Сейчас идеальная погода для ловли пиявок: без ветра и солнечного света, температура воздуха умеренная. Мы сегодня наберем их в изобилии!

Жанна не могла отрицать: доктор обладает даром расцвечивать ее дни. Кто бы мог знать, что обычная ловля пиявок может оказаться такой увлекательной! Девушка и не заметила, как пролетело время, пока они усердно скребли сачком ил на дне пруда. Вспотев от усилий, Филибер закатал рукава рубашки и снял пиджак. А когда Жанна в свою очередь попыталась орудовать сачком, подошел и прижался всем телом к ее спине, чтобы помочь удерживать и направлять инструмент.

На обратном пути Филибер решил сделать крюк, чтобы пройти по мосту с тринадцатью арками. Встреченные ими жители деревни сдержанно приветствовали доктора, с подозрением поглядывая на девушку, сопровождающую его. Не иначе терялись в догадках, откуда взялись эти двое и чем занимались. У обоих одежда и чулки были покрыты засохшим илом, и выглядели они очень неопрятно, растрепанные и потные. Осторожно неся два керамических горшка с их драгоценным содержимым, Жанна чувствовала, что ее шатает от усталости. Река Арру, поднявшаяся от последних зимних дождей, несла серые воды под арками старого моста. Забрав себе ношу, Филибер остановился на полпути, заворожено наблюдая за водоворотами, которые кружили вокруг каменных столбов.

– Ты знаешь легенду, связанную с этим мостом? – спросил он, обращаясь к Жанне.

– Нет, мне ничего не рассказывали.

– Говорят, мост построил герцог Бургундский, чтобы его дочери, у которой одна нога была искривленной, не приходилось разуваться и приподнимать юбки, чтобы перебраться на другой берег.

– И… это правда? – простодушно спросила Жанна.

Филибер разразился смехом.

– Черт возьми, понятия не имею!

Когда наступила ночь, Жанна, сидя на своей узкой кровати и опустив подбородок на согнутые колени, отгоняла сон, погрузившись в созерцание круглой, как яйцо, луны, молочно-белый свет которой заливал всю спальню. Рядом с девушкой на стеганом одеяле лежала книга, которую она только что закончила читать, потихоньку, почти тайком. Книга пленяла, затягивала, и Жанна переворачивала страницы, невольно затаив дыхание: «Новая Элоиза» некого Жан-Жака Руссо. Никогда еще ни одно произведение не взволновало Жанну до такой степени, чтобы она чувствовала себя растревоженной и потрясенной. Эта книга не имела ничего общего ни с чем, что ей доводилось читать раньше. Не серьезная научная работа, посвященная ботанике или анатомии, а нечто другое, совершенно незнакомое. Жанна случайно наткнулась на нее несколько недель назад в библиотеке; книга была небрежно оставлена на столике, находящемся в ту минуту в пятне солнечного света. Сначала Жанна не осмелилась даже притронуться к ней, просто пожирая книгу глазами издалека, уверенная, что Филибер в конце концов спрячет ее, как делал каждый раз. Будучи крайне ненасытным читателем и страстным коллекционером, доктор имел обыкновение выписывать последние публикации как научного, так и философского характера. Жанна знала, что он особенно любит сочинения Вольтера, с которым общался несколько месяцев в Швейцарии, прежде чем поселиться в графстве Шароле. Но эта книга, «Новая Элоиза», не принадлежала ни к одной из знакомых Жанне разновидностей. Прошло время, и, как ни странно, Филибер, похоже, забыл том на столике, оставив пылиться. Если только… Однажды утром, когда хозяина не было дома, что случалось все чаще и чаще с возвращением весны, Жанна не выдержала и осмелилась заглянуть под обложку. В конце концов, Коммерсон никогда не запрещал ей брать какие-либо книги. И раз уж эта здесь валяется, что плохого в том, что Жанна ее пролистает? Напряженно прислушиваясь, готовая отбросить книгу при малейшей тревоге, девушка осторожно открыла ее, не представляя, какой сюрприз ее ожидает. Роман был построен в форме обмена любовными письмами, описывающими невозможную отчаянную страсть между Сен-Пре, гувернером из простолюдинов, и его ученицей Юлией, дочерью барона д’Этанжа. Поначалу смущенная, Жанна вскоре настолько погрузилась в личную жизнь двух главных героев, что письма показались ей подлинными. Правдива ли эта история? Может, корреспонденция украдена автором? Слова казались невероятно искренними и кричаще откровенными. Взрыв чувств, который уничтожает само понятие сословий и лишь сильнее разгорается в разлуке, просто ошеломлял. Любовь, попирающая смерть, пренебрегающая добродетелью и приличиями… Невозможно было не поддаться. Закрыв книгу, Жанна поняла, что ее восприятие вещей изменилось раз и навсегда. Ее душил несправедливый груз условностей общества. Во многих отношениях она уже обошла некоторые из них, поднявшись из низов, завоевав право на образование и не обращая внимания на шепотки и неодобрительные взгляды тех, кто был бы рад увидеть ее в прежнем бедственном положении. Впрочем, то же самое было и с Филибером Коммерсоном, который, не колеблясь, рассорился с родственниками, чтобы сойти с пути, начертанного для него с колыбели. И зашел так далеко, что женился по любви на женщине намного старше себя. «Но это еще не предел, – втайне думала девушка, сотрясаясь от эмоций и желаний, – мне столько всего предстоит испытать и постичь». Ее жажда свободы была так сильна, что Жанна знала: никакие барьеры, моральные или физические, не смогут ее удержать. Иногда судьба подобна урагану, сметающему все на своем пути, непредсказуемая и не поддающаяся контролю. Именно это больше всего и нравилось Жанне – пламенная непредсказуемость. У жизни гораздо больше воображения, чем у людей с ограниченным умом и запертыми сердцами. Жизнь слишком цельная, пылкая, загадочная и к тому же слишком короткая, чтобы обременять себя принципами, приводящими к окостенению. Нельзя жить вполсилы, это и есть настоящая ересь: тратить впустую свое земное время, ограничивать и сдерживать себя, лишать эмоций сердце и душу, следовать приличиям, послушно склоняя голову перед более великими или сильными – сеньорами, королем, Богом. Задумавшись, Жанна потерялась в призрачном отражении, которое виднелось в окне мансарды, выжидательно уставившись на своего мимолетного двойника. Затем незаметно ее мысли перетекли к человеку, в которого ее сердце было нежно влюблено, вопреки всем условностям. Что он делает в это самое мгновение? Поднялся ли к себе, чтобы лечь спать, или уже спит? Движимая внезапным порывом, Жанна вскочила с кровати. Небрежно накинув шаль поверх свободной белой сорочки и прижав книгу к груди, она вышла из своей комнаты, даже не потрудившись обуться. Девушка бесшумно прокралась по темному коридору, миновав закрытые двери комнат Люси и кухарки, затем направилась вниз по лестнице, которую ярко заливала светом полная луна. Прислуга обитала под самым чердаком. Разделенная на несколько небольших комнат, большинство из которых пустовало, эта часть дома производила впечатление замкнутости, усиливаемое низкими потолками и узкими коридорами с облупленными стенами. Дрожа, Жанна тенью спустилась по ступенькам, прижимая к себе книгу. На лестничной площадке она остановилась перед портретом Антуанетты, благодаря художнику застывшей в вечной молодости. Лунный луч будто гладил ее лицо, погружая остальную часть картины в темноту. Узнав немного больше о покойной хозяйке благодаря откровенностям Люси, Жанна не могла не испытывать к ней жалости. Даже богатство и хорошее происхождение не спасают от любых бед и не гарантируют счастливую судьбу, воплощенным доказательством чего являлась супруга Филибера. Антуанетта вышла замуж поздно, но, возможно, она не допускала мысли о замужестве без любви, рискуя остаться в одиночестве? И вот когда жизнь наконец исполнила ее желания, наступил конец. Несомненно, ее предупреждали, что рожать в таком возрасте – безумие, что ей лучше остаться в безбрачии и воздержании. Первая беременность после сорока – совершенно неразумный поступок. Зная кюре Бо, Жанна считала, что он вполне мог бы вести с сестрой подобные речи, нравоучительные, резкие и продуманные. Естественно, Пьер имел полное право беспокоиться. Но тогда его сестре пришлось бы добровольно отказаться от возможности любить и дарить жизнь, смириться с одиночеством и похоронить себя раньше времени. Но разве доводы рассудка могут соперничать с порывами сердца? В глубине души Жанна знала, что сделала бы тот же выбор, что и Антуанетта, ведь важна не продолжительность жизни, а ее насыщенность. Взгляд Жанны легонько скользнул влево. В комнате, которую маленький Аршамбо делил со своей няней, тоже было тихо. Мальчику исполнился год, он благополучно пережил первую зиму, через несколько месяцев грудное вскармливание закончится. При этой мысли у Жанны защемило сердце. Она очень полюбила Анну и не хотела с ней расставаться. В другом конце дома, с противоположной стороны лестничной площадки, дверь в комнату Филибера полностью тонула в темноте. Там тоже не было ни звука. Только сам дом спал вполглаза, полный потрескиваний и вздохов, к которым добавлялось отдаленное тиканье часов на первом этаже, и наблюдал за Жанной, которая, замерзшая, в нерешительности, стояла на лестничной площадке. Глубоко вдохнув, девушка продолжила спускаться, уже медленнее. Первые же попавшиеся ей часы дали понять, что миновала полночь. Ее отражение следовало за ней от окна к окну; глядя на него, можно было подумать, что девушка плывет в воздухе, не касаясь пола. Сад за окном напоминал театр теней. Каждое дерево и куст резко выделялись в белом свете луны черными силуэтами. Жанна было подумала зайти на кухню за подсвечником, но отказалась от этой затеи. Лунный луч прочертил по плитке пола светящуюся линию, и Жанне оставалось лишь бестрепетно следовать по ней, как по канату в уличном балагане. Оставив без внимания суровые взгляды портретов, она направилась прямо в библиотеку. Но на пороге вдруг остановилась, совсем растерявшись. Внутри царила полная темнота, ставни были закрыты, не пропуская лунный свет. Раздосадованная, Жанна не решалась повернуть назад, чтобы пойти за свечой, как следовало бы. Если только… Иногда Филибер оставлял несколько свечей у себя в кабинете, когда ему вдруг приспичит поработать ночью. Снова подниматься по лестнице совсем не хотелось. Странное дело: Жанне было приятно бродить по спящему дому, словно она в нем единственная обитательница. Хорошо знакомая обстановка сейчас выглядела совершенно иной, слегка безумной, поскольку ночь способна размыть и даже изменить все, что воспринимают органы чувств, создавая впечатление, что ты попал в другое измерение, более сказочное, более таинственное, доступ к которому исчезает с первыми лучами рассвета. Как будто некоторые двери можно открыть только в темноте, на ощупь.

Жанна пошла по коридору, в какое-то мгновение повернув под прямым углом, чтобы направиться в удаленную от центра здания маленькую восьмиугольную комнату, где располагался рабочий кабинет Коммерсона. В этой части дома темнота не допускала никаких компромиссов, поэтому девушке пришлось ориентироваться, касаясь стен. Все ее чувства были напряжены, в то время как в ушах эхом отдавались глухие удары сердца. Вдруг она застыла на месте. Из-под закрытой двери пробивался слабый луч света. Коммерсон все еще бодрствовал! Иногда луч исчезал, но через мгновение снова вспыхивал, будто там, за дверью, доктор ходил взад и вперед. Жанна знала его манеру напряженно размышлять: когда «винтики мозга» работали с трудом, Филиберу нужно было двигаться. Но, возможно, ему просто необходимо поспать, подумала она, растрогавшись. Ходили слухи, он работает по ночам, чтобы лучше справляться с горем после смерти супруги. Неужели Коммерсон до такой степени безутешен? Внезапно Жанна почувствовала себя ничтожной и глупой. Ее охватило невероятное уныние. Упав духом, она повернула назад. Снова проходя мимо библиотеки, она вошла туда, на этот раз без малейших колебаний, хоть и задела угол книжного шкафа. Погружение во тьму, словно прыжок в глубины вод. Жанна вслепую направилась к маленькому столику, ориентируясь только по тонкой ниточке белого света, пробивающейся между ставнями, и положила книгу примерно на то же место, где нашла. На самом деле не так уж и важно, если Филибер обнаружит, что она прочитала Руссо. Без сомнения, он уже знает об этом. Молчаливое согласие, небрежное безразличие. Затем Жанна поспешно вернулась в свою комнату, измученная и расстроенная, сама не зная почему.

Ей нравилось работать рядом с патроном, когда нет необходимости разговаривать, в молчаливом согласии и растущей близости, понимая друг друга с полуслова, а то и с первого взгляда. В то время как Жанна старательно и добросовестно трудилась в углу кабинета, отмечая название каждого высушенного растения, его местонахождение и дату сбора, Филибер наверстывал упущенное в переписке. Сгорбившись за столом, лицом к широко открытому окну, он строчил без перерыва, наморщив лоб и сощурив глаза от напряжения. Доктор тысячу раз предпочел бы находиться снаружи и блуждать по дикой местности, особенно в хорошую погоду, но он уже слишком далеко отодвинул свои эпистолярные обязанности. Переписка с отцом и братьями была особенно неспокойной и вызывающей тревогу, но в то же время обязательной работой в надежде сохранить минимум семейных уз, а также, прежде всего, чтобы попросить денег, всегда и снова, как можно более дипломатично. Содержание предоставили бы Филиберу на законных основаниях, если бы отец не лишил его средств, разъяренный и разочарованный жизненным выбором сына. Однако Коммерсон не хотел и дальше жить на ренту покойной жены, что создавало у него впечатление, будто он грабит собственного сына. Неустойчивое финансовое положение вынуждало его жить скромно, полагаясь на свою малоприбыльную работу и случайные подачки обиженного отца. Другая переписка была доктору больше по сердцу, но требовала тщательности и размышлений; например, частый обмен письмами с Жорж-Луи де Бюффоном, управляющим королевским садом лечебных трав в Париже, и Бернаром де Жюссье, профессором ботаники и членом Академии наук. Коммерсон регулярно сообщал коллегам о своих открытиях в ботанике с рвением монаха-переписчика, которого ничто не в силах отвлечь. Наконец его переписка с Жозефом Жеромом Лаландом была проявлением чистой дружбы, и Коммерсон не переставал хвалить товарища, такого молодого и уже такого достойного и блестящего! Их связывала верная и крепкая дружба, которая зародилась в детстве в Бурк-ан-Брес и которую не смогло охладить расстояние, разделившее их в связи с учебой. В каждом своем письме Жозеф не переставал умолять Филибера присоединиться к нему в Париже. Он не хотел допустить, чтобы друг похоронил свой замечательный ум в маленьком затерянном уголке Морвана, в то время как ему уготована научная карьера в Париже. Прямым текстом он обвинял Филибера в том, что он слишком застенчивый, сдержанный и скромный, когда речь идет о нем самом. Или к уединению его побуждает положение вдовца, безутешный траур? Но это тем более неразумно! Его ученость так пригодилось бы в Королевском саду! И действительно, когда Коммерсон вспоминал этот сад в разговоре с Жанной, глаза у него блестели от возбуждения. Впрочем, пока что он и не думал возвращаться туда.

В том году лето выдалось на редкость знойным, оно выжигало растительность и делало вялыми умы и тела. Окружающая местность стала желтой и словно поджаренной. Река Арру превратилась в струйку воды, обнажив поросшие мхом арки старого моста, что случалось крайне редко. Деревенские ребятишки приходили окунать в нее ноги, их голоса эхом отдавались под каменными сводами. Прачкам приходилось наклоняться ниже, чтобы прополоскать белье. Илистое дно было совсем близко. Воздух шелестел от пения саранчи, трещал и стрекотал. В лесу сосновые шишки, выстилавшие землю, взрывались мелкими сухими осколками, распространяя повсюду смолистый аромат, а созревшие стручки ракитника лопались, рассеивая вокруг черные семена. Однако волна жары не мешала Филиберу сбегать на природу с первыми лучами солнца. Он отдавал распоряжение снарядить мула, который бы вез его принадлежности ботаника и все необходимое для того, чтобы перекусить в течение дня, – Филибер всегда был очень бережливым, – а затем надолго исчезал, возвращаясь только с наступлением темноты, измученный и покрытый пылью. После этого он принимал теплую ванну, в которую любил погружаться полностью, но вскоре вылезал из нее, спеша вернуться к работе.

Однажды рано утром, когда горизонт только начал окрашиваться в оранжево-лиловый цвет, Филибер осторожно постучал в дверь Жанны. Ночь была душной, особенно внутри дома, и девушке пришлось оставить слуховое окно открытым, чтобы не задохнуться. Вспотев, она сняла ночную сорочку, которая прилипала к телу, как вторая кожа, а затем расстелила простыню на паркете, чтобы растянуться на ней в поисках прохлады. С широко раскрытыми глазами в темноте, не в силах заснуть, Жанна прислушивалась к звукам ночной жизни, к суете фантасмагорического бестиария, смешанной со вздохами и дыханием природы, воображая, что спокойно и безмятежно спит под открытым небом. Заснув достаточно поздно, она внезапно проснулась от резкого стука в дверь. Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и понять, почему она лежит обнаженная на полу. Жанна поспешно встала, чувствуя, что все тело болит, будто ее побили, быстро надела рубашку, не тратя времени на то, чтобы завязать тесемки, а затем осторожно приоткрыла дверь. Увидев на лестничной площадке фигуру Филибера, который терпеливо ждал, подняв руку вверх, готовый снова постучать, она изумилась. Никогда он не поднимался к ней в комнату. Который час? Что-то случилось? Может быть, заболел малыш? Недолго думая, девушка распахнула дверь настежь, растрепанная и с вопросительным выражением лица, совершенно забыв, что ее тонкая рубашка абсолютно ничего не скрывает. Если Филибер и был удивлен или встревожен, то ничем этого не показал, поспешив успокоить помощницу, натянуто улыбнувшись.

– Одевайся, моя милая Жанна, встретимся внизу. Сегодня я хотел бы тебя кое-куда отвести, – прошептал он, чтобы не потревожить остальных слуг.

– Сейчас? Но ведь еще темно, – удивленно прошептала она.

– Это ненадолго, так что поторопись!

Тут Филибер повернулся, готовый исчезнуть так же внезапно, как и появился, но вдруг снова повернулся к ней с сияющими глазами:

– Ты знаешь, что ты великолепна?

Прежде чем она, совершенно ошеломленная, успела ответить, доктор исчез как тень.

Закрыв за ним дверь, Жанна вдруг поняла, в каком она виде: босиком, в сорочке с глубоким вырезом на маленькой груди. Смущенная, с пылающими щеками, она поспешила освежить лицо и тело водой, которую накануне налила в фаянсовую миску, а затем принялась резкими сердитыми движениями расчесывать шевелюру, которая каждое утро превращалась в настоящий девственный лес. Уложив волосы в пучок, Жанна прошла за ширму, чтобы закончить одеваться. Взглянув через слуховое окно вниз в сторону сада, где медленно исчезали ночные тени, она была потрясена, обнаружив Филибера, который терпеливо ждал, прислонившись к стволу клена, а рядом с ним мирно пасся мул. Взгляд доктора, сохраняющего непроницаемое выражение лица, был устремлен в сторону ее окна. Смущенная, Жанна поспешно вышла из своей комнаты и быстро заскочила на кухню, все еще погруженную в темноту, чтобы по дороге взять буханку хлеба и залпом выпить большой стакан молока. Затем она почистила зубы лосьоном на основе корицы, гвоздики и звездчатого аниса – привычка, заведенная у аптекаря, очень требовательного по части гигиены. Теперь от нее Жанна ни за что на свете не отказалась бы, даже удивляясь, как могла раньше без этого обходиться, настолько невыносимо для нее было зловонное дыхание. Наконец, завершив утренний туалет, Жанна схватила соломенную шляпу, накинула на плечи легкую косынку, надела уличную обувь и вышла из дома, присоединившись к Коммерсону, который не сдвинулся с места ни на дюйм, словно пустил корни, как дерево, к которому он прислонялся в терпеливом ожидании.

– Куда мы идем? – поинтересовалась Жанна. – И не хватятся ли меня в доме?

– Не волнуйся, я предупредил Мариетту вчера вечером. Мы выезжаем пораньше, потому что предстоит долгий путь. Я собирался изучить флору заливных лугов, а потому наметил очень красивое место, которое хотел бы показать тебе.

Слишком счастливая от предвкушения поездки, Жанна не осмелилась спросить Филибера, почему он позвал ее с собой, и с готовностью последовала за ним. По дороге девушка сообразила нарвать цветов и травы, которые послужат подкормкой для мула, когда тот проявит первые признаки усталости. Оставив деревню позади, они вступили на пологую тропинку, которая медленно, но верно следовала вверх. У них за спиной едва поднималось солнце, заволакивая небо огненным облаком. Пользуясь тем, что воздух все еще свеж, доктор с помощницей без лишних слов широкими шагами двигались вперед по обе стороны от мула. Иногда у них под ногами перекатывались камешки, и тогда Жанна инстинктивно хваталась за недоуздок их четвероногого спутника с нежными глазами, обведенными черным. Филибер, постоянно водящий носом и настороженно приглядывающийся, походил на одну из охотничьих собак, которые ищут малейший след добычи. Конечно, речь шла не о дичи, а о растении, которое могло ускользнуть от взгляда ботаника. Жанна, которую забавляло это зрелище, украдкой наблюдала за Филибером. Первый привал они устроили в тени дуба на опушке леса и принялись разглядывать долину, простирающуюся у их ног. Погруженные каждый в свои мысли, они съели несколько орехов, а затем запили их водой из фляги.

– Еще далеко? – наконец спросила Жанна.

– Нет. Нам нужно обойти лес по этой тропинке, а затем спуститься по другому склону холма к симпатичной речушке, ты увидишь. На всем ее протяжении лежат заливные луга. Очень углубленный меандр[4]. Поблизости ни единого человеческого жилья. Совершенно дикое место. Зимой на берег не попасть из-за регулярных наводнений. Там произрастают разновидности растений, которых больше нигде не найти. Я намерен их переписать. Поможешь мне?

– Конечно, – тихо ответила она, совершенно плененная.

Они снова двинулись вперед, огибая лес и стараясь по возможности держаться в тени. Жанна все время обмахивалась соломенной шляпой, а Филибер снял сюртук и засучил рукава рубашки. Воздух гудел от насекомых, которых спутники отгоняли взмахами рук. Еще не настал и полдень, но уже было очень жарко.

С облегчением они увидели сильно обмелевшую реку, которая извивалась внизу, обрамленная деревьями, склоняющими ветви навстречу живительной воде. Сойдя с тропинки, спутники направились вниз по травянистому склону. Филибер далеко впереди скакал, как козленок, а девушка тем временем пыталась уговорить непокорного мула пройти последние несколько шагов. Ноги у Жанны болели от долгой ходьбы, и первое, что она сделала, приблизившись к берегу, это сняла туфли, наслаждаясь лаской травы, а затем прохладой воды, в которую с восторгом вошла, подобрав юбку. Филибер рассмеялся, заметив у нее на лице выражение блаженства, которое Жанна даже не пыталась скрыть. Он тоже разулся и без церемоний снял чулки, а затем с таким же веселым видом присоединился к ней. Вода, в противоположность воздуху, была поразительно ледяной. Веселясь, Филибер принялся брызгать на Жанну, быстро намочив ее с головы до ног.

– Ну же, Жанна, давай, – смеялся он. – Почему ты не защищаешься?

– Какой же вы ребячливый! – воскликнула она, в свою очередь брызнув на него с энергией, которая удивила ее саму.

Кругом не было ни души, даже ни одной хищной птицы в небе, чья лазурная синева оставалась незапятнанной. Промокшие насквозь, они разделись, хихикая, как дети, оставив только нижние сорочки – последняя смехотворная и ненужная скромность. Затем оба растянулись на сухой траве лицом к небу, раскинув руки и вытянув ноги. Жанна распустила волосы, чтобы быстрее высушить их. От прикосновения теплой земли ее наполнило ощущение внутренней целостности, и девушка закрыла глаза. Голос Филибера, одновременно близкий и далекий, разнесся над травами; он говорил, как счастлив, что Жанна есть в его жизни. Что ее присутствие вернуло ему свет, надежду и легкость. Приглушенным голосом он пустился в откровения. В ранней юности, будучи достаточно ветреным, он знал многих женщин и нескольких из них любил. Но, не в силах остановиться на ком-то одном и позволить захомутать себя, он ни к кому не привязывался, пока не встретил Антуанетту. Умная, живая, она сразу понравилась ему. Их отношения оказались непохожими на всё, что он знал раньше. Она искренне интересовалась его исследованиями и поощряла их. И это она предложила Филиберу жениться на ней: будучи старше, Антуанетта почти потеряла надежду завести ребенка. Он сам только что перевалил рубеж тридцатилетия и решил, что действительно пришло время остепениться рядом с прекрасной и заботливой женщиной, которая желает только его благополучия. И по такому случаю снова обрести благосклонность отца, вернувшись на правильный путь. Это был почетный семейный союз, за который Коммерсону не приходилось краснеть и который радовал его родителей. И они с Антуанеттой были счастливы все то короткое время, что провели вместе.

Но чувства по отношению к Жанне оказались совсем другими. Гораздо более волнующими. Неудержимое влечение, такое сильное, что оно сметает все на своем пути, не давая ему передышки. Вот почему он так изнурял себя работой, утомлял тело на бесконечных вылазках на природу. Он сделал все возможное, чтобы попытаться остановить неизбежное, не поддающееся контролю.

Застыв, с бешено бьющимся сердцем, Жанна слушала его признания.

– Жанна, как ты думаешь, смогла бы ты когда-нибудь полюбить меня? – в заключение шепотом спросил он. Взволнованная девушка повернулась на правый бок, чтобы оказаться лицом к нему, и Филибер тоже повернулся, пристально уставившись ей в глаза. Неуверенной рукой – правомерна ли эта ласка? разумна ли? – она нерешительно коснулась его лба, бровей, переносицы, затем спустилась к приоткрытым губам, обводя пальцами его лицо, как будто узнавала его впервые. Затаив дыхание, Филибер напряженно смотрел на нее, ожидая ответа.

– Думаю, да, – наконец прошептала она.

Он испустил долгий вздох и притянул ее к себе, крепко обняв. Уткнувшись лицом ему в плечо, Жанна вдохнула его запах и зажмурилась, полузакрыв глаза, чтобы лучше прочувствовать свои ощущения, тревожные и столь же неожиданные. Неудержимый огонь пробежал по ее венам и охватил все тело. Ей хотелось, чтобы они растворились друг в друге, слились воедино, чтобы чувства к Филиберу стали еще сильнее. Она знала, что вот-вот падет, и умирала от желания. Но крошечная часть ее самой все еще сомневалась и оставалась настороже. Разве это не безумие? Уступив ему, она отдаст себя целиком, разрушив ту небольшую защиту, которой обладает. Однако Жанна была ранимой и обладала обостренной чувствительностью. Любить наполовину она не умела и знала себя: ей хотелось от Филибера всего, и не она выдержит, если он сочтет их связь просто мимолетным увлечением, кратковременной влюбленностью, капризом. Дилемма была головокружительной.

Словно читая ее мысли, Филибер нежно поцеловал ее веки, лоб, затем губы, прямо в которые прошептал:

– Я буду ждать тебя. У нас впереди вся жизнь, не так ли?..

Благодарная, она ответила на его поцелуй с пылкостью, подразумевающей, что договор между ними заключен. По крайней мере, хотя бы обещание она могла ему дать. Что же касается остального, девушка здраво рассудила: чему суждено случиться, того не миновать. Жанна уже знала, что пойдет туда, куда прикажет ее сердце. Ей даже казалось, что она рождена именно для этого: слушать только свое сердце, избегая навязанного пути.

Успокоенные и воодушевленные, они провели остаток дня, дружно записывая названия всего, что произрастало вокруг: болотных трав, камнеломки, таволги, с энтузиазмом рассказывая друг другу о своих открытиях, обмениваясь замечаниями. Периодически они останавливались, внезапно охваченные непреодолимым желанием притронуться друг к другу, приласкать и осыпать друг друга пылкими поцелуями. Смеясь, они шаловливо засовывали друг другу цветы в волосы. На их мятой одежде остались следы травы, на которой они лежали.

– Ты похожа на ундину, фею воды, – тоном соблазнителя шепнул Жанне Филибер. – Но, если ты согласишься связаться со мной, знай: это навсегда, ты никогда не сможешь вернуться в воду. Так что подумай хорошенько…

Мягко высвободившись из его пылких объятий, Жанна ответила:

– Правильно, к такому решению надо отнестись без всякого легкомыслия…

– Но свободны ли мы выбирать свою судьбу? Что, если все уже предрешено?

– Мне нравится верить, что у нас есть возможность сказать свое слово, – твердо заявила девушка.

– Знай же, что у меня железная воля и я могу быть упрямее мула.

Жанна разразилась смехом.

– А я скользкая и увертливая, хуже чем угорь.

– Тогда найду подходящую сеть, чтобы удержать тебя, – возразил он, снова заключая ее в объятия.

– Сеть? Как тюрьма? – нахмурилась Жанна, глядя ему прямо в глаза.

Улыбаясь уголком рта, Филибер расцепил руки.

– Нет, ты права: я хочу, чтобы ты свободно пришла ко мне… Я никогда не стану удерживать тебя против воли, это слишком жестоко. Но ты можешь стать для меня всем: любимой, другом, партнером, единомышленником, моей опорой и родственной душой…

– Вот только буду ли я на высоте? У вас такая страстная натура, но разве огонь в конце концов не погасит сам себя?

– Послушай, я не хочу, чтобы между нами вставали ложные барьеры…

– Знаю. Это непроизвольно…

– Я буду терпелив.

Они заговорщицки улыбнулись друг другу и вернулись к своему первоначальному делу, которому с трудом посвятили себя полностью, не отвлекаясь.

«Какая все-таки необычная страсть нас объединяет», – думала Жанна, с нежностью наблюдая за Филибером, который снова отправился на поиски растений. Прилив неудержимой любви внезапно захлестнул ее безо всякого предупреждения со всей очевидностью, заставив пошатнуться. Жанна все еще могла сопротивляться Филиберу и создавать впечатление, будто колеблется, но в глубине души уже знала, что судьба ее решена. Этого мужчину она любит и готова занять то место, которое он ей даст. Каким бы оно ни оказалось, хорошим или плохим… так тому и быть. Она просто не хотела торопить события, чтобы дать их любви время пустить глубокие и прочные корни. Ей не нужен скоротечный огонь от вспыхнувшей соломы, каким бы ярким он ни был.

В самое жаркое время дня они благоразумно расположились в тени дерева, в нескольких шагах от журчащей кристально чистой воды, а затем Филибер достал альбом для эскизов, намереваясь как можно точнее зарисовать различные части собранных растений. Молча и с восхищением наблюдая за ним, Жанна мысленно заметила, что он, без сомнения, одарен всеми талантами. Тем не менее ботаник был не очень доволен тем, что у него получается, и тихонько ругался, когда находил какую-то изображенную им деталь неудачной или недостаточно похожей. Как он умудряется так активно работать и не выдохнуться? Наслаждаясь несколькими минутами отдыха, растянувшись на траве и убаюканная стрекотанием насекомых, Жанна позволила себе погрузиться в сладкую уютную дрему и почти сразу же уснула, забыв обо всем, что ее окружает. Внезапно ее разбудило легкое прикосновение к лицу. Склонившись над ней с озорным видом, Филибер гладил ее щеки и лоб длинным стеблем травы, выводя арабески на коже. Когда он начал спускаться по ее горлу, окончательно проснувшаяся Жанна резко выпрямилась и, не растерявшись, вырвала у него из рук травинку и, предварительно оглядев, отбросила вдаль. Филибер, которого это явно позабавило, разразился смехом и с самым невинным видом протянул ей руку, чтобы помочь встать.

– Хорошо спала?

– Да, очень спокойно. Вам тоже следовало бы попробовать так отдыхать время от времени.

– Конечно, но на этот раз у меня было много дел.

– Довольны своими эскизами?

– Да, более-менее…

Продолжая следить за ним краем глаза и чувствуя, что у нее по венам течет раскаленная лава, Жанна с самым отстраненным выражением лица, на какое была способна, привела в порядок одежду и снова собрала волосы в пучок. С демонстративно церемонным видом Филибер занялся сбором вещей, оставив ее в покое. Жанна помогла ему снова запрячь мула и уложила собранные образцы в корзины. Затем они медленно, почти с сожалением, направились в обратный путь.

Мысленно Жанна поклялась себе не поддаваться на его ухаживания. Сопротивляться и защищать свое сердце – инстинктивно, в порыве здравомыслия. Будучи неопытной в любви, она тем не менее не вчера на свет родилась, чтобы не подозревать о муках, вызванных страстью, у которой нет будущего и которая, возможно, угаснет так же быстро, как разгорелась. У мужчин сердца слишком непостоянные, а у женщин – слишком уязвимые. Она еще не была убеждена, что это не просто каприз. И все же, если бы они искренне влюбились друг в друга, что было бы дальше с их отношениями? Она навсегда останется лишь прислугой. Определенные сферы жизни общества для нее закрыты. Она станет женщиной-тенью, той, чье неприличное существование скрывают, пока не наступит неизбежный, горький и болезненный разрыв. Именно такая судьба ожидает ее, если она уступит, в этом она не сомневалась.

«Подумай хорошенько, Жанна, подумай хорошенько», – повторял тихий голос внутри.

Готова ли она рискнуть всем, даже сжечь свои крылья ради этого человека? Чем он отличается от других? Она окажется в его постели, а что потом?

А потом…

Увы, Жанна безумно влюбилась. Малейшая разлука была для нее равносильна пытке. Когда Филибер уходил, девушка переставала дышать и не могла не переживать за него. Она ходила по дому кругами, будто зверь в клетке. Сердито отчитывала его, когда он возвращался домой весь в синяках или царапинах. Однажды заставила его весь день пролежать в постели, когда он вернулся, хромая, с опухшей и посиневшей левой лодыжкой.

– Предупреждаю, я не собираюсь тратить свою жизнь на то, чтобы лечить и перевязывать вас, – глухо ворчала она. – Меня наняли, чтобы я вела хозяйство в этом доме и присматривала за вашим сыном. Но не для того, чтобы исполнять обязанности вашей сиделки!

– Не злись, милая моя, ну зачем ты так? Я видел других в таком же состоянии, ничего страшного!

– Да, пока не станет куда серьезнее!

Но жизнь вот-вот должна была научить ее, что против порывов сердца ничто не устоит. Разум подавило волной чувств, смыло, свело на нет. И пусть и ошибочно, но поддаться им было сродни избавлению, сладкой и пьянящей эйфории, новому рождению.

Они сидели одни в рабочем кабинете Филибера, окно которого было распахнуто в летнюю ночь. Ни малейшего ветерка, который пошевелил бы жаждущую листву. Сильная жара стояла весь день, и сменивший его вечер оказался не прохладнее, под пение сверчков источая запахи сена и потрескавшейся земли. Любуясь небесным сводом, влюбленные увидели две падающие звезды. Жанна не смогла сдержать возгласа удивления. Филибер обхватил ее лицо ладонями, их жадные рты нашли друг друга, и дальше уже ничто не могло сдержать разгоревшегося пламени. Это должно было случиться, а значит, и жалеть не о чем, думала Жанна, пока руки Филибера нетерпеливо раздевали ее, а ее собственные скользнули в приоткрытый ворот его рубашки, в опьянении лаская обнаженную кожу. Филибер поднял ее на руки и понес к обитой красно-зеленым бархатом кушетке, одним нетерпеливым движением сбросив бумаги, которыми та была завалена. Воздух был душным и влажным, но Жанна дрожала с головы до ног. Поцелуи Филибера по всему ее обнаженному телу – отдаваемому, предлагаемому – ощущались как ожоги, которые воспламеняли ее изнутри. Глухой, добела раскаленный огонь, бедра напротив бедер, слипшиеся животы, переплетенные ноги и прерывистые вздохи, первое слияние, сметающее на своем пути любые доводы разума, страхи и сдержанность.

– Отныне ты вся моя, – прошептал Филибер ей на ухо после невероятного наслаждения.

Взмокнув от пота, они, несмотря на тесноту кушетки, долго лежали обнявшись и прислушивались к тому, как с трудом замедляется бешеное биение сердец, только что насытившихся страстью. Вдалеке в саду ухала сова, невидимая сообщница и защитница. Жанна, лежа с полузакрытыми глазами, чувствовала, как ее охватывает сладостное оцепенение. По телу все еще пробегали спазматические мурашки, в то время как огонь в жилах медленно угасал, оставляя ее в изнеможении.

Едва освещенные свечой, надев нижние сорочки, они отправились ополоснуться. Жанна едва сдержала вскрик, когда тела коснулась ледяная вода, в то время как Филибер, тихо смеясь, принялся поливать ее длинные распущенные волосы, которые змеились по плечам, как водоросли в речной воде. Обсушившись и натянув рубашки, влюбленные опять повернулись друг к другу, охваченные желанием. Рубашки соскользнули на пол.

«Господи, как же мало потребовалось времени, чтобы поддаться искушению и отдаться страсти», – размышляла ошеломленная Жанна. Оказавшись одна у себя в комнате поздно ночью, она разглядывала свое отражение в стекле слухового окна и видела там незнакомку. Неужели эта самая женщина несколько часов назад безо всякого стеснения и стыда предавалась страсти в объятиях любовника? Тело вибрировало, словно струны скрипки, снова и снова входило в резонанс, издавая стоны под волнами страсти.

Надо будет научиться ходить с отстраненным видом, притворяться, скрывать, делать вид, что ничего не изменилось. За исключением нескольких редких касаний украдкой, дневное время вряд ли благоприятствует любовным объятиям: недостаточно уединения, слишком рискованно. Их может застать кто угодно, от Пьера Бо, который всегда появляется неожиданно, до слуг, имеющих обыкновение всюду входить без стука, и Аршамбо, который уже делал первые шаги в качестве неутомимого исследователя и обожал выводить отца из себя радостными криками.

Дни протекали так же, как и раньше, наполненные научными занятиями для Филибера, которого буквально электризовал этот новый бурный роман. Он считал Жанну не просто любовницей, которую завоевал и покорил; она также была спутницей жизни, доверенным лицом, другом, которому он мог излить душу и довериться. Уравновешенная, всегда спокойная по натуре, она утешала его и умиротворяла. Тем не менее – и это доктору также нравилось в ней – Жанна была не из тех, кого любовь делает послушными и покорными, такие в конце концов надоедают. Далеко не глупый, он быстро заметил огонь подо льдом ее спокойствия и тот страстный вид, когда глаза у нее блестели, намекая на богатый и сложный темперамент. Ибо Жанна была столь же скрытной, сколь и неуловимой, никогда не уступая полностью, даже когда находилась в объятиях Коммерсона. Когда их взгляды встречались в мгновения страсти, Жанна всем своим видом словно предостерегала любимого: я полностью отдаюсь тебе, но требую взаимности. Хоть он и лишил девственности молодую женщину, которая прежде не знала физической любви, Жанна очень быстро освоилась, без ложной скромности или ханжества взяв в свои руки бразды правления желаниями Филибера. Ей нравилось заниматься любовью, когда их тела волшебным образом сливались, и она ощущала нечто куда большее, чем опьянение чувствами. Это было единение душ и тел.

Страсть сжигала все дотла, их ночи были неописуемо бурными. Набираясь смелости и стремясь к большему наслаждению, любовники обогащали свои утехи, постоянно искали новые горизонты. Отблески свечей придавали их коже нежный янтарный оттенок, и Филибер больше всего на свете любил исследовать впадины и выпуклости тела возлюбленной. Однажды в столь же фривольном настроении он показал ей две ниспровергающие развратные книги, которые тайно хранил на самых недоступных полках библиотеки: «Нескромные драгоценности» Дени Дидро и «Софа» Кребийона-сына. Надо сказать, автор последней книги несколько раз попадал в тюрьму за свои скандальные тексты. Но в тайном алькове пылких влюбленных было разрешено все, и каждый по очереди читал вслух самые выразительные отрывки. В такие моменты полного выпадения из реальности Жанна забывала о своем происхождении и статусе домашней прислуги. Она была просто любящей женщиной, которую любят в ответ.

Однажды ночью, когда Жанна собиралась вернуться в свою комнату под крышей, чтобы подремать несколько часов перед рассветом, вернуться в невидимость и на место, которое, несмотря ни на что, продолжала занимать, Филибер удержал ее за руку, проговорив вкрадчивым умоляющим тоном:

– Не уходи. Я хочу, чтобы ты осталась спать со мной. Этой ночью и впредь.

Застигнутая врасплох, она бросила на него недовольный взгляд:

– Ты хочешь, желаешь, требуешь. А обо мне ты думаешь? Я что, стала твоей вещью? Красивым растением, которое ты решил засушить и поместить в гербарий, как и все остальные? Ты подумал о том, что могут сказать люди, если узнают, что по ночам я делю с тобой постель, будто мы муж и жена?

– Люди скажут, что ты женщина, которую я люблю. И вообще, почему нас должно заботить, что могут подумать другие? Мои чувства к тебе никого не касаются! – вызывающим тоном возразил Филибер.

Жанна ошеломленно уставилась на него. Он говорил с апломбом и решимостью, чуть ли не бахвалился своей независимостью, но по его расстроенному лицу она ясно видела, что внутренне любовник кипит. Нельзя же быть до такой степени несознательным и наивным. Коммерсону отлично известно, как устроен мир, зависимый от своих тщательно смазанных винтиков, порядок которых не следует нарушать. Укрывшись в глубине алькова, с распущенными длинными волосами, окутывающими ее, как шелковистая накидка, Жанна со страхом следила за первыми проблесками рассвета за ставнями, готовыми сыграть похоронный марш украденным мгновениям счастья. Летние ночи так коротки! И если она задержится еще хоть ненадолго, риск быть застигнутой увеличится в разы. Почему Филибер упрямится и требует проводить с ним всю ночь, несмотря на нежелание Жанны и ее опасения? Будто он не знает обо всех рисках, на которые она уже пошла, включая угрозу беременности. Конечно, он обычно удерживался в последний момент, но никто не застрахован от ошибки. Достаточно одного раза, всего одного, чтобы жизнь Жанны перевернулась с ног на голову.

Они долго смотрели друг другу в глаза, испытывая одновременно боль и разочарование.

– Нам ведь и так вполне неплохо… – наконец прошептала она, чувствуя, как сжимается горло.

– Если бы я мог, я бы женился на тебе, – пробормотал Филибер глухим голосом.

– Чтобы отец лишил тебя средств к существованию, а потом и наследства? Полно тебе, Филибер. Ты бы первый стал от этого несчастным и в конце концов начал бы винить меня, – возразила Жанна, поспешно вставая и отрываясь от его взгляда и от руки, пытающейся удержать ее.

– Иногда твоя непримиримость леденит мне кровь, – пожаловался он, расстроенный.

– Ты действительно считаешь меня непримиримой? Ради бога, Филибер, избавь меня от несправедливых претензий. Я всего лишь защищаю нас с тобой, – заявила Жанна ровным голосом.

Известие о внезапном прибытии Жозефа Лаланда напоминало удар грома, нарушивший течение повседневной жизни в доме Коммерсона. Обитающий в столице друг детства Филибера был крайне обеспокоен отсутствием новостей. Последнее письмо Филибера изобиловало жалобами и описанием страданий, так что Лаланд в конце концов отругал товарища за чрезмерный и бессмысленный траур, который все никак не заканчивается, и потребовал взять себя в руки и покинуть мрачное убежище, чтобы присоединиться к нему в Париже, где Коммерсона ждет совершенно иная судьба.

Разрываясь между радостью снова увидеть старого друга и крайним смущением, Филибер все же ликовал при мысли о том, что скоро сможет обнять Жозефа.

– Второго такого друга на свете нет, можешь быть уверена! Искренний, верный, преданный, – обрушивал он на Жанну неиссякаемый поток восторгов. – Даже не просто друг – почти брат! Боже мой, мы не виделись два года. И я единственный, кто виноват в этом. В последнее время я пренебрегал нашей перепиской. Он имеет право злиться.

Жанна слушала возлюбленного молча, плотно сжав губы и пребывая во власти дурных предчувствий. Известие о предстоящем визите настолько преобразило Филибера, что Жанна была поражена. Теперь она считала себя еще более трусливой и жалкой, но старательно изображала радость, которой не испытывала. Филиберу так много хотелось рассказать лучшему другу, что он не знал, с чего начать, переполненный новостями. Ему не терпелось поделиться своими последними ботаническими открытиями и показать собранные гербарии, наверстать упущенное время, снова мечтать и строить планы на будущее, как когда-то. По словам Филибера, Жозеф являлся одним из самых ярких умов своего поколения. Получив престижное юридическое образование, он, однако, решил посвятить себя астрономии. Избранный в Академию наук в 1753 году, Лаланд также возглавлял кафедру астрономии в Коллеж де Франс, будучи назначенным на этот пост всего лишь в тридцать лет – просто чудо! Но каким бы лестным ни получился портрет молодого ученого, Жанна была убеждена, что Филиберу не следует завидовать уму друга: как она с грустью полагала, ее возлюбленный несомненно пришелся бы ко двору в Париже, в святая святых Академии наук. Мужчина, которого она любит, – гений, хотя сам это отрицает, предпочитая тень свету.

Жозеф Лаланд прибыл майским вечером, очень поздно, когда солнце уже опускалось за горизонт, оставляя на небе кроваво-красный нимб. Молодой человек трясся в дилижансе четыре дня, чтобы добраться до затерянного скалистого уголка Морвана. Изнурительное путешествие, тяжелее некуда.

– Вот к чему ты меня вынудил, мой старый друг: отправиться за тобой в самую дальнюю деревенскую глубинку! – такими были первые слова гостя, когда он вышел из дилижанса, помятый и запыленный, подслеповато жмурясь, словно месяцами не видел света. Всю поездку парижанину пришлось прикрывать ноздри тонким батистовым платком, так как запахи, исходящие от других путешественников, были для него сущим мучением. Парик с двумя валиками, когда-то белый и напудренный, приобрел сероватый оттенок и скособочился, являя взору несколько завитков собственных светлых волос хозяина. Хотя когда-то Лаланд и был провинциалом, теперь он принадлежал к другой жизни, забыв о прошлом с его грязными дорогами и запахами скотного двора, которые теперь заставляли его морщиться. Он ненавидел путешествовать и был избалован, так что Филибер мог гордиться его визитом!

Хозяин дома с громким смехом обнял своего ворчливого друга, раскаты голоса которого были слышны даже на деревенской площади.

– Какая радость видеть тебя здесь!

– Честное слово, ты хорошо выглядишь и не кажешься мне таким огорченным, как в последний раз, когда мы виделись, – буркнул Жозеф, пристально разглядывая друга.

– Да, мне гораздо лучше.

– Гм! Значит, вот зачем ты остаешься похороненным в этой… деревушке на краю света? Но почему ты в последнее время не отвечаешь мне?

– Я просто потерял счет времени, мой дорогой друг! – шутливо возразил Филибер, забавляясь встревоженным видом Жозефа, который изумленно оглядывался вокруг. Увлекая Лаланда к дому вслед за лакеем, который нес багаж гостя, он продолжал: – Я с головой ушел в работу. Как ты знаешь, у меня здесь медицинская практика. Иногда приглашают даже из дальних окрестностей. Но я также продолжаю обогащать свои гербарии. Это кропотливый труд, который, как ты понимаешь, очень занимает меня.

– Да, ты не изменился, насколько я вижу… И, как ты наверняка заметил, меня это успокаивает. Откровенно говоря, я боялся, что после той трагедии найду лишь тень тебя прежнего.

– Я действительно много страдал, но теперь горести позади…

– Как поживает твой сын?

– Он само очарование. Завтра увидишь его. Сегодня ты приехал поздновато, мальчик уже спит.

Проявляя осмотрительность и сдержанность, Жанна удалилась в свою комнату, когда Лаланд и Коммерсон еще только подъехали к дому. Через окно в крыше, выходящее в темный сад, она почти всю ночь слушала, как они разговаривают. Осторожно подойдя к окну и встав на цыпочки, она попыталась разглядеть друзей, охваченная любопытством, но смогла только увидеть их силуэты под липой, поглощенные темнотой. Лишь несколько белых пятен – приподнятый рукав, парик, трепещущий подобно вееру, – подтверждали их присутствие, а также приглушенный неясный отзвук оживленных голосов, перемежаемый громким смехом, который они пытались заглушить, как двое детей, застигнутых во время озорства. Пристыженная, Жанна гнала от себя мысли о том, что за неприятное чувство грызет ей сердце при виде такого единения. Она слишком хорошо знала, к чему это сведется: к ревности, злобе, беспомощности. Чувства, которые она ненавидела, поклявшись себе никогда им не поддаваться. Войдя посредством любовной связи в жизнь Филибера, она заключила договор сама с собой, пообещав сохранять здравомыслие и скромность несмотря ни на что, запрещая себе любые иллюзии, любые напрасные и неуместные надежды. Жизнь так непредсказуема, а мужские сердца так изменчивы. У ее отношений с Филибером нет будущего – Жанна всегда это знала, или, по крайней мере, не переставала ежедневно вдалбливать себе в голову из страха забыть свое место.

«Когда-нибудь он бросит тебя ради другой, с кем можно заключить законный брак, или ради приключений в том же Париже. Так что не будь глупой, не привязывайся, все может закончиться в одночасье», – повторял тихий внутренний голос, как ритмичный припев.

И, возможно, это уже происходит сейчас, начавшись с приезда давнего друга, у которого только одно намерение: убедить Филибера уехать с ним в Париж.

Ранним утром Жанна очнулась от беспокойного сна, усталая и расстроенная. Кошмары минувшей ночи заставили ее заглянуть в свое будущее: возвращение в первоначальное состояние. Ее сердце разрывалось на части. Она очень привязалась к дому и его обитателям: маленькому Аршамбо, Анне, Люси, немой служанке, кухарке Мариетте и даже к бедному старому садовнику, которого держали больше из милосердия, чем по необходимости. Что касается Филибера, об этом не стоило и говорить: ее сердце будет разбито, она и сама это знала. Но ей следует привыкнуть к мысли, что счастливый период влюбленности – всего лишь временное явление. Однако у нее оставалась слабая надежда: если Филибер решит снова жить в Париже, возможно, у него хватит благоразумия оставить сына в Морване, где воздух все же полезнее для ребенка. И тогда ее присутствие в качестве экономки навсегда останется оправданным. Она сможет и дальше присматривать за Аршамбо, сохраняя при этом связь, пусть даже на расстоянии, с его отцом. Но, находясь во власти суеверий, Жанна не смела слишком полагаться на такой шанс.

С мигренью и землистым цветом лица она спустилась на первый этаж, чтобы приступить к своим обязанностям. Она прошла мимо закрытой двери в гостевую спальню, за которой, без сомнения, крепко спал Лаланд. Филибер предупредил ее: его друг изучает небо и звезды, поэтому ведет ночной образ жизни. Значит, маловероятно, что его можно встретить утром; во всяком случае, не раньше определенного, очень позднего часа. Жанна ожидала найти дом пустым и тихим, только с Мариеттой у плиты, что дало бы ей небольшую передышку, позволяя собраться с мыслями и прогнать мрачное настроение, которое ее угнетало. Каково же было ее удивление, когда она обнаружила, что Анна, Люси и даже немая служанка уже встали и сидят за кухонным столом, устремив на нее вопрошающие взоры.

– Ну что, он приехал? Какой он? Хозяин уедет с ним? – тут же затараторила Люси, которая никогда не обременяла себя прелюдией, желая сразу же удовлетворить свое непомерное любопытство.

– Ну… я знаю немногим больше вашего, – возразила застигнутая врасплох Жанна. – Я еще не видела гостя и даже не знаю, как он выглядит.

– Правда? – воскликнула молодая няня, не скрывая удивления.

Очевидно, судя по их расстроенным лицам, на которых ясно читалось сомнение, все они ожидали другого. С пылающими щеками, смущенная, Жанна налила себе чашку молока и отрезала ломтик хлеба, после чего села рядом с остальными как ни в чем не бывало. Но что они знают на самом деле или подозревают? Она считала, что ей удалось скрыть связь с хозяином, но теперь все было поставлено под сомнение, отчего Жанне стало очень не по себе. Тем не менее никто из сидящих за столом не попытался настаивать, уважая ее молчание. Не говоря ни слова, прислуга разошлась по своим повседневным делам. Но существует молчание, которое красноречивее всяких слов, и оно очень тревожило Жанну. Вместе с Анной она пошла ухаживать за маленьким Аршамбо, щебет и зов которого они слышали еще с первого этажа. Ребенок всегда просыпался очень ранним утром, и нельзя было допустить, чтобы он разбудил гостя. Недавно малыш отпраздновал второй день рождения, и теперь присутствие Анны было не особенно необходимо. Вскоре ей предстояло вернуться в свою семью. Несомненно, она снова забеременеет, что позволит ей искать место кормилицы в другом доме. Анна еще молода, и, если повезет, у нее впереди еще несколько хороших лет. Что не мешало ей уже сейчас грустить и заранее скучать по этому дому. Жанна молча сочувствовала ей, не в силах ничем помочь. В жизни не существует легких путей, но некоторые из них более извилистые, чем другие.

Выходя из комнаты Аршамбо, Жанна нос к носу столкнулась с Филибером.

– Вот ты где, я тебя искал! – прошептал он приглушенным голосом, незаметно хватая ее руку, чтобы поднести к губам.

Счастье от встречи с любимым наполнило Жанну светом с головы до ног.

– Как прошла ваша встреча? – улыбаясь, спросила она.

– Просто чудесно! Кстати, Жозеф скоро встанет. Мы собирались сегодня вместе отправиться на экскурсию. Я хочу показать ему некоторые места, где мы собирали наши лучшие образцы, особенно луга, где мы, если помнишь, обнаружили те великолепные орхидеи офрис.

Жанна молча кивнула. Разве она могла забыть? Эти цветы, копирующие внешний вид пчел, чтобы лучше привлекать насекомых, просто завораживали. Безусловно, она предпочитала другим именно эти цветы из-за их изящества, красоты и впечатляющей приспособляемости. А кроме того, там, наверху, вдали от людей и так близко к небу, Филибер любил ее с особой пылкостью. Теперь Жанну со многими местами связывали воспоминания об их шалостях и любви. До такой степени, что после расставания она не сможет туда и шагу ступить.

– Я не хотел уходить, не попрощавшись с тобой, – продолжал Филибер, чьи губы блуждали поблизости от ее губ, сладострастно касаясь их, но в то же время оставаясь настороже.

– Вы проведете там сегодня восхитительный день. Но ведь ты не станешь рисковать?

– Не беспокойся, моя милая. У Жозефа много достойных качеств, но души искателя приключений у него нет. Мы не сойдем с проторенных тропинок! Итак, до вечера.

Украдкой послав ей воздушный поцелуй, он улизнул.

Только вечером, во время ужина, Жанна наконец познакомилась с Жозефом Лаландом. Друзья вернулись из похода в горы утомленные и с ног до головы перепачканные, все еще смеясь над перипетиями, пережитыми в этой дикой части Морвана. Разумеется, Коммерсон не смог устоять перед желанием показать другу несколько прекрасных мест, самых отдаленных и недоступных. А Лаланд, непривычный к пересеченной местности, не раз падал, вызывая веселье Филибера.

Освежившись и приведя себя в более презентабельный вид, мужчины появились в столовой к началу ужина. Окна, выходящие в сад, были широко раскрыты, чтобы впустить немного свежего воздуха. Солнце висело над самым горизонтом; уже появлялись, кружась в тишине, первые летучие мыши. Именно в это мгновение Жанна, рассеянная и полная тревоги, столкнулась со знаменитым Лаландом, черты которого представляла себе весь день. Совершенно случайная встреча у подножия лестницы. Конечно, он оказался совсем непохожим на тот образ, который она так глупо вбила себе в голову, и теперь Жанна почти разочаровалась, увидев перед собой мужчину довольно невзрачного телосложения, невысокого, худощавого и угловатого. Рядом с ним Филибер выглядел воплощенной силой природы, и контраст был самым разительным. Освободившись от парика, Жозеф явил общему взору рано облысевший череп, увенчанный несколькими прядями спутанных волос, тонких и непослушных, как птичий пух. Ничего общего с густой темной шевелюрой Филибера, в которую Жанна так любила погружать пальцы.

Долгое время девушка и гость смотрели друг на друга в неловком молчании.

Говорил ли Филибер о ней своему другу? Он был вполне способен на такое безумие. Тем не менее Жозеф не возмутился и, похоже, даже не удивился, когда Филибер пригласил Жанну за стол вместе с ними. Подавив изумление, с сильно бьющимся сердцем, она обнаружила, что сидит между двумя мужчинами. Очень быстро беседа между друзьями возобновилась с того места, на котором остановилась. Они болтали как ни в чем не бывало, оживленно и весело. Жанна невольно стала участницей разговора, с ней чуть высокопарно делились бесчисленными воспоминаниями, которыми была отмечена старая дружба двух ученых. Жозеф был особенно воодушевлен, приветлив и неистощим на рассказы. Держа в руке бокал вина, насыщенный рубиновый цвет которого мерцал в свете свечей, астроном с явной ностальгией углубился в прошлое.

– Знаете ли вы, дорогая Жанна, что этот человек, столь мудрый и рассудительный с виду, совершенно не был таким во времена своей пылкой юности? Напротив, в молодости он был очень ветреным! Этот шалопай вел самую что ни на есть беспорядочную жизнь и буквально фонтанировал самыми причудливыми идеями, к большому отчаянию его отца и даже некоторых преподавателей факультета.

Филибер довольствовался снисходительной улыбкой, время от времени пожимая плечами, в то время как Жозеф, с головой уйдя в воспоминания, то и дело забывал о еде. Пока содержимое тарелки остывало, он, не обращая внимания на неодобрительные и даже обиженные взгляды Мариетты, которая наблюдала за ним с порога, скрестив руки на своей объемистой груди, продолжал говорить, лишь изредка ковыряя вилкой еду. Да, уверял он, Филибер был очень непоседливым студентом, что стоило ему несколько взысканий и ссор, как, например, в Монпелье, где он ночью перелез через ограду Ботанического сада, чтобы собрать там растения, которых не хватало в его гербарии. Ересь! Надругательство! Святотатство! Разбой! Тогдашний преподаватель Коммерсона, шокированный и возмущенный, пригрозил выгнать его с медицинского факультета.

– Он был еще и волокитой, настоящим проказником, – продолжал Жозеф с искрящимися глазами: судя по всему, он не забыл имен некоторых из побед друга. По его словам, в юности Филибер коллекционировал далеко не только растения.

Что совершенно неудивительно, думала Жанна, немного ошарашенная потоком воспоминаний, хоть и давно подозревала, что ее возлюбленный не всегда был одиноким и аскетичным.

– А знаете ли вы, что им заинтересовался сам Вольтер? Хотел нанять его в качестве личного секретаря у себя в Швейцарии. Но наш общий друг оказался слишком большим непоседой и отклонил предложение, каким бы заманчивым оно ни было. Пока он не прибыл сюда и его не захомутали…

– Надо сказать, я уже достаточно попутешествовал, – заметил Филибер. – А молодость длится недолго. Мне было пора успокоиться и остепениться. Начать более серьезно заниматься медициной.

– Гм…

– Ты, конечно, можешь говорить все что угодно, но вряд ли тогда сам был благоразумнее, – продолжил Коммерсон, в свою очередь указывая пальцем на друга, который с наигранно драматическим видом опустил глаза на свой бокал с вином. – Знаешь ли ты, Жанна, что перед тобой настоящий пожиратель пауков?

Озадаченная девушка невольно покосилась на соседа, который, состроив обманчиво скромный и смущенный вид, притворился, будто полностью сосредоточен на содержимом своей тарелки.

– Его фокусы всегда вызывали у меня отвращение, – продолжал Филибер, смеясь. – Разумеется, Жозеф проделывал их только на глазах у тех, кто панически боится пауков. Я до сих пор вспоминаю бедную Шарлотту, которую при виде членистоногого создания охватил такой ужас, что она забралась на стул. А этот скот не нашел ничего лучше, чем проглотить паука, доказывая красавице, что она ничем не рискует. Правда, результат оказался не таким, как ожидалось. Несчастная девица упала в обморок от ужаса. Признайся, Жозеф, ты никогда не разбирался в женщинах! Все-таки есть и другие, более мягкие способы соблазнить их.

– Что тут скажешь. Шарлотта оказалась настоящей неженкой!

Двое мужчин продолжали оживленный разговор до позднего вечера, а затем вышли в сад, пока Жанна отправилась помогать Мариетте и Люси на кухне. Лаланд привез с собой в багаже астрономический прибор, состоящий из двух трубок, скрепленных медным кольцом, и друзья принялись наблюдать за небом, на котором одна за другой загорались звезды. А вот на кухне атмосфера была далеко не такой беззаботной. Жанна невозмутимо трудилась под взглядами двух женщин, чье молчание выглядело не слишком естественным. Она подавила горькую улыбку, прекрасно понимая, что слуги будут шептаться у нее за спиной в полное свое удовольствие. Такова уж человеческая природа…

На следующее утро, разбуженная щебетанием птиц прямо под окном, Жанна поспешила умыться и одеться, надеясь встретиться с Филибером до того, как Лаланд покинет объятия Морфея. Но Мариетта резким тоном объявила ей, что доктор, должно быть, уехал на рассвете: его вызвали к постели крестьянина, сломавшего ногу. Больной находится на отдаленной ферме, за пределами деревни; следовательно, Филибер вернется не раньше чем через несколько часов. Смирившись, Жанна проглотила разочарование.

– А пока что его друг побудет у нас в лапах, – пробурчала Мариетта, с адским шумом помешивая варево в кастрюлях, что вызвало у Жанны гримасу.

– О, не волнуйтесь, Мариетта, Жозеф, несомненно, не посмеет беспокоить вас в вашем логове, – иронично заметила она. – Ему хватит занятий в рабочем кабинете или в библиотеке. Тем не менее не следует будить его слишком рано…

В ответ Мариетта лишь бросила на девушку свой самый мрачный взгляд, а затем демонстративно повернулась к ней спиной. Жанна не стала принимать это близко к сердцу. В конце концов, она привыкла к почти постоянному ворчанию кухарки, довольствуясь тем, что время от времени позволяла себе несколько колких замечаний, когда та переходила границы.

– Между прочим, подумайте о своей изжоге, Мариетта: столько нервничать не полезно для желудка… Как насчет того, чтобы немного расслабиться?

Кстати, у нее самой с желудком уже несколько дней было не особенно хорошо. Жанна быстро откусила кусок хлеба и отказалась от чашки молока, которое в последнее время вызывало у нее сильные рвотные позывы. Совершенно разбитая, она вышла из кухни, пока запахи не успели вызвать у нее тошноту, и одновременно сбежала от бурчания Мариетты. Пора было идти заниматься Аршамбо, и девушка направилась к лестнице, стараясь не обращать внимания на продолжающееся странное недомогание. До чего же глупо, размышляла она, чувствуя, как холод леденит ее изнутри, жить в доме врача и даже не осмелиться обратиться к нему за помощью. Действительно, в обычное время Жанна умела лечить себя сама с помощью обычных растений. Сильная усталость, переохлаждение, мигрень или боли в животе – у нее не было необходимости беспокоить хозяина из-за таких пустяков. Но сейчас выбора не оставалось: неприятное состояние не проходило. Должно быть, она съела какую-то гадость, которую не смогла переварить, вот и все. Со временем само собой пройдет.

Как и предполагалось, Лаланда не было видно все утро, и Жанна, занятая повседневными делами, почти забыла о его присутствии. Когда она разбирала записи Филибера, погруженная в свои мысли, а маленький Аршамбо спокойно играл у ее ног раскрашенными деревянными фигурками животных, неожиданно раздалось тихое покашливание, заставившее девушку вздрогнуть. В дверном проеме стоял Жозеф, который, небрежно прислонившись к косяку, с интересом наблюдал за ней. Жанна с вопросительным видом повернулась к нему:

– Здравствуйте, месье. Хорошо ли вы спали?

– Как убитый! Ночи здесь очень тихие. Такое ощущение, что находишься за пределами мира. Совсем непохоже на Париж, где суета на улицах никогда не прекращается.

– Вас не разбудил даже петух отца Жосселена?

– Даже он.

– Значит, у вас очень хороший сон.

– Я бы скорее счел это воздействием свежего воздуха, – шутливо заметил астроном.

– Вполне вероятно, – улыбнулась Жанна.

Сделав несколько шагов, Лаланд вошел в кабинет. Заложив руки за спину, он потратил некоторое время на то, чтобы все осмотреть, пролистать и потрогать, а затем, закончив обход, подошел и присел на корточки рядом с Аршамбо, который поднял на незнакомца свои ясные глаза. Жанна с удовольствием смотрела, как они вместе забавляются маленькими фигурками. Ребенок, обрадованный появлением неожиданного товарища, настойчиво протягивал ему свои игрушки, желая продлить удовольствие. Для двухлетнего ребенка Аршамбо набрал неплохой словарный запас, но еще не овладел синтаксисом; их разговор оставался бессвязным и отрывистым, перемежаясь долгим молчанием и красноречивой мимикой. Быстро устав, Лаланд резко поднялся на ноги, несмотря на разочарованные крики малыша. Затем астроном повернулся к Жанне, и его еще недавно приветливое лицо внезапно переменилось. Ледяной взгляд будто холодной водой окатил девушку с головы до ног.

– Вы прекрасно понимаете, что Филибер никогда не женится на вас, не так ли? – прошептал он и впился взглядом в Жанну, которая чувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой, слишком потрясенная, чтобы отреагировать. – Не знаю, хватило ли у вас наивности вообразить, что может быть иначе…

– …

– Какое бы место вы ни занимали в этом доме – экономки, приемной мамы, любовницы…

– …

– …Эта ситуация может быть только временной, как вы прекрасно все понимаете. Единственное, что вы привнесли в жизнь Филибера, это еще одну победу, которая утешит его как вдовца, и за это я вам очень благодарен, самым искренним образом. Признаю: без вашего участия его исцеление длилось бы целую вечность… Не сомневаюсь в ваших чувствах и отнюдь не намерен преуменьшать их. Но если вы действительно любите моего друга, сделайте так, чтобы он покинул это захолустье и присоединился ко мне в Париже. Я мечтаю ввести его в Академию наук, где Коммерсону самое место. И я спрашиваю вас: сделаете ли вы это для него? Я уверен, что вы сможете остаться с его сыном, о котором вы явно заботитесь как мать. Ваша помощь была бы поистине ценной…

Оцепенев, с широко раскрытыми глазами, полными слез, которые она всеми силами старалась сдержать, Жанна смотрела на своего собеседника, будто лунатик, который никак не может очнуться от дурного сна. Жозеф источал ложное сострадание; она бы поверила его участию, не будь оно жалким маскарадом, имеющим целью еще больше ослабить ее. По взгляду, который астроном непроизвольно бросил на ребенка, сидящего на полу, она поняла, что Лаланд считает досадной помехой и маленького Аршамбо. Напрасное беспокойство, с горечью подумала девушка. Филибер благополучно уехал в первый раз, оставив новорожденного сына на попечение растерянных слуг. Что помешает ему опять сделать то же самое? В раннем возрасте дети не представляют для мужчин большого интереса. Взаимодействие с отпрысками весьма ограниченно и не приносит удовольствия. Наверняка хозяин без колебаний снова доверил бы малыша ей, на этот счет она не питала никаких иллюзий.

Дождавшись, когда останется совершенно одна, девушка позволила себе выплеснуть весь гнев, горе и унижение, в которые повергли ее слова Жозефа, когда она не могла возразить ему ни единым словом. Укрывшись в самой глубине сада и спрятавшись за живой изгородью из сирени, Жанна рухнула на землю, почти задыхаясь, охваченная бурными эмоциями. Никогда еще она не испытывала такой боли. Стыд смешивался с яростью и отчаянием. Ей хотелось кричать, выть, но приходили только слезы, яростным потоком смывая все на своем пути. Что она себе навоображала, чтобы вот так упасть с небес на землю? Бедная глупышка, она прекрасно знала, чем закончится их роман. Судьба Коммерсона была написана заранее руками других, как и ее судьба, и Провидение здесь совершенно ни при чем. Пусть она и разделяет постель с Филибером, на большее нет смысла претендовать. Она ужасно злилась на себя, что осмелилась мечтать, поверить в другой исход. Осмелилась его себе вообразить. Разумеется, Лаланд прав. Более того, этот человек являет собой воплощение разума. Филибер не должен губить свои таланты, похоронив себя в здешнем отупляющем существовании, лишенном всяких стремлений. Действительно, она не имеет права удерживать возлюбленного и тем более привязывать к себе. Иногда ради любви нужно уметь отпустить. Но, боже, как это больно, как несправедливо и жестоко!

И все же Лаланд вернулся в Париж один. Перед самым отъездом он высказал Жанне последнее напутствие, точнее, воспользовавшись тем, что они остались одни, процедил сквозь зубы, глядя на нее еще более пронзительно, чем раньше:

– Помните, что я вам сказал, Жанна. Филибер заверил меня, что обдумает мое предложение. Надеюсь, вы знаете, что вам следует сделать…

Отъезд друга погрузил Филибера в странную апатию, которая длилась несколько дней. Закрывшись в рабочем кабинете, доктор отказывался видеть кого бы то ни было, даже Жанну, объясняя это тем, что ему нужно побыть одному. На какое-то время он снова стал призраком.

Но для чего? Чтобы поразмышлять? Чтобы взвесить все за и против принятия болезненного решения? Или надеясь исцелиться от пустоты, оставшейся после отъезда Лаланда – друга, которого он считал почти братом? Мучаясь, Жанна представляла себе и такое объяснение – и прямо противоположное.

Однажды вечером кюре Бо с озабоченным видом пришел узнать, как дела у Филибера. Он направился прямо в кабинет зятя, куда вошел без стука. Жанна всегда находила этого человека очень строгим и жестким: в сутане цвета воронова крыла он неукоснительно придерживался долга священнослужителя, ставя добродетели превыше простого и жалкого земного существования. И хотя говорят, что не ряса делает человека монахом, в случае Пьера Бо отсутствовала любая двойственность: внутри он был именно таким, каким выглядел снаружи. В тот день он показался ей еще более преисполненным миссии «хранителя душ», и особенно души своего зятя, в которой знал малейшие тени, страхи и сомнения и которой, как догадывался кюре, угрожает опасность. У Филибера есть сын и должность врача, ее следует чтить и больше не отклоняться от пути, который теперь является его миссией, какими бы сильными ни были соблазны иллюзорной славы, манящие в столицу – место гибели и разврата, рассадник всех пороков. Кроме того, выполнение долга может приносить удовлетворение и полноту жизни, Филибер не должен в этом сомневаться. В жизни нужно уметь оставаться на том месте, которое уготовал тебе Господь Бог, иначе будешь вечно неудовлетворенным жизнью. Затем кюре ушел – с таким же мрачным видом, с каким явился, – оставив весь дом в тревожном оцепенении. Губитель жизни и надежды, в ярости думала Жанна, глядя, как Бо большими решительными шагами удаляется в сад. Уныние Филибера было для нее настолько невыносимым, что она была готова на любые жертвы, лишь бы он обрел прежний задор.

После визита Лаланда Жанна оказалась перед самым ужасным выбором, какой только существует. Ее жизнь превратилась в кошмар, и она не знала, как с этим справиться. Все шло наперекосяк. Она была беременна, теперь в этом не приходилось сомневаться. По крайней мере четыре месяца, если не больше. Пока что живот оставался плоским, а грудь увеличилась едва заметно, словно опасаясь неминуемых последствий. Но общее состояние было ужасным. Жанна прекрасно видела, что Филибер мечется между двух огней, терзаемый сомнениями. Она не хотела становиться обузой, загонять возлюбленного в ловушку, рискуя ухудшить их чувства друг к другу. А вдруг Филибер обвинит ее в том, что она забеременела нарочно, надеясь сильнее привязать его к себе? Таких подозрений она не вынесет. Окончательно уверившись в своем состоянии, Жанна попыталась избавиться от плода, выпив большое количество травяных настоев для прерывания беременности, но риск отравиться был настолько велик, что в конце концов она оставила попытки. Ничего не поделаешь: ребенок, похоже, крепко держался в животе и продолжал расти. Но Жанна была не в силах рассказать об этом Филиберу даже ночью, после занятий любовью, в то время как он развлекался, выводя арабески на ее обнаженной дрожащей коже при свете свечи. Лаская ее тело, трепещущее от множества поцелуев, любовник с ненасытным любопытством расспрашивал Жанну о прежней жизни. Как она росла? Есть ли у нее братья и сестры? Что с ними сейчас? Поддерживает ли она отношения с семьей? Жанна отвечала кратко, удивляясь, что Филибера могут интересовать такие незначительные подробности. Нет, она не знает, как поживает родня. Достигнув совершеннолетия, она больше не посылает деньги своему дяде. Оборвала все связи. Братья и сестры? Конечно, у ее родителей были еще дети, старше нее, и все они умерли, когда Жанна была ребенком. Но это было далеко и давно закончилось, ей не хотелось бы вспоминать о прошлом. Она вздрогнула, когда его пальцы пробежались по ее гладкому животу, который стал лишь чуть более выпуклым, чем обычно. Но Филибер ничего не замечал, совершенно не подозревая о тайнах женского тела, которое неуклонно преображалось у него на глазах. Им владело только одно желание: раствориться в любимой, покусывать ее, пьянеть от запаха и лизать ее влажную от пота кожу; желание, которое полностью ослепило его. Когда тянуть было уже невозможно – скоро она не сможет скрывать свое состояние, – Жанна попросила у Коммерсона особого разрешения отлучиться на один день. Впервые за два года. Она даже придумала предлог: некое фальшивое письмо, в котором сообщалось о смерти ее дяди и о необходимости присутствовать на похоронах. Доктор любезно отпустил экономку, видя в ее отлучке лишь обычный житейский случай.

Августовским утром с первыми лучами солнца, когда весь дом еще спал, Жанна села в первый дилижанс, следовавший через Тулон-сюр-Арру. У нее не было выбора: закон требовал объявить о беременности. Но, чтобы избежать скандала, Жанна решила отправиться к нотариусу, проживающему в Дигуэне, достаточно далеко, чтобы ее состояние не дошло до ушей всей деревни. По крайней мере, она надеялась сохранить тайну. У нее в животе растет незаконнорожденный. Ребенок мужчины, которого она страстно любит, но не может претендовать на законное признание их связи. Бедняжка даже не осмеливалась представить себе потрясение и ярость кюре Бо, если тот узнает правду. Это будет конец всему. Долгое путешествие, утомительное и тягостное, оставляло ей время обдумать свое положение. Насколько далеко можно зайти ради любви? Любовь и порок – обязательно ли они связаны друг с другом? Можно ли ее назвать эгоисткой и преступницей, если она предпочитает любимого мужчину ребенку, который растет внутри нее и грозит разрушить все? Так или иначе, Жанна приняла решение: она объявит себя матерью-одиночкой. Отец неизвестен. Затем она откажется от новорожденного. Филибер поймет и наверняка поможет ей пристроить ребенка, он же не бессердечный. И жизнь продолжится в прежнем духе.

Но все пошло не так, как представляла себе Жанна.

Вернувшись из Дигуэна, измученная и уставшая, она обнаружила Филибера, который ждал ее, расхаживая взад-вперед по гостиной. У него был безумный взгляд, полный беспокойства и непонимания.

– Где ты была? – спросил он, едва увидев девушку и даже не дав ей времени опомниться.

– Но я же тебе говорила, – растерянно пролепетала Жанна.

– Пожалуйста, не лги мне! Тебя видели в Дигуэне. И причиной были совсем не похороны твоего дяди, который умер уже два года назад!

– Ты что, установил за мной слежку?

Филибер скептически усмехнулся, задетый ее словами.

– Нет, конечно! Я думал, мы доверяем друг другу.

Загнанная в угол и доведенная до отчаяния, Жанна почувствовала головокружение, которое вынудило ее сесть. Усевшись напротив нее, Филибер взмолился:

– Скажи мне правду. Почему ты ездила к нотариусу так далеко?

Не в силах ответить, Жанна просто впилась в него взглядом блестящих от слез глаз. Они молча смотрели друг на друга, и постепенно лицо Филибера словно распалось на множество не связанных между собой черт. Молчание продолжалось довольно долго.

– Ты беременна? – наконец испуганно прошептал Коммерсон.

Жанна кивнула, а затем, почти сразу же придя в себя и не обращая внимания на головокружение, поспешила добавить:

– Но не волнуйся: я заявила, что ребенок от неизвестного отца и я не буду его оставлять у себя.

Ответом на эти слова была полная ужаса тишина. Наконец, спустя некоторое время, которое показалось вечностью, Филибер прошептал убитым голосом:

– Как ты могла ничего мне не сказать? Принять решение, даже не посоветовавшись со мной?

– Но что ты сделал бы? – возразила она, совершенно подавленная. – Признал бы его? Ты прекрасно знаешь, что нет. Скандал стал бы для тебя катастрофой! У меня не было выбора.

Пристыженное, беспомощное молчание Филибера подтвердило ее слова. Она знала любимого так хорошо, что это было почти болезненно. Теперь у нее не осталось даже тени иллюзий, которые могли бы успокоить ее и утешить. Ничего, кроме абсолютной, неумолимой правды.

Пьер Бо не мог успокоиться. Услышанное на исповеди буквально сразило его наповал. Особенно выводило из себя, что маленькая интриганка Люси позволила себе изобразить вселенскую обиду, чтобы затем распространить свою желчь по всей деревне. Итак, то, о чем он подозревал и чего боялся с самого начала, все-таки сбылось. Но узнать об этом вот так! И что теперь делать? Как спасти то, что еще можно спасти?

Тем временем Жанна больше не могла скрывать свою беременность. И хотя будущая мать хранила мертвое молчание, когда ее пытались расспросить о личности отца ребенка, по взглядам прислуги она видела, что здесь ей никого не удастся одурачить. Конечно, она могла бы придумать какую-нибудь историю, но никто бы ей не поверил. Взгляды, которые бросали на нее Мариетта, Люси и даже Анна, изменились: теперь в них были одновременно осуждение, жалость и презрение. Взрывная смесь невысказанных упреков, ядовитых и болезненных. Они позволяли себе судить и обвинять ее – втихомолку, никогда не высказываясь открыто, что делало атмосферу невыносимой. Жанна поражалась такому отсутствию женской взаимоподдержки. Тяжело знать, что за спиной о тебе судачат, тебя чернят, пророча еще худшие беды, как будто мало нынешних. Разве она совершила такое уж непростительное преступление? Менее радикальная, чем остальные, Анна тем не менее тоже была настроена против нее, как будто Жанна предала их всех. Но чем она посрамила свой пол? Тем, что по глупости позволила заманить себя в ловушку чувств? Жизнь Жанны рушилась. Теперь предлог для отъезда Филибера из Тулона был вполне очевиден: скрыться, пока не утихнет скандал. Для Коммерсона все получится не так серьезно, он переживет это и забудет. А вот она…

С тех пор, как слухи стали расти быстрее ее живота, Жанна перестала приходить к Филиберу по ночам и начала вести себя как зачумленная. Все еще пытаясь сохранить видимость приличий, словно еще не поздно, и уже готовясь к неизбежному. Потерянная, сбитая с толку. Хозяин, храня мрачный вид, никак не отреагировал на ее решение. С необычайной пассивностью и даже покорностью он ничего не опровергал и не утверждал, позволяя слугам злословить, как будто сплетни его не касались. Его мысленное бегство от реальности испуганная Жанна не могла истолковать. Но ее страх достиг апогея, когда однажды рано утром она увидела, как Пьер Бо, меча взглядом молнии, в ярости вбегает к ним в дом. Кюре олицетворял собой божественный гнев, на месте обращающий в камень всех, кого настигнет. Сухим тоном Бо приказал Жанне следовать за ним, и вместе с Филибером они заперлись в рабочем кабинете. Тщательно подготовленная речь священника, по сути, представляла собой попытку сторговаться. Он предлагал найти Жанне покладистого мужа, который согласится признать ребенка. Это заставит замолчать грязных сплетников. У кюре уже был на примете кандидат: вдовец, живущий на опушке леса на уединенной ферме с четырьмя маленькими детьми. Одним больше или одним меньше – крестьянин не видел большой разницы, поскольку потребность в хозяйке дома стала необходимой и срочной. Кроме того, это честный и порядочный человек, умеющий держать язык за зубами. Последнее обеспечит солидная денежная выплата. Конечно, у нее есть возможность отказаться от ребенка, но в любом случае Жанна не может больше оставаться в этом доме, будучи навсегда покрыта позором. Затем, повернувшись к своему зятю, который по-прежнему хранил молчание, Пьер произнес дрожащим от переполняющих его чувств голосом:

– Тебе было недостаточно связаться с простой крестьянкой, тебе надо было ее еще и обрюхатить. Ты осквернил память моей бедной сестры. Но я не сомневаюсь, что ты человек чести. Не так ли? Еще есть время исправить свои ошибки и подумать о сыне.

После его ухода Жанна, которой стало совсем плохо, обессиленно рухнула на обитую бархатом кушетку. Когда она пришла в себя, бледная, страдающая от тошноты, Филибер сидел рядом с ней со встревоженным и сердитым выражением лица.

Пришло время прощаться, в отчаянии подумала бедняжка, не в силах сдержать поток слез, заливший ей лицо.

– Не плачь, моя милая, – прошептал Коммерсон. – Не может быть и речи, чтобы я оставил тебя, сколько бы мне ни указывали, как себя вести. Пошли они все к черту.

Жозефу Лаланду удалось найти для них небольшую меблированную квартирку в двух шагах от Королевского сада на улице Буланже. Астроном извинился, что жилье более чем скромное, но за такой короткий срок и при тех скудных средствах, которыми располагал Коммерсон, ничего приличнее в хорошем месте было не отыскать. Однако в глазах молодой пары, еще не отошедшей от потрясения из-за последних событий, ускоривших их отъезд, место было прекрасное, а по мнению Жанны – и вовсе редкая удача. Квартира находилась на самом верху здания в небольшом переулке, круто забирающем вверх, и занимала один этаж с мансардой. Окна выходили как на улицу, так и во двор. В здание можно было попасть через внутренний дворик. Как ни странно, первым делом Жанна заметила сорняки в щелях между булыжниками брусчатки, а также чахлые мальвы, которые упорно пытались придать деревенский вид серому и крайне унылому окружению. Она сразу же привязалась к ним, чувствуя себя в этих местах такой же чужой и неуместной, как и эти бедные растения, которым все же удалось прижиться. Вообще говоря, в Париже не особенно хорошо пахло, но в их дворе вонь была меньше, чем снаружи. Несколькими минутами ранее они пересекли Сену, несущую вдаль угрожающие серые воды. Как и в сельской местности, в воздухе витали знакомые запахи навоза, к которым примешивался смрад канализации под открытым небом. Как и душок гнили, который, в зависимости от направления ветра, мог исчезнуть или, наоборот, развернуться в полную силу. Всего лишь дело привычки, сказала себе Жанна, впечатленная тем, какая куча народа обитает в этом пространстве. Сколько людей на улицах, запруженных экипажами, ручными тележками, лотками торговцев зеленью; разношерстное многословное население перекликалось, спорило и бурлило, как волна, готовая захлестнуть всё. Головокружительная волна.

Однако шум и суета стихли, когда они вошли через подворотню во двор. Идущий за ними Жозеф представил им жилье так, словно был его владельцем. В глубине двора под навесом находился колодец, обложенный глинистым сланцем. Именно здесь им предстояло набирать воду каждый день. Затем все трое вереницей поднялись по узкой темной лестнице, стараясь не касаться стен, которые сочились влагой.

– Вот мы и на месте, – сказал Жозеф Лаланд, останавливаясь на втором этаже. – После вас…

Жанна двинулась вперед первой. Тесное жилище состояло из трех помещений: кухни с видом на улицу, спальни и кабинета под самой крышей. Коммерсон заплатил двум мужчинам, которые принесли их багаж.

– Признаю, не Версаль, но надеюсь, что вам здесь будет хорошо, – продолжил Жозеф Лаланд, состроив смущенное лицо. – Соседи тихие и немногочисленные. Я вернусь завтра. В случае чего ты знаешь, где я живу. Располагайтесь. Ах да, я скажу, чтобы в спальню принесли бак для воды. Я подумал, что вам захочется немного освежиться после долгого путешествия. Также я распорядился, чтобы доставили уголь, и вы можете пользоваться плитой, чтобы нагреть воду.

– Огромное спасибо, Жозеф. Это прекрасно, – поблагодарил Филибер.

– Я рад, что ты в Париже. Жилье… разумеется, только временное.

– Уверяю тебя, нас оно вполне устраивает!

– Но мы же договорились, что вскоре ты переедешь.

Филибер постарался не выдать раздражения.

– Да, конечно, – пробормотал он.

– Итак, я прощаюсь с вами до завтра.

Избегая задерживаться взглядом на животе Жанны, Жозеф изобразил гримасу, похожую на улыбку, а затем ушел. Пара, не говоря ни слова, слушала, как его шаги затихают на лестнице. Затем хлопнула дверца кареты. Наконец-то оставшись одни, влюбленные настороженно уставились друг на друга, безжизненно уронив руки.

– Ну как тебе здесь? – наконец прошептал Филибер, внезапно охваченный сомнением.

Жанна успокоила его улыбкой. Конечно же, ее устраивает квартира. А он? Что он обо всем этом думает? Готов ли он довольствоваться столь малым комфортом? Филибер, в свою очередь, заверил ее, что он не тот человек, который стремится нежиться в роскоши и праздности. Ей хорошо известно, что он никогда не боялся вести спартанский образ жизни, поскольку его интересы находятся в области природы. Он обнял Жанну, а затем погладил ее выпуклый живот, в котором ощущались легкие толчки крохотных ножек.

– Я тебя очень люблю, – прошептал он Жанне на ухо, крепко обнимая. – Я не смог бы дальше жить без тебя…

– Надеюсь, ты никогда не пожалеешь о своем решении, – отозвалась она, уткнувшись лицом в шею доктора.

Она казалась совсем маленькой, миниатюрной в его гигантских руках, способных поднять ее, как тростинку, даже с большим животом, который отягощал фигуру и делал ее громоздкой. Единственное, что омрачало картину, – маленький Аршамбо, которого пришлось оставить в Тулон-сюр-Арру. Для Жанны это стало огромным огорчением, причиняющим ужасные муки совести. Но Пьер Бо был непреклонен. Первым делом ему хотелось замять скандал. Коммерсон возвращается в Париж со своей экономкой, поскольку его присутствия настойчиво требуют высшие научные круги, что подтверждается недавним визитом Жозефа Лаланда. Но о том, чтобы взять с собой маленького Аршамбо, не могло быть и речи. Он останется со своей родней по материнской линии, которая воспитает его вдали от столичных миазмов и вдали от любовницы его отца. Филибер и не пытался торговаться, сознавая, что шурин прав: необходимая, хоть и огорчительная мера предосторожности. Однако он взял на себя обязательство ежедневно писать своему сыну. Впрочем, Коммерсон и не собирался бросать Аршамбо. Сейчас ребенок еще слишком мал, чтобы читать и даже понимать письма, которые он будет ему писать. Придется полагаться на кюре, который станет читать мальчику письма. Но придет время, и они с Аршамбо смогут напрямую поговорить как мужчины. В этом Филибер не сомневался.

Для всего внешнего мира Жанна оставалась простой экономкой на службе у Коммерсона, но в уединении своего жилища они жили как обычная пара. Беременность в десять раз усилила плотский аппетит Жанны, который стал ненасытным, к большому удовольствию Филибера, вдохновение которого никогда не иссякало. Оба они отдались лихорадочной, почти отчаянной страсти. Выйдя из подавленного, скованного состояния, доктор внезапно обнаружил, что освободился от прежних оков и цепей и снова наполнился энергией. Приспосабливаясь ко все более выступающему животу Жанны, влюбленные удвоили воображение, гадая, какая волна унесет их. Их опьяняли чувства, усиленные ощущением абсолютной свободы, какой они еще никогда себе не позволяли. Они испытывали почти эйфорию при мысли о том, что им, надежно укрытым в своих четырех стенах, наплевать на все моральные запреты.

Остальное время Филибер проводил с Лаландом, который остановился в отеле «Клюни». Молодой ученый преподавал в Коллеж де Франс, но с наступлением темноты отправлялся в обсерваторию, чтобы предаться своему увлечению и продолжить исследования солнечного смещения, наблюдая Марс и Венеру. Верный и неутомимый друг, Лаланд старался действовать скрытно, чтобы добиться назначения Филибера королевским врачом и натуралистом – первый необходимый шаг, прежде чем прорваться в Академию наук. В этом астроном полагался на свои многочисленные связи, некоторые из которых были очень влиятельными.

Несмотря на едва скрываемое презрение, которое Жозеф проявлял к ней, Жанна не могла отрицать похвальных усилий этого человека, которого связывала с Коммерсоном необыкновенная дружба. Жанна знала, что Лаланд не одобряет Филибера, когда тот осмеливается появиться на улице вместе с ней. Широкая накидка хорошо скрывала признаки беременности, и, хотя влюбленные, появляясь на публике, всегда держались на расстоянии, строго соблюдая сдержанность и скромность, Жозеф не мог не осуждать эти, по его мнению, возмутительные, если не сказать отвратительные отношения.

– Если бы ты знал, сколько достойных людей, которых я видел, отодвинули от их высоких целей, предали забвению за то, что они осмелились бросить вызов морали и приличиям! У тебя есть право иметь любовницу, но лучше не появляться в ее обществе! Один слушок – и все наши усилия будут сведены на нет.

– Какое, согласись, лицемерное общество, – возмущался Филибер, испытывающий отвращение к подобным проявлениям ханжества.

На самом деле все, что происходило в тайне альковов, не запрещалось, пока оставалось конфиденциальным. С одной стороны, высшее общество демонстрировало себя высокоморальным, чопорным и благочестивым, но, с другой стороны, там царили порок и разврат. С наступлением темноты в очень закрытых кругах либертенов упивались развратными книгами, которые стоили их авторам публичного позора, изгнания или тюремного заключения. Повсюду лишь изображали праведность. Что же касается настоящей любви, истинной и искренней, она становилась непростительной, как только пыталась освободиться от классовых понятий, которые на деле были куда более строгими.

И все же Филиберу хотелось поделиться с Жанной всем, начиная с Королевского сада, который находился в нескольких кварталах от их дома. Заложенный между улицей Жарден-дю-Руа и каналом Викторин, он постоянно расширялся под руководством интенданта и натуралиста Жоржа де Бюффона благодаря постепенному захвату близлежащих участков. Давно прошли времена, когда это место было всего лишь скромным аптекарским садиком. Настоящие расцвет и слава еще только предстояли Ботаническому саду, но сомнений не оставалось: он стоит на пороге огромных открытий и достижений. Когда влюбленные вместе бродили по дорожкам среди растений, Жанна украдкой наблюдала за нарумяненными созданиями, которые важно расхаживали под ручку с мужчинами в париках. Она вряд ли смогла бы сказать, считает ли этих дам красивыми или соблазнительными: слишком много косметики, лица белы как мел. Со своими милыми округлыми крестьянскими щечками и раздавшимися в последнее время бедрами Жанна в простом наряде казалась вульгарным сорняком, затерявшимся среди редких изысканных цветков. Заметив изумление спутницы при встрече с элегантными красавицами, Филибер поспешил разъяснить ей:

– Это лишь мода и уловки, к тому же опасные для здоровья. Уверяю, у тебя нет причин завидовать здешним дамам. Ты в тысячу раз здоровее их телом и разумом. Как и некоторые мои коллеги, доктора Савари де Брюлон и де Жендрон, сделавшие это до меня, я объявил, что белая штукатурка, которую женщины так любят наносить на лицо, ядовита. Напрасно. Модницы предпочитают и дальше постепенно травиться.

– Но что же такого ядовитого в краске?

– Это свинцовые белила, Жанна. Свинец! Смешанный с цветочной водой и уксусом, он осветляет и делает ровным цвет лица. Женщины без ума от эффекта. Тем не менее нет ничего более вредоносного. Со временем применение средства вызывает необратимый урон, такой как заболевания глаз, воспаление слизистых оболочек, повреждения кожи и даже заболевания груди. Можно было бы заменить свинцовые белила порошком крахмала или тальком, но сейчас наши рекомендации не находят никакого отклика. Старые привычки живучи.

На последнем сроке беременности Жанна совсем перестала выходить на улицу. В отсутствие Филибера она занималась составлением собственных описаний, заметок и гербариев, сортируя и систематизируя экземпляры, снова и снова приводя их в порядок, педантично и аккуратно. Запертая в четырех стенах, она ужасно скучала по свежему воздуху и природе, и тоска становилась все сильнее по мере того, как в Париже наступало холодное время года. Из окон их жилища она едва могла разглядеть маленький квадратик неба, все время серого и затянутого тучами. Она так и не привыкла к постоянному зловонию, царящему в столице. И нищета, скрывающаяся за обшарпанными стенами многоквартирных домов, была ничуть не лучше той, что Жанна знала в деревне, а то и хуже, поскольку усугублялась теснотой и отсутствием чистого воздуха. Из-за тонких, как бумага, перегородок доносится кашель соседей – такой громкий, что казалось, будто его источник находится прямо здесь. Необходимость произвести на свет ребенка в такой обстановке не радовала Жанну. Даже уксус не смог бы изгнать все миазмы, которыми, казалось, кишел этот город, подобно крысам, которых Жанна иногда наблюдала из своего окна скачущим по двору или канавам.

– Мы найдем ему кормилицу в провинции, где он сможет вырасти здоровым, – заверил ее Филибер, поглаживая ей живот.

Смирившись, Жанна молча кивнула. Она уже мысленно подготовила себя к тому, что не будет воспитывать этого ребенка, возможно даже не увидит, как он вырастет. Поэтому она старалась не слишком привязываться к той жизни, которая росла в ней.

Младенец появился на свет декабрьской ночью. Сильные порывы ветра сотрясали оконные стекла. Освещенная несколькими свечами, отказываясь лечь и позволить себе корчиться от боли, Жанна предпочла рожать сидя на корточках, на простыне, расстеленной на полу. Филибер помогал ей все время, пока длился процесс, а она кусала губы, чтобы подавить крики. Но Жанна ничего не могла поделать со слезами: ее лицо было мокрым и красным от напряжения и жестоких схваток. Так вот что переживали женщины с незапамятных времен – те, что оставались жить, и те, что умирали в родах. Наконец показалась головка младенца, затем плечи, скользкие, как угорь. Задыхаясь, Жанна сама схватила сына, а затем, выбившись из сил, откинулась назад, к Филиберу, прижимая к груди покрытое слизью маленькое тельце, которое начало кричать. Охваченная приступом дрожи, Жанна расплакалась.

Маленький Жан-Пьер только что родился. Их сын. Оба они смотрели на него, разрываясь между ступором и волнением. Маленький мальчик с темными волосами, уже довольно густыми, и серо-голубыми глазами. Филибер поспешил затопить печку, чтобы обогреть комнату. После стольких усилий Жанна, мокрая от пота, теперь дрожала от холода. Филибер уложил завернутого в пеленки новорожденного в маленькую деревянную кроватку, а затем приподнял Жанну и помог ей раздеться, чтобы осторожно вымыть теплой водой.

– Ты была просто великолепна, – прошептал он.

– Он красивый, правда?

– Да, восхитительный.

Новорожденный начал отчаянно плакать. Филибер помог Жанне лечь в их постель, а затем принес ей ребенка, чтобы мать приложила его к груди. Нетерпеливый и сердитый, ребенок долго копошился, прежде чем нашел сосок, а затем с жадностью припал к нему. Жанна подавила крик, почувствовав укус, которого никак не ожидала. Широко раскрытыми от удивления глазами она смотрела, как младенец сосет, запрокидывая голову, легко теряя грудь и огорчаясь, что больше не может ее найти. Она рассмеялась. Можно подумать, это упрямый голодный зверек, который, пока не насытится, будет исходить яростью и криками. Как силен инстинкт самосохранения уже в таком возрасте.

Следующие несколько дней Жанна прожила взаперти в их маленькой квартирке в ритме кормления прожорливого малыша, который, похоже, был доволен только тогда, когда присасывался к груди. Филибер неусыпно следил, чтобы молодая мать получала обильную сытную пищу и поскорее восстанавливала силы. Жанна же, не отрывая взгляда от покрытого инеем окна, мечтала о свежем воздухе, просторе и природе. На Париж обрушились снег и гололедица, окутав город густой белой пеленой обманчивого очарования. Холод был ужасным, он проникал отовсюду, из самой крохотной дырочки. Со своего ложа Жанна наблюдала за ледяными сосульками, выросшими на оконной раме, будто тонкие хрустальные гирлянды, в которых иногда играли солнечные лучи; она была очарована судьбой капель воды, которые мгновенно замерзали еще до того, как успели коснуться земли. Затем наступила оттепель, и безупречно-белое покрывало растаяло, снова обнажив грязь, которую еще недавно скрывало. Зловоние усилилось в десять раз. Прохожим приходилось пробираться по отвратительной, тошнотворной каше. Жанна больше не осмеливалась даже открывать окна. Тем не менее ей все же пришлось выйти, чтобы заявить о рождении сына. Она мать-одиночка, малыш будет носить ее фамилию, поэтому у нее не было выбора: никто, кроме нее, не мог задокументировать появление мальчика на свет. После длительного нахождения в замкнутом пространстве квартиры первый же порыв резкого холодного ветра заставил ее пошатнуться. Ковыляя, как утка, чтобы не поскользнуться на грязных тротуарах, одной рукой как можно выше приподнимая юбки, чтобы не запачкать их, а другой прижимая к себе запеленатого малыша, молодая мать отправилась к нотариусу. Дорога стала для нее настоящим испытанием. Ослабленная, обессиленная, Жанна не раз думала, что сейчас лишится чувств. Приходилось останавливаться, чтобы отдышаться и подождать, пока прекратится головокружение. Просто удивительно, как роды исчерпали абсолютно весь запас ее энергии. Жанна не узнавала себя. При каждых родах женщины делают гораздо больше, чем просто дают жизнь, размышляла она. Они также передают малышу немного себя. Одна жизнь за другую. Медленно отрезая от себя по кусочку, размывая себя. Потихоньку изнашиваясь. Цена, которую нужно заплатить, чтобы новые души могли выжить.

Увы, зима не пощадила молодую семью. Жанна, которая до сих пор была такой крепкой и благополучно переживала любые эпидемии, внезапно заболела с высокой температурой, сопровождавшейся диареей и рвотой, которые приковали ее к постели. Обливаясь потом, в полубессознательном состоянии, она несколько дней провела в лихорадочном бреду и даже не замечала отчаянных усилий Филибера, который ухаживал за ней день и ночь, без передышки. Преисполненный решимости спасти возлюбленной жизнь, он умолял ее:

– Ты сильная, ты будешь жить, борись, не оставляй меня, Жанна.

Он омывал ее тело отварами лекарственных растений, менял постельное белье, проветривал комнату, чтобы поскорее изгнать оттуда миазмы, и заставлял Жанну пить настои чабреца и мальвы. Ему удалось раздобыть немного меда; вместе с бульоном это была единственная еда, которую больной удавалось проглотить, не извергнув обратно все сразу. Больше всего на свете доктор боялся обезвоживания, и в конце концов новорожденный тоже заболел. Вялый и слабый, он больше не отлипал от груди матери, постепенно теряя то, что пил. Жанну при каждом кормлении мучили головокружения и сильная жажда, которая буквально иссушала бедняжку. Молоко иссякало, измученное тело превращалось в пустыню. Теперь ребенок откачивал даже то малое количество жидкости, которое оставалось у нее в организме. Было слишком поздно искать кормилицу, которая могла бы принять эстафету. Ребенок тоже усыхал на глазах; маленькое тельце, серое и будто пожеванное, почти ничего не весило. У мальчика не было сил даже плакать, и вскоре беспомощный Филибер принял его последний вздох.

Смерть сына ввергла Коммерсона в пучину отчаяния. Едва родившись и уже обреченная, эта невинная душа появилась на свет в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте. И он не смог защитить ее, несмотря на весь свой пыл и упорство.

Крайне ослабленная, Жанна по-прежнему не осознавала разыгравшейся трагедии, сама находясь на пороге смерти. Снедаемый чувством вины, Филибер даже представить себе не мог, какое горе ее постигнет, когда она обнаружит отсутствие ребенка. И все же именно смерть сына спасла ее. Как ни ужасно, но теперь ей больше не придется сражаться за двоих, и она сможет сосредоточить все силы на собственном выживании. Филибер удвоил усилия, движимый вновь вспыхнувшей надеждой спасти любимую. Лихорадка постепенно спала вместе с диареей и рвотой, и Жанна начала выздоравливать – изможденная, обескровленная, но живая. Когда она пришла в себя, Филиберу не понадобилось ничего говорить, она и так все поняла. Все отражалось на лице доктора, внезапно постаревшем лет на десять. Да еще эта неестественная тишина и пустота в постели. Они потеряли ребенка.

Исцеление души заняло гораздо больше времени, чем исцеление тела. Жанна изо всех сил старалась оправиться после смерти малыша. Опустошенная горем, она мучилась чувством вины. Понятно, что первые годы жизни опасны и непредсказуемы, но все же сознание, что она не смогла защитить сына, сильно тяготило Жанну. Она знала некоторых матерей, потерявших детей при более или менее ужасных обстоятельствах, раздавленных, сломленных злой судьбой. Разве им тогда не говорили в качестве утешения, что пути Господни неисповедимы и нужно принять судьбу, которую Бог уготовил каждому? Дать жизнь – также значит дать и смерть, и забывать об этом не стоило. С одним исключением: Жанна больше не верила в Бога по-настоящему. Сам Филибер никогда не был верующим. Даже в самый тяжелый период болезни Жанны он ни разу не подумал о том, чтобы помолиться или зажечь свечку. Он верил только в возможности лекарственных растений, в разум и гигиену, а также в невероятные ресурсы тела и разума, когда последний достаточно просвещен. А вот в мужестве молодой женщины, которую любил, он не сомневался никогда.

Чтобы отвлечь Жанну от печальных мыслей, Филибер решил показать ей Париж. Покинув свой район, они прогуливались вдоль Сены, забираясь все дальше и дальше. Город находился в процессе изменений, разрастаясь и расползаясь, как чернильное пятно. В странной скученности роскошные здания и буржуазные особняки соседствовали с грязными трущобами. Согласно королевской воле, город следовало постепенно оздоровить. Это началось во времена правления Людовика XIV со строительства Дома инвалидов. У Парижа были мечты о величии и расцвете: если не бороться с нищетой, то хотя бы спрятать ее, поместить в какой-нибудь дальний угол.

Однажды Филибер вернулся домой в очень веселом настроении. Благодаря участию своего друга Лаланда он собирался отвезти Жанну в королевский зверинец в Версале.

– Вот увидишь, это удивительное место, предназначенное только для избранных. Нам очень повезло! Там обитают экзотические животные, одно необычнее другого. Мы будем всего в нескольких лье от Парижа, и все же тебе покажется, что мы находимся на краю света.

Коммерсон был в таком восторге, если не сказать в эйфории, что Жанна, которой передалось его состояние, не могла удержаться от улыбки. Обнявшись, они закружились по комнате. Жанна почувствовала, что ее подняли над землей и вовлекли в бешеную сарабанду.

– Какая удача иметь такие хорошие связи! – поддразнивала она Филибера. – Значит, я тоже имею право туда пойти, не рискуя оскорбить общественную мораль? И в каком качестве я буду находиться при тебе?

– Как секретарь и экономка, которая очень мне дорога! Разумеется, я возьму с собой блокноты для зарисовок, а ты будешь делать заметки!

Ранним утром следующего дня они сели в дилижанс, отправлявшийся в Версаль. Вот уже много месяцев влюбленные не выезжали из Парижа. День выдался весенний и солнечный. Прильнув к окну, Жанна смотрела на проносящийся мимо пейзаж, опьяненная свежим воздухом и поднимавшимися от земли запахами перегноя и мокрой травы. Сначала за окнами виднелась зеленая сельская местность, поля, луга и деревни с церквями, а вскоре начался лес, густой, шелестящий невидимой жизнью, разделенный пополам прямой дорогой, которая, казалось, никогда не закончится. Любимые охотничьи угодья короля. Подставив лицо ветру, Жанна почувствовала, как кровь пульсирует в жилах с новой силой. Хотелось как можно скорее размять ноги, идти, бежать, дышать полной грудью. Погруженная в свои мысли, она улыбалась, сама того не осознавая. Ее нетерпеливый ум опережал дилижанс, уже пытаясь представить, как выглядит зверинец, расположенный в конце Большого канала по дороге из Версаля в Сен-Сир. Филибер рассказал, что архитектором здания был Луи Ле Во. Место, где царили роскошь, великолепие и восхищение, было спроектировано специально для размещения некоторых дипломатических «подарков», врученных королю: львов, тигров, лам, попугаев, страусов, носорогов и верблюдов. В 1722 году король Португалии даже подарил зверинцу слона! Но чтобы попасть туда, нужно было обладать особым допуском; такую привилегию имели лишь немногие придворные, жадные до необычных зрелищ, а также ученые – хирурги, зоологи, таксидермисты – и тщательно отобранные художники-анималисты.

Спутники с аппетитом позавтракали в придорожной гостинице возле почтового отделения, а затем короткий остаток пути проделали пешком.

Жанна так радовалась поездке, что ничто не могло омрачить ее восхищения. Впервые в жизни она посмотрит на животных, которых никогда не видела, разве что в книгах по естествознанию. Пройдя вдоль бесконечной стены, они оказались перед огромной решеткой, которая преграждала вход. Филибер дернул за шнурок колокольчика, чтобы дать знать об их появлении; пришлось подождать некоторое время, прежде чем из маленького домика, примыкающего к стене, наконец вышел сердитый хромой сторож. Все это время влюбленные смотрели сквозь прутья решетки, тщетно пытаясь разглядеть корпуса зверинца. Но растительность внутри была слишком густой и надежно скрывала здания. Это место строилось во времена правления Людовика XIV, и его память увековечили три солнца на искусно выполненной решетке. Но теперь они облупились и проржавели. Волоча ногу, сторож с трудом приблизился к воротам, а затем какое-то время возился с непослушным замком. Когда тот наконец поддался, решетка открылась с ужасным скрипом. Филибер предъявил свое письмо-разрешение; старик сделал вид, будто читает его, а затем пожал плечами и отошел, пропуская их. Он закрыл за посетителями решетку, толкнув ее изо всех сил, затем с безучастным видом оглядел их, задержав пристальный взгляд на сумках со снаряжением. Откашлявшись, сторож сплюнул на землю и наконец произнес хриплым ворчливым голосом:

– Дайте мне знать, когда захотите выйти. Следуйте по тропинке справа от ворот. Не бойтесь заблудиться, птицы подскажут. Эти твари громко кричат, так что только их и слышно.

Затем, даже не взглянув на них, он повернулся к влюбленным спиной, полностью потеряв интерес к их судьбе. Филибер и Жанна отправились в путь, гадая, какие чудеса им предстоит открыть для себя.

Охранник не преувеличивал: крики и пение птиц раздались очень быстро, еще до того, как посетители заметили самих пернатых. Привлеченные странной, не особенно гармоничной мелодией, спутники ускорили шаг и вышли на огромную поляну, посреди которой стояло здание, поражающее воображение. Жанна и Филибер застыли на месте, раскрыв рты. Дворец восьмиугольной формы под шиферным куполом был окружен галереей под открытым небом и опоясан семью дворами, разделенными решетками. Балкон, остатки которого виднелись на втором этаже, когда-то обеспечивал идеальный обзор всех вольеров, расположенных веером. Хорошо продуманная архитектура, достойная восхищения, которая, должно быть, в свое время вызывала восторг.

Но это было до печального упадка, в котором теперь пребывал зверинец. Он больше не выглядел окруженным заботой, несмотря на птиц с ярким оперением, суетящихся в некоторых клетках. В центральном здании отвалились шиферные пластины, обнажив каркас; камни стен раскололись. Сорняки заполонили загоны, штурмуя даже ржавые решетки. В галерее выросли кусты. Тем не менее в некоторых клетках и вольерах нашлись и другие обитатели. За исключением попугаев, наполнявших тишину пронзительными криками, остальные – несколько сонных черепах, ламы, страусы, племя макак и два плешивых льва – казались оголодавшими и выглядели совершенно непрезентабельно.

В молчании Филибер и Жанна подошли к решеткам, вызвав переполох в клетке попугаев.

– Да, если бы я знал… – пробормотал потрясенный Коммерсон.

– Бедные звери.

Ухватившись за прутья клетки с попугаями, Жанна любовалась разноцветным оперением птиц. Ум, который можно было заметить в круглых ярких глазах, и тревожные крики, почти напоминающие человеческую речь, завораживали ее; видеть птиц запертыми было для нее настоящим горем. Украдкой просунув руку сквозь решетку, Жанна сумела схватить перо, валявшееся среди помета. Никогда еще она не видела такого яркого цвета, словно турецкая бирюза. Но еще были изумрудно-зеленые, канареечно-желтые, карминно-красные попугаи, одни ослепительнее других.

– Говорят, что попугаев очень легко приручить, их даже можно выучить некоторому количеству слов.

– Какие очаровательные птицы…

Хотя место дышало запустением и, без сомнения, потеряло прежнее великолепие, спутники столкнулись с несколькими придворными, которые прогуливались по аллеям, как в садах Версаля, совершая экзотический дневной моцион. Следовали обмен взглядами, любопытными и настойчивыми, демонстративные приветствия; и каждый раз Жанна чувствовала, что ее внимательно разглядывают. Неужели ее присутствие здесь кажется аристократам настолько неуместным и даже более занимательным, чем животные, тоскующие за решетками? Филибер и Жанна также увидели двух или трех художников, которые установили мольберты в разных местах, сосредоточившись на работе.

Поскольку было еще достаточно времени перед прибытием дилижанса, который должен будет отвезти их обратно, влюбленные принялись исследовать закоулки парка, пробираясь сквозь высокую траву. Они прошли мимо клетки с макаками – вялыми существами с грязной шерстью, вызвавшими лишь жалость, затем мимо клетки, в которой спала огромная сухопутная черепаха, головы которой было не видно. За решеткой по другую сторону ходил взад и вперед страус, такой же жалкий, с исхудавшим телом, наполовину лишенным перьев. Потом спутники проникли внутрь купола, распугав целую колонию голубей. Внимательно выбирая, куда поставить ногу, и краем глаза поглядывая на местами обнаженные, опасно наклонившиеся балки, Филибер и Жанна обнаружили другие помещения, клетки, террариумы и вольеры, в большинстве своем покинутые первоначальными обитателями.

– Такое место нельзя оставлять лишь для немногих избранных. Доступ к нему должен быть у всех, – пробормотал Филибер. – Какой смысл держать зверинец под замком, когда не способен даже ухаживать за животными и поддерживать помещения в порядке?

– Ты говорил мне, что здесь еще есть тигры, носороги, слоны… Но я нигде их не вижу.

– Они должны быть тут, но в таких условиях не выживут. Они не приспособлены к нашему климату. Когда-то бедные звери удовлетворяли любопытство придворных, а затем их бросили угасать, оставили без внимания. Несомненно, мертвые животные даже интереснее живых. Будет чем осчастливить нескольких таксидермистов. Коллекционировать чучела легче и намного дешевле…

Опечаленный, Филибер повернулся, чтобы охватить взглядом некогда величественное здание, открытое всем ветрам, и вздохнул. Жанна же сидела на большом камне, который, видимо, раньше служил частью фундамента стены. Закрыв глаза, молодая женщина попыталась представить себе это место таким, каким оно было изначально: голоса бодрых зверей, целые толпы дворян, господ и дам, верхом и в каретах, приехавших посетить кабинет диковинок под открытым небом в поисках острых ощущений и сильных эмоций. Также она представляла себе ученых в черных плащах и белых париках, о чем-то беседующих между собой и сосредоточенно делающих заметки. Художников, стоящих перед мольбертами и своими моделями – величественным львом или тигром со сверкающими клыками. Должно быть, тут бывал и сам король. Возможно, однажды он задержался прямо на этом месте, таща за собой весь двор. Интересно, он часто сюда приходил или быстро потерял интерес?

– Пойдем отсюда, – прошептал Филибер, осторожно касаясь ее плеча.

Жанна вздрогнула и снова открыла глаза.

Лаланд продолжал прилагать все усилия, чтобы познакомить Коммерсона с научными кругами, которые посещал сам, и однажды Филибера пригласили в Люксембургский дворец, в салон, хозяйкой которого была Николь-Рейн Лепот. Узнав новость, Филибер даже подпрыгнул от радости. Восхищение, которое он питал к этой женщине, было безграничным. Одна из немногих ученых женщин века, она сосредоточила вокруг себя многих величайших людей, занимающихся наукой. Будучи блестящим математиком, Николь-Рейн участвовала в исследованиях своего мужа Жан-Андре Лепота, королевского часовщика, и дополняла его трактаты. Благодаря точным и стройным расчетам она также в свое время помогла астроному Клеро проверить предсказания Галлея о кометах, которые тогда произвели сильное впечатление. Затем она стала другом и помощницей Лаланда, который регулярно приезжал наблюдать за небом в небольшую обсерваторию, построенную на крыше Люксембургского дворца. Они так хорошо ладили между собой, что в один прекрасный день начали сотрудничество: создание различных эфемерид, расчет небесных движений и кольцевого затмения Солнца… Лаланд был буквально без ума от своей коллеги, на похвалы в адрес которой не скупился. И ради нее зашел так далеко, что поссорился с Клеро, который имел наглость не упомянуть имя помощницы при публикации их работ, бесчестно присвоив себе все заслуги Лепот. Это вывело из себя Лаланда, который, однажды почувствовав к кому-то презрение, расходился с таким человеком на всю жизнь.

Ради многообещающего знакомства Филибер даже согласился привести себя в порядок. Устроившись посреди лестничной площадки на маленьком шатком соломенном стульчике и укрывшись простыней, он поручил Жанне напудрить парик, уходом за которым сильно пренебрегал. Молодая женщина, с трудом сдерживая веселье при виде невероятной сцены, в которой участвовала, подбросила рисовую пудру к потолку, как ей посоветовал Коммерсон, чтобы та мелким дождем упала на парик, предварительно намазанный помадой. Ситуация получилась настолько комичной – они оба были все в пудре, как два посыпанных мукой призрака, – что Жанна от смеха схватилась за бока.

– Можешь хохотать сколько угодно, коварная насмешница! Сейчас ты у меня получишь по заслугам! – воскликнул Филибер, одним прыжком оказываясь на ногах и хватая любимую за талию.

От неожиданности Жанна испустила крик, который быстро подавил пылкий поцелуй ее возлюбленного.

– Ну как, я тебе нравлюсь?

– Конечно, сударь, от такого изящества и утонченности я просто немею! – лукаво отозвалась она, присев в импровизированном реверансе, а потом, громко смеясь, побежала в их квартиру, а Филибер бросился за ней. Дверь за ними с грохотом захлопнулась.

Когда Коммерсон вернулся после первой встречи с великой мадам Лепот, глаза его сияли от радости, волнения и восхищения. Жанне, которая ждала его весь вечер, не в силах уснуть в кровати, слишком широкой для нее одной, он поспешил лихорадочно взволнованным голосом рассказать о своих встречах и словах, которыми обменялся с различными выдающимися учеными. Но чаще всего в разговоре он возвращался к Николь-Рейн Лепот. Однако Жанна не ревновала: она прекрасно понимала, что это событие другого порядка. Филибер бегло описал подруге знаменитую женщину-ученого. В возрасте около сорока лет, эта женщина вызывала восхищение и уважение. Более того, она отличалась скромностью и необычайным смирением, живя только ради страсти к цифрам и астрономии и заботясь о нескольких юных протеже, таких, как Жером Лаланд, ее давний фаворит.

– Как бы мне хотелось представить тебя мадам Лепот, – шептал Филибер в темноте их спальни. – Вы из одного теста.

– Не слишком обольщайся, любовь моя. Разве меня примут в ваши столь замкнутые круги? Нет, я удовольствуюсь тем, что выслушаю твои отчеты. Сами по себе они уже заставляют меня мечтать о многом. – Подавив зевок и чувствуя, как веки отяжелели и сами собой закрываются от долгого бодрствования, Жанна добавила: – Кстати, пока я не забыла и не уснула окончательно: сегодня тебе пришло письмо от шурина…

Филибер, как сжатая пружина, выпрямился в кровати, увлекая с собой одеяло и открывая обнаженное тело Жанны, которая, сразу замерзнув, сердито съежилась.

– Ну наконец-то! Три месяца жду от него новостей, это уже слишком.

– Письмо у тебя на столе. Я его не распечатывала.

– Сейчас пойду почитаю, а потом сразу присоединюсь к тебе. Спи, моя дорогая, – прошептал он, поцеловав ее в плечо.

– М-м-м… – протянула Жанна с полузакрытыми глазами.

Во время отлучек Филибера, которые могли длиться целый день, Жанна обманывала одиночество, гуляя вдоль Сены. Несмотря на исходивший от воды гнилостный запах, молодую женщину привлекали кишащие людьми, полные жизни берега, на которых, казалось, днем и ночью собирается все население Парижа. Где-то песчаные, где-то глинистые или покрытые илом, они служили своеобразным театром под открытым небом. Пробираясь сквозь плотную толпу людей, иногда действуя локтями или уворачиваясь от толчков, Жанна чувствовала, что все это увлекает, захлестывает ее. Порт Сент-Луи кипел жизнью. Здесь торговали углем, древесиной, известью; рядом швартовались речные суденышки, ежедневно делающие рейсы в города Мелён и Осер. На берегах толпились парижане и провинциалы, а также кормилицы, которые предлагали свои услуги, чтобы затем разъехаться по разным домам с младенцами, за которыми будут ухаживать. Издалека Жанна задумчиво наблюдала за этими крепкими женщинами с большой грудью и румяными щеками, напоминающими ей крестьянок ее края. Сколько из них оставили собственного ребенка в деревне, чтобы иметь возможность кормить грудью городских младенцев в обмен на жалованье, которое спасет их семью от нищеты? Здоровые девушки, немного грубоватые, говорящие в основном на родном наречии. Большинство было из Бургундии, но также встречались кормилицы из Нормандии, Бретани и Оверна.

Доступ к докам был полностью забит извозчиками, которые отчаянно конкурировали друг с другом, без колебаний переходя к рукоприкладству. Они приезжали за товарами, которые выгружались с кораблей, и так упорно торговались, что иногда дело заканчивалось плохо. На причалах Сены частенько происходили драки и выяснения отношений, пока полиция не вмешивалась и не призывала всех к порядку.

Чуть дальше, на набережной Ла-Турнель, Жанна заметила маленькую торговку фруктами в сине-сером фартуке и чепчике из сурового полотна. В любую погоду она была здесь, окликая зевак, буржуа или матрон: неотъемлемая часть общей картины, всегда на одном и том же месте. Одежда из грубого сукна плохо скрывала крайнюю худобу торговки и преждевременно увядшую молодость. Растрогавшись, Жанна завела привычку покупать у нее несколько яблок.

На Сене, серой и мутной, курсировали купальные лодки. Свободное купание не поощрялось, даже порицалось из соображений приличия и скромности. Состоятельные клиенты за три ливра могли выкупаться в пространстве, скрытом за деревянными перегородками, отдельно для мужчин и женщин, все более чем невинно. Однако чистота воды там была не лучше, поэтому Жанна ни за что на свете не окунула бы в нее даже кончик пальца ноги. Кристально чистые ручьи любимого Морвана были страшно далеко отсюда. Здесь же люди, совершенно не сознавая того, плескались в канализации под открытым небом. Сюда выливали грязную воду прачки и красильщики, сваливали отбросы торговки потрохами. Не говоря уже о том, что со стороны набережной Мегиссери, района мясников, вонь была ужасающей, а в речной воде плавало столько обрезков, очисток и экскрементов, что даже лодки двигались с трудом. Для бедных существовали бани по 24 су с горячей водой, но туда ходили лишь немногие. Горожане по-прежнему предпочитали избегать полицейского надзора, рискуя быть оштрафованными или утонуть, лишь бы и дальше свободно купаться в реке, как всегда было принято в Париже. Они руководствовались принципами, а также духом противоречия: ведь Сена принадлежит всем, верно? А тем временем на пристанях разносчики воды, сгибаясь под тяжестью ведер на ремнях, торопливо пробирались в толпе, чтобы доставить воду в дома.

Не замечая, как летит время, Жанна продолжала идти к знаменитому Красному мосту, построенному исключительно из дерева и соединяющему острова Сите и Сен-Луи, словно кровавый дефис. Оказываясь напротив, Жанна всегда останавливалась на несколько минут, чтобы посмотреть на мост. Она знала, что за вход на него взимается плата, два су или три денье в зависимости от того, кем является человек: торговцем, ремесленником или просто гуляющим. От оплаты были освобождены только священнослужители и королевские офицеры. Всегда есть те, кто обладает привилегиями, так устроен мир, даже когда дело касается того, чтобы перейти мост. Однако Жанна им не завидовала. Прямо напротив находилась зловещая Гревская площадь, где совершались повешения. В такие дни было странно видеть, как множество зрителей толпится на мостах и улицах, словно разлившаяся река, чтобы не упустить ни одной детали жуткого зрелища. Как-то раз Жанна издалека услышала барабанную дробь и, охваченная ужасом, поспешила отойти подальше. Любовь к подобным «развлечениям», укоренившаяся в человеческой природе, ошеломила и напугала ее. После Жанна шагала по набережной Жезвр с ее уличными торговцами всякими хозяйственными товарами, угольщиками, разносчиками, и снова ее толкала и крутила плотная толпа. Царивший там беспорядок, как и шум были неслыханными. Каждый раз Жанна выбиралась оттуда как оглушенная, совершенно одурев. Помимо непрекращающихся ссор и бурных зазываний лодочников, приходилось следить за кошельком, спрятанным под юбками, потому что здесь царили мошенники, грабители и карманники. В беспорядочном скоплении тел блуждающие руки могли действовать совершенно безнаказанно; как только цель была достигнута, неуловимому хозяину оставалось лишь слиться с толпой.

Как-то, выбравшись из толпы, словно выныривая из-под воды, Жанна не удержалась от удовольствия пройти по мосту Нотр-Дам. Это было все равно что попасть в другое королевство: там обитали совсем другие люди. Жилой мост выдерживал дома по пять каркасных этажей каждый. Трудно сказать, кто кого поддерживал на этом шатком постаменте. В нижних этажах располагались роскошные ювелирные лавки, привлекающие искушенную клиентуру в напудренных париках. Этажом выше жили семьи буржуа, а под крышами обитали прачки и ремесленники. Однако мост находился в аварийном состоянии, каждую зиму ему угрожали смертоносные наводнения Сены, смывающие всё на своем пути, разбивая, круша и неся смерть.

Если у нее еще оставалось время, Жанна продолжала путь до набережной Корсики, квартала красильщиков, обращенного на север, чтобы лучше сохранить цвета. Здесь вода приобретала странные отблески индиго, зеленого и пурпурного, словно в ней утонула радуга.

Разноцветные воды обычно заканчивались на набережной Тюильри, прямо перед мостом Карусель. Здесь уже была территория прачек, которые работали с лодок, так тесно прижимавшихся друг к другу, что они мешали прохождению судов. Всюду, куда хватало взгляда, вода была покрыта буроватой пеной. На берегах другие прачки совершенно незаконно устраивались на импровизированных подмостках, которые смыло бы малейшее наводнение. Белье сушилось, подвешенное на огромных шестах, похожее на флаги – сероватые, лимонные или грязно-коричневые.

Наконец усталая, но полная впечатлений Жанна поворачивала назад. Она возвращалась другими путями, удаляясь от шума и суеты Сены, чтобы на этот раз затеряться в маленьких извилистых улочках, сохранивших сельскую душу, с фруктовыми садами и огородами за заборами. Она проходила мимо монастырей, окруженных огромными стенами, за которыми скрывались сады, показывая только верхушки деревьев, и всегда останавливалась перед большими воротами, очарованная здешними особняками, защищенными от окружающей грязи и бедного люда. Большинство улиц были немощеными, и местами Жанна буквально шлепала по грязи. Хорошо знакомые запахи дерьма и навоза, как и гнилостные испарения Сены, проникали и сюда, словно насмехаясь над высокими чистыми белыми стенами. Иногда Жанну удивляло пение невидимого отсюда петуха или кудахтанье курицы. Она встречала детей, которые тянули на веревке корову, козу или осла и выводили их пастись на пустырь между двумя улочками или большими зданиями.

Жанна всегда старалась пройти мимо Люксембургского дворца, купол и высокие решетки которого виднелись над парком, и часто думала, что Филибер, должно быть, сейчас там. Вознесенный в мир знати, он, возможно, сейчас беседует со своими учеными друзьями, а простые смертные, живущие рядом, лишь обслуживают этот мир всю жизнь, так и не удостоившись его привилегий, комфорта и красоты.

Заметив, что дома жмутся плотнее друг и другу, а на улицах становится теснее и многолюднее, она понимала, что приближается к их жилищу. Определенно, Париж очень любопытный город, размышляла Жанна. Столько контрастов. Казалось, он жив только своей рекой и благодаря ей: город, где богатство и нищета соседствуют друг с другом, никогда не смешиваясь, где сельскую местность поглощает бурное градостроительство, где постепенно застраиваются пастбища и пахотные земли.

Жанна старалась вернуться домой до наступления темноты и даже до возвращения Филибера, зная, что он не одобряет ее одиноких блужданий по некоторым районам, пользующимся дурной славой.

У Жанны было только одно желание: вновь увидеть любимого, доверить ему свои открытия, поделиться с ним своими размышлениями, наблюдениями, а также тем, что ее удивило.

– Моя прекрасная исследовательница. Все же береги себя, – советовал Филибер, обнимая ее. – Некоторые места не особенно безопасны. К тебе могут пристать, а то и хуже. И потом, как бы я тебя нашел, если бы с тобой что-то случилось?

– Я осторожна, не беспокойся.

– Мне очень жаль, что приходится так часто оставлять тебя одну. Надеюсь, ты не слишком расстраиваешься…

– О, у меня множество дел. Я еще не расшифровала твои последние записи. Но предпочитаю заниматься заметками в те дни, когда погода плохая и приходится сидеть взаперти.

– Понимаю, и ты совершенно права, моя любовь…

– А ты расскажи мне…

И наступала очередь Филибера рассказывать, когда они лежали в кровати, прижавшись друг к другу, при свете простой свечи.

Этот год должен был стать определяющим в их жизни, но Жанна и Филибер пока ничего не знали. Жером Лаланд при поддержке Николь-Рейн Лепот продолжал задействовать свои связи. С маниакальным упрямством он старался ввести Филибера в Академию наук.

Весной 1766 года Лаланд пришел к ним в крайнем волнении и сообщил, что ему удалось организовать для Филибера встречу с герцогом Шуазёль-Праленом, государственным секретарем по делам военно-морского флота. Это был неслыханный прорыв, настоящий подвиг. Репутация герцога была им очень на руку. Человек крайне требовательный, стремящийся распространить величие и влияние Франции за пределы ее границ, вплоть до южных земель, он был известен тем, что окружал себя только лучшими специалистами, тщательно отобранными учеными и инженерами, чтобы совершенствовать свои проекты и осуществлять их. Поэтому встреча с ним могла стать невероятным подарком судьбы.

Известие прозвучало для Филибера и Жанны как удар грома. Лаланд ликовал, выражая самый бурный восторг: отличное предзнаменование! Мысленно он уже устроил будущее друга – под самым лучшим покровительством, какое только возможно. Начало стремительного взлета, вполне заслуженного, пусть и начавшегося слишком поздно.

Однако в уединении их с Жанной жилища Филибер проявлял по поводу грядущей встречи куда меньше радости. После короткого периода удивления, радости и гордости быстро взяла верх глубокая натура сдержанного человека-тени. Его никогда не привлекали почести и видные должности, не чувствовал он в себе и призвания придворного. И если Лаланд, судя по всему, легко плавал в этой акватории, умело избегая подводных камней и следуя правильным течениям, Коммерсон, напротив, всегда держался в стороне, недоверчиво и с чувством, что он не на месте в высшем обществе. На самом деле ему было все равно, сохранится ли его имя в памяти потомков. Он хотел только одного: иметь возможность посвятить себя своей страсти – исследовать, делать открытия, собирать гербарии, классифицировать, составлять списки – вместе с женщиной, которую он любит и присутствия которой ему более чем достаточно, чтобы ощущать полноту жизни.

Однако Лаланд, знавший друга вдоль и поперек, почти как родного брата, предвидел такую реакцию и снова воззвал к Жанне, которая, как ему было известно, имела на Филибера большое влияние.

– Я полагаюсь на вас, Жанна. Не дайте ему замкнуться в своей скорлупе и тем самым испортить себе жизнь! – умолял ее Лаланд, стоя в дверях.

– Постараюсь, – покорно пообещала она.

Жанне удалось убедить любимого, что некоторыми шансами и знаками судьбы нельзя пренебрегать. Иногда нужно уметь довериться течению событий…

Напряженный, нервный, Филибер не мог усидеть на месте, отчего у Жанны голова шла кругом. Ради такого случая Жером Лаланд одолжил товарищу шпагу, парадный костюм, белые чулки и новые туфли: всё то, что Филибер терпеть не мог, но с чем смирился, поскольку таковы были правила игры.

Настал день, когда двое мужчин очень рано утром уехали на дилижансе в Версальский дворец. В свою очередь, охваченная волнением, Жанна из окна их с Филибером квартирки наблюдала, как они удаляются: сначала ее возлюбленный, который выглядел наряженным в маскарадный костюм, чопорный и напряженно выпрямившийся в непривычной одежде, а за ним Лаланд, как всегда, активно жестикулирующий и крутящий тростью, что было к тому же наилучшим способом проложить себе путь в толпе.

Ожидание показалось Жанне бесконечным. Филибер вернулся только с наступлением темноты. Чтобы обмануть свое беспокойство, молодая женщина занялась составлением заметок, успокаиваясь от звука пера, скребущего по бумаге. Затем она взялась за уборку и стала приводить в порядок их квартиру сверху донизу. Типичная проблема тесного жилья: вещи накапливаются, и в конце концов свободное место заканчивается. Она открыла все окна, чтобы впустить весенний воздух, веющий над Парижем. Снаружи радостно щебетали птицы. Как животное на охоте, Жанна понюхала ветер. Несомненно, обоняние ее не обманывало, запах был другой: характерный для смены времен года. Возрождение природы будоражило, она, казалось, чувствовала его каждой каплей крови, текущей в венах. Жанна больше не могла сдерживаться: невозможно дальше сидеть взаперти, бегая из угла в угол. Ноги буквально зудели, требуя движения, и она вышла из дома.

Но вернулась еще до возвращения Филибера и стала его поджидать, сидя у окна с открытой книгой на коленях, которую даже не читала, пребывая в слишком большом напряжении. Суп тоже терпеливо ждал хозяина в чугунном котелке на медленном огне, стол был накрыт, не хватало только Филибера и новостей, которые он, возможно, принесет. День медленно угасал. Скоро Жанне придется зажечь свечи, если она хочет хоть что-то увидеть. Что хорошего может принести эта встреча, думала она, разрываясь между опасениями и надеждой. Будет ли Филибер оценен по достоинству и введен в Академию наук, что является его самым заветным желанием? Он это заслужил. Но какие последствия это сулит для него, для нее, для них?

Услышав шаги на лестнице, Жанна вскочила со стула. Когда Филибер наконец появился, она стояла прямо перед дверью, трепеща, полная лихорадочного волнения. Не говоря ни слова, она бросилась к любимому. Они долго стояли, обнявшись. Прижавшись лицом к груди Филибера, Жанна упивалась его родным запахом, поверх которого витали другие, незнакомые ароматы – почти отвратительная смесь тяжелых духов. Действительно, в Версале любили щедро обрызгивать себя всевозможными ароматизаторами, голова от которых кружилась до такой степени, что Жанна, словно растерянное животное, с трудом узнавала первоначальный запах, тот, от которого ее пульс всякий раз ускорялся. Если встреча прошла хорошо, Филибер будет представлен ко двору. Он попадет в другой мир, находящийся за тысячу лье от того, где живет она. Мир, куда ей не разрешат последовать за ним. Жанна не могла не думать об ужасном и неумолимом повторении событий их жизни, всякий раз заводящем в тупик. Казалось, все силы объединились, чтобы преградить путь, который они выбрали и надеялись пройти вместе во что бы то ни стало. В ушах у нее снова прозвучали слова, которые Лаланд говорил ей в Тулон-сюр-Арру: «Ради всего святого, не препятствуйте восхождению Филибера. Если любите его, вы отойдете в сторону ради его же блага».

Вся на нервах, она, не говоря ни слова, смотрела на возлюбленного, пока тот раздевался. Избавившись от парика, Коммерсон небрежно бросил его, затем смочил лицо и волосы водой из фаянсовой миски и тщательно вымыл руки. Мучась неизвестностью, Жанна пыталась прочитать его мысли, пристально вглядываясь в лицо, но оно оставалось замкнутым и непроницаемым.

Наконец, не в силах больше сдерживаться, она выпалила:

– Ну что? Расскажи мне, Филибер! Как все прошло? Государственный секретарь – какой он? Такой суровый и важный, как о нем говорят? А Версальский дворец? Правда ли, что в нем можно заблудиться, настолько он велик? Говори же!

– Что касается дворца, это вовсе не сказки, – улыбнулся Филибер, чуть поддразнивая ее. Обнаженный до пояса, он сделал полуоборот и привлек Жанну к себе. Расшнуровывая ее корсаж, он продолжил, прижав рот к ее уху: – Настоящий лабиринт в самом сердце зеленого пространства с фонтанами повсюду… Изящный, покрытый золотом металлический декор, мрамор, огромные зеркала… Мне бы хотелось, чтобы ты увидела все это своими глазами. Такая роскошь, такое богатство – просто немыслимо!

Его руки освободили грудь Жанны и теперь тянулись к ее юбке. Губами он прошелся по белой шее молодой женщины, вызвав неудержимую волну дрожи.

– Не останавливайся, – прошептала она.

Когда юбка упала на пол, Филибер тихо засмеялся, не зная, что она имеет в виду: его рассказ или его ласки. Он чувствовал, как все тело Жанны вибрирует у него под руками, словно скрипка, по струнам которой провели смычком. Сводящее с ума сладострастие. Потом Филибер распустил ее прическу, высвободив густую массу черных волос, которые упали до самых бедер молодой женщины. Намеренно продлевая ожидание, пока оно не сделается невыносимым, щекоча ее кожу своими ненасытными губами, он продолжил:

– Герцог действительно очень величественный. Прямой и решительный. Но все прошло хорошо… даже сверх моих ожиданий.

– М-м-м…

Жанна больше не слушала, она закрыла глаза, полуоткрыв губы, и лихорадочно прижалась к Филиберу всем телом. Тихо рассмеявшись, он поднял ее над полом и опустил на кровать.

– Но остальное я расскажу тебе потом, когда ты будешь более внимательна, – прошептал он, покрывая ее обнаженное тело все более и более жадными поцелуями, прежде чем навалиться всем своим весом, чтобы полнее обладать ею.

Только поздно ночью, в полной темноте, посреди кровати, на которой царил полный сумбур, он доверительно изложил ей подробности – уже без шуток, полный скрытых сомнений. Жанна по мере продолжения его рассказа чувствовала себя все более и более подавленной.

Беседа прошла очень хорошо. Настолько, что герцог сделал Коммерсону невероятное предложение. Очевидно, хорошо осведомленный о его способностях и качествах, министр с самого начала назначил его королевским врачом и натуралистом, желая поручить ему миссию высочайшей важности и в условиях абсолютной конфиденциальности.

Затаив дыхание, Жанна слушала, не смея прервать его. Теперь Филибер говорил шепотом. В его тоне не осталось ни веселости, ни гордости, но также не было и неуверенности, вопросов или недоумения. Министр предложил ему в должности королевского натуралиста принять участие в первом кругосветном плавании, организованном Францией. Не больше и не меньше. Для этого будут зафрахтованы два корабля, на борту которых займут место самые компетентные ученые современности, прошедшие строгий отбор. Цели экспедиции, возглавляемой лично графом де Бугенвилем, будут одновременно научными, политическими и экономическими, главная же цель – служить величию Франции и позволить ей сиять далеко за пределами ее границ.

Итак, их задачи будут многочисленными и очень сложными: найти новый путь в Китай, развивать и расширять торговлю с крупными азиатскими торговыми домами, противодействовать голландской монополии в торговле специями. Открывать и исследовать новые земли в южных морях, изучать там три царства природы – минеральное, животное и растительное. Следовательно, на борту, помимо офицеров и матросов, будут находиться астрономы, ботаники, картографы, географы…

– А Жозеф? Он тоже будет участвовать? – спросила Жанна, ошеломленная масштабом замысла.

– Нет-нет! Он всегда ненавидел путешествовать и от этого заболел бы еще до отъезда, – сыронизировал Филибер.

– И долго продлится эта экспедиция?

– Два года.

– Два года? Тебя здесь не будет два года?!

– Да.

– Господи…

– Но… вряд ли я соглашусь.

Приподнявшись на локте, Жанна уставилась на него.

– Но ты не можешь отказаться от такого предложения, Филибер, – испуганно прошептала она. – Это удача и такая невероятная честь…

– Не знаю, Жанна. Будем откровенны, мне уже тридцать шесть лет, я не так молод, чтобы отправиться в столь долгую экспедицию… За два года может произойти что угодно. Ранее попытки предпринимали другие команды, и почти все потерпели неудачу. Многие так и не вернулись назад. Я тоже могу не вернуться, Жанна. Могу умереть в море от болезни или несчастного случая. Тогда я больше никогда не увижу сына. И тебя… – Тут голос у него прервался. – Два года без тебя – это слишком долго. Не думаю, что я такое выдержу.

Сдавленным голосом Жанна слабо возразила:

– Но ты будешь так занят, что даже не заметишь, как пролетит время. Подумай обо всем, что ты можешь открыть, о том, чего мы еще не знаем! О том, какой неоценимый вклад ты внесешь в ботанику. Может быть, ты посетишь земли, куда до тебя не ступала нога ни одного европейца. И ты увидишь своими глазами те сказочные растения и животных, которых показывал мне в своих книгах. Разве это не твоя заветная мечта?

– Конечно, но что тем временем будет с тобой?

– Ну… Поищу место экономки в другом доме… и буду ждать тебя.

– Два долгих года, Жанна. Целая жизнь… – настаивал он, поворачиваясь к Жанне и впиваясь взглядом ей в глаза.

– Знаю, – вздохнула она.

– Я не могу бросить тебя, оставить и пойти дальше… и пережить путешествие без тебя.

– Но разве у тебя есть выбор, Филибер? Я буду тебя ждать, обещаю, если ты сомневаешься в моей верности. И потом, мы будем писать друг другу…

Измученный, Филибер резко выпрямился на ложе и уставился в темноту.

– Я думал, что ты, наоборот, постараешься удержать меня при себе, – обиженно пробормотал он.

Потрясенная, Жанна в свою очередь села в постели.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась она.

– Тогда попроси меня остаться с тобой!

– Немедленно прекрати, Филибер! Решение должна принимать не я. Я не могу присваивать себе такое право, и ты не можешь просить меня об этом. В конце концов однажды ты начнешь меня упрекать. Я бесконечно люблю тебя, и ты это знаешь. Так глубоко и так сильно… Я запрещаю тебе сомневаться в моих чувствах! Но любовь, которую я к тебе испытываю, не должна стать для тебя тюрьмой. Это было бы очень грустно и для тебя, и для меня, для нас обоих…

После долгого молчания Филибер возразил:

– Но если я не могу с тобой расстаться? Именно в тебе я черпаю силу и смысл своего существования.

– О, милый… – простонала она, прижимаясь щекой к его плечу и обнимая Коммерсона одной рукой.

– Какое ужасное затруднительное положение…

– Это была твоя мечта, – повторила Жанна прерывающимся голосом.

– Знаю… Но только до того, как… Признание пришло слишком поздно, и с тех пор обстоятельства изменились, – продолжал он упрямо сопротивляться глухим голосом.

Огорченная, Жанна выпустила его из объятий.

– Филибер, сейчас же перестань вести себя как дрожащий трусливый старик! Это удача, от которой нельзя отказываться. Потом ты сам скажешь мне спасибо! – принялась она отчитывать его со слезами в голосе. – Подумай, как будет гордиться тобой Аршамбо, какие увлекательные письма ты сможешь посылать ему! Подумай о своем отце и родных!

– Ну конечно, – язвительно усмехнулся Филибер, – в глазах такого человека, как мой отец, я быстро восстановлю репутацию. Перестану быть дезертиром, который занимается всякой ерундой. Да отец просто лопнет от гордости…

– Ты прекрасно видишь, что я права, – печально подвела она итог сказанному.

– Иди ко мне, Жанна, приди в мои объятия, – прошептал он.

Подавив рыдание, молодая женщина вернулась в постель и позволила обхватить себя руками, прижавшись щекой к щеке любимого.

В конце концов Филибер уступил. Это был всего лишь вопрос времени: усвоить новость, переварить и окончательно свыкнуться с ней. Жанна оказалась права, как и всегда, хотя ей самой было очень больно. Приключение, в которое собирался погрузиться ее возлюбленный, было одновременно чудесным и ужасающим. Настоящий прыжок в неизвестность, которого он боялся так же сильно, как и надеялся на него.

В последующие месяцы подготовка к экспедиции полностью поглотила Коммерсона. В путешествии такого рода ни одну мелочь не следовало оставлять на волю случая. Слишком много денег было привлечено, слишком велики экономические и политические интересы. Государственный секретарь лично следил за всем, требовательный и неумолимый. Весна уже заканчивалась, когда Филибер встретился с Бугенвилем в Версале. Почти сразу между двумя мужчинами зародилось взаимное уважение, без недомолвок и уверток. Прямое и настоящее. Они были практически ровесниками. Одной из причин их сближения была и репутация знаменитого морского офицера. Близкий друг Шуазель-Праслена, которому он служил, когда тот был военным министром, именно Бугенвиль вел переговоры о передаче Луизианы, Канады и Акадии[5] англичанам. Что можно было бы счесть поражением, прискорбным самоотречением, если бы взамен его соотечественники не получили Вест-Индию. В новой экспедиции Бугенвилю предстояло следить за выполнением секретной и самой сложной миссии: передать Фолклендские острова испанцам в обмен на возможность торговать на Филиппинах. Настоящий дипломатический клубок. Что касается времени, отведенного на совершение кругосветного путешествия, то на все отводилось два года и ни месяцем дольше. Государственная казна не могла позволить себе большего, поэтому давление было огромным.

От всего этого Филибер потерял сон. Он и так спал немного, но теперь его ночи стали более изнурительными, чем когда-либо. Отъезд назначили на февраль 1767 года. Участвовать в экспедиции могли только совершенно здоровые, полные сил мужчины. Той зимой Филибер не мог позволить себе заболеть, иначе все приготовления последних месяцев пошли бы насмарку.

Жанна помогала ему и поддерживала, по возможности сохраняя в тайне страх перед приближающимся роковым моментом разлуки. Тревогу и горечь она умело скрывала за десятикратно увеличенным воодушевлением. Она всегда предчувствовала, что Филибер должен исполнить предначертанное ему свыше. Теперь путь стал слишком узким, чтобы они могли продолжать двигаться вперед вместе, рука об руку. Оба они тщательно избегали болезненных тем, сосредотачиваясь на главном, и заглушали сердечные порывы, сомнения и печаль, с пылом предаваясь любовной страсти. Тьма обладает чудесной способностью уничтожать время и пространство, и на несколько часов пара забывала обо всем. Было решено, что Филибер напишет Жанне рекомендательные письма, чтобы она могла найти новое место в качестве экономки. Ее будущее вызывало у Коммерсона ужасную тревогу. Не то чтобы он сомневался в ее способности справиться без него, скорее наоборот: он знал, что у Жанны нет недостатка ни в силе воли, ни в жизненных силах. Она настоящий боец. И, возможно, именно это в глубине души беспокоило его больше всего. Из них двоих он был менее твердым и решительным. Один-единственный взгляд Жанны, одно-единственное ее слово, и он еще мог бы отказаться от своей безумной затеи. Возможно, он даже продолжал надеяться, что любимая его отговорит.

В декабре ему пришлось пойти к нотариусу. Перед отъездом в далекое путешествие в обязательном порядке следовало составить завещание. Волеизъявление Коммерсона заняло два плотно исписанных листа. Сначала он позаботился о своем сыне, а затем добавил пункт, касающийся Жанны: «Завещаю Жанне Барре, моей экономке, сумму в 600 ливров, а также пенсию 100 ливров в год, постельное белье, стол, прочую мебель и одежду». Таким образом, даже если с ним случится несчастье, Жанна не будет нуждаться. Но если это и утешало Филибера, то лишь отчасти.

На следующую ночь он не смог уснуть. Сидя в темноте перед сундуками с откинутыми крышками – теми, что будут сопровождать его в путешествии, – доктор размышлял. Внутри была сложена вся его вселенная ученого: блокноты для записей, книги, склянки с чернилами, перья, увеличительные стекла, доски для гербариев и прочее. Но не было самого главного – его любимой. И пустота в душе продолжала расти, все более разверзаясь по мере приближения даты отъезда. Как ему пуститься в приключение, если не будет возможности ежедневно делить его с единственным человеком, присутствие которого для него жизненно важно?

Открыв ранним утром глаза, Жанна не удивилась, заметив, что Филибер что-то пишет у себя за столом. Страдая бессонницей, он часто вставал с постели посреди ночи и принимался за работу. Жанна гадала, как ему удается довольствоваться таким малым количеством сна, что не меняло ни его настроения, ни отношения к ней. Он сидел к ней спиной, одетый только в белую рубашку, которую не удосужился заправить в брюки, босиком и растрепанный. Какой он неблагоразумный, с беспокойством подумала Жанна. Ему предстоит отправиться в долгое и опасное путешествие, нужно собраться с силами, поберечь себя, а он, как всегда, погружается в работу с головой, изнуряя себя и не давая организму передышки. Именно эта черта характера тревожила ее больше всего. Филибер иногда бывает слишком неумеренным, все время раздвигая границы возможного. Кто станет присматривать за ним и уберегать от опрометчивых поступков, когда ее не окажется рядом? Зима в этом году снова выдалась суровой, и тяжелый бронхит приковал Филибера к постели на несколько дней, в течение которых он буквально сходил с ума от бессилия. А потом заболела и сама Жанна.

Она бесшумно встала, накинула на себя длинную шаль, подошла и обняла его сзади, прижавшись щекой к волосам. Тотчас же обернувшись с улыбкой на губах, Филибер поцеловал ее.

– Хорошо спала, моя дорогая? Тебе было не слишком холодно ночью? Смотри, все стекла белые от инея…

– Да, и Париж весь белый… А ты? Скажи мне, ты хоть немного отдохнул?

– Не волнуйся, несколько часов поспал. Я в полном порядке.

Он привлек Жанну к себе на колени, зарывшись лицом в мягкое тепло ее груди, запах которой вдохнул, чтобы затем осыпать поцелуями.

– Не знаю, как ты держишься… – прошептала Жанна.

– Мне дает силы твое присутствие! – с наигранной торжественностью заявил он.

– Ну разумеется, – шутливо откликнулась она.

– Нет… я серьезно, мне нужно было подумать.

– Вот как.

– Ну и…

– Да? Что происходит, Филибер? – забеспокоилась она.

– Вот что… Я думал, как сделать так, чтобы ты смогла сопровождать меня в этом путешествии.

Ошеломленная, Жанна непонимающе уставилась на него.

– Ты о чем? Женщинам запрещено находиться на борту.

– Конечно. Если только ты не выдашь себя за моего слугу. Его я имею право взять с собой.

– Твоего слугу? Но для этого понадобится…

– …Чтобы ты переоделась в мужчину. – Поскольку Жанна молчала, словно в оцепенении, Филибер продолжил: – Знаю, я прошу об огромной жертве, о трудном и несомненно опасном деле. Если наш секрет раскроется, нас тотчас же высадят и вдобавок могут подвергнуть серьезному наказанию. Риск более чем реальный и значительный.

Они уставились друг на друга. Жанна пребывала в смятении. Идея Филибера была совершенно безумной, абсолютно невероятной. Но такой заманчивой! В глубине души она уже знала, что готова последовать за ним на край света, невзирая ни на какие риски и жертвы: она не испытывала никакого страха, пока они были вместе. Как чудесно, что он смог придумать такую уловку! Горизонт снова расширился, наполняя легкие воздухом, оживляя, почти опьяняя. Они с Филибером уже бросали вызов стольким запретам и предрассудкам, что ее это не пугало. Вдобавок сама мысль, что она тоже отправится в эту великолепную экспедицию, о которой могла только мечтать, будоражила кровь. Сесть на корабль, открыть для себя океан, исследовать новые земли! Больше не довольствоваться рассказами, написанными другими, а увидеть все самой, своими глазами! Освободиться от замшелых ограничений, связанных с положением женщины, получить возможность, как и мужчины, вести жизнь, полную приключений! Что, если она осмелится? Разве можно упустить такой шанс, а потом до конца своих дней терзаться угрызениями совести и сожалениями?

– Да… – прошептала она, почти не задумываясь.

Им предстояло отплыть 2 февраля 1767 года на борту «Звезды», которая в настоящее время перевооружалась в сухом доке гавани Рошфора.

Затянувшаяся поездка в карете прошла под проливным дождем, из-за которого ничего не было видно из окружающей местности, серой и унылой. Единственное, что можно было разглядеть, – виды Франции, тонущей в потоках воды, ее дороги, превратившиеся в трясину, в которой видавшая виды карета много раз едва не увязала. Поскольку река, поднявшаяся сильнее некуда, сметала все на своем пути и несла обломки мостков, куски дерева и даже мосты, приходилось делать объезды, что еще удлиняло путешествие. К счастью, Жанна и Филибер выехали из Парижа пораньше, чтобы прибыть вовремя и сесть на корабль. Но напряжение было чрезвычайным. Мечта все еще могла взять и рухнуть из-за разлившейся реки или сломанной оси. В Париже Филибер попрощался с Жозефом Лаландом, ничего не рассказав ему об их хитром плане. Отныне Жанна находилась на нелегальном положении: ничего больше нельзя было оставлять на волю случая, от этого зависела их тайна. Они сделали так, что существование молодой экономки постепенно исчезло с глаз всего мира. Поскольку Коммерсон уезжал в другие края, ее присутствие при нем больше не имело смысла. Поэтому для многих Жанна исчезла, будто ее никогда и не существовало. К этому отнеслись с безразличием и даже облегчением; например, кюре Пьер Бо, узнав о скором отъезде зятя, впервые ответил посланием, полным воодушевления и самых братских напутствий, совершенно забыв про недавний холод, скрытые упреки, нравоучительный и осуждающий тон. Судя по всему, прежние времена прошли, и Коммерсон снова вырос в его мнении. Та же перемена произошла с его отцом и братьями, чью благосклонность он вдруг снова обрел в ореоле своего нового почетного положения. Это только укрепило Филибера во мнении, что миром правят лишь тщеславие и видимость, больше ничего.

Каждый вечер путники останавливались на новом постоялом дворе при почтовом отделении. Комнаты сменяли друг друга, но все они были похожи как две капли воды: почерневшие от копоти балки, прогорклый запах капусты и сала, вопиющий беспорядок и минимум гигиены. Почти всегда номера были грязными и убогими, настоящими лачугами, с тонкими, как бумага, перегородками, где трудно было уснуть. После наспех проглоченного ужина в общем зале и короткой тревожной ночи Жанна с Филибером выезжали с рассветом, измученные и разбитые.

На первой же остановке Жанна избавилась от женских нарядов и переоделась слугой: простая льняная рубашка, коричневые бриджи, куртка из грубого сукна и гетры в качестве чулок. Она перевоплотилась без малейшего душевного напряжения, полная решимости и стремления покончить с прежним. В отличие от Филибера, Жанна вовсе не чувствовала себя ущемленной. Напротив, ею двигало какое-то тайное ликование. Она готовилась к самому большому, самому невероятному приключению в своей жизни. Какими далекими казались ей родная деревня и первые годы маленькой крестьянки! Возможно, невероятная судьба было ей определена при рождении, но никто не поверил бы этому даже на мгновение.

Без единого слова Филибер помог ей перевязать грудь, туго натягивая ткань до тех пор, пока уже нельзя было заподозрить ни малейшей женской округлости. Затем Жанна взялась за свои волосы, что стало финальной жертвой. В номере не нашлось зеркала, в котором она могла бы созерцать свою метаморфозу, но красноречивого взгляда Филибера оказалось достаточно. У его босых ног густым шелковистым ковром лежали ее каштановые волосы. Заметив огорченное лицо возлюбленного, молодая женщина чуть не поддалась побуждению утешить его: «Ничего, еще отрастут!»

Оставшись без пышной шевелюры, Жанна казалась еще более миниатюрной. Она была похожа на хрупкого юношу с живыми, искрящимися глазами. Оставался голос, несомненно женский. Возможно, придется выдать себя за кастрата. Как она ни старалась сделать голос более мужественным, получалось фальшиво даже для ее слуха. Да и щеки у нее навсегда останутся гладкими, без щетины. Жанна с Филибером пристально посмотрели друг на друга. Она чувствовала, что возлюбленный очень встревожен. Уловка могла не сработать; больше всего они боялись внезапной разлуки, того, что в последний момент их разоблачат и без суда и следствия оторвут друг от друга, даже не дав времени попрощаться.

Город Рошфор – начало их путешествия в колонии – был основан во времена правления Людовика XIV. Его выстроили по строгому плану на том месте, где раньше были только болота, воспользовавшись стратегическим положением – местом, защищенным ниже по течению островами Экс и Мадам и соединенным с внутренними районами рекой Шарантой. Хорошо укрепленный, с большими зданиями из тесаного камня, оснащенный самым мощным военным арсеналом, город переживал экономический взлет.

По прибытии пара сняла комнату в гостинице «Четыре ветра», недалеко от арсенала и берега Шаранты. Затем, не теряя времени, Филибер отправился представиться капитану «Звезды», Франсуа Шенару де ла Жиро, бывшему товарищу по оружию Бугенвиля в Канаде.

Предоставленная самой себе, Жанна поддалась искушению осмотреть город в новом облике, чтобы испытать как свой новый костюм, так и роль, которую она должна будет безупречно исполнять в течение многих месяцев. Отныне ей придется жить и думать как мужчина, при любых обстоятельствах следить за позами и манерой держать себя. Упражнение столь же опасное, сколь и волнующее. А вдруг она не справится? Вдруг задача и вовсе неисполнимая? Удивляясь своему отражению в оконных стеклах, Жанна с трудом узнавала себя. Она внимательно разглядывала походку мужчин, которых встречала, запоминая мельчайшие детали, даже самые пустячные. Ей придется избавиться от большинства своих привычек, еще больше обострить наблюдательность и отдать предпочтение немоте, избегая несвоевременной и опасной болтовни.

«Не забывай, это вопрос выживания!» – увещевала себя Жанна, когда ее одолевали сомнения.

Должно быть, ей удалось создать нужный образ, поскольку больше ни один мужчина не оборачивался ей вслед, чтобы окликнуть, как бывало раньше. Любопытное и приятное чувство свободы: впервые она могла гулять спокойно, и никто ей не докучал. Жизнь в мужской шкуре имеет массу преимуществ… По пути Жанна восхищалась роскошными особняками, которыми изобиловал Рошфор. Это был город судовладельцев, богатых торговцев и военных, где царила оживленная деятельность, особенно на берегах Шаранты, по которой постоянно двигались в обоих направлениях грузовые суда. Неподалеку от Арсенала и Королевской канатной фабрики в воздухе повеяло запахом смолы. Здесь работали простые и трудолюбивые люди, которые пользовались лексиконом, который Жанна не понимала, но речь их была достаточно громкой, чтобы перекрыть шум на оживленных стройках.

Она продолжила разведку, двигаясь вдоль реки и оставив порт позади. У городских ворот разлилось болото. Холодный ветер оставил привкус соли на губах, которые Жанна жадно облизывала. В сером небе кружили чайки и другие птицы, названия которых она не знала. Насколько хватало взгляда, простирались заросли тростников, которые река пересекала своими ленивыми изгибами, извиваясь, как бронзовая змея. Подумать только, море совсем близко! На что похоже это огромное водное пространство, которое, говорят, совершенно непредсказуемо, будто движимо собственной волей, – то спокойное, то бурное? Жанна знала, что Филибер опасается пересекать океан, что путешествие не лишено опасностей. Но у Жанны любопытство и нетерпение пересиливали любые страхи.

Влюбленные встретились в своей комнате на постоялом дворе в конце дня, в тот час, когда на улицах начали зажигаться фонари, а ночь опустилась на город вместе с ледяным дождем. Когда Жанна пришла, Филибер уже был там и явно изводился, колеблясь между раздражением и беспокойством.

– Где ты пропадала? – спросил он глухим голосом.

– Я много ходила и не заметила, как прошло время.

– Ты совсем промокла!

– Ничего страшного, одежда высохнет за ночь, – ответила она игривым тоном, полностью раздеваясь.

Делая вид, что не замечает полный упрека взгляд Филибера, Жанна разложила свой мужской костюм перед печкой. Пламя лампы окрашивало ее матовую кожу рыжеватым цветом. Каштановые локоны, освободившись от шапочки, образовали вокруг ее лица пушистый ореол, вся ее физиономия дышала довольством. Стуча зубами, она поспешно надела прежнюю одежду, облегающую ее стройное тело. Жанна снова стала Жанной.

– Я голодна. Мы будем есть?

– Не хочешь мне сначала рассказать, куда ты ходила?

– Нет, сначала ты, Филибер. Твой день, несомненно, был куда более захватывающим, чем мой. Ты был на борту «Звезды»? Как она выглядит? Ты встречался с другими членами экспедиции?

– Нет, Жанна, сначала я хочу послушать тебя, – упрямо повторил он, усаживая ее на кровать рядом с собой, чтобы было удобнее пристально смотреть в глаза.

– Как хочешь, – уступила она, нежно погладив его по щеке, а затем коротко поцеловав.

Она хорошо его знала: Филибер слишком тревожился за нее. Конечно, ему была невыносима сама мысль, что она бродит одна по незнакомому городу, тем более в неблагополучном и многолюдном портовом районе, где совершенно не место женщине. Но сама Жанна не устояла перед желанием осмотреть Рошфор, не испытывая при этом ни страха, ни особой неловкости, очень довольная безнаказанностью, которую предоставила ей новая личность. О чем Жанна и поспешила со всем пылом рассказать любимому в мельчайших подробностях.

В ответ Филибер бросил на нее угрюмый взгляд.

– Лично я предпочитаю видеть тебя без этого маскарадного костюма, – пробормотал он.

Властным движением он начал снимать с нее одежду и ленту, стягивающую груди, а затем, взяв на руки, уложил на кровать. Под его немного грубоватыми ласками Жанна подавила стон боли: от долгого сжатия грудь стала неприятно чувствительной. Когда Филибер собрался поцеловать ее, навалившись всем своим весом, торопливый и раздраженный, Жанна удержала его, приложив ладонь к его губам:

– Нет, пожалуйста, еще не сейчас! Сначала расскажи мне о том, что видел.

Издав разочарованное ворчание, Филибер сквозь зубы начал отчитываться. «Звезда» все еще находится в мокром доке, но это всего лишь вопрос нескольких дней, скоро они смогут отдать швартовы и присоединиться к «Ворчунье». Капитан Шенар де ла Жиро произвел на него очень хорошее впечатление. Бывший корсар, служивший на флоте и сражавшийся вместе с Антуаном де Бугенвилем в Новой Франции, он, несомненно, являлся ценным, опытным и компетентным офицером. Надежный человек, который сможет привести их экспедицию к счастливому финалу.

– Я в этом не сомневаюсь, – прошептала Жанна. – Да, скоро настанет наша очередь поднять якорь. С трудом верится…

Но Филибер не дал ей возможности продолжить, впившись в губы неудержимым поцелуем.

Бледное холодное солнце освещало утро. В небе сияли голубоватые облака, позволяя надеяться, что погода будет хорошей.

«Хорошее предзнаменование после долгих дождей», – подумала Жанна, разрываясь между нетерпением и сильнейшей тревогой.

Наконец-то наступил великий день. «Звезда», элегантная и сверкающая, с царственным величием стояла у заполненной людьми набережной. Флаг ее развевался на ветру. Хотя Филибер и говорил, что это судно скромных размеров, водоизмещением 480 тонн, имеющее всего двадцать орудий, Жанна все равно была под сильным впечатлением. На борту находилось сто десять человек, а на твиндеке[6] держали живых овец, свиней, кур, гусей, индеек – настоящий зверинец. Вопли обезумевших зверей и птиц, смешиваясь с криками матросов, создавали невероятную какофонию.

На пристани во всеобщей суматохе, обычно предшествующей дальним путешествиям, влюбленным пришлось расстаться. Вся на нервах, чувствуя, что ее толкают со всех сторон, Жанна смотрела, как Филибер ступает на трап для офицеров, и, чтобы придать себе смелости и успокоиться, караулила, не бросит ли он на нее последний взгляд. Но Коммерсон, встреченный на мостике капитаном Шенаром де ла Жиро и офицером де Брюло, не осмелился обернуться, а затем исчез из виду. Чувствуя, как сердце сжимается от страха, Жанна направилась к веревочной лестнице, по которой следовало подняться остальной части экипажа – матросам и обслуживающему персоналу. Отныне она будет Жаном Бонфуа, простым слугой. И эта веревочная лестница должна стать ее первым испытанием…

Испытанием как эмоциональным, так и физическим. И все же Жанна была уверена, что она в прекрасной форме, привычная как к долгим прогулкам, так и к постоянным усилиям. Но не ожидала, что почувствует такое головокружение. Запыхавшаяся и вспотевшая, с напряженными руками, сведенными судорогой от усилий, которые пришлось приложить, и коленями, покрытыми синяками от ударов о корпус, она наконец выбралась на палубу, не удержавшись от того, чтобы не упасть. Ее толкали, ругали, через нее перешагивали. Наконец она отыскала себе убежище под шлюпкой, где, присев на корточки и спрятав голову между коленей, с пылающим лицом подождала, пока пройдет недомогание, стыдясь собственной слабости, когда остальные ведут себя так уверенно. Поискав взглядом Филибера, она заметила его на корме в компании нескольких мужчин в форме. Так близко и одновременно так далеко от нее. Судя по виду, Коммерсон даже не подозревал, какие испытания она только что перенесла. Что даже радовало: Жанне не хотелось, чтобы он видел ее в таком состоянии. Глубоко вдохнув, она собрала все силы и выползла из укрытия, полная решимости держать себя в руках. Ей удалось подняться на борт, остальное не имеет значения. Со временем она закалится и станет более стойкой. И вот их с Филибером взгляды наконец встретились, и тот сразу же с явным облегчением сделал ей знак подойти.

– Бонфуа, – произнес он, – чемоданы отнесли в мою каюту. Иди посмотри, все ли в порядке, и удостоверься, что ничего не повредили.

– Слушаюсь, месье.

Почти успокоившись, она на дрожащих ногах направилась к каюте.

«Звезда» была загружена не полностью из-за слишком малой глубины гавани, затрудняющей прохождение для тяжелых судов. Таким образом, спуск по реке к устью осуществлялся методом буксировки и зависел от приливов и отливов. Процесс занимал много дней, особенно с тех пор, как волов заменили каторжниками. Стоя на палубе, Жанна наблюдала за этим невероятным маневром, сверхчеловеческим усилием, преодолением себя, которому способствовали звонкие удары кнутов по спинам. Издавая рычание и обливаясь потом, закованные в цепи люди с бритыми черепами и босыми ногами будто снова превратились в зверей. Сдерживаемая канатами, которые все еще связывали ее с землей, гордая «Звезда» пока не была готова плыть в одиночку, и ее судьба находилась в руках каторжников.

Только на острове Экс удалось загрузить пушки и пресную воду. Короткая остановка, во время которой Жанна, впрочем, ничего не увидела, завороженная созерцанием океана, расстилающегося перед ней во всей своей бурной необъятности, и полностью отдавшись впечатлениям. Небо и море одного и того же угольно-серого цвета, казалось, сливались воедино. Порывистый ветер бросал на потрескавшиеся губы Жанны мелкие капельки соленой воды. Солнце было словно прикрыто маской, и все же горизонт слепил глаза.

Корабль напоминал растревоженный улей. Считаясь личным слугой Филибера, Жанна помогала загружать бочки и мешки с продуктами, стараясь не разжимать губ. Сердце у нее начинало бешено колотиться от одной мысли, что ее разоблачат. Ей выделили гамак на твиндеке в компании матросов, слуг и солдат, отделенных от скота всего лишь решеткой. Темное и тесное помещение плохо проветривалось. Чтобы сэкономить место, гамаки подвесили над пушками, однако некоторые предпочитали спать на свернутых канатах, привычные к такой примитивной жизни. Очень скоро по всему помещению распространилась отвратительная смесь запахов: пота, мочи, плохо вымытых тел и навоза. Люди и скот ютились рядом. Первые несколько ночей Жанна не могла сомкнуть глаз. Ее окружали со всех сторон, окликали, толкали, поэтому она постоянно была начеку. Уединения и личных границ здесь не существовало, невозможно было раздеться хотя бы для того, чтобы сменить полоску ткани, стягивающую грудь. И чтобы совершить самые элементарные гигиенические процедуры, молодой женщине приходилось прятаться. Отчужденное поведение вскоре обеспечило ей репутацию дикаря и гордеца. Обеспокоенный, Филибер попросил, чтобы слуге разрешили делить каюту с ним, заявив, что страдает сильной морской болезнью и нуждается в услугах помощника. Капитан без труда согласился, и Жанна с облегчением присоединилась к Филиберу в его маленькой тесной каюте, на небольшом ложе, подвешенном над сундуками, как люлька.

В тот день, когда «Звезда» наконец отдала швартовы, покидая остров Экс под радостные крики провожающих на пристани, весь экипаж собрался на палубе. Последнее прощание с сушей. У Жанны на глазах выступили слезы от испуга и ликования одновременно. Ее колотила сильная дрожь как от холода, так и от переизбытка эмоций. Немыслимая, безумная мечта воплощалась в жизнь. Трудно было это осознать. Им с возлюбленным удалось вместе одолеть первую стадию! Держась на почтительном расстоянии, она украдкой обменялась взглядом с Филибером, стоявшим с другими учеными. У них над головой западный ветер заставлял хлопать огромные величественные паруса, корабль сопровождали пронзительно кричащие чайки, а вся команда была охвачена невероятным порывом энтузиазма. Стоя у штурвала рядом с рулевым, капитан бдительно наблюдал за маневрами. Каждый член экипажа был на своем месте, повинуясь раздающимся без перерыва приказам.

Море ненадолго успокоилось, и «Звезда» шла на всех парусах – настоящая завоевательница. Пребывая в безделье, Жанна внимательно следила, чтобы никому не помешать. Матросы с руганью не задерживались и терпеть не могли, когда кто-то путался у них под ногами, и Жанна даже в своем восторженном состоянии прекрасно это понимала. На корабле ничто не оставляли на волю случая. Даже в таком ограниченном пространстве, как шлюпка, не такая уж большая, места были четко распределены, и горе тому, кто вздумает отступить от правил. Каждый знал, что ему нужно делать, готовый отреагировать в мгновение ока под бдительным взором боцмана, который неукоснительно обеспечивал дисциплину. Когда не совершался маневр или матросы не находились на самом верху мачт, их ждали другие обязанности: драить песком и мыть палубу снова и снова, смолить канаты, латать и укладывать паруса, чинить и поддерживать в порядке артиллерию – заботам не было конца. Помимо офицеров и матросов, на борту находилось около десяти солдат, призванных поддерживать экспедицию, а также трое рулевых, оружейный мастер, конопатчик, судовой писарь, хирург, два повара, плотник, мастер по изготовлению парусов и стюард. Во многих отношениях «Звезда» напоминала плавучую крепость. Кухни располагались под полубаком,^: одна для офицеров, а другая для экипажа и солдат. Каюты капеллана и хирурга находились по соседству. Ют и межпалубное пространство предназначались для офицеров. Порох, продовольствие, пресная вода, бочки с вином и другие грузы хранились в заполненных до отказа нижних отсеках: достаточно на несколько недель, которые предстояло провести в море, прежде чем снова увидеть сушу. А на твиндеке размещались пушки и гамаки, которые члены команды занимали по очереди в зависимости от вахты.

По вечерам после ужина вместе с офицерами в кают-компании Филибер спешил уединиться с Жанной в их крошечной каюте, прервав разговоры с попутчиками. Оба пытались по возможности согреться под влажными одеялами, не в силах сдержать дрожь. Лежа бок о бок, сцепив пальцы и закрыв глаза, влюбленные боролись с тошнотой, которую постоянно вызывала бортовая качка. Они так и не преодолели морскую болезнь, их постоянно мутило, а в лежачем положении было еще хуже. Вдобавок грудь у Жанны под тугой полоской ткани начинала чесаться все сильнее и сильнее, и это становилось невыносимо. Однажды вечером, не выдержав, она попросила Филибера помочь ей сменить повязку.

– Поторопись, нас могут застать врасплох, – умоляла она его вполголоса.

– Господи… Здесь все воспалилось. Надо не допустить заражения, – испуганно отозвался он.

Жанна с облегчением потерла кожу, сопротивляясь желанию расчесать ее ногтями, а затем воспользовалась возможностью быстро, стуча зубами, сполоснуться прохладной водой. Филибер намазал ссадины бальзамом из пчелиного воска, подождал, пока он немного подсохнет, а затем снова обмотал грудь чистой полоской ткани, после чего влюбленные обменялись быстрыми поцелуями. Даже когда Филибер и Жанна были скрыты от чужих взглядов, они не осмеливались прикасаться друг к другу, опасаясь, что их застигнут врасплох и осудят. Уединение каюты было скорее условным, и они прекрасно понимали, что на корабле все следят за действиями и поступками друг друга – это неизбежно в таком замкнутом пространстве. Поэтому они ограничились последним незаметным объятием, чтобы затем погрузиться в сон, оглушенные усталостью и свежим воздухом.

Очень скоро они потеряли землю из виду, затем исчезли и чайки. И вот остались только необъятное небо, сливающееся с бескрайними просторами океана, и бесконечные оттенки серого, иногда довольно грозного вида. Невозмутимый и решительный, корабль бороздил волны, бросая вызов головокружительной глубине и подчиняясь капризным ветрам, которые заставляли его раскачиваться. Дни протекали в неизменном строгом ритме, размеченном звоном двух колоколов «Звезды». Большой, висящий на носу корабля, объявлял время приема пищи; второй, поменьше, на корме отзванивал четверти. А капеллан призывал команду к утренней и вечерней молитве.

Филиберу, который ежедневно встречался с другими учеными в кают-компании, служившей залом заседаний, было неуютно оттого, что Жанна сейчас не рядом с ним. Неприятная дрожь постоянно пробегала у него по спине, когда он слышал, как матросы сурово обращалась к его любимой женщине:

– Эй, Бонфуа! Чего не идешь жрать с нами?

В ее адрес то и дело летели оскорбления, насмешливые и унизительные, и не без причины: слугу доктора считали женоподобным, неразговорчивым и заносчивым. Этакий молодой выскочка – готовая причина дразнить юнца и пытаться вывести его из себя. Надо же иногда развлечься. Но больше всего Филибер опасался корабельного хирурга Франсуа Вивеса. Этот человек-гора с обветренным лицом, черными как вороново крыло волосами и дерзкими голубыми глазами смотрел вокруг уверенным и слегка саркастичным взглядом многоопытного человека, который все видел и все пережил. С самого начала эти двое враждебно поглядывали друг на друга: и тот и другой опасались или, как выразилась Жанна, не переваривали друг друга. Простой хирург – профессия, согласно пренебрежительному мнению Филибера, сродни ремеслу мясника. Вивес был вовсе не рад присутствию «соперника» на борту, чего даже не скрывал, вмешивая команду в их ссоры и выискивая малейший повод, чтобы поднять шум. Их проживание бок о бок рисковало стать и вовсе тягостным, если бы оба не пришли к тому, чтобы вовремя расходиться в разные стороны. Кроме того, Вивес был одним из тех пройдох, на которых Филибер обрушивался открыто и бескомпромиссно. Обычай – своего рода привилегия – позволяет офицерам брать на борт полные ящики украшений, посуды, инструментов и предметов, чтобы продавать или обменивать ценности во время заходов в порт. В итоге ящиков оказывалось столько, что их впечатляющий объем неизбежно посягал на и без того скромное место для проживания, вынуждая остальную часть экипажа ютиться в тесноте. Даже ученым пришлось ужаться, чтобы освободить место для офицерского барахла. Филиберу это казалось просто возмутительным, и он не преминул заявить об этом громко и открыто. Обеспокоенная Жанна попыталась его утихомирить.

– Ты навлечешь на себя беду, если не будешь лучше взвешивать свои слова, – предостерегла она любимого однажды вечером. – Нам всем предстоит жить вместе долгие месяцы. У Вивеса хорошо подвешен язык. Экипаж знает его и прислушивается к его мнению.

– Понимаю, но…

– Правила устанавливаем не мы, Филибер. Положение у нас и без того неустойчивое. Смирись с правилами, пожалуйста, и не настраивай офицеров против себя.

– Возможно, ты права. И все же как хочется выбросить весь этот хлам за борт! – упрямо пробормотал Филибер.

Другой пассажир, напротив, сразу понравился Жанне. Его приглашение на борт тоже обеспечили привилегии, а не особые заслуги или научные достижения. Молодой принц Нассау-Зигенский, аристократ со светло-каштановыми волосами и бледным лицом, которому едва ли исполнилось двадцать два года, был в науках явным дилетантом. Но безмерная страсть к приключениям, а также высокий титул, отличные связи и щедрое пожертвование дали ему возможность присоединиться к экспедиции, куда его приняли с распростертыми объятиями. Вопреки всему он первый заговорил с Жанной, когда та сидела на корточках на юте перед надежно закрепленными клетками с курами, утками, индейками и голубями.

– Бедные создания, не хотелось бы мне быть на их месте! – произнес принц в качестве преамбулы.

Удивленная, Жанна вскинула голову и обнаружила, что он возвышается над ней с приводящей в смущение улыбкой на губах. Она не слышала, как Карл Генрих подошел, а тем более ее повергло в недоумение, что он так запросто обратился к ней. Поскольку она молчала, как из осторожности, так и от удивления, принц самым естественным образом продолжил, присев рядом с ней на корточки:

– А скоро для них начнется настоящий ад: вот погодите, когда разыграется буря. Вы первый раз поднялись на борт?

Жанна кивнула.

– Вы слуга Филибера Коммерсона, не так ли? Я сам увлекаюсь ботаникой и очень хотел бы сопровождать вас во время вылазок на сушу, чтобы воспользоваться ученостью вашего хозяина.

– Конечно, – пробормотала она хриплым голосом, стараясь говорить с мужской уверенностью.

Слишком миниатюрная, Жанна знала, что производит впечатление мальчика-подростка, едва вошедшего в пубертатный период. Поэтому у нее не было никаких оснований полагать, что ее собеседник легче прочих разгадает тайну, которую она так тщательно хранит. Однако острота взгляда Карла Генриха, пусть и доброжелательная, повергала ее в смятение. Они были так близко друг к другу, что их куртки и колени соприкасались. Забавляясь, молодой принц просунул руку в клетку с курами и принялся дразнить их. Те в ответ обиженно закудахтали. Затем он выпрямился и, прищурившись, посмотрел на горизонт, внезапно сделавшись серьезным.

– Надеюсь, вы хорошо переносите качку, – пробормотал он.

Поднявшись в свою очередь, Жанна проследила за его взглядом и заметила большие черные тучи, клубящиеся на горизонте. Казалось, они еще очень далеко, но ветер неуловимо изменился, теперь она и сама это ощущала. Цвет неба потемнел до свинцово-серого, и старшие матросы с обезьяньей ловкостью вскарабкались по выбленкам[7], чтобы свернуть паруса.

– Я восхищаюсь этими храбрецами, – сказал принц, будто размышляя вслух. – Кажется, головокружение им неведомо.

В самом деле, у них над головой моряки демонстрировали невероятную эквилибристику, зависая над пустотой, несмотря на усиливающийся ветер.

– Думаю, мне пора идти в укрытие, – продолжил молодой аристократ. – Вам следует поступить точно так же.

Жанна кивнула в знак согласия.

– Буду рад, если новая встреча с вами не заставит себя ждать, – в заключение сказал Карл Генрих, широко улыбнулся и ушел, оставив Жанну в полном замешательстве.

Однако в ближайшее время им не представилось такой возможности, поскольку, как и предсказывал принц, вскоре налетел ураган и разверзся настоящий ад.

Жанна и Филибер, как и большинство членов экипажа, оказались прикованными к постели и буквально умирали, извергая наружу содержимое кишок и желудков, терзаемые яростным океаном. Под натиском ветра и гигантских волн «Звезда» страдальчески трещала, то взмывая, то опасно заваливаясь набок, словно вот-вот пойдет ко дну. Не добавляли радости и смешанные запахи смолы и зверинца. Предоставлен ли сейчас корабль сам себе? Не в силах даже сесть, Жанна гадала, есть ли наверху, на залитой водой палубе, хоть один человек, который может держать штурвал. В разгар шторма, в ужасе и почти в агонии, она решила, что настал ее последний час, не сомневаясь, что великолепный корабль вот-вот превратится в плавучий гроб. Лежа рядом, Филибер больше не смотрел на возлюбленную: он застыл как мертвый, с закрытыми глазами, бледный и изможденный. Чувствуя, как сердце сжимается от страха, Жанна собрала последние силы и протянула руку в его сторону, коснувшись потного лба. Филибер не пошевелился. Обессиленная, она позволила руке снова упасть, подавив рыдание. Почти сразу же бедняжку захлестнул новый приступ рвоты, болезненной и едкой. Впрочем, в желудке уже давно ничего не было, хотя он продолжал сжиматься в спазмах.

Шторм прекратился через два бесконечных дня, почти внезапно. Первым побуждением для экипажа было выйти на палубу подышать свежим воздухом: все спешили сбежать из кают и трюмов, провонявших рвотой. Экипаж держался уже не с такой важностью, производя впечатление изможденных теней, восставших из мертвых. Напрасно не менее потрепанные ветераны с насмешливым видом уверяли, что в конце концов, повинуясь обстоятельствам, к качке привыкаешь. Многие клялись впредь не пускаться в морское путешествие из страха вновь пережить этот неизбежный кошмар. К их числу принадлежал и Филибер. Провалявшись как тряпка с вывернутым наизнанку желудком, теперь он боялся следующего шторма, уверенный, что не переживет его.

– Впервые ступить на сушу после нескольких месяцев в море будет не многим легче! В течение нескольких дней чувствуешь, как земля качается у тебя под ногами, будто ты все еще на корабле. Даже в постели головокружение не отпускает! – доверительно сообщил Филиберу судовой писарь, когда они, стоя рядом, хватали воздух жадными глотками.

Уполномоченный приказом короля записывать каждую деталь экспедиции был среднего возраста, сухощавый и долговязый. После недавнего шторма его лицо сохраняло неприятный зеленоватый оттенок, хотя он пересекал океан не в первый раз.

Каждый комментировал испытанные мучения. Те, для кого это было первое в жизни морское путешествие, смотрели друг на друга с потрясенными лицами выживших. Инженер-географ Роменвиль, который неправильно закрепил ящики с оборудованием, был вынужден терпеть их непрекращающееся скольжение, не в силах встать, чтобы исправить положение. В трюме паника и запахи животных смешивались со стонами страдающих людей. Стоявшая на полуюте клетка с курами просто улетела. Но экипаж только что сам находился на пороге смерти, поэтому судьбу, постигшую домашних птиц, сочли наименьшим из зол – все, за исключением Жанны, которую это страшно огорчило, несмотря на доводы разума.

Пекарь и повар снова взялись за дело, но у многих желудок еще недостаточно окреп, чтобы переварить хоть кусочек пищи.

Между тем небо снова стало чистым, подул резкий ледяной ветер. Затишье. Худшее было позади. Пока что – до следующего шторма, который наверняка сомнет их. Филибера тошнило от одной только мысли об этом. Привыкнет ли он когда-нибудь к бурям? Возможно ли это вообще? Помимо ужасного недомогания, он также очень боялся, что они с Жанной утонут. Укрывшись от посторонних взглядов в своей каюте, возлюбленные ненадолго обнялись, ощупывая друг друга, словно желая убедиться, что они выжили и недавние мучения остались лишь неприятным воспоминанием, а также ища во взгляде партнера силу продолжать и не поддаваться сомнениям.

Поднявшись на цыпочки, Жанна поцеловала Коммерсона в лоб, а затем в веки.

– Не переживай, Филибер, все наладится. Надо верить в нашу счастливую звезду, – прошептала она. – Мы знали, что будет нелегко.

– Это ты моя счастливая звезда, – ответил он, целуя ее в губы.

Все паруса подняли, чтобы высушить их на ветру, а матросы выносили постельное белье и гамаки на палубу, превращенную в огромную сушилку. Холод был весьма ощутимым. Лица и пальцы у всех онемели и покраснели. Соль разъедала кожу, обжигая, словно раскаленным железом, малейшую ссадину.

На корабле отапливалась жаровней только кают-компания. Там собрались ученые и офицеры, столпившись вокруг стола и рассевшись на банкетках, которые также служили ящиками для хранения вещей. Чтобы убить время, а также заглушить скуку и тревоги, они знакомились друг с другом поближе, рассказывая о себе и своих путешествиях. Натуралисты также готовились к предстоящим экспедициям, делясь с остальными знаниями по своим специализациям, торопясь оказаться в гуще событий и полностью посвятить себя почетной миссии. Астроном Верон, низкорослый, худощавый нервный мужчина с хищным профилем, проводил время за приборами, разговаривая вслух сам с собой. Настоящий кладезь знаний, он жил только ради звезд. Шарль де Роменвиль, принятый в качестве рисовальщика и картографа, изучал все морские карты, которые капитан «Звезды» предоставил в его распоряжение, и отмечал пробелы и неточности. По характеру он был скромным, и лишь немногие знали, что этот человек отказался от звания капитана, чтобы иметь возможность участвовать в экспедиции. Что же касается Филибера, то он, насколько возможно, погружался в те немногие книги по ботанике, которые взял с собой. Молодой принц Нассау, который живо интересовался науками, часто присоединялся к нему, интересуясь мнением Коммерсона и расспрашивая о том, что он надеется открыть. Незадолго до ужина заходил и капитан Шенар де ла Жиро, чтобы принять участие во взаимном обмене информацией. Тогда взоры всех присутствующих устремлялись к разложенной на столе морской карте. Всем членам команды, колеблющимся между надеждой и усталостью, только и оставалось, что верить капитану на слово, до такой степени каждый последующий день был похож на предыдущий. Ибо, насколько хватало взгляда, повсюду расстилалась необъятная водная гладь, непостижимая, грозная и, казалось, не имеющая ни конца, ни края. На карте доблестная «Звезда» была просто точкой, затерянной посреди океана; в некоторые дни она, казалось, и вовсе не продвигалась вперед, сдерживаемая стихией. Поскольку для большинства ученых это было первое путешествие, они, снедаемые тревогой, отождествляли себя с первопроходцами с «Санта-Марии», «Пинты» и «Ниньи»[8], которые считали, что никогда больше не увидят землю, плывя в неизвестность без малейшей уверенности в возвращении. Однако нынче ситуация была уже совсем не та. Помимо того что капитан «Звезды» был опытным, закаленным трудностями мореходом, многие корабли неоднократно пересекали Атлантику со времен подвига Христофора Колумба. Странствие обещало быть долгим и тяжелым, но путники знали, что по ту сторону горизонта их ждет земля. Когда наступала ночь и сменялась вахта, Жанна и Филибер уединялись в своей каюте и проваливались в сон, будто ныряя в воду, опьяненные усталостью, ветром и сильными эмоциями.

И вот пришел день, когда «Звезда» пересекла невидимую линию экватора. С начала путешествия прошло уже более двух месяцев. Экипаж отпраздновал знаменательное событие шумным весельем, устроенным вокруг штурвала; все стучали по более-менее звучным предметам, свистели, танцевали и пели во все горло. Вместе с остальными Жанна и Филибер тоже были втянуты в эту неистовую фарандолу; вокруг них шумели и толкались. Этот добрый праздничный день послужил для влюбленных бальзамом на сердце после стольких испытаний, что Филибер не замедлил отметить в личном дневнике. У него уже накопилась масса всего, о чем можно рассказать сыну, когда наконец удастся отправлять ему письма. Доктор пребывал в сильнейшем нетерпении.

Они покинули Рошфор в феврале, провели зиму в океане, выдержали его штормы и вспышки гнева, и вот наконец в середине июня по кораблю, подобно набегающей волне, разнесся крик: «Земля!» Все высыпали на палубу, громко поздравляя друг друга и держа руки козырьком над прищуренными, ослепленными солнцем глазами.

Господин Верон, который никогда не расставался с подзорной трубой, нацелил ее в указанном направлении, приглашая ученых собратьев по очереди посмотреть в окуляр; офицеры в это время занимались такими же наблюдениями с кормы. Матросы начали петь, и ветер возносил их торжественные голоса к самым верхушкам мачт. Никаких сомнений: вдалеке вырисовывалась бухта Рио-де-Жанейро, тонкая ниточка черной земли, отделяющая небо от моря там, где их уже должен был ждать фрегат Антуана де Бугенвиля. Первый заход в порт, первые открытия, первые шаги на новой диковинной земле! Созерцая горизонт, Филибер от волнения даже прослезился. Жанна, которая держалась в стороне, опасаясь выдать себя, восторженно следила взглядом за птицами, которые появились словно из ниоткуда, как посланцы с доброй вестью, объявляя о приближении обещанной земли и явно намереваясь сопровождать «Звезду». Сердце молодой женщины буквально распирало от дикой радости. Им удалось! Рио-де-Жанейро! Бразилия! Мечта стала реальностью. Внезапно Филибер повернулся к возлюбленной, и их взгляды встретились. Доктор с Жанной обменялись недоверчивыми улыбками.

Сказочная бухта, над которой возвышалась невероятная сахарная голова, появилась с первыми лучами утреннего солнца, в ореоле оранжево-розового света, словно обещание земного рая. У ветра уже не было прежнего запаха: его наполняли тысяча и один сладостный аромат. На борту царило оживление. Экипаж больше не сдерживал нетерпения, удвоив усилия и действуя более энергично. Всем не терпелось бросить якорь и затеряться на улицах и в тавернах Жанейро, вновь ощутить сладострастие женского тела, побродить на солнышке в полнейшей праздности. Благодаря искусным маневрам «Звезда» пришвартовалась в нескольких кабельтовых от «Ворчуньи» – мощного двадцатипятипушечного фрегата водоизмещением в шестьсот тонн, полностью окрашенного в красный цвет, за исключением опоясывающих корпус желтых полос, чуть искривленных и заканчивающихся вырезанным из дерева львом. Затем в море были спущены шлюпки и гребные лодки. Постепенно «Звезда» опустела, на борту осталась лишь небольшая команда, которую обещали сменить через несколько дней.

Офицеров и ученых ждали просторные комнаты в симпатичной маленькой гостинице с побеленными стенами, из окон которой открывался вид на залив. Обстановка была скудной, но чистой и со всем необходимым, включая огромное распятие над двумя односпальными кроватями и ширму для туалета. Жалюзи на окнах пропускали воздух и звуки с улицы, давая возможность наблюдать, оставаясь незамеченными. В качестве приветствия в вазе красовались великолепные фиолетовые цветы. Первым желанием оказавшихся под защитой четырех стен было очиститься. Хотя почва продолжала качаться у них под ногами, будто они все еще были в море, путники испытывали настоятельную потребность привести себя в порядок и сбросить грязную одежду. Особенно Жанна, которую повязки под одеждой мучили все сильнее. Полностью раздевшись, она обнаружила, что вся покрыта ранками, часть из которых сочилась жидкостью. Молодая женщина первой погрузилась в большой чан с теплой водой и долго намыливала себя, тщательно оттирая все тело. В комнате не было зеркала, и она не осмеливалась даже представить себе, как выглядит с короткими волосами, которые отросли и теперь наверняка находятся в дьявольском беспорядке, и с изможденным, тощим покрасневшим телом, на котором сохранились следы от слишком тугих повязок. На протяжении всего путешествия собственный запах вызывал у нее отвращение, подумать только! Естественно, она была не одна такая, но женскому самолюбию был нанесен ощутимый удар. Прежняя Жанна казалась такой далекой! Полная смущения, она теперь опасалась взгляда Филибера – взгляда, в котором больше не будет любви…

Но, словно прочитав ее мысли, он нежно привлек Жанну к себе и обнял. Их губы сами встретились, а тела, долгое время пребывавшие в разлуке, снова познали друг друга. Их спящим чувствам требовалась только искра, чтобы вспыхнуть снова. Три месяца, проведенные врозь, – целая вечность! Нужно многое наверстать.

Хотя Бразилия выглядела чарующей, прием со стороны португальских властителей очень быстро охладил энтузиазм исследователей. Лиссабон весьма неблагосклонно воспринял прибытие французов, которых Людовик XV направил, чтобы сотрудничать с испанцами и обменять Фолклендские острова на возможность торговли на Филиппинах. С самого начала отношения между Бугенвилем и португальским вице-королем были довольно натянутыми: малейший неверный шаг мог привести к взрыву. Напряжение ощущалось даже в среде местного населения, будь то метисы, туземцы или португальцы. Офицеры грубили друг другу на улицах, в тавернах вспыхивали драки между французскими и португальскими моряками, и однажды капеллана «Звезды» нашли убитым в грязном переулке. Обстоятельства преступления были туманны, и прояснить их никто не смог, что вызвало сильное возмущение и жажду возмездия среди французских экипажей, которые оба капитана изо всех сил пытались успокоить.

Намеренно держась в стороне от дипломатических проблем, Филибер воспользовался пребыванием в портовом городе, чтобы наверстать упущенное в общении с сыном и шурином. Он углубился в длинные подробные описания: очень хотелось, чтобы Аршамбо отцовскими глазами увидел чудесные пейзажи, которые сейчас окружали Коммерсона. Но ответы Пьера Бо не радовали: они приходили не на каждое письмо, и в них не вкладывалось столько чувств. Жанна переживала за Филибера, зная, как он боится потерять связь с сыном, которого оставил таким маленьким и который теперь так далеко. Наверняка Аршамбо не сохранит об отце никаких воспоминаний, если тому, к несчастью, не удастся вернуться.

Чтобы обеспечить себе более удобное и независимое проживание, Филибер согласился откликнуться на просьбу богатых семей района и снова занялся медицинской практикой. Здесь жили поселенцы, разбогатевшие благодаря огромным плантациям сахарного тростника, табака и кофе или даже на золотых приисках. Болезни и недуги тут были не такие, как во Франции, и Филиберу пришлось приспосабливаться. Чем дальше ему случалось заезжать в глубь суши, тем труднее было переносить тропический климат, жаркий и влажный. Комары вокруг буквально кишмя кишели. В лесах обитали особенно ядовитые пауки и змеи, а некоторые места представляли собой гнилостные болота, источающие миазмы. Там подхватывали страшную лихорадку, непрекращающийся понос, немощи, приводящие к параличу, отвратительным гнойничкам и фурункулам. Филибер оказался очень загружен. Также его шокировала обстановка за стенами прекрасных поместий с безупречной белизной стен и показной роскошью – признаком «непристойной удачи самонадеянного выскочки», как он любил повторять Жанне с негодованием и презрением.

В самом деле, если во Франции и практиковалась работорговля через посредников, это происходило достаточно далеко от чужих глаз, чтобы не оскорбить добрые души. А вот в Бразилии о торговле людьми невозможно было не знать. Индейцев и негров с телами цвета черного дерева там содержали не лучше скота, некоторых заковывали в цепи под безжалостным солнцем. Филибер не находил оправдания такому жестокому обращению. Но положение устраивало всех, кто рассматривал рабов как бездушных недочеловеков, облегчало и очищало совесть: пусть «скот», который ничего не стоит и к тому же трудолюбив, сам противостоит адским условиям и крайне изнурительному климату. Процветание плантаций полностью зависело от этой рабочей силы. Богатства строились на крови, поте и слезах – человечество в самом отвратительном его проявлении. У Филибера не находилось достаточно резких слов, чтобы осудить землевладельцев, которые присылали за ним, и он не стеснялся требовать щедрое вознаграждение за оказанную помощь.

При малейшей возможности Жанна и Филибер отправлялись с исследовательскими целями на пироге с двумя неграми в качестве проводников. Нагруженные всем необходимым для будущего гербария, они продолжали тщательно отыгрывать свои роли хозяина и слуги. Эти поездки стали их любимым времяпровождением, там они чувствовали себя полностью на своем месте, целеустремленно и добросовестно воплощая в жизнь свою мечту. Все вызывало у влюбленных восхищенное изумление: апельсиновые и банановые деревья, ананасы с невероятным вкусом, пышная, дикая, шелестящая буйной жизнью флора, какой нигде больше не встретишь. Не переставали их удивлять и неизвестные животные: юркие ящерицы, разноцветные птицы, забавные обезьяны, капибары и опоссумы. А о скольких видах они вообще ничего не знали! Новые впечатления путались в голове. Целой жизни не хватило бы, чтобы перечислить увиденное, и это вызывало восторг и одновременно разочаровывало. Принц Нассау любил сопровождать пару, как только у него выдавалась возможность. Сплоченное трио, которое они образовали, прекрасно сработалось: они дополняли друг друга, связанные взаимной дружбой. Из ненасытного любопытства и неизбывного энтузиазма молодой аристократ стремился узнать как можно больше, и его не пугали ни комары, ни солоноватая вода, по которой иногда приходилось пробираться. Очарованный молчаливым взаимопониманием, царившим между Филибером и его слугой, Карл Генрих незаметно наблюдал за ними. Эти двое понимали друг друга с полуслова, и каждый делал то, чего ожидал другой, словно они умели читать мысли. Доктор с помощником проявляли взаимную заботу, были внимательны к малейшей опасности и, как выяснилось, постоянно держали друг друга в поле зрения. Их отношения даже вызывали у принца тревогу. С Филибером взаимопонимание и доверие у него установились моментально: мужчины оценили друг друга с первого взгляда. А вот что касается Бонфуа – странного молчаливого слуги с тонкими чертами лица и напряженным взглядом… Вскоре аристократ интуитивно заподозрил неладное, хотя не мог выдвинуть ни малейшего доказательства. Но ему до этого и дела не было: так или иначе, он не станет тем человеком, который предаст их. Совсем наоборот! Принц почти завидовал новым друзьям. Ведь если Бонфуа действительно является тем, кем считал его Карл Генрих, то есть переодетой молодой женщиной и, несомненно, любовницей Коммерсона, рыцарская часть натуры, которой принц обладал, сочла бы за честь защитить влюбленных…

Все трое собирали растения, ракушки, насекомых, часами наблюдали за дикой природой, не замечая течения времени. Как настоящий ученый, Коммерсон отмечал и описывал каждую деталь, вплоть до встреч с племенами туземцев, нравы и образ жизни которых он любил изучать без малейших предрассудков. В его общительном энтузиазме было что-то детское, делающее его моложе. Нередко оба спутника заливались смехом под понимающим взглядом Жанны.

Однажды июльским днем в окрестностях Рио они загляделись на вьющийся кустарник, пышная масса пурпурных цветов которого стала настоящим волшебством для зрения и обоняния. Кустарник не значился ни в одном из трактатов по ботанике. Для аборигенов у него, разумеется, было какое-то название, но, поскольку оно никогда не фигурировало ни в каких описаниях, Филибер решил официально дать ему имя Bougainvillea spectabilis[9] в честь человека, который командовал их экспедицией. Затем доктор собрал несколько веток и цветов для своих гербариев. Очарованная растением, молчаливая Жанна не могла удержаться от того, чтобы украдкой не вдохнуть его аромат в ту минуту, когда ей казалось, что на нее никто не смотрит. Женственное движение не ускользнуло от острого взгляда взволнованного принца, осознавшего, что они только что пережили великий момент в истории ботаники.

Увлеченный ненасытной жаждой открытий, Филибер не церемонился с самим собой, считая, что осторожность важна для кого угодно, только не для него. Однако тропический климат оказался тяжел и даже опасен для непривычных организмов европейцев. Их одежда и обувь совершенно не подходили для него, а природа, полная невидимых ловушек и ядовитых красот, на каждом шагу таила в себе опасность.

Во время одной из научных вылазок Коммерсон поранил ногу. Сначала это была обычная ссадина, но она, разумеется, быстро воспалилась при контакте с загрязненной водой. Как всегда, Филибер преуменьшил важность произошедшего и принял меры с некоторым опозданием, в результате дело приобрело скверный оборот: ранка превратилась в гнойную язву. Испугавшись, что может начаться гангрена, Жанна потребовала чистить ее утром и вечером, а затем перевязывала ногу полосками ткани от простыни, которые меняла каждый день, если Филиберу нужно было куда-то идти. В остальное время она просила его как можно дольше держать рану на открытом воздухе, чтобы ускорить заживление. Было абсолютно необходимо, чтобы он поправился до того, как они снова выйдут в море, потому что влажность только ухудшит ситуацию.

– Не мучай себя, к тому времени я буду здоров, – успокаивал ее Филибер.

Когда «Звезда» и «Ворчунья» наконец пополнили запасы продовольствия и пресной воды, экспедиция отправилась к следующему порту, Монтевидео.

В испанских владениях, в заливе Рио-де-ла-Плата, где сливались реки Уругвай и Парана, находился форт, вооруженный многочисленными пушками, способными сдержать нападение, и занятый большим гарнизоном. У его подножия до самого порта раскинулся яркий многоцветный город. Путешественники не собирались отчаливать в ближайшее время, а ждали южного лета, когда будет легче пройти Магеллановым проливом. Антуан де Бугенвиль, принц Нассау и несколько офицеров сели на шхуну и поплыли через Рио-де-ла-Плата в Буэнос-Айрес, где находилась резиденция испанского губернатора. В это время моряки наслаждались предоставленным им отдыхом, размякшие от сильной жары и праздности последних дней.

Верные своим привычкам, Жанна и Филибер немедленно отправились осматривать окрестности. Однако Филибер все еще страдал от боли в ноге, язва на которой не зажила, несмотря на тщательный уход. Хромая, он стискивал зубы, стараясь не обращать внимания на боль и обеспокоенные взгляды Жанны. У них была миссия, которую требовалось выполнить, и они не могли позволить себе ни минуты слабости или уныния.

После пышности Бразилии обстановка Монтевидео показалась им особенно неокультуренной. Здесь не было ни одной плантации, даже посевов пшеницы или кукурузы. Снабжение цитадели полностью зависело от Буэнос-Айреса и залива, по которому плыли суда, груженные товарами. Зато здесь в изобилии росли дыни, кабачки, персики, инжир, яблоки и айва.

Залив можно было счесть земным раем, если бы он не был так подвержен воздействию сильных памперо – юго-западных ветров, предвещающих тропические грозы.

Во время катастрофической ночи, какой раньше не знали Филибер и Жанна, «Звезду» толкнул дрейфующий испанский корабль. Застрявшая ранним утром на песчаной отмели, с трюмами, полными воды, она представляла собой печальное зрелище, которое повергло в ужас весь экипаж. «Звезду» пришлось срочно ремонтировать. Мужчины опустошили судно сверху донизу, погрузив поклажу на шлюпки. Это была просто титаническая работа, из-за которой они отстали от установленного изначально графика, к большому разочарованию Бугенвиля и ученых, привязанных к суше еще на восемь долгих недель. Но что случилось, то случилось; еще не существовало экспедиции, которой не выпало бы своей доли неудач, неприятных сюрпризов или непредвиденных поломок. Оставалось только взять себя в руки и запастись терпением. А пока мастер-конопатчик и его люди занимались восстановлением водонепроницаемости корпуса, остальная команда начала отсчитывать дни, не отрывая глаз от горизонта.

Досадная помеха, но она, возможно, спасла ей жизнь, подумает позже Жанна, будучи еще ослабленной и не пришедшей в себя от очередного удара судьбы.

Потому что, если бы инцидент произошел в открытом океане, на борту «Звезды» все повернулось бы совершенно иначе. Тогда Жанну непременно изобличили бы, и для нее, даже если бы ей сохранили жизнь, правда обернулась бы кошмаром.

Это было очень больно и тяжело. При одной мысли о потерянном ребенке на глазах у Жанны наворачивались слезы. Воспоминания, навсегда запечатленные раскаленным железом у нее в душе. Участь женщины иногда похожа на проклятие. Их неудобства мужчины оставляют без внимания и никогда не испытали бы: менструация, хронические боли внизу живота и мигрени, выкидыши…

Влюбленные не были достаточно внимательны. Вот что происходит, когда двое разлучены друг с другом в физическом смысле. Они поддались соблазну, иллюзии вновь обретенного уединения, вообразив себя в безопасности в комнате таверны, где никто не подглядывает и не подслушивает за перегородками.

Жанна даже не знала, что забеременела. С тех пор, как они покинули Рошфор, ее менструальный цикл стал нерегулярным и капризным. Возможно, из-за того, что она вжилась в мужскую роль… но, скорее всего, из-за усталости, беспокойства, недоедания. Ее тело подверглось тяжелому испытанию. И когда ночью ее внезапно настигли схватки, Жанна не сразу поняла, что происходит. Сначала она подумала о другом: об инфекции, расстройстве желудка, коликах, возможно даже дизентерии. Обо всем, кроме этого. Только ранним утром, увидев окровавленные простыни, она в полном замешательстве осознала случившееся. Как осознала и взгляд Филибера, устремленный на нее. Подавленный, испуганный. Его бледное лицо и дрожащие руки. Потому что он, конечно, понимал все с самого начала и долгое время боялся, что не сможет остановить кровотечение: уж слишком сильно оно было.

Жанна едва оправилась от выкидыша, который удалось сохранить в секрете от остальной команды, выдав за сильную лихорадку, когда экспедиция наконец смогла снова выйти в море.

Опять очутиться в маленькой тесной каюте было нелегко. Но не только Жанна и Филибер чувствовали себя подавленными. Весь экипаж, похоже, охватили напряжение и беспокойство. Улетучились беззаботность первых дней и радость от противостояния с океаном. Шум и бахвальство закончились. Теперь было не время для шуток. Даже самые опытные моряки ходили с сосредоточенными и озабоченными лицами. Они готовились ко встрече с грозным легендарным Магеллановым проливом.

«Ворчунья» подняла парус. Бугенвиль был раздражен медлительностью и недостаточной маневренностью мощного фрегата, построенного специально для этой экспедиции.

– Тяжелый и неуклюжий, как башмак! – возмущался он, сожалея о быстроходности военных судов, к которым больше привык.

К счастью, капитан «Ворчуньи», Николя-Пьер Дюкло-Гийо, бывший корсар, был опытным моряком, уже знакомым с запутанной сетью каналов, а также с их коварными течениями и сильными ветрами, которые могли превратить пролив в смертельную ловушку.

И все же переход оставался не менее страшным испытанием: не было ни одного часа, чтобы нервы людей не подвергались сильной нагрузке. Морякам потребовалось ровно пятьдесят два дня, чтобы выбраться из ада густого тумана и ледяного ветра, когда они плыли, почти не двигаясь с места. На борту тщетно пытались защитить продовольствие от влаги и соленого воздуха. То же самое было у Филибера и Жанны: некоторые образцы растений в конце концов сгнили, к большому огорчению исследователей. Вся работа по сбору гербария оказалась напрасной.

В одну особенно беспокойную ночь, когда все считали, что настал их последний час, Жанна и Филибер прижались друг к другу на полу своей каюты, которая раскачивалась и тряслась, будто вот-вот развалится. Влюбленные дрожали от страха и холода, чувствуя сильнейшую тошноту. Хотя они были укрыты от ветра и дождя, одежда пропиталась влагой и давила на плечи. Буря была такой яростной, такой неистовой, что они едва слышали реплики друг друга; задыхаясь, выбиваясь из сил, крепко обняв друг друга и сцепив пальцы, они предпочли молчать. Возможно, завтра они уже будут мертвы. В голове Филибера проносился вихрь мрачных нездоровых мыслей. Чувствуют ли что-нибудь те, кто тонет? Насколько медленно и болезненно удушье? Или, может быть, первым не выдерживает сердце, застывая от холода воды? За свою врачебную карьеру он видел утопленников, похожих на спящих, – тех, кого выловили достаточно быстро, а также полностью распухших, фиолетовых, или разложившиеся тела, у которых не хватало кусков, словно откушенных и переваренных рекой. Такой вид смерти, когда, должно быть, видишь, как умираешь, будто только что пойманная рыба, которую сотрясают последние спазмы…

Смирившаяся и спокойная, Жанна тоже думала о смерти, хотя гнала от себя мысли о ней. Она не умеет плавать, поэтому дело кончится быстро. Она не собиралась бороться, а лишь думала о деревне своего детства, об огромных лесах, которые окружали ее, о растущих там дубах, которые, возможно, стали частью «Звезды», о тропинках в низине, так и манивших исследовать их. Жанна пыталась снова представить себе дом, в котором родилась, с удивлением осознавая, что некоторые детали ускользают от нее… что, возможно, она больше воображает, чем помнит. Она попыталась воскресить в памяти лица родителей, которые время предательски стерло, лица своих дяди и тети, двоюродных братьев и сестер. Лица доброго кюре и его экономки, старой горбатой тетки. Затем лицо мэтра Бордонне, аптекаря из Дижона. Это казалось ей таким далеким, словно принадлежащим к другой жизни. Кто бы мог тогда сказать ей, что она окажется затерянной посреди шторма за тысячи лье от родного Морвана и что бушующий океан, возможно, станет ее могилой на веки вечные?

Но Жанна не боялась и не испытывала ни малейшего сожаления. Она говорила себе, что жизнь и так оказалась невероятно добра. Если все должно закончиться этой ночью, она готова. Судьба подарила ей очень много, намного больше, чем можно было себе представить и на что надеяться. Ей всего двадцать восемь, но последние несколько лет стоят тысячи. И ни за что на свете она не променяла бы свою жизнь на другую.

Когда буря внезапно прекратилась, тишина показалась неестественной. Неужели, сами того не заметив, они перешли на другую сторону, в невидимый мир? Судя по всему, нет. Они все еще дрейфовали в адском проливе, через который могли осмелиться пройти только безумцы. Филибер, обладающий большим опытом, думал о первых моряках – героях, сумасшедших? – которые, рискуя жизнью, решили во что бы то ни стало пройти дальше, не зная, ждет их что-то за горизонтом или там лишь пустота. Конечно же, страх сжимал бедолаг в своих ледяных объятиях. Сколько кораблей разбилось об эти острые скалы? Здесь на каждом шагу подстерегали смертельные ловушки – огромное морское кладбище, населенное воинственными призраками.

Туман рассеялся, явив взору негостеприимный архипелаг с неровными очертаниями, будто рваный, истерзанный ветром и волнами, хаос скал, делающих плавание медленным и опасным. Берег был недалеко, но сейчас они не осмеливались приблизиться к нему, опасаясь разбиться о подводные камни. Казалось, потоки воды только и делали, что бешеным вихрем вращались вокруг, словно корабль оказался в царстве древнего бога, яростного и мстительного.

Однако необходимость сделать остановку, чтобы пополнить запасы продовольствия и пресной воды, становилась настоятельной. Поскольку англичане опередили экипаж «Звезды» на несколько лет, моряки старались следовать тем же курсом, что и предшественники, в надежде вскоре причалить. Когда они наконец отыскали бухту Фортескью, в глубине которой находился Порт-Галант, путники с облегчением испустили радостные крики.

У французов не укладывалось в голове, что люди могут жить в таком неприветливом краю, продуваемом ветрами и под почти непрекращающимся дождем. И тем не менее эти земли были плотно заселены – правда, разрозненными кочевыми племенами, но сумевшими идеально приспособиться к исключительно тяжелым условиям Огненной Земли. Едва экипаж ступил на землю, как первые патагонцы пришли поприветствовать их с доброжелательными улыбками. Это были простодушные люди с коренастыми фигурами, высокие и плечистые, с крупными головами с выступающими скулами и слегка раскосыми глазами. Их лица и тела напоминали по цвету старую кожу. Казалось, туземцы давно ожидали гостей и теперь толпились вокруг шлюпок, спеша затеять торговлю с французами, высадившимися на берег во главе с высокомерным хирургом Вивесом. Последний оставил свои «орудия пыток», как любил насмехаться Филибер, и превратился в ярого коммерсанта, рассчитывающего хорошо заработать. Испытывая отвращение к такому поведению, Филибер не скрывал своего презрения.

Больше всего патагонцы были в восторге от теплых плащей из шкуры ламы, с непревзойденным мастерством сделанных кожевниками Старого Света; они с завистью щупали их. Жанна и Коммерсон с удивлением следили за обменом, где каждый бормотал на своем языке, но жесты, красноречивые и экспансивные, позволяли понимать друг друга. Иногда в разговоре проскальзывали английские слова: некоторые патагонцы успели выучить их, общаясь с британскими моряками, которые, в отличие от членов французской экспедиции, не в первый раз совершали проход через пролив.

Сидя прямо на песке, Филибер тщательно записывал все свои наблюдения, зарисовывал физиономии и силуэты. Ветер трепал страницы его записной книжки, в итоге пришлось использовать камень в качестве пресс-папье. Тем временем Жанна осмелилась сделать несколько шагов по пляжу, не отходя, однако, слишком далеко.

Как только позволила погода, снарядили трех лошадей, и трио в составе Коммерсона, Бонфуа и Нассау отправилось на разведку в сопровождении очень дружелюбных патагонских наездников. Невозможно было не подружиться с этими людьми, обладающими простым сердцем и добротой безо всяких задних мыслей. Они почли за честь сопровождать незнакомцев, столь непохожих на них по внешнему виду и обычаям. В непосредственности туземцев было много детского и трогательного, что нравилось Филиберу, но в то же время он понимал, что нет более опытных и закаленных людей, а за внешним простодушием скрывается глубокая мудрость древнего народа. Тем временем принц, внимательный и полный восхищения, не сводил взгляда с прислужника Бонфуа, который, нагруженный, как вьючное животное, нес на себе тяжелый груз в виде нескольких сумок и ружья, ни разу не пожаловавшись и даже не поморщившись. Одежда слуги стала серой и жесткой от грязи, а ее трение о кожу, должно быть, вызывало сильнейшее раздражение, учитывая зуд, которым юноша, судя по всему, иногда страдал. Закутанный по самую шею, с короткими волосами, убранными под красную шерстяную шапочку, Бонфуа имел вид самого что ни на есть загадочного андрогинного существа, не принадлежащего ни к какому полу, что смущало принца. Но если за этим нарядом действительно скрывается женщина, которая согласилась подурнеть и отречься от всего, что составляет очарование слабого пола, значит, у нее душа выдающейся искательницы приключений. И действительно, таинственного слугу, похоже, ничто не могло испугать: ни холод, ни голод, ни физические усилия. Стойкий к трудностям и боли, решительный, упрямый, он был похож на своего хозяина, такой же любопытный и жадный до новых впечатлений.

Земля, на которую они ступили, даже отдаленно не походила на то, что им до сих пор случалось видеть. Везде царила бесконечная пустошь, постоянно обдуваемая сильным ледяным ветром. Там росли только мох, лишайник и злаки. Также попадались болота, в которых лошади увязали, пробираясь вперед с большим трудом. Без опытных проводников Филибер и его спутники тысячу раз застряли бы или заблудились. Они продвигались не особенно быстро, очень часто останавливаясь, чтобы получше разглядеть местные растения, и это несмотря на ужасную погоду, которая портила все удовольствие от открытий. Путники были сплошь покрыты грязью, мокрые с ног до головы и словно захмелевшие от непрекращающегося ветра.

Первые леса, очень густые, появились позже, когда они шли к югу. Постепенно пейзаж менял облик, и одновременно все сильнее ощущался перепад высот. Здесь росли белые буки – знаменитые магеллановы буки, – только они могли противостоять холодным ветрам. На горизонте заснеженные вершины скал буквально упирались в небо. Но у путешественников не было ни времени, ни возможности забираться ради исследований так далеко.

Места были абсолютно безлюдными. Всюду, куда бы ни устремлялся взгляд путешественников, не было ни одной живой души, за исключением местных проводников. Здесь обитали лисы, бобры, чьи огромные плотины то и дело попадались по дороге, и кондоры. На обратном пути исследователи нашли время, чтобы изучить необычную здешнюю флору – маленькие розовые соцветия, которые росли прямо на камнях, источая удивительный запах шоколада. Жанна не удержалась от восторженного возгласа. Филибер взял несколько этих странных растений в качестве образцов для гербария, а затем принялся их зарисовывать, как можно дальше вытянув перед собой ногу, гноящаяся рана на которой продолжала причинять ему боль. Как и с другими открытиями, он не скрывал своего энтузиазма, а поскольку новое растение еще не было известно европейцам, его следовало как-то назвать. Выбор был не особенно долгим: цветок нарекли Nassauvia в честь спутника по научным вылазкам, верного и преданного друга.

– Ну вот, теперь есть растение, названное в мою честь! – воскликнул польщенный принц. – Тоже способ остаться в памяти потомков. Спасибо, друг мой!

– Жаль, мы не сможем сохранить в первоначальном виде этот удивительный запах, – пробормотала Жанна.

Все трое заговорщицки улыбнулись друг другу.

Вернувшись в Порт-Галант, Филибер продолжил тщательно редактировать записи, а также составлять письма, предназначенные для многочисленных адресатов: семьи, друзей, коллег-ботаников из Королевского сада. Это отнимало у него безумное количество времени, но, будучи самоотверженно трудолюбивым, доктор никогда не давал себе передышки. Жанна же сортировала собранные образцы, чтобы как можно тщательнее их классифицировать и поместить в гербарий. Со времени остановки в Бразилии многие засушенные растения успели заплесневеть. Условия хранения на «Звезде» были непростыми, отчего у Филибера случались периоды сильного разочарования и уныния, портившие ему настроение, и он больше беспокоился об образцах, чем о ране на ноге, которая продолжала гноиться.

Филибер и Жанна работали молча, бок о бок, привыкшие двигаться, не мешая друг другу даже в таком тесном помещении, как занимаемая ими каюта. С момента отъезда из Монтевидео влюбленные больше не прикасались друг к другу и даже не целовались: уж слишком насыщенными и утомительными были их дни. Вдобавок Жанна чувствовала себя очень подурневшей… Она и сама больше не знала, кто она: бесполое существо, лишенное желаний, поскольку и в ней самой больше не осталось ничего желанного? Временами ее вгоняли в краску настойчивые взгляды молодого принца. Смущенная, она подозревала, что тот все понял. Жанна не боялась, что Карл Генрих их выдаст: она знала, что он, будучи человеком чести с благородным сердцем, не предаст друзей. Но мужской взгляд, который он иногда бросал на нее, когда думал, что она не видит, – недоверчивый, озадаченный, почти сострадательный и полный жалости – было тяжело выносить. Принц словно служил ей бескомпромиссным зеркалом, напоминающим о том, чем она пожертвовала. Также Жанна знала о слухах, которые ходят о ней среди остальной команды. Молодую женщину преследовали непристойные словечки, вопросы, непонимание. Ей не раз пришлось столкнуться с приставаниями и заметить множество грубых жестов в свой адрес. И даже угроз. Почему этот слуга не общается с другими мужчинами? Почему его никогда не видят без рубашки, когда он умывается? Почему он прячется, чтобы справить естественные надобности? Хирург Вивес тоже не оставался в стороне. Этот хитрый и коварный человек, точно хищная птица, выискивал малейшую оплошность в поведении Жанны. Его острая неприязнь к Коммерсону, в полной мере взаимная, только подливала масла в огонь. Поэтому Жанна научилась не доверять корабельному хирургу и по возможности избегать его. Когда двое мужчин до такой степени не могут друг друга терпеть по самым серьезным в мире причинам, включающим соперничество, борьбу самолюбий, неискренность и ревность, следует ожидать, что противоборствующие стороны позволят себе даже удары ниже пояса.

Но что вызывало еще большее беспокойство, так это язва на ноге Коммерсона, которая отказывалась заживать. Запах, исходящий от нее, когда Жанна снимала повязку, был невыносимым. Несмотря на природную стойкость, Филибер с трудом удерживался от гримас боли. В некоторые дни даже езда на лошади была для него мучением. Тогда они довольствовались тем, что бродили по берегу. Там тоже было на что посмотреть. Кто бы мог предположить, что в столь отдаленных краях обитает такой необычный животный мир: забавные морские выдры, важные увальни-пингвины, морские львы, шумные и настолько огромные, что лучше к ним не приближаться. В воздухе хозяйничали бакланы и альбатросы, пикирующие в бурные потоки.

Бугенвиль велел обследовать все побережье: требовалось подтвердить и улучшить морские исследования, проведенные его предшественником господином де Женном, карты которого до сих пор считались авторитетным источником информации. Таким образом путники добрались до островов Рояль и Руперт в сопровождении чрезвычайно игривых маленьких дельфинов, которые очаровали команду своим изяществом – черная спина и голова, остальное тело безупречно белое, – а также виртуозными кружениями и прыжками.

Филибер часами рисовал их грифельным карандашом в альбоме для набросков. В это время другие ученые были тоже заняты: Роменвиль – своими картами, Верон – расчетами и астрономическими наблюдениями.

Остановка длилась три недели, все это время исследователи и инженеры могли работать, а корабли пополняли запасы продовольствия, пресной воды и древесины. Для кораблей требовалось ужасно много дерева, поэтому англичане, которые были здесь до Бугенвиля, оставили многочисленные следы своего пребывания: пни от недавно спиленных и срубленных деревьев, а также инициалы и даты – 1766, 1767, – вырезанные повсюду как свидетельство господства грозных англичан, вездесущих во всех океанах. Соперничество с Францией не ослабевало…

Экипажи с облегчением вздохнули, оставив позади Магелланов пролив и его суровый климат; когда корабли вышли в Тихий океан, последовал настоящий взрыв радости. Зазвучало пение матросов – мощное и радостное, которое само по себе, казалось, способно надуть паруса. Рассекать воду еще никогда не было так весело, до состояния эйфории. Перед ними открывался океан – спокойный, как море масла, неожиданный и пьянящий. Теперь они находились в неизведанных просторах, но не чувствовали страха. Просто желание еще дальше раздвинуть горизонт, совершить прорыв в неведомое. Настоящее приключение начиналось здесь; единственными проводниками были навигационные инструменты, знание звезд, интуиция и несколько составленных предшественниками морских карт, неполных и неточных. Чтобы как можно лучше исследовать южные моря, «Ворчунья» и «Звезда» шли на расстоянии друг от друга, встречаясь только вечером. Они надеялись найти остров Пасхи, открытый голландцем Рогевеном в 1722 году, а также мифическую Южную Землю, описанную Дэвисом в 1688 году, но данные оказались неверными, а океан чересчур огромным. Это стало большим разочарованием. Из-за нехватки времени Бугенвилю пришлось смириться и отказаться от этой затеи. Убежден он был только в одном: на морских картах имеется еще много неточностей, которые необходимо исправить во время следующей экспедиции.

Вдалеке они видели атоллы, словно лежащие на воде. Никогда еще участники путешествия не встречали такой кристально чистой глади, таких светлых и спокойных пляжей. Океан переливался завораживающими бирюзовыми отблесками под ярко-голубым небом. Вокруг островов вода была настолько прозрачной, что в ней можно было разглядеть барьерный риф и множество рыб, в изобилии обитающих там. Населены ли эти места? Путешественникам показалось, что издали они заметили пироги, затерянные на побережье, и хижины. Несомненно, там были деревни, спрятанные за кокосовыми пальмами и другими деревьями. Но Бугенвиль счел путь между рифов слишком опасным и предпочел не устраивать стоянку.

Удар был жестоким. Резкая боль взорвалась в плече и даже в руке. Придя за пресной водой, чтобы сохранить в живых те немногие растения, которые Филибер собирал во время вылазок, Жанна не заметила матроса, который затаился в темноте. Он сделал ей подножку, а затем с силой прижал к переборке. От удивления молодая женщина не смогла сделать ни одного движения, чтобы защититься. У нее перехватило дыхание. Со слезами на глазах она подавила крик, когда обнаружила почти вплотную перед собой лицо мужчины, искаженное похотью и возбуждением, отвратительное и пугающее. От его дыхания, пахнущего тухлятиной, Жанну едва не стошнило. Она попыталась высвободиться или хотя бы отвернуть голову, но железная рука сжала ей челюсть, то время как другая рука, жадная, жестокая, пыталась пробиться сквозь ее одежду. В ужасе она почувствовала, как кислая желчь поднимается у нее во рту. Мужчина тяжело нависал над ней, глубоко и быстро дыша, ругаясь по поводу слоев ткани, которыми было замотано ее тело. Матрос просунул колено ей между ног, чтобы раздвинуть их. Чувствуя, что рот ей закрыли грязные пальцы, почти задыхаясь, сознавая свою беспомощность, Жанна почувствовала, как чужая рука втиснулась между бедер, а затем поднялась к промежности. Пленница застонала, дернулась и снова попыталась освободиться. Торжествующе посмеиваясь, мужчина еще теснее прижался к ней.

– Избавь меня от сомнений, маленький слуга… покажи, что ты прячешь под одежками. Подтверди, что ты так хорош, как я думаю!

Он пыхтел, точно кузнечный мех. Жанна попыталась укусить душившую ее ладонь, но не смогла и только еще больше возбудила моряка; тот, разозлившись, что ему сопротивляются, еще сильнее сжал ей челюсть, а затем ударил ее головой о переборку один раз, второй, третий. Ошеломленная, с гулом в ушах, Жанна испытала ужасное ощущение: она всего лишь жалкая беспомощная кукла во власти грубияна, который добьется своего, что бы она ни делала. Моряк был слишком крупным, слишком решительным, слишком нетерпеливым; его распалили целые месяцы невыносимых разочарований, подозрений и подавленных желаний. Дисциплина на кораблях была крайне суровой и беспощадной ко всем нарушениям правил. Никаких отклонений не допускалось. Матросов пороли и заковывали в кандалы за куда меньшие проступки. От порядка на корабле зависела сама судьба экспедиции: для всех них, затерянных на краю света, соблюдение дисциплины и субординации было жизненно важным. Двадцать офицеров находились на борту как раз для того, чтобы поддержать власть капитана при любых обстоятельствах. Поэтому Жанна, чувствуя, что вот-вот рухнет, придавленная весом разгоряченного матроса, лихорадочно размышляла о последствиях грядущего изнасилования. Возможно, есть и другие моряки, кто сейчас наблюдает за ними, не собираясь вмешиваться. Сообщники. Наслаждающиеся происшествием, разнообразящим монотонность бесконечного перехода. Они никогда не обличат своего товарища, скорее наоборот. Хуже того: если откроется, что она женщина, дело обернется против нее. Сочтут, что это она флиртовала с ними, играя с огнем. Никогда никаких женщин на борту – безусловное правило на флоте, за нарушение которого полагалось тюремное заключение. И если Жанна осмелится требовать справедливости, подать жалобу, ответственной за все последствия окажется именно она. Ее высадят с корабля, а с ней и Филибера, который окажется навеки опозоренным, а его репутация и честь будут разрушены.

Жанну охватило глубокое отчаяние. Никто не придет ей на помощь, все кончено. Сейчас этот мужлан изнасилует ее прямо здесь, в тошнотворной темноте трюма, и никогда больше она не осмелится приблизиться к Филиберу, поруганная, запятнанная, оскверненная навсегда. Она даже не осознавала, что по щекам у нее ручьем текут слезы. Жанна чувствовала только напористую руку, которая шарила по животу, стремясь забраться выше, к ленте, стягивающей груди.

– А ну убери лапы, негодяй! – раздался голос у них за спиной. – За такое тебя могут повесить…

Это было скорее шипение, чем речь: яростный глухой окрик, который говоривший постарался приглушить. Сильный удар кулака оторвал матроса от его добычи, заставив отлететь к трапу. Грубиян, слегка пошатываясь, выпрямился, но не посмел возразить ни единым словом, узнав заступника, который с угрожающим видом свысока смотрел на него.

– Проваливай!

Матрос немедленно повиновался, не заставляя повторять дважды, и тут же исчез в люке.

Затем мужчина повернулся к Жанне, которая бессильно упала на землю, свернувшись калачиком. Дрожащими руками она, как могла, поправила на себе одежду. Самое ужасное, что ее злоключения еще не закончились: на нее с яростью, не предвещавшей ничего хорошего, смотрел хирург Вивес. Присев на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ней, он долго разглядывал Жанну, а затем пробормотал:

– Кем бы ты ни был, мужчиной или женщиной, а то и кастратом… всего этого бы не случилось, если бы тебе до сих пор не попустительствовали. Спать в одной каюте со своим хозяином, как балованная собачонка! С самого начала твое место было на нижней палубе вместе с остальными парнями. Но наш дорогой месье Коммерсон, такой надменный и самодовольный, счел себя выше простых смертных, изображая утонченного аристократа. Тем не менее я не вижу ни частицы при его имени, означающей благородное происхождение, ни каких-либо привилегий, которые были бы ему предоставлены. Так что внесем полную ясность: ты ни единым словом не обмолвишься о случившемся. Слышишь меня? Молчи. А я собираюсь пойти и поговорить с нашим капитаном о растущем чувстве несправедливости среди моряков и о так называемом льготном проживании. И смотри, не попадайся больше, понятно? Иначе будешь иметь дело со мной.

Затем, не дожидаясь ответа, он выпрямился и решительно зашагал прочь.

В полуобморочном состоянии Жанна вернулась в каюту, которую делила с Филибером. Переволновавшись, она забыла о пресной воде для растений. Тихо проскользнув внутрь, она рухнула на кровать, сотрясаемая безмолвными рыданиями. Встревоженный Филибер оторвался от своей работы и бросился к Жанне. Челюсть, шею и предплечья его возлюбленной покрывали фиолетовые отметины.

– Но что случилось? – воскликнул в ужасе доктор. – Поговори со мной, Жанна! Скажи что-нибудь! Нужно промыть твои раны! Что за негодяй посмел поднять на тебя руку? Говори же!

– Ничего не случилось, ничего… я поскользнулась, упала с лестницы…

– Жанна, посмотри мне в глаза!

Молодая женщина выглядела пустой и безжизненной, как скорлупа ореха. Она никак не отреагировала на горячность Филибера, который, сам того не осознавая, схватил ее за запястья и грубо встряхнул.

– Не лги, пожалуйста!

– Вивес пошел жаловаться капитану. Он говорит, что мое место на нижней палубе вместе с другими парнями.

– Тебя хотят сослать туда?

– Да…

Филибер вскочил на ноги. Ярость буквально преобразила его, прежде бледного и изможденного.

– Подожди меня, не двигайся, я сейчас вернусь!

Когда Филибер ворвался в капитанскую каюту, Вивес уже излагал свою просьбу, яростно и убедительно. Напротив него с расстроенным видом стоял Шенар де ла Жиро.

– Мой слуга стал жертвой жестокого приставания! – рявкнул Коммерсон. – Требую возмещения ущерба!

– Да ну, этот простофиля сам себе навредил, загремев с лестницы, – саркастически парировал Вивес.

Двое мужчин уперлись друг в друга взглядами. Не будь рядом капитана, они перешли бы от слов к делу, настолько ощутимой была их ненависть друг к другу, густая, как смола.

– Остановитесь, господа! Я бы предпочел обойтись без применения силы на корабле. Мы найдем компромисс, который устроит всех.

– То есть? – прошипел Филибер.

– Поймите мою позицию, господин Коммерсон. Я не могу допустить мятежа на борту. Привилегированные условия проживания для вашего слуги воспринимаются моряками как несправедливость. Кроме того, команду терзают подозрения, которые только подпитываются слухами…

– Какие подозрения? Полная бессмыслица!

– Ну же, Коммерсон, вы не можете отрицать того, о чем все думают и перешептываются, – усмехнулся Вивес. – Ваш слуга на удивление женоподобен. Поэтому неудивительно, что о нем много что придумывают. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. И потом, видя, как вы ежедневно черпаете пресную воду для своих огородиков, в то время как остальные должны ограничивать себя, невозможно не забеспокоиться и не возмутиться.

– Но у меня есть задание, которое я должен выполнить, поручение, данное самим королем. Если я не привезу образцы, экспедицию можно счесть проваленной.

– Но выживание людей прежде всего! У нас уже несколько дней нет ветра, корабли не трогаются с места. Матросы обеспокоены, – возразил Вивес.

Филибер собрался вступить в спор, но капитан поднял руку, призывая к тишине.

– Вы оба правы, и тот и другой. И я понимаю точку зрения вас обоих. Но для меня на сегодняшний день самое главное – сохранять спокойствие на борту. Филибер, мне очень жаль, но вашему слуге придется вернуться на нижнюю палубу.

– Нет!

– Пожалуйста, выслушайте меня. Это единственное условие, если вы хотите и дальше иметь доступ к пресной воде для растений. А взамен наш общий друг проследит, чтобы вашего слугу не обижали.

Вивес еле заметно усмехнулся, не скрывая удовлетворения и торжествующей иронии.

– Положитесь на меня, я лично проконтролирую…

Делая вид, что не замечает ярости Филибера, капитан продолжил:

– Так вот, что касается вашего слуги… чтобы его оставили в покое, матросы должны быть уверены, что это не переодетая женщина. Ведь это не женщина, верно?

– Разумеется, нет, – холодно ответил Филибер, бросив взгляд на капитана, который, похоже, искренне сожалел, что пришлось задавать такой вопрос. – Это кастрат. Несчастный случай в детстве. Однако я был бы признателен, если бы вы избавили несчастного юношу от унижений.

Капитан сочувственно покачал головой:

– Понимаю. Я поговорю с боцманом, чтобы решить проблему раз и навсегда. Мы все искренне хотим, чтобы инцидент был исчерпан. Не так ли, Вивес?

– Лучшего и желать невозможно, мой капитан.

– Хорошо. Предупредите своего слугу, Коммерсон, и объясните ему ситуацию… Я уверен, что он поймет.

Филибер направился в каюту полный отчаяния и ярости одновременно. На палубе он столкнулся с молодым принцем Нассау, который, забеспокоившись, остановил ученого:

– Что происходит, мой друг? Вы, кажется, расстроены!

– Увы, вы ничем не в силах помочь.

– И все же скажите!

– Нет, я считаю, что вам лучше не настаивать. Но спасибо за вашу заботу…

Пораженный внезапной догадкой, принц вполголоса спросил, чувствуя, что его сердце сжимается от беспокойства:

– Как поживает ваш личный слуга Бонфуа? Сегодня его что-то нигде не видно.

Двое мужчин обменялись многозначительными взглядами, и Филибер убедился, что принц с самого начала обо всем догадался. Удрученный, он рассердился на собственную слепоту и несознательность. Он был настолько поглощен исследованиями и составлением гербария, занимающими все его время, что забыл о невыносимой судьбе Жанны. Сдержанность, смирение и самоотверженность молодой женщины довершили остальное. Стыд и отвращение к самому себе переполняли Коммерсона, подобно неудержимой тошноте. Его действительно едва не вырвало. Не ответив принцу, Филибер поспешно удалился, внезапно встревоженный мыслью, что Жанна осталась в каюте одна.

Он нашел ее лежащей на кровати, свернувшись калачиком. Слезы оставили влажные полосы у нее на лице. С замиранием сердца от грядущего разговора Филибер сначала попытался притянуть Жанну к себе и обнять. Но она оттолкнула его, отказываясь от любого физического контакта и упрямо держа глаза закрытыми. Чувствуя себя беспомощным, доктор поднялся и глухим голосом объявил:

– Капитан хочет, чтобы отныне ты спала на нижней палубе с остальными матросами.

Она ничего не ответила, словно не услышала его слов. Тогда Филибер продолжил, испытывая невыносимые страдания, из-за которых впору было завыть от ярости и боли, если бы вокруг не было чужих ушей:

– Ты всегда будешь держать при себе два пистолета, которые я тебе сейчас дам. Не расставайся с ними никогда, ни под каким предлогом. И не бойся пустить их в ход против первого же, кто осмелится поднять на тебя руку.

– …

– Я сказал капитану, что ты кастрат… Надеюсь, это защитит тебя. – Голос у него сорвался, и Коммерсон замолчал.

– Просто дай мне немного времени, – прошептала Жанна и зарылась лицом в матрас, чтобы заглушить рыдания.

Подавив стон, Филибер осторожно опустился рядом на постель, не смея прикоснуться к любимой, сгорбившись и опустив голову. Так они оставались в неподвижности долгие минуты – последние минуты передышки, вместе и в то же время уже порознь, поскольку Жанна отвергала любой физический контакт. Филибер не хотел даже представлять, что на самом деле произошло в трюме: его разум словно выключился, иначе ученый точно сошел бы с ума. Он чувствовал себя беспомощным, пойманным в ловушку, и был в двух шагах от того, чтобы сломаться. Доктор больше не мог выдерживать тесноту помещения, вынужденное затворничество, а также угрозу, нависшую над Жанной. Впервые с тех пор, как они покинули Рошфор, мысль о том, что им, возможно, не удастся закончить экспедицию вместе, пронзила разум Коммерсона, острая, как лезвие кинжала.

Тем временем Жанна пыталась прийти в себя и восстановить хладнокровие. Только дрожащие руки выдавали пережитое ею потрясение. Но в остальном она постаралась собраться как можно быстрее, осознавая, что впредь не должна становиться объектом подозрений или слухов. От этого зависит ее выживание. И, как у любого животного, которое подвергается преследованию, верх взяли первичные инстинкты. Для начала она состроила бесстрастное, отстраненное лицо, жесткое и решительное. Больше она не будет прятаться. Первому, кто осмелится задеть ее или сделать хоть малейший непристойный жест, она приставит дуло пистолета ко лбу. Она попросила Филибера оставить ее одну в каюте, чтобы промыть раны водой с мылом. Затем Жанна тщательно поправила многочисленные слои одежды, сожалея, что приходится кутаться, когда вся команда потеет от жары и то и дело норовит выйти без рубашки. Молодая женщина почти не обращала внимания на гнойные язвы, покрывающие тело там, где грубая ткань постоянно натирала кожу. Мази, чтобы унять жжение, больше не осталось. С холодной рассудительностью Жанна подумала, что ей не следовало ослаблять бдительность. В случившемся, несомненно, есть и ее вина. Действительно, эйфория у моряков постепенно уступила место скуке. У них снова появилось свободное время, чтобы размышлять и судачить между собой. Многие тосковали, слишком долго отлученные от женских тел, и остановка в Огненной Земле не принесла разрядки. Постепенно проявлялись и другие скрытые источники напряжения, особенно по части распределения пресной воды и продовольствия. Пока в поле зрения не появится земля, выживание экипажа зависит от запасов, которые постепенно истощаются. В трюмах размножались крысы, сводя моряков с ума. Звери умудрялись прогрызать самые толстые полотнища, а их шумные кавалькады мешали морякам уснуть. Регулярно по всему кораблю сверху донизу устраивались бойни крыс, хотя путники еще не дошли до того, чтобы их есть. Пока что все довольствовались тем, что закалывали грызунов и бросали за борт. Но были и муравьи, еще более грозные враги, которые набрасывались не только на запасы продовольствия, но и на растения, которые Коммерсон отчаянно пытался защитить. Он не переставал давить полчища насекомых, но этому занятию не было конца.

И морю, спокойному и гладкому как зеркало, тоже не было видно ни конца ни края.

Каждый член экипажа извелся в ожидании сигнала, выкрикнутого с марса, а капитан не отрывался от подзорной трубы.

Именно в такой обстановке Жан Бонфуа снова занял место в гамаке на нижней палубе. Его возвращение вызвало крики, свист, сардонические насмешки. Изображая безразличие, Жанна пробралась сквозь толпу, старательно избегая чужих взглядов. Она обходила матросов, которые намеренно мешали ей, и пресекала попытки сделать подножку. Вес двух пистолетов, спрятанных на поясе под рубашкой, успокаивал ее. Едва растянувшись в своем гамаке, она закрыла глаза, решив мысленно изолировать себя от комментариев, которые продолжали приглушенно звучать. Пол вокруг вибрировал, а балки дрожали под тяжестью свисавших с них тел в гамаках. Поскольку свечи были запрещены по всему кораблю, только бледный фонарь отбрасывал слабый отблеск со стороны люка. Все остальное было погружено в полумрак, переполненный храпящими и испускающими вонь тенями. Жанна собиралась немного ослабить давление повязки на груди, когда почувствовала, как ее вслепую нащупала какая-то рука.

– А правду про тебя говорят, что ты евнух? – пробормотал чей-то голос у самого ее уха.

Кровь у нее вскипела, и Жанна не раздумывая выхватила пистолет и грубо ткнула в туловище мужчины.

– Да ладно, ладно, полегче, Бонфуа. Просто я хотел спросить, верить этому или нет, – примирительно забормотал удивленный матрос.

– В таком случае проваливай! – прошипела она сквозь зубы.

Навязчивая рука, а затем и ее владелец подчинились, не заставляя себя долго упрашивать. Пристыженный матрос опустился на кучу канатов, которая служила подстилкой, когда все гамаки были заняты. Так как Жанна не участвовала в вахтах, ей, по крайней мере, не приходилось делиться спальным местом. Что же касается того, чтобы заснуть здесь, ей явно потребуется несколько ночей, чтобы осмелиться закрыть глаза и немного ослабить бдительность.

– Земля, земля, вижу землю!

Слух распространился по всему кораблю быстрее полета пушечного ядра. Всеобщее волнение, крики радости: остановка, о которой столько мечтали, уже близко, рукой подать! Наконец-то показался остров Таити – ослепительный, захватывающий, пьянящий! Его не так давно обнаружил англичанин Уоллис, который описал эти берега как нечто восхитительное, сравнив с раем на земле, поэтому легенда о Таити не замедлила распространиться. Прозванный Утопией или Новой Китирой[10], он служил синонимом земли обетованной, порожденной воображением моряков и восторгами предыдущих исследователей.

Однако добраться до него было непросто, и оба корабля изо всех сил пытались найти проход через барьерный риф, совершая сложные маневры, которые в конечном итоге послужили тяжелым испытанием для нервов. Оба судна подошли к острову с северной стороны, через залив Матавай, где перед ними предстал огромный гористый амфитеатр, покрытый пышной растительностью. С береговой линии аборигены наблюдали за гостями и делали приглашающие широкие знаки руками. Издалека они казались обнаженными, по крайней мере до пояса, включая женщин, что подтвердил быстрый взгляд в подзорную трубу господина Верона. Множество пирог, невзирая на волны, отправилось встретить французов и сопроводить их шлюпки к берегу. Самый что ни на есть теплый прием и общительное, дружелюбное настроение. На борту «Звезды» и «Ворчуньи» царила настоящая эйфория, у многих глаза блестели от нетерпения и возбуждения. Никогда еще якорь не опускали так быстро!

Бугенвиль и два его капитана были доставлены к касику, вождю народа «добрых дикарей», которые во всех отношениях оказались такими, какими их представляли себе путешественники. Мужчины обладали чрезвычайно высоким ростом и крепкими телами с матовой гладкой кожей, покрытой татуировками. Не отставали от них по красоте и женщины – обворожительные, одна лучше другой, обнаженные до пояса, с цветами, воткнутыми в длинные черные волосы, – невыносимое зрелище для четырехсот мужчин, которые месяцами были лишены ласки. Кроме того, ходили слухи, что у таитянок добрый характер и совершенно свободные нравы, что обещало множество восхитительных эпизодов. Прием, оказанный вождем, соответствовал настроению его народа: веселый и восторженный. Он встретил Бугенвиля и его офицеров на пороге своего жилища в окружении своей семьи, по-видимому очень многочисленной, а также родственников всех возрастов и обоих полов. С любопытством наблюдая за прибывшими, туземцы образовали нечто вроде почетного караула, шумного и суматошного. Зазвучало пение, татуированные женщины с обнаженными грудями, одетые лишь в плетеные набедренные повязки, вышли вперед, чтобы предложить гостям ожерелья из цветов, после чего вернулись на место, покачивая бедрами. Их улыбки ослепляли и сводили с ума чувственностью. Ошеломленные французы уже не знали, куда и смотреть: не понимая здешних обычаев, они боялись нарушить правила и оскорбить любезных хозяев.

Вождь пригласил гостей сесть с ним на ковер, сплетенный из длинных душистых трав; тут же подали фрукты и напитки с неведомыми ароматами. Затем, раздвинув собравшуюся толпу, к ним присоединился молодой человек лет двадцати, который подсел к компании офицеров. До сих пор никто толком не разговаривал, все общались только с помощью мимики и жестов. Повернувшись к французам и положив одну руку на грудь, юноша представился:

– Аотуру. Весьма польщен. Я переводить для вас. Знать немного французских и английских слов. И учиться быстро.

Вздохнув с облегчением, Бугенвиль улыбнулся ему в ответ. Улыбка Аотуру была искренней и широкой, как у ребенка. Появление переводчика, предлагающего свои услуги, стало настоящим сюрпризом. Теперь визит мог пройти значительно легче. Бугенвиль попытался объяснить цель их приезда. Аотуру переводил, а вождь, важный и внимательный, время от времени кивал. Когда Бугенвиль закончил, касик, в свою очередь, взял слово, повергнув собравшихся в абсолютное молчание. Аотуру выслушал, а затем, повернувшись к посетителям, перевел:

– Он предоставляет вам девять дней гостеприимства.

– Всего девять дней? Но этого слишком мало для всего, что нам нужно сделать! – удивился Бугенвиль.

Простыми словами он постарался как можно лучше объяснить, почему им абсолютно необходима более длительная остановка: они должны проверить водонепроницаемость кораблей, заделать щели паклей, обмазать корпуса смолой, а затем дегтем. Заменить деревянные части, поврежденные соленой водой, отремонтировать паруса, пострадавшие во время штормов. Наполнить трюмы запасами продовольствия и пресной воды. Кроме того, в экспедиции участвуют известные ученые, которым требуется время, чтобы провести наблюдения, ведь здешние места представляются такими многообещающими и богатыми на открытия!

Но вождь оставался непреклонным и лишь покачал головой в знак отрицания. Нет: всего девять дней и ни одним больше.

Смирившись, Бугенвиль понял, что за обликом «простодушного дикаря» и врожденным гостеприимством скрываются непоколебимая воля и холодная ясность ума, с которыми нелегко тягаться. К сожалению, французы были не первыми европейцами, ступившими на землю таитянских предков, и, судя по всему, опыт общения с их предшественниками для племени оказался неоднозначным. Также вождь дал понять, что гостеприимство будет небескорыстным и от пришельцев тоже кое-что потребуется: туземцы ожидают обучения в области сельского хозяйства. Гвозди и металлические инструменты, которых они жаждут с тех пор, как узнали об их существовании, таитяне готовы обменять на древесину и продовольствие. Что же касается местных роскошных женщин, те охотно подарят свою благосклонность в обмен на всякую мелочевку и стеклянные бусины. Бугенвиль не стал спорить и принял устные условия соглашения с касиком.

Жанна поднялась на борт шлюпки, чтобы в свою очередь сойти на берег. Она была одной из последних, и ожидание на борту показалось ей бесконечным. Больше ни один матрос не обращал на нее внимания: все были увлечены богинями, которые махали им руками с берега, громко и соблазнительно смеясь. Жанну и саму ошеломила роскошная нагота, выставленная напоказ без малейшего стеснения, плоть, не скрывающая эротики. Господи боже! Путники оказались в мире, являющемся полной противоположностью ханжеским и лицемерным европейским нравам. Издалека Жанна заметила Филибера и принца Нассау, которые уже ступили на берег; чувственные и предприимчивые местные наяды уже готовились взять штурмом знатных европейцев. Даже в парижском борделе шлюхи не вели себя так дерзко и свободно. Молодая женщина не смогла подавить горький укол ревности. Упрятанная в отвратительный наряд маленького слуги, поставленная на один уровень с матросами, она чувствовала себя забытой, преданной, брошенной. И такой незначительной. Жанна подавила слезы, злясь на себя. Не хотелось даже на миг представлять себе, какой была бы реакция, начни она вести себя подобно таитянкам.

Когда шлюпки подошли достаточно близко к берегу, матросы прыгнули за борт и, погрузившись в воду почти до пояса, выстроились цепочкой, чтобы выгружать ящики и снаряжение. Все были в хорошем настроении и бодры: не каждый день приходится причалить к Эдемскому саду. Радостная толпа женщин, мужчин и детей подбадривала французов с берега, некоторые протягивали руки, чтобы помочь, – жадные и любопытные руки, готовые потихоньку что-нибудь стянуть, прибегая к наивным уловкам. При этом с лиц туземцев не сходили добродушные улыбки. Нагруженная мешком с вещами и ружьем, которое она старалась не замочить, Жанна тоже выбралась на берег с остальными моряками. Но едва она ступила на песок, как к ней, точно стая голодных собак, бросилась орда молодых таитян с криками:

– Вахинэ! Вахинэ![11]

От неожиданности Жанна не успела ни отреагировать, ни даже осознать, что происходит, схваченная множеством нетерпеливых рук, которые пытались раздеть ее, оглаживая, ощупывая и тыча в нее пальцем на глазах у всех, как будто она была неожиданной добычей. Солдаты бросились в воду, чтобы прийти ей на помощь. Матросы, потрясенные, тоже попытались выручить юного слугу из непонятного недоразумения. Подбежал Филибер, за ним по пятам следовал принц, и у обоих был непонимающий вид. Чувствуя, как страх овладевает ею, Жанна закричала. С нее только что сорвали шапочку, чьи-то руки скользнули под рубашку и между бедер, ее собирались поднять над землей и понести как охотничий трофей. Вождь, который тоже вышел на берег, заинтересовался общей суетой и приставил руку к голове козырьком. Он и положил конец этой сцене, приказав своим людям отойти в сторону. Те с сожалением подчинились, продолжая жестикулировать и кричать на диалекте, которого не понимал ни один сбитый с толку европеец. Жанна и Филибер обменялись беспомощными взглядами, одинаково потрясенные. Необходимость постоянно лгать и скрывать привела к тому, что между влюбленными образовалась пропасть, которую они уже не могли преодолеть, чтобы прийти друг другу на помощь. Под пристальным взглядом присутствующих Жанна почувствовала себя брошенной на произвол судьбы, еще более обнаженной и пристыженной, чем если бы ее полностью раздели. Антуан де Бугенвиль подошел к ней; от встревоженного и озадаченного взгляда, который бросил на нее глава экспедиции, желудок еще сильнее сжался. Вождь обратился к капитану, коснувшись пальцем кончика своего носа, а затем указав на Жанну. Он пытался объяснить, что обоняние не могло его обмануть: под заскорузлыми от грязи одежками скрывается вахинэ. Затем, подкрепляя свои слова размашистыми движениями, касик попытался обменять вахинэ на несколько местных женщин. Видимо, в глазах островитян Жанна считалась верхом экзотики. Она же опасалась упасть в обморок от ужаса. Но Бугенвиль, очень быстро взяв дело в свои руки, подозвал Аотуру, чтобы тот объяснил вождю: этот обмен невозможен. Бугенвиль дал понять мимикой и жестами, что это его личная собственность. Разочарованный и огорченный, вождь, однако, не стал настаивать. Наверняка он понимал, что лучше проявить осторожность и не забывать, что гости вооружены и славятся переменчивым нравом. Туземцы отступили, с сожалением оставив свою добычу. Филибер бросился к Жанне, но Бугенвиль властным жестом приказал ему оставаться на месте. Командующий напустил на себя раздраженный вид: они едва избежали дипломатического скандала. Он приказал Жанне следовать за ним в хижину, которую вождь предоставил в его распоряжение. С потерянным видом молодая женщина последовала за ним, чувствуя, как затылок и спина буквально горят от подозрительных взглядов. Внутри хижины еще не было ничего из обстановки, за исключением циновки из кокосового волокна, расстеленной на полу. Командующий предпочел остаться стоять. Устремив пристальный взгляд на Жанну, он бросил без всяких предисловий:

– Объясните мне, что сейчас произошло. Я думал, вы кастрат. Но это, очевидно, не так.

Жанна изо всех сил старалась, чтобы ноги у нее не подкосились. Она чувствовала себя безвольной тряпкой, всякое сопротивление было сломлено. Она находилась на пределе моральных и физических сил и не смогла удержаться от слез, когда Бугенвиль, спеша покончить с неприятным инцидентом, приказал ей раздеться.

Дрожащими руками она сняла шейный платок, затем рубашку, обнажив торс, покрытый вмятинами и красными пятнами. Жанна увидела, как на лице Бугенвиля недоумение сменилось состраданием, а затем ужасом. Она уже собиралась размотать ленту, стягивающую грудь, когда Бугенвиль поднял руку, делая знак остановиться. Он был бледен и выглядел искренне потрясенным. Он долго смотрел на нее, словно пораженный немотой, а затем хрипло заговорил:

– Коммерсону известно, кто вы?

– Нет, – солгала Жанна не моргнув глазом.

– Не могу себе такого представить…

– Хозяин считает меня кастратом. Он никогда не сомневался в моих словах и самым искренним образом верил мне. Это хороший и порядочный человек, лишенный каких-либо предрассудков. Он не желал обходиться без моих услуг. Мы привыкли работать вместе…

Жанна замолчала, пошатываясь и задыхаясь оттого, что пришлось так много говорить. Она не сомневалась, что Бугенвиль не даст себя обмануть, да и в любом случае слишком поздно: все кончено, потеряно. Такого нарушения правил ей не простят.

Однако капитан заговорил не сразу, с крайне озадаченным видом уставившись в сторону.

– Но почему вы выдали себя за кастрата? Вы же знали, на какой риск идете! Женщине на корабле не место.

– Вкус к приключениям, месье, – призналась она. – Я всегда мечтала жить как мужчина, без ограничений и препятствий. Мне очень хотелось путешествовать, открывать для себя новые земли…

– Значит, вам не страшно?

– Жажда приключений во мне сильнее страха, месье…

– Капитан «Звезды» заверил меня, что вы всегда вели себя образцово и вас не в чем упрекнуть. Что ваша скрытность так же велика, как ваша смелость. Ситуация действительно необычная. Мне никогда не случалось быть свидетелем ничего подобного. Вы знали, что нарушаете закон, не так ли?

Жанна кивнула, чувствуя себя несчастной и униженной.

– Неужели Коммерсон действительно не знал о том, что вы женщина? – настаивал Бугенвиль.

– Клянусь вам, месье! – горячо воскликнула она. – Это самый прямой и честный человек, которого я знаю.

– Мне тоже так кажется. Очень ценный член экипажа, к которому я сразу проникся большим уважением… и которого вы, кажется, стремитесь горячо защищать…

– Да, все так и есть…

– Однако благопристойность и требования дисциплины отныне запрещают мне оставлять вас на одном корабле с вашим хозяином.

– Конечно, месье, я понимаю, – пробормотала Жанна.

– Вы продолжите путь на «Ворчунье» в каюте, которая будет отведена лично для вас. Подальше от матросов, чтобы избежать конфликтных ситуаций. В последнее время и без того хватало напряженности: ваше присутствие чуть не послужило причиной взрыва на «Звезде».

– Поверьте, я сожалею об этом.

– Тем не менее я не желаю лишать вашего хозяина помощи и не хочу ставить под угрозу его исследования. Итак, вы сможете присоединяться к нему на берегу в любое время, когда это будет необходимо, но всегда в сопровождении двух солдат. Отныне никакие интимные или тайные контакты между вами не допускаются. Вы ни в коем случае не имеете права отойти от стражи, которая будет следовать повсюду за вами. Все ясно?

– Да, месье, – прошептала она, изобразив неловкий реверанс, демонстрирующий, что у нее гора с плеч упала.

– Во время нынешней остановки вам не дозволяется спать на берегу. Каждый вечер вы будете возвращаться на борт «Ворчуньи».

– Понимаю. Я бесконечно благодарна вам, месье.

В качестве ответа Бугенвиль отпустил ее немного смущенным жестом.

Жанна вышла на свежий воздух совершенно ошеломленная, а в это время раздавались приказы перенести ее скудные пожитки на борт «Ворчуньи». Командующий проявил невероятную доброту, в которую трудно было поверить. Впрочем, возможно, главная причина состояла в том, что его порядком беспокоила собственная репутация и он предпочел замять дело. Пока они находятся далеко от Франции, скандала все еще можно избежать. Время подведения итогов еще не наступило, и глава экспедиции собирался оттянуть его как можно дальше…

Затем Бугенвиль вызвал к себе Филибера, желая поговорить с ним. Жанна молча встретила Коммерсона на берегу, обменявшись с ним тяжелым взглядом, полным подавленной тревоги и немого вопроса. Жанна хотела бы успокоить любимого улыбкой, но солдаты не дали ей на это времени, поспешно потащив на берег, где их уже ждала лодка. Ни Филибер, ни Жанна не осмелились обернуться.

Вопреки ожиданиям французов, уверенных, что инцидент с Жанной станет лишь первым громовым раскатом грядущих гроз и началом порочного круга, за время остановки на Таити никаких происшествий больше не случилось. Конечно, моряки – люди суеверные, но большинство предпочло оставить без внимания тревожные признаки. Они прибыли издалека, много рисковали и часто фантазировали о Таити, поэтому не хотели признавать, что Эдемский сад оказался лишь видимостью. Однако недопонимание было вполне реальным и продолжало нарастать, выходя за рамки обычного языкового барьера. На самом деле тут столкнулись два мира, противоположные друг другу на всех уровнях, что ставило под угрозу неустойчивое сосуществование. Моряки, открыв для себя удовольствия откровенной, свободной от табу сексуальности и уверенные в своем праве завоевателей на очевидное превосходство, потеряли всякий контроль над собой и самоуважение. Одна стычка следовала за другой. В отношениях с туземцами возникла напряженность, дисциплина французов ослабла. Некоторые, перейдя всякие границы, совершали постыдные и предосудительные поступки. В конце концов капитанам обоих кораблей пришлось пойти на жесткие меры, всячески избегая дипломатического скандала.

Наблюдая за разгулом страстей соотечественников и считая его возмутительным и недопустимым, Филибер рискнул выступить, пытаясь объяснить, что высокомерие по отношению к так называемым дикарям на самом деле является лишь тщеславием, глупостью и грубостью, что недооценивать и презирать первобытные народы – признак гордыни. Не менее опасно преуменьшать и врожденное недоверие, которое испытывают к ним некоторые коренные жители, которым с незапамятных времен пересказывают апокалипсические пророчества, предвещающие появление чужеземцев – захватчиков и разрушителей. С точки зрения Коммерсона, доверительные отношения с местным населением, с таким трудом установленные их предшественниками, сейчас держались на волоске. Но его предостережения только усугубили немалую враждебность членов экипажа, которую ученый уже навлек на себя с самого Рошфора. Разве может читать им мораль человек, который сам нарушил правила, обманув коллег и без малейших угрызений совести погрязнув в разврате? Осмелиться притащить на борт любовницу! Должно быть, они славно проводили время! И он еще позволяет себе учить других? Неприятие, возникшее с подачи хирурга Вивеса, приобрело слишком большой размах, а Филибер нажил слишком много врагов, чтобы к его точке зрения прислушались. Вдобавок ему напоминали, что злоупотребления взаимны и что сами таитяне совершили много плохих поступков, чего Коммерсон не мог отрицать. Хитрые, коварные, лицемерные и упрямые туземцы без колебаний проникали ночью на корабли, чтобы украсть гвозди, инструменты, прицелы и даже пистолеты, нанося ущерб экипажу, которому приходится постоянно быть начеку. Также они без конца чинили препятствия работе ученых, следя за каждым их шагом, запрещая посещать определенные места на острове и выступая против сбора редких растений. Короче говоря, напряженность нарастала, и Филибер, ограниченный в передвижениях и стремлении к исследованиям, разлученный с Жанной, боролся с разочарованием и унынием. Сначала он по наивности идеализировал сотрудничество между двумя народами, направленное на взаимный обмен знаниями. Столько всего можно увидеть, исследовать, открыть для себя! Такое изобилие, что просто голова кружится! Французы и таитяне могли бы многому научиться друг у друга. Увы, он принимал желаемое за действительное и вскоре понял, что не увидит и десятой доли удивительного архипелага. Бо́льшая часть богатств острова так и останется недосягаемой, и это удручало Филибера.

Увы, у Жанны дела шли ненамного лучше. Сначала, верный данному слову, Антуан де Бугенвиль позволил молодой женщине присоединиться к Коммерсону в исследованиях острова, и каждое утро она сходила на берег в сопровождении двух солдат, которые следовали за ней по пятам. Все взгляды сразу устремлялись на нее, разговоры прекращались, Жанну разглядывали, караулили. Не говоря ни слова, с непроницаемыми лицами они с Филибером принимались за работу, но отсутствие близости не позволяло им находить поддержку друг в друге. Оба жили сегодняшним днем, не заглядывая в будущее. Над их головами словно повис дамоклов меч. Лишь изредка они осмеливались украдкой обменяться короткими взглядами. Жанну беспокоило, что изложенной ею версии событий недостаточно для оправдания Филибера. Его дальнейшая судьба тоже оставалась более чем неясной. Малейший неверный шаг, малейшая претензия к нему – и путешествие Коммерсона мигом закончится. Влюбленные могли бы дальше работать вместе, приспосабливаясь к новой ситуации, пусть и с трудом, если бы не вмешательство Аотуру. Полный решимости быть в гуще событий, молодой переводчик следовал за европейцами по пятам, вездесущий и энергичный. Питая к ним безграничное восхищение, он мгновенно привязался к Антуану де Бугенвилю, испытывая по отношению к нему почти детский восторг. Появление Жанны – вахинэ, наряженной под мужчину, – окончательно покорило юнца, и он буквально потерял голову. Аотуру происходил из народа свободных нравов, привыкшего удовлетворять свои желания самым естественным образом. Очарованный, он начал упорно преследовать Жанну, ища любой предлог, чтобы прикоснуться к ней, причем абсолютно недвусмысленно. Та не знала, куда деваться и какую линию поведения избрать, чтобы удержать назойливого таитянина на расстоянии. Ситуация могла бы выглядеть комичной, не будь поведение Аотуру настолько компрометирующим, что оно вызывало возмущение у моряков и раздражение у Коммерсона, который и сам был связан недавними запретами. Не обращая внимания на вызываемое им негодование, Аотуру вел себя как слон в посудной лавке. В конце концов Бугенвиль ради всеобщего спокойствия принял решение, что Жанна больше не покинет борт «Ворчуньи»: слишком рискованно.

И все же в глазах Филибера «добрые дикари» нашли идеальный баланс между природным и цивилизованным состоянием: он не мог не завидовать их свободе быть собой и ничего не стыдиться. Их культура и нравы являли собой полную противоположность тому, что было принято в Европе. Похоже, местным не мешали ни лицемерие, ни запреты или предрассудки. Они наслаждались жизнью, без комплексов и стеснения, словно большие дети. Такими, размышлял Коммерсон, и были представители человечества в изначальном виде: чистыми, откровенными, лишенными пороков, исповедующими равноправие и братство.

Что лишь подчеркивало собственные противоречия Коммерсона.

Аналитический и бескомпромиссный ум Филибера не щадил никого, даже самого ученого. Бесспорно, он страдает наивным идеализмом. Возможно, он даже преувеличивает достоинства туземцев, став жертвой собственной субъективности. Да и можно ли избежать подобных заблуждений? Впрочем, какая разница. Он был уверен только в одном: изучение аборигенных народов позволит ему многое узнать о себе и о пути развития общества, – узнать через взгляды других людей и образ их жизни, каким бы чуждым он ни был.

Местные народы считались языческими, и католическая церковь считала своим долгом вернуть их на путь истинный, как будто он всегда был единственно верным.

До чего же европейцы властные и тщеславные, что подавляют любое инакомыслие.

И он сам такой же запутавшийся, такой же зависимый от условностей. Коммерсон всегда следовал правилам, был таким же, как и остальные. Возможно, чуть более здравомыслящим и терпимым, но вряд ли более смелым. Восхищения свободой аборигенов ему было недостаточно, чтобы присоединиться к ним.

Филибер постоянно боролся со своими же ограничениями, не в силах их переступить. И понимал, что не вынесет, если женщина, которую он любит с таким чувством собственника, окажется в руках другого мужчины.

Собственнический инстинкт был присущ европейцам даже по отношению к себе подобным. Собственность всегда рифмовалась с властью и могуществом: чем большими благами ты владеешь, тем более уважаемым и важным считаешься. И само устройство общества активно способствовало этому: мораль, религия, образование. Тесная удушающая сеть, сплетенная предками, – правила, обязанности, подчинение, покаяние, самобичевание, суеверные страхи, раскаяние, чувство вины, Страшный суд, – из которой не вырваться. Европейцы рождаются в этих путах.

Итак, они с Жанной снова разлучены, но хотя бы Аотуру никогда даже не притронется к ней.

Обделенная и несчастная, Жанна довольствовалась тем, что любовалась красотой горных пейзажей с палубы «Ворчуньи». Она представляла себе Филибера, который трудится на берегу, не щадя сил, чтобы за отведенный им короткий промежуток времени совершить как можно больше открытий. Ведь вокруг столько видов растений, которых нигде в мире не найти! От сильнейшего чувства потери и опустошенности у нее сжималось горло. У такого требовательного и взыскательного человека, как Филибер, который никогда ничего не делает наполовину, крайне ограниченные возможности наверняка вызвали сильное разочарование. Ей не нужно было находиться рядом с любимым, чтобы представить его искаженное от раздражения лицо и обеспокоенный взгляд, предвещающий внутренние бури.

Филибер смотрел на окружающий мир не только взглядом ботаника. Он также хорошо разбирался в геологии и увлекался этнографией, с удовольствием узнавая как можно больше о встреченных народах, как уже делал в Бразилии и на Огненной Земле. Кроме того, из-за невозможности полностью посвятить себя изучению флоры, доступ к которой ему был ограничен, он принялся зарисовывать остров в мельчайших деталях, тщательно и усердно, до судорог в пальцах. Цветы тиаре, плоды сахарного дерева, яблоко Цитеры – просто глаза разбегались. Далекие, неприступные, поросшие высокой травой горы. Ракушки, собранные на побережье. Каноэ, которые легко скользили по бирюзовому океану, будто сделанные из пробки. Особенно примечательными были жилища туземцев: большие сооружения, фундаменты которых были сделаны либо из вулканического камня, либо из кораллов. Пол там покрывали песок и сухая трава, а стены, перегородки и крыша скреплялись веревками из кокосовых волокон. Перегородки делались из бамбука: иногда сплошные, иногда чисто символические. Массивные деревянные каркасы возводили высокими и остроконечными, чтобы лучше противостоять дождю и ветру, а крышей служили сушеные листья пандануса. Просто, эффективно и гениально.

При других обстоятельствах Филибер восхищался бы здешним мироустройством, заражая окружающих своим энтузиазмом. Но разлука с Жанной омрачала всё, даже жаркое таитянское солнце. Только беседы с астрономом Вероном или принцем Нассау еще могли примирить его с текущим положением. Общение с такими же страстными любителями, как и он сам, вдали от суеты и низостей остальной команды, помогало ученому сохранять веру и придавало сил. Ни один из этих двоих не проронил ни слова, узнав правду о Жанне. Если они и были шокированы, то никак этого не показали. У них хватило деликатности не менять манеру общения с Филибером, а молодой принц Нассау даже стал проявлять к Коммерсону еще больше теплоты и дружеской поддержки. Но для аристократа разоблачение не стало неожиданностью. Он даже признался самому себе, что испытал облегчение, узнав, что наказания не последует, особенно по отношению к Жанне: принц был готов заступиться за нее перед Бугенвилем, если возникнет необходимость. Единственным замечанием, которое Карл Генрих позволил себе однажды наедине с Филибером, были всего несколько слов:

– Мне редко случалось видеть такую удивительную женщину. Не потеряйте ее, когда все закончится.

Растерянно глядя на него и чувствуя, как горло перехватывает от волнения, Филибер молча кивнул.

Конец пребывания на архипелаге выдался бурным: убийство двумя моряками туземца за кражу свиньи ускорило отъезд исследователей. Разъяренный Бугенвиль приказал заковать провинившихся в кандалы, а на кораблях объявили боевую тревогу, чтобы как можно скорее сняться с якоря. Капитаны предпочли снова выйти в море прежде, чем события примут драматический оборот. Разочарованный, Филибер собрал снаряжение и погрузил в шлюпку, которая доставила его на борт «Звезды».

Бугенвиль также согласился взять с собой на «Ворчунью» бойкого Аотуру. Молодой туземец владел многими полинезийскими диалектами, поэтому его присутствие могло оказаться полезным для будущих исследований. Кроме того, Бугенвиль подружился с пареньком, оценив его откровенность, простоту и почти детский восторг. Вождь туземцев не стал возражать: Аотуру поручили стать связующим звеном между двумя народами, что послужит во благо и таитянам, и французам. В итоге высадка на острове заканчивалась не так уж и плохо…

Поднявшись на борт фрегата, молодой туземец широко улыбнулся Жанне, которая весело поздоровалась с ним. Подойти ближе Аотуру не дозволялось, но, судя по всему, его радовала сама возможность разделить с ней это приключение. Удивляясь каждой мелочи, таитянин освоился на новом месте без малейших затруднений. Оставалось последнее испытание: покинуть бухту. Обратный путь оказался ничуть не легче. На стоянке корабли потеряли два якоря, отрезанных острыми коралловыми рифами. Пироги вновь сопровождали суда по заливу, возможно так же спеша распрощаться с французами, как спешили поприветствовать их в день прибытия.

И снова впереди были только бескрайние просторы океана.

Теперь уже некогда было терять время: оставалось всего десять месяцев, чтобы завершить кругосветное путешествие. Кораблям придется довольствоваться самым необходимым и сделать лишь несколько остановок, чтобы пополнить запасы, а после взять курс на Китайское море. Но это еще без учета козней Тихого океана, чье название совершенно не соответствовало действительности. Они проплыли мимо множества коралловых архипелагов, каждый из которых издалека казался даже более райским, чем предыдущий. Многие из них были совершенно пустынны – иногда просто полоса ослепительно-белого песка, похожая на запятую посреди океана, иногда неприветливые вулканические островки, – другие же, более крупные, покрытые растительностью, выглядели обитаемыми. Однако корабли избегали их, держась как можно дальше от берега. Доступ к рифовым островам был особенно опасным и предательским. Рулевых постоянно преследовал страх посадить корабль на мель или продырявить корпус о кораллы, острые, как стекло.

Сначала пассаты позволяли путникам сохранять хороший темп. «Ворчунья» и «Звезда» шли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, в пределах видимости. Когда «Звезда» отставала, исчезая за горизонтом, «Ворчунья» сбавляла ход и ждала ее. Но потом ветер утих, и наступил полный штиль, абсолютная неподвижность. В первые дни экипажи не придавали этому слишком большого значения. Морякам еще не случалось видеть такого необъятного, такого спокойного океана. Ярко-голубое небо обжигало глаза и кожу. Жара была сильнейшей, все буквально жарились под солнцем, истекая потом. Оказалось, суда вошли в район «экваториальных штилей»: ложное спокойствие, опасность которого они не сразу разгадали. Безжалостные солнечные лучи вызывали испарение воды с поверхности моря, что создавало вокруг кораблей стену тумана, и дальше трех туазов[12] ничего не было видно. На палубе моряки двигались как призраки в промозглой сырости, постоянно мокрые. В таких условиях невозможно было определить направление: никаких ориентиров больше не было. Только звон рынды обозначал присутствие рядом другого корабля, позволяя надеяться, что тот не отошел слишком далеко, затерявшись в этой «гороховой похлебке». Напряжение на борту достигло наивысшей точки: если бы на пути оказались барьерные рифы или отмель, никто бы их не увидел. Поэтому командование приняло разумное решение остановиться и дождаться, пока туман рассеется. Но вся вода, испарявшаяся днем, к вечеру превращалась в проливной дождь. Затем оба судна претерпели ужасные тропические штормы, подобных которым еще видывали. Один из них был особенно тяжелым и продолжался шесть дней без малейшего затишья. Завеса дождя и вспышки молний словно отгородили «Ворчунью» от океана. Казалось, ничего вокруг больше не существует. Корабль бросало из стороны в сторону, трясло, захлестывало волнами. Многие моряки решили, что настал их последний час.

Вся в ушибах от ударов о переборки каюты, истерзанная болью в животе, Жанна сходила с ума от тоски. Филибер был на другом корабле, и теперь, казалось, их больше ничто не связывает. Они были разделены телом и душой. В смертной муке Жанна выплакала все слезы, которые только оставались, пока не почувствовала себя полностью опустошенной изнутри, истратившей последние силы и смирившейся.

Затем снова вышло солнце, ветер внезапно утих. Как и все остальные, ошеломленная Жанна в сопровождении двух охранников поспешила покинуть зловонную каюту. Словно возвращаясь к жизни, она полной грудью вдохнула свежий воздух. Они еще живы! Она с благодарностью посмотрела на капитана Дюкло-Гийо, который на мостике делал доклад обеспокоенному Бугенвилю, указывая на имеющиеся повреждения судна, которые необходимо исправить в первую очередь. У Дюкло-Гийо было изможденное лицо человека, который не спал несколько дней. Сильно ли пострадала «Ворчунья»? Каждый вернулся на свой пост, стараясь побыстрее взяться за дело, поэтому палуба напоминала гудящий улей. Аотуру, который не отходил от Бугенвиля ни на шаг, выглядел очень огорченным: для его первого плавания морское крещение оказалось слишком тяжелым и опасным, и даже его неизменная улыбка потухла.

«Наш капитан – просто герой», – думала Жанна. Не сомневаясь, что судьбу не перехитрить, бывший корсар до сих пор умудрялся вести корабль в нужном направлении, что было немалым подвигом.

Судьбу «Звезды» еще оставалось выяснить. Страдая от неизвестности, Жанна начала задыхаться. Шторм прекратился, но мигрень, боли в животе и тошнота никак не отступали. Нервы у молодой женщины быстро сдавали. И тут внезапно раздался крик: на горизонте заметили «Звезду», целую и невредимую.

У Жанны так закружилась голова, что пришлось сесть. Она знала, что никогда не сможет забыть этот ужасный, леденящий душу страх, который навечно останется запечатленным на ее теле и в душе.

Необходимость пополнить запасы вынуждала путников пойти на риск, ведь из-за чередования штормов и полного штиля они потеряли много времени. Запасы продовольствия значительно сократились, и некоторые моряки начали страдать от цинги. Приблизившись к одному из островов, Бугенвиль отправил на разведку шлюпку с вооруженным экипажем и офицерами на борту, но те ничего не нашли: ни одной живой души, ни еды, ни пресной воды.

В следующие дни им повезло чуть больше, когда они остановились недалеко от небольшого, покрытого растительностью архипелага. Там моряки смогли, торопясь изо всех сил, запастись пресной водой, древесиной и кокосами. На людей угнетающе действовали жара и грозный лес, опоясывающий побережье: чрезвычайно густой, темный, шумящий невидимой жизнью. Когда отряд уже собирался возвращаться, на него внезапно обрушился град стрел, а из леса выскочили туземцы – обнаженные, в татуировках и вооруженные луками. Застигнутые врасплох, французы открыли ответный огонь из пистолетов. Перестрелка продолжалась до тех пор, пока шлюпка не оказалась вне досягаемости стрел. Только тогда участники отряда смогли вздохнуть, потрясенные неожиданным нападением. На пляже туземцы продолжали кричать и жестикулировать. К счастью, никто из французов не пострадал, тем не менее стычка глубоко потрясла тех, кто наблюдал ее издалека. Все понимали, что в будущем, возможно, придется применять силу, чтобы пополнить запасы, и это вовсе не обнадеживало.

Жизнь на борту стала совсем тяжелой. Из-за употребления застойной воды дизентерия унесла десятую часть экипажа. Запах в трюме сделался невыносимым. Истощенные тела, мучимые кишечными спазмами, извергались без малейшей передышки. Ведра для нечистот постоянно были переполнены. Затем к дизентерии добавилось новое зло: страшная цинга. Со времени последней короткой остановки экипаж питался только испорченными галетами, кишащими червями. На вкус тесто напоминало гниль и вдобавок источало запах разлагающегося трупа, от которого начиналась тошнота.

Цинга оказалась ужасным бедствием. Жанна обнаружила, что оно затронуло и ее, когда у нее в руке остались пряди волос. Затем начали кровоточить десны. Впрочем, некоторым на борту было намного хуже: почерневшие выпадающие зубы, распухшие, окровавленные губы, внутреннее кровотечение. Потеряв всякую чувствительность в конечностях, бедолаги даже не чувствовали, когда крысы по ночам грызли им пальцы ног: живые мертвецы. Более-менее в силах осталась только треть экипажа, которая поддерживала курс. Люди были так голодны, что ели все, что попадалось под руку: крыс, а затем, когда их не стало, кожаную обувь, но от этого выпадали последние шатающиеся зубы, а расстройство желудка было настолько ужасным, что Бугенвилю пришлось строго запретить употребление кожи.

Но когда голод доходит до такой степени… Доведенные до крайности моряки постоянно шарили взглядом в поисках того, можно было бы пожевать, чтобы обмануть желудочные спазмы.

Наконец, оказавшись в безвыходном положении, экипаж смирился с необходимостью принести в жертву козу Амальтею. Славное животное, послушное и храброе, к которому все привязались, коза служила их талисманом. Правда, к нынешнему моменту от нее осталось немногим больше, чем шкура на костях. Но если и дальше медлить, еды из нее получится еще меньше. Теперь или никогда. Словно поняв, что ее ждет, славная Альматея, которую вели на веревке, туго обмотанной вокруг тощей шеи, безостановочно блеяла всю дорогу от своего загона до камбуза, где ее ждал рыдающий кок. Матросы в это время отводили глаза и зажимали руками уши. Прежде чем перерезать Альматее горло, кок со слезами на глазах попросил у нее прощения и в последний раз погладил свою любимицу.

Затем настала очередь молодой собаки, подобранной во время остановки в Огненной Земле: ее постигла та же участь.

– Не привередничай, – повторяла себе Жанна. Животные, которых она любила, отправились на смерть, чтобы она могла жить дальше. Но из-за непреодолимого приступа тошноты молодая женщина не смогла проглотить ни кусочка. Отчаявшись, она в конце концов отдала свою порцию Аотуру, который давно крутился рядом. Измученный, исхудавший, он с благодарностью набросился на содержимое миски. Пошатываясь от усталости, голода и тоски, Жанна сделала несколько шагов по палубе, а затем оперлась о поручень на корме лицом к заходящему солнцу. Положение путников было настолько отчаянным, что она уже не могла восхищаться чем бы то ни было. Красота уединенных атоллов, виднеющихся вдалеке, невероятная чистота звездного неба, величественный полет морских птиц над палубой, вода, кристально прозрачная или бирюзовая, фейерверк в небе, возвещавший восход солнца, сначала цвета индиго, а затем лиловый и оранжево-розовый, или закат, когда то же самое солнце, подобно жидкой лаве, воспламеняло сиянием весь океан, – ничто из этого больше не могло взволновать Жанну. Голод, истощение и болезни свели на нет любые чувства.

Пристально глядя на заходящее солнце, Жанна представила себе Филибера, который, возможно, тоже смотрит сейчас в небо.

Хотя они разлучены и ничего не знают друг о друге, их глаза все еще могут видеть одно и то же. И эта связь, какой бы хрупкой она ни была, помогала Жанне не сломаться. Теперь оставалось лишь ждать следующей остановки. Это стало вопросом выживания. Одержимостью.

Каким бы огромным и часто пустынным ни выглядел Тихий океан, в нем было разбросано множество атоллов, поблизости от которых корабли могли встать на якорь, чтобы послать разведчиков. Но частенько Аотуру, посмотрев в подзорную трубу, отговаривал спутников от высадки, узнавая представителей жестоких племен. Среди них попадались даже каннибалы. Молодой туземец не пытался скрыть испуг: даже между полинезийскими племенами не всегда царит мир, так что лучше немного потерпеть.

Наконец в поле зрения показался новый архипелаг, расположенный между Коралловым и Соломоновым морями. Полные надежд, моряки взяли курс на главный остров, похожий на вулкан и покрытый лесами. Пока корабли стояли на якоре у берега, на разведку отправились шлюпки с офицерами и солдатами на борту, а также с Аотуру, которому поручили роль переводчика. Этих островов не было ни на одной карте: сюда еще не ступала нога ни одного европейца. Картограф Роменвиль приступил к работе, а Бугенвиль решил назвать архипелаг Луизиадами в честь Людовика XV. Огромная честь и гордость, что французы первыми ступили на эту землю и смогли водрузить здесь флаг своей страны от имени короля, оправдывали все жертвы. Сейчас участники экспедиции писали историю, чем, впрочем, корабельный летописец занимался с тех пор, как они покинули Францию, рассказывая обо всем в мельчайших подробностях. Бугенвиль делал то же самое, создавая мемуары, которые позже подарит королю и потомкам.

На берег высыпали черные голые дикари, всячески демонстрируя гнев и враждебность. Они отказывались принять, что их крошечный клочок территории, затерянный посреди океана, только что стал французским владением. Аотуру попытался выступить в роли переводчика, используя разные диалекты, но это не помогло умерить нервозность аборигенов. Пополнение запасов продовольствия и пресной воды прошло в спешке. Чем дальше, тем больше местные жители проявляли раздражение. Их жестикуляция была весьма красноречива: дикари требовали, чтобы белые снова ушли в море. Аотуру предостерег французов от того, чтобы углубляться дальше на территорию острова, доверительно сообщив Бугенвилю, что местный народ, вероятно, не брезгует людоедством. Первый же, кто попадет в их руки, мигом будет разделан и сожран. Члены экипажа заторопились, но этого оказалось недостаточно, и вскоре отряд захлестнули потоки воинственных туземцев, продолжавших гнать чужаков из леса. Град стрел и копий обрушился на незваных гостей, которым пришлось срочно отступать на лодках. Как и в предыдущий раз, французы начали отстреливаться из пистолетов. Но даже в море стычка не закончилась: туземцы преследовали их на своих каноэ. Такой жестокий и свирепый народ им еще не доводилось встретить. Охваченный ужасом, Аотуру скорчился на дне шлюпки, прикрыв голову руками. Чтобы отпугнуть преследователей, с кораблей раздались пушечные выстрелы, затем французы в отчаянии запустили несколько фейерверков. Грохот, запах пороха и всплеск красок в небе вызвали панику среди туземцев, которые наконец в беспорядке поплыли обратно к берегу.

Экипажи были на пределе сил, изможденные и голодные. Когда 30 июня 1768 года они подошли к Соломоновым островам, сердца у всех сжимались от предчувствия новой неудачи. Пока военный отряд отправился исследовать внутренние районы, географу Роменвилю было поручено обойти остров кругом, чтобы нанести на карту побережье. Поскольку всем землям, которые еще не были открыты европейцами, независимо от того, заселены они или нет, было принято давать имена, самый большой из островов назвали Бугенвиль в честь командующего экспедицией, к которому экипажи относились с большим почтением. Жанна тоже очень его уважала. С тех пор как она оказалась на «Ворчунье», у нее не раз была возможность наблюдать за ним; без сомнения, этот человек, обладающий кристальной честностью и неоспоримыми душевными качествами, заслужил свою репутацию. Проступок, который совершила Жанна, мог закончиться для нее кандалами или высадкой на берег, но этого не случилось. Если Бугенвиль и поместил ее в отдельную каюту под охраной, то в первую очередь для ее же безопасности. С тех пор он относился к пассажирке внимательно, вежливо и уважительно и следил за тем, чтобы экипаж поступал точно так же. Жанна могла ходить по палубе, как ей заблагорассудится, ее никто не беспокоил при условии, что она всегда будет под надежной охраной. Она даже смогла отказаться от уловок, которые способствовали ее преображению в юношу, и первым делом избавилась от ленты, стягивающей грудь. Волосы у нее также отросли, и Жанна даже не думала их стричь, хоть и продолжала прятать шевелюру под красным колпаком, который никогда не снимала. Она вовсе не собиралась демонстрировать свою женственность и провоцировать остальных, прекрасно понимая, что ее спасение до сих пор висит на волоске. Но Жанна позволила телу примириться с самим собой после долгой пытки, которую она ему устроила. Пусть тропическую жару было по-прежнему тяжело переносить, несмотря на все послабления, тело наслаждалось вновь обретенной свободой движений, а раны и потертости наконец-то затянулись.

Вскоре вдали показались берега Новой Гвинеи. С юга она представляла собой высокий гористый берег, совершенно недоступный. На горизонте возвышались два почти одинаковых пика, точно грозные часовые. Обожженные солнцем моряки прозвали их «два циклопа». Остров не выглядел гостеприимным. Путники решили обойти его и – о чудо! – в конце концов обнаружили большую бухту, где можно было бросить якорь. Но проникнуть туда не удалось: все попытки потерпели неудачу. Сильные и непредсказуемые течения каждый раз уносили корабли очень далеко от берега, пока остров не пропадал из виду. Не сдаваясь, суда лавировали, отчаянно пытаясь найти другой проход. Участники экспедиции снова и снова испытывали удачу, но остров, казалось, не желал принимать их. Тем не менее необходимость пополнить запасы становилась насущной. Увы, океан был против них, а вскоре над островом разразилась гроза с ливнем. В течение шести дней корабли раскачивались, как жалкие ореховые скорлупки, то удаляясь, то опасно приближаясь к берегам, усеянным острыми камнями. Вспышки молний разрывали темное небо, временами напоминая апокалиптические видения. Казалось, гигантские волны в любое мгновение могут поглотить моряков. «Ворчунья» и «Звезда» потеряли друг друга из виду, и, когда наконец наступило затишье, «Звезда» пропала.

Сотни вырванных стволов и куски поломанных веток окружали «Ворчунью» так плотно, что сначала путники решили, что сели на мель. На корабле попытались спустить в море лот, но из этой затеи ничего не получилось. Обломки унесло от берега течением во время шторма, и теперь они покрывали океан, насколько хватало взгляда. Бугенвиль приказал бросить якорь и дождаться появления «Звезды», а за это время исправить полученные повреждения. Залатав дыры, все принялись лихорадочно всматриваться в горизонт. Вместе с остальными Жанна неприкаянно бродила по палубе, не в силах привыкнуть к тревоге, которая постоянно пожирала ее изнутри, как огромный краб с острыми клешнями. Страх поглощал ее изо дня в день до такой степени, что она опасалась умереть, сгорев на медленном огне внутреннего напряжения. И когда с вершины мачты крикнули, что видят «Звезду», Жанна едва не лишилась чувств.

В итоге корабли отказались от идеи зайти в Новую Гвинею и решили пополнить запасы севернее, на архипелаге Молуккские острова в Папуа.

Тем временем были сброшены за борт трое умерших, завернутые и зашитые в гамаки: цинга в конце концов их убила, начав обратный отсчет и для всех остальных. Похороны сопровождались религиозной церемонией. На палубе царило волнение, достигшее предельного уровня, – безмолвное, но вполне ощутимое. Его можно было прочесть во взглядах каждого. Они бросали в море старых товарищей, которые никогда больше не увидят родины и останкам которых не будет захоронения. Жизнь моряков сурова и безжалостна. Они редко доживают до старости, и нужно уметь вовремя остановиться – конечно, если представится возможность. Тем не менее, несмотря на перенесенные испытания и до предела изношенные тела, все сходились во мнении, что им нравится такая жизнь, что на море им лучше, чем на суше, и они ни за что на свете не променяли бы свою жизнь на любую другую. Призвание сделало их существами с двойственной природой: наполовину людьми, наполовину морскими жителями, постоянно курсирующими между двумя мирами. Будучи любителями приключений, участники экспедиции знали, какую цену им придется заплатить за любовь к водной стихии, и приняли свою участь.

После церемонии погребения было продано с аукциона скудное имущество погибших моряков – ворох заштопанных одежек, курительные трубки и безделушки, на самом деле ничего не стоившие, которые с таким же успехом можно было выбросить за борт, – чтобы вырученные деньги впоследствии передать семьям умерших. Еще один урок, который преподал путникам океан: чтобы выжить, нужно поддерживать друг друга и держаться заодно.

Когда моряки увидели бирюзовые воды Молуккских островов, они не поверили своим глазам. Из ада они попали в рай. Корабли вошли в чарующий лабиринт островов всех размеров. Многие из них были необитаемы, некоторые не превышали размерами скалу. Эти клочки суши вулканического происхождения имели любопытные округлые формы, похожие на мохнатые купола, поднимающиеся из кристально чистых вод, настолько прозрачных, что сквозь них виднелось дно. Лазурные лагуны, песчаные пляжи, подводное царство, изобилующее разноцветными рыбами, – не иначе это место благословили сами боги.

Более того, обитающий здесь мирный народ папуасов встретил гостей с распростертыми объятиями. Эти люди небольшого роста, с вьющимися волосами и черной кожей, облаченные в набедренные повязки, излучали простодушную радость жизни. В их глазах не было ни капли страха или недоверия, только любопытство. Дети веселыми стайками бросились к прибывшим, лопоча на языке, которого никто не понимал, даже Аотуру. Впрочем, это не имело никакого значения. Матросы удивлялись и смеялись вместе с аборигенами, позволяя трогать себя и ощупывать кожу, бороду, волосы. Нашарив в карманах несколько последних безделушек, они подарили их юным островитянам просто так, чтобы увидеть, как сияют их глаза.

Путники смогли запастись специями – гвоздикой, мускатным орехом, – а также кофе, кокосом, маниокой, сладким картофелем и бананами. Папуасы жили исключительно рыболовством, земледелием и собирательством, судя по всему, не испытывая недостатка ни в чем. Даров природы в этих широтах было в изобилии.

Встреча Филибера и Жанны, все так же находящейся под надежной охраной, состоялась на песчаном пляже. Присутствие двух солдат помешало молодой женщине броситься в объятия любимого, поэтому они довольствовались тем, что, замерев лицом к лицу, смотрели друг на друга, стараясь не выдавать эмоций. Последние недели на море наложили на обоих свою печать: ввалившиеся щеки и глаза, заострившиеся скулы, обветренная загорелая кожа, вытянувшиеся лица. И Коммерсон, и Жанна сильно похудели, одежда на них болталась. Их встреча на этом пляже казалась настоящим чудом. Босиком они пошли дальше, любуясь всем, что попадалось на глаза: прекрасным пейзажем, улыбающимися рыбаками, которые ходили по берегу, задаром предлагая выловленную рыбу, детьми, которые плескались в воде, визжа от удовольствия. Было очень рано, жара еще не началась. Свет мерцал на воде, доставая до самого дна, медленно спускающегося на глубину пологим склоном. Даже не умея плавать, влюбленные не устояли перед искушением походить по мелководью. Закатав штаны до колен, Филибер и Жанна с радостными возгласами вошли в увенчанные гребешками пены мелкие волны, не отрывая взгляда от пары солдат, которые остались на берегу и явно завидовали им. Маленькие косяки ярких серебристых рыбок проносились между их щиколоток, крабы зарывались в песок. Пара отошла как можно дальше, погрузившись в воду по пояс, а затем остановилась, повернувшись спиной к берегу. Оба по-прежнему держались друг от друга на почтительном расстоянии, но теперь могли разговаривать, не опасаясь посторонних ушей.

Таким образом влюбленные смогли обменяться новостями, признавшись, в какой безумной тоске пребывал каждый из них в долгие недели разлуки, и рассказав о последних событиях. Филибер поинтересовался, как с Жанной обращаются на борту «Ворчуньи». Жанна успокоила его: господин де Бугенвиль – человек чести и сумел защитить ее, а также сделал все, чтобы избежать скандала. Тем не менее, как только экспедиция вернется во Францию, ситуация, конечно, изменится. Им не удалось никого обмануть, к чему и следует подготовиться. Пусть участие Филибера в авантюре пока не доказано, многие не простят ему самоуверенности. Из-за непримиримости, откровенности и требовательности ученый нажил себе много врагов. А теперь к вышеперечисленному добавилась репутация развратника, поправшего Божьи заповеди. Ему не простят, что он осмелился пренебречь общепринятыми правилами. Рано или поздно придется дорого заплатить за внутреннюю свободу.

– Пусть себе думают что хотят и плюются ядом. Если бы они знали, как мне это безразлично! – пожал плечами Филибер. – Злопыхателями движут зависть и беспомощность.

Но Жанна не разделяла его отрешенного безразличия.

– Некоторые из них могут повредить твоей работе и репутации, – обеспокоенно возразила она.

– Посмотрим. Мне не в чем себя винить. И потом, ты знаешь меня лучше всех прочих: я никогда не гнался за славой или почестями. Так что…

– Да, знаю… бескомпромиссный и непримиримый, – шутливо произнесла Жанна, подойдя ближе и украдкой касаясь Филибера пальцем ноги под водой. Тот не менее скрытно ответил тем же, стараясь не привлекать внимания двух церберов.

С большим сожалением влюбленным пришлось вернуться на берег.

Потом они долго гуляли по пляжу, собирая ракушки, одна красивее другой. Оба с интересом отметили, насколько здесь теплая вода, а ракушки красочные и причудливые. Даже идущие у них за спиной солдаты подобрали немного ракушек и набили ими карманы. Позже, вернувшись во Францию, они смогут задорого продать эти чудеса природы, украшающие коллекции диковинок, до которых так охочи европейские аристократы.

На долгое время Филибер и Жанна остановились, чтобы издали понаблюдать за ловцами жемчуга, плывущими на своих каноэ. Папуасы ныряли по очереди и могли надолго исчезать под водой. Это был народ людей-рыб, которым одинаково хорошо как на суше, так и в море. Каждый поднимался на поверхность с сетью, наполненной ракушками, которые он высыпал в каноэ. На смену ему нырял другой.

– Если бы наше путешествие закончилось здесь, я бы с удовольствием прожил тут остаток своих дней… – признался Филибер.

– А по Франции не скучал бы?

– Думаю, нет. Разве что по сыну. Вот уже несколько месяцев, как у меня нет от Аршамбо никаких известий, – мрачно произнес ученый.

– Когда мы сделаем остановку в Батавии, а затем в Порт-Праслен, ты сможешь отправить почту родным и друзьям. Жозеф, должно быть, вне себя от ярости. Так и представляю, как он расхаживает по кабинету и вырывает те немногие волосы, которые у него остались! – усмехнулась Жанна.

Филибер улыбнулся, шутка его явно позабавила.

– Ты права, это вполне в духе такого упрямого педанта, как Лаланд. Я так задержался с ответами на письма…

– А ящики защищены от влаги?

– Надеюсь. Мы их тщательно запечатали, но достаточно ли этого? Хорошо бы потерь было не слишком много… Посмотрим. Сейчас я предпочел бы не открывать ящики. Климат слишком влажный.

– А как насчет образцов растений?

– Некоторые сохранились. Можем попытаться снова высадить их и посмотрим, что получится. Но некоторые семена не выдержали и погибли. Моя каюта кишела муравьями, я думал, что схожу с ума. Потом кончилась пресная вода…

Жанна покорно кивнула. Все, что они предпринимали с самого начала, было чистым экспериментом без малейших гарантий успеха.

Чтобы противостоять монополии голландцев и англичан на торговлю некоторыми экзотическими продуктами, для французской монархии было жизненно важно иметь собственные ресурсы, даже перемещать и сажать во Франции растения, изначально произрастающие в других широтах. Судя по всему, смена обстановки не служила препятствием росту, поскольку ботаники обнаружили невероятную способность к адаптации, которой обладала природа. Конечно, случались и неудачи: некоторые растения не желали произрастать на чуждой почве, но в большинстве случаев после нескольких трудных месяцев ухода саженцы в конечном итоге приживались, и растения, которые раньше встречались только в определенных районах, заселяли новые территории.

Погруженный в свои мысли, Филибер вспомнил страстные споры по этому поводу с братом жены. Кюре не скрывал своего неодобрения, когда люди, по его мнению, начинали мнить себя равными Богу. Он не сомневался в честности и порядочности Коммерсона, но считал грехом гордыни стремление переделать то, что Господь создал в таком совершенстве, и вмешиваться в Божьи замыслы, даже самые непостижимые. Не рискуют ли они в конце концов нарушить вселенское равновесие и осквернить все, что принадлежит к области божественного? Часто Филибер злился на шурина, упрекая его в том, что он отстаивает примитивные обскурантистские взгляды. Однако ученый допускал, что тот может быть в чем-то прав. Если бы это зависело только от него, Коммерсон ограничился бы наблюдением, описанием и составлением гербариев, соглашаясь с тем, что люди все больше вторгаются в естественный цикл, который до сих пор прекрасно справлялся сам по себе. Разумеется, вмешательство было обоснованно, удовлетворяя как экономические, так и политические потребности: опьяненный научными открытиями, которые обещали раскрывать новые горизонты, человек понял, что его возможностям нет предела. И в самом деле, зачем себя ограничивать, когда природа оказалась такой податливой, покладистой и доброжелательной? Идиллическая гармония казалась неизбежной…

Время летело незаметно. У экипажей оставалось всего пять месяцев, чтобы завершить кругосветное путешествие. Бугенвиль был обеспокоен, опасаясь, что этого не хватит для успешного завершения научной экспедиции, которая сильно пострадала от бесчисленных случайностей и препятствий, подстерегавших ее с момента отплытия. Возвращаться с пустыми или почти пустыми руками было равносильно провалу. Корабли снова вышли в море для краткого путешествия, которое привело их к острову Ява. На рейде голландской Батавии уже стояло около десяти судов. «Ворчунья» сообщила о своем прибытии пятнадцатью пушечными залпами, ей ответили тем же. Затем пришлось ждать, пока навстречу выйдет лодка, чтобы французам разрешили бросить якорь и сойти на берег.

Бугенвиль отправил в больницу около двадцати своих людей, все еще не оправившихся от цинги, и, пока остальная часть экипажа занималась пополнением запасов галет, муки, вина, свежего мяса, фруктов и овощей, он отправился на аудиенцию к господину Ван дер Пара, генерал-губернатору голландской Ост-Индии.

Батавия и ее окрестности поразили путешественников великолепными видами. Никто не ожидал увидеть такие большие белые особняки, пышные сады, умело и со вкусом обихоженные, несмотря на изменчивый климат. Повсюду царили чистота и роскошь. Поселившиеся здесь голландцы построили город, ни в чем не уступающий самым красивым европейским столицам и находящийся в совершенно очаровательном месте. Тропическая флора была умело приручена и цивилизована. Темнокожие худые туземцы держались незаметно, похожие на послушных трудолюбивых муравьев. Местное население жило за городом, в живописных хижинах, на берегу моря и вдоль рисовых полей.

Прием голландцев был безупречным. Членов команд «Звезды» и «Ворчуньи» разместили в больших особняках со всеми удобствами. Классическое соперничество, присущее острой торговой конкуренции, которую вели две страны, не стало препятствием для удовольствия встречи с европейцами на другом конце света. И голландцы, и французы покинули Европейский континент так давно, что для многих тоска по родине становилась невыносимой, и если одни просто предавались ностальгии, другие чувствовали боль острее. Голландцы прекрасно говорили по-французски, что для путешественников стало настоящей отдушиной после столкновения с таким количеством чужеземных диалектов, и возвращение к цивилизованности только радовало.

Жанну поселили отдельно от экипажа, в небольшом монастыре с белыми стенами, где жили голландские монахини. Ей позволили свободно передвигаться при условии, что она не выйдет на улицу без сопровождения и вернется до наступления темноты, которая в этих широтах опускается рано.

Самой примечательной для французов, безусловно, была встреча с Йоханом Мором, фигурой более чем нетипичной: первым приходским священником Батавии, ученым и миллионером. Узнав о прибытии французских исследователей, он сразу прислал за ними слугу, чтобы пригласить к себе. Так Бугенвиль, Коммерсон, Верон и Роменвиль, а также принц Нассау были приняты в одном из многочисленных особняков, которыми владел необычный священник. Маленького роста, коротконогий и пузатый, он отличался белизной кожи и огненно-рыжими волосами, что ясно указывало на фламандское происхождение. Разговорчивый и веселый, голландец изъяснялся на безупречном французском. Первым делом господин Мор захотел показать гостям совершенно невероятную обсерваторию, которую построил в самом центре великолепного тропического сада. Французы пребывали в полнейшем изумлении. Они ожидали чего угодно, но только не этого. С господином Вероном у хозяина особняка моментально установилось полное согласие. Мор был так рад возможности пообщаться с известным и уважаемым коллегой, что сразу же обратился к нему как к старому знакомому, с нетерпением ожидая возможности поделиться своими открытиями и представить последние достижения. На протяжении долгих лет пребывания в голландской Ост-Индии Мору присылали самые совершенные астрономические приборы.

– Понимаете, господа, страсть не может знать границ! И если я смогу как-то помочь науке, я с радостью потрачу на это все свое состояние!

Ошеломленный Верон ликовал при мысли, что сможет точно определить долготу Батавии, даже если ему придется проводить в особняке священника каждую ночь. К сожалению, ни одна из них не оказалась благоприятной для наблюдения за небом: начался сезон дождей, и лишь одному богу было известно, какими наводнениями он может обернуться в этих краях.

– Климат в здешних широтах довольно тяжелый, – посетовал Йохан Мор. – Увы, вы прибыли в худшее время года. Мы уже поневоле привыкли к тому, что половину года умираем от жары, а затем целыми неделями без перерыва идет дождь. И это не те небольшие дождики, которые мы видели в Европе, а ужасные грозы с наводнениями! Реки выходят из берегов, улицы превращаются в потоки грязи, которые смывают все на своем пути. Когда вода спадает, остров остается покрытым густым черным илом. Мы пробираемся по нему вброд, местами утопая по колено. Но для земледелия нет ничего лучше! Никогда не видел такой плодородной земли. Местные прекрасно приспособились к капризам матушки-природы. И мы тоже, в силу обстоятельств. Двадцать лет я живу здесь! Двадцать лет прошло с тех пор, как я покинул родную землю. Вы сознаете, что это означает?

– И вас совсем не мучает ностальгия? – спросил Бугенвиль, очарованный этим разносторонним человеком.

– Ни капли! – воскликнул пастор таким тоном, словно первый этому удивлялся. – В Голландии у меня не осталось родственников, и сама мысль о том, чтобы однажды туда вернуться, вызывает лишь тревогу. Возможно, я даже почувствую себя там иностранцем! Но идемте же, я хотел бы показать вам некоторые из своих находок.

Господин Мор действительно приготовил еще несколько сюрпризов. Астрономии ему было недостаточно: он являлся еще и меценатом, постоянно находящимся в поисках полезных изобретений. С самым театральным видом он остановился перед устройством, похожим на перегонный куб.

– Господа, позвольте представить вам куркубит! Изобретение некоего господина Пуассонье, который продал мне на него патент. Аппарат создан для спасения жизней!

Озадаченные и заинтригованные, ученые бродили вокруг агрегата, изучая его во всех подробностях. Больше всего он походил на котел со множеством стеклянных трубок, переплетенных между собой.

– Это дистиллятор, способный из морской воды производить бочку пресной воды в день.

Бугенвиль в изумлении уставился на собеседника:

– В самом деле?

– Истинная правда! И я продаю его. Вы лучше других знаете, как подобное устройство может изменить жизнь моряков, не так ли? Прощай, гнилая вода, от которой болеют на кораблях и в порту: у вас будет столько пресной воды, сколько пожелаете.

Изобретение было настолько невероятным, что ученые потеряли дар речи. Если оно действительно работает, какие перспективы открываются для путешественников!

– Я сам пользуюсь им каждый день, – продолжал Мор, которого, похоже, забавлял ошеломленный вид собеседников. – Поймите, в наших краях лучше не пить воду в натуральном виде, иначе вас ждет весьма горький опыт. Вода здесь непригодна для питья и насыщена миазмами, которые могут быть смертельными. Поэтому я настоятельно рекомендую вам употреблять только алкогольные напитки или фруктовые соки.

– Не могли бы вы продемонстрировать нам, как работает аппарат? – спросил Бугенвиль, наморщенный лоб которого выдавал большой интерес.

– Да, с удовольствием. Только придется немного запастись терпением. А пока я приглашаю пойти и утолить жажду фруктовыми соками, которые приготовили для нас мои слуги.

Жара была удушающей, влажность – огромной. После девяти часов утра любое движение превращалось в испытание.

Из окна своего жилища Филибер, голый до пояса, восхищался мастерством и скрупулезностью голландцев, которые смогли очистить городские улицы, вымостив их и проложив трубопровод для нечистот. Правда, до конца избавиться от зловония не удалось, но когда-то в этих местах, должно быть, царила ужасающая антисанитария. Вода, которая покрывала большие площади, несла в себе столько всяких примесей, что была непрозрачной и густой, как патока. Страшно было наблюдать, как в ней купаются дети.

Рано утром Коммерсон с Жанной – как всегда, под надежной охраной – отправились в порт, привлеченные нескончаемым потоком товаров, отправляющихся в Европу. Народ в доках сновал с неистовой деловитостью обитателей пчелиного улья, жара при этом была как в печке. Запахи пота, специй, мускуса, гнили и затхлой воды насыщали воздух до такой степени, что вызывали головокружение и тошноту.

На путешественников произвела сильное впечатление выносливость туземцев, которые носились во всех направлениях, не ропща и не выказывая ни малейших признаков усталости, трудолюбивые и покорные. Их поливал дождь, стекая с волос и придавая блеск коричневой коже, но яванцы, похоже, не чувствовали никакого неудобства. Многие были босиком. Затерянные в толпе европейские торговцы орали изо всех сил, красные, исходящие потом, нетерпеливо выкрикивая приказы. Некоторым хотелось еще больше ускорить темп погрузки, что было видно по их раздраженным лицам и по тому, как они хлопали себя по бедрам. За работой наблюдали вездесущие голландские военные.

Накануне господин Мор объяснил гостям, как работает колония. Во главе ее находится властный генерал-губернатор, умеющий в зародыше подавлять любое восстание благодаря взаимовыгодным союзам с мелкими местными «королями». Описывая коренные народы, Йозеф Мор делал это с некоторой снисходительностью, как если бы говорил о больших, но не слишком умных детях, которых нужно воспитывать для их же блага и, естественно, для блага колонии.

– Самая сложная задача – обратить их в христианство, и, признаю, пока нам это не удалось. Местные сильно привязаны к своим верованиям, кстати весьма любопытным. Вот, к примеру, они никогда не оспаривают смертные приговоры кому-либо из своих при двух условиях: людей не обезглавят и во время казни на них будут белые штаны. Забавно, не правда ли? Ибо, согласно верованиям яванцев, они могут войти в загробное царство только с головой на плечах и в белых штанах. В противном случае они обречены на вечные странствия. Должен вам сказать, что эти милые люди, такие послушные на вид, без колебаний подняли бы мятеж, если бы мы не считались с их верованиями.

Эта история произвела сильное впечатление на Филибера, который поспешил пересказать ее Жанне, пока они пробирались сквозь суету порта. Молодая женщина, снова переодетая юношей, не перебивая, слушала его, испытывая сильную неловкость. Такая покорность аборигенов и абсолютная уверенность голландцев в правомерности своего господства смущала и вызывала грусть. С тех пор как они покинули Францию, за исключением Таити и Молуккских островов, они не видели ни одной местности, где одна часть населения не порабощала бы другую. Как же так получается? Неужели единственным объяснением высокомерию и чувству превосходства одних над другими служит сила оружия? Почему большинство аборигенов склоняет голову перед чужаками, которых к тому же гораздо меньше?

– Я не хотела бы здесь жить, – только и смогла прошептать Жанна.

Филибер молча кивнул.

Бродя по причалам, они оказались среди мешков кофе, риса и сахара. Также здесь грузили мешки с опиумом, поскольку султаны Явы были его крупнейшими производителями и, следовательно, поставщиками. Но самое удивительное оказалось в дальних клетках, откуда доносились пронзительные крики. Клетки вот-вот должны были погрузить, поэтому Филибер с Жанной не смогли здесь задержаться: они мешали носильщикам, которые все время натыкались на них. Однако им хватило времени заметить разноцветных попугаев, чьи клювы и когти хватались за решетку, словно пытаясь сломать ее. Однако самое большое потрясение влюбленные испытали от грустного и смиренного взгляда детеныша орангутанга. Должно быть, раньше малыш был ярко-рыжим, но теперь представлял собой просто бурое изможденное тельце, сжавшееся и облезлое; длинные худые руки волочились по полу клетки, как вырванные корни.

– О, Филибер! – простонала Жанна, первым побуждением которой было проверить, нельзя ли открыть замок клетки.

Приближались военные, и Филибер потянул спутницу назад.

– Ты ничего не сможешь сделать для этого животного… Пойдем отсюда.

– Он не переживет путешествия! – воскликнула она сдавленным голосом.

– Вполне вероятно.

– Но зачем его везут в Европу?

– Прихоть какого-то принца, – вздохнул Филибер, увлекая Жанну за собой и работая локтями, чтобы преодолеть людское течение.

– Давай поскорее уйдем, – взмолилась Жанна. – Я достаточно видела…

– Да, ты права, лучше вернуться.

После экскурсии по извилистым тропинкам порта, шумного и суетливого, Жанна с наслаждением погрузилась в ванну с прохладной водой. Безжалостное солнце, брызги воды и воздух, постоянно насыщенный соленой влагой, сделали кожу похожей на пергамент, грубой и шелушащейся, как кора дерева. Молодая женщина ощущала на лице тонкую сеть морщин. Соль впиталась в малейшие бороздки на коже, создавая паутинку крошечных белых кристаллов, которые стягивали лицо и немилосердно чесались. У губ тоже был привкус соли, будто Жанна вышла из моря. Что касается волос, то они затвердели, покрывшись тонкой белой коркой, и расческа не могла пройти сквозь них, не потеряв нескольких зубцов.

Жанна полностью погрузилась в ванну и долго терла себя с мылом, пока кожа не покраснела. Ей казалось, что она превратилась в наполовину морское создание, которое, время от времени возвращаясь на сушу, изо всех сил пытается вернуть себе человеческий облик.

Она оставила окно на улицу открытым и стала слушать пение дождя. Это была не сладкая мелодия, а что-то гораздо более бурное, почти гневное. Вода мчалась по склону улиц, как лошадь, пущенная в галоп. И все же шум убаюкивал молодую женщину, создавая впечатление, что дождь омывает ее всю целиком. Жанна представляла себе, как любые страхи, боль, неуверенность уносятся грязным потоком, а она освобождается от них. Только взгляд детеныша орангутанга до сих пор не выходил у нее из головы. Вот бы освободить бедное животное!

Жанна была совсем не против снова оказаться в своей крохотной каюте на «Ворчунье». Экспедиция больше не могла задерживаться: следовало выйти в море до того, как муссон запрет корабли в Батавии. Жанна знала, что многие из членов экипажа сделали собственные небольшие запасы провизии, чтобы излишки можно было потихоньку продать. Пока такая торговля не вызывала конфликтов, Бугенвиль и офицеры закрывали на нее глаза. Жанна и Филибер, в свою очередь, интересовались только целебными растениями, такими как гвоздика, которые стоили в Европе очень дорого.

Тем временем Бугенвиль погрузил на борт куркубит – знаменитую машину господина Мора, которую купил, не считаясь с расходами. Глава экспедиции был доволен временем, проведенным на Яве: оно оказалось интересным и познавательным. Трюмы обоих кораблей были снова заполнены, и Бугенвиль надеялся, что следующий отрезок путешествия, до Маскаренских островов, будет легким и приятным.

Покинув Яву, «Звезда» мощно рассекала морские воды, распустив все паруса. Укрывшись в кают-компании, Шарль де Роменвиль разложил на столе несколько карт. Вокруг него толпились капитан Франсуа Шенар де ла Жиро, Коммерсон, астроном Верон и Карл Генрих, принц Нассау-Зигенский. Разменявший четвертый десяток картограф, столь же блестящий, сколь и сдержанный, с самого начала безупречно выполнял свою миссию с тем же рвением и серьезностью, что и его коллеги-ученые. Военный по образованию и к тому же превосходный рисовальщик, он старался скрупулезно исправлять сделанные его предшественниками записи, которые оказывались ошибочными или неясными. Во время каждой остановки, в то время как члены экипажа сходили на сушу, он в любую погоду целыми днями курсировал в шлюпке вдоль берега, составляя карты. Глядя на проделанную им титаническую работу, восхищенный Коммерсон невольно подумал, что и здесь Бугенвиль проявил мудрость, пригласив этого замечательного человека в экспедицию. Помимо исключительной точности и тщательности, с которой изображались береговая линия и рельеф местности, карты, сплошь цветные, были очень красивы. Для каждой остановки в пути Роменвиль старался нарисовать символизирующие это место цветы и животных, создавая иллюзию путешествия по роскошной иллюстрированной книге с картинками. Филибер был бы рад иметь такое произведение в своей библиотеке. Отличный урок географии для сына! Коммерсон представлял себе, как по вечерам станет обучать мальчика в маленьком рабочем кабинете в Тулон-сюр-Арру, освещаемом свечами и огнем в камине. Через приоткрытое окно будут проникать запахи сада, знакомые и умиротворяющие, раздастся уханье совы, невидимой, но находящейся поблизости. Тысяча и один трепет природы, которая мягко погружается в темноту, не сменяясь, однако, полной тишиной и глубоким сном.

Следующей весной Аршамбо исполнится семь лет. Идеальный возраст. Им нужно будет так много наверстать вместе.

Тем временем Роменвиль очертил большой круг к востоку от побережья Африки, а затем пояснил:

– Вскоре, господа, мы подойдем к Маскаренскому архипелагу, расположенному точно между девятнадцатой параллелью южной широты и тропиком Козерога. Это в общей сложности пятьдесят два острова наших французских владений, а также Иль-де-Франс и Бурбон.

– Но у нас слишком мало времени, – возразил встревоженный принц. – Сейчас уже октябрь. Меньше чем через четыре месяца мы должны вернуться во Францию. У нас нет возможности исследовать архипелаг.

Разочарованный Филибер только и мог, что кивнуть. На островах можно было бы столько всего узнать! А корабли просто пройдут мимо.

Командующий экспедицией пожал плечами, демонстрируя покорность судьбе.

– Мы с самого начала знали, что два года для такого грандиозного путешествия явно недостаточно. Надо будет готовить новую экспедицию.

– Если позволит королевская казна, – вздохнул Филибер, огорченный мыслью, что его место займут другие исследователи, географы и ботаники, а его личный вклад в науку на этом прекратится. Ни возраст, ни здоровье не позволят ему предпринять новую попытку. В его сорок с лишним лет, да еще учитывая множество недугов, которыми он страдает, дальним путешествиям придет конец.

На восемнадцать дней они остановились в Порт-Праслен в заливе Сент-Анн. Остров Праслен с гранитным основанием, гористый и покрытый густым тропическим лесом, был окаймлен песчаными пляжами и защищен барьерным рифом, как и многие его соседи, что затрудняло выход в открытое море.

Жанна и Филибер сошли на берег и, не теряя времени, отправились на разведку, как всегда, под надежной охраной. Время поджимало. Не давая себе ни малейшей передышки, они изучали насекомых и бабочек и собрали более восьмидесяти шести видов распространенных там растений. В основном исследователи работали по утрам, пока жара не становилась уж вовсе невыносимой. Затем они возвращались в лагерь, сгибаясь под тяжестью до отказа набитых мешков и сумок. Остаток дня оба проводили за составлением списков и гербариев, действуя с тщанием и дотошностью монахов-переписчиков.

Очень высокая влажность воздуха тяготила участников экспедиции, пробуждая старые болячки и шрамы. По вечерам, не в силах дальше выдерживать жару, члены экипажа голышом ныряли в водопады и бирюзовые водоемы, которыми изобиловал лес. Жанна, которая не могла себе этого позволить, довольствовалась тем, что, оставшись на берегу, бродила по мелководью, убаюканная шумом волн. Минуты одиночества не тяготили ее, совсем наоборот: до предела напрягая чувства, всегда внимательная, она любила смотреть на заходящее солнце, которое каждую ночь тонуло в океане, окрашивая его золотом, в то время как за спиной в темной громаде леса продолжалась шумная жизнь – всевозможные стрекотания и крики, которые не прекращались даже глубокой ночью.

Однажды утром Филибер захотел расширить исследования в направлении Валле-де-Мэ – долины, расположенной в самом сердце острова. Действительно, рассказывали, что это необычное место, где произрастает несколько уникальных видов пальм, в том числе знаменитая морская кокосовая пальма.

В сопровождении двух охранников, следуя за туземцем-проводником, Жанна с Филибером отправились в путь с первыми лучами рассвета, нагруженные как волы. Под весом снаряжения ботаники шатались и замедляли движение маленькой группы.

Выстроившись цепочкой, французы послушно следовали за проводником через тропический лес, с грехом пополам пробираясь там, где не было никакого прохода, спотыкаясь о корни, путаясь в лианах и увязая во влажной земле. Под пологом леса раздавался неумолчный шум. Филибера и Жанну мучила царящая здесь влажная жара и донимали насекомые, которых безумно возбуждал запах человеческого пота. Лес был таким густым, а его полог таким плотным, что лишь иногда удавалось разглядеть кусочек неба. Тропики словно поглотили людей, лишив возможности ориентироваться.

Учитывая, что время поджимало, а долина была еще далеко, не следовало медлить, если они хотели вернуться до ночи. Следуя за Филибером по пятам, Жанна изо всех сил старалась не отставать, хотя плечи оттягивал тяжелый мешок, а ружье при каждом шаге больно впивалось в бедро. Бросив наблюдать за лесом, она уставилась себе под ноги, сосредоточившись и тяжело дыша. Нагруженная до предела, молодая женщина постоянно спотыкалась, проваливаясь в липкую почву, и приходилось изо всех сил карабкаться наверх, цепляясь за лианы и стволы. Дыхание двух солдат за спиной напоминало шум кузницы. Судя по всему, они тоже были на пределе своих возможностей, истекающие потом и багрово-красные.

Но путешествие стоило труда: вид долины после нескольких часов ходьбы поражал великолепием. Настоящий растительный собор, проникнуть в который имели возможность очень немногие. Для Филибера было очевидно, что он обнаружил последний участок девственного леса, который, должно быть, покрывал Землю на заре времен. Эмоции захлестывали, на глаза наворачивались слезы. Некоторые пальмы – «князья растительного мира», как писал Линней, – достигали тридцати метров в высоту, а листья вытягивались на шесть метров. Гиганты! Некоторым деревьям было несколько столетий, и они произрастали в своем неприкосновенном убежище. Над головами путешественников крики черных обезьян вторили изумленным восклицаниям людей. Охваченный эйфорией, Филибер немедленно приступил к работе, и Жанна последовала его примеру. Здесь нашлись не один, а несколько видов, существующих в идеальном симбиозе. Так много нужно увидеть, классифицировать и зарисовать! Но больше всего исследователей привлекала легендарная морская кокосовая пальма: местное дерево, которое больше нигде не встречалось; ее орех, тяжелый и плотный, напоминал пару пухлых ягодиц. Охваченный настоящей одержимостью, Филибер ни за что на свете не хотел упустить такое открытие, преисполненный решимости стать первым европейцем, подробно описавшим сказочное растение. Удача всей жизни, мечта любого ботаника, достойного называться таковым: открыть и описать новый вид! Исследователи не заметили, как пролетело время. Но в этих широтах темнота наступала рано и быстро, и о том, чтобы быть застигнутыми ночью в джунглях, не могло быть и речи. Тогда Филибер решил взять с собой несколько орехов, и они двинулись в обратный путь еще более нагруженные, чем когда шли туда, включая солдат, которых Коммерсон привлек к благому делу.

Когда «Ворчунья» и «Звезда» снова вышли в море, боевой дух опять был на высоте. Следующей и последней остановкой должен был стать Иль-де-Франс, маленький кусочек родины, затерянный в Индийском океане. Климатические условия были идеальными, море – спокойным. Оставалось только удачно преодолеть вход в гавань, что всегда было непросто. «Ворчунья» вышла первой, одновременно с восходом; солнце светило ей в корму. Но, следуя неверному совету местного лоцмана, явившегося направлять французских моряков, корабль оказался в скверном положении и после многих отчаянных маневров едва не сел на мель. Судно лишилось сорока пяти фунтов фальшкиля, который оказался полностью оторван, а моряки испытали настоящий ужас. «Звезда» же появилась только с наступлением темноты, чтобы войти и встать на якорь, теперь уже без помех.

После столь опасного маневра каждый из членов экипажа «Ворчуньи» с огромным облегчением ступил на твердую землю. Бугенвиль начал с того, что отправил в госпиталь больных, а затем доложил губернатору о потребности в продовольствии и потребовал немедленно починить пострадавшее судно, чтобы можно было отбыть как можно скорее. Для этого задействовали всех портовых рабочих, а также команды обоих судов. Бугенвиля редко видели таким властным и суровым. Но он никак не мог успокоиться после ошибки лоцмана, некомпетентность которого чуть не привела к трагедии. Впрочем, для «Ворчуньи» ущерб мог оказаться гораздо более серьезным, даже катастрофическим, не говоря уже о том, что ремонт неминуемо должен был задержать путешественников. Поэтому глава экспедиции не собирался никому давать спуску.

Расположенный у большого залива, прибрежные низменности которого были в основном возделаны, Порт-Луи представлял собой скромную столицу острова. С палубы «Ворчуньи» или «Звезды» легко было разглядеть простую и практичную сеть улочек, а на заднем плане, как и везде, где уже побывали путешественники, высились горы и леса.

Небольшая колония Иль-де-Франс развивалась медленно и трудно. Долгое время она прозябала. Первые поселенцы надрывались, расчищая огромные территории, покрытые лесами, и превращая их в пахотные земли. Затем построили акведук, чтобы доставлять пресную воду из Гранд-Ривьер в Порт-Луи, расположение которого было выбрано из-за мягкого климата и защищенного, особенно во времена циклонов, местоположения. Теперь колония процветала, в ней выросло третье поколение жителей; детей смешанных кровей, являющихся внуками первых поселенцев, называли креолами. Земледельцы, скотоводы или даже простые наемные работники, в большинстве люди со скромным достатком, они никогда не видели родины своих предков и знали о ней только из рассказов соотечественников или из книг.

Интендант острова вышел навстречу соотечественникам с сияющим лицом. По счастливой случайности оказалось, что Пьер Пуавр – старый знакомый Филибера. Мужчины бросились в объятия друг друга: невероятная и чудесная встреча на другом конце света. Растроганная Жанна вспомнила, как Филибер впервые рассказал ей о своем друге. Это было на кухне в Тулон-сюр-Арру во время их памятной встречи. Коммерсон тогда появился совершенно неожиданно, застав девушку врасплох, когда она пыталась облегчить зубную боль старого садовника несколькими соцветьями гвоздики… Какими далекими теперь казались те дни! И вот таинственный друг ее возлюбленного стоит перед ней собственной персоной, во плоти. Волнение и радость Филибера захлестнули и молодую женщину.

Пьер Пуавр во всех отношениях был необычным человеком, и жизнь у него тоже была необычная. Сначала религиозная деятельность привела его в Китай в качестве миссионера. Возможно, Пуавр посвятил бы этому всю жизнь, если бы однажды ему не оторвало руку пушечным ядром во время нападения английского корабля. Пришлось ампутировать предплечье. В таком состоянии невозможно оставаться священником: нельзя благословлять левой рукой! Пуавр занялся сельским хозяйством, экономикой и торговлей, а позже стал агентом короля Франции в могущественной Ост-Индской компании. Своей миссией он видел преодоление голландской монополии на специи. В 1757 году, после избрания в Лионскую академию наук, Пуавр познакомился с Коммерсоном, и между ними моментально возникло взаимопонимание, словно им было на роду написано встретиться. Уродливую внешность Пьер Пуавр компенсировал бойким добродушным нравом, не оставлявшим его в любых испытаниях. Перед этим обаятельным, предприимчивым и лишенным комплексов мужчиной никто не мог устоять, особенно красивые молодые женщины, за которыми он ухаживал со всем пылом, утверждая, что ему нечего терять и в жизни надо попробовать всё. Даже из своей инвалидности он сумел сделать козырь. Невероятное совпадение: когда министр Шуазель-Праслен обратился к Филиберу с просьбой принять участие в экспедиции «Звезды» и «Ворчуньи», Пуавра назначили управляющим Маскаренскими островами. Оба друга отправились в плавание с интервалом в месяц, причем Пьер Пуавр вез с собой юную супругу, на тридцать лет моложе него. Прежде чем отчалить, он на прощание радостно крикнул Филиберу:

– Увидимся через несколько месяцев в Порт-Луи, мой старый друг! Буду ждать тебя там, твердо стоя на ногах! Не заставляй меня скучать!

– Обязательно там буду, можешь на меня рассчитывать! – со смехом ответил Коммерсон.

И вот год спустя они наконец встретились. Поддразнивая друга, Пуавр бросил:

– Я уже и ждать устал! Долго же вы сюда добирались.

– Да, в путешествии не обошлось без некоторых перипетий, – отшутился Филибер. – Но мы наконец встретились. Я же говорил тебе, что сдержу слово!

В отличие от Филибера, Пьер Пуавр сильно располнел и выглядел очень довольным жизнью. Похоже, женитьба и смена обстановки пошли ему на пользу. Рукопожатие у него было крепким, хоть и левой рукой. Пуавру не терпелось остаться с другом наедине: им нужно было столько обсудить. Но сначала интенданту требовалось выполнить служебный долг и принять путешественников как положено. Он повел их за собой.

Недавно построенный правительственный особняк находился в самом центре города. Гости отправились туда пешком по мощеным улочкам, что дало возможность полюбоваться пестрой обстановкой. Некоторые здания – симметричный фасад, фронтоны и мансардные окна, двух- или четырехскатная крыша – выглядели так, словно их перенесли сюда прямо из Бретани, что изумляло и сбивало с толку. Но, как объяснил Пьер Пуавр, было вполне логичным: не следовало забывать, что первыми в Иль-де-Франс селились в основном каменщики и плотники родом из Сен-Мало. Остальные дома были деревянные, со ставнями на окнах и верандами вдоль всего фасада, которые открывались в сад. К каждому крыльцу вела небольшая аллея, обсаженная манговыми деревьями. Кухня, выложенная из камня, чтобы уменьшить опасность пожара, размещалась вдали от жилой части, обычно в глубине сада, как и деревянные постройки для проживания рабов. Остальные здания столицы представляли собой скромные хижины, утопающие в густой растительности. Несомненно, за многими фасадами скрывалась нищета, но, как ни странно, в таких климатических условиях она казалась какой-то приглушенной, почти безобидной, словно под жарким солнцем, посреди пышной природы все побуждало к улыбке и беззаботности.

– Обманчивая иллюзия, – пояснил Пьер Пуавр.

Толстые стены правительственного особняка сохраняли относительную прохладу, которую истекающие по́том путешественники встретили с облегчением. Они вошли через главный вход, над которым развевалось знамя с пятью лилиями и четырьмя якорями на синем фоне, напоминающее, что остров находится под покровительством короля Франции. Слуги с эбеново-черной кожей принесли всем фруктовые соки, а посетители и любезный хозяин заняли места в уютной гостиной с привезенной из Франции мебелью, хрустальной люстрой и лепниной на потолке.

Затем Бугенвиль попросил о возможности поговорить с Пуавром наедине. Вдвоем они прошли в смежную комнату. Беседа длилась недолго, ровно столько времени, сколько командующему экспедицией понадобилось, чтобы изложить свои соображения. Некоторые члены экипажей не собирались возвращаться с «Ворчуньей» и «Звездой», выразив желание продлить свое пребывание на острове. Среди них был и капитан «Ворчуньи», господин Дюкло-Гийо, которого Бугенвиль предложил назначить начальником порта. Печально известная некомпетентность того, кто до сих пор занимал этот пост, чуть не привела к трагическому финалу для «Ворчуньи», а бывший корсар окажется здесь на своем месте. Пьер Пуавр не имел ничего против и мог только одобрить эту идею. Прибыв на остров год назад, он был поражен плачевным состоянием управления: масштаб задачи по выводу колонии на более высокий уровень оказался титаническим. Порт же пребывал в скверном состоянии, акваторию заносило илом: если ничего не предпринять, суда скоро не смогут туда заходить. К тому же дно гавани было усеяно обломками кораблей, утонувших во время ураганов, которые нередко здесь случались. С учетом стольких невидимых ловушек для любого корабля, который захочет войти в порт, капитан Дюкло-Гийо стал настоящим даром судьбы!

Астроном Верон также попросил продлить его пребывание на острове, надеясь увидеть прохождение Венеры по небу. Как и картограф Роменвиль, желающий нанести на карту Маскаренский архипелаг, включая Гранд-Иль и остров Бурбон, все такие же таинственные. В подобных просьбах ученых Бугенвиль не видел ничего плохого, напротив: он гордился тем, что смог долгие месяцы находиться рядом с целым созвездием светил научной мысли. По его словам, для него это была большая честь и память об этих днях он бережно сохранит до конца своих дней. В ближайшие месяцы в Порт-Луи должны прийти другие французские корабли, поэтому ученые смогут спокойно продолжить исследования и вернуться во Францию позже, когда придет время. Также он обещал оставить на месте гарнизон из двадцати военных: остров, столь вожделенный благодаря стратегическому расположению, был недостаточно защищен. Не стоило недооценивать возможность нападения англичан. И напоследок Бугенвиль высказал последнее пожелание: Филибер Коммерсон и его личный слуга Бонфуа также останутся в Порт-Луи до дальнейших распоряжений. Официально речь шла о продлении ботанических исследований, с которыми сможет справиться только корифей уровня Коммерсона, на самом же деле командующий хотел избежать скандала и малоприятного судебного разбирательства по возвращении во Францию.

– До тех пор, пока все не успокоится, – мягко объяснил он Филиберу и Жанне.

Бугенвиль с огромным уважением относился к Коммерсону и восхищался его необычным «слугой», поэтому не хотел бросать их на растерзание европейским моралистам. Пьер Пуавр, с круглого лица которого впервые исчезла улыбка, степенно кивнул: он позаботится о том, чтобы его друзьям было хорошо в Порт-Луи.

– Это всего лишь вопрос нескольких месяцев, – настаивал Бугенвиль. – А потом мы со всеми почестями встретим наших ученых, вернувшихся во Францию.

Чуть позже Бугенвиль и Филибер заперлись в кабинете, который Пьер Пуавр любезно предоставил в их распоряжение. Жанна, которая до сих пор держалась в стороне от небольшой группы мужчин, по-прежнему исполняя роль слуги, увидела, как они уходят, и ее кольнуло дурное предчувствие. Что происходит? Проведя рядом с Бугенвилем долгие месяцы в море, она научилась расшифровывать каждое выражение его лица, а сегодня на нем были крупными буквами написаны чувство вины и смирение. Жанне показалось, что беседа затягивается, но, как она ни напрягала слух, из-за закрытой двери не доносилось ни малейшего звука. Занервничав, она принялась ходить взад и вперед. У ворот большого особняка в колониальном стиле зелень настолько буйно разрослась, что требовала ежедневной работы нескольких садовников. В тот день двое метисов косили траву по обе стороны подъездной дорожки. Над их головами зеленый попугай не переставая летал туда-сюда и, будто насмехаясь, окликал их хриплым голосом.

– Знали бы вы, какая это бесконечная работа! – раздался у Жанны за спиной женский голос. – Если бы мы за этим не следили, растительность поглотила бы дом в мгновение ока!

Удивленная, Жанна повернулась. Поначалу она даже не сразу заметила молодую незнакомку. Возможно, та уже давно была здесь, но Жанна, погруженная в свои мысли, ничего не видела. Сидя в широком кресле из ротанга, дама наблюдала за ней, небрежно обмахиваясь веером. Ее одежда из легкой хлопковой ткани выглядела элегантно и просто. Женщина была очень молода и очень грациозна; легкий загар подчеркивал яркость голубых глаз и розовый цвет полных сочных губ. Светлые волосы, вьющиеся от природы, были собраны в небрежную прическу, красиво обрамляющую лицо. Легким кошачьим движением незнакомка встала и подошла к Жанне, распространяя вокруг аромат ванили. В ушах у нее покачивались натуральные жемчужины, привлекая внимание очарованной Жанны.

Когда они встали рядом, облокотившись на перила и почти касаясь друг друга плечами, молодая женщина продолжила самым естественным тоном:

– Увидев это место в первый раз, я подумала, что попала в рай. Но не следует полагаться на изначальное впечатление. По полгода мы здесь умираем от жары, а ужасные лихорадки могут в два счета уничтожить все население. Еще и ураганы… Моему супругу, естественно, здесь сразу же понравилось. Меня зовут Франсуаза Робин. А вас?

Смущенно откашлявшись, Жанна пробормотала:

– Жан Бонфуа, слуга господина Коммерсона.

– О, того знаменитого ботаника, большого друга моего мужа! Но успокойте меня: ведь Жан Бонфуа – не ваше настоящее имя, правда?

Пораженная, Жанна молчала, не зная, что ответить. Молодая женщина разразилась хрустальным смехом.

– Мне все известно! Я умею вовремя навострить уши, и у моего дорогого супруга нет от меня секретов. Бедная моя, как вам, должно быть, не терпится покинуть эти ужасные места! – Ни капли не обижаясь на изумленное молчание Жанны, молодая женщина продолжила: – Я очень рада познакомиться с вами. Мой муж, конечно, нежный и любящий, но женщин в нашем окружении довольно мало. Вам известно, сколько продлится ваше пребывание здесь?

С трудом сглотнув, Жанна произнесла хриплым голосом:

– Боюсь, оно будет кратким. Когда отремонтируют «Ворчунью», мы продолжим путь. Нас ждут во Франции менее чем через четыре месяца.

– Вы рассчитываете уложиться в четыре месяца? По-моему, это маловероятно. Чтобы дойти до Франции от нашего острова, требуется не менее пяти месяцев. А если вашему кораблю требуется ремонт, вы и вовсе не успеете прийти вовремя. Но меня это только радует! Значит, мы проведем некоторое время вместе и вы сможете мне рассказать обо всех своих приключениях, явно необыкновенных!

– Конечно, у нас обязательно будет такая возможность, – улыбнулась Жанна, очарованная трогательной непосредственностью молодой супруги управляющего.

Но тут хлопнула дверь, прерывая их разговор. Собеседницы одновременно обернулись с немым вопросом в глазах. Сердце у Жанны забилось сильнее, когда она увидела помрачневшее лицо Филибера. Моментально забыв о присутствии Франсуазы, она тут же бросилась к возлюбленному.

Она догнала его на подъездной дорожке перед домом. Сгорбившись и опустив плечи, Филибер повернулся к ней спиной; казалось, он погрузился в созерцание гуавы, жасмина и манговых деревьев, соперничающих друг с другом пышностью и ароматами.

– Что происходит? – тихонько поинтересовалась Жанна, оказавшись в нескольких шагах от него.

Филибер вздрогнул. Прижав сжатые кулаки к телу, он по-прежнему не поднимал головы.

– Жанна, мы не возвращаемся вместе с остальной командой… – прошептал он.

– То есть?

– «Ворчунья» и «Звезда» уйдут без нас.

– Я не понимаю, – пробормотала она.

Он вздохнул.

– Сама по себе новость не такая уж плохая. Бугенвиль желает, чтобы я продолжил собирать флору на Маскаренах и внес свой вклад в создание ботанического сада на острове. Он оставит нам ежегодную пенсию в размере трех тысяч ливров. На такие деньги легко жить и работать в отличных условиях. Отказаться от такого предложения было бы неразумно… не так ли? В любом случае у нас нет выбора. Командующий по возможности защищал нас, но мы и раньше знали, что после возвращения во Францию ситуация станет намного сложнее…

– Пока мы вместе, не имеет значения, где жить. Мне всегда будет достаточно тебя, – прошептала она.

– Поначалу я было подумал, что Бугенвиль потребует оставить тебя здесь одну, – продолжил он приглушенным голосом. – И мне стало очень страшно… – Повернувшись лицом к Жанне, он продолжил: – Мы будем гостями Пьера. О лучшем нельзя и мечтать. Вот увидишь, тебе понравится! У Пуавра самое щедрое сердце из всех моих знакомых.

Жанна улыбнулась:

– Кажется, я уже познакомилась с его молодой женой. Она тоже очаровательна и очень добра…

Снова отведя взгляд, Филибер грустно улыбнулся:

– Мне придется подождать еще несколько месяцев, прежде чем я смогу снова увидеть сына…

– Ты продолжишь ему писать. Между Францией и Порт-Луи суда курсируют довольно часто, вы сможете больше общаться. И ведь это всего лишь на несколько месяцев.

Они обменялись долгими взглядами, ища друг в друге утешения и умиротворения. Затем Жанна вспомнила слова Франсуазы Робин. Да, теперь ей не терпелось избавиться от ужасных атрибутов, которые так долго удерживали ее вдали от любимого мужчины. Жанна умирала от желания вновь ощутить тепло его рук и ласку губ на своей коже. И наконец отбросить вечную настороженность. Возможно, в конце концов они смогут быть здесь счастливы.

Пьер Пуавр занимал Шато-де-Монплезир – огромный двухэтажный колониальный дом, расположенный между Гран-Бэ и Порт-Луи. Белый фасад украшали изящные колонны и терраса вокруг всего здания, а также застекленные двери на первом этаже и зеленые ставни. А вокруг простирался огромный парк Памплемус, где благоденствовало множество видов растений, произрастающих во всех уголках мира. У Пьера Пуавра были честолюбивые намерения превратить его в рай для чувств и знаменитый ботанический сад. Поэтому прибытие Филибера на остров стало для управляющего настоящим подарком судьбы. Друзей ждали грандиозные планы, и столько всего нужно было осуществить прямо сейчас!

Поэтому, едва поселившись в апартаментах, которые отвели им в Монплезире, пара отправилась на экскурсию по парку, организованную управляющим островом, гордым, как павлин. Представители растительного мира, обитающие в Африке, соседствовали с другими – уроженцами Индии, Китая и Антильских островов, вполне процветающими в тропическом климате. Как заявил Пьер Пуавр, здесь благословенный край для растений. Их бурному развитию способствовало все: жара, высокая влажность, очень богатая почва. Мускатные, гвоздичные, камфорные деревья, лавровые деревья. Орхидеи, араукарии и древовидные папоротники. Бамбук и пальмы. Кувшинки. Все здесь было роскошно и радовало глаз. Настолько, что не знаешь, куда и смотреть.

Чтобы содержать такую махину, Пьер нанял множество креолов, которые работали там с утра до вечера, потому что в этих широтах сад, если за ним не следить, очень быстро превращался в непроходимые джунгли. Пьер не сомневался, что Филиберу не составит труда акклиматизировать здесь собранные образцы и семена. Надо пробовать, экспериментировать! Он сам смеялся, восхищенный и восторженный, как ребенок, замечая искорку во взгляде друга.

– Подождите, вы еще не все видели! Здесь есть даже баобаб! Идем за мной.

Большая кровать с балдахином занимала центр спальни, а ночью достаточно было опустить москитную сетку, чтобы постель превратилась в белый парусник, дрейфующий в темноте. Жанне нравилось ощущение, что она изолирована от остального мира, в своего рода коконе рядом с мужчиной, которого любит. Из открытых окон доносилось легкое дуновение воздуха, заставляющее вздрагивать «крепостную стену» вокруг кровати. Из сада была различима только темная масса, издающая тысячи звуков: кваканье, крики ночных птиц, треск и поскрипывание. Влюбленные уже забыли, каково это – заснуть в объятиях друг друга, а затем проснуться с первыми лучами солнца, лежа рядом в роскошной постели. Нерешительными руками они долго ласкали друг друга робкими прикосновениями к коже. Тела обоих изменились, похудели, постарели. Жанна распрощалась со своими женственными округлостями и теперь превратилась мешок костей, болезненный и чувствительный, потерявший привычку к ласкам. Но вряд ли события последних месяцев больше пощадили Филибера: теперь он был сухой и нервный, изрезанный шрамами. Два поврежденных тела – одичавших, стыдливых – изо всех сил пытались снова узнать друг друга и слиться воедино.

Широко раскрыв глаза в темноте, Жанна прислушивалась к дыханию Филибера, который спал рядом с ней на боку, обнаженный и уязвимый. Им больше никогда не придется прятаться или лгать. Они заслужили право на свободу – и какой ценой! Нечего больше скрывать, мысленно повторяла себе Жанна, наступают новые времена.

Они провели инвентаризацию ботанических образцов: и тех, которые уцелели, и поврежденных. Нельзя было терять время на пересадку или повторный посев.

Если Жанна всерьез увлеклась водяными лилиями, в том числе необыкновенной викторией амазонской, которая занимала почетное место в парке, великолепной и величественной, то новой страстью Филибера, стремившегося дополнить работы Линнея, стало изучение пальм. Действительно, в растительном мире не существовало более сложных и разнообразных видов, а в этом саду их было бесчисленное множество – настоящий клад!

Когда Филибер приступал к объяснениям, все, от Пьера Пуавра до садовников, застывали, слушая его как завороженные. Воспрявший духом, он заставил бы их полюбить любую, даже самую невзрачную веточку, настолько заразительной была его страсть. Жанна, которая слушала его не перебивая, с заговорщицкой улыбкой на губах, кое-что знала об этой черте любимого: так он в свое время завоевал и ее саму. Или приворожил? Даже беззаботная Франсуаза Робин, расширив глаза от изумления, казалась очарованной. Например, ей никогда не пришло бы в голову так восхищаться талипотом – гигантской пальмой, произрастающей в Азии, один экземпляр которой успешно прижился в их ботаническом саду и которую жена управляющего, честно говоря, считала довольно уродливой. Но оказалось, что эта пальма является настоящим чудом природы: она зацветает один раз в жизни, а потом сразу же умирает. У одних талипотов время цветения наступает только после сорока лет, а у других даже позже. Соцветие может насчитывать до миллиона цветков, тяжелой белой шапкой возвышающихся над кроной.

Талипот из парка был молодым экземпляром, поэтому ни у кого из них не имелось шанса стать свидетелем столь же исключительного, сколь и редчайшего зрелища, как его цветение: все они состарятся и умрут гораздо раньше. Но юная Франсуаза быстро утешилась, когда Филибер начал рассказывать о кокосовой пальме, произрастающей в долине Мэ, которую он также хотел акклиматизировать на Иль-де-Франс. А когда она открыла для себя знаменитые «кокосовые ягодицы», которые они привезли из Порт-Праслена, громкий смех смел ту небольшую серьезность, что у нее оставалась.

– О! Какие они смешные, эти морские орешки! – весело воскликнула она.

Ее замечание прозвучало так искренне и так забавно, что все непроизвольно расхохотались.

– Ах, бедная пальма! – с трудом произнес Пьер, утирая слезы от смеха. – Войти в историю под таким сомнительным названием!

– Действительно, зная нашего дорогого морского министра, не думаю, что он такое оценит, – согласился Филибер, с удовольствием рассматривая огромный кокос.

– Позволь же мне погладить эту королевскую ягодицу, Филибер, не оставляй ее для себя одного! – с игривым видом подхватил Пьер Пуавр. – Такая плотная, такая мясистая – сходство и правда поразительное. Хотя этот орешек безусловно тверже, не так ли? Наш дорогой месье Шуазель-Праслен уже не первой молодости!

– Ах, мой друг, вы еще хуже меня! – захихикала Франсуаза, смущенная тем, какой поворот принял разговор.

– Но не сомневайся, моя красавица, я предпочитаю твою, более юную, – подмигнув, ответил ей супруг, – более упругую, мягкую и податливую.

– Боже мой, этот кокос и правда вскружил тебе голову! – воскликнул Филибер, покосившись на Жанну, которая, давясь от безмолвного смеха, наблюдала за этим удивительным обменом мнениями.

Без малейшего стеснения взмахнув обрубком правой руки, Пьер Пуавр с апломбом возразил:

– А чего ты хотел, мой старый друг! Ты не хуже меня знаешь, что у природы чувство юмора куда лучше, чем у человека, особенно если говорить о нашем дорогом министре. Вот я и наслаждаюсь иронией в ее натуральном виде.

– Неужели министр и правда настолько суров? – окончательно развеселившись, спросила Франсуаза, в то время как Жанна невольно представила себе пару волосатых ягодиц Шуазель-Праслена, дряблых и бледных. Теперь их сходство с морским кокосом и впрямь стало очевидным. Ибо, в конце концов, что может быть проще и обычнее задницы, хоть королевской, хоть бедняцкой?

– Он куда хуже, дорогая, куда хуже, – ответил жене Пуавр с театральной напыщенностью.

Все еще хихикая, Жанна и Франсуаза отошли, позволив мужчинам поговорить между собой.

– Оставим специалистов с их утомительной болтовней, – предложила Франсуаза, властно просунув руку под руку спутницы, забыв, что та и сама является «специалистом», ничуть не уступающим мужчинам.

Но супруга интенданта слишком нуждалась в женском обществе, чтобы не воспользоваться малейшей возможностью его заполучить. Со времени прибытия четы Пуавр на остров год назад ни одна горничная или служанка не смогла восполнить Франсуазе недостаток женского участия и доверительности. Жены или дочери местной «знати» – богатых торговцев или землевладельцев – в основном жили уединенно в самом центре своих плантаций, приезжая в город только на редкие приемы в правительственной резиденции: недостаточно, чтобы установить с ними связи, хотя бы эпистолярные. Кроме того, многие из этих женщин родились на острове и никогда его не покидали, некоторые были малограмотными, а большинство совершенно не знали нравов и обычаев своей исторической родины. Казалось, на протяжении поколений связь с метрополией прервалась, а затем возобновилась уже на основе обманчивых иллюзий, питаемых ложными воспоминаниями и вымышленными историями, идеализированными и находящимися в тысяче лье от реальности. Вскоре Франсуазе наскучило общество этих маленьких белых гусынь, послушных и примитивных, предназначенных лишь для того, чтобы выйти замуж за соседнего плантатора с целью увеличить владения, и вдобавок до ужаса религиозных, единственным чтением которых была Библия. Именно это, кстати, с самого начала поразило молодую женщину больше всего: огромное, даже подавляющее место католической религии в жизни обитателей острова, которые подчинялись догмам, возможно, с еще большим рвением и раболепием, чем во Франции. Франсуаза считала, что общение с другими верованиями, другими народами, другими традициями должно было смягчить отношение европейцев к собственной религии, но, как ни странно, получилось ровно наоборот. Католицизм стал прежде всего знаком идентичности, последним неотъемлемым звеном, связывающим поселенцев с Францией, со священными и нерушимыми ценностями, за которые они все цеплялись.

Так или иначе, Франсуазе не удалось завести настоящих подруг, и потому прибытие Жанны на остров явилось неожиданным подарком судьбы. Тем более что гостья была далеко не самой обычной женщиной. История их любви с Филибером буквально заворожила Франсуазу. Эти двое осмелились освободиться от предрассудков и условностей, пойдя на огромный риск! И жизнь у них сложилась гораздо достойнее, чем мелкие куцые судьбы обывателей, пыхтящие, будто старая засоренная печь, – судьбы, в которые простые смертные упорно вписывают себя, словно это единственный способ честно пройти свой жизненный путь. Частенько люди слишком боязливы и предсказуемы… К счастью, про ее мужа такого не скажешь. Она заполучила редкую жемчужину: любящего и свободного, раскрепощенного мужчину, который предоставил ей те же права, что и себе самому, даровав полную свободу. Однако накануне вечером супруга управляющего сочла нужным предостеречь Жанну, когда та на глазах у всех собралась пойти в комнату, которую отныне делила со своим любовником:

– Не совершайте ошибку, полагая, что мы менее привержены строгой нравственности и ханжеству, чем во Франции. Здесь, как и везде, злые языки и завистники будут открыто осуждать вашу связь.

Жанна пожала плечами.

– После всего, через что мы уже прошли, ни один злопыхатель не сможет нас задеть.

– Вы не представляете, как я этим восхищена! – заявила Франсуаза с широкой улыбкой.

Но сейчас она решила снова увлечь подругу на прогулку по парку, уже в своей манере, причудливой и немного безумной.

Покоренная, Жанна не сопротивлялась, не заметив изумленного взгляда, брошенного на нее Филибером. Коммерсона буквально поразил смех Жанны – кристально чистый, радостный звук, которого он не слышал уже столько месяцев. Жанна снова смеется! Он почувствовал, как дрожь пробегает по телу.

А Жанне действительно было чему радоваться. Обустройство ботанического сада очень захватило Филибера – еще бы, такой грандиозный проект! Впервые с тех пор, как они уехали, ее любимый наконец-то перестал метаться по странам и весям. Больше никакого необдуманного риска, никаких опасностей, которые держали Жанну в постоянном страхе. Скоро ненасытный инстинкт исследователя немного успокоится, и Филибер посвятит себя новой миссии, более спокойной и куда менее опасной. Лучшего она и желать не могла. Извилистая тропа их жизни снова расширилась, превратившись в просторную дорогу к свободному горизонту.

Когда молодые женщины подошли к бассейну с водяными лилиями, Франсуаза, озорство в которой кипело с десятикратной силой, захотела провести эксперимент. Смогут ли эти кувшинки с гигантскими листьями, похожими на подносы, выдержать ее вес? Жанна взорвалась смехом: конечно нет, и думать нечего! Но неожиданно Франсуаза с дьявольской улыбкой на устах сорвалась с места и перешагнула через бортик бассейна. Результат не заставил себя ждать: с криком она свалилась в воду, которая доходила ей до пояса. Платье надулось, словно парус. Их громкий смех снова отвлек мужчин, которые заинтригованно повернулись в сторону дам. Обнаружив свою супругу среди кувшинок, Пьер весело воскликнул:

– Ну вот, моя милая малютка всегда добивается своего! – А затем спросил: – Тебе нужна помощь, моя красавица? Ты что, вообразила себя лягушкой?

– Нет-нет, дорогой, продолжайте без нас, не обращайте внимания, все в порядке! – заверила та, совершенно безразличная к зрелищу, которое собой являла, сидя на краю бассейна вся мокрая и с раскрасневшимся от смеха лицом.

– Чувствую, нам здесь очень понравится, – прошептал Филибер вечером в постели, запечатлев поцелуй на обнаженном плече Жанны, которая прижалась к нему спиной.

Уютно свернувшись калачиком и широко открыв глаза в темноте, она смотрела, как дрожащий воздух колышет их белую «крепостную стену». Ветерок не давал никакой свежести, зато приносил множество запахов: перегноя, насыщенных ароматов цветов. От этого все чувства молодой женщины необычайно обострились. Времена года здесь находились в противофазе с Северным полушарием, и скоро должно было наступить лето. Подумать только, размышляла Жанна, а во Франции сейчас, наверное, уже выпал первый снег!

– Твой друг настоящий затейник, – заметила она с улыбкой.

– О да! Если бы все мужчины обладали такой же прямотой и внутренней свободой, мир стал бы намного лучше.

– Действительно. И Франсуаза ему прекрасно подходит.

– Приятно видеть, что вы с ней хорошо ладите.

– Я не особенно привыкла к женской дружбе. Но должна сказать, что Франсуаза не такая, как все. Мне она очень симпатична.

– По-моему, это взаимно, – прошептал он, осыпая спину любимой легкими, дразнящими поцелуями.

Перекатившись на другой бок, она оказалась лицом к Филиберу и, прижавшись к нему, ответила на его ласки, пылкие и сладострастные.

На следующее утро с первыми лучами солнца Филибер захотел что-то показать ей в саду. Несмотря на короткую и беспокойную ночь, он был в отличной форме, готовый к новому дню. Он бесцеремонно разбудил Жанну, и влюбленные, наскоро приведя себя в порядок, бесшумно покинули дом, когда вся природа уже гудела от пения тысяч всполошившихся птиц. Жанна последовала за Коммерсоном, не задавая вопросов, заинтригованная и еще не совсем проснувшаяся. Что же он собирается показать ей настолько секретное и важное? Новую необычную находку?

– Представляю тебе Baretia bonnafidia, – с гордостью объявил Филибер, останавливаясь перед кустарником, покрытым мелкими синими цветами.

Взволнованной Жанне не пришлось долго теряться в догадках, чтобы понять намек на вымышленное имя, которое она носила на протяжении всей экспедиции: Бонфуа Барре.

– Не следует доверять кажущейся хрупкости этих маленьких цветочков, – заговорил ученый изменившимся голосом. – Это один из самых выносливых кустарников, он способен противостоять сильнейшим засухам и расти на любых, даже крайне неблагоприятных землях… – Он умолк, в этом коротком описании высказав всю свою любовь и свое восхищение женщиной, которая осмелилась последовать за ним на край света.

– Спасибо, Филибер, – прошептала она, совершенно потрясенная.

Они заключили друг друга в объятия, а затем Коммерсон прошептал ей на ухо:

– Этот вид войдет в каталог и теперь всегда будет известен под этим названием[13].

Они поцеловались, и Жанна прижалась лицом к груди Филибера как раз на уровне его сердца, которое билось с новой силой.

Вечером, при свете свечи, когда Жанна ушла спать, Филибер записал в своем дневнике: «Это растение с такими обманчиво хрупкими цветами посвящено отважной молодой женщине, которая, приняв мужскую одежду и личность, нашла в себе любопытство и смелость путешествовать по всему миру, по суше и по морю, сопровождая нас, хотя мы не подозревали о ее истинной природе. Множество раз она следовала за прославленным принцем Нассау и за нами, проворно пересекая самые высокие скалы Магелланова пролива и самые густые леса южных островов… Она станет первой женщиной, совершившей полное кругосветное путешествие, преодолев более пятнадцати тысяч лье. Ее героизму мы обязаны невероятным количеством образцов невиданных ранее растений и коллекций насекомых и ракушек, и с моей стороны, как и со стороны любого натуралиста, было бы несправедливо не воздать этой женщине должное, посвятив ей этот цветок».

Затем Коммерсон удовлетворенно отложил перо: сказать это было необходимо, чтобы однажды о подвиге Жанны узнал весь мир.

– И как продвигается наш дорогой друг в своих работах? – спросил принц Нассау, когда они с Жанной прогуливались по саду Памплемус.

– О, вы ведь знаете: он очень доволен, и у него совсем нет времени скучать! – с улыбкой ответила Жанна.

Молодой аристократ был постоянным гостем Шато-де-Монплезир, приходя туда ужинать почти каждый вечер, как и господа де Бугенвиль, Верон и Роменвиль, оживляя обстановку своими рассказами, столь же невероятными, сколь и красочными. Пьер Пуавр и его жена слушали затаив дыхание, их вопросы никогда не иссякали. Эти теплые уютные вечера немного утешали Бугенвиля, огорченного из-за почти что провала экспедиции. Не считая нужным открыто проявлять эмоции, он не показывал своего разочарования, отвлекаясь в светских развлечениях, всеми правилами которых хорошо владел, но горечь оставалась не менее острой. Верону так и не удалось понаблюдать прохождение Венеры по небу, Роменвиль не завершил и четверти ожидаемых наблюдений, Коммерсон застрял здесь по уважительным и неуважительным причинам, – придется возвращаться во Францию без них. Совсем не на такое надеялся командующий, в начале плавания преисполненный решимости вернуть экипаж в полном составе с минимальными потерями. К сожалению, жизнь внесла свои коррективы.

Принц и Жанна медленно шли по красноватым земляным дорожкам, останавливаясь на каждом шагу, чтобы полюбоваться каким-нибудь цветком или зарослями кустарника. Сад был спроектирован таким образом, чтобы прогуливающийся там мог путешествовать с одного континента на другой почти безо всяких переходов. Каждая экосистема была воспроизведена самым лучшим образом, над чем неустанно трудилась целая армия садовников.

Карл Генрих украдкой взглянул на Жанну. Он еще не оправился от потрясения, когда она впервые появилась перед ним в женском обличье. Не то чтобы он упал с небес на землю: интуитивно принц давно осознал правду. Но метаморфоза была настолько радикальной, настолько поразительной, что создавалось впечатление, будто последние несколько месяцев он провел рядом с двумя совершенно разными людьми, так и не сумев понять, как они сочетаются друг с другом. Редкой женщине хватило бы выдержки и смелости совершить то, на что отважилась Жанна, в этом принц был абсолютно убежден, что в его глазах делало эту женщину еще более исключительной личностью. Однако в то же время он был убежден, что ее подвиг обусловлен далеко не только амбициями и честолюбием. Конечно, Жанне потребовалась необычайная сила характера, чтобы решиться на такую авантюру, но Карл Генрих не сомневался в истинной причине ее решения, скрытой, но вездесущей. Любовь. Эта женщина совершила немыслимое прежде всего из-за любви, а не из каких-то других соображений.

Это прекрасно, думал он с восхищением. И тем более прекрасно, что в этой любви есть столько же смирения, сколько и силы. Последние месяцы, трудные, изнурительные, закалили молодую женщину, и сам принц стал доверенным свидетелем ее метаморфозы. Маленький слуга – сперва нежный и хрупкий, затем скрытный как тень – обрел уверенность и безрассудство. Карл Генрих видел, как Бонфуа сталкивался со многими ситуациями, нередко ужасными, и ни разу не сломался. Заселенный туда же, где располагались остальные матросы, маленький слуга не дрогнув перенес тяготы. Он заставил себя уважать, ни единой жалобы не слетело с его губ, и даже суровые мужчины опасались двух пистолетов, с которыми он никогда не расставался.

Принц хотел бы задать Жанне тысячу и один вопрос, особенно о той безумной любви, что связала ее с Филибером… на всю жизнь? Но он не осмеливался, сдерживаемый странной стыдливостью, а еще бесконечным уважением к Жанне.

Скоро принцу Нассау предстояло покинуть остров на «Ворчунье», оставив пару здесь. Без сомнения, они больше никогда не увидятся. Так устроена жизнь, она сводит и разводит людей. Тем не менее он знал: если существует на свете хоть один человек, которого он не сможет забыть до конца своих дней, это будет Жанна – миниатюрная, но сильная и мужественная женщина с серьезным личиком, которое может внезапно осветить простая улыбка. Она не позволила испытаниям подорвать свою жизнерадостность и способность любить. Ее темно-серые глаза, которые пронизывали до самой глубины души, не раз заставляли Карла Генриха вздрогнуть, а каштановые локоны, скрывающиеся под неизменным красным колпаком, казалось, только и ждали, чтобы снова освободиться. Да, он мог бы во многом ей признаться. Но единственные слова, сорвавшиеся с его губ, были обычной формальностью, хотя принц надеялся, что она сумеет истолковать молчание, гораздо более красноречивое и глубокое:

– Берегите друг друга, Жанна. Продолжайте так же внимательно следить за Филибером…

– Хорошо, – ответила она, смеясь. – Вы тоже научились его понимать и знаете, что наш друг не может долго сидеть на месте. Еще несколько недель – и жажда исследований наверняка превратится в настоящий зуд.

– Но я надеюсь, что он также уделит внимание и вам…

– О, не беспокойтесь. Филибер всегда присматривал за мной, пока никто не видел.

– Мне нравится, когда вы в платье, – выпалил принц с дерзким видом.

И снова раздался смех Жанны, ясный и легкий.

– Должно быть, вам это кажется очень странным.

Карл Генрих кивнул.

– Действительно, тут не поспоришь. Но, повторяю, так вам гораздо лучше. И продолжайте смеяться, Жанна. Приятно видеть вас такой радостной, как сегодня. Надеюсь, что так будет и дальше. Вы заслуживаете счастья больше всех остальных.

Принц был прав, полагая, что Жанна, достаточно проницательная и чуткая, правильно поймет его молчание. В тот же вечер, оставшись одна на веранде, она вспомнила их разговор, встревоженная печальным предчувствием: это их последний разговор, другого не будет. Только теперь она поняла, насколько сильно за время плавания привязалась к молодому аристократу, который умел обойтись без высокомерия и презрительной снисходительности, обычно свойственных его положению. Она знала, что Карл Генрих всегда присматривает за ней издалека и непременно вмешается при малейшем промахе Филибера. Только скромность и предельная деликатность удерживали принца на почтительном расстоянии. Жанна думала о нем с нежностью и благодарностью. И также думала о многом другом, что хотела бы ему сказать, если бы осмелилась.

Мелкий, но непрерывный дождь начался одновременно с приходом ночи, шелестя по листве и усиливая запахи земли и цветов.

Филибер, как всегда, с головой ушел в работу и писал у себя за столом при свете нескольких свечей. Эта требующая полной отдачи работа одновременно сближала и разлучала их, иногда слишком обременительная для их любви, да и для их здоровья тоже. Настолько всепоглощающая, что не терпела никаких ограничений.

Жанна была уверена в любви Филибера, такой цельной и властной, что не оставалось никаких сомнений. Она была счастлива находиться здесь и сейчас и даже не мечтала о другой жизни. Ни один мужчина не смог бы заставить ее трепетать так, как умел это делать Филибер. И все-таки Жанна не могла не признать, что именно его работа с самого начала тираническим и безжалостным образом управляла их жизнями, решая, какой путь выбрать. Столько жертв во имя ботаники – другой любовницы Филибера, высасывающей все его силы, подобно вампиру. И чтобы не подавлять эту страсть, жизненно важную для любимого, пришлось научиться следовать ей, подчиняться – таково было единственное условие, при котором Жанна могла разделить жизнь этого неуловимого человека, всегда находящегося в движении. Такова цена, иногда чрезмерная, которую Жанна платила за любовь ученого. Но, разменяв пятый десяток и заполучив в руки эдемский сад в качестве захватывающего предмета для изучения, Филибер, возможно, наконец остепенится. По крайней мере, Жанна на это надеялась.

Было крайне необходимо, чтобы ремонт на «Ворчунье» и «Звезде» завершился до сезона штормов, прежде чем Порт-Луи превратится в адскую ловушку. Обеспокоенные Пьер Пуавр и Бугенвиль ускоряли темп работ своими ежедневными визитами в порт. Лето в этих широтах не имело ничего общего с французским. Никакого ласкового умиротворения: экстремальный уровень влажности и адская жара. Кратковременные ливни, внезапные и обильные, смывали всё на своем пути. Потоки воды гнули, комкали, вымывали из почвы растения, свирепые дожди и ветер сминали лепестки цветов, срывали листву, ломали ветки, выкорчевывали, вырывали с корнем. Ограждения скрипели под их натиском. Вода просачивалась повсюду. В гавани корабли скакали на волнах, будто обычные деревянные игрушки. Пьер Пуавр уже сбился со счета, сколько судов утонуло у него на глазах вместе с товарами только потому, что экипажу не удалось вовремя поднять якорь: ошибка, которая очень дорого обходилась и повторения которой управляющий очень не хотел бы видеть.

Когда погода вынуждала оставаться дома, Филибер пользовался возможностью, чтобы заняться систематизацией гербариев или перепиской. Иногда Жанна помогала ему, но, если ученый не нуждался в ее присутствии, она присоединялась к Франсуазе, общество которой очень ценила. Та много расспрашивала новую подругу, особенно восхищаясь их таитянскими приключениями. Больше всего ее поразило, с какой легкостью аборигены разоблачили Жанну. Просто невероятно!

– Тебе было страшно? – спрашивала супруга управляющего. – Говорят, они очень красивые. И при этом совершенно необузданного нрава!

Франсуаза расспрашивала ее и об Аотуру, которого Бугенвиль всюду брал с собой, как духовного сына, и который настолько хорошо приспособился к европейскому образу жизни, что теперь мечтал открыть для себя Францию.

Жанна охотно рассказывала о своих приключениях в мельчайших подробностях, шутила и раскрывала секреты, забавляясь то озадаченным, то ошеломленным выражением лица собеседницы, которая не скрывала бурных эмоций. Однако она не рассказывала всего, сдерживаясь из скромности, а также из желания сохранить нечто сокровенное, особенно в том, что касалось ее отношений с Филибером. Возможно, потому, что Франсуаза с самого начала была критически настроена к роли Коммерсона, но ведь она не смотрела на мир взглядом безумно влюбленной женщины. Франсуаза не раз осуждала спутника Жанны, причем решительно и с негодованием:

– Из-за него ты пошла на такой риск! Он хотя бы понимает, сколько страданий тебе пришлось вынести? – И с уверенностью в голосе продолжала: – Мужчины такие эгоцентричные! Иногда они путают трусость с храбростью.

От таких слов Жанне становилось неловко. Преданность и любовь побуждали ее защищать Филибера при любых обстоятельствах, однако она не могла отрицать, что в словах подруги есть и доля правды, пусть даже много зависит от угла зрения.

Но Франсуаза никак не успокаивалась:

– Если я правильно поняла, половина гербариев создана твоими руками? Их сделала именно ты, от начала и до конца. Они хотя бы подписаны твоим именем? Почему все заслуги должны принадлежать Филиберу?!

– Да, пожалуй, – наконец согласилась Жанна. – К тому же почерк у нас совсем непохож, наши записи невозможно перепутать.

– Хм… Будет очень несправедливо, если в истории сохранится только его имя. Верно?

– Мы работаем не ради славы.

– Одно другому не мешает. Ты покажешь мне свои гербарии?

– Конечно, с удовольствием!

– Я далеко не так увлечена ботаникой, как вы, и у меня совершенно нет памяти на имена собственные, тем более когда они написаны на латыни! Но мне было бы крайне любопытно посмотреть, чего ты достигла. У тебя такая захватывающая жизнь, Жанна!

– У тебя жизнь тоже не самая обычная, – улыбнулась та, скользнув внимательным взглядом по слегка выпирающему животу молодой женщины.

Внезапно покраснев, та прошептала:

– Откуда ты знаешь? Даже моему мужу ничего не известно…

– Поверь, есть признаки, которые не обманывают… А в последние дни, особенно по утрам, тебе явно нехорошо.

Положив руку на живот, Франсуаза серьезно кивнула:

– Ты права… Через несколько месяцев у нас с Пьером будет ребенок. – Затем, резко вскинув голову, она с внезапной озабоченностью спросила: – Ты тоже считаешь нас странной парой? Если бы ты знала, какие злые сплетни ходили о нас, когда мы прибыли на остров!

Жанна уставилась на Франсуазу с непонимающим видом, а та продолжила:

– Пьер на тридцать лет старше меня. И к тому же однорукий. Поэтому некоторые сравнивали нас с Красавицей и Чудовищем. Знаешь эту сказку? Однажды некая добрая душа, не пожелавшая себя назвать, прислала мне экземпляр. Это было незадолго до нашего отъезда из Франции. Более чем странный свадебный подарок и любопытный способ пожелать нам счастливого пути, ты не находишь?

– Наверняка это был ревнивец или отвергнутый влюбленный.

Франсуаза, потупив взор, кивнула.

– Пьер и правда намного старше меня. Но, видишь ли, я знаю его с детства. Наши семьи были соседями и очень дружили. Меня его возраст и отсутствие руки никогда не смущали. У него такой блестящий ум, светлый, радостный, и с ним никогда не бывает скучно. И потом, Пьер искренне любит меня. Он хороший человек, ты знаешь…

– Филибер очень ценит его, и я охотно тебе верю…

– А у тебя нет детей?

Опустив глаза и машинально перебирая пальцами складки платья, Жанна ответила бесцветным голосом:

– У меня был ребенок. Мальчик. Он не выжил.

Чтобы Франсуаза, на лице которой ясно читалось жадное любопытство, не продолжила расспросы, Жанна резко встала, положив конец разговору. Некоторые воспоминания не предназначены для того, чтобы их пробуждать. А память о сыне была особенно тщательно погребена в самой глубине сердца.

Очередной, 1769 год начался чередой прощаний и встреч. Сперва «Ворчунья», а затем и «Звезда» отбыли без Филибера и Жанны, которые пришли на набережную Порт-Луи попрощаться с Антуаном де Бугенвилем, принцем Нассау и даже с Аотуру, который решил последовать за своим покровителем во Францию, в полном восторге, что откроет для себя новую страну, которую раньше не мог себе даже представить. Отношения, которые таитянин поддерживал с Бугенвилем, были почти сыновними, и Жанне хотелось верить, что у молодого туземца все будет хорошо, что его доброжелательно примут и он будет счастлив на новой родине. Сам же Аотуру в этом ни на мгновение не сомневался, буквально лучась счастьем.

Это были странные и трогательные прощания. Все-таки Бугенвиль оставлял здесь значительную часть команды ученых. Но заранее поставил условие, призванное смягчить разочарование: исследователи вернутся во Францию не позднее чем через год, когда каждый из них завершит свою миссию. Прием будет соответствовать их заслугам, Бугенвиль ручался за это. Какая радость будет снова встретиться всем вместе и вспомнить эту невероятную экспедицию!

Когда оба корабля отплыли, обеды и вечерние посиделки в Монплезире вновь обрели некоторое спокойствие. Закончились шумные и веселые застолья, особенно когда, в свою очередь, остров покинули Верон и де Роменвиль. Астроном вскоре отбыл на борту корвета «Утренняя звезда», чтобы добраться до Суматры: прохождение Венеры там ожидалось 3 июня; на этот раз ученый не мог позволить себе пропустить его. Господин де Роменвиль также не замедлил возобновить свою картографическую деятельность. Позже он получил назначение на военное судно, и на набережной Порт-Луи состоялось новое прощание.

Бывшие члены команд «Ворчуньи» и «Звезды» медленно, но верно разбредались в разные стороны.

По многим признакам Жанна ясно видела, что Филибер тоже хочет возобновить исследования. Высадив собранные растения и семена в ботаническом саду Памплемус, он теперь мечтал открыть для себя внутренние районы, а также другие Маскаренские острова – Гранд и Бурбон. Еще столько всего предстоит увидеть и исследовать!

За столом четы Пуавр остался только Николя Сере, который и раньше регулярно присоединялся к ним. Молодой человек родился на Иль-де-Франс тридцать лет назад, окончил колледж в Ванне, а затем продолжил образование в Париже. После смерти отца, получив солидное наследство, он вернулся в Порт-Луи и очень скоро подружился с Пьером Пуавром, который поручил ему уход за Памплемусом и дальнейшее развитие ботанического сада.

Молодой человек искренне восхищался Филибером и как губка впитывал все, чему тот учил. Эти двое могли проводить в саду долгие часы вместе, забывая обо всем на свете, что побуждало Франсуазу недовольно ворчать:

– Все-таки ботаника – странная одержимость… Они говорят только о ней и живут только для нее.

Жанна вынуждена была согласиться, хотя ее часто исключали из кулуарных обменов мнениями между знатоками. Впрочем, она не испытывала по этому поводу особой досады, поскольку в последнее время ее мысли в основном занимала беременность Франсуазы. Жанна уже забыла, как чудесно наблюдать за изменениями в теле, за округлившимся животом, в котором происходит еще невидимая, но тем не менее бурная жизнь. В свои двадцать девять лет она уже не надеялась родить: тело слишком много страдало, вынужденное сопротивляться невзгодам, и уже несколько месяцев у нее не было менструаций. Но она не забыла те ощущения, когда чувствуешь в животе движение ребенка и толчки. Ее опыт материнства был кратким и трагичным, но очень насыщенным.

В июле 1769 года к обитателям Шато-де-Монплезир присоединился новый гость. Недавно прибывшего из Франции Поля Филиппа Сангвина де Жоссиньи, совсем молоденького офицера, назначили адъютантом генерал-губернатора Иль-де-Франс шевалье де Роша. Пьер Пуавр, обладающий безошибочным чутьем по части знакомств с нужными людьми, расспросил о нем и узнал, что юноша располагает свободным временем и явно хандрит. Инженер по образованию, Жоссиньи также был блестящим рисовальщиком, и Пуавр хотел привлечь его к иллюстрированию «естественной истории» Маскаренских островов.

И вот однажды вечером молодой человек принес под мышкой большую картонную папку, полную рисунков, нервный, испуганный, потный от страха и жары. Даже приветливость и отеческая простота Пьера Пуавра не смогли снять его напряжение: Жоссиньи был настолько взволнован грядущей встречей со знаменитым ботаником Филибером Коммерсоном, которому отчаянно мечтал понравиться, что буквально растерял все силы и слова. С другого конца стола Франсуаза наблюдала за этой сценой с еле заметной насмешливой улыбкой, а доброжелательная Жанна с удовольствием приняла участие в обычном ритуале знакомства. После ужина, когда со стола убрали, Пьер Пуавр попросил гостя показать несколько рисунков. С довольным видом управляющий облизывался, словно большой кот, наевшийся сметаны. Четыре головы с любопытством склонились над листами, заполненными набросками черепах, ящериц и змей, действительно весьма примечательными своей точностью, тщательностью и мастерством линий. Жанна заметила во взглядах Филибера и Пьера огонек сдерживаемой эйфории и с удовольствием мысленно отметила, что Жоссиньи только что успешно вошел в очень узкий круг соратников Филибера. Но пока молодой человек об этом еще не знал; бледный как смерть, дрожащий, он выискивал малейшие признаки одобрения, не в состоянии разгадать непроницаемое выражение лица Коммерсона. «Неужели этот бесчувственный не видит, как мучается бедный мальчик?» – возмутилась про себя Жанна. Взяв инициативу в свои руки, она подошла к Жоссиньи поближе и, склонившись над его работами, произнесла ясным и четким голосом:

– У вас замечательный талант, господин де Жоссиньи…

Молодой человек бросил на нее полный признательности взгляд, а потом поднял глаза на остальных. Все смотрели на него с симпатией.

– Да, – кивнул Филибер, выдержав красноречивый взгляд Жанны, – вы очень талантливы, мой юный друг. Не согласитесь ли поработать на меня?

– Именно эту мысль я и держал в голове! – воскликнул Пьер, хлопнув себя по бедру единственной рукой. – Ваше сотрудничество было бы очень плодотворным!

– Действительно, – проворковала в свою очередь хорошенькая Франсуаза, отчего по-юношески гладкие щеки Жоссиньи вспыхнули румянцем. – У моего дорогого мужа безошибочное чутье, он никогда не ошибается…

– Должен признаться, для меня это огромная честь, – пробормотал в ответ молодой человек.

– Вот и отлично! Сами видите, как я рад этому! – воскликнул Пьер, чувствующий себя на вершине блаженства.

Застигнутый врасплох молодой человек покачнулся от сильного дружеского толчка управляющего, а Франсуаза весело рассмеялась. Ее муж всегда производил такой эффект: трудно было ожидать столь бурной энергии от уже пожилого и к тому же однорукого мужчины, и каждый раз для нее было удовольствием видеть ошеломленные лица новых знакомых.

Взаимопонимание между Филибером и Жоссиньи возникло почти мгновенно, они обнаружили множество точек соприкосновения при незаметном потворстве Жанны, которая намеренно отошла в сторону, довольствуясь ролью наблюдателя. Все годы знакомства с Филибером Жанна была свидетельницей его дружеских отношений, сердечных и наполненных эмоциями. Впрочем, Коммерсон вызывал как самую бурную привязанность, так и не менее сильную зависть. Либо белое, либо черное, никаких полутонов, – он весь был огонь и пламя, никаких полумер или едва теплых чувств. И нередко выдерживать такой накал было утомительно. Чтобы разделить жизнь Филибера и выдерживать его ритм, требовались выдержка и решимость, а также доблестное и бесстрашное сердце. Но также следовало знать, когда необходимо отойти в сторону. Со временем Жанна это усвоила, руководствуясь инстинктом самосохранения, потому что как здесь, на острове, так и раньше во Франции Филибер никого не оставлял равнодушным. Он либо стремительно очаровывал и покорял, либо раздражал и злил, обретая в одном и том же кругу поклонников и недоброжелателей, причем последние не прощали ему ни связи вне брака, ни прямоты в речах, ни стиля жизни, который считали развратным, нерелигиозным и неподобающим.

Раньше Жанна страдала от чужих неодобрительных суждений. Именно из-за нее Коммерсон навлек на себя презрение общества, перед ним закрылось множество дверей. И его поведение только усугубляло ситуацию: Филибер словно пытался противостоять всему миру с вызывающим безразличием. Жанне было больно за любимого, она возмущалась и негодовала из-за некоторых высказываний, чувствовала себя униженной, раздавленной. Но невозможно бесконечно взваливать на свои плечи чужие огорчения, разочарования и гнев, так можно и зачахнуть. В итоге она тоже научилась отстраняться и защищать свою внутреннюю свободу. Сейчас Жанна находилась в том периоде, когда стремишься к умиротворению, спокойствию. Она знала, что заслуживает этого после стольких бед и невзгод, и ей было более чем достаточно издалека наблюдать за тем, как четверо друзей – Пьер Пуавр, Николя Сере, Поль де Жоссиньи и Филибер – без передышки увлеченно спорят и обсуждают планы.

Вскоре Филибер приступил к подготовке новой экспедиции. Они договорились, что на этот раз Жанна не будет его сопровождать. Она останется с Франсуазой на все время беременности и продолжит заниматься изготовлением гербариев, что требовало тщательности, трудолюбия и большого количества времени.

Первые экспедиции решили посвятить исследованию центральной части острова и его тропических лесов. Обеспокоенная и мучимая чувством вины из-за того, что Филибер уезжает без нее, Жанна снова не могла уснуть ночи напролет. Она была рада остаться с Франсуазой, но не могла не чувствовать смутного беспокойства, что ее отстранили от приключения.

Филибер отправился в путь с Жоссиньи, многочисленными носильщиками-рабами и мулами, нагруженными полными корзинами инструментов и припасов: как и раньше, он не умел путешествовать налегке. И хотя ученый уезжал не слишком далеко, а их разлука должна была продлиться, самое большее, несколько недель, Жанна все равно переживала это как разрыв. В такие времена, находясь во власти нетерпения и раздражительности, Филибер больше не принадлежал ей. Уже несколько дней он был, можно сказать, призраком самого себя, находясь телом в Шато-де-Монплезир, а умом уже там, в лесу. Для Жанны начинался тяжелый и болезненный период. Во время отлучки Коммерсона Франсуаза родила девочку. Крики, плач и слезы радости. Пьер Пуавр буквально лучился от счастья: в пятьдесят лет он впервые стал отцом. Его дочка вырастет настоящей принцессой, а ее королевством станет самый красивый в мире тропический сад.

Вечером, оставшись одна у себя в комнате, Жанна просматривала работы Филибера, а также всю его корреспонденцию, аккуратно разложенную и убранную в шкатулку. Среди множества писем выдающихся ботаников и друзей тонкая пачка посланий его шурина выглядела более чем скромной. С самого начала их путешествия ответы Пьера Бо оставляли желать лучшего. Кюре ограничивался несколькими скупыми новостями о маленьком Аршамбо, а в остальном читал проповеди и морализаторствовал, к большому огорчению Филибера.

Скучая по любимому, Жанна гладила бумаги, исписанные его крупным почерком, и, закрыв глаза, перебирала воспоминания о нем. Ощущение его рук, бегущих по ее обнаженной коже. Его губы, его горячее дыхание у нее на шее, которое потом спускается по позвоночнику к пояснице. Его объятия, крепкие и обволакивающие… Удивительно, насколько важным оставалось для нее физическое присутствие Филибера. В следующие разы она снова отправится с ним, чтобы присматривать за любимым и служить надежной защитой, в которой он нуждается… Потому что, помимо тоски, Жанну терзало беспокойство. Каким он вернется к ней?

Интуиция не обманула ее: Филибер приехал домой в тяжелом состоянии, страдая от приступов ревматизма и почечных колик, которые приковали его к постели. Страх за его жизнь испортил Жанне всю радость от встречи. Пока Филибер, как древний старик, тащился к кровати, она набросилась на него:

– Когда же ты наконец научишься беречь себя? – Ее голос дрожал от волнения и гнева.

– Одна ночь, чтобы как следует выспаться, а утром буду свежим и бодрым, – прошептал Филибер, совершенно измученный.

Улегшись рядом с ним и с тревогой вглядываясь в изможденные черты неестественно серого лица, Жанна отчеканила:

– Ты измотаешь себя до смерти. И оставишь меня здесь одну.

Приоткрыв глаза, Филибер принялся возражать:

– Нет, что ты, милая, не волнуйся… Ты меня знаешь: я быстро встану на ноги!

– В следующий раз я отправлюсь с тобой.

– Лучше тебе остаться у Пьера, чтобы и дальше работать над нашими гербариями…

Молодую женщину охватило глубокое чувство беспомощности.

– А я настаиваю.

– Жанна, прошу тебя… ты нужна здесь… И Франсуазе приятно, что ты рядом с ней. Мы в долгу перед Пьером. К тому же мне будет приятно знать, что ты в безопасности.

Лежа на спине, Жанна молча уставилась вверх, не пытаясь сдержать слезы, текущие по лицу. Иногда Филибера было не переспорить, что вызывало у нее замешательство и глухой гнев. Она злилась, что он транжирит драгоценное время, которое они могли бы провести вместе, и покидает ее ради высшей цели, с которой Жанна не могла тягаться. Это было просто невыносимо.

Едва выздоровев, Филибер снова уехал вместе с Жоссиньи. На этот раз они сели на корабль и отправились исследовать острова Родригес, Гранд и Бурбон: долгое путешествие, которое продлится целую вечность, но необходимое, потому что многое там только предстояло открыть. Особенно загадочным оставался Гранд-Иль, Большой остров. Ни один исследователь еще не осмеливался углубляться в его земли, довольствуясь побережьем. Единственное, что французы пока знали о нем, – высокая стоимость местных рабов, послушных и трудолюбивых. А вот остров Бурбон был известен лучше, так как его населяли несколько тысяч французских колонистов. Занятый в основном кофейными плантациями, он являлся пристанищем бывших флибустьеров, помилованных во время правления Людовика XIV. Филибер рассчитывал добраться до подножия внушительного вулкана Питон-де-ла-Фурнез с его выбросами углекислого газа – зрелище, которое ученый не желал упускать ни под каким предлогом, а Жоссиньи собирался зарисовать карандашом и пером.

Прощание было мучительным для Жанны, охваченной дурным предчувствием. Никогда еще они не расставались так надолго. И хотя Филибера сопровождали здравомыслящие люди, он все равно отправлялся в неизвестность.

– Ты ведь будешь осторожен, правда? Никакого необдуманного риска! Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне целым и невредимым.

– Обещаю тебе, не волнуйся, моя красавица, – прошептал Филибер Жанне на ухо, крепко прижимая ее к себе.

– Мне так хочется поехать с тобой…

– Но тебе и так пришлось достаточно пережить. Оставайся с Франсуазой. Вы составите друг другу отличную компанию.

– Скажи мне, что это будет последняя поездка…

– Да, последняя. После этого можно подумать и о возвращении во Францию. Мы скоро выполним свою миссию.

Жанна заметила в глазах Филибера тот веселый огонек, который загорался накануне каждого отъезда. Радость исследователя превосходила в нем любые другие чувства, и без нее Филибер не сможет обойтись до последнего вздоха, в этом Жанна была убеждена. Смирившись, она удовольствовалась тем, что страстно прижалась губами к его губам, чтобы оставить на них свой отпечаток, чтобы он не забыл ее, даже когда будет далеко, затерянный в тропическом лесу.

Во время отсутствия Филибера и Жоссиньи один любопытный персонаж воспользовался возможностью незаметно проникнуть в Монплезир. В 1768 году некий Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер приступил к исполнению обязанностей инженера в Порт-Луи, игнорируя ходившие о нем дурные слухи насчет сомнительного происхождения его диплома и дворянства. «Жалкий тип», – говорил о нем Пьер Пуавр, который не питал симпатий к Сен-Пьеру и тоже относился к нему с некоторым подозрением. Не имея возможности отказать инженеру в гостеприимстве, интендант оставался настороже, беспокоясь, что кто-то может захотеть, так сказать, поохотиться на его землях. И кое в чем совсем не ошибся, как констатировала Жанна: будучи прекрасной наблюдательницей, она поймала несколько красноречивых взглядов Сен-Пьера в сторону хорошенькой Франсуазы. Последняя, однако, не стеснялась высмеивать неприятного гостя, как только он поворачивался к ней спиной. Высокий, долговязый, с постоянно недовольным или даже злобным выражением лица, Бернарден де Сен-Пьер был человеком загадочным, одновременно притягательным и отталкивающим. Юмор явно не был его сильной стороной, как раз наоборот, а его длинные тирады во время трапез, как правило, портили атмосферу за столом.

Не имея особого призвания и доведенный до крайней нищеты, которую он пытался скрыть, стараясь выглядеть достойно, Бернарден де Сен-Пьер любил выражать тоску по родине, то и дело обрушиваясь с очень резкой критикой на Порт-Луи и его жителей. Он сетовал на плохое управление островом – правда, признавая, что оно значительно улучшилось с прибытием Пуавра, – открыто обличал непомерную стоимость жизни, антисанитарию в некоторых районах, насилие со стороны поселенцев, повсеместную коррупцию, несправедливость, унизительное положение креолов и столь недостойное явление, как рабство. Пьер Пуавр разделял его точку зрения на торговлю людьми. Бернарден де Сен-Пьер, конечно, был прав; интендант и сам работал над тем, чтобы с рабами обращались лучше, и ненавидел отношения, основанные на насилии и презрении. Казалось бы, он должен был поладить с Бернарденом: Пуавра не заботила подлинность происхождения и диплома, лишь бы сам человек был достойным. Но на отношении к рабству их «родство душ» и заканчивалось. Во всем, что касалось остального – чувствительности, вкуса, ценностей, темперамента, – Бернарден вызывал у Пуавра отторжение. В итоге хозяин Монплезира окрестил гостя большой угрюмой цаплей, наблюдая, как тот бродит по садам с блокнотом в руке и страдальческим выражением лица, словно ищет вдохновение, а оно, капризное и непостоянное, все время ускользает.

– Помимо всего прочего, этот месье гордится тем, что пишет романы и обладает великим умом, – кисло замечал Пьер Пуавр.

– А меня он забавляет, – возражала Франсуаза, качая их новорожденную дочь. – И я тоже огорчаюсь из-за него. Мне кажется, он чувствует себя здесь очень одиноким.

– Хм. Одиночество его явно озлобило.

– Он словно мрачный дух.

Получается, мрачные духи привлекательнее прочих? Однако Жанна была вынуждена признать, что в этом человеке есть что-то притягательное. Привыкшая держаться в стороне, она улавливала жесты, мимику и взгляды, которые не обманывают. Бернарден был не просто бунтарем и зловеще мрачным человеком: он был и влюбленным безумцем, чья душа и сердце пронзены горечью и печалью. Первый же взгляд, брошенный на Франсуазу, поразил его как молния. И с тех пор он неприкаянно бродил вокруг, не в силах удержаться от того, чтобы не ухаживать за ней, едва Пуавр отворачивался; следовал за Франсуазой как тень, стремясь угодить, вмешиваясь в дуэт, который образовался у них с Жанной. Липкий, скользкий – по-другому писателя было не назвать.

– Нас все время видят вместе, и в конце концов все подумают, будто у нас роман, – раздраженно пробормотала Франсуаза. – Прошлой ночью, перед тем как лечь спать, я обнаружила вот это письмо, которое подсунули мне под дверь. Хорошо еще, что Пьер не нашел его раньше меня.

– Придется ему отказать от дома, вежливо, но твердо, – предложила Жанна.

– Он кажется таким несчастным, бедняга!

– Да, иногда на него даже смотреть больно.

Однажды очень ранним утром, гуляя в одиночестве по аллеям сада Памплемус, Жанна столкнулась нос к носу с Бернарденом, который, сидя на каменной скамье, что-то лихорадочно строчил в блокноте. Он казался настолько поглощенным своим занятием, что не сразу заметил ее. Жанна уже собиралась незаметно уйти, как вдруг у нее под ногой хрустнула ветка. Бернарден подскочил, словно пойманный с поличным, а затем поспешно встал, уронив на землю блокнот и карандаш.

– О, не тревожьтесь из-за меня! – успокоила его Жанна, мысленно ругая себя за неосторожность. Она мечтала о спокойном уединении, но теперь оно было нарушено…

– Нет, что вы, совсем наоборот, для меня было бы большой честью провести с вами эти мгновения! – воскликнул молодой писатель, движимый болезненной надеждой, которая придавала его взгляду выражение страдальческой ярости.

Смирившись с его обществом, которое каждый раз заставляло ее чувствовать себя неловко и которое грозило омрачить ее прогулку и ее мысли, Жанна отвернулась и сделала несколько шагов, в то время как Бернарден поспешил поднять свои вещи и спрятать в карман. Догнав Жанну, он пошел рядом с ней. Покосившись на спутника, она первой из вежливости нарушила молчание: светская беседа показалась ей в тысячу раз предпочтительнее неловкого молчания.

– Вы пишете?

– Да-да! Сейчас у меня в голове много грандиозных проектов. Я приступил к описанию своих путешествий, которое хотел бы сделать как можно более точным, тщательным и подробным как в этнографическом, так и в географическом, ботаническом и геологическом плане…

– О… это действительно грандиозный проект.

– В самом деле. Но также я думаю о более романтичном произведении.

– Вот как? – переспросила Жанна, заинтригованная.

– История невозможной любви на этом самом острове, которая опровергнет идиллическую иллюзию, которую мы создаем для себя в здешнем фальшивом раю…

– Понятно.

– Сейчас я лишь набрасываю черновик. Проникаюсь обстановкой, наблюдаю, записываю… Я не собираюсь писать легкомысленный романчик с целью развлечь поверхностные умы всякой экзотикой. Напротив, я хочу направить человечеству послание, разоблачить пороки, пробудить совесть.

Восторженные мечты Бернардена поглотили оставшуюся часть их прогулки: начав свои разглагольствования, он уже не замолкал. Никогда еще Жанна не видела человека, который выражался бы так манерно и напыщенно, да еще с нечеловеческим напряжением в голосе, словно находясь во власти скрытой лихорадки, сжигающей его изнутри. Жанна гадала, всех ли авторов вот так «преследуют» их работы в процессе создания и всегда ли творческий процесс является таким болезненным. Она вспомнила «Новую Элоизу» – единственный роман, который прочитала в жизни, но который сильно ее потряс. Может ли романтическое произведение с его искусственностью и дьявольским подражанием реальности оказать большее влияние, чем строго научный труд? Вполне вероятно… Эмоции и чувства всегда берут верх над разумом, так устроен человек, и она сама не исключение.

В ту ночь у Порт-Луи разразился сильный шторм, не позволивший Пьеру Пуавру сомкнуть глаз: он беспокоился за свой сад, который могли разрушить порывы ветра, к тому же ему не давала покоя мысль о кораблях, застрявших в бухте. И беспокойство интенданта оказалось небезосновательным. С рассветом в дверь особняка постучали: у побережья терпел бедствие корабль, не успевший выйти из бухты до бури. Следовало готовиться к худшему.

Пьер, Франсуаза и Жанна отправились в экипаже на северную оконечность побережья – туда, откуда было проще рассмотреть терпящее бедствие судно. Когда они прибыли, на пристани уже собралась целая толпа любопытных, плотная масса народа, которую пришлось расталкивать локтями. Шторм утих, но ветер оставался сильным, и серое море было крайне неспокойным. На его бушующих волнах раскачивался поврежденный корабль с оторванными парусами, его неудержимо влекло к острым рифам. Издалека виднелись силуэты людей, которые метались по палубе, спуская шлюпки на воду.

В толпе зевак Пьер Пуавр и две молодые женщины заметили бывшего капитана «Ворчуньи», господина Дюкло-Гийо, который с мрачным видом наблюдал за происходящим в подзорную трубу. Толпа у него за спиной издавала крики ужаса, содрогалась и громко возносила молитвы.

– Кораблю конец, – печально изрек Дюкло-Гийо.

По волнам плыли обломки дерева, бочки и тюки с товарами, отданные на растерзание океану. Одному богу было известно, где они в конце концов затонут, поскольку течения здесь отличались непредсказуемостью. Там были и люди; когда Жанна поняла, что это не предметы, а несчастные отчаявшиеся души, цепляющиеся за случайно попавшиеся доски, кровь у нее заледенела от ужаса. Женщины плакали. Для этих несчастных ничего нельзя было сделать, даже послать спасательные шлюпки: море было еще слишком неспокойным, а эта сторона береговой линии – слишком крутой и опасной. Собравшимся на берегу лишь оставалось беспомощно наблюдать и молить Бога, чтобы жертв оказалось поменьше.

Жанна уже собиралась повернуться и уйти; ее взгляд был затуманен слезами, а сердце буквально разрывалось от горя. Тут она заметила в нескольких шагах от себя лихорадочно-беспокойную фигуру Бернардена, который что-то быстро писал в записной книжке, как одержимый, казалось не сознавая, что происходит рядом с ним.

– Я пойду немного прогуляюсь, – сказала Жанна Франсуазе, поспешив отойти в сторону. – Увидимся в карете…

– Но куда же ты? – спросила супруга интенданта, пораженная тем, что можно отвернуться от такого зрелища, хоть и трагического, но в то же время захватывающего.

Жанна не соизволила ответить, пробираясь, как воровка, сквозь толпу, вдыхая полной грудью соленый морской воздух, потрясенная и опечаленная.

В тот вечер за ужином обсуждали исключительно кораблекрушение. Пуавр никак не мог успокоиться: человеческие и материальные потери наверняка значительные, судно только что сошло с верфей в Лорьяне, финансовые последствия будут тяжелыми для судовладельца и его клиентов. Что же касается капитана корабля, пережившего кораблекрушение, то он заплатил высокую цену за свою неопытность и некомпетентность. Какая трагедия!

Несколько дней спустя Жанна снова столкнулась с Бернарденом де Сен-Пьером на одной из аллей сада. Она даже не попыталась избежать встречи, смирившись и, возможно, к тому же встревожившись из-за выражения его лица, более мрачного, чем всегда. Казалось, писатель болен, пожираем невидимым недугом: осунувшийся вид, желтоватый цвет лица, огромные темные круги под глазами.

Безо всяких предисловий Бернарден заявил:

– Я пришел попрощаться с вами, а также с господином и госпожой Пуавр. Иногда нужно уметь удалиться от объекта своих мучений. Кроме того, я больше не в силах выносить этот остров. И особенно ужасное зрелище, которым толпа упивалась прошлой ночью. Такого я больше не выдержу. Я собираюсь вернуться домой, во Францию. Воспользуюсь свободным временем, чтобы заняться писательской деятельностью и проектом, о котором я недавно вам рассказал и который близок моему сердцу.

– Тогда я желаю вам удачи, господин Бернарден де Сен-Пьер.

– И вам удачи, дорогая Жанна. Берегите себя. Единственное, о чем я сожалею, – что не смог сблизиться с вашим спутником, дорогим Филибером, очень достойным человеком…

– Значит, вы не из тех, кто не одобряет наши отношения? – спросила она с невеселой улыбкой.

– Определенно нет! – яростно возмутился Бернарден. – Я достаточно открыт для вас, моя дорогая подруга, даже не смейте в этом сомневаться. Я ненавижу всяческих благонамеренных ханжей, пусть они катятся к черту! Надеюсь, мы снова встретимся в другом месте и в гораздо более удачных обстоятельствах.

– Спасибо, – прошептала Жанна, тронутая этими словами, вырвавшимися прямо из глубины сердца. – Всяких вам благ.

Филибер вернулся в Монплезир с дизентерией. Жанна проводила в поездку еще бодрого мужчину лет сорока, а встретила ослабевшего старика. Это стало для нее настоящим потрясением, неслыханным по своей жестокости. От шока молодая женщина обессиленно пошатнулась. Едва не упав, она была вынуждена лечь в постель. Франсуаза, живот которой снова округлился, оставалась подле нее, пока на обескровленное лицо снова не вернулись краски.

– Ты меня напугала! – упрекнула она подругу, с силой сжимая ей руку.

Сделав глубокий вдох, Жанна попыталась вытянуться на кушетке. Она рухнула на софу в гостиной Монплезира, будто старая тряпка, и сама была в ужасе от того, как выглядит. В его ушах все еще звучали приглушенные восклицания Пьера Пуавра и Поля де Жоссиньи, скрип поспешно отодвигаемых стульев и крик Франсуазы. Та сунула ей под нос носовой платок, пропитанный мелиссовой водой, и приказала:

– Дыши!

– Где Филибер? – почти беззвучно спросила Жанна.

– Его отвели в комнату. Он лежит, а врач за ним присматривает.

– Как он себя чувствует?

– Он поправится.

– Я хочу его увидеть.

– Отдохни еще немного.

– Нет, все хорошо, я готова…

Ставни были полузакрыты, погружая комнату в успокаивающий полумрак. Но окна заботливо оставили открытыми, чтобы внутрь могли проникать запахи из сада, усиленные только что прошедшим ливнем. Полог вокруг кровати слегка вздрагивал под ласкающим легким дуновением воздуха. Филибер лежал на кровати – худое, изможденное тело, которое дождь, ветер и влажная жара, похоже, довели до крайности.

Врач еще не ушел, он собирал свои инструменты, а Пьер, который тоже был здесь, с озабоченным видом читал длинный список рекомендуемых лекарств. Когда вошла Жанна, он поднял голову, изобразив подобие улыбки, и объявил:

– К счастью, природа обеспечивает исцеление недугов, которыми она нас поражает.

Ничего не ответив, Жанна схватила листок и быстро прочитала каракули доктора, бросившего на нее проницательный взгляд поверх пенсне. Внезапно она словно опять оказалась в кабинете мастера Бордонне – нынешняя Жанна, от которой ни у одного растения не оставалось секрета: лечит оно, успокаивает или отравляет.

– Симптомы у него легкие, он поправится, – прошептал Пьер.

Молодая женщина молча кивнула: горло сжал спазм, и говорить она не могла. Да, возможно, со временем Филибер поправится, ему помогут отдых, здоровая диета и лекарства, прописанные врачом. Симптомы будут устранены. Но по-настоящему он никогда не излечится, и рецидивы будут случаться все чаще и чаще.

– Видимо, он пил грязную воду, как часто бывает в подобных ситуациях. Не думаю, что он заразен. Однако я не могу гарантировать и посоветовал бы вам проявлять максимальную осторожность, – предупредил врач.

– Да, я понимаю, – прошептала Жанна.

– Следите за тем, чтобы гигиена всегда была безупречной.

– Мы будем начеку, – пообещал Пьер.

Он проводил доктора до кареты, а Жанна осталась наедине с Филибером, который заснул; дыхание у него было прерывистым и затрудненным, а лицо, блестящее от пота и мертвенно-бледное, казалось восковым. Если бы не легкое вздымание груди, можно было решить, что Жанна смотрит на усопшего, одного из тех, что выставлены в церкви для прощального ритуала. Глубоко подавленная, она опустилась на край кровати, не смея прикоснуться к любимому или обозначить свое присутствие. Она не хотела тревожить его сон – сон, которым он так часто жертвовал.

Филибер пришел в себя только ночью. Жанна задремала на кровати рядом с ним, свернувшись калачиком, чтобы не беспокоить. Ее разбудили полные боли стоны и попытка встать. В мгновение ока она была на ногах.

– Подожди, не двигайся, лежи спокойно.

Жанна помогла ему выпить прохладной воды с отваром каких-то трав, а затем принесла различные микстуры, которые доктор прописал для очищения организма. Выбившись из сил, Филибер позволил себе снова упасть на подушки.

– Ничего не говори, я знаю, – прошептал он с закрытыми глазами.

– Не говорить, как я сержусь на тебя? – парировала она тихим голосом.

– Именно.

Филибер всегда был сильным от природы, и Жанна до сих пор вспоминала, какое впечатление он произвел на нее в их первую встречу своим высоким ростом и невероятной энергией, которую буквально излучал. И даже теперь, ослабев и словно уменьшившись в размерах – пленник положения больного, которое было для него тягостным, – он продолжал излучать особую ауру по мере того, как его разум восстанавливался, гораздо быстрее и упорнее, чем тело.

Едва Филиберу стало чуть лучше, они начали прогуливаться по саду. Жанне приходилось регулярно напоминать о порядке упрямому выздоравливающему, стремящемуся раздвинуть свои границы, чтобы успокоиться и установить нужный темп. Нет, Филибер не собирался в ближайшее время снова отправляться в экспедицию. Во всяком случае, никогда больше без Жанны. Пока что ему следует восстановить силы. Хорошо питаться, лечиться, отдыхать. И пока что не совершать слишком длительных прогулок, быть разумным и беречь себя. Жизнь – это не горящие угли, которые нужно раздувать во что бы то ни стало. Ее можно растянуть, замедлить, позаботиться о ней, чтобы сохранить как можно дольше.

– Если бы ты хоть иногда мог найти время, чтобы ничего не делать… – вздыхала Жанна.

Она очень любила эти прогулки наедине, неторопливые и медленные, потому что они давали ей прекрасную возможность поговорить обо всем и ни о чем, сохраняя Филибера для себя одной. Давали возможность рассказать о странном характере Бернардена де Сен-Пьера и его безнадежной, такой печальной любви к прекрасной Франсуазе, с которой Филибер, несомненно, скоро увидится. О прекрасных качествах Николя Сере, чувствительного, интуитивного и увлеченного садовода. О безупречной самоотверженности Жоссиньи, большого труженика. О щедрой дружбе Пьера Пуавра, такой яркой и благородной. И об ужасном кораблекрушении, служившем темой для последних разговоров, – не первом и, увы, не последнем.

В июне 1770 года они отправились в Порт-Луи, чтобы поприветствовать господина Верона, возвращавшегося с Молуккских островов. Удовольствие увидеть его снова было чрезвычайным, они уже представляли себе долгие разговоры по вечерам за столом четы Пуавров. Если небо будет достаточно чистым, они смогут наблюдать за звездами, внимая ученым объяснениям астронома. Предстояло много захватывающих моментов, которые побудили бы Филибера сохранять спокойствие и забыть о желании снова заняться исследованиями.

Увы, человек, которого они встретили, доживал последние дни. Неудачи не переставали преследовать Верона. Прибыв на Суматру слишком поздно, он пропустил прохождение Венеры, совсем ненамного. Тогда он поднялся на борт «Бдительного», чтобы отправиться в Манилу, в надежде понаблюдать за прохождением Меркурия. Именно во время одного из наблюдений Верон и заболел зловредной лихорадкой.

На пятый день после возвращения в Порт-Луи астроном отдал богу душу. Это событие глубоко поразило Жанну и Филибера. Верон был самым молодым из них, всего тридцать четыре года, и первым ученым из экспедиции Бугенвиля, который больше не увидит Францию, погибнув при исполнении научных обязанностей. Для пары это был тяжелый удар. Впервые они заговорили о желании вернуться. Прошло больше года с тех пор, как они поселились здесь, вопрос давно улажен, а возможный скандал забыт. Жанна все больше и больше стремилась к возвращению. Филибер сможет представить свои работы в Академии наук и наконец получит почести, которых заслуживает. Они найдут себе тихий маленький домик, где Жанна продолжит выполнять роль экономки, скромной и незаметной, и потекут спокойные дни. У Филибера, конечно, еще оставалась охота к перемене мест, но его походы не будут иметь ничего общего с долгими и опасными тропическими экспедициями. Да, все нужно как следует обдумать и начать готовиться. Отъезд Бернардена де Сен-Пьера в ноябре 1770 года только укрепил влюбленных в их решении.

Странное дело, но именно сейчас в Порт-Луи вернулся Аотуру. Проведя всего год во Франции, он, судя по всему, был уже не так ею очарован. В конце концов молодой туземец почувствовал тоску по родине и теперь желал отправиться на остров и к своим. Молодой человек сильно изменился, стал более серым и печальным, чем в воспоминаниях Жанны, которая испытала огромное потрясение, встретив его в порту. Куда же делся неуместный звонкий смех, который всегда был свойственен юноше? Где его прежняя общительность и радость жизни, где физическая мощь, которая делала его таким красивым и сильным? Пребывание во Франции, судя по всему, изменило туземца, и дело было не только в климате. Антуан де Бугенвиль не переставал заботиться о своем подопечном, не имея, однако, возможности защитить его от тягот европейской жизни. Именно с целью спасти таитянина от угасания он наконец и предложил юноше вернуться к своим, на что Аотуру поспешил согласиться. Молодой туземец хранил рекомендательное письмо, которое дал ему Бугенвиль, как талисман, – последнее, что связывало его с покровителем. Французский мореплаватель взял на себя все дорожные расходы и попросил Пьера Пуавра приютить молодого туземца во время его остановки в Порт-Луи, прежде чем тот отправится на Таити. Эту просьбу Пьер Пуавр выполнил не без некоторого беспокойства: Аотуру, похоже, находился не в лучшей форме. Все решили, что причиной этого являются разочарование и дорожная усталость.

Если Аотуру сбежал из Франции, то Филибер теперь только и мечтал о том, чтобы вернуться туда. Воспользовавшись началом выздоровления, он вложил всю свою энергию в переписку, которая подготовила бы их приезд, заранее извещая о нем друзей и знакомых. Также ботаник объявил об этом решении своему зятю, горя желанием снова увидеть сына. Видя, как Коммерсон изнуряет себя работой, Жанна попыталась его утихомирить, но он, похоже, не осознавал своего лихорадочного состояния. Пребывая в опасном отрицании, Филибер оставлял без внимания предупреждающие сигналы, которые посылало ему тело. Тропический климат стал очень тяжелым испытанием для его организма, но по возвращении во Францию он без труда поправится, и Жанне не следует так беспокоиться и трястись над ним! Как только закончится сезон штормов, они отправятся в путь.

Однако приступ малярии приковал Филибера к постели на несколько недель, отложив его планы, поэтому он не смог сопровождать Жанну и Аотуру в тот день, когда последний сел на борт торгового судна, которое должно был доставить его на Таити. Оставшись одна на пристани, Жанна, терзаемая дурным предчувствием, смотрела, как корабль поднимает якорь. Во время прощания Аотуру с грустной улыбкой на губах сгреб ее в объятия с меньшей силой, чем обычно, взгляд его туманили слезы. Жанну переполняла боль, хотя она изо всех сил старалась удержаться от рыданий, не в состоянии произнести ни слова. «Если бы я тогда знала!» – подумает она позже, крайне подавленная и потрясенная. Возможно, она обняла бы юношу еще крепче и уговорила продлить пребывание в Порт-Луи, чтобы Аотуру выздоровел, прежде чем отправиться в завершающий переход. Она бы позаботилась, чтобы за таитянином приглядывали, пусть даже на расстоянии. Возможно, это защитило бы его. Увы, судьба Аотуру была предрешена, и, как всегда в таких случаях, с опозданием на несколько месяцев Филибер и Жанна узнали, что он заболел оспой на борту судна у Порт-Праслен и его тело сбросили в Индийский океан. Смерть Аотуру, не успевшего вернуться на родной остров, сильно потрясла Филибера, но он отказывался видеть в этом предупреждение. Напротив: заставил себя встать, изобразив быстрое выздоровление. Тогда они и представить себе не могли, какая драма вскоре потрясет Монплезир.

Однажды вечером Пьер Пуавр ворвался в апартаменты Филибера и Жанны с крайне взволнованным видом. В руке он держал только что распечатанное письмо.

– Герцог Шуазель-Праслен отправлен в изгнание! – воскликнул он.

Ничего не понимая, Жанна озадаченно уставилась на него. Она еще не видела связи отставки морского министра, защитника Бугенвиля и Вольтера, с судьбой Коммерсона и его друзей… Низменные махинации и грязные игры Версаля казались ей далекими и нереальными. Но Пьер был не на шутку взволнован, а Филибер буквально застыл от испуга. Управляющий расхаживал по комнате, как загнанный зверь, а Филибер побледнел, едва услышал слова друга:

– Мне сообщают, что я скоро буду отправлен в отставку. Как и все те, кто пользовался покровительством министра. Нам придется вернуться во Францию куда раньше, чем мы собирались… и вам тоже.

Жанну тут же охватила волна паники, она почувствовала, что задыхается.

– Но когда? – услышала она свой голос, прозвучавший без всякого выражения, словно неживой.

Пьер обратил на нее печальный взгляд.

– Боюсь, это произойдет очень скоро; я уже знаю имя своего преемника, который отправится к нам не позднее чем через одну-две недели. В Версале все решили стремительно, но понадобилось время, чтобы новость дошла до нас. Поэтому она и свалилась как снег на голову. Франсуаза в ужасе: в ее состоянии хуже ничего быть не может. Ее пугает мысль, что придется провести пять месяцев в море, а то и родить на корабле.

– Значит, нам не могут предоставить отсрочку? – умоляюще произнесла Жанна, бросая растерянный взгляд на Филибера, чей плачевный вид и болезненная худоба, придающая ему сходство со скелетом, не предвещали ничего хорошего. Полубольной, он ни за что не сможет выдержать такое скорое и долгое путешествие. Филибер с трудом выздоравливал от сильной лихорадки и перенес несколько рецидивов, будто болезнь перешла в хроническую форму. Требовалось время, чтобы он полностью восстановился. Отправляться сейчас было невозможно, опасно и бессмысленно!

Словно прочитав ее мысли, Пьер беспомощно пожал плечами и сообщил:

– Меня ждут в Версале с докладом через пять месяцев. Разумеется, если Филибер все еще слишком слаб, чтобы путешествовать, я позабочусь о том, чтобы вам предоставили отсрочку…

– Это даст нам время навести порядок в образцах, – объявил Коммерсон, выпрямляясь на кушетке. Цвет лица у него был белее подушки, которая поддерживала спину. – Надо все упаковать, запечатать, закончить последние заметки. Необходимо, чтобы наш багаж транспортировался в самых лучших условиях, чтобы максимально избежать потерь.

Пуавр кивнул, отводя взгляд.

– Я попрошу Жоссиньи приехать и помочь вам. Впереди много работы, а тебе, мой друг, все еще нужен отдых…

– Я хорошо себя чувствую! – возразил Филибер.

– Конечно, но только пока ты лежишь в постели, – вмешалась Жанна несколько сухим тоном.

Они уставились друг на друга: блестящий от лихорадки взгляд Филибера и сверкающий гневом взгляд Жанны. В любом случае Коммерсон был не в состоянии встать, чтобы у него тотчас же не закружилась голова. Из гнилостных болот Гранд-Иль, помимо дизентерии, Филибер привез и упрямую лихорадку, без сомнения вызванную укусами комаров, которые преследовали путников в некоторых местностях. И выздоровление грозило затянуться.

Франсуаза кружила вокруг зияющих дорожных сундуков, как обезумевшая пчела, мешая горничным, что только усиливало общую нервозность. Известие о скором отъезде прозвучало предупредительным выстрелом, будто внезапный ураган, разрушив прекрасную жизнь, которую они себе построили. Ей предстояло путешествовать с маленькой дочкой, совсем еще младенцем, и новым ребенком, растущим в утробе, что ужасно тревожило молодую женщину.

– Я стараюсь быть сильной и смелой рядом с Пьером, – призналась она Жанне однажды вечером, сидя на веранде, – но сердце у меня разбито. Знала бы ты, как мне страшно… Пьер очень разочарован. Мы были здесь счастливы. Муж отлично управлял островом, все его ценили, и он того заслуживал. И вот как его отблагодарили: уволили, словно жулика! Этот сад был его работой, его мечтой, а теперь придется всё бросить…

– Да, ужасно тяжело.

– А вы, что будет с вами? Пьер сказал, что вы не поплывете с нами… Но, Жанна, вы же не собираетесь оставаться одни в Порт-Луи?

Чувствуя, как горло сжимается от переживаний, Жанна постаралась успокоить подругу:

– Мы присоединимся к вам сразу, как только станет возможно. Когда Филибер поправится. Путешествовать в его состоянии неразумно: он не выдержит долгого плавания. Но это всего лишь вопрос нескольких месяцев, и мы снова увидимся…

Теперь Франсуаза уже плакала горькими слезами, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Жанне пришлось собрать все силы, чтобы не поддаться отчаянию и тревоге в ожидании предстоящих дней, когда четы Пуавров больше не будет рядом и они уже не смогут пользоваться защитой управляющего.

В тот вечер Жанна задержалась в саду дольше обычного; ночь уже тихо опускалась на остров. Вдалеке светились окна усадьбы, словно огни маяков в открытом море, точка опоры. Наверху, в самом конце галереи, свет в окне спальни Филибера тоже горел. Как всегда, ученый проснулся очень поздно.

Впервые с начала этого приключения Жанну охватила мучительная тоска по дому. Да, ей полюбилось это место, но она все больше и больше тосковала по прекрасному буржуазному дому в Тулон-сюр-Арру, где она познакомилась с Коммерсоном, а также по родному Морвану, его дремучим лесам, скрытым в чаще озерам, тайным долинам и извилистым тропинкам. Все чаще молодую женщину посещали воспоминания, которые иногда будили ее по ночам и доводили до слез, а сердце буквально выворачивалось наизнанку, как перчатка. Вот бы отплыть вместе с Пуаврами и сопроводить Филибера до конечной цели их путешествия – домой, к сыну, на заслуженную пенсию, в надежное и безопасное место! Но придется еще подождать.

Прощание с Пуаврами получилось именно таким, какого Жанна и опасалась: душераздирающим и зловещим. У Пьера Пуавра был болезненный вид; три года, проведенные в Порт-Луи, проносили мимо супругов в виде ящиков и сундуков и бесцеремонно грузили на борт – на самом деле ничтожную их часть, которую успели упаковать.

– Это будет моя последняя миссия, – горько признался Пьер Филиберу. – Что бы мне ни предложили в Версале по возвращении, я откажусь и удалюсь в свои земли. Нынешний период моей жизни закончен. Я создам новый сад и буду наблюдать, как он растет. Он станет моим убежищем, где я смогу смотреть, как взрослеют мои дети.

– Я тоже об этом мечтаю, – сказал Коммерсон.

Он уже вставал с постели и двигался, хотя здоровье по-прежнему оставалось хрупким. Теперь Филибер был лишь тенью себя прежнего: похудевший, сгорбленный, постаревший. Пьер с беспокойством посмотрел на друга.

– Береги себя, слышишь? И чтобы больше никаких безумств. Увидимся через год у меня. Ты мне понадобишься, чтобы обустроить мой идеальный сад.

Двое мужчин с чувством обнялись.

– Да, как можно скорее, обещаю…

– И остерегайся моего преемника. Этот Майяр-Дюмесль доброго слова не стоит: ограниченный ум за постным лицом.

Жанна не стала ждать, пока корабль исчезнет за горизонтом, и поспешила вернуться в Монплезир. Зрелище было слишком болезненным.

– Идем домой, нам тоже нужно укладывать сундуки в дорогу, – сказала она Филиберу, потянув его за рукав в направлении кареты, ожидавшей их в конце гавани.

Не возразив ни единым словом, он с отсутствующим видом последовал за ней. У них давно вошло в привычку избегать физических контактов на публике. Но как только они оказались защищены от чужих взглядов, лицом к пятнистой спине тощей лошади и кучеру из местных рабов, их пальцы сразу же встретились и больше не отпускали друг друга. Влюбленные молча наблюдали, как мимо проплывают улицы, в то время как карета прокладывала себе путь сквозь разношерстую толпу. Щелчки кнута по крупу лошади казались зловещим предупреждением.

Пьер нарисовал точный портрет своего преемника. Сухой, нервный, суетливый и подозрительный человек, новый интендант Порт-Луи Жак Майяр-Дюмесль сразу по прибытии взял бразды правления в свои руки и принялся искоренять некоторые «прежние привычки» жителей острова. Первая встреча нового интенданта с Филибером прошла напряженнее некуда. Сам увлекаясь ботаникой, но обладая субъективными взглядами и довольно ограниченным кругозором, Майяр-Дюмесль мгновенно вступил в соперничество с Коммерсоном, присутствие которого в Порт-Луи скорее обременяло управляющего, чем радовало. Кроме того, он не одобрял едва скрываемую связь между натуралистом и молодой женщиной неясного происхождения; их демонстративное сожительство Майяр считал развратным и постыдным.

Паре было приказано покинуть Монплезир. Также им уменьшили жалованье, прежде составлявшее три тысячи ливров. И поскольку пребывание пары на острове считалось временным, им предоставили жалкое пристанище в доме некоего господина Безака в простонародном районе Флакк. Их явно хотели побудить быстрее покинуть остров.

Дом из светлого облупившегося дерева с жалюзи на окнах совершенно обветшал. Сквозь доски, набитые абы как, свободно проходили воздух и дневной свет: судя по всему, здание возводили наспех, безо всякого старания. Пол веранды местами прогнил, зияя дырами, а перила опасно наклонялись в сторону пустыря, заменявшего сад. Заросший высокими сорняками, он тревожил Жанну еще больше, чем состояние дома: неухоженная территория служила идеальным убежищем для пауков и других страшных тварей. Поэтому, едва поселившись в хибаре и сделав внутри уборку, Жанна отправилась на поиски садовника. Николя Сере охотно предоставил им одного из многочисленных рабов, которых нанимал для содержания парка Памплемус. Ботаник не осмеливался смотреть в глаза Жанне, отчаянно стыдясь того, как с ними обошлись. Николя не понимал причины такого пренебрежения. Чем они это заслужили? Разве так уж необходимо, чтобы покровители и покровительствуемые пали вместе? К тому же Коммерсон болен и ослаблен. Жалкий род человеческий, печально думал молодой человек, возвращаясь домой с опущенной головой и сжатыми кулаками. Здесь, как и везде, независимо от того, под каким небом живешь, всегда царят одни и те же мотивы: амбиции, власть, соперничество, ревность и конкуренция. Та же гниль сердца и разума, те же подлые инстинкты. Благородных и порядочных людей можно пересчитать по пальцам. И Николя не сомневался: эта пара должна вернуться во Францию как можно скорее.

Вместе с Жоссиньи они были последними двумя преданными друзьями, которые осмеливались ежедневно навещать Жанну и Филибера, принося с собой фрукты, свежую рыбу и новости дня. Сохранение плодов его труда сильно беспокоило Коммерсона, и он поделился с ними своими тревогами. Учитывая антисанитарию и крайнюю влажность в доме, он опасался потерять ценнейшие образцы растений. В довершение всего ящики, как выяснилось, кишели скорпионами. Помимо того что Жанна смертельно боялась ядовитых тварей, собранные растения и семена оказались испорченными. Это была катастрофа. Когда ситуация стала совсем критической, Филибер попросил о встрече с Жоссиньи. Всю ночь он не смыкал глаз – и выглядел как покойник, восставший из могилы.

– Ящики должны отправиться во Францию. Если они останутся здесь, все погибнет. Но мне нужен доверенный человек, который передаст образцы в нужные руки, – заявил Коммерсон в самом начале разговора.

Он собирался продолжить, но зловредный кашель прервал его, согнув пополам. Обеспокоенный Жоссиньи украдкой обменялся взглядами с Жанной, сидящей в стороне. Молодая женщина тоже выглядела не очень хорошо: лицо посерело, а вокруг глаз залегли темные круги. Невыразимая печаль больше не покидала ее, став неотъемлемой частью жизни.

Поскольку Филибер с трудом переводил дыхание, мучимый кашлем, Жанна продолжила за него ровным безжизненным тоном:

– Мы хотели бы, чтобы именно вы сопровождали ящики во Францию и передали их в собственные руки месье де Бюффону в Королевский сад. Также Филибер сделал несколько копий гербариев, предназначенных для других академий Европы, с которыми он поддерживает переписку: в Женеве, Амстердаме и Вене уделяют большое внимание его работе. Поэтому следует позаботиться о том, чтобы каждый адресат действительно получил обещанные гербарии. И вы единственный надежный человек, который, на наш взгляд, сможет выполнить такую миссию…

– Но вы сами скоро вернетесь во Францию, – пробормотал молодой человек.

Жанна не ответила, а в комнате повисла тяжелая тишина, прерываемая надрывным кашлем Филибера, которому снова пришлось лечь. Молодая женщина осторожно задернула полог вокруг кровати, чтобы обеспечить больному немного уединения. Она знала, что Филибер не любит, когда его видят в таком состоянии. Стоя у двери, Жоссиньи, как загипнотизированный, смотрел на молодую женщину. Она двигалась в замедленном темпе, прислушиваясь к вздохам и хрипам Филибера, сама переставая дышать, как только очередной спазм заглушал хрупкую механику истощенного тела. Угасающий свет дня обманчиво озарял лицо Коммерсона, подчеркивая выпуклость скул и углубляя глазные впадины.

Жанну охватило отчаяние. Вот уже несколько ночей она не спала, преследуемая страхом и горем. Они пожирали ее изнутри, как краб с острыми клешнями.

Жоссиньи видел перед собой совершенно раздавленную женщину.

Без единого слова, с облегчением выйдя из комнаты, где пахло смертью, он последовал за Жанной в сад, где двое рабов взмахами серпов расчищали землю. От яркого света пришлось прищурить глаза. На деревьях громко щебетали птицы, в воздухе витали смешанные запахи цветов, земли и гнили. Мутная вода и вид гниющих растений, как ни странно, напомнили Жанне о прогулках по Сене, вызвав тревожные воспоминания.

– Вы сделаете это, Поль? – наконец умоляюще прошептала она.

– Конечно.

– Спасибо… У нас здесь тридцать два ящика. Мне нужно окончательно навести порядок в некоторых гербариях, и я свяжусь с вами, когда все будет готово.

Было бы безумием утверждать, что все имущество Филибера поместилось в этих тридцати двух ящиках. Воспоминания, казалось бы, высохшие, обезвоженные, обесцвеченные, но при этом насыщенные эмоциями и забавными случаями, они позволяли совершить скачок во времени, стоило просто взглянуть на них. Филибер мог бы заново пройти весь свой жизненный путь, просто перелистывая гербарии и дневники, от ранних до совсем недавних. Его память, по-прежнему живая и бодрая вопреки болезни, хранила каждую деталь. Сознавая, что это его итоговое наследие, ученый берег ящики как зеницу ока. Ужасно ослабевший, он смог дойти только до конца сада, где садовники освободили от зарослей скамейку. Поддерживаемый Жанной, Коммерсон буквально падал на сиденье, прерывисто и с трудом дыша, а затем, пока температура воздуха оставалась терпимой, проводил там несколько часов, прислушиваясь к шуму ветра в листьях, пению птиц, наблюдая за игрой света, перемещением тени и солнечных пятен – внимательный, спокойный, умиротворенный. В свои сорок шесть лет он знал, что достиг конца жизненного пути. Вот и всё, думал он с удивлением. Как быстро прошла жизнь, а ведь начиналась она так активно, словно и не собиралась заканчиваться. Но больше всего Филибер думал о Жанне, незаметно наблюдая за ней, когда она считала, что он дремлет, пишет письма или читает. Что с ней станет, когда его больше не будет рядом? Завещание, которое он составил в Париже перед отъездом, может быть вскрыто только после возвращения Жанны во Францию. К тому же он чувствовал себя очень виноватым: увез ее сюда и бросил… Достоин ли он высоких чувств этой женщины? Но нет, не нужно беспокоиться, мысленно твердил он себе, снедаемый тревогой и чувством вины: Жанна еще молодая и сильная. У нее вся жизнь впереди. После его кончины ее ждут новые горизонты.

Поток мыслей прерывался, когда Жанна подходила к любимому, нежная, внимательная, обеспокоенная, и справлялась о его состоянии. Положив прохладную ладонь на потный лоб Коммерсона, она измеряла температуру: кажется, чуть ниже, чем накануне, хотя пульс все еще учащенный, а глаза блестят от лихорадки. Филибер мягко отталкивал ее. Ему претила жалость, он предпочитал обманывать и себя, и Жанну: нет, ему не так уж плохо и с каждым днем становится лучше; немного терпения, и он скоро встанет на ноги. Ему и самому хотелось в это верить.

– Письмо для моего сына отправлено? – спросил он в тот день.

– Да, не беспокойся.

– Когда мы снова увидимся, я не узнаю Аршамбо, – задумчиво пробормотал ученый.

Жанна улыбнулась:

– Действительно, это весьма вероятно… Подумать только, ему скоро исполнится одиннадцать лет…

– Одиннадцать лет, как ты разделяешь со мной жизнь… Боже мой! Я и не заметил, как пролетели годы.

– Мы отправились в кругосветное путешествие на два года, а получилось уже шесть лет.

– Ты тоскуешь по дому, Жанна?

– Иногда… А ты?

– Конечно, я скучаю. Думаю, я уже вышел из того возраста, когда носятся по всему миру. Я стал старым, Жанна…

– Ну вот еще! – весело улыбнулась она. – Больным – это верно, но старым – еще нет.

– Пожалуйста, помоги мне встать, – попросил Коммерсон, морщась, – мне нужно немного размять ноги.

– Да, но всего несколько шагов. Тебя еще лихорадит.

Он оперся на руку, которую Жанна протянула ему – бывшему гиганту, который раньше мог поднять ее без малейших усилий. Затем Филибер медленно, с трудом двинулся вперед, словно каждый шаг стоил ему сверхчеловеческих усилий.

Филибер скончался 13 марта 1773 года, в сияющий день, утопающий в лучах солнца и пении птиц. В такой день стоило бы запретить умирать: настолько немыслимым представлялось окончание жизни. Как могла идеализируемая ученым природа быть до такой степени безразличной, нечувствительной к драме, которая разыгрывалась перед ней? Как могла оставаться такой пышной, полной энергии и жизни, в то время как Жанна была уничтожена, сражена наповал? Предчувствуя конец, она не отходила от постели Филибера в течение двух дней, перестав есть и спать, в то время как он медленно впадал в бессознательное состояние. Дыхание теперь превратилось в ужасающий хрип, который с трудом вырывался из впалой груди. Едва живое истощенное тело все еще пыталось бороться, изнемогая от безнадежных усилий.

Последний вздох, внезапно прервавшийся на середине, был ужасен. Глоток воздуха, резкий вдох – и больше ничего.

Ошеломленная, Жанна не сразу поняла, что все кончено. Рука Филибера, которую она держала в своей, еще горела от жара, а глаза продолжали пристально смотреть на нее, но ладони перестали подрагивать, а грудь замерла.

Жанне показалось, что все ее существо рассыпается прахом, превращаясь в пульсирующую, всепоглощающую жестокую боль. Звериный крик, вырвавшийся из груди, напугал ее саму – протяжный вой, в котором звучало все страдание мира. Мужчина, которого она любила больше всего на свете, покинул ее.

Она стала задумываться о смерти. В самом деле, что ей остается? Зачем продолжать жить? На Жанну, ввергнув ее в бездонную пропасть, только что обрушилась вечная стылая ночь.

Ее пришлось силой отрывать от останков Филибера, которые требовалось быстро похоронить из-за климата. Это сделали бесцеремонно и неуважительно. Полю Жоссиньи, оказавшемуся свидетелем безобразной сцены, пришлось спешно выскочить на улицу.

В день похорон Жанне показалось, что она не сможет встать. Пришлось собрать все силы, чтобы выглядеть достойно и сдержанно перед местной знатью, специально приехавшей на церемонию: не так уж часто богачам представлялась возможность встретиться, развлечься и посудачить. С другой стороны, многие не знали, кто такая Жанна, и потому настойчиво и подозрительно разглядывали ее. Являются ли слухи обоснованными? Эта заурядная, ничего собой не представляющая женщина и есть любовница такого великого натуралиста? Даже новый правитель Майяр-Дюмесль, улыбка которого выглядела хищной из-за торчащих вкривь и вкось зубов, не отказал себе в удовольствии посплетничать:

– А кто, кстати говоря, эта дамочка? Сожительница? Экономка? Служанка?

Никто не осмеливался утверждать наверняка, собравшиеся уклонялись от ответа или откровенно насмехались.

В лучшем случае Жанна вызывала у окружающих жалость, в остальных – безразличие. Слишком застенчивый и слишком подавленный, чтобы вмешиваться, Жоссиньи лишь пристыженно опустил голову. У него было лишь одно желание: чтобы эти стервятники убрались восвояси и оставили Жанну в покое. Ботаник и сам толком не знал, какую роль молодая женщина играла в жизни Филибера: эти двое всегда вели себя скромно и сдержанно. Да он и не позволил бы себе высказать ни малейшего подозрения: в конце концов, их отношения его не касались. Но в тот день молодому ученому было ужасно больно за Жанну, которая, по его мнению, не заслуживала стольких насмешек. За что ей такое неуважение? Неужели из-за того, что они с Коммерсоном жили в свободном союзе, с ней нужно обращаться как с зачумленной?

Управитель Майяр-Дюмесль был самым грозным из всех: выкатив грудь колесом, словно задиристый бойцовый петух перед дракой, он буквально исходил грубыми презрительными полунамеками. Для него Жанна была никем и, следовательно, не могла претендовать на какие-либо особые права. В то утро, петляя между белыми могилами по пути с кладбища, интендант подвел итог несколькими небрежными словами:

– Надо урезать ей содержание: размер королевской казны имеет свои пределы, а заниматься благотворительностью не в моей компетенции. Ей придется найти другую работу, но это наверняка не составит для нее особой трудности…

Изумленный, Жоссиньи не осмелился представить себе, что тот имел в виду и как следует понимать его намек. Поль остановился и дождался, когда все, включая кюре, уйдут, а он сможет присоединиться к Жанне у свежей могилы. Чувствуя себя совершенно беспомощным, молодой ботаник остановился в нескольких шагах от нее, в тени гуавы, надеясь, что Жанна заметит его. Глаза у нее горели, словно раскаленные добела; она олицетворяла собой горе в чистом виде. Теперь, когда она была одна, необходимость сдерживаться отпала, и все тело молодой женщины сотрясали беззвучные рыдания, такие сильные, что они напоминали рвотные позывы. Затем Жоссиньи увидел, как она упала на колени, съежившись и закрыв лицо обеими руками. Поняв, что она вот-вот упадет в не до конца засыпанную могилу лицом вниз, Жоссиньи сразу вышел из оцепенения. Охваченный ужасом, он бросился к Жанне схватил ее за плечи, крича:

– Нет, пожалуйста, не делайте этого!

Она не знала, как пережить такое горе. Конечно, Жанна успела подготовиться и давно не питала иллюзий относительно борьбы Филибера с болезнью. Но, проявляя неколебимый оптимизм, чтобы не расстраивать любимого, она сама загнала себя в ловушку, отказываясь смириться с неизбежным. Пока была жизнь, была надежда.

В глубоком потрясении она никак не могла признать, что Филибер ушел навсегда, в другие, еще более далекие и таинственные края, на этот раз без нее. В последнее путешествие, откуда никто не вернется, чтобы рассказать об увиденном. Но разве можно напугать такого пламенного исследователя, как Филибер? – размышляла она. Он просто «растворился» телом и душой в этой новой экспедиции, окончательной и бесповоротной.

И хотя Жанна больше не верила в Бога и давно не посещала церковь, она ловила себя на том, что представляет себе загробную жизнь как огромный пышный сад, где каждое растение только предстоит открыть. Бесконечное исследование, непрерывное восхищение увиденным. Молодая женщина поймала себя на том, что улыбается сквозь слезы. У Филибера найдется что рассказать ей, когда она, в свою очередь, присоединится к нему. И у них впереди будет целая вечность.

Жалованье больше не выплачивали, и Жанна впала в крайнюю нищету. К счастью, природа в этих широтах была щедра, под рукой всегда находилось немного фруктов, а свежая рыба продавалась дешевле некуда, к тому же Поль Жоссиньи и Николя Сере продолжали навещать Жанну и присматривать за ней. Смерть Филибера превратила ее в изгоя, изолированного от остального сообщества. Даже кюре держался на расстоянии, не прощая ей отсутствия на мессах и прежней жизни во грехе, которую считал предосудительной. Священник не сомневался, что она сама должна сделать первый шаг, если хочет примириться с Богом и заслужить прощение. Пока же кюре считал Жанну потерянной душой. Некоторые заблудшие овцы не заслуживают спасения, особенно если показали себя еще бо́льшими язычниками, чем «добрые дикари», которых он должен обращать в христианство.

Жанне это было безразлично, изоляция ее не пугала. Напротив, помогала заживлять душевные раны. И потом, она не считала себя одинокой: куда бы она ни шла, на острове везде чувствовалось присутствие Филибера. Он так часто посещал и любил эти места, что теперь его аура навсегда осталась здесь. Жанна слышала его в шелесте листьев, видела в игре света. Все напоминало ей о Филибере: запах цветка, шум океана вдалеке, солнечные лучи, ласкающие кожу. Она закрывала глаза и позволяла себе погрузиться в призрачное присутствие любимого.

Ей даже не приходило в голову, что она, возможно, впадает в безумие. Таков был ее способ справиться с горем и жить дальше. Однако она опять едва не сорвалась в тот день, когда Жоссиньи принес письмо из Франции, которое по жестокой иронии судьбы было адресовано Филиберу. Обеспокоенный молодой ботаник остался с Жанной, пока она, бледная и взволнованная, вскрывала письмо.

– Что случилось? Плохая новость? – спросил он глухим голосом.

– Ах, Поль…

– Скажите же!

– Филибера назначили ассоциированным членом Академии наук!

Они ошеломленно уставились друг на друга.

– Не может быть! Каким числом датировано письмо? – пробормотал молодой человек.

– Двадцатым марта…

– Значит, в Академии еще не знали?..

– Видимо, нет. Чтобы новости дошли до Франции, нужно время…

Потрясенная, Жанна резко встала, чтобы избежать скорбного взгляда Жоссиньи, и, повернувшись к Полю спиной, подошла к окну, распахнутому в сад. Там она оставалась долгое время, молчаливая и погруженная в свои мысли, борясь с волной боли, которая внезапно захлестнула ее, заново сдирая кожу с раны, которая уже было начала заживать. Слишком много всего роилось у нее в голове и в сердце, целый водоворот эмоций, настолько противоречивых и бурных, что ее затошнило.

– Это огромная, вполне заслуженная честь, Филибер был бы так горд… – осмелился робко заметить Жоссиньи.

Жанна закрыла глаза, покачиваясь от мучений.

– Слишком поздно, – простонала она. – Зачем было столько ждать? Филибер так мечтал об этом, но уже не узнает о своем назначении…

И все же она решила не поддаваться отчаянию, не собираясь подпитывать презрение и снисходительность сограждан, которые продолжали относиться к ней свысока, как к женщине дурного поведения, которая заслужила свои горести. Жанна и раньше не была склонна поддаваться унынию, даже в самых тяжелых жизненных испытаниях. Тут речь шла о достоинстве, самолюбии и гордости. И о внутренней свободе.

Желание вернуться во Францию становилось все более настоятельным. Жанна не хотела оставаться на острове, где все напоминало ей о потере, боли и отверженности. Возможность начать новую жизнь в другом месте, лишенном каких-либо воспоминаний, была жизненно важна для нее, если она не хотела сломаться, постепенно угаснуть и превратиться в одинокую озлобленную старуху. Ей всего тридцать три года, жизнь еще не закончилась. Слишком рано хоронить себя и сдаваться. Филибер понял бы ее и одобрил. Он первый сказал бы Жанне: «Уезжай, уходи, лети на своих крыльях, Жанна, не позволяй врагам восторжествовать».

– Я люблю тебя, – прошептала она в пустоту.

В тот же день она обратилась к изумленному Николя Сере с ходатайством: на те небольшие деньги, которые у нее были, Жанна намеревалась открыть таверну для моряков с кораблей, заходящих в порт. Заработанные средства позволят ей в один прекрасный день, который, как она надеялась, наступит достаточно быстро, оплатить обратную дорогу во Францию.

Николя Сере и Поль де Жоссиньи помогли Жанне найти место для таверны, а затем перевезли ее вещи, а также тридцать два ящика Филибера в простое деревянное строение, расположенное на тихой улочке вдали от шума и суеты порта. Николя велел рабам перекрасить стены. В глубине сада стояло нечто вроде хижины – две тесные комнаты, которые планировалось использовать как жилье. Трущоба. Мужчины с трудом скрывали огорчение и растерянность. Для них это было падение ниже некуда. Одному богу известно, какое отребье станет посещать это место… Кроме того, таверн здесь и без того хватает. Какую клиентуру Жанна надеется сюда привлечь? Николя Сере чувствовал беспокойство, к тому же его терзало чувство вины. Нечистая совесть не давала ботанику покоя, зудящая и ноющая. Надо посмотреть правде в глаза: существует риск, что доброе имя Жанны пострадает еще больше. Одинокая женщина, достаточно молодая и привлекательная, держит таверну для матросов и солдат! Он знал такой люд, знал их побуждения, беспринципность, отсутствие воспитания и морали. Николя казалось, что он бросает бедную вдову в пасть волку. Но Жанна, словно прочитав его мысли, поведала ему о существовании двух пистолетов, которые Филибер передал ей еще на «Ворчунье» и которые она недавно извлекла из хранилища, предчувствуя, что в ближайшие дни они станут ей незаменимыми спутниками. Заметив оторопевший вид Николя, она грустно улыбнулась. О нет, она не маленькая беззащитная гусыня, какой он ее считает. Она видела в жизни гораздо больше, чем он мог представить, и знает, как защитить себя, если потребуется.

Под сильным впечатлением от ее решимости Николя не мог не уступить. Он предоставил Жанне в помощь двух рабов, которые будут служить за еду и ночлег. Первый из них, высокий негр, огромный, как шкаф, был немного простоват, но достаточно крепок, чтобы утихомиривать и держать на расстоянии плохих парней. Прежние хозяева называли его Бенин[14]; что, конечно, не было настоящим именем раба, но полностью соответствовало мягкому и необщительному характеру человека, с раннего детства привыкшего к оковам. Тем не менее Николя знал, что Бенин, который и раньше проявлял себя верным и честным слугой, будет предан Жанне душой и телом. Второй раб, подросток, был из этнической группы малабарцев – касты очень кротких и скромных тружеников индийского происхождения. Смуглый, с кожей цвета кофе с молоком и тонкими чертами лица, всегда улыбающийся, он излучал безбрежное спокойствие. Он тоже сумеет помочь Жанне в повседневной жизни, надежно и усердно выполняя свою работу и никогда не жалуясь. Его звали Инносент[15], хотя опять же это, конечно, было не его настоящее имя. Жанна встретила обоих доброжелательно и с благодарностью. В отличие от плантаторов, она не считала этих двоих рабами и собиралась заботиться о них точно так же, как они будут заботиться о ней и ее деле. Первым делом она захотела узнать настоящие имена своих помощников: ее беспокоило и возмущало, что европейцы считают себя настолько выше местных, что по своему усмотрению дают им клички. Но оба работника слишком мало знали о своем происхождении, особенно Бенин, чью семью вывезли и распродали разным хозяевам, когда он был младенцем. Конечно, Жанна вспомнила и о бесхитростном Аотуру, которого Антуан де Бугенвиль тоже переименовал в Луи. Впрочем, судьба юного таитянина отличалась от рабской: мореплаватель защищал юношу и по-отечески взял под свое крыло. Увы, когда людей вот так отрывают от корней, пусть даже с самыми благими намерениями, это редко приносит счастье… Жанна по-прежнему часто думала об Аотуру, который в расцвете сил скончался от «белой» болезни. Это было горько и несправедливо.

Как только все приготовления были проведены, Николя немного успокоился, убедившись, что Жанна, помимо всего прочего, умеет управлять заведением железной рукой, излучая природную властность, которую трудно заподозрить в такой миниатюрной женщине. Ему пришлось признать, что он обманывался насчет ее скромного и незаметного присутствия в жизни Филибера; он ошибочно видел в Жанне хрупкую женщину, хотя она отличалась изрядной силой духа. Невероятная ошибка, которую допустил не он один: многие, кто так или иначе сталкивался с Жанной, пренебрежительно относились к ней.

И тем не менее ее личность внушала молодому ботанику тревогу. Кто же на самом деле Жанна, если не прислушиваться к ходящим о ней сплетням?

Она обычный человек, предпочитающий тень свету, как некоторые растения, – так она объяснила Николя Сере однажды вечером, глядя на заходящее солнце. Жанна согласилась немного приоткрыть завесу тайны хотя бы для того, чтобы выразить благодарность молодому ботанику, который столько сделал для нее за последнее время. Но никакой загадки тут нет: такой ее сделала жизнь, вынудив нарастить защитную оболочку.

Невольно завороженный, Николя украдкой наблюдал за ней. Он не смог бы сказать, считает ли Жанну красивой, уж слишком она была далека от европейских канонов красоты: худенькая и миниатюрная, смуглая и обветренная, как пират, темные глаза под длинными ресницами, густые черные вьющиеся волосы, небрежно подстриженные до подбородка и часто спутанные, что придавало ей вид голодной нищенки.

Однако постепенно Николя начал лучше понимать эту необычную личность, женщину, которая превосходила в храбрости многих мужчин.

В конце концов, чему удивляться, рассуждал молодой ученый. То, что пережила Жанна, выпадает не каждому. Только твердый характер мог привести ее так далеко. Коммерсон в ней не ошибся.

Не обращая внимания на сплетни, Николя Сере и Поль де Жоссиньи взяли за правило заглядывать в таверну Жанны в конце дня, когда зал пустел и хозяйка выпроваживала последних припозднившихся посетителей.

Расположившись на веранде за шатким столом, трое друзей болтали обо всем на свете. Переживая за судьбу сада Памплемус, оставленного новым интендантом в запустении, Николя решил спасти его любой ценой, продолжая бесплатно работать там с несколькими верными креолами.

Все так же переписываясь с Пьером Пуавром, натуралист готовил для него семена и образцы, которые затем отправлял во Францию при первой возможности. Поселившись в своем поместье в Ла-Фрета, Пуавр решил посвятить остаток жизни созданию ботанического парка, который напоминал бы ему о его потерянном эдеме.

Между тем Жоссиньи был уже готов отправиться на родину: «Победа» отплывала к французским берегам в ноябре. Было решено, что Поль возьмет с собой все ящики Филибера, чтобы передать их де Бюффону и Жюссье в Королевском саду, а также вручит им свои рисунки, которые оставит в дар науке. Жанна ухватилась за перспективу завершить дело возлюбленного, хоть и боялась не успеть. Посмертное назначение Филибера в Парижскую академию наук стало для нее горьким утешением. Она негодовала на ученых светил, которые так долго откладывали решение и в итоге проснулись слишком поздно. Откуда эта холодность, медлительность и педантичность? Они годами не замечали лучших из своей среды, вот и всё, горько думала она. А когда ощутили наконец угрызения совести, удостоили почестей уже мертвого человека.

Поэтому ящики с его образцами надо отправить прямо сейчас, чтобы пополнить и обогатить коллекции Королевского сада, это крайне необходимо. Место этих растений именно там, они должны стать предметом изучения и заслуженного восхищения, а не пылиться здесь, на краю света, где о них вскоре позабудут. Смерть настигла Коммерсона прежде, чем он успел закончить некоторые записи и гербарии. Но его потрясающая работа и ее истинная ценность должны быть открыты всему миру.

Накануне отплытия Жоссиньи Жанна отправилась на кладбище к могиле Филибера. Она положила цветок орхидеи на белую плиту, а затем проговорила:

– Твоя работа признана по достоинству, любовь моя. Теперь все ведущие естествоиспытатели Европы смогут ознакомиться с ней, изучать твои труды. И твое имя не будет забыто…

Жанна грустно улыбнулась. Ей хотелось бы добавить, что последнее путешествие образцов пройдет без нее, что ее не будет рядом, чтобы лично проследить за перевозкой, а затем и за прибытием ящиков в Париж. Что она никогда больше не увидит столицу и их старую улицу. Это разбивало ей сердце, но так уж сложилась жизнь. И все же в ящиках останется и частичка самой Жанны: в переплетении совместно сделанных записей, в его и ее каплях пота, пропитавших бумагу.

– Мы связаны навеки, – прошептала она, – и неважно, известно об этом кому-то или нет…

Ящики были перевезены на борт «Победы»: длинной вереницей из района Флакк в порт, а затем многочисленными рейсами на борту нескольких баркасов. С пристани Жанна молча наблюдала за погрузкой. У нее на глазах заканчивалась целая глава жизни. Больше не будет никакой связи с драгоценными ящиками, за которыми она так ревностно следила. Их пути расходятся здесь, в Порт-Луи: работы Филибера предназначены для света, в то время как Жанна вернется в тень и забвение. Когда «Победа» скроется за горизонтом, Жанна окончательно растворится в безвестности: неизбежная, но и желанная судьба. От Филибера она оставила себе лишь несколько памятных вещей: портрет в медальоне, чернильницу, перо и последний, только начатый Коммерсоном дневник, чтобы и дальше слышать голос любимого сквозь знакомый почерк. Все остальное было завещано науке и сыну ученого.

В последующие недели Жанна то и дело высматривала, нет ли для нее писем, хотя была уверена, что еще долго их не получит. И действительно, только десять месяцев спустя наконец пришло послание от Жоссиньи, в котором сдержанно сообщалось, что миссия выполнена и ей больше не о чем беспокоиться. Не выпуская письма из рук, Жанна тихо заплакала от облегчения и печали. В постскриптуме Жоссиньи также сообщил ей о смерти Людовика XV, произошедшей несколькими месяцами ранее в Версале, – «Король умер, да здравствует король!» – и о волнении, которое охватило страну. Настала очередь править юному Людовику XVI, которому исполнилось всего девятнадцать лет… Жоссиньи завершил письмо торжественным призывом: «Долгой жизни нашему новому монарху!»

Жанна жила как придется, небогато, не считая дней, которые следовали один за другим, похожие друг на друга. Она оставалась сама по себе, несмотря на растущий приток клиентов, которых хозяйка таверны умела держать в узде, устанавливая свои правила. Поначалу многие приходили из любопытства, разглядывая ее и пытаясь спровоцировать. Одинокая женщина владеет питейным заведением – до чего же загадочно, если не сказать, скандально! Но Бенин несокрушимой скалой стоял на пути у недоброжелателей: вежливый, но твердый, всегда с мачете под рукой, как будто собирался расчищать человеческие джунгли. Без этого было не обойтись, учитывая причудливую фауну, которая водилась в заведении Жанны: грубые, суровые мужчины безо всяких манер, часто грязные и вонючие, любители шумного веселья. Какофония, царившая в прокуренном помещении, то и дело выплескивалась на улицу, но для Жанны умение ориентироваться в этом жестоком и в основном мужском мире являлось вопросом выживания. Вечером, оказавшись одна у себя в комнате, она считала свои скромные накопления, которые не быстро, но росли. Тревога стала ее верным спутником, как и стыд, хотя для последнего не было никакой причины. Конечно, откликнись она на несколько непристойных предложений, получила бы больше денег, причем гораздо быстрее. Немало клиентов ее домогались, но в таком вопросе она никогда не шла на компромисс. Честь и достоинство – вот все, что у нее осталось.

Эдемский сад превратился в клетку, пропасть одиночества, становящаяся все глубже. Ее жизнь напоминала кораблекрушение, а гибель Филибера превратилась в назойливую боль, от которой она не могла оправиться. Жанна позволяла себе заплакать только глубокой ночью, когда ложилась спать, и заглушала крики подушкой. Каждое утро она просыпалась словно вычерпанная изнутри, вялая и онемевшая, но приходилось брать себя в руки и приниматься за дела. Со дня смерти Филибера она завела привычку каждый вечер делать ножом зарубку на деревянной перегородке у изголовья кровати, чтобы не терять счет времени. Ритуал заменял ей молитву. Во время бессонных ночей Жанна часто гладила зарубки кончиками пальцев и мысленно пересчитывала их, широко раскрыв глаза в темноте.

Каждый день имел место один и тот же спектакль: кюре проходил мимо двери таверны, намеренно замедляя шаг, чтобы как следует пронзить владелицу возмущенным взглядом. Клиенты в конце концов привыкли к этому ритуалу: развлекаясь, они поджидали священника, высокого и сухого, как правосудие, и даже делали ставки на его появление, которое всегда проходило с безупречной пунктуальностью. Однако это был не самый прямой путь между домом кюре и приютом, где жили монахини; почти ежедневно требовалось исповедовать больных и совершить последние таинства. Для священника обходная дорога стала своего рода крестным путем, исполнением миссии самого божественного толка: указать Жанне на ее положение грешницы и потребовать покаяния. Однако кюре никогда не позволил бы себе переступить порог заведения с такой дурной репутацией, предпочитая мелкое вредительство исподтишка, убежденный, что рано или поздно владелица таверны поддастся угрызениям совести и будет умолять об исповеди.

Из глубины зала Жанна выдерживала его взгляд, немного озадаченная. Для священнослужителя, который должен проповедовать любовь к ближнему, сострадание, снисходительность и прощение, в этом взгляде слишком много презрения и желчи, размышляла она. По какому праву кюре позволяет себе судить ее? Во имя кого, во имя чего? Она честно зарабатывает на жизнь, ей не за что краснеть.

Похоже, она слегка переборщила с провокацией. Итогом стали шестьдесят ливров штрафа за продажу алкоголя по воскресеньям во время мессы – а чего она ожидала? Разоблачение не заставило себя ждать, представители власти ворвались в кабак под яростный звон шпаг в ножнах и властный топот сапог. Клиентов вышвырнули на улицу, не обращая внимания на протесты; некоторые посетители шатались, нетрезвые с раннего утра. Замерев за стойкой, Жанна не стала возмущаться и безропотно оплатила штраф. Ей хотелось швырнуть им деньги в лицо, этим выродкам. Гнев и обида пока не уступили место разочарованию, которое, однако, не могло не последовать, как только она останется одна, лишившись значительной суммы, с таким трудом заработанной. Ибо такова ирония судьбы: захотев подразнить проклятого кюре, который действовал ей на нервы, Жанна сама, можно сказать, загнала себе занозу в ногу. Ей необходимы эти деньги, а она так глупо их потеряла. Жанна поставила подпись под тщательно составленным протоколом, а потом, когда все наконец ушли, заперла дверь. Остались только Бенин и Инносент, состроившие печальные физиономии, как дети, которых отругали. Нервным движением отослав их с глаз долой, она заперлась в своей комнате.

Несколько дней Жанна ругала себя за неуместную гордость, которая так дорого ей обошлась. К тому же скандал не улучшил отношений с соседями, и она окончательно стала изгоем.

Будь она мужчиной, все сложилось бы по-другому, причем во всех отношениях, и так было с самого начала путешествия.

Ей никогда не скопить достаточно денег, чтобы позволить себе плавание к берегам Франции… Что же делать? Просить, умолять старых знакомых Филибера? Но самолюбие запрещало ей брать в долг. Кроме того, она вряд ли смогла бы вернуть эти деньги.

Тоска по Филиберу постепенно уступала место отчаянию.

Была сильная гроза, когда однажды вечером в таверну ворвался новый посетитель, совершенно незнакомый в этом районе и промокший насквозь. Снаружи потоки воды превратили улицу в грязевой поток, а окна, двери и крыша вибрировали под молотящими по ним дождевыми струями.

Клиент, молодой солдат лет двадцати с такими светлыми волосами, что они казались почти белыми, обладал смуглым цветом лица и ярко-голубыми глазами. Красивый, даже очень, пока взгляд не натыкался на деревянную ногу, придающую ему суровый вид и совершенно не соответствующую всему остальному. Очевидно, недавняя ампутация, судя по огромной сероватой повязке, укутывающей культю, и неловкости, с которой солдат двигался в лабиринте столов и скамеек, загромождавших проход. Морща лоб от напряжения, он выбрал место чуть в стороне, чтобы можно было вытянуть деревянную ногу, и позволил себе рухнуть на скамью, тяжело дыша с измученным видом. Остальные посетители смолкли и с жадным любопытством уставились на парня. Заносчиво и почти злобно он бросил им в ответ взгляд, полный вызова. Чувствовалось, что ему стоило немалых сил добраться сюда, выдержать напор стихии, а затем и реакцию собравшихся. Будучи проницательной, Жанна предположила, что это его первый выход на улицу после выписки из госпиталя, где ему, судя по всему, пришлось тяжело. Жанна взглянула на своих помощников, безмолвно прося их не вмешиваться, и сама подошла к новичку. Она заслонила своим телом молодого солдата от остальной части зала, и постепенно возобновилась обычная суета; притягательная новизна ситуации продлилась всего мгновение. Это был не первый калека, который входил в дверь таверны: в одноруких, одноглазых, безногих никогда не было недостатка, да и этот, судя по всему, не станет последним. И поначалу у каждого из них была явственно видна сдерживаемая ярость, словно они собирались сражаться со всем миром.

– Что вам принести? – спросила Жанна, неотрывно глядя на парня: такая у нее была манера оценивать клиентов и выяснять, будут от них проблемы или нет. Она не могла позволить себе разжалобиться над судьбой каждого бедолаги, вот уж нет!

– У вас есть настоящий ром, а не то мерзкое пойло, которое подают всюду? – сухо поинтересовался он, выдержав ее взгляд.

Жанна кивнула.

– Да, конечно, но это обойдется дороже.

Солдат небрежно пожал плечами и усмехнулся:

– Скоро я получу пенсию по инвалидности. Это стоит отпраздновать, не так ли? К тому же мне пришлось слишком долго карабкаться сюда по грязи… Значит, мне действительно нужно выпить!

Молодой солдат стал завсегдатаем таверны, садясь за один и тот же столик в глубине зала, рядом с буфетом. Жанна не знала, почему он выбрал именно ее заведение, а не другое, более оживленное и расположенное ближе к порту. Может, чтобы не видеть слишком много знакомых лиц? Он не избегал взглядов и безмолвных вопросов, но и не стремился завязать знакомство, не говоря уже о том, чтобы вступить в разговор с другими солдатами или матросами, будто настаивая на своем одиночестве и спокойствии. Будь Жанна на его месте, она вела бы себя точно так же.

Сидя в глубине зала, он убивал время, наблюдая за веселящимися клиентами, за приходящими и уходящими, медленно прихлебывая свой напиток и с любопытством прислушиваясь к разговорам. С таким клиентом состояния не заработаешь, размышляла Жанна. Он тратился только на один стакан выпивки, стараясь растянуть порцию как можно дольше, и целыми часами в одиночку занимал стол, мешая посетителям своей деревянной ногой, которую никак не мог пристроить поудобнее. Тем не менее у Жанны не хватало духу выставить его вон, как она поступала с другими, когда те задерживались слишком надолго или так напивались, что не могли устоять на ногах. Она не любила, когда в ее заведении перебирали с выпивкой, это всегда заканчивалось дракой или поломанной мебелью. Со временем Жанна научилась предвидеть, который стакан для кого окажется лишним. Но с молодым солдатом все было по-другому. Он приходил сюда не для того, чтобы напиться. Скорее он стремится заполнить одиночество. Когда солдат думал, что за ним не наблюдают, его лицо внезапно омрачалось, словно облачный покров внезапно скрывал солнце. В нем угадывалась бездна страданий, в том числе и физических, не зря ведь говорят, что отсутствующая конечность продолжает болеть. Но парня мучило и что-то еще, более глубокое и потайное. Может, тоска по дому? Или траур по прежней жизни? В конце концов, он потерял гораздо большее, чем ампутированную ногу… Жанна не знала более травмирующей медицинской процедуры.

В конце концов она сама начала поджидать появления молодого солдата, которое всегда, как будто специально, совпадало с приходом кюре. Достаточно было мысленно сосчитать до ста после того, как священник проходил мимо дверей таверны, чтобы послышался стук деревянной ноги по полу веранды и в широко открытом дверном проеме возникала знакомая высокая фигура. И сердце Жанны подпрыгивало от облегчения и удовлетворения.

Так прошло несколько недель, в течение которых они обменялись лишь несколькими словами. Тем не менее каждый из них был тайным объектом наблюдения для другого.

Жанна не смогла бы точно определить возраст солдата, ведь морской воздух и солнце рано старят лица, но ему явно было около двадцати. То есть на добрый десяток лет меньше, чем ей. Внезапно Жанна почувствовала себя старой и уродливой. Глядя на свои руки с грубой загорелой кожей, она мысленно сокрушалась, что, должно быть, выглядит как старая крестьянка.

Деревянная нога молодого человека стала своего рода деталью обстановки таверны, и Жанна привыкла переступать через нее, чтобы попасть во внутреннее помещение. Иногда она даже задавалась вопросом, не доставляет ли ему глупое удовольствие вот так преграждать ей путь. Солдат мог бы расположить протез по-другому и сам сесть в другом месте, как и она могла бы потребовать этого от него. В конце концов, она здесь хозяйка, верно? И не потерпела бы такого поведения ни от какого другого клиента. Жанна со смутной тревогой понимала, что создает парню привилегированные условия, но причину собственной уступчивости не смогла бы назвать. Более того, она и не хотела этого знать. Иногда лучше не слишком задумываться, а просто жить, следуя зову сердца, прислушиваясь к инстинктам.

Они так привыкли к безмолвному присутствию друг друга, что Жанна чуть не выронила ведро с водой в тот день, когда солдат окликнул ее из глубины зала. Утопая в зарождающемся вечернем сумраке, она почти забыла о посетителе, собираясь вымыть пол, покрытый плевками и прочей грязью. Бенин занимался уборкой в кладовке, и было слышно, как он напевает нежную, беззаботную мелодию, которая незаметно задавала ритм метле Жанны. Инносент мыл последние стаканы.

Голос молодого человека, неожиданно раздавшийся от столика, заставил ее вздрогнуть.

– Не понимаю, почему у вас такая плохая репутация в этом районе…

Мгновенно напрягшись, Жанна повернулась к нему и проворчала с нескрываемой враждебностью:

– Вы все еще здесь? Я, знаете ли, жилье не сдаю.

– Да-да, я знаю… – лукаво улыбнулся он.

– Тогда поднимите ноги, чтобы я могла просунуть метлу под ваш стол. Обе ноги! – заявила она в ответ.

Солдат молчал, выдерживая ее вызывающий взгляд. Раздраженная, Жанна бесцеремонно толкнула его, обильно намочив здоровую ногу и едва удержавшись от желания вылить на него все ведро.

– У вас нет мужа, нет детей?

– Что-то вы чересчур любопытны нынче вечером.

– Вам не хочется вернуться во Францию? Вы ведь не креолка, правда? В самом деле, откуда вы родом?

Избегая его взгляда, Жанна сухо ответила:

– Из маленькой деревушки в Морване.

– Ходят слухи, что вы плавали на «Ворчунье». Это правда?

– Да… так и есть.

– Но я думал, что женщины не могут…

– Действительно, женщины не имеют права заниматься мореходством.

– Но как же тогда?

– А вот так, – уклонилась она от ответа, повернувшись к нему спиной.

Озадаченный, молодой солдат долго молчал, словно пытаясь осознать невероятное и морща лоб от усилий.

Во внутреннем помещении Бенин затянул новую песню, более веселую и ритмичную. Инносент украдкой улыбнулся, и плечи Жанны незаметно расслабились и опустились.

Не меньше нее чувствительный к переменам в атмосфере, молодой солдат упрямо и самоуверенно снова пошел на штурм:

– Такая жизнь не для вас. Здесь… среди всех этих людей.

– …

– Для меня же военная служба закончилась. На следующем корабле я возвращаюсь домой, во Францию.

– …

– Я приписан к франшконтийскому полку. Столкновение с английским кораблем стоило мне ноги…

– Сочувствую.

– Я чуть не погиб.

– Откуда вы родом?

– Из Сент-Оле, недалеко от Перигё, – гордо ответил он, выпятив грудь, но почти сразу же одернул себя и сник: – Но сейчас я ни на что не годен. Возвращаться на родину в таком виде…

Ко всему со временем привыкаешь, размышляла Жанна позже, удивленная и почти огорченная этим открытием. Даже к потере любимого человека.

Одному богу известно, как она старалась сохранить в себе эту боль, поскольку ей казалось, что лишь скорбь связывает ее с Филибером. Ведь она так любила его, разве можно излечиться от такой потери? Постижимо ли это умом и хочет ли этого сама Жанна? Душевная боль, резкая и острая, служила ей способом удержать возлюбленного рядом, продлить его присутствие, вскармливать и лелеять его память, чтобы чувствовать себя не такой одинокой. Избавиться от скорби означало забыть Филибера, признать, что время обладает заживляющими свойствами и что инстинкт самосохранения рано или поздно берет верх.

Молодому солдату удалось между делом приручить Жанну, медленно, но верно. Он начал рассказывать о себе, делясь откровениями, в которых Жанна иногда со смущением узнавала себя. Столько сходства в их жизненных путях! Впрочем, если как следует подумать, у них не может быть общих черт, ведь они принадлежат к разным полам, что и служит источником первоначального неравенства. Но Жанне казалось, что, будь у нее младший брат, он походил бы на этого солдата. Он был молчалив. В некоторые из дней соглашался немного поговорить, а назавтра становился немым как могила, мрачным и угрюмым. Жанна не знала, что побуждает его к откровенности: алкоголь или необходимость облегчить тяжкий душевный груз. Она просто собирала впечатления для следующего разговора, сдержанная и уважительная. Обрывки разрозненных воспоминаний, следующих собственным путем, извилистым и непредсказуемым, со скачками во времени, за которыми иногда было трудно уследить, она научилась собирать воедино.

Его звали Жан Дюберна. Он пошел в армию в возрасте семнадцати лет, когда понял, что в деревне его не ждет ничего хорошего: он третий сын в семье с десятью детьми; слишком много ртов, которые нужно кормить, и слишком мало надежд на будущее. Семейная ферма перейдет к старшему брату, таков порядок, ничего не поделаешь, состояние у родителей совсем небольшое. Но Жан не мог представить себе, что со временем женится на местной девушке, которую для него выберут, и мечтал увидеть мир. Для этого, естественно, надо было пойти в армию.

– Мне ни разу не пришлось сожалеть о своем решении, – счел нужным уточнить он. – Кочевая жизнь мне нравилась. Никаких привязанностей, легкое отношение ко всему, никогда не сидишь на одном месте, и никто не лезет в душу, не ворошит воспоминания…

Жанна понимала. Когда Жан говорил о своих воспоминаниях, его лицо словно освещалось, делаясь моложе. Правда, у него в прошлом было не только хорошее: суровый и властный отец, мать, умершая при родах, бедное детство. Одним словом, жизнь как у многих других.

Три месяца подряд Дюберна каждый день приходил в таверну, а Жанна ждала его прихода. А потом его визиты вдруг прекратились безо всякого предупреждения: он просто перестал приходить.

Жанне словно вонзили отточенный клинок прямо в сердце.

Люди приходят в нашу жизнь, а затем уходят, так уж заведено. Возможно, Жанна сама была слишком осмотрительной, не желая довериться молодому солдату. Она много слушала его, но мало рассказывала о себе, из скромности и осторожности. Дюберна часто пытался расспрашивать Жанну, заинтригованный ее судьбой, но она всегда уходила от ответа, довольствуясь статусом сочувствующего слушателя, который был так нужен парню после госпиталя, чтобы прийти в себя и снова почувствовать вкус к жизни. Теперь он, видимо, больше не нуждался в ее внимании. И ради чего теперь жить, размышляла Жанна. Она сопровождала, поддерживала, любила Филибера до самого конца, всей душой. Потом подружилась с молодым солдатом, но и он ее покинул. Что теперь у него остается, кроме ощущения огромной пустоты?

Иногда она спускалась в гавань, чтобы посмотреть на корабли, стоящие на якоре в бухте, и воображала, как однажды уплывет на одном из них. Суматоха, царящая на пристани, возвращала старые воспоминания, живость которых поражала Жанну, словно все это произошло только вчера. Если однажды ей удастся вернуться во Францию, у нее не будет ничего общего с прежней Жанной – маленькой девочкой, которая скиталась из одного дома в другой, невинная и совершенно не подозревающая о своей дальнейшей судьбе. Но куда она пойдет во Франции? У нее больше нигде не осталось близких. Поступить на службу в буржуазную семью в Париже или в провинции? Или скромно жить за счет денег, которые Филибер оставил по завещанию? Но для этого сначала нужно вернуться, ведь она не сможет претендовать на наследство Филибера, живя за тысячи лье от Парижа…

Возвращаясь в таверну, Жанна, погруженная в свои мысли, чуть не споткнулась о препятствие, которого не было еще несколько минут назад, когда она шла сюда. И верно: путь ей намеренно преградила деревянная нога. С изумлением Жанна обнаружила перед собой Жана Дюберна, который хитро смотрел на нее с насмешливой улыбкой на губах.

– Желаем уехать или кого-то ждем? – поинтересовался он не без некоторой дерзости в голосе.

Увидев солдата посреди пристани и даже не услышав его приближения, хотя деревянная нога обычно громко стучала, Жанна была настолько потрясена, что ответила не сразу, потратив несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Вне стен таверны Жан казался ей другим – выше, моложе. А также более грозным, словно они поменялись ролями. Дюберна изменился и окреп, это было бесспорно, и на его лице, все таком же красивом, читалась уверенность, которой раньше не было. Судя по всему, ему стало намного лучше.

– Надо же, какой сюрприз, – наконец выдавила Жанна. – Я думала, вы уже покинули остров…

– О, я ненадолго отлучался, но никогда бы не уехал, не попрощавшись с вами! – возразил парень с самым серьезным видом.

Он похромал рядом с ней, пока они поднимались по набережной против потока людей, протискиваясь сквозь толпу матросов, грузчиков и рабов. К отплытию готовился корабль «Трезубец» – мощный фрегат под французским флагом. Шлюпки непрерывно сновали взад-вперед, наполняя трюмы припасами, бочками с водой и упакованными товарами. Жанна с завистью наблюдала за этим зрелищем, и ее спутник счел, что сейчас самое подходящее время объявить: он тоже скоро займет место на борту. Все решено, он возвращается во Францию, здесь его больше ничто не держит. Жанна вздрогнула и так побледнела, будто вот-вот упадет в обморок. Она оперлась спиной на деревянный ящик, чтобы прийти в себя.

– Понимаю. На вашем месте я бы сделала то же самое, – наконец пробормотала она.

Дюберна так пристально посмотрел на Жанну, что ей стало неловко. Неужели она выглядит настолько жалкой? Всего лишь небольшое головокружение, и оно уже прошло. Словно в доказательство этого она выпрямилась и заставила себя сделать несколько шагов, однако ноги у нее подкосились. Если бы Жан не подхватил ее под руку в последний момент, не удержавшись от крепкого ругательства, она, несомненно, упала бы, как безвольная тряпка. Он заставил ее сесть в тени штабеля бочек. Воздух был горячим, влажным и удушливым. Надвигался шторм, и горизонт над морем выглядел угрожающим: через несколько часов на город наверняка обрушатся потоки воды.

– Я отведу вас домой, – распорядился Дюберна, когда она немного пришла в себя.

– Не стоит себя так утруждать.

– Значит, вам никто и никогда не нужен, Жанна Барре? – раздраженно возразил он.

Застигнутая врасплох, она не знала, что ответить. Властно просунув свою руку под ее локоть, как водится у пожилых пар, где не поймешь, кто кого поддерживает, Жан потащил спутницу в сторону таверны, не обращая внимания на взгляды зевак, встречающихся по дороге.

– Несколько недель назад я получил письмо от своей старшей сестры, – заговорил молодой человек с горячностью. – Само по себе это счастливое стечение обстоятельств: письмо могло никогда не дойти до меня. Не помню, говорил ли я вам когда-нибудь о сестре. Мари, так ее зовут. Именно она вырастила меня и наших братьев и сестер, когда умерла мать. Сейчас Мари овдовела, уже во второй раз, и у нее на руках восемь детей – двое от первого брака, шестеро от последнего. Младшему еще нет и трех лет. Одной ей тяжело содержать ферму и вести хозяйство, так что в любом случае придется думать о новом замужестве, но ей этого совсем не хочется. Двух браков ей вполне достаточно, и я ее понимаю. С одной ногой от меня будет не особенно много пользы, но я собираюсь вернуться, чтобы помогать сестре. Я перед ней в большом долгу.

Никогда еще Жан не говорил так долго, не переводя дыхания. Смерть далекого зятя казалась ниспосланной Провидением, подарив молодому человеку надежду на новую жизнь, отчего он воспрял духом.

Видя его радость, Жанна не смогла удержаться от улыбки.

– Это хорошая новость, я рада за вас!

– Только теперь я понял, насколько скучал по родной стране. Я так давно там не был!

– Вы вернетесь героем, – поддразнила его Жанна. – Все будут преклоняться перед вашей деревянной ногой.

– Очень надеюсь, что вернусь как герой и с супругой под руку, – подхватил Дюберна.

– Вот как! Значит, вы собираетесь жениться?

– Ну, раз такое дело, зачем себя ограничивать! – весело воскликнул он.

Никогда Жанна не видела парня таким уверенным и веселым, и это было одновременно утешительно и заразительно.

– И я приглашаю вас выпить со мной вашего лучшего рома! Без вас я не поправился бы так быстро. Ваше присутствие неожиданно помогло мне…

Растроганная, Жанна улыбнулась:

– С удовольствием выпью за вашу вновь обретенную радость жизни!

– Мне хочется, чтобы вы тоже снова улыбались, – продолжил молодой человек, внезапно останавливаясь, чтобы оказаться с ней лицом к лицу.

– Есть горести, которые даже времени не под силу вылечить, – прошептала Жанна, отчаянно желая погладить парня по щеке, находящейся так близко.

Тогда, пристально глядя на нее, Дюберна произнес:

– Я хочу жениться именно на вас.

Ничего не понимая, Жанна озадаченно уставилась на него.

– Не волнуйтесь: я предлагаю вам фиктивный брак со всеми его преимуществами. Если станете моей женой, вам не придется откладывать возвращение во Францию: я оплачу вашу поездку.

– Но почему? – ошеломленно пробормотала она.

Действительно, такая щедрость лежала за пределами ее понимания. Кто она ему, чтобы заслужить подобную услугу? Они едва знают друг друга! И ведь Жан не получит никакой компенсации, раз уж упомянул фиктивный брак. Она далеко не первой молодости, красота давно улетучилась, а душа высохла, как выпотрошенный кокос. И тем более Жанна не в том возрасте, чтобы рожать детей. Так что же он выиграет от брачного союза, который ставит под угрозу его будущее и надежду на потомство? Разве у парня нет невесты, которая ждет его в деревне?

– Потому что вы спасли мне жизнь, Жанна… Без вас я давно бросился бы в море с вершины утеса, – тихо ответил он.

Чтобы принять решение, не понадобилось много времени. Столь неожиданный шанс мог больше никогда не представиться. Медлить было нельзя, что бы ни сулило Жанне будущее. Теперь или никогда. И потом, – она в этом не сомневалась – Жан хороший парень, умный, храбрый и честный. Лучшего и желать нельзя. Так что да, она последует за ним и соединит его судьбу со своей. Теперь Жанна мечтала лишь о мирной, уединенной жизни, об отдыхе, который она заслужила.

И все же было странно думать, что она собирается выйти замуж за почти незнакомого человека. К священным узам брака, разорвать которые может только смерть, нельзя относиться легкомысленно. Жанне придется пожертвовать драгоценной свободой и независимостью, но она не могла поступить иначе, ведь этот союз – единственная возможность вернуться на родину. Значит, она выйдет замуж и подчинится общепринятому порядку вещей. В конце концов, брак – это лишь объединение интересов, средство обезопасить себя от случайностей судьбы, укрепить общественное положение, увеличить благосостояние и продлить родословную. К тому же иногда замуж выходят за того, кого почти не знают, за незнакомца, навязанного семьей или обстоятельствами, к добру или к худу. И все-таки Жанна предчувствовала, что их союз с Дюберна будет уравновешенным и разумным. В некотором смысле они выбрали друг друга, честно и осознанно. Это скорее договор, союз двух душ, чем супружеские отношения, в которые они, несомненно, никогда не вступят. Хотя как знать…

У них оставалось не так много времени перед тем, как отправиться в плавание в качестве мужа и жены, поэтому нужно было поскорее уладить дела и больше не оглядываться назад. Жанна продала таверну на следующий же день за треть цены своему конкуренту, у которого уже было заведение в порту. Бенина и Инносента она доверила Николя Сере, выразив желание, чтобы они были освобождены. Ботаник пообещал найти ее помощникам новое место, где с ними будут хорошо обращаться. Бенин, сильно привязавшийся к хозяйке, умолял взять его с собой: в теле великана таилась детская душа, чистая и преданная. Но Жанна отказалась, вспомнив беды, которые претерпел Аотуру за время своего краткого пребывания в Париже, превратившегося из мечты в кошмар. В Европе туземца не ждет ничего хорошего, и Жанна не хотела брать грех на душу. Зимы во Франции холодные и промозглые, южанин их не вынесет и в любом случае будет несчастен. С болью в душе Жанна сделала вид, что не замечает крупных беззвучных слез, которые оставляли длинные блестящие борозды на эбеновой коже Бенина.

Как же одеться для свадебного торжества? У Жанны не было ничего подходящего или хотя бы нарядного. Она просто расчесала волосы, а потом собрала их в пучок и воткнула в прическу цветок розовой орхидеи. Выбрав умеренность, она надела простую хлопчатобумажную юбку цвета индиго, белую рубашку с широкими рукавами, корсет и белые чулки, подчеркивающие торжественность случая. Туфли были не новые, но вполне приличные, к тому же накануне вечером она тщательно их вымыла и почистила. Не хотелось опозорить Жана в день их свадьбы, хотя церемония предполагалась скромная и без широкой публики. Они договорились встретиться прямо в церкви, утром, пока не стало слишком жарко, но Жанна вышла из дома раньше, чтобы зайти на кладбище. Стоя перед надгробием Филибера, она на долгие минуты застыла, охваченная чувством вины и скорбью. Она собирается купить себе свободу, соединившись с другим мужчиной, разве это не предательство? А на рассвете следующего дня Жанна взойдет на борт «Трезубца» и навсегда покинет остров, оставив Филибера вечно покоиться здесь, вдали от родных и близких. Сегодня последний раз, когда она навещает могилу любимого, чтобы уйти и оставить его, завершить их историю. Но почему она чувствует себя настолько виноватой? В конце концов, именно он ушел первым и оставил ее одну. Потеря, одиночество, печаль – все это досталось только ей, а не ему. Но теперь пора жить дальше.

«Ты меня понимаешь, правда?» – мысленно обратилась она к Филиберу.

Опустившись на колени, она принялась рассеянно перебирать камешки вокруг могилы. Как ни странно, только сейчас Жанна осмелилась признаться себе, что ее личные надежды не оправдались. Волею обстоятельств она научилась подавлять разочарование, даже игнорировать его, поскольку не могла претендовать на иную судьбу. Ей бы очень хотелось стать женой Филибера, жить с ним вместе и любить его открыто, на законных основаниях. Но сам Коммерсон не высказал желания пойти против предрассудков общества и обречь себя на порицание и осуждение. Он, такой свободный и независимый человек, антиклерикал и нонконформист, так и не решился на этот шаг, несмотря на любовь к Жанне. Он словно хранил ее наравне с засушенными цветами в своем самом сокровенном гербарии, вдали от света и посторонних взглядов. Зачем? Жанна знала, что этот вопрос никогда не перестанет терзать ее. Да, Филибер искренне любил ее, но, видимо, недостаточно, чтобы дать ей свое имя и заключить неравный брак…

Вдалеке церковный колокол отбил девять резких отрывистых ударов. Нужно было спешить. Жанна вынула из-под юбки маленький кожаный кошелек и насыпала в него несколько горстей земли с могильного холма. Когда кошелек наполнился и стал круглым, как яйцо, она затянула завязки, снова спрятала его под юбкой, а затем поднялась на ноги.

В церкви жених уже ждал Жанну в присутствии кюре, а также нескольких соседей, ремесленников и земледельцев, которые топтались у алтаря с фальшивыми улыбками и бегающими глазами. «Гостей» позвал приходской священник в качестве свидетелей, поскольку ни у одного из будущих супругов не было родни на острове. Жан по случаю венчания надел парадную военную форму и спрятал деревянную ногу в просторную штанину, что Жанна с благодарностью оценила. Хотя их союз представлял собой формальный договор, оба тем не менее постарались приложить все усилия, чтобы сделать этот момент торжественным и красивым. Входя в маленькую белую церковь, Жанна сразу прильнула взглядом к счастливому лицу жениха и забыла обо всем остальном. Жан сиял неотразимой улыбкой, преисполненной искренней радости, которая не казалась притворной, будто это был самый счастливый день в его жизни. Старая служанка кюре, появившаяся словно из ниоткуда и застигнувшая Жанну врасплох, с сердитым видом сунула ей в руки букет голубых цветов, а затем, выполнив свою миссию, исчезла тем же путем через маленькую боковую дверь. Теперь полностью подготовленная Жанна наконец смогла присоединиться к жениху перед алтарем. Кюре, не теряя времени, совершил богослужение. Его громкий голос эхом разносился по всей церкви, а по лицу невозможно было сказать, огорчен священник или испытывает облегчение. Церемонию провели быстро, молодожены обменялись кольцами, поставили подписи в документах и отправили свидетелей по домам.

Новоиспеченные супруги, держась за руки, вышли на свежий воздух, слегка ослепленные и оглушенные. Их встретили несколько бывших сослуживцев Жана, которые, хотя и не были приглашены, все же пришли; Дюберна пошел выпить с ними в последний раз, а Жанна вернулась домой, чтобы собрать вещи в дорогу.

Для брачной ночи молодые сняли отдельные комнаты, как было заранее условлено, и встретились очень рано на следующее утро в нетерпении и волнении, готовые отправиться на «Трезубец». Жанна всю ночь не могла сомкнуть глаз и чувствовала тошноту, вызванную предчувствием будущего путешествия. Прошло более четырех лет с ее последнего плавания. Она боялась воспоминаний о прошлом, от которых старалась держаться подальше. При первой же качке, первых же приступах морской болезни старые ощущения наверняка вернутся и безжалостно захлестнут ее. Она боялась жестокой стихии, боялась возродить старые скорби, от которых было так трудно избавиться. Но Жан настолько отличался от Филибера, что плавание прошло куда лучше, чем ожидалось. Поскольку они были женаты, пришлось поселиться в одной каюте, однако оба путешествовали налегке и вполне удобно расположились в тесном пространстве.

Жан оказался солнечным молодым человеком, и Жанна только теперь в полной мере поняла, насколько он отличается от того потрепанного, сломленного инвалида, которого она когда-то увидела в таверне. Общительный и дружелюбный, он любил проводить время на палубе с другими путешественниками, играя в карты или обмениваясь забавными историями. Когда Жанна подходила, он представлял ее с гордостью, звучавшей самым естественным образом, и любил рассказывать об обстоятельствах их встречи, немного приукрашивая и расцвечивая события. Дюберна не скупился на похвалы в ее адрес и заявлял с нескрываемым бахвальством:

– Она мое сокровище, моя добыча. Пришлось проделать чертовски долгий путь, чтобы найти ее, но оно того стоило, черт возьми! – При этом он указывал на свою деревянную ногу, словно был знаменитым пиратом, который наконец-то решил остепениться.

Они высадились в Лорьяне ранней весной 1775 года после четырех месяцев, проведенных в море, а затем отправились в завершающую поездку, на этот раз по французской глубинке, городам и деревням, сперва на одном дилижансе, потом на другом. Взволнованная Жанна не отрываясь любовалась видами природы, которая медленно выходила из зимнего оцепенения. Никогда бы молодая женщина не подумала, что испытает такое счастье от встречи с родиной. Жан был родом из Перигё, очень далеко от моря, и по мере того, как путники приближались к югу, деревья покрывались зеленью, а склоны – цветами.

Сент-Оле, красивый городок-крепость, лежал на берегах рек Дрон и Ризон. На высоком мысе стоял средневековый замок, феодальное владение семьи Роган-Субиз, а на юге простирался обширный лес Де-ла-Дубль[16]. В здешних краях повсюду пела вода: в фонтанах, родниках, реках, ручьях, прудах. По берегам Дрона располагался рыбный промысел – угри, форель, лосось, – а также многочисленные склады для муки и орехового масла. Тростник собирали для плетения корзин, а лен, выращенный чуть выше на плато, использовался для изготовления постельного белья, качество которого славилось по всей стране. Жан объяснил все это супруге, пока дилижанс въезжал в самый центр бастиды[17]. Повозка остановилась напротив рынка в разгар базарного дня, посреди шумной и красочной толпы, которая привела Жанну в восторг. Как давно она не видела такого зрелища!

Затем они нашли крестьянина, который согласился отвезти их в своей телеге к местечку Ла-Грав, где жили Мария и ее дети. Оставив бастиду за спиной, Жанна любовалась густой массой леса на горизонте, чувствуя, как в жилах поднимается неудержимый зов природы. Ее захлестывали воспоминания о далеком прошлом, когда она была ребенком, а лес служил ей убежищем. Неистощимый на рассказы, Жан продолжал описывать ей свой край. Лес по большей части состоял из сосен, каштанов и знаменитых дубов, которые так ценил королевский флот: многие корабли строились из здешней древесины. В лесу также обитали угольщики со своими семьями. Среди них был и двоюродный брат Жана, по его словам, черный и волосатый, как медведь, – молчаливый старый холостяк, немного дикий, как все те, кто наведывается в деревню только пару раз в год.

– Я сам чуть не стал угольщиком, – признался он. – Вариантов было только два: в шахту или в армию.

В межсезонье его отец подрабатывал лесорубом. С самого раннего возраста Жану приходилось сопровождать его наверх, в чащу. В любую погоду, будь то мороз, снег или ветер, лесорубы валили деревья, которые затем распиливали на бревна. Работа была тяжелая, изнурительная, нередко происходили несчастья: неосторожные удары топоров оставляли уродливые травмы, перегруженные тележки скатывались вниз по склону, круша всё на своем пути, деревья падали не в ту сторону из-за ошибки лесорубов, не говоря уже о вреде от неумеренного пьянства, которое давало обманчивое ощущение тепла и притупляло бдительность. В детстве обязанность Жана заключалась в том, чтобы складывать чурбаки в задние части тележек. Каждый кусок бревна был весом с дохлого осла. Жан до сих пор помнил частые обморожения и покрытые занозами руки. Далее повозки, запряженные безмятежными волами, спускались на равнину, чтобы доставить лесоматериалы. Бревна поменьше складывались в сани, которые уходили в противоположном направлении, углубляясь все дальше в лес. Для угольщиков, как объяснил тогда отец мальчику.

Лес, как и все окрестные земли, принадлежал дворянину, некоему Роган-Субизу, которого толком никто не знал, поскольку он почти не бывал здесь. Но поместьем железной рукой распоряжались управляющий и егерь. Они регулярно патрулировали район верхом на великолепных верховых лошадях. Работы немедленно прекращались, когда господа приступали к тщательной инспекции владений, и горе тому, кого ловили на месте преступления. Наказания за браконьерство, ловлю рыбы в реках и прудах и даже сбор хвороста без разрешения были весьма серьезные.

Сестра Жана жила в большом каменном двухэтажном доме с крытой галереей, обрамленной глицинией. К жилью примыкали амбар и хозяйственные постройки. Жанна, ожидавшая гораздо более скромного жилища, не могла скрыть удивления. Словно прочитав ее мысли, Жан объяснил:

– Мой зять, мир его душе, был важным человеком в наших краях. Он перекупал товары и сколотил довольно большое состояние. Я мало его знал, лучше мне был знаком первый муж сестры, простой кузнец. К сожалению, ни один из них не отличался крепким здоровьем, и оба мужа были намного старше Мари. А с тех пор, как сестра снова овдовела, многие женихи заглядываются на нее и на участки ореховых деревьев.

Две собаки встретили телегу лаем, устроив дьявольский шум. Крестьянин высадил пару в большом квадратном дворе, перед этим проехав под аркой, увитой глицинией.

Прибытие гостей не осталось незамеченным, вызвав нарастающую реакцию всех обитателей, как пернатых, так и пушистых. Даже невидимый отсюда осел издал оглушительный рев, подавая сигнал тревоги. Один за другим из всех четырех углов двора выскочили несколько детишек, любопытных и бойких, смешавшись с гусями, которые враждебно гоготали. Пара оказалась в окружении. Жан рассмеялся, а потом издал радостный крик, узнав старших племянников, которых не видел много лет, с тех пор как они еще были в колыбели или едва учились ходить, цепляясь за юбку матери. С обеих сторон раздались удивленные возгласы, старшие помчались предупредить Мари, которая, должно быть, находилась в огороде.

С улыбкой на губах Жанна позволила маленьким грязным и жадным ручкам ощупать себя, смело выдерживая взгляды неряшливой детворы.

– Как тебя зовут? Ты кто? – спросила Жанну одна из девочек, хрупкая, с большими зелеными глазами. Ростом нежная и миниатюрная малышка была едва ли по пояс гостье и напоминала эльфа. Она вцепилась в подол Жанны, будто боялась, что та убежит, и следовала за незнакомкой по пятам как тень. Эта девочка оказалась самой любопытной и наименее дикой из детишек, остальные пока держались на почтительном расстоянии. Покоренная Жанна мысленно дала девчушке не больше четырех лет.

– Меня зовут Жанна, я супруга твоего дяди Жана, которого ты, возможно, не знаешь, поскольку еще не родилась, когда он уехал, – ответила она, опускаясь на колени перед малышкой. – А тебя как зовут?

– Эмелина.

– Очень красивое имя.

Лицо ребенка озарилось широкой улыбкой, от которой у молодой женщины окончательно растаяло сердце.

– Братишка, это ты?! – раздался вдруг голос в другом конце двора.

Выпрямившись, Жанна увидела бегущую женщину, раскрасневшуюся и растрепанную, несмотря на белый чепчик. Вслед за ней прыгали и скакали двое старших, точно сумасшедшие козлята. Переполненная эмоциями, хозяйка дома тут же бросилась в объятия Жана, который от неожиданности пошатнулся.

– Ох, потише, моя Мариетта! – со смехом воскликнул он. – Из-за потери ноги мне не хватает равновесия.

Они долго обнимались, а в это время дети, озадаченные и заинтригованные, разглядывали деревянную ногу.

– Так ты и есть Жан Деревянная Нога? – спросил один из мальчиков, у которого в волосах мерцали медные блики, почти переходящие в рыжину.

– Да, мой мальчик, это я.

– Как ты потерял ногу? – спросил другой.

– О, это долгая история!

– Тебе больно?

– Иногда бывает.

– Ты еще можешь бегать?

– Возможно, теперь не так быстро, но зато я очень силен в подсечках!

– А ну оставьте дядю в покое! – прикрикнула мать. – Идите заканчивайте свою работу, а потом возвращайтесь. Пошли, быстро!

Дети с неохотой разошлись, бурно выражая несогласие, а маленькая Эмелина попыталась избежать материнского взгляда, спрятавшись в юбках Жанны.

Наконец брат и сестра справились с волнением и пристально оглядели друг друга.

– Ты вернулся ко мне почти целиком, а это главное! – хихикнула Мари сквозь слезы.

Она смеялась, хотя было заметно, что вид протеза ее поразил. Держась в стороне, Жанна с симпатией наблюдала за женщиной, тронутая исходящими от нее простотой и кротостью. Пожалуй, они были одного возраста, с разницей разве что в несколько лет, однако постоянные роды округлили талию Мари и наделили ее внушительной грудью. Волосы у нее были такие же светлые, как у брата, а глаза такие же голубые. Налюбовавшись на брата, Мари наконец повернулась к его жене, которую, в свою очередь, оглядела с головы до ног. Улыбнувшись, она схватила гостью за обе руки и энергично сжала.

– Рада познакомиться с вами, Жанна. Надеюсь, вам у нас понравится.

– Даже не сомневаюсь, – отозвалась Жанна искренне, от всего сердца.

Обведя взглядом мужа, его сестру, красивый дом из золотистых камней, двор с колодцем, свободно разгуливающих домашних птиц и собак, покорно лежащих у ног хозяйки, Жанна вдохнула опьяняющий запах глицинии и вездесущих ореховых деревьев, понимая, что наконец прибыла в свой порт, пусть тот и далеко от океана.