© Мирович С., 2026

© Л. Рейнеке, стихи, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Август 1809 года

Бжезина-на-Висле, имение князей Вислоцких

Обычно августовские вечера в Бжезине-на-Висле спокойны и безветренны, но сегодня все было не так. С самого утра небо набухло дождями, уже к полудню потяжелело, а вскоре после обеда прорвалось косым хлестким ливнем. Ветер метался по парку, срывал листья с деревьев, швырял их в пруды и фонтаны, то и дело завывал в трубах или хлопал створкой окна там, где кто-то по неосторожности не закрыл ее плотно. На Бжезину обрушилась настоящая буря.

У Витольда, стоило ему подняться с постели, все валилось из рук. Его точила неясная тревога, изводила вроде бы без всяких причин. За несколько часов он успел всерьез повздорить с братом, довести до слез маленькую сестру и испортить матери фортепианный этюд в четыре руки. В конце концов, решив, что сегодня не принесет никому ничего, кроме огорчений, он убрался с томом Эпиктета наверх, в картинную галерею, и принялся бродить вдоль фамильных портретов, рассеянно поглядывая то на них, то в залитые дождем высокие, узкие окна.

– Пан Витольд? – глуховатый голос старого дворецкого Ежи в гулкой галерее грянул, как удар колокола.

Вздрогнув, Витольд поудобнее перехватил растрепанную пухлую книгу и обернулся, попытался улыбнуться в ответ:

– Что, Ежи? К ужину ведь, кажется, еще не звонили…

– Ваш отец дома, – после короткой заминки отозвался дворецкий, почему-то отведя глаза. – Он велел передать, что ждет вас у себя в кабинете.

– Вот как? Что ж… – Витольд всмотрелся в старика. – Я сейчас приду.

В сумерках лица на портретах было уже почти не различить, и все-таки ему показалось, что пан Август, некогда приведший на польский престол французского принца, смотрит на него с сочувствием. Витольд улыбнулся славному предку, надеясь, что улыбка вышла беззаботной, нырнул в незаметную нишу в стене и принялся спускаться по узкой винтовой лестнице, которая вела прямо к отцовскому кабинету. Отцу нравилось приводить в галерею друзей, самых близких, тех, с кем он обычно совещался долгими вечерами за закрытыми дверями, так что этим путем пользовались едва ли не чаще, чем главной лестницей.

Сейчас перед дверью кабинета замер Витольд, подавляя неизвестно откуда взявшуюся робость. Несколько раз сжав и разжав кулаки, он коротко постучал и переступил порог.

Отец любил готику, и это понял бы каждый, кому довелось бы сюда войти. Стрельчатые окна, резкие, стремящиеся вверх формы, панели темного дерева, такая же мебель – казалось, все здесь поглощало огоньки свечей, не позволяло им осветить интерьер. Витольду нравилась эта обстановка, ее приглушенные тона успокаивали, помогали сосредоточиться и очистить мысли, но сейчас он привычного умиротворения не испытал.

– Отец? Добрый вечер. – Он слегка склонил голову, остановившись напротив письменного стола. – Ежи передал, что вы хотели меня видеть.

Отец поднял взгляд от бумаг. Его красивое бледное лицо выглядело осунувшимся, измученным, темные глаза почернели, ввалились и от этого казались неестественно огромными. В пальцах он крутил какое-то письмо, все больше сминая его.

– Хотел. – Отец встал, бросил бумагу на стол. – Витольд, мне нужно поговорить с тобой о твоем ближайшем будущем.

И только-то? В груди шевельнулось удивление: откуда же беспокойство и почему отец смотрит так тревожно?

– Да, конечно! – с готовностью откликнулся он. – Я думал об этом, и немало. Мне очень бы хотелось поехать в Геттинген, хотя после нескольких лет так далеко от дома не хочется снова уезжать, поэтому Ягеллонский…

– Ты не поедешь ни в Геттинген, ни в Краков, – голос отца прозвучал резко.

– Но… Хорошо. – Витольд давно привык к строгости и приступам мрачности отца, поэтому сейчас просто постарался смягчить все улыбкой. – Тогда, мне кажется, Йена…

– Ни Йены, ни Болоньи, – отец смотрел ему в лицо. В глазах застыло непонятное выражение. Длинные пальцы сжались в кулак. – Ты возвращаешься в Ораниенбаум.

– Что?! – выдохнул Витольд. Только глухой не расслышал бы возмущение в этом возгласе. – Нет! Нет, вы обещали! Вы говорили, что моя необходимость жить в России – это временно, только пока я ребенок, что это нужно семье…

– И это все еще нужно семье! – теперь и отец повысил голос. – И не обсуждается. Это приказ императора. Ты едешь.

– Императора, значит?! – Витольд вновь улыбнулся, хотя, наверное, вместо улыбки получилась гримаса. – Того самого, к которому его бабка вас приставила, чтобы не бунтовали и ходили при нем пажом? Который называл вас братом, а потом вышвырнул, потому что наигрался в братство с пшеком? Этого императора?!

– Витольд! – Отец побелел больше прежнего, хотя, казалось, это невозможно. – Ты забываешься! Благодари Бога, что я презираю рукоприкладство. Вон из моего кабинета! Отправляйся к себе и начинай собираться. Чтобы до завтра я тебя не видел.

Покойная бабка Изабелла смотрела на Витольда с портрета в углу, в ее глазах светилась неукротимость.

Конец сентября 1809 года

Петергофская дорога, близ Ораниенбаума

Российская империя

Петергофскую дорогу нещадно поливал дождь. Он сопровождал карету от самого Петербурга и, казалось, с каждой верстой усиливался. Может, если бы почтенный Петр Васильевич Полев обладал способностью успевать куда нужно к сроку и не откладывать все на последний день, они с племянником и не пробивались бы сейчас сквозь дорожную грязь, но Петр Васильевич к солидным сорока годам успел прославиться как самый необязательный и безалаберный сибарит столицы. Впрочем, эти изъяны ему легко прощали – за доброту, хлебосольность и неизменную широту души.

Племянник тоже любил все это в дяде, но особенно ценил талант к стихосложению. Петр Васильевич обладал легким пером, умел шутить уместно и искрометно, а еще владел магией слова. Той самой, которая, по мнению света, способна украсить и раут, и дружеский вечер, и даже прием при дворе. Той, в которой редко видели нечто большее, чем занятное развлечение. Ею судьба наградила и самого Алексиса так щедро, что хватило бы на семерых. И он еще непременно прославит ее; о, в этом нечего и сомневаться!

Так обязательно будет, и дядя Пьер сможет любоваться этим из первых рядов. В конце концов, с ним единственным Алексис многие годы делил свои страсть и веру. Два поэта в семье, состоявшей исключительно из людей практичных и рассудочных, они неизменно понимали друг друга. К дяде всегда можно было примчаться хоть с радостью, хоть с бедой, а нет – так написать и получить полный искреннего участия ответ. Жаль только, что сейчас он никак не желает понять, в чем беда, и так упрямо ищет разговора на ту треклятую тему. Разговора и наверняка понимания, а то и прощения для тех, о ком и упоминать-то не хочется!

Распалившись больше прежнего, Алексис мрачно насупился, потянул себя за курчавую русую прядь, упавшую на лоб, и уткнулся в окно экипажа с таким жадным вниманием, будто надеялся рассмотреть в дожде смысл жизни. Пальцы то и дело дергали манжету, которая и так уже пришла в совершенный беспорядок.

– Алексис, послушай, – по тяжелому вздоху и осторожному тону, который выбрал дядя, было ясно, что он сам не слишком рад заводить этот разговор, – твоя мать только хотела…

– Не надо, дядя, – процедил Алексис сквозь зубы, по-прежнему глядя в окно. – Я прекрасно знаю, чего она хотела. Она хотела, как и всегда, оправдать его и объяснить, почему я не прав.

– Ох, Алексис, ну как же тебе объяснить… Она любит тебя, любит вас обоих, но она тревожится о мире в семье. О том, что он разрушится совсем, если вы с отцом не научитесь говорить друг с другом или если некому будет встать между вами. Тогда…

– Он ударил меня, дядя Пьер! – Алексис порывисто обернулся. Петр Васильевич свел брови, между ними пролегла болезненная складка, и он разом сделался старше с виду. – Ударил, поймите! Он мой отец, но я такой же дворянин, как и он, и отстаивал свое законное право! – Он все сильнее горячился. – Все преподаватели в Корпусе признавали, что во мне есть талант, об этом писали в итоговой рекомендации к высшей ступени. В конце концов, это была царская воля – чтобы лучшие остались в Корпусе, пока не завершат обучение. А он?! – На рытвине карету слегка подбросило, Алексиса тряхнуло, но на дядю он уставился, постаравшись принять самый независимый и непримиримый вид.

– Послушай, я не пытаюсь оправдать рукоприкладство твоего отца, но и тебе не следовало вспыхивать, как… как пакля от факела! – Тоже начиная горячиться, Петр Васильевич неопределенно взмахнул рукой и тут же схватился за сиденье: на следующей рытвине тряхнуло весьма ощутимо. – Он ищет возможности, и его можно понять, Алексис. Ваше Высокое – не самое доходное имение, уж прости. У тебя есть брат и сестра, а ты старший сын, и твоя выгодная служба особенно значима для семьи, – Петр Васильевич говорил настойчиво, но мягко и то и дело пытался заглянуть племяннику в глаза.

– Особенно значима?! – Алексис криво усмехнулся. – Дядя Пьер, дело не в какой-то там особой значимости! Он просто боится, что я его опозорю, его и славное имя Полевых. Поэтому хочет приставить меня к какому-нибудь «тихому, скромному, но респектабельному делу» – его слова! – где я был бы под присмотром, приносил бы пользу и при этом «ничего со своими стихами не мог бы натворить» – вновь его слова! И он решил, что лучше всего на годик отправить меня слушать какую-нибудь бесполезную латынь, а после засунуть в Московский архив! Чтобы я там чах над свечкой да бумагами, вел себя посмирнее да приносил жалованье. Но как бы не так! – последнюю фразу он почти выкрикнул в лицо дяде. – Моим стихам найдется достойное место, и никакие его усилия, приказы или печальные, как у нашего спаниеля Апорта, очи этого не изменят. Я так ему и сказал! – вздернув подбородок, Алексис вновь отвернулся к окну.

Вдруг захотелось, чтобы никакого стекла между ним и сентябрьским дождем не было. Он бы подставил лицо ветру и холодным струям, позволил им остудить себя, подождал, пока вода смоет воспоминание о той безобразной сцене, об отцовской пощечине, что до вечера звенела в голове, о поджатых губах матери, которая избегала смотреть ему в глаза, зато говорила какую-то бессмыслицу о том, как «все должны друг другом дорожить, а ни одна размолвка не стоит обеда». Ну конечно же. Конечно. Зато, видно, размолвка и оплеуха очень даже стоят того, чтобы никто и не подумал сказать ему доброе слово на прощание, а уж проводить до Петербурга…

В носу странно защипало, и Алексис невоспитанно потер его ладонью.

– Алексис, а ты… вот прямо так отцу сказал? – тон Петра Васильевича стал особенно деликатным.

– Ну почти. Не помню слово в слово, – Алексис посмотрел на дядю. На плечи вдруг навалилась тяжелая, унылая усталость. – Это ведь неважно. Я мог быть ужасен, а мог – предупредителен и кроток, он все давно решил и мнение свое обо мне давно составил, ничего хорошего между нами бы все равно не вышло, даже если бы я отступил. А я не отступлю, – Алексис поджал губы. – Спасибо, что он хоть дверь передо мной не запер и не велел лошадей не давать. Я возвращаюсь в Корпус. Там мои друзья, там все, что мне важно, там я и должен быть. И вы знаете это не хуже меня, – тут он тепло улыбнулся, поймав дядин взгляд. – Просто у вас доброе сердце, и оно болит даже за мир в семье непутевых Полевых. Я ведь прав?

– Ох, Алексис, все-то ты знаешь, – дядя тоже улыбнулся, устало и немного грустно, а потом обнял его за плечи. – Во всем-то ты прав…

Мимо по дороге, опасно обгоняя, пронеслась большая черная карета. Алексис подался к окну – показалось, что это экипаж Феди Лорингофена, – и принялся высматривать ее впереди: сердце и мысли уже были с друзьями и наставниками.

Начало октября 1809 года

Ораниенбаум, Санкт-Петербургская губерния

Российская империя

В конференц-зале было светло. Утренняя свежесть норовила забраться за воротник форменного сюртука, и юный князь Александр Елецкий поймал себя на мысли, что ничего не потерял бы, будь тепла в великолепных стенах Кавалерского корпуса немного больше, а прохлады, призванной привить воспитанникам спартанский стоицизм, – несколько меньше. Впрочем, кто он, чтобы возражать наставнической мысли? Чуть усмехнувшись собственному смирению, князь сильнее выпрямился в преддверии торжественной встречи с директором, и в этот момент двустворчатые двери с грохотом распахнулись.

На пороге замерли трое юношей. Один был в серебристо-сером рединготе вместо предписанной формы и держался едва ли не царственно; второй – рослый, бледный, до крайности худой и отчаянно черноглазый, из-за тонких, длинных рук и ног казался на редкость нескладным и заметно стеснялся тесного, криво сидящего сюртука; третий же, невысокий и смуглый, так и поблескивал смеющимися карими глазами, форменный сюртук просто накинул на плечи, а правую манжету где-то испачкал чернилами. За первыми он наблюдал тем опасно цепким взглядом, который люди легкомысленные принимают за озорной. Князь Александр Елецкий в свои восемнадцать лет человеком легкомысленным себя не считал.

«Что-то будет», – подался он вперед и замер в предвкушении.

Юноша в тесном сюртуке сделал шаг через порог, пытаясь обогнуть «серебристого», но тот не только не двинулся с места, но и возмущенно возвысил голос:

– Позвольте, сударь! – Он занял собой весь дверной проем. – Может быть, в глуши, откуда вы прибыли, в ходу подобные манеры, но здесь, в Ораниенбауме, вам не следует столь бесцеремонно отдавливать людям ноги!..

– А может быть, вам не следует быть столь неуклюжим элефантом? – наигранным басом поинтересовался его смуглый спутник.

Ученики в первых рядах засмеялись, кто-то шагнул ближе к разворачивающейся сцене, кто-то вытянул шею, чтобы лучше видеть.

«Серебристый» заметно побагровел и сорвался на тон выше:

– Вы забываетесь, сударь!

– Ничуть, – с издевательской невозмутимостью отозвался смуглый. – Летом я видел элефанта в зоосаде и способен узнать, увидев его снова… – Он слегка подтолкнул своего худощавого спутника в спину: – Проходи же, Федя, не стой осиной одинокой.

Бог знает, чем бы все обернулось, если бы за дверью не раздались стремительные шаги и за спинами спорщиков не появилось новое лицо. Этот человек был молод, не старше тридцати, темноволос, хорош собой и всем своим обликом наводил бы на мысль о романтическом поэте, если бы не взгляд – острый, все подмечающий. По внезапному наитию Александр поднялся на ноги и вытянулся, остальные чуть поколебались – и начали следовать его примеру.

– Садитесь, господа. – Вновь прибывший, усмехнувшись, глянул на спорщиков в дверях: – Прошу и вас занять свои места. – Затем он взбежал по ступеням и встал за высокой кафедрой. – Приветствую вас от имени Императорского корпуса магических, тайных и возвышенных наук. Увы, шторм не позволил вовремя прибыть нашему директору. Василий Федорович задержался в Гельсингфорсе, и потому встречаю вас я, Адам Соболевский, его заместитель и помощник. С сегодняшнего дня все вы – юстициары, ответственные за силу договоров, и словотворцы, владеющие волшебством поэзии, алхимики и мастера механики, целители и управители стихий – вступаете в новую для себя эпоху, переходя на вторую, высшую ступень обучения. Корпус призван воспитать лучших мастеров магии, каких еще не бывало в нашей России, и этими лучшими станете вы.

Слушая господина Соболевского и, по накрепко укоренившейся привычке, сидя очень прямо, Александр задумчиво изучал его лицо. Знаток «законности естественной и магической» обладал некой особенной страстью, которая обычно несвойственна юристам-крючкотворам. Предыдущие три года в Корпусе научили Александра многому и многим удивили: уважительное обращение даже с самыми юными воспитанниками, полное отсутствие розог и запрет на рукоприкладство со стороны учителей, спартанские, но достойные условия казались необычными не только ему, но и деду, адресату большинства его писем. Однако всем, кого он встретил на первой ступени учебы, была присуща некоторая сдержанность, взгляд покровительственный и не без снисходительности. Директор Черешин дорожил воспитанниками и не стеснялся это показать, однако никогда не давал понять, что смотрит на них как на равных: малы еще, несмышлены, дорасти бы сперва и поумнеть. Господин Соболевский, похоже, считал, что они вполне доросли, и говорил сейчас так, будто произносил речь в Сенате перед молодыми гражданами Римской республики, от которых зависит будущее.

Александр чуть улыбнулся сравнению, поймал себя на том, что отвлекается, и, нахмурившись, постарался сосредоточиться.

Соболевский продолжал:

– Как все вы знаете, господа, до недавнего времени Российская держава не имела своей академической традиции в деле изучения и развития магии. У нас не было ни Коллежа святых воинов Луи-ле-Гран, как у французов, ни Итонской школы колдовских ремесел, как у англичан, ни тем более Венецианского тайного капитула. У нас было много силы, как показали тяжелые времена нашего прошлого, но не было ни воли, чтобы эту силу организовать, ни наставников, которые научили бы достойно ей владеть.

Соболевский ненадолго смолк, обводя собравшихся взглядом и явно проверяя, внимательно ли его слушали. Он мог не сомневаться: установилась такая тишина, что заглянувший было в конференц-зал паук смутился и вместо того, чтобы побежать наискосок к окну, предпочел юркнуть под плинтус и не мешать господам студентам топотом своих многочисленных ног.

Соболевский между тем подался вперед и слегка повысил голос:

– Теперь, вот уже несколько лет, по решению государя нашего императора, все иначе. Корпус призван создать для вас идеальную обстановку и расписание, а наставники – лучшие, у кого вы могли бы учиться. На старшей ступени вам будет преподавать магию предметов и механизмов Вильгельм Берендт, прибывший из Геттингена; науку о растворах, смесях и настоях – профессор Лукаш Гавранек; со стихиями вас познакомит месье Люсьен Леви; о колдовской поэзии расскажет Дмитрий Овинов; а ваш покорный слуга, – он коротко поклонился, – даст вам азы магической и обыденной законности и станет главным наставником немногочисленных собравшихся здесь юстициаров. – Оценивающий взгляд Соболевского остановился на Александре. Тот после короткой заминки слегка поклонился в ответ.

В зале по-прежнему стояла тишина, теперь почти благоговейная. Имена, называемые Соболевским, принадлежали людям-легендам. О которых говорили, спорили, за чьими книгами гонялись и учили иностранные языки, потому что переводов порой нестерпимо не хватало. Может быть, никто из этих профессоров не обладал политическим влиянием, не носил орденов, но вряд ли среди собравшихся в конференц-зале был хоть кто-то, не желавший в чем-нибудь сравняться с ними. Сам же Адам Соболевский… Его недавняя статья о тайных трещинах в магических договорах наделала такого шуму, что Александра будоражила одна только мысль обсудить все это с ним.

– Вам предстоит нелегкий путь, не стану обманывать, – говорил тем временем предмет его настойчивого интереса. – Учение займет почти все ваше время, отход ко сну и пробуждение останутся ранними, как были в первые годы учебы, выход в город – ограниченным, а предоставлены самим себе вы будете только по воскресеньям. Преподаватели взыскательны, экзамены суровы. Однако все это окупится сторицей. Вы же помните, с какими словами государь наш император открывал три года назад Корпус? «Силы ума и духа объединятся и, вдохновленные огнем сердец, достигнут здесь высот небывалых, а после, окрепнув, послужат к благополучию и небывалой славе державы Российской». Каждого из тех, кто всецело посвятит себя учебе, ждет особенное будущее и успех, многим недоступный, будь то на военной службе, на государственной или в науке. – И снова пристальный взгляд человека, старающегося оценить, должным ли образом восприняты его слова.

Ответ был интересен и Александру, поэтому он принялся рассматривать украдкой своих будущих соучеников. Многих он прежде видел только мельком: на предыдущей ступени их было слишком много, чтобы всем жить и заниматься вместе. Начиная свой эксперимент, император щедро отдал в распоряжение Корпусу, на который возлагал большие надежды, весь комплекс Нижних домов. В четырех поселились по двадцать неуемных мальчишек в каждом, в пятом обустроили столовую, кладовые и комнаты обслуги. Находившийся в двух шагах Картинный дом отвели под художественную галерею, фехтовальный зал и учебные комнаты.

В пору жизни в Нижней школе, как ее быстро все прозвали, Александру казалось, что вокруг никогда не прекращается шумное движение. Кто-то устраивал догонялки или прятки в парке, кто-то с кем-то бурно ссорился, а то и дрался, за кем-то гнался слуга. Всю эту толпу решительно невозможно было узнать по-дружески или хотя бы просто запомнить в лицо, и уже к Рождеству первого года он перестал пытаться, удовлетворившись одним близким другом и парой знакомых. Теперь в Нижние дома приехали уже новые младшие, чтобы пройти тот же путь. А старших студентов, перебравшихся в холодный прекрасный Кавалерский корпус, – уже со своей столовой, залами, классами, – по итогам экзаменов осталось всего тридцать. Предполагалось, что они – лучшие. Так ли это?

Александр отметил мечтательный, чуть шальной взгляд смуглого юноши, назвавшего противника в дверях «элефантом», голодное и будто хищное выражение лица этого самого противника, сумрачный огонь и неясный порыв в глазах того, из-за кого они схлестнулись. Надо же, сколько сдерживаемых страстей в ответ всего лишь на рассказ о Корпусе, и ведь этим все не ограничивалось. Лицо высокого бледного ученика в дорогом черном сюртуке, сидевшего чуть поодаль, выражало странную горечь и плохо скрытый вызов, его сосед как засиял при словах о благополучии державы, так и выглядел довольным и умиротворенным. Все они казались до того интересными, что Александра и самого все больше захлестывало воодушевление: кроме ремесла, которое он старательно осваивал, ничто не увлекало его так, как изучение людской природы. Скорее бы обсудить впечатления с Митей, но он так усердно упражнялся перед возвращением в Корпус, что переутомился, слег с жаром и приедет на пару дней позже. Мысль заставила Александра нахмуриться: Митя Ховрин, его сосед по комнате все первые три года и единственный близкий друг, болел слишком часто.

– Я счастлив видеть огонь в ваших глазах, господа. – Соболевский сдержанно улыбнулся. – Не сомневаюсь, что избранный путь вы сумеете пройти достойно, и Корпус в будущем сможет с гордостью называть в числе своих выпускников каждого из вас. На этом позвольте закончить. Остаток дня вы можете посвятить знакомству с местом, где теперь будете жить и учиться, или задать вопросы о своем обустройстве кастеляну Кузьме Лукичу – он ждет вас в красном флигеле во внутреннем дворе и во всем поможет. А с завтрашнего утра вас ждут первые уроки. Сейчас же вы свободны. Добро пожаловать, ваша дорога началась.

Александр поднялся с места, поглядывая на соучеников, и вместе с ними двинулся к выходу. Сегодня всех их встретили не просто стены Корпуса – их встретил Адам Соболевский, и эта встреча обещала не только достойное наставничество, но и, похоже, общий огонь, общее дело, которое так радостно будет разделить с опытным коллегой.

Раннее утро пятнадцатого октября выдалось пасмурным и дождливым, до того темным, будто сегодня и вовсе не рассветало, и оттого держать глаза открытыми и хоть что-то соображать было трудно. Александр, наверное, и вовсе проспал бы урок, если бы не Жанно – Иван Рощин, который жил за стенкой и завел привычку каждое утро барабанить в двери к соседям справа и слева и будить их. Сам он каким-то чудом всегда просыпался именно в то время, которое задумал, начинал день с умывания ледяной водой и прогулки, и, кажется, это «спартанство» отлично влияло на его ум и способности.

По крайней мере, сейчас он удовлетворенно рассматривал темный металлический брусок, который в его руках уже успел побывать и кедровым, и вырезанным из чистого лазурита. Невозможно было не позавидовать: брусок самого Александра так и оставался пока странной полугранитной-полустальной помесью и взирал на него со стола с явной укоризной.

– Отстаете, Елецкий, – строго повысил голос Вильгельм Карлович Берендт, проходя мимо его стола. – От-ста-е-те! – отчеканил он четче и еще громче.

Высокий, широкоплечий, крепко сбитый, профессор напоминал полного сил першерона. Добротный коричневый сюртук добавлял его облику основательности. Грубоватые, крупные черты лица сделали бы, наверное, Берендта похожим на зажиточного немецкого фермера, если бы не взгляд глубоко посаженных темных глаз. На студентов профессор Берендт смотрел пристально и взыскательно, в его присутствии хотелось держать спину прямо и справляться с работой так, чтобы заслужить хоть пару слов похвалы.

Александр нахмурился, водя по бруску пальцами и мысленно ища сопряжение. Почему-то считалось, что юстициары воспринимают магию предметов и материалов как родственную, потому с упражнениями на изменение их природы и свойств справляются легко, но то, должно быть, немецкие юстициары, с которыми Вильгельму Карловичу привычно иметь дело. В себе Александр подобных талантов не ощущал и чувствовал к Рощину какую-то ревнивую злость.

Ну же, где сопряжение? Где?!

– Итак, господа, – Вильгельм Карлович говорил неспешно и наставительно. – Прошу внимания тех, кто закончил со вторым этапом трансформации. Придайте металлической заготовке форму, заострите ее достаточно, чтобы рассечь лежащие у вас на столах лоскуты материи, а после – затупите. Достаточно, чтобы тот, кому вы передадите ваш металлический предмет лезвием вперед, не порезал пальцы. Прошу!

Вокруг завозились, зашептались, несмотря на строгие взгляды, которые Вильгельм Карлович то и дело метал по сторонам. Кто-то приглушенно фыркнул от смеха, будто и не нагоняло только что на всех сонливость пасмурное утро. Александр окинул быстрым взглядом класс и, раздосадованный, невольно сжал крепче зубы: неугомонный Алексис Полев крутил в пальцах столовый нож, напоминающий ятаган, и норовил, кажется, впечатать в клинок стихотворные строчки; обстоятельный и аккуратный Павел Тулупов предпочел похожий прибор, только без всяких изысков, и уже рассек полотняный лоскут; Рощин проделал то же самое остро отточенным кортиком. Один Александр, кажется, считал ворон и никак не мог справиться с элементарной трансформацией! Хотя нет, не один: вон Федя Лорингофен озадаченно смотрит на плоский синий камень перед собой.

– Елецкий! – раздалось почти над ухом в подтверждение того, что ворон и правда пора бы перестать считать, и Александр поспешил вернуться к работе.

«Ну же! – Он медленно, глубоко вздохнул, позволяя себе успокоиться, будто сливаясь с синими жилами самоцвета. – Вот сейчас…»

Поддаваясь его воле и усилию, брусок превратился в лазуритовый, потом обернулся сталью и, наконец, принял форму тонкого стилета. Александр коротко улыбнулся, скользнул по клинку обеими ладонями, заостряя его, и почти закончил, когда раздался крик боли. Тут уж никто не обвинил бы его, что он попусту отвлекается: на такой вопль, наверное, и с первого этажа сейчас прибегут. Александр аккуратно отложил стилет, чтобы не тревожить только что измененный материал, и приподнялся.

В дальнем углу класса явно разворачивалась драма.

– Все хорошо! Уверяю вас, все хорошо, господа! – голос просительный, мягкий и при этом звенящий от напряжения. Наверное, из всех них один Антон – Тося – Озерцев и способен успокаивать других, когда ему больно!

Он, с его необычайной добротой к каждой твари божьей, очень располагал к себе, и сейчас Александр подался к его конторке, чтобы помочь. Вокруг уже столпились студенты, так плотно, что самого Озерцева и не разглядеть было, только слышались встревоженные голоса.

– Да где же хорошо, если я тебя до крови поранил?! – Возмущение пополам с тревогой. Так яростно тревожиться умеет только Лорингофен.

– Да что ж, что поранил?! Федя, не топчись! Дай лучше платок, успеешь еще омыть раны слезами, – поровну досады, заботы и насмешки. Алексис Полев, кто же еще?

– Лорингофен, почему, если что-то идет не так с опасными материалами и механизмами, дело непременно в тебе, а? – А вот тут уже злая издевка, вальяжно-небрежный тон. Поль Тулупов не умеет держать на привязи язык. Без него никак, когда у кого-то что-то не ладится.

Досадливо поморщившись, Александр шагнул вперед. Не то чтобы он сомневался в способности Озерцева или Лорингофена справиться без его заступничества – сомневаясь в человеке, показываешь, что заведомо ставишь его ниже себя, – но посчитал нужным быть рядом. Неважно, серьезная там беда или ерунда какая-то, но Тулупов и Полев – отличная компания, чтобы затеять внезапную свару, и наверняка прескверная, если кто-то ранен.

Похоже, ровно те же мысли посетили кудрявую голову Рощина: одновременно с тем, как Александр нырнул в толпу студентов, тот оказался рядом – вместе с профессором, которого успел привести.

– Что происходит, господа? – Вильгельм Карлович возвышался даже над самым высоким из учеников. – Позвольте пройти, расступитесь же. – Студенты послушно дали ему дорогу. – Озерцев, позвольте, я взгляну. Так, что у нас тут?.. – Профессор, хмурясь, стал рассматривать перечеркнутые глубоким порезом пальцы Озерцева. Белая манжета, конторка, полотняный лоскут, который использовался для практики, – все было щедро заляпано кровью. – Так-так… – Вильгельм Карлович накрыл пострадавшие пальцы широкой ладонью. – Что ж, обычный порез, насколько могу судить, хоть и глубокий, не ощущаю никаких признаков магической деструкции. Позвольте, пока сделаем вот так. – Он аккуратно перевязал руку Озерцева своим платком. – Однако после обеда потрудитесь заглянуть к доктору во флигель, пусть удостоверится…

– Но, Вильгельм Карлович! – не выдержал Лорингофен, который все это время стоял рядом с совершенно несчастным видом, переводя взгляд с друга на профессора и обратно. – Это же не какое-нибудь оружие или яд, я ничего такого в магическое действие не вкладывал, да и не умею пока этого. Я при всем желании не смог бы причинить Тосе… то есть Озерцеву, вред. А у меня и быть не могло такого желания! – Он так разволновался, что стал белее снега, только скулы пошли красными пятнами.

– Что ты, я же ничего и не говорю… – Озерцев осторожно тронул его за плечо, не совсем, похоже, уверенный, как друга успокоить.

– Мне кажется, это просто казус, – неожиданно для самого себя громко сказал Александр и мгновенно привлек внимание окружающих. – Здесь не из-за чего виниться или переживать, – прибавил он чуть тише, но все так же твердо.

– Как-как, господин Елецкий? – Вильгельм Карлович чуть улыбнулся, его очки в стальной оправе блеснули, как отточенный ланцет.

– Произошел неуспешный казус, какие бывают при магических экспериментах или практических занятиях. – Александр смотрел на профессора. – В «Законах и правилах о практическом приложении навыков колдовских и алхимических» Якова Вилимовича Брюса^[1] говорится об этом. Он пишет, что неуспешные казусы возможны, даже если практикующий чародей полон сил, правильно вложил стремление и достаточно знает о своем деле. Хватит неудачного стечения обстоятельств, луча света или звука, который отвлечет, случайной мысли… Чародей ослабит внимание, магия вырвется из-под контроля, как строптивое животное, и возникнет казус. «Магия капризна», – осторожно закончил он прямой цитатой автора знаменитого руководства. – Яков Брюс, запись от сентября 1723 года.

– Хм. Ха! – Вильгельм Карлович вдруг без всякой степенности ухмыльнулся. – «Магия капризна», значит? А, Елецкий? Рассуждаете как француз, – несмотря на ухмылку, фыркнул он, как сердитый мастиф. – Впрочем, ваш Брюс был шотландцем… Ну да кто их разберет… Ладно! По сути, во многом верно. Господин Озерцев, если вам не больно, займите свое место. Господин Лорингофен, возьмите свое обоюдоострое… нечто… – Клинком то, что сделал Федя и что поранило Озерцева, действительно вряд ли можно было назвать. – И тоже вернитесь к себе. Это касается и остальных, господа. – Вильгельм Карлович слегка повысил голос: – У нас еще четверть часа, успеем и проверить вашу практику, и обсудить слова господина Елецкого.

Возвращаться к обыденному ритму урока явно никому не хотелось, но, когда профессор Берендт прошел за кафедру, студенты тоже понемногу разбрелись по местам.

– Итак, кто мне скажет, что Яков Брюс писал о возможных причинах подобных магических срывов? Как объяснял их? Ведь были же у него какие-нибудь объяснения, не считал же он единственной причиной мис-ти-ку вроде «по тайным загадочным причинам и по воле божьей». Не-счи-тал? – последний вопрос профессор отчеканил по слогам и принялся по очереди впиваться в студентов тяжелым взглядом.

На некоторое время в классной комнате стало очень тихо. Одни придумывали, как бы половчее уклониться от ответа, если спросят именно их, другие соображали, как бы так получше со своим ответом выступить и чем его украсить, чтобы произвести на сурового профессора блестящее впечатление.

Александр, рассеянно наблюдая за тем, как Алексис Полев изо всех сил пытается слиться с конторкой, усиленно размышлял. Как бы так ввернуть, что знаменитый «чернокнижник» и «колдун с Сухаревой башни» писал скорее о сатанинской воле, чем о божьей? И как покрасивее с этим связать его мысль об обязательной стойкости чародейского духа?

– Вы позволите, профессор? – голос черноволосого юноши в первом ряду, негромкий и будто лишенный выражения, разрезал тишину. Вислоцкий. Нет, все-таки от этой его манеры говорить, будто заводной механизм, всякий раз мороз по коже!

– Прошу, господин Вислоцкий, – Вильгельм Карлович сделал приглашающий жест.

– Яков Брюс писал, что причина как успехов, так и неудач, в том числе срывов и экспериментаторских казусов, всегда в самом чародее. – Со своего места Александр видел профиль Вислоцкого и с неожиданным раздражением думал о том, сколько уверенности в холодном, ровном голосе и невозмутимом лице польского князя. Вислоцкий между тем продолжал: – По его мысли, если чародей обладает достаточными знаниями, решителен в стремлении и хорошо понимает его последствия и смысл, ничто не может ему воспрепятствовать, кроме него самого. Тот, кто стоек духом, знает себя и свою силу, идет верным путем, избегнет и малых, и больших ошибок. Тот же, чья воля слаба, кто запутался в себе и своих страстях, может стать источником множества промахов и… казусов. – Несколько секунд Вислоцкий помолчал, а потом вдруг иронически улыбнулся и прибавил: – Хотя, надо сказать, влияния высшей воли Брюс тоже не исключал, порой даже склонялся в ее пользу. Только не божьей, а сатанинской. – Улыбка стала шире: поминать вслух сатану прямо посреди классной комнаты, во время урока ему явно доставляло удовольствие.

Александр быстрым взглядом окинул класс. Полев, все еще не слишком заинтересованный, яростно пытался подсунуть Рощину какую-то записку. Озерцев сосредоточенно баюкал пострадавшую руку. Тулупов и еще несколько человек прислушивались, и было видно, что они чем-то взбудоражены. Лорингофен низко опустил голову и выглядел донельзя подавленным.

– Оставим разговоры о сатане да бесах, господин Вислоцкий, – поморщившись, Вильгельм Карлович повел рукой, будто хотел туман перед лицом разогнать. – Их, увы, слишком много в работах о магической науке, если эти работы написаны католиками. – При этих словах Вислоцкий едва заметно вздрогнул и выше вздернул подбородок. – Хм, да. Так уж есть, не сказать, что в обиду… Но дело-то не в чертях, да. Дело в той самой воле, тут покойный господин Брюс был всецело прав. Что скажете на это? А, Лорингофен?

Класс затаил дыхание в ожидании ответа Феди, а тот еще несколько секунд буравил взглядом темное дерево конторки, потом поднял на профессора глаза. Горящие обидой, злостью и каким-то особенным упрямством.

– Вильгельм Карлович, я не думаю, что моя воля слаба, – тихо, но вполне отчетливо произнес Федя. Его длинные пальцы так и впились в конторку.

– Вот как? – Профессор, кажется, был заинтересован.

– Да! – Федя сдерживался, но в его голосе звучало все больше напора: – Я много упражняюсь, я знаком с разными методами, я чувствую материалы, как… как иногда моряки чувствуют ветер. Я… избегаю страстей… – При этих словах Алексис Полев оторвался от перешептываний с Рощиным и недоверчиво уставился на него. – Любых. Знаю свой путь. Я действительно не думаю, что воля изменила мне, – под конец Федя стиснул крышку конторки так, что на мгновение Александр испугался, как бы он ее вовсе не отломал.

– Что ж. – Профессор, все это время стоявший за кафедрой, снялся с места и зашагал по классной комнате. – Что ж… Если вы в этом уверены, Лорингофен, то к исходу урока ответьте мне, что в таком случае послужило причиной вашего промаха? И продемонстрируйте успешную трансформацию. Тогда я полностью зачту вам сегодняшнее задание. А пока, господа, – он обвел студентов внимательным взглядом, – вернемся к делу, проверку ваших работ никто не отменял.

Остаток урока прошел в сосредоточенном молчании: Вильгельм Карлович не был настроен вновь тратить время на праздные разговоры о воле и магии, а студенты успели усвоить, что делать что-то поперек его настроения себе дороже. Разумеется, Вильгельм Карлович не нарушал правила Корпуса и не поднимал ни на кого руку. Не позволял он себе и чрезмерной словесной горячности, но все знали: если самонадеянно привлечь к себе внимание, а после продемонстрировать недостаточные умения, он спуску не даст – пожалеешь, что на свет родился. Нет, стоило Вильгельму Карловичу впасть в сумрачную задумчивость, за которую он заслужил в Корпусе прозвище Туча, – как все становились шелковыми. Впрочем, Александр втайне полагал, что в случае с Полевым этот шелк запросто обернется посконью: соученику надо просто придумать безобразие, подходящее для сурового Тучи.

Тем не менее сейчас даже Полев был тих, мил и вежлив: когда профессор пошел по рядам, чтобы проверить работы учеников, показал ему свой ножичек-ятаган, кратко рассказал о трансформации и продемонстрировал остроту предмета на оставшемся лоскуте ткани. Они с Рощиным, как всегда, упражнялись вместе, потому и с Вильгельмом Карловичем говорили, дополняя и расцвечивая мысль друг друга. Профессора этот дуэт, кажется, забавлял, но кивал он вполне одобрительно. Таких же кивков от него удостоились молчаливый Вислоцкий, Озерцев, который, несмотря на внезапную встряску, сумел закончить упражнение и подрагивающими руками продемонстрировал наставнику результат. Вильгельм Карлович расщедрился на несколько похвал для Тулупова и сдержанное «принято, господа» в адрес его соседей, затем взглянул на работу Александра и после короткой паузы негромко усмехнулся:

– Прекрасно выполнено, Елецкий. Миниатюрная копия парадной шпаги генералиссимуса, не так ли? – Аккуратно взяв оружие за рукоять, он внимательно осмотрел его, взвесил на ладони, коснулся острия. – Прекрасно. Даже слишком. Я наблюдал за вами, вы едва уложились в отпущенное время и долго не могли приступить к работе, вероятно, боясь несовершенного результата. Вам следует избавиться от этой робости, и чем скорее, тем лучше. Полагаю, мы поработаем над этим, да-да, – с этими словами Вильгельм Карлович двинулся дальше по классной комнате.

Нахмурившись, Александр уставился на свою работу, покрутил крошечную шпагу в руках. Разве дело в робости? Разве из-за нее он так медлил, а не из желания добиться идеала? И как можно не опасаться несовершенства, зная, как дорого может стоить промах юстициара? Что же тогда Вильгельму Карловичу не по нутру? Задумчиво взвесив шпагу на ладони, Александр бросил быстрый взгляд в сторону преподавателя и решил непременно подступиться к нему с вопросами: не отделается, пока не разъяснит все в деталях. Как же исправить промах, если даже не понимаешь до конца, в чем он состоит?

Борясь с досадой на собственную несообразительность, Александр выпрямился за конторкой, еще раз осмотрел класс – мелочно захотелось убедиться, что не он один получил замечания, – и увидел, как наставник остановился возле конторки Лорингофена.

Вильгельм Карлович скрестил руки на груди, вопросительно вскинул брови. Он сейчас был весь внимание, причем внимание самое что ни на есть строгое и требовательное.

– Итак, Лорингофен? – Вильгельм Карлович слегка склонил голову к плечу. – Начнем с успешной трансформации? Вы готовы?

Лорингофен выглядел таким утомленным, будто уже провел долгий, трудный день за учебой: бледное лицо, лихорадочные красные пятна на щеках и скулах, под глазами обозначились тени. Коснувшись ладонью повлажневшего лба, он стер проступившую испарину, пальцы чуть заметно дрогнули.

– Д-да. Я готов, Вильгельм Карлович. Прошу, взгляните.

То, что Лорингофен продемонстрировал, меньше всего напоминало те миниатюрные клинки, которые сейчас лежали на других конторках. Нечто странное, кривое, шириной в ладонь, длиной в пол-локтя, отдаленно похожее на язык пламени. При виде этого угрожающего оружия ближайший сосед Лорингофена попятился на пару шагов и встал так, чтобы укрыться за конторкой, а те, кто был подальше, стали вытягивать шеи, чтобы все получше разглядеть. Профессор оставался невозмутим.

Федя вооружился своим дикарским творением, аккуратно взял лежавший перед ним лоскут, – словно боялся, что и ткани может причинить боль, – и быстрым взмахом рассек его надвое. Два полотняных треугольника упали на конторку. И оказались покрыты инеем по краям, как если бы их кто-то подрубил ледяной иглой.

В классе повисло озадаченное молчание, затем кто-то презрительно хмыкнул, кто-то зашептался, кто-то просто завозился, переглядываясь с соседом.

«Да проще простого же!..» – встревоженный вздох, кажется, принадлежал Полеву, который даже шептался так, что его можно было услышать в Петербурге.

– Ничего не понимаю! – проговорил Федя сквозь зубы, и на его челюстях заходили желваки. На Вильгельма Карловича он не смотрел. – Я все делал правильно, по вашим объяснениям, уверен в этом. Да я с закрытыми глазами сам могу их кому угодно повторить! – Он все-таки поднял на профессора вспыхнувший взгляд. – Не п-понимаю, откуда взялся лед… Но я уверен, что твердость моего духа тут ни при чем, – упрямство звучало в его голосе все отчетливее. – И Вислоцкий неправ!

– В самом деле? – Вислоцкий откликнулся мгновенно, с той надменностью, которую с начала учебы успел попробовать на себе не один его соученик. Лицо его при этом оставалось непроницаемым. – Почему же тогда ты не только снова ошибся с простейшей манипуляцией, но и использовал в ней магию другой категории?

– Довольно, господа! – слегка повысив голос, Вильгельм Карлович разом перекрыл шепотки в классе и погасил начинающуюся перепалку. – Позвольте мне задавать вопросы и давать комментарии. Кажется, сейчас мой черед.

Хотя ошибся – уже во второй раз за урок! – Федя, скупая улыбка профессора неожиданно досталась именно ему, а не Вислоцкому.

– Лорингофен, – продолжил Вильгельм Карлович, – вы по-прежнему утверждаете, что Вислоцкий неправ, но собственного объяснения не дали. Вашу работу можно назвать по-своему красивой, но вряд ли – соответствующей инструкции. Готовы ли вы предложить хотя бы гипотезу того, что же происходит, когда вы манипулируете магической силой?

Воцарилась тишина. Александр вместе со всеми превратился в слух. Странности интриговали, и он ловил себя на том, что не отказался бы от такого задания к следующему уроку: «Проблема магии Федора Лорингофена и как ее решить». Немного бессердечно, зато увлекательно. К тому же, если в этом разобраться, Лорингофен, вероятно, перестанет выглядеть таким раздражающе удрученным и наводить на мысли о трауре или великопостных бдениях.

– Вильгельм Карлович, – наконец произнес Федя, упорно не глядя профессору в глаза, – вы правы, я по-прежнему считаю, что Вислоцкий н-неправ, я… я чувствую в себе силу и уверен в ней, но… нет, у меня пока нет ответа. Но я клянусь его найти! – Последние слова он выдохнул с такой горячностью, что даже его заикание будто отступило. Пальцы Феди отчаянно комкали шелковый лоскут.

– Что ж, Лорингофен. – Вильгельм Карлович аккуратно поправил очки и в очередной раз смерил его внимательным взглядом. – Допустим. Допустим, что так. Хорошо. Я зачту вам сегодняшнюю классную работу с оценкой «удовлетворительно», это заслуженно с учетом того, что главное задание вы выполнить сумели. Однако к вашим промахам мы еще вернемся. – Некоторое время профессор сверлил его задумчивым взглядом, потом досадливо вздохнул: – Не понимаю, что с вами. В прошлом году, да и раньше, вы справлялись куда как лучше. Может быть, просто нужно собраться? Уделить учебе больше времени? – Он помолчал немного, все еще рассматривая Лорингофена, затем продолжил: – К следующему уроку вам предстоит поупражняться в трансформации материала, пребывающего в безопасной форме, – небольшого деревянного коробка, – с этими словами Вильгельм Карлович продемонстрировал на ладони предмет, который описывал. – Вам предстоят три последовательные трансформации: другой вид дерева, металл, камень – по вашему вкусу, с подробным описанием в дневнике наблюдений. Это задание для всех! – Профессор повысил голос, чтобы его услышали все в классной комнате, а затем вновь взглянул на Федю: – Вам же, Лорингофен, надлежит в дополнение подробно описать в дневнике наблюдений каждое внутреннее ощущение, физическое в той же мере, что и духовное, которое вы будете испытывать, упражняясь. Позже мы сможем это обсудить. Есть ли у кого-нибудь вопросы, господа? – Вильгельм Карлович выдержал небольшую паузу и удовлетворенно кивнул: – На столе в углу вы можете взять себе материал для упражнений, оценки ваши появятся в табеле. До следующей встречи, господа, приятного вам дня.

Тишина разом рассыпалась на мелкие осколки: студенты зашумели, заговорили все разом, двинулись к столу выбирать себе коробки – кто по форме, кто по гладкости, кто по размеру. Александр подошел одним из последних, не желая оказаться в толпе, и едва не столкнулся лбом с Митей, который методично простукивал оставшиеся на столе коробки, видимо, ища материал, к которому больше лежала душа.

– Удивительно, не так ли? – без всякого вступления спросил тот. – Будто последствия беды или боли. Я не мог совладать со своей водой, когда Алеша умер. – Сколько бы лет с тех пор ни прошло, а боль по-прежнему искажала лицо Мити, стоило только упомянуть о старшем брате, вот и сейчас будто тень набежала. – А после оказалось, что дети-чародеи так переносят скорбь… – Он помолчал. – Удивительно, ведь Лорингофен не ребенок, верно? – Митя полувопросительно взглянул на Александра, но сам же не дал ему ответить, поспешно прибавив: – Прости, я не ко времени разговорился, идем, а то опоздаем к Леви.

– Идем-идем, – отозвался Александр, поспешно раскланялся с Вильгельмом Карловичем и заторопился следом за приятелем.

Мысль опаздывать на урок профессора Леви Александру не нравилась совершенно: пусть до сих пор ему довелось познакомиться с этим человеком только шапочно, раздражать или сердить его нехваткой дисциплины или пренебрежением к его предмету не хотелось.

Люсьен Леви пользовался репутацией грозной и, по мнению скептиков, несколько сказочной. Говорили, что он в семнадцать лет осиротел, потому что его родителей и старших братьев казнили по приговору Конвента, что сам он к тому времени уже имел офицерский чин, сумел совершить головокружительный побег из тюрьмы, собрать вокруг верных роялистов и умчаться в Бретань, где уже тлело восстание. Что у юного Леви магического дара и военного таланта было на десятерых взрослых командиров и он водил в бой полки мятежников. Что он не брал якобинцев в плен, а однажды с отрядом из пяти человек захватил замок, превращенный в тюрьму, и спас от пыток и казни сотню роялистов. Наконец, что как-то раз он остановил отступление в безнадежном бою и превратил поражение в победу, сам при этом был тяжело ранен и его уже оплакивали, но он чудесным образом вернулся с того света.

А еще говорили, что профессор Леви, он же в прошлом герцог де Леви, вспыльчив, неуживчив, скор на расправу, горд больше, чем сами Бурбоны. Оказавшись в числе тех, кому император Наполеон простил роялистские мятежи, принимать прощение он не пожелал, потому как, по его мнению, «нет чести в том, чтобы кланяться наглому корсиканцу». После этого он обосновался в России и чем только ни занимался, пока его не пригласили в Корпус.

Александра все эти истории не столько очаровывали, сколько занимали: очень уж хотелось узнать, где в них правда, а где цветистые выдумки. Профессор при знакомстве, конечно, смотрелся и аристократично, и грозно, но ведь они даже не знают доподлинно, насколько правдивы разговоры о его высоком происхождении. Как бы так выяснить?..

За этими размышлениями Александр вместе с Митей миновал коридоры, в которые выходили двери классных комнат и лабораторий, и вышел к главной лестнице. По слухам, здание их Корпуса перестроили чуть ли не из казарм, но даже если и так, сейчас это не ощущалось. Стены, облицованные деревянными панелями, наборный паркет, по стенам – канделябры в форме переплетающихся волн и языков пламени, в простенках – картины: чародеи за работой. Изображенные художником, который, похоже, подражал Рокотову, они смешивали и варили зелья, монтировали причудливые механизмы, укрощали стихии или сосредоточенно писали, и на бумаге проступали колдовские узоры юстициаров. А для тех учеников, кого недостаточно вдохновили и захватили эти образы, были более знакомые – те, что украшали главную лестницу Корпуса.

Она расходилась двумя широкими крыльями, и здесь висели портреты директора Черешина и нынешних профессоров. Некоторые считали, что художник многим из них польстил, но Александр не разделял этого мнения. Их учили люди примечательные, только подслеповатые или завистливые глаза не разглядели бы то, что художник в них уловил. Например, на портрете профессора Леви он, может быть, слишком заострил внимание на шрамах, рассекавших левую бровь и верхнюю губу, однако пронзительный взгляд синих глаз и манеру вздергивать подбородок подметил точно, да и в том, что к своим тридцати семи профессор полностью поседел, нисколько не солгал. Сейчас эта буйная серебристая шевелюра почему-то маячила внизу в вестибюле, у подножия лестницы, а не в классе. Нахмурившись, Александр ускорился.

Вестибюль уже вовсю мерили шагами Полев и Рощин, о чем-то вполголоса яростно споря; Лорингофен чуть поодаль что-то виновато говорил Озерцеву, а тот махал руками, пытаясь остановить его излияния. Вислоцкий примостился в углу у окна с маленькой книгой в черном сафьяновом переплете. Тулупов что-то увлеченно рассказывал, похоже, изображая в лицах некую сцену и вызывая взрывы хохота большой компании, которая собралась вокруг него.

Последнее зрелище показалось Александру неприятным, был в нем сладковатый привкус подобострастия. Он поспешил отвести взгляд – и тут же встретился глазами с профессором, который заинтересованно смотрел на него снизу вверх, кривовато улыбаясь и заложив руки за спину. Дождавшись, пока они с Митей спустятся еще на пару ступенек, Леви шагнул на середину вестибюля и хлопнул в ладоши.

– Приветствую вас, господа! – по-юношески звонкий голос разнесся под сводами Корпуса. Леви ступил в полосу бледного солнечного света. – Мы с вами уже немного знакомы, мы говорили о теории боевой магии и ее роли в современной войне, кто-то даже взял у меня экземпляр моих «Принципов современной магической войны», – слегка улыбнувшись, он кивнул Тулупову. – Я предполагал сегодня познакомить вас со своим видением поединка между магами, битвы и осады с их участием. Однако сегодня такой прекрасный октябрьский день, что сидеть в душном классе непростительно, вы не находите? – Улыбка Леви стала шире, в ней вдруг появилось что-то шальное.

Студенты переглядывались – кто настороженно, кто в предвкушении, кто просто озадаченно. Долго мучиться догадками профессор их не заставил: разгладив обшлаг синего сюртука, он махнул рукой в сторону двери.

– Идемте, господа! Проведем урок в парке. Я посмотрю, чего вы стоите в деле, а вы – на что способны вы сами и ваши соученики. Вперед! – На последнем слове голос профессора взлетел чуть выше, и в нем явственно прорвался французский акцент, что нисколько Леви не смутило: развернувшись на каблуках, он стремительно зашагал прочь из вестибюля.

Александр в смутной тревоге хмыкнул себе под нос: боевая магия никогда не была его сильной стороной, и сразу подумалось, что тут отличиться будет непросто. Вокруг возбужденно шумели, норовили обогнать друг друга в дверях, торопясь за профессором, и Александр с досадой подумал, что, кажется, чем-то обеспокоен он один.

– Саша! Да что же ты замер?! – Митя потянул его за рукав. – Пойдем скорее! Леви же, говорят, мастер магии воды, представляешь, если мы сейчас к каналу пойдем и он что-нибудь покажет?!

– Или к Кухонному пруду, и лучшие жабы выйдут ему навстречу! – поддразнил его Александр, но с места все-таки тронулся, не пытаясь, однако, кого-нибудь опередить.

– Ох, да ну тебя! – Митя в сердцах махнул рукой. – С тобой самое интересное пропустишь. Ты иногда совсем как дед! – И он скорее нырнул в редеющую толпу.

Александр не стал уточнять, чей именно дед – Митин или его собственный, старый князь Елецкий. Верно было главное: он иногда в самом деле форменный дедушка – степенный и сварливый. Профессор Леви точно этого не одобрит, ну что ж, такая, видно, судьба. Александр дождался, когда в дверях перестанут толкаться, и двинулся следом за всеми.

Стоило выйти на крыльцо Корпуса, как сразу потянуло свежим ветром, который обещал по-настоящему холодный вечер и, казалось, нес дождь со стороны Петербурга. По мнению Александра, не было лучше времени года, чем осень, так что он с удовольствием вдохнул ненастную прохладу и зашагал по аллее, усыпанной листьями ольхи и клена.

Парк, окружавший Корпус, когда-то был частью другого – великолепного, украшенного множеством беседок, статуй и всяких «забав» и «руин». Потом его отгородили – сам Корпус тогда еще считался резиденцией кого-то из великих князей, – сначала переустроили, потом основательно запустили, и вот несколько лет назад, перед тем как пригласить наставников и свезти со всей страны учеников, привели в порядок снова. Теперь здесь были аккуратные прямые аллеи, которые окаймляли клены, ольхи и березы, несколько каналов, пруд, окруженный плакучими ивами, и фонтан. В центре фонтана сидел сам Вольга Святославич^[2], святой покровитель русских чародеев, и улыбался до того хитро, будто собирался не превратиться в карпа вроде того, что аккуратно держал в руке, а слопать его, даже не сварив ухи. Другой рукой он поднимал чарку, приветствуя продолжателей своего дела.

Александру фонтан скорее нравился, хоть и было с первого дня интересно, о чем думал скульптор, создавая лицо святого. А еще больше ему нравились уединенные аллеи и каналы. В парке приятно было укрыться от шума и дел, и теперь казалось странным здесь упражняться. Конечно, боевая магия профессора Леви была неотделима от стихий, а здешняя природа стихийной силой так и дышала, и все же ее тишина ни с чем таким не вязалась. Даже сейчас, когда со стороны Нижних домов время от времени доносились голоса младших учеников, общее впечатление умиротворения и спокойствия не разрушалось.

– Итак, господа! – голос профессора ворвался в его мысли.

Оглядевшись, Александр запоздало сообразил, что они, похоже, добрались куда шли и теперь стоят на берегу пруда. Все смотрели на наставника: кто настороженно, кто с нетерпением и интересом.

– Приступим! – взмахнув рукой, Леви прогнал легкую рябь по воде, озорно улыбнулся и принялся расхаживать по берегу. – Видите ли, мне представляется, что все вы уже далеко не дети. Будь сейчас война, каждый из вас пошел бы солдатом, – в его глазах промелькнул опасный азарт. – Каждый, – он выделил это слово, – совершал бы подвиги, ходил бы в атаку и, может быть, уже покрыл бы себя славой. Вы готовы к этому, господа. – Налетевший ветер растрепал его седые волосы и придал ему вид донельзя романтический. – Поэтому я не считаю, что вам нужна какая-то там теория боевой магии. Теория! – презрения профессор не скрывал. – Да вы же знаете ее! Знаете давно и прочно, еще в первые три года прочли все возможные учебники. Разве не так? – Он требовательно всмотрелся в слушателей.

Повисло короткое молчание, несколько человек переглянулись, а потом Тулупов с неожиданной порывистостью подался вперед и откликнулся:

– Так, профессор!

Остальные немного неуверенно, но все-таки согласно загудели. Александр молчал, заложив руки за спину. Ему не слишком нравилось, куда все идет. По его мнению, теории вообще много не бывает и вспомнить основы всегда имеет смысл. Профессор Леви явно смотрел на это иначе: вновь взмахнув рукой, он закрутил в центре пруда довольно большой водоворот и, не успокаивая его, снова взглянул на учеников.

– Мне нравится ваш ответ, господа. Потому что он позволит нам не тратить время впустую, – его глаза разгорелись ярче. – В бою нет места теории, у вас не будет времени ее вспоминать. Все, что должно быть здесь, – профессор приложил руку к груди, – четкое понимание, какая стихия вас зовет и какой из смертоносных обликов она готова для вас принять. Все, чему место здесь, – он коснулся пальцами виска, – понимание уязвимых мест противника, умение верно и быстро нанести удар. И поскольку познакомиться мы с вами успели, сейчас этим и займемся. Ищите, господа! – Слегка взмахнув второй рукой, профессор устроил еще один водоворот в другом конце пруда. – Ищите связь со своей стихией. Вы чародеи, ваше оружие – вокруг вас. – Он небрежно раскинул руки. Оба водоворота сперва замедлились, а потом и вовсе остановились, будто их и не было.

К такому погружению в боевую магию мало кто был готов. Некоторые сделали пару неуверенных шагов к воде, надеясь, должно быть, что она откликнется. Другие склонились к траве, вероятно, пытаясь почуять, не отзовется ли им земля. Несколько человек вели носом по ветру, как борзые, ищущие запах добычи: пытались установить связь с воздухом.

Александр не нашел Митю рядом, а потом увидел, что друг с упоенно-счастливым лицом устроился на краю пруда и уже поднял несколько небольших фонтанов. Струи воды танцевали, переплетаясь между собой. Ему-то не составило труда найти собственную стихию. Сам Александр пока чувствовал внутри только прискорбную пустоту, хотя пару лет назад и начал понемногу ощущать связь с землей. И похоже, такие трудности были знакомы не ему одному.

– Люсьен… Иванович! – Отчество плохо подходило эксцентричному французу, но Озерцев, который сейчас неуверенно тянул руку, по-другому не умел. – Люсьен Иванович! – тверже повторил он. – Но что делать, если я никогда не думал о стихиях в бою? Да и о бое самом, если честно, не думал… Не представлял никогда, что может мне отозваться, если до этого дойдет. Как быть?

Усмехнувшись, профессор Леви бросил на него лукавый взгляд. А потом его быстрая гибкая рука взлетела вверх, описала дугу, будто стягивая к себе весь гулявший по парку ветер, и метнула в Озерцева длинное копье, сплетенное из воздушных потоков.

Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул. Александр хотел было броситься на помощь, а Полев опередил его – бросился, но все еще слишком медленно, ни один из них не успел бы. Копье, прозрачное, но различимое, летело прямиком Озерцеву в лицо.

– Ох ты, господи! – громко выдохнул он, попятился, неловко шлепнулся на холодную землю и вскинул обе руки перед собой.

И мгновенно к ним рванулась, будто живая, вода из пруда, соткала между ними щит из сотен тысяч мельчайших капель и струй, заставила копье увязнуть.

– Ох ты, господи… – растерянно повторил Озерцев, по-прежнему сидя на земле и глядя на щит у себя в руках.

– Вот видите, мсье Озерцев. – Слегка улыбаясь, профессор Леви развеял остатки копья. – Сама стихия ответила вам на вопрос: неважно, для чего вы призывали ее прежде и мыслили ли хоть раз себя солдатом. Каждый чародей – часть мира и связан с ним через свою стихию. Умейте слушать и слышать, этого достаточно, чтобы она вас нашла и встала на вашу защиту или превратилась в ваше оружие, когда необходимо. А теперь за дело, господа, урок только начался! – Профессор шагнул в сторону от пруда, в тень деревьев. – Слушайте свою стихию, выбирайте противника и атакуйте. Или, если не успеете, обороняйтесь. Чем быстрее вы сделаете первый шаг сейчас, тем увереннее будете в дальнейшем. Allez! – Он явно был уверен, что объяснений вполне достаточно на сегодня.

Ученики по-прежнему озадаченно переглядывались, будто ища друг у друга ответов. Кто-то робел, кто-то, кажется, сомневался, нет ли подвоха и не проверяет ли их профессор. Вдруг сперва вызовет на бой, по сути, на настоящий чародейский поединок, а потом особо раздухарившихся уличит в том, что слишком разошлись, забыли о правилах Корпуса и законах обращения с магией? Ничего нет важнее правил и законов, верно же? Ведь верно? Им твердили об этом все первые три года учебы, не могло же все вмиг измениться? Не могло?..

Александр был озадачен лихостью профессора Леви, но его в первую очередь тревожило совсем не то, что правилами пренебрегли, а то, с какой бесшабашной легкостью это сделали. А если кто-то пострадает? Вдруг сойдутся бретер и кто-то вроде Озерцева? Разве не следует позаботиться о безопасности упражнений? Или, раз они теперь старшие ученики, такие мелочи больше не имеют значения?

Конечно, высказать такие опасения вслух значило расписаться в собственной трусости, и Александр был твердо намерен держать язык за зубами. Однако побелевшее лицо Озерцева и летящее в него копье так и стояли перед глазами, и это зрелище пугало. И, несмотря на это, Александр сделал то, чего сам от себя не ожидал, – атаковал первым.

Он потянулся к прохладной осенней земле, позвал, и та лениво, будто нехотя, откликнулась. Поднялась в двух шагах от Александра, вспенилась невысоким фонтаном, в воздухе сами собой слепились этакие земляные снежки – кривоватые и довольно рыхлые. Штук пять зависли шеренгой, а потом сорвались с места и устремились к Озерцеву.

Тот, похоже, не ожидал новой атаки так скоро: едва успел подняться на ноги и отряхнуть форменный сюртук, а тут уже земляные ядра несутся навстречу. Впрочем, во второй раз он отреагировал гораздо быстрее, в несколько взмахов рук соткал щит. И тут же по-детски радостно заулыбался при виде того, как «снаряды» размокают в струях воды.

– Браво, Озерцев! – профессор азартно хлопнул в ладоши. – Второй раз лучше!

– Отлично, Тося! – воскликнул Полев, как будто и ему можно было повышать голос во время урока. – Так его! Ату Князя!

Сам он одновременно с этими ободряющими криками успевал осыпать Рощина мелкими солнечными иглами – судя по тому, как тот уворачивался, жгучими и небезопасными. Но вот по взмаху руки Жанно поднялась земля, слепилась в небольшого медведя, и этот медведь несильно стукнул Полева лапой по макушке. Получилось до того уморительно, что Александр тихо рассмеялся, и расплата за невнимательность немедленно его настигла: сверху обрушились струи холодной воды, будто кто-то опрокинул ему на голову ведро.

Ошарашенно встряхиваясь и пытаясь проморгаться, он пошатнулся, отступил на пару шагов и заозирался в поисках ловкого противника. Озерцев прямо напротив сиял смущенной, но весьма довольной улыбкой.

– У меня есть теплый шарф! – после короткой паузы воскликнул он и приобрел чуть виноватый вид. – Очень мягкий. Я принесу после урока!

– О, не стоит беспокойства! – с легким полупоклоном отозвался Александр, выждал немного – и метнул в противника куда более увесистое земляное ядро.

«Странное дело, но это неприлично увлекательно, – подумал он, наслаждаясь тем, как магия поет в жилах, как по первому зову откликается земля, которая обычно будто дремала, когда он к ней обращался. – А ведь я никогда не чувствовал себя солдатом…»

Сейчас Александр позабыл собственные мысли о том, что боевая магия бесконечно ему чужда, – до того сладостной и легкой она казалась в обращении. Будто танец, будто игра. Будто ничего другого не надо в жизни. Он широко заулыбался, укрылся земляным щитом от нового водного потока и осыпал Озерцева десятками крошечных земляных снарядов. Которые, впрочем, немедленно были пойманы сетью, сплетенной из тонких водных струй.

Александр привык считать, что нет занятия более будоражащего, чем игра ума, но вдруг обнаружил, что поединок захватил его с головой. Он казался себе легким, быстрым, изобретательным – хоть сейчас на магическую дуэль с кем угодно. Да вот хоть с профессором Леви, который так и следил поблескивающими глазами за учениками. А что? Почему бы и нет? Чем он, князь Елецкий, не противник герою роялистского восстания?!

Впрочем, хватило взгляда по сторонам, чтобы унять пыл: Александр вдруг увидел в деле Тулупова. Тот шагнул ближе к краю пруда. По беззаботному лицу и насмешливой полуулыбке казалось, что ему ничего не стоит танец со стихией. Водные потоки откликались по одному движению, ластились к ладоням, трепетали в нетерпении – и с легкостью превращались в веревки, плети и удавки.

В противники Тулупов выбрал Лорингофена: то и дело атаковал его длинным водяным кнутом, не давая уклониться и больно хлеща по запястью, если тот закрывался рукой. Лорингофен в ответ снова и снова вздыбливал землю у противника под ногами, не давая ему подступить ближе, но никак не мог ни создать надежный щит, ни сам пойти в атаку.

– Лорингофен, и тут скажешь, что дело не в воле, а? – отрывисто рассмеялся смуглый и смазливый Николя Назиров, который в это время развлекался тем, что слепил Митю солнечными вспышками. – Ты решителен и тверд, как благородный Гектор? «В тебе и воля, и стремленье»? – насмехаясь, он цитировал державинскую «Оду чесменскому чародею», и это вызывало досаду: даже Александр, не знакомый близко с Лорингофеном, знал, что дед его в том сражении пожертвовал собой, чтобы спасти свою команду.

– В нем и воля, и стремленье, но никакого разуменья! – басовито хохотнул где-то рядом Модест Винклер, вторя приятелю.

Лорингофен побледнел, швырнул в Тулупова увесистый земляной заряд – и промахнулся на пару дюймов.

– Allez, Лорингофен! Быстрее, точнее! Резче! – послышался явно недовольный голос Леви, который расхаживал из стороны в сторону, наблюдая, кажется, за всеми схватками разом. – Вы огорчаете! Неточности – ваша смерть, надо помнить!

«Да какого ж черта?!» – Александр стиснул зубы.

Нет, он не был из тех отчаянных поборников справедливости, которые готовы бросаться в бой за любого, кого вроде как обидели, и не считал сраженье за добро делом своей жизни. Но только слепой не разглядел бы, что с Лорингофеном что-то не так. Может быть, дело и в недостаточной воле или даже в «нехватке разуменья», но разве это не низко – целой компанией издеваться над ним прилюдно? И разве профессор не должен это прекратить?

Александр кое-как отбил новую атаку Озерцева, все-таки получив небольшую порцию воды в лицо, и покосился в сторону Леви. Спросить, впрочем, ничего не успел: прежде чем он хоть что-то сказал, раздался другой голос, гортанный и резкий, с заметным польским акцентом:

– Прошу прощения, профессор, разрешите задать вопрос? – Вислоцкий с силой оттолкнул противника воздушным щитом и вскинул руку, чтобы привлечь к себе внимание.

– Разумеется, Вислоцкий! Bien sur! – профессор явно пребывал в прекрасном настроении.

– Нам разрешено во время боя словесно атаковать чужих противников?

Александр услышал, как Назиров рассмеялся, а Тулупов презрительно хмыкнул. Должно быть, вопрос Вислоцкого они сочли попыткой попросту наябедничать наставнику и тем самым прекратить то, что пришлось не по нраву. Тем приятнее им, вероятно, было услышать ответ, поскольку профессор Леви откликнулся не задумываясь:

– О, bien sur! – Он взмахнул рукой, будто от комара отмахнулся. – Словесно, магически – атакуйте как угодно, исключая лишь прямое физическое воздействие, – профессор показал кулак, – или оружие. Не забывайте, как жестока магическая дуэль!

Слова Леви развязали руки Назирову: отвлекшись от Мити, противостояние с которым, кажется, ему наскучило, он заставил солнечную вспышку полыхнуть перед носом Лорингофена. Тот взмахнул руками и чуть не потерял равновесие под смех Винклера и присоединившегося к нему Тулупова.

Веселье наконец привлекло внимание его друзей: Полев и Рощин забыли о схватке и недобро уставились на развернувшуюся перед ними сцену. Не сговариваясь, они шагнули вперед с явным намерением вмешаться, но и их опередили. Над головой Тулупова взметнулась длинная, тугая семихвостая плеть и с силой хлестнула его сперва между лопаток, а потом и по затылку.

Тулупов вскрикнул, покачнулся и разом перестал атаковать.

– Ай, хорош пан! – воскликнул Полев. Рощин одобрительно кивнул и улыбнулся.

– Да чтоб тебя!.. – Тулупов развернулся на каблуках, прижимая руку к затылку. Между пальцев показалась кровь. – Поляк ясновельможный… – он сверлил Вислоцкого взглядом, и эти слова в его устах звучали настоящим оскорблением.

– Пресветлый князь? – вопросительно вскинув брови и в точности скопировав его тон, протянул Вислоцкий. Он не улыбался, но в его лице с легкостью читалось злое веселье, а в позе – голова вскинута, руки скрещены на груди – вызов.

Вот только вызов принял не Тулупов. Новые вспышки, ярче прежних, замелькали одна за другой у Вислоцкого перед глазами по взмаху руки Назирова. Он тряхнул головой, заморгал, попытался закрыться локтем, нетвердо шагнул в сторону, и тут земля у него под ногами расплылась размокшей грязью – это Винклер вступил в дело.

Александр знал этих двоих еще по первым годам в Корпусе и хорошо помнил их умение и страсть искать себе покровителя и предводителя. Едва таковой находился, они принимались служить ему с такой угодливостью, будто он был императором Всероссийским. Так им, похоже, слаще жилось, а дни шли веселее. Заносчивый, надменный Тулупов на роль такого покровителя-предводителя превосходно подходил.

Злясь разом на «миньонов», которыми в его глазах окончательно стали Назиров и Винклер, на Тулупова и заодно на профессора Леви, Александр нехотя шагнул вперед. Нет, у него нет ни единой причины вмешиваться. Но разве он может не вмешаться?

Он потянулся к теплой земле под ногами, гудящей и натруженной после того, как ее столько тревожили магией, и ровно в этот момент к ладони Тулупова прильнул тонкий водный поток. Обратившись туго сплетенной удавкой, он устремился к поднимавшемуся с колен Вислоцкому и захлестнулся у него на шее. Вторая удавка появилась почти сразу, но тут Александр успел, и на ее пути выросла невысокая земляная стена. Впрочем, первая водяная петля уже вовсю затягивалась у жертвы на шее. На губах Тулупова расцвела улыбка.

К общему ужасу отчетливо послышался хрип.

– Довольно! – голос профессора прозвучал так зычно, что стало вдруг очень легко вообразить, как он командует полком. – Господин Тулупов, я сказал: довольно! – Он размашисто шагнул от своей ивы и в несколько шагов оказался рядом с поединком.

Удавка на шее Вислоцкого распалась, легла обратно в землю созданная Александром стена, все прочие схватки разом прекратились. Только ветер тихо шелестел листьями и тревожил гладь пруда. Долгих несколько секунд понадобилось Александру, чтобы осознать: профессор одной своей волей погасил всю их магию.

Рука профессора легла на плечо Тулупова, синие глаза смотрели холодно и гневно.

– Как это понимать, Тулупов? – Французский акцент с каждым словом становился отчетливее. – Вы не в состоянии отличить учебный поединок от дуэли насмерть?

– Я… – Тулупов выглядел не столько пристыженным, сколько растерянным, но смотреть профессору в глаза в любом случае не мог. – Простите, Люсьен Иванович, я… отвлекся. Вернее, забылся в азарте и сделал неоправданный ход, – он наконец поднял взгляд, настороженный и неуверенный.

– О, прощения нужно просить не у меня, – гнев по-прежнему светился в глазах профессора. – Вам следует извиниться перед тем, чью жизнь вы подвергли риску.

Стало так тихо, как будто даже ветер над парком затаил дыхание в ожидании ответа. По лицу Тулупова, на котором за несколько секунд отразилось множество чувств, Александр сказал бы, что раскаяния среди них точно не было. Зато было нечто вроде страха перед профессором Леви.

Наконец, прервав затянувшуюся паузу, он все-таки произнес:

– Вислоцкий… мои извинения, – и слегка склонил голову перед тем, кого только что чуть не задушил.

Вислоцкий, все еще потиравший шею, смерил его взглядом, а потом коротко кивнул:

– Извинения приняты.

По его непроницаемому лицу Александр не решился бы сказать, искренен ли он.

На мгновение стало еще тише, а потом разом вернулись все звуки: пошли разговоры, кто-то с облегчением рассмеялся, стал слышен шелест листвы над головой.

Профессор Леви улыбнулся вполне беззаботно, а потом похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание:

– Господа, господа, не торопитесь! Давайте завершим урок по всем правилам, – дождавшись тишины, он продолжил: – Сегодня вы почувствовали свою боевую связь со стихиями, и это прекрасно. Вы все держались достойно, хоть не у всех получалось одинаково легко. До следующего урока вы можете тренироваться здесь, в дни, когда нет дождя, пригласив меня в качестве наблюдателя. Все, кроме господина Тулупова. Вас, Тулупов, я попрошу приглашать для упражнений лично меня. – Леви встретился с учеником взглядом и с нажимом добавил: – Никого более.

Повисла пауза. С одной стороны, упражняться с наставником было вроде как не только честью, но и своеобразной удачей – у кого можно лучше научиться боевой магии, чем у героя многих сражений? С другой – и круглый дурак понял бы, что профессор только что выделил Тулупова как недостаточно надежного и честного.

Разве это не наказание? И, что намного хуже, не унижение?

Лицо Тулупова застыло. Дураком он не был и все прекрасно понял. Александр с любопытством следил за тем, как остальные вглядываются в него в ожидании реакции, а сам он все длит чересчур долгую паузу. Наконец желание сохранить лицо победило, и Тулупов, к разочарованию тех, кто ждал интересной сцены, послушно склонил голову.

– Да, профессор, – негромко произнес он, не поднимая взгляд. – Я все понял. Никого более.

– Отлично! – профессор прямо-таки просиял и снова обвел взглядом учеников. – Вдвойне отлично, потому что, если кое-что исправить, из вас, вероятно, выйдет прекрасный боевой чародей. То же самое могу сказать о вас, Рощин.

Тот смущенно улыбнулся и отвел взгляд. Профессор негромко рассмеялся:

– Да-да, не смущайтесь! Не вам смущаться. Не так часто мне доводится видеть настолько хорошую связь со стихией, как у вас – с землей. Вы отлично ее чувствуете и контролируете, надеюсь вскоре увидеть, как еще вы способны обращать ее в оружие. Назиров, Вислоцкий, Полев, – Леви обвел оценивающим взглядом всех троих по очереди, – ваша способность чувствовать и применять избранную стихию выше всяких похвал. А вот контролировать ее, увы, пока нет, – голос профессора стал строже, а взгляд серьезнее. – Помните: в бою ваша задача – быть не жестоким, а успешным и эффективным. Для этого нужно уметь вовремя атаковать, вовремя изменить направление атаки и своевременно сдержаться.

Из всех троих кивнул, пусть и нехотя, но соглашаясь с наставником, один Вислоцкий. Полев упрямо нахмурился, Назиров поджал губы, то ли тоже упрямясь, то ли злясь. А потом стало не до наблюдений за другими: профессор произнес фамилию Александра.

– Елецкий! Вы были хороши сегодня, разве что до крайности сдержанны в каждом приеме. У меня даже нет к вам особенных замечаний, однако… – Тонкие губы профессора изогнулись в насмешливой улыбке. – Что-то мне подсказывает, что мой предмет не является, да и не станет для вас главным.

Приходилось признать, хоть и про себя, что профессор прав: мало было на свете вещей, которые казались Александру столь же бессмысленными, сколь дуэли. Ну и Тосю не хотелось задеть в поединке, вот вам и сдержанность, о чем, конечно, не тянуло говорить лихому Люсьену Леви. Который уже сосредоточился на других учениках:

– Озерцев, Ховрин, вам следует быть решительнее, не бойтесь собственной стихии. Лорингофен… – профессор запнулся, по его лицу прошла тень, затем он с нажимом добавил: – Я жду от вас большего. Намного большего, потому как знаю, на что вы способны. Извольте соответствовать, вы это можете. – Невозможно было не заметить, как Федя подобрался, услышав эти слова. Болезненная складка залегла между его бровей. Леви между тем продолжал: – Но более подробную оценку вы получите на следующем уроке. На этом все, господа! – он слегка повысил голос. – К следующему уроку я жду от вас подробных работ об истории примечательных магических дуэлей – от первых известных до сегодняшних. И не забудьте уделить внимание тому, в каких случаях они были или не были смертельными и почему. На уроке же займемся первой отработкой вашего взаимодействия со стихией огня и посмотрим на результаты. Отдыхайте.

С этими словами Леви вдруг развернулся на каблуках, сцепил руки за спиной и размашисто зашагал вглубь парка, будто и не вел только что урок и не ждал от учеников вопросов.

Догнать профессора никто не попытался: одни устали, другие, похоже, не нуждались в дополнительных объяснениях, третьи были слишком озадачены этим стремительным исчезновением. И правда, еще никто в Корпусе не убегал с занятий так внезапно и прытко.

– Наконец, кончилось, – с чувством произнес Озерцев, сел на траву на самом краю пруда и сунул руки в воду.

– Смотри, Тося-титан набирается сил от матери-воды, как его собрат Антей – от самой Геи, – послышался голос Полева. Тот улыбался так, будто и не устал ни на грош. Сладко потянувшись, он уселся на траву рядом с Озерцевым и принялся кидать в пруд камешки.

– Ох, Алексис, всегда-то ты… – беззлобно отмахнулся Тося, а потом плеснул себе в лицо воды. – Сам знаешь, когда устанешь, всякий раз хочется умыться.

– Вот уж не замечал, – Полев пожал плечами и швырнул камешек побольше. – Мне всегда хочется согреться.

– Вот что, – обоих приобнял за плечи Рощин. – Пойдемте-ка обедать, пока из этого пруда не вылез водяной и не утащил вас на дно. Мне почему-то кажется, он должен тут жить, – и с наигранным подозрением покосился на тихую поверхность воды.

Надо сказать, выглядел пруд до того спокойным и темным, что, если бы Александр вырос на деревенских сказках, он, может, и сам поверил бы, что у водяного тут дом. Но какой же образованный чародей станет принимать всерьез старые нянюшкины суеверия?

– Довольно подслушивать, – Митин голос раздался совсем рядом, за правым плечом, и Александр, улыбаясь, обернулся. – Хочу прогуляться перед обедом и обсудить урок.

– Разумеется, – Александр поспешно двинулся за другом, несколько сконфуженный тем, что его застали, пока он и в самом деле наблюдал за чужой беседой. – Мне кажется, я понял, что в вашем с Назировым поединке не понравилось Леви. Хочешь, расскажу?

– Да-да, конечно! – живо откликнулся Митя, ускоряя шаг. – Наверное, правильно было бы обсудить это с самим Назировым… – Он с сомнением оглянулся на недавнего противника. – Но мне для начала хотелось бы с тобой.

Александр его понимал: на месте Мити меньше всего ему хотелось бы обсуждать с Назировым что-либо. Он все мог превратить в предмет насмешек или повод для самодовольства.

Когда они проходили мимо, Назиров уже направлялся к Винклеру и их драгоценному предводителю. Сам Тулупов в это время испепелял взглядом Вислоцкого, пока не бросил сквозь зубы:

– Не думай, что на этом все закончилось.

Тот растянул губы в неестественно безмятежной улыбке и откликнулся:

– О, полагаю, все только началось, – потом развернулся на каблуках и, скрестив руки за спиной, двинулся прочь, точь-в-точь как профессор Леви несколькими минутами ранее.

Уходя, Александр еще раз обернулся. Понурый Лорингофен уже брел в сторону Корпуса на полшага позади друзей и смотрел в землю; Тулупов удалялся в противоположную сторону, что-то раздраженно обсуждая со спутниками, да и остальные ученики, к которым он еще не успел должным образом присмотреться, постепенно расходились по делам. Берег пруда наконец перестал напряженно гудеть от магии. Но сама собой возникла мысль, что Вислоцкий прав: все только началось, чем бы это «все» ни было. Мысль до странности тревожила, будто Александр пытался понять что-то важное, а оно ускользало снова и снова.

Думая об этом, он шагал по аллее в сторону главного корпуса. На ходу хмурился, сцепив руки за спиной, совершенно ушел в себя и слегка вздрогнул, услышав рядом тихий Митин смех.

Озадаченно вскинув брови, Александр покосился на друга:

– Что? Ну, что такое?

– Да нет, ничего, – Митя пожал плечами, помолчал немного, а потом заявил: – Ты похож на аиста!

– Это еще почему? – Александр нахмурился сильнее, обескураженный сравнением.

– Ну… – Митя неопределенно повел рукой. – Ноги длинные, шея длинная, нос длинный, вид строгий, крылья, то есть руки, за спину – и шагаешь вот так! – Сгорбившись, грозно сведя брови и заложив руки за спину, он в несколько длинных шагов обогнал Александра и размашистой, немного шатающейся походкой устремился вперед.

– Я так не хожу! – выпалил Александр, не ждавший от друга такого коварства – и такого сходства – и поспешно кинулся его догонять. – Митя! Ховрин! Я не хожу так! Никогда не замечал! Вот я тебе сейчас как… Да стой ты!

Поскольку Митя стоять не собирался, а, наоборот, прибавил шагу, пришлось перейти на бег и последние угрозы на бегу и выкрикивать:

– Стой! Сейчас узнаешь… как аисты клюются!..

Митя остановился так резко, что Александр едва не врезался в него и отпрянул в последний момент. Друг улыбался, однако щурился болезненно, как будто послеполуденное солнце доставляло ему неудобство, и тянул себя за пуговицу на мундире, как будто очень хотел ее оторвать. Глаза его в этот момент светились не привычной теплотой, а тем особенным лукавством, которое всегда вспыхивало неожиданно и к которому Александр так и не приспособился за годы их дружбы.

– Ну что? – Теперь Митя и не думал убегать. – Клеваться-то будешь?

– Ой, ну тебя к лешему, – отмахнулся Александр, одернул и без того идеально сидевший мундир и чуть снова не заложил руки за спину. – Задуматься нельзя – становишься аистом. Спасибо, хоть не индюком. – Он наконец тоже усмехнулся. Странно, но тревоги не осталось и в помине, даже неясно было теперь, откуда она взялась и куда исчезла.

– Просто ты славно смотришься серьезным, – Митя снова мягко улыбался. – Аисты всегда славные.

– Ну тебя! – Александр вновь смущенно отмахнулся. – Идем, опоздаем же к обеду. Да и про Леви и поединок с Назировым я тебе не объяснил.

– Да-да, мне очень интересно, – стремительно посерьезнев, друг снова зашагал к главному корпусу.

Вдоль аллеи, которая вела к центральному входу, росли клены, и кто-то подобрал их так, что желтых оказалось намного больше, чем красных. Свет, проходивший сквозь ветви, окрашивал все вокруг в золотистый оттенок и, наверное, должен был настраивать на меланхоличный лад, но Александру было сейчас не до красоты.

– Дело в том, – заговорил Александр, старательно не замечая, как Митя на ходу рассеянно подбирает желтые листья, – что Леви не разглядел в тебе должного старания. Понимаешь? Он, похоже, видит наши поединки как… как самые настоящие, хотя и под присмотром. А ты действовал не так, как Леви считает правильным.

– Что ты хочешь сказать? – Митя настороженно глянул на него.

– Я хочу сказать, что ты не атаковал Назирова в полную силу, – резковато отозвался Александр. По его мнению, Назиров вполне заслужил эту самую «полную силу» и даже немного больше. – Ты его щадил, понимаешь? Я не следил за вами все время, но даже мне это было очевидно, а тем более – очевидно Леви. Скажи мне, с чего вдруг ты так поступил?

– Это была тренировка, – Митя пожал плечами. – Просто первый учебный поединок, мы, считай, знакомились друг с другом, все равно что приветствовали. Не думаю, что правильно было бы окатить соученика ведром воды из пруда, а так бы и вышло при том, как хорошо я чувствую и слышу воду. Мы были в неравных условиях.

– Да уж, в неравных, – усмехнулся Александр. – Ты сдерживался, а он норовил ослепить тебя солнечными отблесками и, кажется, нисколько не заботился о том, не повредит ли тебе зрение. И если это увидел я, то Леви тем более заметил. И сомневаюсь, что ему понравилось то, что он увидел.

– Я не думаю, что ты прав… – с сомнением начал Митя, но на полуслове примолк.

– О, поверь мне, я прав! – фыркнул Александр. – И берусь доказать тебе, только уже за супом. Я донельзя голоден и не хочу, чтобы Назиров лишил меня еще и обеда.

– «Чародею должно сдержану быть в радостях и удовольствиях. Паче тело бренное впроголодь держит, ум и силу чародейскую всяко напитает», – с важным видом откликнулся Митя, наставительно подняв палец.

– Ты мне старца Гермогена тут не цитируй! – грозно откликнулся Александр. – Если не хочешь, чтобы я от мыслей об умерщвлении плоти тебя самого на месте съел. Ибо проповедь в чародее голод неуемный будить способна! – закончил он так же наставительно, а потом развернулся и зашагал в сторону главного корпуса.

Митя, посмеиваясь, заторопился вслед за ним.

Столовую в Корпусе устроили на первом этаже. Это был третий по размеру зал после фехтовального и экзаменационного. Маленькая лестница, спрятанная в углу, вела из него прямо на кухню, чтобы блюда путешествовали из печей на обеденные столы не слишком долго и не успевали остыть. В отличие от остальных помещений, которые архитектор и его помощники постарались оформить едва ли не по последней моде, столовая напоминала о далекой старине. Господин Баженов, как говорили, вдохновился красотой не только Венецианского капитула, которым грезил и сам император, но и чешского Либушина. Там он не только увидел, как может выглядеть настоящий магический университет, но и уловил тот особенный дух братства, которому, по слухам, со Средних веков не изменяли тамошние чародеи.

Два больших стола, за которыми сидели одновременно и наставники, и ученики, рука об руку и лицом к лицу, подчеркивали единство равных. Александр не был уверен, что ему это нравится: хлебать суп и шептаться с Митей под взглядом господина Соболевского? Или, того хуже, со звоном уронить вилку прямо на глазах у директора?.. Нет, возможно, он бы все-таки пожелал им всем чуть больше иерархичности.

Аккуратно отодвинув стул, Александр устроился рядом с Митей. Несколько скованно обвел взглядом зал: высокие своды, темные деревянные панели на стенах, светильники в простенках. Будто они и в самом деле обедают в Либушине, может, даже в далеком прошлом, по приглашению самой великой Либуше^[3]. Красиво, что и говорить, вот только до чего сумрачно по вечерам, особенно когда кастелян придерживает свечи и не зажигает лишних…

– Ты, помнится, проголодался до Гермогена, – послышался над ухом насмешливый полушепот.

– А?.. – Александр вынырнул из мыслей и заметил, что все это время просто возил ложкой в гуще щей. – Да, в самом деле, – неловко улыбнувшись, он принялся за еду.

Митя тоже вернулся к супу, но, едва проглотив несколько ложек, стал стрелять глазами по сторонам. Казалось, он не знает, чего хочет больше – уплетать щи, от которых даже на душе делалось теплее прохладным осенним днем, или обсуждать что-то, что не давало ему покоя. Александр уже собирался спросить об этом, как друг его опередил.

– Помнишь, ты обещал доказать мне за супом? – требовательно спросил он все тем же полушепотом.

– Доказать? – озадаченно нахмурился Александр. – А, про Назирова… – понижать голос было неприятно: совсем не хотелось шептаться о ком-то вроде как и при нем, но в то же время и за спиной. Александр бросил на сидящего чуть поодаль Назирова цепкий взгляд, а потом слегка склонился к Мите: – Посмотри на него. Что ты сейчас видишь?

Митя задумался, беспощадно кроша в пальцах гренку и осыпая крошками темную столешницу. Назирова он рассматривал с неясным сомнением и каким-то чувством, которое было не так просто распознать. На мгновение в его взгляде промелькнула неприязнь – и тут же исчезла, будто он устыдился и попытался спрятать ее от посторонних глаз. Мягко усмехнувшись, Митя пожал плечами и отправил в рот остатки гренки.

– Что ты хочешь услышать? Он красуется, веселится и, думается мне, доволен вниманием Тулупова.

За столом, где сидели Тулупов и его компания, раздался взрыв хохота – такой беззастенчивый, что немедленно привлек внимание наставников.

– Тишина, господа, – послышался внушительный голос Вильгельма Карловича. – Пристойная тишина!

Гнева в его тоне не было, но этого оклика хватило. На некоторое время стало потише. Притихло и окружение Тулупова, хотя сам он по-прежнему держался как государь император, принимающий подданных.

Александр некоторое время рассматривал их, слегка улыбаясь себе под нос, а потом снова склонился к Мите:

– Смотри, друг мой, ты сам сказал: он красуется и доволен вниманием Тулупова. Так?

– Ну… да, так и есть, – Митя слегка пожал плечами, а потом скривился и потер глаз. – Похоже, им не понадобилось много времени, чтобы сдружиться. Это и неудивительно. Назиров, думается, из тех, кто привлекает людей. К чему ты об этом, друг мой? – под конец он не удержался от насмешки над чересчур степенным обращением друга.

– Да к тому, что он красуется не перед какой-нибудь девицей, а перед Тулуповым, как ты сам сказал, – Александр тихо фыркнул. – И хочет впечатлить именно его, не знаю уж, насколько они там сдружились. Понимаешь? Он хочет заслужить у него оценку повыше. А что для этого нужно? В чем-нибудь преуспеть, кого-нибудь превзойти, блеснуть. Вот он и решил посрамить тебя в поединке, пусть даже учебном и на одном из первых уроков. И счел, что подойдут любые средства, не ему же ходить полдня полуслепым. Или даже куда дольше, чем полдня, если не посчастливится, – скрыть неприязнь в голосе Александр даже не попытался.

Некоторое время Митя молчал: то кусал губы, то грыз гренку, уставившись к себе в тарелку и, кажется, нисколько не заботясь, что его щи норовят покрыться застывшей пленкой. Наконец вздохнул так печально, что Александру немедленно захотелось отказаться от собственных слов, пошутить, сказать что-нибудь доброе.

Однако Митя подал голос раньше:

– Досадно так думать о своих соучениках, верно? – После недолгой паузы он поднял на Александра глаза: – И досада тем больше, чем крепче ты в своем мнении об этих людях утвердился, – на губах у него промелькнула мягкая, но невеселая улыбка.

– Подожди… – Александр озадаченно моргнул. – То есть я тут перед тобой распустил павлиний хвост, хвалясь знанием человеческой души, а ты и без меня все понял? – Его брови так и поползли вверх. – Ох, Митя…

– Ну что «Митя»? – тот заметно смутился. – Ты говорил интересно, я прекрасно видел, что тебе хотелось рассказать, а я люблю слушать твои наблюдения. К тому же вдруг я услышал бы от тебя нечто новое или, скажем, утешительное о той самой душе, а? – И снова Митя выглядел уже не смущенным, а лукавым.

– Скажешь тоже, новое и утешительное! – Александр отмахнулся, теперь уже всерьез принимаясь за суп. – Ты и без меня проницателен и наблюдателен, как мольеров Альцест, даром что куда как снисходительнее к людям. А утешать я не способен, уж тебе ли не знать. – И все же он одарил Митю широкой улыбкой, а тот тепло улыбался в ответ.

– Что ж, если не утешаться, – вздохнул он уже с наигранной печалью, – то не все наши соученики – люди, в компании которых приятно скоротать вечер. Назиров был искусен, но едва удержался на грани нечестных приемов; Тулупов намеренно стремился причинить боль тому, о ком прекрасно знал, что тот не силен в боевом искусстве; а Винклер… – Губы Мити дернулись, и на мгновение Александру показалось, что они сейчас скривятся в брезгливой гримасе, но друг только слегка пожал плечами: – Это было неизящно и грубо, будто кабан поскакал напролом. Не думаю, что его ждет слава достойного дуэлянта.

– Порой я забываю, до чего ты бываешь строг в суждениях и остер на язык. – Александр усмехнулся, бросив взгляд в сторону Тулупова и его «миньонов», которые за соседним столом будто нарочно говорили чуть громче и смеялись чуть звонче, чем позволяли правила.

Наставники не спешили их одергивать, и хотелось думать, что причиной тому лишь легкое послабление ученикам, разгорячившимся сверх меры уроком боевой магии.

На этом можно было бы и найти тему поприятнее или, к примеру, молча отдать должное супу, который уже почти остыл и подернулся пленкой, – Александр даже взялся за ложку, – но тут совсем рядом раздался негромкий голос, в котором слышался сдерживаемый смех:

– А вы хороши, господа! – Это оказался Алексис Полев: он сидел поблизости и теперь самым недопустимым образом перегибался через Рощина, широко улыбаясь и переводя взгляд с Мити на Александра. – Значит, тоже заметили это, а? Как он на Федю-то насел! Можно подумать, они прямо-таки всерьез схватились и надо наступать и додавливать, да поскорее, покуда противник не опомнился! Пф! – Полев фыркнул так громко, что несколько голов за столом повернулись к ним. Ему, впрочем, это было безразлично, так что к фырканью добавился еще и колючий взгляд в сторону Тулупова. – Попадись мне…

– Встанете в следующий раз с ним в пару на уроке? – полуутвердительно произнес Александр, чуть склонив голову и с интересом разглядывая Полева.

– Отчего бы и нет! – передернув плечами, откликнулся тот, потом отломил кусочек гренки, подкинул и ловко поймал ртом. А затем вдруг панибратски подмигнул Александру: – Да и помимо уроков, знаете ли, есть хорошие минуты, когда можно такому показать что почем… – Тулупову достался еще один быстрый неласковый взгляд. – Утром у столового пруда, например, знаете, как славно встретиться вдвоем? – Полев сверкнул белозубой, немного хищной улыбкой. – А после вечернего чая экономят свет в восточной части парка, и Скворечная аллея премило темна, пройтись там с соучеником – чем не славно, особенно если есть о чем поспорить? – Новая улыбка показалась Александру не просто хищной, а шальной. И внезапно захотелось улыбнуться в ответ.

– Алексис, довольно! – тихо, но твердо вмешался Рощин. – Федя способен справиться с каким-то фанфароном сам. А кровожадными фантазиями ты делишься настолько громко, что профессор Соболевский уже смотрит на нас.

Соболевский и в самом деле рассматривал их сторону стола. Он не выглядел недовольным, но взгляд его казался слишком пристальным. Впрочем, Александру могло и почудиться от усталости и слишком долгих обсуждений человеческой природы. Зато совсем не показалось, что их разговоры наконец заметил Тулупов и очевидно заинтересовался.

Отодвинув тарелку, он чуть откинулся на стуле, насмешливо улыбнулся и окликнул Алексиса:

– Полев, меня ведь не обманывают глаза и беседа идет обо мне? – В его голосе звучало превосходство, и небрежная поза его подчеркивала. – Так отчего бы и меня к ней не пригласить? Я не надменен и полагаю, что победителям пристало не только делить хлеб с побежденными, но и учить, разбирать с ними ошибки, допущенные в поединке.

Тирада прозвучала достаточно громко, чтобы ее услышали едва ли не все вокруг. Стало тихо. Александр увидел, как приподнялся из-за стола Лорингофен, на бледных скулах которого мгновенно расцвели алые пятна, как нахмурился Рощин. И как впервые вдруг оторвался от тарелки Витольд Вислоцкий – вскинул голову, сощурился и скользнул взглядом сперва по Тулупову, а затем и по Полеву. Митя рядом затаил дыхание.

Александр невольно подобрался, будто впереди была схватка. К его удивлению, профессор Соболевский замер в очень похожей позе.

– Побежденных, значит, надо учить? – в тон Тулупову откликнулся Полев и кивнул: – Надо, достойное дело, учи. – Он вальяжно обвел рукой стол: – Ты прямо сейчас начни, во-о-он зеркало на дальней стене: с самим собой не с руки разговаривать, а вот с отражением – в самый раз. А то тебе ведь сегодня от одного досталось, и от другого досталось, и наставник теперь надзирает. Ты поучи себя, дай себе волю, утешься. Вислоцкий с Елецким люди терпеливые, послушают, да и мы вместе с ними, – голос Полева так и сочился сочувствием, а лицо было полно самым искренним, казалось, огорчением.

На секунду стало еще тише, а потом кто-то звонко рассмеялся – один, второй, еще несколько человек. Краснеть Тулупов, похоже, не умел, зато выпрямился, будто проглотил самую длинную на свете вилку, и цветом кожи почти сравнялся с лимоном. На него поглядывали, ожидая ответа, но он так увлекся супом, словно и не собирался затевать пикировку.

«И кто бы подумал, что обеды в Корпусе будут интереснее живых картин у дяди Пьера на праздниках в Аннинском». С этой мыслью Александр отправил в рот последнюю ложку вконец остывшего супа и улыбнулся.

С противоположной стороны стола ему вдруг донельзя похоже улыбнулся Вислоцкий. Бледный и хмурый, сейчас он будто ожил. Внимательный взгляд то скользил по компании Полева, то обращался к самому Александру – неожиданно теплый, какого, казалось, и не могло быть у их сумрачного пана.

– А что, Елецкий, как насчет нескольких уроков по боевым свойствам магии земли? А? У нас ведь общая стихия, и я мог бы что-то подсказать. И вообще, почему бы не заниматься вместе, помимо основных уроков? – Рощин отвлек его от размышлений и теперь смотрел так, словно звал на семейный обед: тепло и радушно.

– Мне тоже было бы полезно, – послышался негромкий, застенчивый голос Озерцева.

– Был бы рад узнать чуть больше о столь неподатливой стихии, как земля, – произнес Лорингофен, неловко, кривовато улыбнувшись.

– А от вас бы лекцию! Лекцию извольте нам, Елецкий! – мгновенно присоединился к ним Полев, через стол подаваясь поближе. – О юстициарах и силе юстициарской. Хочется узнать побольше до начала уроков, а то я ведь все на этот счет проспал в первые три года.

Александр растерялся. Что это им вдруг в голову взбрело? Какая-то глупая шутка замышляется, и он теперь поплатится за то, что привлек их внимание? Нет, вряд ли бы Озерцев к такому присоединился. Что тогда?

– Учиться в дружеской компании – учиться лучше и вернее выучиться, – негромко произнес рядом с ним Митя, цитируя Устав Корпуса и ни к кому отдельно не обращаясь.

«В дружеской компании». Полев со своим отрядом и он, Александр Елецкий. Да ему же это идет, как кисея суворовскому солдату! Впрочем, наверное, не стоит отказывать, когда люди так искренне к тебе тянутся. Верно?

– Буду счастлив, господа, – суховато откликнулся Александр, выпрямляясь сильнее обычного. – Отвечу на любые вопросы и сам с радостью приму помощь. А сейчас прошу простить, – он поднялся из-за стола. – Нужно почитать кое-что к завтрашнему дню. Если понадоблюсь, меня можно найти в библиотеке.

Уходил он, чувствуя спиной веселые, полунасмешливые взгляды. Было по-прежнему неловко и самую чуточку приятно от такого внимания, не оставляло чувство, что сегодня странным образом признали его заслуги. Понять бы только, какие именно и почему от этого так тепло на душе.

Ночь выдалась плохая – тревожная, непроглядно темная. Казалось, одним духом отступило бабье лето и накатил октябрь, такой, как бывает только в Петербурге да здесь, вблизи холодной столицы.

Еще вечером небо затянуло тяжелыми тучами, а ближе к полуночи поднялся ветер, застонал, завыл где-то в слуховых окошках чердака, принялся срывать листья с деревьев, застучал ветвями старой осины в окна спальни. Сплошной стеной хлынул дождь, холодный, нескончаемый, залил окно, забарабанил по подоконнику снаружи. Тянуло за душу, окатывало тоской, хотелось накрыть голову подушкой, лишь бы не слушать ненастье.

Алексис не спал. Нещадно жег свечу, которых не так уж много выделяли студентам на месяц, и расхаживал туда-сюда, будто маятник, снова и снова меряя шагами крошечную комнату.

«Дождь шумит, ветер шумит, – мысленно повторял он в такт шагам. – Дождь шумит. Ветер шумит».

Сон не шел, не шли и стихотворные строки, ради которых и догорела уже до половины несчастная свеча. Не давала покоя мысль о сонете другу (почти как у Шекспира: «сонеты чернокудрому другу» – чем плохо?) или, может быть, эпиграмме, только доброй, а то и оде, если налетит латинское настроение и захочется почувствовать себя Катуллом.

Это ведь может помочь, должно помочь.

А помощь Феде нужна как никогда, ведь сколько ни шути и ни храбрись, только слепому не видно, что его магия вытворяет. И это странно, это тревожно. Раньше ведь так не было, эти странности начались совсем недавно, всего за год до высшей ступени. И поначалу не казались такими уж страшными. И спросить не у кого так, чтобы не вызвать подозрений. Даже Жанно держится отстраненно, едва разговор заходит об этом: будто уповает то ли на случай, то ли на Бога. Но так ведь нельзя! Чем это обернется? Федя и его магия – кто из них кем владеет, сколько они еще выдержат вдвоем и когда профессора поймут, насколько все идет не так? И что произойдет, когда заметят?

Алексис вцепился пальцами в волосы, давно уже стоявшие дыбом.

– Дождь шумит. Ветер шумит… – проговорил он вслух, отрывисто и зло, словно и непогода была как-то причастна к его тревоге.

Несколько секунд он стоял посреди тесной комнаты, глядя, как осиновая ветла отчаянно бьется в окно и по стенам в свете свечи скользят уродливые длинные тени. Взмахнул руками, отгоняя подступивший ночной страх, и метнулся к столу. Он умеет лучше всего именно это – слова и рифмы. За время их дружбы они выручали уже не раз и Тосю, и Федю, и даже приносили облегчение Жанно, привыкшему спасать себя без чужой помощи. Нужно просто собрать разбегающиеся мысли и отогнать усталость, сплести нужные слоги, точно найти формулировки и в конце, на последней строфе, вплести в строчки жизнь, чтобы они обрели колдовскую силу. Он ведь умеет, он знает как, лучше многих, если не всех.

Алексис прерывисто вздохнул, прикусил перо. Виски понемногу наливались болью, но он отодвинул ее подальше, склонился над исчерканным уже листом бумаги, и строчки, которых он добивался от себя с вечера, наконец полились.

Пламя свечи дрожало, норовя совсем потухнуть. Белую манжету и пальцы, впившиеся в перо, пачкали чернила. Усиливался дождь, а его шуму вторила ветла:

«Дождь шумит, ветер шумит. Дождь шумит, ветер шумит».

Алексис, захваченный водоворотом слов, едва осознал, как поставил последнюю точку, и вовсе не заметил, как, опустив отяжелевшую голову на стол, забылся чутким, беспокойным сном.

Утро началось для Алексиса необычно рано: повар Яков решил, что нечего ждать рассвета, можно и прямо сейчас во всю силу легких вразумить молочника, привезшего целую бочку кислого молока. Дело, как уяснил из зычных воплей Алексис, невиданное.

Оторвав голову от стола, он некоторое время рассматривал розовеющее небо над парком и вникал в детали молочной пьесы, но вскоре подхватился с места. Да что же сидеть-то, когда некогда сидеть! Надо успеть до завтрака умыться, оборотиться человеком и поймать Федю до того, как он застегнется на все пуговицы – во всех смыслах.

Поливая ледяной водой голову, Алексис думал обо всем разом: как перехватить друга первым, как получше вызвать его на разговор, наконец, как дать ему понять, что Тулупов не уйдет от справедливой мести. Потому как неважно, что там у Феди за беды с магией, а этот среднерусский павлин их подогревает, будто взрыва хочет! Ради одного только удовольствия и развлечения! Что, как не это, заслуживает такой взбучки, как ему и не снилось?! Вот!

Меньше чем через четверть часа Алексис, хлопнув дверью, вылетел из комнаты – сорочка распахнута на груди, волосы влажные, мундир небрежно накинут на плечи, в руке зажат мятый листок со стихотворением. В голове хоровод мыслей, норовящих то пойти в пляс, то напрочь перепутаться между собой. Студент, способный одним своим видом любого наставника удручить и навести на мысль, что в Корпусе что-то безнадежно не так с дисциплиной и этикетом. Но до этикета ли тут, когда любимый друг погибает?!

Остановившись у знакомой двери, Алексис настойчиво забарабанил в нее:

– Федя! Федя, это я! Ты уже проснулся? Проснись немедля! – Выждав немного, он постучал снова: – Довольно спать, проспишь все лучшее! Вставай, я покажу тебе октябрьское солнце!

За дверью что-то со стуком упало, послышалась тихая ругань, торопливые шаги, а потом в проеме возникла тщательно причесанная голова Лорингофена.

– Алексис? – озадаченно уставился он на друга. – Ты чего буянишь в такую рань? Перебудишь всех.

Сам Федя при этом сонным не выглядел.

– Но не тебя, ты вон уже не спишь, – широко улыбнувшись, Алексис попытался просочиться в комнату. – Давай, не считай ворон, впусти меня.

– Послушай, я хотел почитать и, может, поупражняться после. – Федя неловко заступил ему дорогу. – Давай за завтраком обсудим, что там у тебя?..

– Ну вот уж нет! – пользуясь маленьким ростом, Алексис нырнул ему под руку, проскользнул-таки в комнату и развернулся. – Нам надо поговорить.

Закрыв дверь, Федя прислонился к ней спиной, скрестил руки на груди. Он был уже полностью одет – в идеально вычищенном и застегнутом под горло мундире. Одним словом, тот самый Лорингофен, который прячет свои беды и тревоги, стоит вам подступиться, и которого Алексис так надеялся застать врасплох. Совершенно не преуспел, но не на каждом ведь шагу улыбается удача, верно? Придется, значит, разговорить такого Лорингофена!

– О чем? – подал голос Федя.

– А?.. – Алексис до того отвлекся на мысли о нужных словах, что чуть было не забыл о самом собеседнике.

– Я спрашиваю, о чем ты хотел поговорить? – в тоне Феди зазвучало нетерпение. – Я занят, Алексис. Сегодня урок у Астафьева-Чёрного, и я не хочу опять… опять… – Он досадливо взмахнул рукой, потом все же закончил мысль: – Хочу поупражняться и прояснить голову. Чтобы не вышло, как у Леви и Берендта. С меня, знаешь ли, и того цирка было довольно, не хватало еще снова…

– Вот! – Алексис ухватился за эти слова, радуясь, что друг сам свернул в нужную сторону. – Вот! Об этом я пришел поговорить! Во-первых, возьми: написал ночью. Возможно, следует прочесть вслух, чтобы подействовало как должно.

– Что это? – нахмурился Федя, рассматривая смятый лист, украшенный несколькими кляксами.

– Сонет. Мой. Тебе! – пояснил Алексис и заметался по комнате, жестикулируя. – Ему и вправду лучше прозвучать вслух, и я чувствую, что для полной силы ему нужен ветер, поэтому я спустился бы в парк. – Замерев на секунду у окна, он посмотрел на светлеющее небо и тут же возобновил метания. – Но! Но это еще не все, Федя! Скажи мне, ты ведь сам понимаешь, что что-то не так, верно? Ты не можешь не чувствовать! Так почему не делаешь ничего?! – На последних словах он невольно повысил голос.

– О чем ты? – Лицо Феди разом застыло, будто он спрятался за гипсовой маской. – Может быть, ты не заметил, но я упражняюсь каждый день. Читаю «Истинный меч праведного мага» святой Терезы^[4] и…

– Да я не об этом! – Алексис махнул рукой и вновь заметался по комнате. – Федя, этого недостаточно! Кого-то нужно попросить о помощи или о совете! Не может продолжаться так, что твоя же собственная магия вредит тебе и остальным. Ты же один из лучших, а смотрят на тебя, будто… будто ты отстаешь и будешь отставать! Мы должны понять, в чем дело!

Федя его просительного тона словно не услышал. Неестественно выпрямившись, он сжал губы и смотрел на Алексиса как на человека, которого вот-вот потребует к барьеру.

– Значит, что-то не так, – холодно произнес он, и Алексис с досадой заметил, как сильно заявило о себе заикание. – Может быть, ты, как Вислоцкий, думаешь, что я знаюсь с бесами? Или что моя воля слаба? – теперь голос так и сочился ядом.

– Да нет же, Федя, я… – Алексис попытался перебить, но ему не позволили.

– Тогда просто дай мне поупражняться. Не ищи подвигов и приключений там, где их нет. Мне просто нужно сосредоточиться, а не обсуждать, что со мной не так, – аккуратно сложив листок пополам, он спрятал его за пазуху и бледно улыбнулся Алексису: – Спасибо за сонет. Встретимся за завтраком.

Трудно было точнее сказать: «Проваливай-ка, душа моя» – и не поссориться при этом, так что Алексис потоптался немного посреди чужой комнаты, невесело вздохнул и пошел прочь. Уже в коридоре он дал себе волю: от души пнул дверной косяк и последними словами обругал себя.

Все испортил! И окончательно убедился, что это самое «все» существует. Вот только без Жанно с его спокойствием и умением заговорить хоть медведя-шатуна или без Тоси с его мягкостью и чуткостью этого дела не решить. Придется, видно, вернуться с подмогой, может, хоть тогда Федя послушает.

Алексис постоял еще немного у двери друга, потом покосился на дверь Тоси и в конце концов, досадливо махнув рукой, зашагал прочь. После, все после, сейчас лучше глотнуть утреннего ветра, дать мыслям проясниться, унять тревогу, которая все никак не отвяжется.

Парк встретил его прозрачным воздухом, зябким холодом, который пробирался под мундир, и высоким, уже рассветным небом. Ночью ветер прошелся по аллеям безжалостно, многие листья сорвал и расшвырял по обочинам, и теперь было уже невозможно обмануться, солгать себе, что теплое время еще здесь, что лето медлит где-то рядом, за порогом.

Алексис, выросший в Псковской губернии, привык к порывистой манере осени здесь, в пасмурных северо-западных краях, вступать в свои права за одну ночь. И все-таки, несмотря на то, как часто ему случалось просыпаться и видеть за окном изменившуюся вмиг округу, его не оставляло чувство, что так творится некое особенное, недоступное человеку волшебство. Осень, спеша, меняя лошадей в обход царских фельдъегерей, въезжает во двор, и разом забываешь о расслабленной легкомысленности лета. Собираешься душой и телом, понимаешь: наступила пора сосредоточенности, серьезности, пора дел, сложных задач и напряжения ума, и так будет до самого Рождества. Алексис все еще не разобрался, по душе ли ему эта осенняя строгость, но неизменно на свой лад подчинялся ей.

Так было и сейчас. Он шел по аллеям, при каждом порыве ветра сильнее втягивая голову в плечи, подбирал на ходу желтые и красноватые листья и думал о том, как все меняется. Как трудно признавать: этот год не только для того, чтобы радоваться жизни, пробовать новое и указывать Тулупову его место. Нужно еще разобраться, что за мрачная тень у Феди за плечами. Нужно проявить себя у профессора Овинова, стихотворца, нужно показать и отцу, и его друзьям, и дяде: он, Алексис, знает, что делает, и достоин своих стремлений. Он, черт побери, правда достоин! И если в конце учебного года их ждут экзамены по всем наукам, он сумеет показать, что такое магическое слово и на что оно способно!

Последние мысли заставили расправить плечи и выше вскинуть голову. Алексис мимолетно улыбнулся, ускоряя шаг, сощурился на проглянувшее над головой солнце. Ни в какую магию он не верил так страстно, как в ту, которую считал единственно своей, – магию стихотворчества, давно живущую в тени, несерьезную в глазах столь многих. Для этих многих странна такая вера и преданность, но ему давно не привыкать, и за предмет своей страсти он будет хоть спорить безудержно, хоть драться в самом отчаянном поединке.

«Поединок, – Алексис приостановился на развилке двух аллей, осматриваясь по сторонам: он только сейчас сообразил, что бродит уже больше часа, давно пропустил завтрак и вот-вот пропустит нечто куда важнее. – А ведь и в самом деле, поединок! Ай, голова с ветру!»

И, сунув букет листьев за пазуху кое-как застегнутого мундира, он кинулся к главному зданию. Только ленивый не слышал, что на фехтовальные уроки к Григорию Павловичу Астафьеву-Чёрному не следует опаздывать, а Алексис сейчас опаздывал безбожно.

Фехтовальный зал занимал едва ли не половину левого крыла на первом этаже Корпуса. Высокие потолки, большие французские окна, всегдашняя прохлада. Согреться только и можно было, что взяв в руки рапиру. Здесь хотелось жить и дышать. По крайней мере, Алексису хотелось по-настоящему, он даже заулыбался, когда, запыхавшись, влетел в зал.

– Опаздываете, Полев! Непозволительно опаздываете! – отчеканил Григорий Павлович, топорща пышные черные усы. – Одеты не по фор-р-рме! – рыкнул он в дополнение, заметив не вписывающиеся ни в какой устав желтые листья, которые торчали у Алексиса из-за пазухи.

– Прошу прощения, Григорий Павлович! – звонко откликнулся Алексис, зачем-то по-армейски щелкнул каблуками и устремился в дальний угол: скинуть мундир и достать себе рапиру из стойки.

– Быстро-быстро! – подстегнул его наставник.

Так и не решив, считать это поведение заслуживающим взыскания или, напротив, – демонстрирующим рвение к учебе, Григорий Павлович зашагал по залу. Он покачивал зажатой в руке рапирой и рассматривал лица подопечных, явно припоминая деликатные, но настойчивые наставления директора Черешина и его заместителя не вести себя как на плацу. Он искренне старался держаться свободнее и оттого то широко улыбался ученикам, будто они были его сослуживцами и давно стали с ним запанибрата, то, наоборот, грозно хмурился, как если бы искал, кому бы устроить выволочку посуровее.

– Итак, господа, как и было сказано перед тем, как Полев прервал нас, не будет из чародея сильного бойца в поединке, если он… что? – Наставник обвел собравшихся требовательным взглядом.

Полев между тем потихоньку пробрался между соучениками и занял место рядом с Рощиным.

– Он – что, Тулупов? – Астафьев-Чёрный указал на него рапирой.

– Если он не ощутит в себе силы чародейской! – откликнулся Поль, и его голос прозвучал ровно, легко и твердо. – Если не примет ее как свою вторую кровь.

– Вер-р-рно! – Астафьев-Чёрный заулыбался шире прежнего, дернул усом и обратился уже ко всем: – А ощутит и примет он ее, если… что?

– Если признает, что в своем праве, когда владеет этой силой, следует ей, применяет ее, – ответили из дальнего угла зала ближе к входу, и Алексис даже удивился непривычному сочетанию мягкого выговора и нажима в тоне. Витольд Вислоцкий между тем продолжал: – Если каждое дело будет он считать оправданным, если сам в сердце своем и в поступках будет честен и верен – долгу, сердцу и совести. Если сольется с собственной силой, как с тем, от чего отречься нельзя и что нельзя оскорбить пренебрежением, слабостью, нечестием. И тогда будет в жилах чародея вторая кровь, будет он двужильным, как не может тот, в ком нет ничего такого от рождения. – Правильное, бледное до бумажной белизны лицо Витольда будто светилось изнутри, пока он говорил, глаза метали искры. А потом разом потухли, когда он, словно смутившись, прибавил тише: – Так я читал.

Впрочем, последних слов почти никто не услышал. Алексис, обещавший себе быть тише воды ниже травы, зажал рапиру под мышкой, подался вперед и выкрикнул:

– Браво! – Аплодисменты звонко отдались под сводами зала. – Браво, Вислоцкий!

– Браво! – присоединился к нему Тося и тоже торопливо захлопал.

– Браво, сударь! – поддержал его негромко Елецкий, чьи губы кривила неопределенная усмешка, но глаза тоже горели ярче обычного.

Один за другим их соученики присоединялись к аплодисментам, как если бы пожар покатился по улице, а Вислоцкий растерянно стоял под этим громом и, кажется, все не решался посмотреть кому-нибудь в глаза.

О господине Астафьеве-Чёрном все забыли, но он быстро напомнил о себе, беззвучно усмехаясь:

– Ну что ж, коли браво, то и брависсимо! Отлично, Вислоцкий! Товарищи сейчас похвалили вас лучше меня, почти что все, – тут он скользнул взглядом по Тулупову и Винклеру, которые не присоединились к остальным. – А я скажу вот еще что, господа: запоминайте людей, которые рассуждают так. Если слова для них не пустые, то это они в будущем стяжают славу. Поведут вас к новой Чесме. Новому Кагулу. Новой Полтаве. И вы пойдете за ними, потому что иначе нельзя! – Под конец он возвысил голос так, будто сам прямо сейчас собрался вести их против турок или шведов.

Алексис, глядя то на наставника, то на Вислоцкого, ловил себя на том, что сердцем не до конца понимает то, чем горят они оба, – может только гореть вместе с ними, откликаясь на вспышку. Но думалось ему, что Астафьев-Чёрный прав: за вот этим бледным черноглазым поляком однажды пойдут в самый отчаянный бой, потому что иначе нельзя. И до того это точно и верно, что как это будет, почти можно увидеть сейчас въяве.

Алексис затаил дыхание, чувствуя, как трепещут в подреберье слова, как норовят сложиться в стихотворные строчки. Встретился глазами с Жанно, уже хотел позвать его, как неожиданное настроение рассыпалось.

Господин Астафьев-Чёрный нахмурился, будто хотел так сгладить свой порыв, прошелся перед рядами учеников и заговорил сдержаннее и суше:

– Отлично-отлично, господа. Значит, иначе нельзя. И впрямь. – Приостановившись посреди зала, как нахохлившийся ворон, он прибавил: – Теперь, однако, от поэзии к прозе: помимо того, что чародей, вступая в поединок, знает о своей силе, душе и совести, что ему положено знать о своем теле? А? Чтобы сражаться как должно, ему следует… что?

Похоже, он собирался сам выбрать отвечающего, но его опять опередили – в этот раз, к общему удивлению, Тося, сам, кажется, несколько смущенный собственной смелостью.

– Ему следует соединить свое дыхание с чародейской силой, – тихо произнес он и медленно, глубоко вдохнул и выдохнул. – В отличие от крови, ток силы мы в себе можем ощутить. С ним должны дышать и двигаться в унисон и… и тогда все будет хорошо, – закончил Тося, смешавшись больше прежнего.

– А ведь верно! – раскатисто воскликнул Астафьев-Чёрный. – Верно, пусть и сказано не главным нашим бойцом! – Он, улыбаясь в усы, одобрительно взглянул на Тосю. – Честь, кровь и сила, единые друг в друге, – вот что ведет чародея в любом бою, а руку его делает тверже. Запомните это, господа, повторяйте как молитву! Утром и вечером, можно даже вместо «Отченаша», – он фыркнул самым непочтительным образом. – А теперь к бою! Полев, вы – ко мне! Покажете, когда это вы так хороши стали, что позволяете себе опаздывать к уроку.

Алексис на секунду даже дыхание задержал: он ведь не потому опоздал! Не считает он, что выстоит против Григория Астафьева-Чёрного и может специально пренебречь его уроком! Рапира в пальцах вдруг показалась тяжелой и скользкой: донельзя не хотелось позориться перед соучениками, но ведь и жалкие оправдания будут позором, едва ли не хуже. Дернув себя за завиток, в очередной раз упавший на лоб, Алексис кинулся к наставнику:

– Да, Григорий Павлович! – И снова голос показался звонче, чем бывал обычно.

Дух захватило, напротив оказались темные глаза, внимательные, задорные, окруженные множеством мелких морщин. Тело само вспомнило стойку.

– Начали! – подал всем команду Астафьев-Чёрный и одновременно с этим отсалютовал своему ученику.

Вокруг зазвенели рапиры, соученики закружили по залу. Алексис и видел, и не видел их: слишком важно было следить за внезапным противником. Это же герой Дербента, мастер драться, будто танцевать, человек, не упускавший ни одной хорошей схватки. Дважды разжалованный за дуэль с вышестоящими, дважды поднимавшийся вновь и в итоге уволенный за бретерство со службы.

Как такого победить? И как не победить, если хочешь, чтобы на тебя смотрели хорошо?

Разгоряченный, начисто забывший слова и Вислоцкого, и Тоси, и самого наставника, Алексис снова и снова бросался вперед, налетая на идеальные и притом будто бы ленивые защиты. Он отчаянно хотел, чтобы Григорий Павлович счел его достойным атаки и в эту самую атаку перешел, а потому провоцировал и провоцировал – даже дважды делал ложные финты. Григорий Павлович улыбался в усы, не поддавался на обманные приемы, а от некоторых атак попросту уклонялся.

Усталость брала свое. Когда очередной яростный наскок отбили так же легко, как предыдущие, Алексис не то охнул, не то рыкнул сквозь зубы и ринулся вперед, будто в деревенской драке. Наказание не заставило себя долго ждать: Григорий Павлович плавно шагнул назад и в сторону, даже не отражая удар, а сам Алексис споткнулся и, неловко взмахнув руками, рухнул на пол. Колено отозвалось болью, но самолюбие пострадало куда сильнее.

– Довольно, Полев! – Григорий Павлович стоял над ним, глядя насмешливо, но сочувственно. – Вставайте-ка. – Он протянул руку, и Алексис, пряча смущенный взгляд, ухватился за нее. – Больно яростный разбег сегодня взяли, дышать вон забыли. Переведите дух. А после отработайте с Озерцевым защитные стойки, я смотрю, не идут они у него.

– Да, Григорий Павлович, – отозвался Алексис, все еще избегая смотреть в глаза преподавателю: очень уж нелепо закончилось то, что, по его замыслу, должно было выйти чуть ли не щегольской дуэлью.

Успокаивая дыхание, он сунул рапиру под мышку и отошел на несколько шагов. Сказав, что Тосе не даются защитные стойки, Григорий Павлович проявил необычную для себя деликатность: Тосе не давались никакие стойки. Он не понимал и не любил оружие, и оно сполна платило ему взаимностью. Наблюдая за тем, как друг, то и дело спотыкаясь, пятится от Елецкого, Алексис даже губу закусил от досады: надо бы Тосю отобрать и показать ему хоть что-то, вдруг на этот раз запомнит.

– Не кажется ли тебе, что это даже забавно? – прозвучал рядом насмешливый голос.

Алексис вздрогнул от того, что кто-то прочитал его мысли, – да, всякий раз при виде Тоси с рапирой он с трудом сдерживает смех, это недостойно, – и обернулся. В нескольких шагах от него Тулупов с небрежным изяществом теснил к стене Вислоцкого. Усмешку он прятал, но недобрые искры в глазах вспыхивали слишком ярко, дураку было ясно, что противника он выбрал неслучайно. Алексис нахмурился: бой чем дальше, тем меньше напоминал тренировочный.

– Ты двигаешься так медленно, так плавно, – рапира Тулупова все нащупывала слабое место в защите противника. – Так степенно, так аккуратно… – он передразнивал неспешную, сдержанную манеру Вислоцкого говорить. – Мы с тобой словно танцуем полонез. А будет ли мазурка? – Тулупов попытался атаковать.

Вислоцкий мягко ушел от удара и одним движением вернулся к прежней позиции. Его лицо было бледнее обычного, глаза потемнели, каждый шаг казался напряженным, но, несмотря на это, он даже не запыхался, парируя и уклоняясь. Алексис подался вперед, всматриваясь в разворачивающуюся сцену.

– Не танцую. – Вислоцкий отбил небрежный выпад. – Мазурку.

– Отчего же? – наигранно удивился Тулупов. Он теперь не нападал в лоб, а в самом деле будто исполнял замысловатый танец. – Я думал, он столь же шляхетский, сколь и полонез. Как жаль, как жаль, добрые традиции уходят…

Он усмехнулся, атаковал – и вновь безуспешно. Вислоцкий перешел в наступление, сделал стремительный выпад и чувствительно задел противника так, что, будь это настоящей схваткой, сейчас появилась бы первая кровь. Тулупов, досадливо хмурясь, отступил и снова принялся кружить возле своего неразговорчивого собеседника.

– Или, может быть, в Польше мазурку просто запретили? – медовым голосом осведомился он, заулыбавшись как ни в чем не бывало. – И она сбежала от вас вместе с другими польскими вольностями, когда Потоцкий с Костюшко поклонились императрице? А, мой милый пшек? – Теперь Тулупов ухмылялся не сдерживаясь. Чуть поодаль кто-то – кажется, Назиров – звонко рассмеялся.

Кровь бросилась Алексису в голову, окатила жаром.

– Тулупов! – крикнул он и услышал свой голос словно со стороны. – Ты самый недостойный, невозможный…

Он не успел придумать оскорбление. Внезапно оказалось, что в иные мгновения князь Вислоцкий двигается и атакует быстрее, чем господин Полев говорит и даже думает. Смолкнув на полуслове, Алексис ошарашенно наблюдал, как Вислоцкий порывом ветра налетает на противника, ловким и довольно грубым финтом выбивает у него рапиру, наступает снова. Как растерявший от неожиданности удаль Тулупов пятится, оступившись, падает навзничь, рассекает себе скулу. Как бросается между противниками Григорий Павлович.

– Вислоцкий! Держите себя в руках! – С его появлением мир перестал мчаться вскачь, все замедлилось, и Алексис втайне вздохнул с облегчением. – Довольно, дайте рапиру! – Григорий Павлович обезоружил одного ученика и обернулся к другому, чтобы помочь ему подняться. – А вы, Тулупов, что тут устроили, скажите на милость?! Поединок – не время распускать язык! Надеюсь, вам пойдет на пользу то, что вы выучите это на первых же уроках!

Тулупов уже был на ногах и то и дело бросал злые взгляды в сторону Вислоцкого.

– Вы на него не смотрите, нечего! – громче прежнего рыкнул Григорий Павлович. – Ступайте в лазарет, живо! Пусть вас приведут там в должный вид.

– Но… – Тулупов глянул на лежавшую поодаль рапиру, явно мечтая продолжить.

– Никаких «но»! Выполнять! – окончательно вскипел Григорий Павлович. – А вы, Вислоцкий, отдохнете на скамье до конца урока! Довольно с меня фокусов. Ну?! – он сверкнул глазами на обоих. – Быстр-р-ро!

Долгих несколько секунд Тулупов боролся с собой, но все-таки победил: склонил перед учителем голову, щелкнул каблуками на прощание и зашагал прочь, на ходу стирая ладонью кровь со щеки. Вислоцкий некоторое время смотрел вслед, его бледное лицо пошло лихорадочными пятнами. Потом он тоже отвесил преподавателю полупоклон:

– Григорий Павлович, – и двинулся к скамье, где отдыхали или, по слову наставника, отбывали краткое наказание во время урока.

На эти затянувшиеся секунды в зале стало очень тихо, и оттого особенно отчетливо прозвучал голос Феди Лорингофена, когда Вислоцкий проходил мимо него:

– Вот так дворянин и поступает, когда не желает сносить оскорбления, – в его улыбке мелькнуло что-то яростное. – Так и должно.

Сдержанно, но одобрительно заулыбался Рощин, тепло – Тося, неловко державший рапиру на отлете, лукаво и довольно – Митя Ховрин. Алексис улыбнулся тоже, азартно и шало, и заметил, как кривит губы в подобии поощрительной усмешки сухарь Елецкий. И когда Вислоцкий опустился на скамью и поднял взгляд, все эти улыбки он смог собрать, как щедрый урожай. Собрав же, сперва удивленно распахнул глаза, а потом его взгляд засиял таким светом, который оказался красноречивее слов.

Алексис вдруг ощутил себя одновременно смущенным и польщенным: словно его наградили за сущую мелочь, стоящую разве что мимолетного внимания. Он взглянул на Жанно, потом на Тосю, поймал донельзя похожее выражение в их глазах и притих окончательно, размышляя, что же такое их всех объединило сегодня.

Опомнившись, Алексис вынырнул из задумчивости и наконец направился к Тосе – выполнять задание Григория Павловича, отрабатывать стойки. Увы, приключившееся только что происшествие начисто вымело у него из головы, какие именно стойки упоминались, но раз они с Тосей отлично импровизировали, развлекаясь буриме, справятся и в фехтовании, верно?

На выходе из зала его догнали Федя и Жанно, оба взбудораженные, разгоряченные и настроенные обсудить стычку, которой стали свидетелями. Не сговариваясь, все трое ускорили шаг, чтобы быстрее оказаться подальше от лишних ушей и глаз.

– Ну? – нетерпеливо поторопил Алексис на ходу. – Ну же! Я ведь вижу, что вам хочется!

– А лях хорош, – первым откликнулся Жанно, потирая подбородок и слегка улыбаясь. – Какая выучка! Сразу видна школа, спорить готов, он учился не только здесь. Может, отец?.. Князь Адам, говорят, в бою великолепен, – его глаза вспыхнули воинственным блеском, который Алексис не так часто видел у своего обстоятельного, рассудительного друга и которому всякий раз радовался. Впрочем, нахмурился и посерьезнел Жанно очень быстро: – И все же напрасно он так. Тулупов не из тех, кто забывает обиды, и, боюсь, припомнить Вислоцкому сегодняшнее унижение может не самым благородным образом.

– Как будто это важно! – вспыхнул Федя, словно это его только что некстати попытались образумить. – Ты слышал, что Тулупов говорил?! И как? Да иной бы его за такое и вовсе на рапиру насадил, как стрекозу зловредную!

– У них затупленные острия, – хмыкнув, отозвался Жанно, и Алексис фыркнул от смеха.

– Почему вы от меня вечно убегаете?! – раздался сзади возмущенный голос, сопровождаемый торопливым топотом.

Тося вынырнул из-за плеча у Феди, растрепанный, раскрасневшийся и крайне недовольный.

Друзья виновато переглянулись и запоздало сбавили шаг.

– Заговорились просто. Тося, не серчай, – Алексис приобнял друга за плечи. – Мы вообще думали, ты пойдешь привести себя в порядок перед нашей поэзией, – последнее слово Алексис произнес нарочито благоговейно, с придыханием.

– Успею. И подожди со своей поэзией! – Тося досадливо отмахнулся и строго посмотрел Алексису в лицо. – Я, между прочим, вас слышал! – К этому моменту они оказались перед выходом на крыльцо, и он с усилием потянул дверь, открывая ее перед остальными. – Слышал и согласен больше с Федей, чем с Жанно. Прости, Жанно, – Тося покосился на друга, но тот только руками замахал. – Просто… иногда нужно быть суровым. И хотя я рад, что до пришпиливания дело не дошло – оно, конечно, и не могло дойти, раз все затуплено, – но иногда некоторых людей необходимо проучить! – Он вдруг так решительно рубанул кулаком воздух, что чуть не наподдал Феде в бок. Тот еле успел увернуться.

– То есть как же получается, мой воинственный Антоний? – Улыбаясь, Алексис запрыгнул на парапет крыльца, уселся там и подставил лицо октябрьскому ветру. – Как же получается, ты полагаешь, будто Тулупов заслужил пару ударов шпагой? – Он изобразил выпад и с трудом удержался на краю.

– Он хотел причинить боль, и ему причинили боль в ответ, – Тося строго нахмурился. – Это справедливо. Тем более что Вислоцкий здесь совсем один. Вы ведь это тоже понимаете? Вы это видите? – Он требовательно обвел друзей взглядом.

– Да как этого не увидеть-то! – фыркнул Федя, кое-как устраиваясь рядом с Алексисом. – Он на каждом шагу сам по себе, даже в столовой держится так, будто к нему лучше не приближаться. Ув-верен, что любого на место поставит. – По тому, как горько скривились Федины губы, Алексис понял: друг и сам не отказался бы от такой уверенности.

– Дело же не в этом! – неожиданно запальчиво воскликнул Тося. – Вовсе не в том, что он уверен! То есть, может быть, это и так, но… он не поэтому один. Он просто один, понимаете? Он тут чужой, даже выговор у него не наш, ему, может, по-французски было бы проще… Он один и знает это, и ни от кого не ждал защиты, потому и защитил себя сам вот так. И это ведь было великолепно? – Тося не столько утверждал теперь, сколько уточнял у друзей. По его глазам было очевидно, что он думает о поступке их польского соученика.

– Слов нет, как хорошо, Тось. – Федя прямо-таки засиял. – Тулупов заслужил отбить зад об пол на глазах у всех.

– Это было блестяще, черт меня возьми! – рявкнул Алексис, изображая по-армейски залихватскую удаль господина Астафьева-Чёрного. – Такой сценой каждый урок любоваться готов! – Он попытался продемонстрировать офицерскую выправку и вновь едва не соскользнул с парапета.

– Великолепно-то великолепно, вот только Вислоцкий дал волю гневу и сорвался, – задумчиво проговорил Жанно, не поддерживая шутливо-воодушевленный тон. – Он, вне всяких сомнений, был в своем праве, а его негодование справедливо, но не этого ли Тулупов добивался? Пусть и не предполагал таких последствий. Когда подобное случится в следующий раз? А если это произойдет с применением магии? Как Вислоцкому придется за это отвечать? Не все так снисходительны, как Григорий Павлович.

– Да! Вот именно, это я и хотел сказать! – заторопился Тося. – Человек не должен быть один, друзья мои. А что мы еще не успели узнать его, он католик и говорит чудно – важно ли?

– К чему ты это, Тося? – Алексис озадаченно взглянул на друга. – Хочешь отправиться к нему всей нашей шумной толпой и предложить дружбу? Сам говорил: он всюду один. Может, ясновельможному пану наша дружба вовсе не сдалась, – усмехнулся он.

– Во-первых, не будь Тулуповым: «ясновельможный пан» был тут лишним! – вновь разгорячился Тося. – Во-вторых, речь ведь не о задушевной дружбе, просто приглядим за ним немного, поможем, если увидим такую нужду. Ну и дадим понять, как хорош он был сегодня. – Судя по улыбке Тоси, последнее ему очень хотелось до Вислоцкого донести.

– Тося прав, – решительно поддержал друга Жанно. – Он должен знать, что мы считаем его достойным человеком и при случае готовы протянуть ему руку. Ведь так и есть. – Он посмотрел на остальных, и Алексис с Федей закивали. – Потому что и в самом деле ни к чему человеку быть одному. От одиночества недолго захиреть или, напротив, обезуметь и разбуяниться, а я бы не хотел такого ни для кого из нас. Ну разве только для Тулупова или, скажем, Назирова… – закончил Жанно раздумчиво, словно составлял-таки список.

Все рассмеялись в ответ. Алексис снова потянулся за ветром, который гнал по аллее целый ворох пожелтевших листьев, но передернулся от холода: только сейчас сообразил, что так торопился уйти и поговорить с друзьями, что мундир остался в фехтовальном зале.

– А ну брось мерзнуть! – требовательно сказал Федя и обхватил его за плечи, согревая.

Жанно осуждающе покачал головой и нахмурился так, что Алексис мгновенно понял: сейчас будет выговор.

– Да как же я не досмотрел-то… – Жанно поморщился. – Вот куда ты в одной сорочке?! Будто слечь мечтаешь. Все, довольно! – Он хлопнул в ладоши. – Все приводить себя в порядок, искать мундиры, пить горячее – превращаться вновь в воспитанных людей! Встретимся у профессора Овинова. Говорят, он к самому Гавриилу Романовичу вхож в Званку, сил нет, как хочу на него посмотреть и послушать. И увидеть твое, Алексис, лицо, когда он станет колдовать словами и декламировать нечто в духе Тредиаковского, – Жанно хитро и чуть насмешливо заулыбался.

– Лучше бы мне слечь, – хмуро откликнулся Алексис, который и сам ждал встречи с профессором Овиновым, вот только пока так и не разобрался, с какими чувствами.

Новый порыв ветра заставил его вздрогнуть и втянуть голову в плечи, и Тося присоединился к Жанно:

– Все-все, немедля греться!

– А после стихотворного урока перехватим Вислоцкого! – присовокупил Федя и первым спрыгнул с парапета.

– И пусть никто не будет один! – под конец припечатал, широко улыбнувшись, Алексис.

Жанно кивнул, с поклоном распахнул перед друзьями дверь и, пропустив всех троих вперед, тоже нырнул обратно в тепло вестибюля.

Как бы ни бурчал Алексис, что лучше бы ему слечь, как бы мрачно ни зыркал на друзей и ни кривил губы при упоминании профессора Овинова, а на его урок явился одним из первых. Раньше успел только Елецкий, который сидел в первым ряду с самым что ни на есть непроницаемым лицом, да пара неразлучных остзейских немцев, сейчас перешептывавшихся у окна. Алексис приветственно кивнул всем троим по очереди, устроился по примеру немцев поблизости от окна и уставился на октябрьский пейзаж.

За краткий перерыв между фехтованием и словесностью погода успела основательно испортиться: небо затянуло тяжелыми серыми тучами, ветер опять стал стряхивать с ветвей пожелтевшие листья. Казалось, вот-вот стемнеет раньше обычного. Алексису делалось все больше не по себе, и, хоть он и уверял себя, что это просто вспоминается ненастная бессонная ночь, втайне понимал, что смятению есть и еще одна причина: предстоящий урок.

Разумеется, как и Жанно, он был наслышан о Дмитрии Порфирьевиче Овинове. Тот не равнялся талантом и успехом с Державиным, Княжниным или Сумароковым, однако со всеми ними был близко знаком, а то и дружен, бывал у них, поддерживал переписку и вел споры, становившиеся порой известными и широкой публике. Только ленивый и глухой в Петербурге не знал о том, что именно овиновский учебник по стихосложению особенно высоко оценил Гавриил Романович, а Алексис ни ленив, ни глух не был. Поэтому он знал и еще одно: их с Дмитрием Порфирьевичем взгляды и на изящную словесность, и на живущую в ней магию наверняка жестоко разойдутся. И с самыми непредсказуемыми последствиями.

Захлопали двери аудитории, один за другим стали появляться его соученики, и, прежде чем Алексис успел обернуться, рядом уселся Лорингофен, на ходу ударившись локтем и стукнув крышкой конторки.

– Ну что? Ты, смотрю, даже не опоздал! – Федя пребывал в лихорадочно приподнятом настроении. – Волнуешься? Думал о том, как вы встретитесь? Представь: он и ты – единственные среди нас настоящие поэты! – У него ярче блеснули глаза. – То есть… я тоже, конечно, пишу, мы многие пишем, но ведь это же ты, я помню твою элегию мне в летнем письме и как от нее стало на душе так, будто и не было дождливых недель.

– А мою майскую эпиграмму, после которой мы врукопашную пошли и ты спихнул меня в пруд? – рассмеялся Алексис, ненадолго отодвинув неясные тревоги. – Как тебе такая магия слова? Тоже скажешь, что мы тут с Овиновым единственные?

– Ох, ну тебя, Алексис, – сердито отмахнулся Федя. – Май уже дело прошлое, что мне до него… Сам знаешь, мне, чтобы вспыхнуть, много не надо. А раз вспыхнул, значит, хороший поэт поджигал. – Он неловко усмехнулся. – И чародей. Так что есть причина ждать, как ты встретишься с Овиновым.

– Федя, душа моя, есть у меня сомнение, что эта встреча кого-то из нас порадует, немалое сомнение. Судя по учебнику профессора, я не из тех, с кем он хотел бы познакомиться, – Алексис скривил губы. – Да и я не уверен, сумею ли поладить с верноподданическим Тредиаковским-чародеем.

– Уж ты сумей, пожалуйста, – веско произнес Жанно, вырастая рядом с ними и улыбаясь себе под нос. – Должен же ты хоть у кого-то из профессоров стать любимцем, в самом деле, а то, кажется мне, ты пока заводишь все больше недоброжелателей, а не покровителей.

Алексис в ответ только фыркнул так, что чуть не сдул прочь аккуратно очиненные перья, которые перед ними обоими положил Жанно:

– Покровителей! Будто ты не знаешь, что в моем лексиконе этого слова нет и появится вряд ли!

– И говорят, однажды, Полев, именно это тебя и погубит, – почти пропел вполголоса проходивший мимо Назиров.

Алексис вскинулся – полдюжины ответов для наглеца разом закрутились у него на языке – но Назиров уже устроился поодаль, рядом с непривычно тихим Тулуповым. К тому же в этот момент дверь аудитории хлопнула особенно громко и кто-то переступил порог, торжественно печатая шаг.

Стало тише, студенты запереглядывались, опоздавшие заспешили к своим местам, и вскоре удалось разглядеть того, кто так помпезно продвигался к кафедре в самом центре. Еще несколько шагов – и он занял свое место за ней.

Невысокий, зато с идеальной осанкой. Степенный, но без чрезмерной вальяжности. Далеко не тучный, но не изнуренный болезненной худобой романтических героев. Не стар, но и не слишком молод. Безукоризненный человек равновесия и гармонии в таком же безукоризненном темно-зеленом сюртуке, причесанный волосок к волоску и улыбающийся воспитанникам сдержанно, но доброжелательно. Под мышкой он держал серый сафьяновый бювар, распухший от бумаг, будто завершая так образ человека занятого, но изысканного. Профессор Дмитрий Порфирьевич Овинов этим образом, похоже, гордился и предоставлял подопечным возможность им сполна насладиться. Алексис, насладившись, чуть не фыркнул снова: торжественность момента слишком уж подчеркивали, чтобы он смог не развеселиться.

Поскольку магическое стихосложение относили к предметам интересным, но не первостепенным, его преподаватель мог без последствий задержаться и начать курс с некоторым запозданием. Дмитрий Порфирьевич, судя по тому, что появился только в октябре, предоставленной возможностью воспользовался и теперь явно собирался наверстать упущенное время.

После того как он во второй раз обвел аудиторию красноречивым взглядом, собравшиеся наконец спохватились и поднялись на ноги. Дмитрий Порфирьевич удовлетворился приветствием и снисходительно кивнул:

– Садитесь-садитесь, господа, – его улыбка стала шире и добродушнее. – Рад приветствовать вас. Всех тех, кто посчитал, что истинному чародею русскому недостаточно трех лет учения, чтобы достичь высот, необходимых его разуму, его достойному семейству и его Отечеству, – на последнем слове профессор почтительно склонил голову, а затем продолжил, слегка повысив голос: – И, посчитав так, нашел в себе смелость всецело погрузиться в новые и новые тайны высокой магии и овладеть особенными искусствами!

Что за бес дернул Алексиса за язык, он и сам потом сказать бы не сумел, но вопрос сорвался с губ быстрее, чем он успел хоть что-то обдумать. Просто было в Дмитрии Порфирьевиче нечто такое, что буквально требовало противоречить! А когда так требуют, разве ж можно удержаться?!

Профессор еще смотрел на студентов, оценивая эффект от сказанного, когда Алексис коротко кашлянул и подал голос:

– Но разве трех лет недостаточно, чтобы принести славу Отечеству? – в тишине аудитории получилось неожиданно звонко. Алексис чуть поколебался и все-таки прибавил: – Профессор. В Уставе Корпуса ведь сказано: «Три первых шага смелых и рьяных, шесть долгих шагов пытливых и терпеливых». Разве это не о годах учения? – он улыбнулся, немного надеясь, что так его бесцеремонность будет выглядеть безобиднее.

Дмитрий Порфирьевич, впрочем, явно не считал, что бесцеремонность вообще может быть безобидной. Он стал сумрачен и несколько секунд изучал словоохотливого студента цепким, неожиданно колючим взглядом. Затем улыбнулся снова, аккуратно пристроил на кафедру свой бювар, облокотился на нее сам и неторопливо откликнулся:

– Какой порывистый и любознательный юноша. – А вот его глаза совсем не улыбались. – Надеюсь, первое вы умеете хотя бы изредка держать в узде, а второе помогает вам в учебе, в противном случае вам тяжело будет продвинуться в делах.

– Помнишь, что я говорил о наставниках и любимцах? – прошипел Алексису на ухо Жанно. – Уже не молюсь об этом, но как насчет перестать наживать врагов?

Алексис только плечом повел: ему не хотелось шептаться и было слишком интересно, что наставник ответит на вопрос. Дмитрий Порфирьевич, однако, отвечать не собирался. Он еще раз прошелся по всем взглядом, вернул себе как можно более благостный вид и продолжил как ни в чем не бывало:

– Итак, господа, вы, вероятно, уже могли обо мне слышать, но позвольте представиться, так сказать, официально: Дмитрий Порфирьевич Овинов, переводчик Расина и Раймунда Луллия, толкователь Джона Мильтона и Джона Донна, постоянный автор альманаха «Сандалии Трисмегиста», – Дмитрий Порфирьевич сделал паузу, достаточную, чтобы сказанное прозвучало значительнее, и закончил: – И с недавних пор ваш воодушевленный и внимательный наставник, – тут он опять одарил слушателей теплой улыбкой. – Начнем же. Но прежде чем перейти к истории и законам стихосложения, мне хотелось бы узнать вас лучше. Хотелось бы понять, какое место поэзия и ее чары занимают в сердце каждого из вас, кто из вас наделен талантом не только слышать ее, но и говорить ее языком. А потому начнем с простейшего задания! – Дмитрий Порфирьевич хлопнул в ладоши, явно это самое задание предвкушая. – В паре строк или в одной строфе опишите, что для вас поэзия, и вложите в эти слова все те чувства, что хотели бы нам передать. Прошу! – И он ободряюще взмахнул рукой.

В аудитории стало очень тихо, теперь только перья скрипели по бумаге. Алексис слушал этот скрип и шелест тонких листов под руками соучеников и с ужасом понимал, что сам ничего написать не может. Колотилось сердце, мысли будто смерчем закрутило, и казалось, что в крови поет внезапно разразившаяся буря, которая ищет, жадно требует выхода.

«Да что со мной?! – Алексис яростно потянул себя за кудрявую прядь. – Жар, что ли, накатил? Словно сила разгорелась больше обычного, но… Никогда ведь так не было. Если сила, то… Как мне писать-то, когда в голове гром гремит да жестяные ведра перекатываются?!»

Стоило потянуться к чистому листу, как задрожали руки, и Алексис посадил большую фигурную кляксу прямо в середине страницы.

– Да чтоб тебя!.. – зло прошипел он, и перо сломалось в напряженных пальцах. Жанно бросил на него встревоженный взгляд, и пришлось поскорее беззаботно улыбнуться. Хорошо бы вышло убедительно.

Вооружившись чистым листом и новым пером, Алексис немедленно принялся его ожесточенно грызть. Он все так же пытался раздобыть где-то в центре своей внутренней грозы хоть несколько образов и рифм. Остальные, похоже, никаких трудностей с поиском не испытывали: то и дело профессор Овинов величественно поводил рукой, приглашая желающих прочесть получившееся, и поэзия получала все новые и новые эпитеты от студентов Корпуса. По мнению Алексиса, который уже успел сгрызть верхнюю часть пера и набросать с краю страницы несколько расплывчатый профиль профессора, эти эпитеты прямо-таки сыпались как из рога изобилия, стучали по макушке хлеще града.

«Светоч беспокойных дней, лунный луч ночей бессонных» – такой была поэзия в глазах Жанно, и от этих слов Алексису показалось, что пасмурное небо сделалось светлее.

«Исцеленье смертного недуга, чистых слов и мыслей утешенье» – так, смущаясь, описал поэзию Тося, и вряд ли ему, с его интересом к целительству, с ходу пришли бы в голову другие слова. А Алексиса словно бережные руки умыли чистой водой.

«Меч, что пронзает тьму и слабые сердца» – образ поэзии в устах Вислоцкого был и красивым, и грозным одновременно, от него будто холодом повеяло, но от этого холода стало легче дышать. Алексис, сам того не замечая, выпрямился и выше поднял голову.

«Мед речей богини златой, наполняющий кубок царский» – это было, пожалуй, чересчур помпезно и витиевато, но Тулупов внезапно вложил в слова столько силы, что Алексис, к своему удивлению, въяве увидел и этот кубок, и переливающийся в нем магический мед, который так и хочется попробовать. Неужели этот высокомерный хлыщ способен на что-то, кроме как изводить тех, кто не может или не умеет ему ответить?

Алексис повернулся было к недругу своему и своей компании, когда послышался мягкий, почти ласковый голос профессора Овинова:

– Полев? Не пришла ли пора поделиться со всеми нами тем, как вы видите поэзию, нашу общую госпожу и подругу? – Его лица коснулась сдержанная, приятная улыбка. – Есть ли у вас, что нам сказать?

Алексис медленно поднялся, глядя Овинову в глаза. Он прекрасно видел: Дмитрий Порфирьевич запомнил его дерзкие манеры, наблюдал за ним все то время, что остальные работали над своими строчками, заметил его смятение и теперь явно расположен выставить его на посмешище. Алексис скользнул взглядом по своей одинокой строчке и нескольким зачеркнутым: мысли все еще водили хоровод в голове, и нужные слова никак не шли на язык.

– Ну что же, Полев? Мы ждем, – Овинов поторапливал его, казалось, доброжелательно, однако только слепой не заметил бы в его глазах недобрую насмешку. – Уверен, у вас найдутся для нас совершенно особенные слова, чтобы описать и, может быть, даже оживить перед нашим внутренним взором образ поэзии.

Ответом стала тихая усмешка Назирова: его легко было узнать, даже не оборачиваясь.

Алексис перевел дух, улыбнулся, выигрывая время, негромко кашлянул – и тут дверь в аудиторию широко открылась. На пороге появился тот, кого ждали, пожалуй, в последнюю очередь – директор Корпуса Василий Федорович Черешин собственной персоной. Среднего роста, темноволосый и темноглазый, улыбчивый, плотный и, казалось бы, не обладавший ни властностью, ни лоском, он тем не менее умел держаться так, чтобы внушать окружающим уважение. Даже Дмитрий Порфирьевич шагнул из-за кафедры и принял максимально почтительный вид.

– Продолжайте-продолжайте! – замахал руками Василий Федорович. – Не нужно церемоний, меня вообще здесь нет! – Он заговорщицки улыбнулся сперва профессору, затем ученикам и приложил палец к губам. – Я всего лишь любопытствую и хочу увидеть – а вернее, услышать, – на что же похожа магия настоящих стихотворцев. Не обращайте на меня внимания. – С этими словами директор скользнул в самый дальний угол аудитории с таким видом, словно и в самом деле был настроен там затаиться.

– О, уверен, и я, и наши прилежные ученики будем рады представить вам магию поэзии во всей красе и славе, Василий Федорович, – профессор придал как можно больше любезности голосу, отвесил полупоклон и вернулся за кафедру.

Прежняя сосредоточенность вернулась не сразу – студенты то и дело косились на директора, – но Овинов явно не собирался давать им роздыха. Особенно – Алексису.

– Итак, Полев? – вскинул он брови. – Нас прервали, но мы ведь не можем оставить нашу прекрасную тему, не так ли? Особенно теперь, – директору досталась еще одна любезная улыбка. – Опишите же нам поэзию вашими глазами. И словами, разумеется.

У Алексиса кружилась голова. Жарко стало так, что хотелось сорвать с себя мундир и выкинуть его подальше к чертовой матери. В груди при каждом вздохе что-то клокотало и рвалось наружу, и он не мог отделаться от чувства, что это слова – живые, буйные, непричесанные. Алексис покосился на исчерканный лист, отер взмокший лоб, а потом резко выдохнул сквозь зубы и, оттолкнувшись от единственной строчки, стал читать хрипло, однако твердо и четко:

Закончив, он посмотрел в глаза Дмитрию Порфирьевичу, то ли бросая, то ли принимая вызов. Подрагивающие пальцы безжалостно скомкали многострадальный лист.

Стало так тихо, что это казалось странным, почти противоестественным. Разве могут больше двух десятков человек в одной небольшой аудитории настолько притихнуть? Может, он вовсе оглох после того, как прочел свой экспромт? А если оглох, почему ветер за окном кажется таким громким?..

Отводить взгляд от Дмитрия Порфирьевича Алексису казалось недопустимым – будто это было бы признанием поражения, черт знает в чем, но точно поражения – но он почти физически чувствовал, как внимательно на него смотрят соученики. Впившись пальцами в край стола, Алексис широко улыбнулся профессору и тем самым, кажется, спустил-таки курок: Дмитрий Порфирьевич нахмурился и шагнул из-за кафедры, приняв весьма суровый вид.

– Значит, «пыль», господин Полев? – нарочито мягко спросил он, и Алексис выпрямился. – И «гниль»? И «невежество»? Я верно вас услышал? – Профессор оказался еще немного ближе. – Вы хотите сказать, что видите великую поэзию такой? Гниль, пыль и невежество – вы считаете эти слова уместными, чтобы вложить именно в них чародейскую силу? Хотите заставить нас закашляться от пыли и ощутить гнилостные запахи, а? – Дмитрий Порфирьевич обвел аудиторию взглядом. В ответ раздалось несколько смешков.

Алексис уже не цеплялся за край стола, теперь он беспощадно терзал оставшиеся листы бумаги. Он был готов к тому, что Овинову не придутся по вкусу его образы, но совсем не к тому, что тот начнет переворачивать его слова. Что станет выставлять его каким-то… любителем гнили, желающим уродовать поэзию!

– Не в этом дело! – запальчиво произнес Алексис. – Зачем вы путаете, Дмитрий Порфирьевич?! И путаете ведь намеренно! – Он вырвал руку у Жанно, пытавшегося дернуть его за рукав и, кажется, угомонить. – Я лишь говорил в своих строчках о том, что поэзия избавляет нас от всего загнившего, устарелого и пыльного, от всего того, в чем мы погрязли и в свободе от чего так нуждаемся. Запах гнили порой действительно нужно ощутить, чтобы в десять раз свежее потом был свежий ветер, ворвавшийся в затхлую комнату!

– Вот как? – Дмитрий Порфирьевич вновь ласково улыбался. – Какие интересные мысли, мой юный друг. По-вашему, получается, что мы в чем-то «погрязли», да так, что нам нужно избавление. – Он саркастически усмехнулся. – Как смело, как вольнодумно сказано… – Дмитрий Порфирьевич покачал головой, а в аудитории снова стало так тихо, что можно было услышать собственное дыхание. – И в какой же сфере произошло столь прискорбное «погрязание»? – последнее слово он насмешливо подчеркнул.

– Да хотя бы в самом стихосложении! – Алексис и сам сделал шаг профессору навстречу. – В его теории и практике! Ведь ничего не меняется со времен Тредиаковского. А то и Дмитрия Кантемира! – он не заметил, как начал повышать голос. – И если за форму стиха мы еще можем быть благодарны господину Ломоносову и Гавриилу Романовичу Державину, то образы, метафоры, смыслы!.. – Алексис теперь то и дело взмахивал руками, будто так хотел придать силы своим словам. – Да сами подумайте: поэзия способна вести народы, ветра направлять и двигать миры! А мы?! У нас все – живые картины из Зефиров, наяд да прекрасных нимф! Ах, нежный Купидон, ах, Персей-герой, ах, Елена-нет-прекрасней, ах, Андромаха-нет-верней – и над всем этим кто-нибудь античный, мраморный и безымянный в роли гения чего-нибудь! Да разве же таким должно быть наделенное силой чародейское слово?!

Алексис разошелся всерьез. Внутри по-прежнему все бурлило и кипело, но теперь он чувствовал не смятение и растерянность, а незнакомую прежде свободу и силу. Забыв о манерах, он наступал на Овинова так, будто готовился с ним биться, и ему уже начало казаться: еще немного – и профессор отступит, признает его право на эти мысли и рассуждения. Однако Дмитрий Порфирьевич был сделан из другого теста.

Вновь усмехнувшись, теперь совсем недобро, он глянул сверху вниз на Алексиса, выдержал короткую паузу и заговорил:

– Вы, Полев, с горячностью юности ошибаетесь и забываетесь. И сама эта юность служит вам извинением. Потому как других все равно нет. – Сделав шаг в сторону, профессор прошелся по аудитории и вновь оглядел сперва притихших студентов, затем смутьяна. – Магическая поэзия, мой юный друг, как, безусловно, вам известно, если вы читали хоть одно руководство по нашему искусству, служит дополнением к поэзии обычной – изысканным, необычным, но необязательным. Именно она способна делать живыми любые картины, которые создает в воображении читателя и слушателя. Благодаря ей мы ощущаем цвета, запахи и звуки, острее чувствуем порывы души – разве не чудесно? Вот для чего она нужна, – он наставительно поднял палец. – А не затем, чтобы кого-то там двигать и вести, – Овинов хохотнул, явно забавляясь этой мысли. – И уж точно не затем, чтобы нарушать гармоничные, созданные лучшими каноны! Хотите спорить с Эсхилом и Катуллом? Безмерно огорчу вас, Полев: с тех пор магическая поэзия выдохлась, как перестоявшееся вино! Ни мне, ни вам такое не под силу, – профессор наградил его победным взглядом человека, уверенного, что одержал верх и не ждет ответа.

– Но это неправда! – немедленно вскинулся Алексис и краем уха услышал, как где-то рядом ахнули Тося и Федя – один испуганно, второй азартно. – Это не так! Стихами можно… да многое можно! Вдохновить, избавить от ложного страха – да и от настоящего тоже, – спасти от несправедливого наказания, за несколько минут отвратив наказывающего от его занятия. Да я сам это делал летом в деревне! Ничего не перестоялось, хоть замшелые поэты с их замшелыми стихами очень стараются превратить все в уксус и плесень! Это ведь из-за устарелых правил магия искусства слабеет! – Того, кто ахнул теперь, Алексис не узнал, но был уже слишком занят, чтобы обращать внимание хоть на что-нибудь вокруг.

Изменившись в лице, Овинов бросился к нему – на секунду Алексису даже показалось, будто профессор собирается отвесить ему оплеуху. Алексис уже успел задуматься, можно ли вызвать на дуэль собственного наставника прямо в учебном классе, когда Овинов замер перед ним, меряя возмущенным, едва ли не презрительным взглядом.

– Вы переходите всякие границы! – теперь он почти шипел. – В первый раз на уроке, ничего не знаете, не умеете, однако смеете судить! И утверждаете еще, что ваша поэзия, видите ли, отличается от той, что живет устаревшими канонами! Да как вам наглости хватает?!

– Да потому что это правда и я знаю, что говорю! – Алексис и не думал сдерживаться, хоть уже и повысил голос совершенно недопустимо. Ветер хлестнул в окно ветвями осины ровно в этот же момент, потемнело почти как в сумерках.

– Полев! – послышался предостерегающий оклик директора, о котором Алексис едва вспомнил.

– Я… – Алексис обернулся, заколебался было, но в груди все еще кипело. – Простите, Василий Федорович, я… я должен сказать.

Он развернулся к Овинову и стихи, без всяких черновиков, без малейшего даже обдумывания, полетели с губ сами собой:

Алексису было разом жарко и холодно, кругом шла голова, кончики пальцев пронзали тысячи ледяных иголок – и при всем этом воздуха в груди стало столько, что можно было взлететь, дотянуться до солнца, обнять луну и принести обратно свет звезд. А еще всем этим хотелось – и казалось тысячу раз возможным! – поделиться с остальными.

Встречаясь взглядом с соучениками, Алексис то шало улыбался, то снова становился серьезнее и чувствовал все больше сил продолжать:

С последним словом за окном без всякой грозы ударила молния, осветив всю аудиторию. Алексиса трясло, пол уходил из-под ног, дыхания не хватало. Пытаясь опомниться, он обвел быстрым взглядом соучеников. Увидел распахнутые, полные слез глаза Тулупова; раскрасневшееся, горевшее лихорадочной решимостью лицо Феди; заострившиеся, полные не по-юношески мрачной непреклонности черты Вислоцкого.

– О господи, – выдохнул кто-то в дальнем углу. – О господи. Ох, боже ты мой. Ох, боже ты мой… – так и повторял теперь этот голос не останавливаясь.

Не вполне понимая, сохранил ли рассудок, остается ли в своем теле, Алексис несмело посмотрел на директора.

– Василий Федорович… – тихо, чуть запинаясь, проговорил он.

– Надо же, Полев, – отозвался тот, задумчиво его рассматривая. – Ну надо же…

Алексис хотел что-нибудь ответить, но тут раздался странный то ли кашляющий, то ли рыдающий звук. Побледневший, как бумага, Вислоцкий судорожно сжимал горло, кое-как ослабив воротник мундира.

– Довольно! – почти крикнул Овинов, возвращая себе власть в аудитории. – Довольно, Полев! И вы все… Василий Федорович, я прошу прощения, – он торопливо поклонился директору, потом вновь обернулся к Алексису: – Довольно со всех нас! Вы обязаны… вы будете молчать! – он вскинул руку, призывая все и всех к порядку.

На Алексиса обрушилась волна холода и тишины. На секунду показалось, что его разом обнял январский мороз и при этом он оглох и онемел. Алексис прерывисто вдохнул, взмахнул рукой, пытаясь закрыться от этой волны, сглотнул вставший в горле ком.

– Ч-что… что это?.. – сорвавшись на шепот, спросил Алексис. – Что это, Дмитрий Порфирьевич?

– Это, – тихо и зло произнес Овинов, глядя ему в глаза, – спасение ваших соучеников и вас от вас же самого.

Алексиса бросило в жар. Он обернулся на аудиторию, встретился диким взглядом с Жанно, потом с Тосей, наткнулся на пристальный взгляд Елецкого. Увидел, как, нахмурившись, поднимается с места директор.

– Вы!.. Как вы… Это моя магия! Мои стихи и моя магия! – крикнул Алексис, по-прежнему чувствуя глухую пустоту. – Вы не должны, не можете!.. Нет!

Он развернулся и бросился прочь из аудитории.

За спиной послышался возглас: «Простите, Дмитрий Порфирьевич!», потом еще один, Жанно: «Ну ведь нельзя же так!» Раздался торопливый топот ног: кажется, друзья его догоняли.

Алексис помчался быстрее и кинулся вниз по лестнице, перескакивая по две ступеньки за раз: он сейчас должен был оставаться один, ни с кем не смог бы разделить свою внутреннюю глухоту и немоту.

На очередном марше лестницы Алексис едва не оступился, пошатнулся на ходу и с размаху на кого-то налетел. Этот кто-то негромко охнул, отступив на полшага, но тут же поймал его и удержал за плечи. Алексис забился, норовя вырваться, и услышал над головой знакомый голос:

– Тихо, тихо, Полев, тихо. Это всего лишь я, – профессор Соболевский осторожно повел его вниз. – Куда вы так мчались? И что случилось? На вас лица нет.

В груди было холодно, будто в опустелом доме кто-то распахнул все окна и теперь там гуляют сквозняки. Алексис сглотнул, попытался перевести дыхание и обнаружил, что это дается с трудом: в горле саднило, его сжимал болезненный спазм. Перед глазами стояла пелена, и странно было осознать, что это слезы. Моментально разозлившись, он стер их рукавом сюртука.

– Я… у нас… произошло… столкновение на уроке словесности, – хрипло произнес он, избегая смотреть профессору в глаза.

Соболевский между тем отводить взгляд не собирался, его пристальное внимание было почти физически ощутимым. По-прежнему не отпуская Алексиса, он подвел его к невысокой мраморной скамье в углу вестибюля и мягко подтолкнул.

– Присядьте-ка. Посмотрите на меня. Вот так, – Соболевский ободряюще улыбнулся. – А теперь давайте поподробнее, мой друг: с кем столкновение, почему вы неслись по лестнице, словно настроились сломать себе шею, и из-за чего вас до сих пор трясет? И, Алексис, – он слегка понизил голос. – Давайте сбережем время и обойдемся без уклончивости.

Алексис молчал. Кусал губы так, что они быстро засаднили, с сомнением смотрел на Соболевского, колебался. С одной стороны, вопросы задавал один из тех людей, которым хотелось доверять, кто казался достойным уважения, свободным от высокомерия. С другой… Стоит ли говорить одному преподавателю, что считаешь поступок другого бесчестным?

Алексис глубоко вздохнул, взлохматил свои и без того встрепанные волосы и все-таки решился:

– Профессор Овинов лишил меня магии! – выпалил он одним духом.

– Что?! – ахнул Соболевский, отшатнувшись. Кажется, он был бы меньше потрясен, если бы Алексис сказал, что Овинов прилюдно дал ему пощечину.

– Ну… может быть, не прямо-таки лишил… – Алексис поерзал на месте, собирая разбегающиеся мысли. – Мы упражнялись. Я прочитал… стихи своего сочинения. Ему они, кажется, очень не понравились. – Он усмехнулся: реакция Овинова даже сейчас казалась забавной. А еще, пожалуй, жалкой. Если бы только не расплата… – В общем, профессору Овинову не понравились мои стихи, он очень возмутился, а потом сделал что-то… – Алексис неопределенно повел рукой в воздухе, пожал беспомощно плечами. – Не знаю, что это было, но мне словно сжало чем-то грудь, как обручем железным. И в горле ощущение, что я разом проглотил дюжину винных пробок, – он нахмурился и встретился с Соболевским взглядом. – Я вроде и могу говорить – вот с вами сейчас – но… Стоит только подумать о том, чтобы найти рифму, сложить слова в строфу, – и все. Все! Я ведь все правильно понял? Я лишился магии?

Наверное, будь его собеседником какой-то другой преподаватель, он бы уже сорвался и наговорил ему тысячу вещей, о которых жалел бы потом, но сейчас злые слова не шли с языка. А может, просто дыхания не хватало. Соболевский между тем стал мрачен, но заметно успокоился. Нахмурился, словно взвешивая какие-то мысли, потом снова посмотрел на Алексиса.

– Вы не лишились магии, – произнес он негромко и ровно. – Дмитрий Порфирьевич временно запер ее. – Соболевский неприязненно скривил губы. – Полагаю, ваши стихи не понравились ему настолько сильно, что он посчитал опасными и вас, и вашу магию. Нехитрое дело поставить заслон для того, кто младше и менее обучен; всех, кто берется преподавать, учат этому, но должна же быть причина. Те стихи – что вы с их помощью сделали?

Алексис на секунду прикрыл глаза. В голове пронеслись картины – потрясенные, радостные, удивленные лица соучеников, полный интереса взгляд директора; в ушах зазвенел на резкой ноте рассерженный голос Овинова, грохнул гром на финальных словах последней строфы. Алексис прерывисто вздохнул, отстраненно заметил, что стены вокруг почему-то закачались, и поймал взгляд Соболевского.

– Ничего! – голос сорвался на шепот. – Клянусь, Адам Николаевич, я не сделал ничего! Мы спорили о поэзии и магии, о старом и новом, потом я прочитал экспромт и… и все закончилось. Я проглотил винные пробки. – Алексис беспомощно усмехнулся.

– Вот, значит, как… – протянул Соболевский, и его взгляд потемнел. – Идемте! У нас с вами есть дело.

Алексис поднялся на ватных ногах, мысленно попросил стены не качаться так безбожно и подчинился. Он плохо понимал, о каком деле речь, почему Соболевский так упорно обо всем допытывается, куда они идут и зачем. Обычно непременно обрушил бы на профессора тысячу вопросов, стал бы упираться или, наоборот, уже бежал бы впереди, но сейчас ни на что не было сил. Он даже не вполне понимал, на второй или третий этаж они поднялись и что за двери мелькают по бокам.

Щелкнув ключом в замке очередной из них, Соболевский впустил Алексиса внутрь. Комната оказалась небольшим кабинетом, отделанным темным деревом. На стенах красовались каллиграфические изображения причудливых букв, на столе были в беспорядке свалены книги, несколько очиненных перьев, исписанные и чистые листы бумаги.

– Посидите немного у меня, Алексис, – тихо попросил Соболевский. – Я вернусь через несколько минут, и, полагаю, мы избавимся от винных пробок. – Не дожидаясь ответа, он развернулся и стремительно вышел из комнаты.

Окажись Алексис один в кабинете Соболевского в другое время, он и минуты не просидел бы на месте – рассмотрел бы всю непонятную каллиграфию на стенах, сунул бы нос в каждую бумагу, лежавшую на виду, заглянул бы во все книги, до каких успел бы дотянуться. И даже выглянул бы в окно, чтобы узнать, какой вид наблюдает профессор. Но сейчас Алексиса все еще потряхивало. Никуда не делись спазмы в горле и груди, навалилась такая усталость, что захотелось заснуть прямо на стуле. На столе тикали небольшие часы, украшенные фигуркой задумчивого писца, и этот звук настойчиво, гулко отдавался в голове. Почему-то казалось, что с каждой минутой стрелки движутся все быстрее, хотелось развернуть часы к себе и проверить, так ли это, но не было сил даже протянуть руку.

Встрепенуться Алексиса заставили только стремительно приближавшиеся шаги и голоса за дверью.

– И вы сочли возможным попросту взять и лишить его голоса?! – Соболевский не сдерживался и, похоже, совсем не заботился о том, услышат ли его.

– Он вызвал молнию, господин Соболевский! Молнию! Понимаете ли вы это?! – Овинов говорил быстро и запальчиво, явно защищаясь. – Да еще и возводил крамолу на…

– Позвольте не поверить, что даже такая отчаянная голова, как Полев, в присутствии директора и преподавателя на кого-то там возводил крамолу! – Соболевский отрывисто, холодно рассмеялся. – Ладно, идемте исправлять ущерб.

– Я не понимаю, что вы хотите… – Овинов явно собирался спорить, но закончить мысль не успел, его прервали.

Дверь кабинета со стуком распахнулась, внутрь влетел Соболевский. Алексис дернулся было встать ему навстречу, но затем увидел Овинова, которого приветствовать вставанием вовсе не собирался, и в итоге так и замер, настороженно переводя взгляд с одного преподавателя на другого.

Соболевский был собран, мрачен, необычно бледен, а в глазах у него застыло презрительное выражение, с которым студентам почти не приходилось сталкиваться. Овинов, на полголовы ниже него, выглядел растерянным и возмущенным, он раскраснелся, был растрепан и то и дело без нужды поправлял шейный платок.

– Ну, Дмитрий Порфирьевич? – требовательно произнес Соболевский, скрестив руки на груди.

– Вы не понимаете, о чем просите, господин Соболевский! – Овинов взмахнул рукой. – Как я уже сказал, Полев вызвал молнию. Удар которой мог быть фатален! К тому же он взбудоражил студентов, лишил их душевного и магического равновесия, вы бы видели лица некоторых из них… В таком состоянии они опасны для окружающих и для самих себя! – Он все больше распалялся и под конец буквально выплевывал слова.

Он вызвал молнию? Ну надо же! Почему же он ни черта об этом не помнит?.. Вроде бы что-то громыхнуло на последней строфе или сразу после нее, но это же просто поздняя осенняя гроза. Алексис покосился в окно, наткнулся взглядом на посветлевшее небо, на котором не было ни следа молний или предгрозовых туч, и постарался подальше задвинуть мысль о поэте – повелителе погоды. Приятно, но вряд ли реально, а Овинов просто взбесился, потому что он унылый ретроград, и решил испортить Алексису жизнь. Еще и обвинил его в том, что он выбил всех остальных из равновесия! Высказать бы ему все, да не стихами, а самой простонародной прозой…

Последняя идея Алексису очень понравилась, но воплотить ее он не успел: пока подбирал слова, снова заговорил Соболевский – негромко, угрожающе:

– Это вы не понимаете, Дмитрий Порфирьевич. Я не прошу. Я отдаю распоряжение. Вы применили к студенту воздействие, поспешное и грубое, чреватое полной или частичной потерей чародейской силы или долгим исцелением. И очевидно действовали без достаточных оснований. Полагаю, единственный выход – немедленно исправить урон, в противном случае наш с вами разговор примет совсем другой оборот.

– Вы мне угрожаете?! – Овинов даже голос повысил. – Вы?! Это дело директора, который, смею заметить…

Алексису было очень интересно узнать, что там профессор смеет заметить, но он с удивлением обнаружил, что сначала голос Овинова отдалился, а потом собственный слух словно замерцал: то наступала полная тишина, то вокруг становилось нестерпимо громко. Стены и пол снова принялись быстро раскачиваться. Алексис шумно вздохнул, прикрыл глаза и – стал сползать со стула на пол.

– Полев! – испуганный голос Соболевского так ударил по ушам, что захотелось их заткнуть.

Его снова, как тогда на лестнице, удержали от падения, устроили за тем же столом, но в кресле, где было удобнее откинуться. Чье-то раздраженное бормотание раздалось возле самого уха, прозвучало скороговоркой «безусловно, притворяется».

– Ничего не делаете – так хоть не мешайте! – бросил Соболевский. – И отойдите подальше, а то, не ровен час, еще сделаю из вас поэта.

Груди и горла коснулась прохладная волна силы, омыла Алексису лицо, забрала стесненность в груди, ощущение сухой заглушки в глотке. Приоткрыв глаза, он увидел напряженное лицо Соболевского, заметил хрустальные, почти прозрачные искры, слетавшие с его пальцев, и по телу разлилась легкость.

Алексис медленно, осторожно вдохнул поглубже и тихо сказал:

– Я… могу дышать, по-настоящему. – Он прислушался к себе, покосился на Овинова и с вызовом прибавил: – И мог бы прямо сейчас читать стихи, если бы было нужно.

– Пока не нужно, – беззвучно усмехнулся Соболевский. – Вы можете идти и…

– Разумеется, он не может никуда идти! – вмешался Овинов. – Я глазам своим не верю: вы только что своей волей отменили мое взыскание, отмахнувшись от моего мнения. Вы сочли возможным подорвать мой авторитет в глазах студента, который и без того в шаге от смутьянства! И присвоили себе полномочия директора принимать такие решения, хотя не имели права…

Дверь в кабинет вдруг снова открылась и тут же плотно затворилась со щелчком. Фигура в темно-синем сюртуке, широкоплечая и тяжеловатая, шагнула к спорящим. Тускло блеснул орден Святого Владимира, и Алексис узнал директора по этому всегдашнему блеску раньше, чем взглянул в мягкое округлое лицо и темные глаза.

– Адам Николаевич имел полное право, – отчеканил Черешин, и в голосе прозвучали необычно жесткие ноты. – Как мой заместитель, назначенный следить за благополучием студентов и за порядком, и как преподаватель, неравнодушный к состоянию своих подопечных. Конечно, по всем правилам снимать с Полева эту вашу епитимью должны или вы сами, или я, но вы, как я понимаю, решили упорствовать, а меня кое-что задержало. Догадаетесь что? – в голосе директора слышалась угроза, и Алексис соврал бы сам себе, если бы сказал, что это не было приятно.

Овинов отступил на несколько шагов. Он на глазах терял уверенность, но, похоже, намеревался стоять до конца.

– Не могу вообразить, Василий Федорович, – прохладно откликнулся он.

– Так подхлестните свое воображение, будьте так добры, – отрезал директор. – Вы подвергли одного студента сильнейшему магическому воздействию, после чего он сбежал не разбирая дороги, а потом сбежали сами, не удосужившись вернуть остальным душевное равновесие и магический баланс и предоставив мне этим заняться. И вас можно было бы понять, спеши вы исправить ошибку с Полевым! – Черешин махнул рукой в его сторону. – Но нет, вы, похоже, здесь то ли для того, чтобы препираться с господином Соболевским, то ли для того, чтобы отстаивать свой промах. Я крайне разочарован, Овинов.

Если бы можно было покраснеть еще сильнее, Овинов наверняка сравнялся бы цветом с помидором: Алексис еле сдержал смешок при мысли об этом.

Овинов-помидор между тем сдаваться пока не собирался и метнул взгляд на директора:

– Осмелюсь заметить, Василий Федорович, что временное лишение магии в Уставе Корпуса признано допустимой мерой воздействия на студента…

– В случае его явной и неизбежной опасности и неуправляемости, – закончил за него Черешин. – Я присутствовал при ваших действиях, и это был не тот случай. К тому же, как вы помните, Указом его величества императора Александра от 1801 года длительное лишение чародея силы приравнено к пытке, каковая строжайше запрещена.

На несколько секунд повисла тишина. Напряженная, мрачная, она показалась Алексису зловещей, и он едва заметно вздрогнул, когда услышал обманчиво мягкий голос Овинова:

– Боюсь, Василий Федорович, как бы ваша либеральность при подобных… случаях не привела к тому, что вся наша жизнь здесь станет полна явных и неизбежных опасностей. – Он тонко, неприятно улыбнулся. – Я просил бы позволения…

– Одну минуту, господа! – вклинился притихший было Соболевский. – Мы забываем о важном. – Он обернулся и встретился взглядом с Алексисом: – Полагаю, нам стоило бы отпустить Полева перевести дух. Если нужно будет вернуться к теме наказаний и взысканий, позовем, и он вряд ли сбежит от нас по вечерней росе.

Алексис с готовностью заулыбался ему, затем посмотрел на директора и невольно выпрямился на стуле: был у мягкого, всегда доброжелательного Василия Федоровича этакий особенный взгляд, под которым хотелось выглядеть лучше.

– Верно, Адам Николаевич. К чему юноше слушать наши пререкания, особенно после такого-то потрясения? Идите к себе, Полев, – директор махнул рукой на дверь, – отдыхайте. Не забудьте перед этим заглянуть в лазарет за укрепляющей микстурой.

Алексис нехотя поднялся. Что уж говорить, он с радостью бы развесил уши! Кто же откажется узнать, что не поделили преподаватели? Особенно когда соотношение двое против одного не в пользу Овинова. Вот только придумывать уважительную причину, чтобы остаться, усталый мозг решительно отказывался.

– Да, Василий Федорович. – Алексис поклонился, как самый благовоспитанный студент на свете. Затем посмотрел на Соболевского: – Спасибо, Адам Николаевич.

Он поколебался пару секунд, но ведь Овинов упорно не обращал на него внимания, верно? А раз так, зачем с ним отдельно прощаться? Расправив плечи и улыбаясь себе под нос, Алексис вышел из кабинета. Черт знает, чем в итоге обернутся все эти разговоры, но пока по всему выходило, что даже директор на его стороне.

За спиной у него продолжился разговор на повышенных тонах: кажется, спорщики только почувствовали себя свободнее. Иначе с чего бы Овинову бросаться фразами вроде «вседозволенность взамен государем дарованной вольности», а директору – напоминать ему о служебной дисциплине? Последние слова, которые Алексис услышал, прежде чем выйти на лестницу, были о том, чтобы «обуздать вольнодумство». Звучало тревожно и многозначительно, но Алексису было не до того: он вымотался до предела и при этом чувствовал себя победителем, ни на что другое сил не осталось.

Предутренняя темнота была такой тихой, будто кто-то украл все звуки и ни один не сможет сюда пробиться. Витольд даже за первые три года в Корпусе не привык к тому, что октябрьские дни в здешних краях начинаются вот так. Осенью порой казалось, что рассвет неделями не наступает вовсе, и от этого всякий раз делалось сумрачнее на душе.

Сегодня Витольду тоже казалось, что темнота не просто обступает его со всех сторон – она заливается в грудь, оплетает сердце, не дает дышать. Сон так и не пришел: стоило прикрыть глаза, как накатывало чувство, что он тонет, погружается на дно неподвижного озера. Ни опасное решение заснуть при свече, ни попытки успокоить себя чтением Стерна не помогли.

Сдавшись, Витольд распахнул узкое окно, нащупал рядом с ним водосточную трубу и ловко соскользнул по ней вниз. Сидеть в четырех стенах было невыносимо, хотелось надеяться, что предутренняя прохлада и возможность побыть у воды, глядя на темные деревья, помогут хоть немного.

Витольд пошел по Ивовой аллее, которая даже днем наводила на мысль о заколдованном лесе. Плакучие ивы росли здесь через одну и казались живыми; не оставляло чувство, что они дамы-чародейки Лесного Царя и запутают, заколдуют тебя в пути, не отпустят назад. Сейчас, когда еще не начало светать, а аллею заполнил густой туман, Витольду казалось, что он переступил границу между людским миром и иными землями и уже никогда не вернется.

Может быть, это и к лучшему? Горько усмехнувшись, он сорвал листок с ветки, чуть прибавил шагу. Ведь зачем он здесь? Служить объектом насмешек? Сражаться с собственной природой – от католической веры до имени и выговора – чтобы встать в один ряд с остальными? Служить заложником, обеспечивая покой и благополучие отцу и остальным? Похоронить себя в этих промозглых местах, забыть о Бжезине, Люблине – всем, что имеет смысл? Что сказала бы бабка Изабелла, как смотрела бы на него? Говорят, он похож на нее, но в самом ли деле это так? Равен ли он ей хоть в чем-то – в смелости, в любви к отечеству или в верности борьбе за свободу? И все эти тревоги сейчас – право его сердца или признак малодушия? И что же это за невозможная тоска, от которой не продохнуть и хочется то ли галопом мчаться домой, то ли сцепиться с кем-то насмерть, то ли вовсе ускользнуть в другой мир?!

– Жаль, мелковато, – мрачно пробормотал Витольд: аллея как раз вывела его к пруду, у которого недавно был урок профессора Леви.

У воды туман стал еще гуще, противоположный берег едва угадывался. Витольд медленно подошел ближе, опустился прямо на влажную траву, принялся быстро, нервно рвать осоку, сплетая длинную косицу. Он прикрыл глаза. В голове снова, в который раз за эту ночь, прозвенел голос Полева: «Огонь полнеба озарит, язык наш снова зазвучит».

Что бы там ни имел в виду сам Полев, Витольд услышал и увидел, как наяву, польских гусар в Варшаве, королевский флаг над столицей и как законный правитель коронуется в Вавеле, улыбаясь светло и ясно, и святые Станислав и Вацлав глядят на него с небес, и сам он, Витольд, с отцом и с бабкой Изабеллой смотрит на это из первого ряда. И птицы поют, потому что день солнечный, и звучит орган, и все они свободны, свободны, свободны…

Витольд застонал от досады, тряхнул головой – отогнал сказочное видение, которое будто ждало, когда о нем вспомнят, и явилось ярче, чем в первый раз. Эти картины родились, пока чертов Полев читал свой экспромт, опалили диким жаром сознание, и вместе с ними поднялась невыносимая тоска из-за того, что все это – фантазии, а Витольд только и может, что рисовать несбыточное в голове. Искать путь, не отступать и не идти на компромиссы, рисковать, добиться цели, причем немедленно, – вот чего тоска хотела от него! А иначе не уйдет!

– Чертов Полев… – зло процедил Витольд и швырнул в пруд аккуратно сплетенную косицу. От резкого движения свободно накинутый мундир съехал с плеч, стало холодно.

– И ты туда же? – знакомый голос в туманной тишине прозвучал громче грома, заставив вздрогнуть. – Перед тобой-то он чем виноват? Или успел на тебя налететь до того, как мы его после урока поймали?

Витольд обернулся, поднял глаза и снизу вверх скользнул взглядом по долговязой фигуре: Лорингофен был, как обычно, застегнут на все пуговицы, хмур и замкнут. Выглядел он осунувшимся, руки скрестил на груди, словно защищаясь, и на Витольда смотрел без симпатии, как если бы вернулся домой и обнаружил его у себя в гостях без приглашения. Витольду даже захотелось извиниться за вторжение, пусть и не пойми куда.

– Да не то чтобы виноват… – несколько растерянно отозвался он, снова безотчетно принимаясь рвать осоку. – Просто… стихи эти его. Не идут из головы, будь они неладны, – Витольд отвел глаза: травинки в руках стали казаться очень интересными.

За спиной раздался шумный вздох, зашуршали шаги, а потом Лорингофен опустился рядом с ним, почти касаясь плечом. Даже в утренних сумерках было видно, насколько он бледен.

– Не идут, значит… – задумчиво произнес Лорингофен. Витольд чувствовал на себе его изучающий взгляд. – Что, так не идут, что спать не дают? Ты поэтому сейчас здесь? Понравилось настолько или не понравилось?

На секунду захотелось отмахнуться или вовсе сбежать – с чего бы исповедоваться перед этим мрачным долговязым немцем? – но Витольд мысленно осадил себя. Одно дело держаться особняком, другое – бегать как заяц, когда тебе о тебе же хоть какие-то вопросы задают.

Витольд вплел в косицу новую травинку и покосился на Лорингофена:

– Стихи хорошие, Полев талантлив, талантливее, может быть, многих, кого я читал или слышал. Просто… – Он ожесточенно потер висок испачканными в траве пальцами. – Просто они необычные какие-то. Понимаешь? Неспокойно от них на душе, смутно, что ли. То ли голова кругом, то ли за душу что-то тянет, тоска такая, что перехватывает дух. Должно быть, я многовато поэзии читаю, – Витольд усмехнулся и сощурился. – Знаешь, когда слезы текут над Блейком, страсти воспламеняются над Корнелем… – он намеренно произнес это нараспев, будто чуть насмехаясь над своей романтической натурой и приглашая собеседника сделать то же самое.

Лорингофен, однако, ни смеяться, ни шутить не торопился. Наоборот, Витольд заметил в его темных глазах какой-то новый интерес, цепкое пристальное внимание.

– Что? – Витольд вскинул брови.

– А я вот ни Блейком, ни Корнелем не увлечен… – задумчиво проговорил Лорингофен.

– Так ведь и не обязательно должен быть, верно? – Витольд пожал плечами. – Не все неравнодушны к поэзии, не все любят англичан или французов, некоторые предпочитают, к примеру, немцев или вовсе какого-нибудь Ариосто… – Он оборвал себя. – К чему вообще весь этот разговор?

– Не то чтобы я хотел поговорить о литературе. Я, если честно, и вовсе не хотел говорить, – хмыкнул Лорингофен. – Я пришел просто голову проветрить. Но… не находишь, что это странно? Вот мы слушаем стихи, они захватывают, они хороши, но откуда после такая тоска? Ведь, правда, места себе не найти! – Он так яростно взмахнул рукой, что его хлестнуло осокой, и он поморщился. – Как такое с нами может быть всего лишь от… сонета? – Теперь его темный взгляд будто требовал от Витольда ответов.

– Это не сонет, какая-то другая форма, – машинально откликнулся тот, рассматривая травяную косицу, и тут же встрепенулся: – Погоди, ты сказал «с нами»? Тебе тоже не по себе после экспромта Полева? А что с тобой, как это у тебя? – Он даже за руку Лорингофена схватил.

– Я… Черт, не знаю даже, как объяснить, но мне словно нельзя успокаиваться, пока я что-то не исправлю, не сделаю таким, каким оно должно быть. Понимаешь? – В глазах Лорингофена теперь светилась еще и какая-то неуемная жажда. – Будто кто-то говорит у меня же в голове, что я терплю, медлю и жду, и это неправильно, даже недостойно. Что я должен сделать шаг и перестать быть таким.

– Каким «таким»? – озадаченно переспросил Витольд. Никаких изъянов, требующих обязательного исправления, он в Лорингофене не видел, как ни старался.

– Да будто ты не понимаешь! Сам ведь говорил об этом с Берендтом! – немедленно вскинулся тот. – Не делай только вид, словно не замечаешь того, что заметно всем!

– А мне вот незаметно! – тут же вспылил и Витольд. – Я бы не спрашивал, если бы понимал!

Лорингофен не спешил отвечать. Он теперь сидел, отвернувшись, разглядывал сонную поверхность пруда. В туманных утренних сумерках его худощавая, чуть склоненная фигура показалась вдруг скорбной, как у плакальщика. Витольд осознал, что атаковал вопросами и требованиями человека, которого едва знает, и запросто мог задеть что-то болезненное и тайное. Стало стыдно. Он уже хотел извиниться, отступить, но Лорингофен заговорил первым.

– Моя магия, – очень тихо произнес он. – Ты разве не видишь, что с ней? На уроке Берендта ты говорил о слабой воле чародея, да и вообще чуть ли не о чертях, из-за которых все идет наперекосяк. Так что же сейчас так держишься, будто это не ты был? У тебя такие шутки?

Витольду стало еще больше не по себе. Да, он сказал то, что сказал, но он сказал бы это любому и о любом, без желания как-то принизить или оскорбить.

– Послушай, я не хотел тебя обидеть, – отозвался Витольд. – Я просто… подумал, что мои соображения могли бы помочь тебе больше не допускать промахов…

– Это не промах! – крикнул Лорингофен. Туман проглотил его крик. – Это не промах, понимаешь ты?! Это моя магия, она вот такая! Она попросту сломана! И стихи Алексиса мне об этом напомнили. Я, как услышал их, места себе не нахожу, ищу, как ее исправить, как себя исправить, чтобы перестать таким быть. Перелом ведь можно исцелить, а я ничего не делаю! – Он кое-как перевел дух, а потом выдохнул сквозь зубы: – Чертов Полев…

Витольд молчал, потрясенно, почти испуганно. Туманный мир вокруг внезапно показался жутким, а собственные недавние переживания – до странности далекими. Рядом с ним сидел человек, который говорил, что сломан и не найдет себе места, пока не исправит это. Сам он, Витольд Вислоцкий, молод, по-чародейски силен и, сорвется ли в дорогу и бой сейчас или десять лет спустя, однажды все равно может возложить корону на голову законного короля. Его мир пока что сломан, но не сломан он сам. Каково же чародею со сломанным хребтом? Ведь магия для каждого из них – второй хребет.

– Я никогда не слышал о таком, – негромко произнес Витольд, теперь внимательно разглядывая Лорингофена. – То есть не слышал в своем окружении или окружении родителей. Но такое наверняка уже бывало не только с тобой, в старых текстах, в балладах есть что-то подобное. Например, в «Плаче короля Безприма о разлуке с Санта-Марией, аббатством далеким» есть строчки о том, как «болят, не давая спать, неощутимые кости тела, из чародейских нитей сплетенного». Многие считают, что это метафора, но мне всегда казалось, что речь тут о каких-то неладах Безприма с магией.

Лорингофен смотрел на него с сомнением, но и с легким, еле заметным пока интересом.

– И что с ним случилось? С этим Безпримом?

– Ну он вернулся после учения в Италии, когда еще был принцем, и, в общем… – Вспомнив судьбу короля Безприма, который чуть не погубил страну и был в итоге убит стараниями собственных братьев, Витольд прикусил язык. Не вдохновляющий пример. Он кое-как улыбнулся Лорингофену: – Ладно, я уже не очень помню. Но важно-то не это, важно, что «переломы магии» вроде твоего уже бывали. Возможно, надо бы познакомиться с их историей.

Лорингофен помолчал немного, потом невесело вздохнул:

– Возможно. Не знаю, – он беспомощно пожал плечами. – Алексис, ну Полев, считает, что мне просто веры в свою же силу недостает. Поверю, мол, решусь колдовать в полную силу – и все сразу станет хорошо. Но ведь все и было хорошо, даже прекрасно. Иначе бы меня здесь не оставили на старшую ступень. Я ведь экзамен-то на высший балл сдал, – Лорингофен улыбнулся, смущенный, но явно довольный. – Не знаю. Сделать бы что-то. И понять бы что. Чтобы эта чертова тоска угомонилась, будь она трижды неладна. – Он помолчал немного, потом поднял на Витольда неожиданно теплый взгляд: – Но ладно, что мы обо мне. У тебя-то что за печаль? Раз тебя тоже тот не-сонет сюда до рассвета пригнал…

Несколько секунд Витольд молчал. Как быть? Рассказать почти чужому, пусть и неплохому, кажется, человеку о крамольных мечтах и мыслях? А что, если он не так уж неплох и найдет, кому все это пересказать? Чем за это придется расплачиваться и с него ли одного спросят? Недоверие все-таки победило.

Витольд улыбнулся, дружелюбно, но немного отстраненно, и откликнулся:

– Да у меня Польша. Имение родное, моя Бжезина. – Он снова сорвал травинку, попавшуюся под руку. – По дому скучаю, очень уж он далеко.

Поверил Лорингофен или нет, что все так просто, но сочувственно кивнул. Тоже принялся переплетать между собой какие-то травинки, совсем уже пожухлые, сухие.

Пока говорили, вокруг все из черного стало туманно-серым, наступило утро. Понемногу поднимался ветер, вознамерившийся туман разогнать. Близилось время возвращаться, придумывать, как бы обойти при этом воспитателей и слуг, не попасться профессорам на глаза.

Тишину нарушили внезапный стук колес и топот копыт. Витольд вскинул голову, всматриваясь в подъездную дорожку поодаль: по ней к Корпусу катил добротный, запряженный четверкой лошадей черный экипаж, который явно не принадлежал директору или кому-то из профессоров. Лорингофен тоже теперь смотрел туда же.

– Смотри! – Он даже за рукав Витольда дернул. – Государев герб на дверце кареты! Кто-то к нам по казенному делу? С чего бы вдруг в середине октября?

– Не знаю, – отозвался Витольд, наблюдая, как из кареты выходит невысокий, лысеющий господин в мундире, ведомственную принадлежность которого было не рассмотреть.

Господин заложил руки за спину, приостановился посреди двора, никуда не торопясь и с самым придирчивым видом осматриваясь. На мундире поблескивали награды, и, кажется, гость сдержанно улыбался. Почему-то от одного его вида внутри кольнула неясная тревога.

– Раз это кто-то чиновный, он точно не обрадуется, увидев нас с тобой на рассвете вне спален, – решительно прибавил Витольд и поднялся на ноги. – Пойдем-ка назад. Чем раньше и тише вернемся, тем быстрее узнаем, кого нелегкая принесла в такую рань. А ты мне расскажи по дороге, поймали ли Полева и чем все дело кончилось, – улыбнувшись, он мотнул головой в сторону Ивовой аллеи, по которой сам сюда пришел.

– Ладно, в самом деле пойдем. – Лорингофен, еще раз оглянувшись на неожиданного гостя, тоже встал. – Не мне уж точно привлекать внимание всяких важных визитеров с императорскими гербами, – он принужденно усмехнулся и первым зашагал в сторону аллеи.

Витольд двинулся за ним, на ходу размышляя о тревожащем секрете Лорингофена, о том, что собственное беспокойство почему-то немного притихло, а еще – о том, что отчего-то один вид карет с императорскими гербами заставляет чувствовать себя неуютно.

К первому уроку туман все-таки развеялся, вышло солнце и заставило переливаться деревья в парке золотом и медью. В такие моменты Витольду больше всего хотелось сбежать куда-нибудь, где можно дышать прозрачным, холодным воздухом, шуршать опавшими листьями, выбирая из них самые красные, и слушать тихий ветер, и чтобы никто не нашел его до вечера. В детстве, в Бжезине, можно было иногда так делать, хотя мать сбивалась с ног. Здесь, в Корпусе, такого никто бы не позволил. А профессор Лукаш Гавранек, на уроке которого они все сейчас собрались, еще и знал способ отбить у студентов желание носиться по парку вместо более дельных и приличных занятий.

Кабинет профессора Гавранека ничем не напоминал обычный класс. Нет, это была настоящая лаборатория, причем лаборатория средневекового ученого. До сих пор им не доводилось в ней экспериментировать, они только слушали теорию о тинктурах, чистых и смешанных составах, влиянии жара и холода, эффектах прикосновения магии к ингредиентам.

Некоторые считали скучными и эти рассказы, и самого Гавранека, но Витольд был безоговорочно очарован и не сомневался, что профессор не зря носит прозвище Пражский Мастер. И почему только он здесь, а не в Остраве, в знаменитой Академии Бартоломея?..

Его негромкий голос, еле уловимый чешский акцент, манера говорить с точно выверенными интонациями и паузами, страсть, которая прорывалась, стоило ему упомянуть давние алхимические тайны и чудеса жидких составов, – все это превращало его уроки то ли в баллады, то ли в сказания о далеких временах, въяве встающих перед глазами. Казалось порой, что сотни этих образов заключены во флаконах, аккуратно расставленных по всей лаборатории, – каждый на своем месте, – достаточно коснуться такого, заглянуть, и попадешь в новый, удивительный мир. Вот только как раз касаться без разрешения, а тем более заглядывать внутрь, было строжайше запрещено, и профессор коршуном следил за соблюдением запрета.

Еще на первом занятии он сообщил студентам, что тинктуры чувствительны к яркому свету, перемене температур, а порой даже к звукам. Малейшее зловредное воздействие на них чревато самыми неприятными последствиями вплоть до взрывов или распространения по Корпусу, а то и по всему Ораниенбауму, колдовских ядов. Кроме того, любому нарушителю порядка грозят метаморфозы вроде ослиных ушей, козлиных рогов и лисьего хвоста, и избавиться от них будет решительно невозможно.

Витольд втайне подозревал, что опасность обрести ненужные части тела профессор специально преувеличивал, чтобы уж точно пресечь любые возможные безобразия, но проверять, так ли это, не стремился. Не стремился, надо сказать, никто, потому в лаборатории Гавранека неизменно царил приятный мягкий полумрак, портьеры на окнах были полуопущены, а разговаривали все негромко и ровно.

Сегодняшний день должен был стать особенным: по словам профессора, им предстояло впервые перейти от «теории тинктур, порошков и рукотворных кристаллов» к практике, самим коснуться алхимических ингредиентов своей магией и создать «нечто прекрасное».

На столе перед Витольдом стояли колбы и реторты, рядом с ними – небольшая горелка, пара флаконов воды, несколько деревянных шкатулок с сыпучими ингредиентами. Он никогда не чувствовал в себе таланта к магии материалов – ни твердых, то есть оружейных и промышленных, ни вот таких, текучих, ядовитых и целительных, – но все равно ощущал сейчас трепет, как будто ему предстояло поучаствовать в некоем таинстве. Лукаш Гавранек умел создавать магию не только настоек и зелий, но и момента.

Витольд коснулся одной из колб дрогнувшими от нетерпения пальцами, и тут же, будто почуяв, что кто-то тянется к драгоценным атрибутам без него, порог переступил профессор.

– Приветствую, господа, – на ходу он мельком улыбнулся студентам. – Чудесное утро. Надеюсь, вам оно тоже таким кажется и вы предвкушаете сегодняшний урок не меньше, чем я. – Он занял место за самым большим столом в центре лаборатории, осматриваясь и ожидая, когда на него обратятся взгляды всех собравшихся и можно будет начать.

Дверь вдруг открылась снова, и внутрь прошмыгнул Полев, бледный против обыкновения, осунувшийся и весь какой-то взъерошенный. Явно не желая привлекать внимание Гавранека, он попытался скользнуть в угол потемнее, но профессора было не провести.

Он немедленно наставил на опоздавшего свой длинный с горбинкой нос и негромко произнес:

– Вы снова опаздываете, Полев. – У него даже упреки звучали сдержанно.

– Прошу прощения, Лука Матвеевич, – хрипловато отозвался Полев, глядя куда-то в сторону. В нем сейчас не было заметно обычного шального огня.

Профессор явно успел привыкнуть к тому, что превратился здесь из «Лукаша Матея» в «Луку Матвеевича» – все иноземцы-католики как-то так преображались, – и даже бровью не повел. Более того, в опоздавшего он всматривался так, будто был всерьез чем-то в нем обеспокоен.

– Ничего страшного, Полев, – все так же тихо произнес он, поколебался немного и мягко спросил: – Вы хорошо себя чувствуете? Я слышал о вчерашнем конфузе.

По лаборатории прошел тихий вздох. Витольд вздрогнул, невольно обернулся на Лорингофена – и наткнулся на его тревожный взгляд.

– Это был не конфуз, Лука Матвеевич, – отозвался Полев, и в его голосе все-таки зазвучали знакомые резкие ноты. – Но благодарю, что справляетесь. Спасибо господину директору и профессору Соболевскому, что освободили мою магию.

– Славно, славно, – Гавранек тепло заулыбался. – Значит, сможете поучаствовать в сегодняшних небольших упражнениях. Идите, займите место рядом с Озерцевым.

Полев слегка поклонился и стал пробираться к выделенному ему столу. Профессор повернулся к классу, поднял перед собой колбу с бирюзовой тинктурой, видимо, собираясь с рассказа о ней начать урок, но не успел. В коридоре раздались быстрые шаги, потом кто-то постучал, так громко, как, кажется, никогда не стучали в двери лаборатории, и наконец на пороге возник директор. Студенты, как по команде, развернулись к нему, вытянувшись в струнку.

– Приветствую! – Василий Федорович, в отличие от всех собравшихся, даже не думал понижать голос. – Лука Матвеевич, господа, простите, что вот так вторгаюсь к вам, но, право слово, я не по пустячному делу.

– Доброе утро, Василий Федорович, – Гавранек приветственно склонил голову. Как всегда, когда он бывал недоволен, чешский акцент отчетливее прорывался в его речь. – Всегда рад на своих уроках вам.

– В том-то и дело, друг мой, что не только мне! – Директор отступил в сторону, пропуская кого-то в лабораторию, и Витольд невольно подобрался: внутрь шагнул тот самый невысокий, лысеющий господин в орденах, которого они с Федей видели на рассвете. – Лука Матвеевич, господа, прошу любить и жаловать, к нам прибыл Осип Романович Келейников, мой давний коллега, важный и дорогой гость из самого Петербурга.

Вблизи Келейников напоминал большого домашнего кота: вальяжен, плавен в движениях и чертах, улыбается так, будто живет у молочника в доме. Казалось даже, что строгому и жесткому мундиру, в который он одет, трудно вместить всю его округлость и мягкость. Контрастировал со всем этим только взгляд: въедливый, холодный.

«Как будто дознаватель явился и в душу смотрит», – зло подумал Витольд и пообещал себе не отводить взгляд, если случится с господином Келейниковым беседовать.

Тот между тем шагнул в центр лаборатории и приятельски махнул директору:

– Да будет вам, Василий Федорович! Ну разве же «важный»? – Он широко улыбался. – Осмотреться напросился, познакомиться с новизной, какая у вас, говорят, в ходу. Историй интересных для его величества собрать. С вашими особенными наставниками встретиться. – Гавранеку достался быстрый, внимательный взгляд. – С умами молодыми побеседовать.

– Ну пусть так, – усмехнувшись, примирительно отозвался директор и обернулся к Гавранеку: – Лука Матвеевич, мы хотим поприсутствовать на уроке, своими глазами полюбоваться на алхимические чудеса. Выделите нам зрительские места?

– Да-да, конечно. – Витольд кожей ощущал, до чего Пражский мастер недоволен вторжением чужаков в свое королевство. – Прошу, располагайтесь вот здесь.

У стены, где висела доска для алхимических формул и схем, стояло несколько мягких стульев, предназначенных, очевидно, для экзаменаторов или таких вот случайных наблюдателей. Их-то профессор и предложил гостям:

– Василий Федорович, господин Келейников, у нас сегодня первое практическое занятие. Ингредиенты и растворы крайне чувствительны и к свету, и к звуку, поэтому я буду крайне благодарен за тишину.

– Конечно-конечно, вы здесь хозяин, ваша воля все и решает. Мы тише мыши, – за двоих отозвался гость из Петербурга, поудобнее устроился на стуле и принялся скользить внимательным взглядом по лаборатории. Директор замер рядом с ним, молчаливый и неестественно прямой.

«Паршиво это все пахнет», – решил для себя Витольд.

Углубиться в размышления ему не дал Гавранек, который негромко кашлянул, привлекая внимание класса. Он явно собирался спастись уроком от душевного разлада.

– Итак, господа, – он широким жестом обвел колбы и реторты, которые стояли перед ним на столе, – нам с вами предстоит составить тинктуру против черной тоски, третьего класса. Как вы знаете, классов у каждой алхимической жидкости несколько: по силе, продолжительности, а порой и разнообразию действия. Тинктура третьего класса способна приблизительно на сутки забрать вашу печаль, утешить, вселить бодрость. Не самое долгое действие, но, во-первых, подобными средствами нельзя злоупотреблять, а во-вторых, тем, кто создает подобное впервые, не следует замахиваться на что-то чересчур сильное. В целом же что может быть нам нужнее осенью, чем зелье, побеждающее тоску? – Гавранек заулыбался, явно призывая всех присоединиться к нему, и студенты не замедлили это сделать.

А дальше началась магия: запахло шафраном и розой, терпким вином и фиалкой, в колбу посыпалась золотая пыль, на стол легли веточки розмарина, а рядом с ними появилась розетка с чайной ложкой меда. И через каждый ингредиент, касаясь его бережными, почти ласкающими движениями, профессор пропускал свою магию, магию опытного алхимика и целителя. Фиолетовым вспыхивал розмарин, золотом – шафран, алым – лепестки розы, а настоящее золото тускло вспыхивало в приглушенном освещении лаборатории.

Когда спустя полчаса Гавранек показал студентам колбу, полную алой жидкости, переливающейся то золотыми, то фиолетовыми искрами, каждый, кажется, почувствовал себя зачарованным. По крайней мере, Витольд почувствовал точно – и немедленно захотел справиться с заданием, заслужить одобрение профессора. Потому самозабвенно взялся за дело.

Шафран и золото, розмарин и фиалка, вино и мед – и каждый раз важно не дрогнуть, вливая в них магию, пробуждая их свойства, находя в их сердцевинах именно то, что нужно тоскующему сердцу. Краем уха было слышно, как профессор ходит по рядам, говорит что-то Озерцеву, кажется, даже демонстрирует классу и гостям колбу с его тинктурой. Как негромко смеется, хвалит его, предлагает отведать результат проверяющим, и, кажется, директор даже решается, а потом тоже смеется – радостно, с облегчением. Озерцев сегодня, похоже, герой дня: с первой попытки исцелил чью-то сердечную тоску. Его расхваливают Келейникову.

Но все это будто где-то далеко, а здесь – только тонкая работа. Это оказалось не просто трудно – настолько тяжело, что уже через четверть часа у Витольда выступила испарина на лбу, а кровь загудела в ушах. Он больше ни на что не отвлекался, пока откуда-то сзади и слева не потянуло неприятным гнилостным запахом.

Сначала Витольд хотел отмахнуться – времени мало, дела еще много, нечего ворон считать – но вскоре запахло сильнее. Досадливо вздохнув, он обернулся через плечо и увидел, что над Фединой ретортой кружатся попеременно то ядовито-зеленые, то сине-черные искры. И потрескивают вполне отчетливо. А огонь почему-то разгорается все сильнее.

– Лорингофен! – сквозь зубы зашипел Витольд. – Что ты делаешь?! Выдели из розмарина и фиалки экстракт покоя!

– Пытаюсь! – таким же злым шепотом откликнулся взмокший от стараний, весь встрепанный Лорингофен. – Не видно разве?!

– Нет, не видно! – Витольд шипел все яростнее, делая Лорингофену страшные глаза. – Ты же давишь из них что-то другое, смотри, по цвету видно! Другие совсем экстракты чувств. И огонь убавь, полыхнет же!

Лорингофен ответил чем-то бессвязным, подозрительно похожим на немецкие ругательства. Огонь в горелке вспыхнул ярче, принялся лизать реторту со всех сторон, жидкость в ней сгустилась, обретая темный сине-зеленый цвет. Гнилостный запах сконцентрировался и повис над столом Лорингофена тяжелым облаком, а потом крадучись пополз по лаборатории.

«Холера!..» – Витольд отчаянно оглянулся по сторонам.

– Откуда запах паутинника? – послышался озадаченный голос Гавранека. – Господа, кто и как претворил одну из трав в паутинник?! Или не одну?!

Студенты загудели. Рощин и Полев, побросав свои занятия, торопливо проталкивались к Лорингофену – очевидно, догадались, кого винить за паутинник, чем бы он ни был. Но Витольд уже видел: на помощь они не успеют, да и профессор тоже. В реторте Лорингофена что-то вскипело, забурлило, поднялось до краев – и стекло разлетелось в мелкие осколки.

Над столом взвился вонючий сине-зеленый фонтан. Лорингофен отважно шагнул к нему, бледный как смерть, защищая работавших поблизости.

– Назад! Все назад! Это смертный ужас! – закричал Гавранек, пытаясь дотянуться издалека до отвратительного фонтана и, кажется, внося этим еще больше суматохи.

Витольд лихорадочно огляделся по сторонам. Травы, колбы, мед – все, что абсолютно бесполезно в его юстициарских руках, если нужно противостоять чему-то. И на краю стола – краткая инструкция о применении растений из сегодняшнего опыта: большой, аккуратно исписанный профессорским почерком лист, у каждого на столе такой.

Говорят, магия юстициара, вкладывающая в слова волю и смысл, тонка, неспешна и не годится для сражений. Может быть, и так, но Витольд даже не помнил об этом, наспех вливая в текст инструкции строгое требование покорности и застоя. Другого оружия у него все равно не было. И когда он метнулся к столу Лорингофена, и когда этим своим мгновенно промокшим листом накрыл вонючий фонтан, оружие все еще не появилось. Но фонтан начал, наконец, опадать, слабеть. А Витольд, едва дыша от накатившего страха – его все-таки щедро забрызгало смертным ужасом, – сполз на пол по стенке лаборатории.

Пытаясь удержать ускользающее сознание, он слышал с полдюжины возгласов сразу.

– Скажите мне на милость, Лорингофен, как можно было розу и фиалку трансформировать в яд гриба-паутинника?!

– Не знаю! Не могу представить, Лука Матвеич! Мне лучше… лучше не касаться ничего!

– Да ты, Лорингофен, всех нас тут перетравишь!

Тулупов, что ли? Или Назиров?

– Вислоцкому плохо! Я помогу, Лука Матвеич! – И мягкие, удивительно бережные руки Антона Озерцева на лбу, и, кажется, повсюду запах розмарина и шафрана.

Наконец, где-то вдалеке, будто с другой стороны реки, до странности ровный, невозмутимый, даже довольный голос, явно принадлежащий петербургскому гостю:

– Василий Федорович, душа моя, вы были бесконечно правы! Я увидел сегодня поистине удивительные вещи, о которых стоит рассказывать. И непременно при дворе!

Стало вдруг очень холодно, но уже не так страшно, просто тело начало казаться неестественно легким.

«Холера…» – подумал Витольд, и мир вокруг него стих и потемнел.

Первым, что появилось в мягкой, как толстое одеяло, темноте, которая укрыла Витольда, тоже был запах. Сильный, резкий запах, показавшийся на редкость неприятным, несмотря на ноты розмарина в нем. Витольд громко чихнул, отмахнулся и немедленно попытался сесть.

– Ну-ка лежи-лежи, нечего прыгать, – успокаивающе произнес где-то рядом низкий, глуховатый голос, а потом сильные руки надавили на плечи.

Сил сопротивляться не было. Кружилась голова, перед глазами немного плыло, а тело казалось легким от слабости, но в остальном тесное знакомство со «смертным ужасом» Лорингофена дешево ему обошлось. Витольд устало вздохнул и принялся осматриваться.

Первой он увидел узкую, аккуратно застеленную кровать напротив; на ее краю сидел Дмитрий Ховрин, шапочно знакомый по классу. Понурый, болезненно-бледный, с лихорадочным румянцем на щеках, он рассматривал носки своих сапог и зябко кутался в сюртук, которого ему явно было мало, чтобы согреться.

Почувствовав, кажется, взгляд Витольда, Ховрин поднял глаза и неловко улыбнулся:

– Приболел вот, похоже, – он вздохнул. – Когда тебя сюда относили все вместе, Лука Матвеевич сказал, что я, мол, разом и бледный, и красный и не из-за смертного ли ужаса это. И велел остаться. Сказал, надо доктору показаться, – Ховрин опять вздохнул, еще печальнее.

– Доктору… – бессмысленно произнес Витольд. – Мы в лазарете, значит?

– В лазарете, – сокрушенно подтвердил Ховрин и даже поморщился от досады: – Урок у Леви пропущу!

– Зато телятиной накормят, котлетами! – вступил еще один голос, звонкий и слегка насмешливый. – Может, даже вина подогретого нальют! Оно, говорят, дух веселит и кровь разогревает – лучшее спасение от простуды. Так что тебе ли грустить?!

Поднимая взгляд, Витольд уже не сомневался, что верно угадал обладателя голоса, и оказался прав: в изголовье его постели, чуть поодаль, сидел Алексис Полев. В глазах у него привычно плясали черти, но выглядел он необычно собранным, будто был захвачен какой-то важной мыслью. Рядом с ним, чуть ближе к кровати, устроился Жанно Рощин, его всегдашний спутник. Наверное, это он, высокий и больше всего похожий на обернувшегося человеком медведя, уложил Витольда на подушки с такой легкостью.

– Как будто в одних котлетах счастье! – укоризненно фыркнул Ховрин, пока Витольд задумчиво рассматривал своих визитеров.

– Ну, может, и не счастье, но радости от них уж точно немало, – усмехнулся Рощин.

– Что вы тут делаете? – не выдержал Витольд. – Это вы, что ли, меня сюда принесли?

– Нет, – отмахнулся Полев. – Принес тебя Лука Матвеич. Ты, прежде чем в обморок упасть, фонтан заткнуть все-таки успел, но несколько струй на себя принял. Лука Матвеич забегал, успокоил нас, успокоил директора и этого его гостя, послал Жанно за воспитателем, прибежал, значит, Гуров, который за учебным этажом следит, и они тебя сюда вдвоем понесли. Ну а мы следом, – он улыбнулся своей раздражающей лучезарной улыбкой.

– Зачем следом? – настороженно поинтересовался Витольд и все-таки кое-как уселся на подушках.

– Как это – зачем?! – взмахнул руками Полев.

– Подозрительный ты, князь, – беззлобно хмыкнул Рощин, а потом тоже улыбнулся, скуповато, но до странности дружески. – Присмотреть хотели, пока не очнешься и доктор о состоянии что-нибудь не скажет. А как очнешься – поблагодарить.

– За что? – Витольд озадаченно перевел взгляд с одного собеседника на другого.

– А ты не всегда так быстр умом, как в лаборатории, да? – ухмыльнулся было Полев, но тут же посерьезнел: – За Федю. Он ведь сильно мог пострадать, да еще и оказаться виноватым, если бы пострадал кто другой, а ты спас положение. Ну, если, конечно, Ховрин к вечеру не помре… то есть будет в порядке, – тут он бросил лукавый взгляд на Митю, – Феде теперь хоть не достанется, разве что Лука Матвеич отругает. Хотя все равно хорошего мало… – Полев помрачнел сильнее.

– Почему? Разве могут быть последствия, если Лорингофен просто ошибся и мы предположим, что никто серьезно не пострадал? – Витольду упорно казалось, что нечто важное от него ускользает.

– Да не ошибся он! – вдруг вскипел Полев.

– Погоди бузить, Алексис! – тихо велел Рощин и сжал его руку, утихомиривая. – Федя вряд ли просто ошибся, но это в любом случае было бы не так уж страшно, если бы не гость наш из столицы. Иван Черешин – ну директорский сын – по секрету сказал, что этот гость не совсем с визитом вежливости пожаловал и не из праздного любопытства. Черт разберет, зачем, но на директоре лица нет. Все волнуется, как мы себя покажем, в лучшем ли свете.

– И тут как раз Федин ядовитый фонтан! – мрачно прибавил Полев. – Келейников этот после урока, как медный самовар, светился.

На некоторое время повисло тяжелое молчание. Полев сумрачно смотрел в пол, Рощин хмурился, всем видом напоминая недовольного медведя, Ховрин, хоть и не участвовал в разговоре, тревожно поблескивал в их сторону глазами. Витольд по очереди рассматривал всех троих и никак не мог понять, что творится у него в голове: накатила злость на императорского чиновника, который заявился, куда его не звали; было жаль Лорингофена, с которым без вины творилось неладное; а где-то под всем этим шевелилась мысль, что, если дела у Корпуса пойдут плохо, можно будет вернуться домой, в Бжезину. Она, едва оформившись, показалась не менее гадкой, чем запах гриба-паутинника. Витольд со злостью отогнал ее и посмотрел на Полева.

– Значит, надо, чтобы больше не светился, – отрывисто сказал он. – Хотя бы из-за нас. Например, из-за Лорингофена. – Мелькнула новая мысль, что надо бы с ним увидеться. – Кстати, передайте, что я шлю привет и за лазарет не в обиде. Котлеты все же и телятина, – Витольд улыбнулся, как, кажется, в Корпусе еще не улыбался.

Остальные тоже заулыбались, хотели было что-то ответить, но тут в дальнем углу хлопнула дверь и зазвучали стремительные тяжелые шаги. Доктор Отто Францевич Шлегель был высок, необъятен, настолько, что всех поражал способностью помещаться в своем крохотном кабинете и ходить по лазарету, не сшибая стулья и кровати. Двигался он при этом с грацией танцора, что еще больше обескураживало тех, кто видел его впервые.

– Так-так-так, – громогласно произнес он, подойдя и подбоченившись. – Вы, господин Ховрин, остаетесь здесь. Раздевайтесь, ложитесь, отдыхайте. Бульон для вас уже варится, да. У вас, мой друг, инфлюэнца, это за пару часов не решается, а если еще и кашлять начнете, как вы у меня любите… – доктор развел руками: – Не обессудьте.

Ховрин погрустнел окончательно, нырнул за ширму у постели и принялся расстегивать сюртук.

Доктор Шлегель же тем временем воззрился пронзительными голубыми глазами на Витольда:

– А вы, значит, пан Вислоцкий, очнулись. Хорошо, хорошо, это очень хорошо. Ощущаете ли ужас? Необъяснимую тревогу? Меланхолию? Мигренозную боль и боль в груди?

– Н-нет, – отозвался Витольд, несколько оглушенный таким потоком вопросов. – Ничего такого. Слегка кружится голова и слабость есть, и только.

– Чудно-чудно-чудно! – воскликнул доктор, просияв, будто получил самый желанный подарок на Рождество. – Тогда сейчас я вручу вам кое-какие укрепляющие микстуры после воздействия той… той бурды, и вы отправитесь отдыхать к себе, незачем вам дышать миазмами господина Ховрина. – Из-за ширмы раздался вздох, на который доктор совсем не обратил внимания, а вместо этого велел Рощину и Полеву: – А вы не дышите миазмами уже сейчас! Отправляйтесь учиться или отдыхать, но не дышите! Кыш, господа, брысь, – рассмеявшись, доктор замахал на них руками, словно они были птицами, которые явились на огород. – С вашими друзьями все будет прекрасно, прекраснее прежнего!

Рощин и Полев переглянулись. Витольду стало даже любопытно, заупрямятся ли они. Казалось: одно слово поперек – и Шлегель сгребет их в охапку огромными руками и попросту вынесет за порог.

Судя по всему, им тоже пришло в голову нечто подобное, потому как они встали, откланялись, и только уже у самой двери Полев обернулся и сказал:

– Ховрин, поправляйся, мы перескажем, что было у Леви. – Он помолчал пару секунд, а потом улыбнулся Витольду: – Здоровья, Вислоцкий! Мы передадим все Феде, – и пошел прочь.

А Витольд остался – с рассказами доктора об укрепляющих микстурах, с непривычным теплым чувством в груди после разговора с Рощиным и Полевым и с тревожным ощущением недосказанности из-за обсуждения Лорингофена, петербургского гостя и неясной опасности.

Как ни совестно было это признавать, но к утрене в обычное воскресенье Александр часто не находил в себе сил встать. Сперва зачитается далеко за полночь, потом забудется тяжелым сном, а наутро и пушкой не разбудишь. Дедушка, который взял его к себе на воспитание в два года, сразу после смерти отца, не сказать чтобы поощрял такие безобразия, но был к ним снисходителен, иногда упрекал, но не наказывал строго. И чем старше Александр становился, тем больше эти самые безобразия входили у него в привычку.

Оттого и непросто было следовать в Корпусе общему распорядку: по праздникам подниматься ни свет ни заря, вовремя являться к утрене да еще и выглядеть при этом свежо, держаться собранно и стоять всю службу с вдохновенным лицом. Лицо, конечно, можно было позволить себе и не очень вдохновенное, даже хмурое, директор никогда не следил за этим, но уж все остальные правила выполнять изволь. Ну не издевательство ли над человеком, без остатка погруженным в учебу, а потому неспособным лечь пораньше? Александр не сомневался, что настоящее издевательство, даже учитывая, что персонально он погружен был этой ночью опять в «Сентиментальное путешествие» Стерна.

Поеживаясь и безуспешно пытаясь спрятать руки в рукава парадного мундира, Александр первым спустился по ступенькам Мариинской церкви, сощурился на яркое, но уже совсем не греющее солнце. День выдался ясный, но прямо-таки прозрачный от холода, больше всего хотелось к печке потеплее с кружкой горячего кваса или глинтвейна. Однако не для того человеку дан выходной день, особенно когда друг в лазарете. Не медля больше, Александр подавил широкий зевок и зашагал в сторону Корпуса. Стоило поторопиться: он знал, что Отто Францевича не будет только до десяти.

За Митю Александр всерьез тревожился. С одной стороны, отдохнет, не будет так убиваться над учебой и каждую свободную минуту рваться к пруду, чтобы, как он это называет, «поговорить с водой». С другой, неужели опять легочное? И если так, не предвестие ли это чего-то худшего? А может – наверняка! – еще и загадочные последствия смертного ужаса? Показательно, что этот ужас напустили на всех, а слег после него один Митя.

В эти невеселые мысли Александр был погружен всю дорогу до Корпуса и потом, пока поднимался по длинной лестнице на четвертый этаж, в лазарет. Но стоило только открыть туда дверь, как его выдернул из тревог и размышлений радостный оклик:

– Саша! А я тебя не ждал сегодня! – Митя сидел в постели с подносом на коленях и то ли ел, то ли размазывал по тарелке густую овсяную кашу. – Думал, отоспишься, а потом погуляешь хоть немного. День Марьи-Царевны^[5] же! Дальше, может, такие холода ударят, что не до прогулок станет. – Он все-таки отправил в рот ложку каши.

– Да конечно! – Александр скептически хмыкнул, усаживаясь на край Митиной кровати. – Брошу тебя, а сам пойду по городу бродить не пойми зачем. Глупости говоришь. Скажи лучше, как ты? – Он испытующе всмотрелся в Митю, ища признаки лихорадки и слабости. – Жар есть? – Даже руку протянул пощупать лоб, только в последний момент остановился.

– Да нет у меня жара, – досадливо отмахнулся Митя. – Ну, может, есть небольшой, так, печет немножко. Мне и не плохо, в общем-то. Есть только совсем не хочется, – он отпихнул поднос подальше. – Отто Францевич сказал, инфлюэнца.

– Инфлюэнца – это плохо, – недовольно отозвался Александр. – И надо есть, а то пролежишь несколько недель, как в прошлом году было. Ешь, – он подвинул поднос обратно.

– Да я ем, как могу. – Митя досадливо поковырял ложкой кашу и посмотрел на него: – Ты чего пришел? Смотреть, чтобы я кашу ел? Так Отто Францич сам смотрит, не отнимай у него хлеб, – он мягко усмехнулся. – Лучше бы развлек меня каким-нибудь веселым рассказом или книжку господина Дефо принес, я у себя в комнате оставил.

– Нет у меня веселых рассказов, – сварливо отозвался Александр, по-прежнему высматривая в Мите признаки тяжкого недуга. – Ты будто сам не знаешь, что из меня рассказчик, как из архиерея – балерина. Ты насчет жара не обманываешь? Кашель не начался? И… может, написать твоим в Москву?

– Не вздумай! – Митя так взвился, что чуть поднос с постели не скинул. – Сам знаешь, как там переполошатся все. И вообще, я не кашляю, не лежу в горячке – отдыхаю, как летом в деревне, – он улыбнулся. – Смотри, меня кормят сытнее вашего, и натоплено здесь, как в бане, не то что в спальнях сейчас. Наверняка Вислоцкий тоже хотел вчера тут остаться, только Отто Францевич его выд… – Договорить Митя не успел: вдруг зашелся тем самым кашлем, который так решительно у себя отрицал. Откашлявшись, он все же закончил: – Выдворил. Так что я тут устроен по-царски. Давай, чай мне передай, будь любезен, – он сделал повелительный жест в сторону чашки на подносе.

Тревога Александра разом превратилась в холодный страх. Он не хотел видеть, а видел, что Митя бледен, что ему трудно восстановить дыхание, что на скулах стал проступать нехороший румянец. И также видел, что расспросов о здоровье он больше не потерпит, заикнешься опять – вовсе прочь погонит, ему спокойнее об этом не думать.

Александр вздохнул, передал Мите чашку с чаем и, сделав над собой усилие, заговорил-таки о другом:

– А Вислоцкий что тут был? Из-за вчерашнего?

– Именно, – Митя отхлебнул чаю. – Его же сюда принесли, помнишь? Ну вот, а оставили, пока не очнется, не выслушает рекомендации Отто Францевича и все такое. – Он заулыбался, явно довольный тем, что его не донимают неприятными разговорами. – А еще тут Алексис с Жанно сидели – ну, Полев с Рощиным, – так они говорили, что нам теперь, похоже, надо быть идеальными, чтобы «дорогой гость» чего дурного в столице не рассказал, и что если еще будут такие приключения, как у Феди Лорингофена, нам это всем отзовется. – Он обеспокоенно покачал головой. – Мне это не нравится. И им тоже не понравилось, мне показалось отчего-то, что они о чем-то хотят с Вислоцким сговориться, – тут Митя понизил голос до заговорщицкого шепота и тут же снова от души отхлебнул чаю.

– Митя, на тебя дурно действует лазарет! Ну что за сплетни, в самом деле?! – Александр негромко рассмеялся, втайне радуясь, что у друга есть на такое оживление силы.

– Вовсе это не сплетни, а пересказ событий, – надулся Митя. – Сам посуди, я никого не порочу, непроверенные глупости не болтаю, значит, не сплетни. И вообще, господина Дефо не было, меня было некому развлекать, и я слушал, – он спрятал в чашке хитрую улыбку.

– То есть подслушивал? – уточнил Александр, тоже слегка улыбаясь.

– Так, я устал, – заявил Митя, картинно откидываясь на подушках. – Буду спать и ждать Отто Францевича. А ты иди, иди поспи, потом проветрись, погуляй, пирожков в городе поешь. Иди! – Он изящно взмахнул рукой.

– То есть не подслушивал? – уже откровенно веселясь, спросил Александр.

– Иди, кому сказал! – потребовал Митя, погружаясь в подушки и блестя оттуда глазами.

– Да я, если серьезно, посидел бы с тобой, пока доктор не вернется, – Александр улыбнулся. – Что ты тут один будешь, когда у меня весь день свободен? Хочешь, шахматы принесу? Или господина Дефо тебе почитаю? Не хочется тебя оставлять…

– Саша, я же правду говорю, я спать сейчас буду, – Митя мельком коснулся его руки. – Не сиди надо мной, развейся. Если просто так идти не хочешь, давай считать, что я тебя посылаю, а? За гостинцами. Принеси мне эклеров из кондитерской Пулена, а еще, говорят, к Дрезену должны были новые атласы морей привезти и книгу лорда Ладлоу о путешествии в центр Индии. Найдешь мне ее? А осенний пруд нарисуешь? Ты обещал эскиз, – Митя улыбался теперь мягко, просительно и никак не отводил взгляд.

– Да как тебе отказать-то? – рассмеялся Александр. – Ладно. Отдыхай, поспи обязательно, вернусь – расспрошу обо всем Отто Францевича, так и знай. И все тебе принесу, обещаю. – Он поднялся. – До вечера, Митя.

– До вечера, Саша, – тихо отозвался Митя и принялся кутаться в одеяло. Отделаться от мысли, что глаза у него блестят лихорадочно, Александру так и не удалось.

Четверть часа спустя, сменив парадный мундир на обычный сюртук и вооружившись грифелем и бюваром с эскизами, Александр вышел на крыльцо. Здесь он приостановился, гадая, как все успеть и с чего начать: сразу пойти рисовать, а потом отправиться на поиски атласов и сладостей? Или лучше идти в город немедленно, пока не разошлись разносчики и не закрылся книготорговец? Тогда можно будет сделать пару набросков вечером и принести их Мите, вот только хватит ли света? Темнеет-то все раньше, середина октября все-таки.

Александр поднял голову, испытующе рассматривая голубое небо, как будто оно могло пообещать ему не темнеть слишком быстро, и тут его самым панибратским образом хлопнули по плечу.

– Нельзя же в такой славный день стоять с таким смурным видом! Да еще и в одиночестве! – послышался голос Алексиса Полева. – Вы ведь ждете кого-то, Елецкий? Или нет?

Вот же удивительный человек. Вы знакомы всего ничего, приходитесь друг другу разве что соучениками – если не считать одного-единственного обеда, за которым разговор принял почти приятельский оборот, – и вот он уже бьет вас по плечу, лучезарно улыбается и глядит так, будто рад вам как родному. А за спиной у него, как всегда, целая компания.

– Хм, нет, – суховато отозвался застигнутый врасплох Александр и все же поделился: – Мы собирались на день Марьи-Царевны погулять с другом, но он заболел, так что ждать мне некого, я просто вышел порисовать. Хотел подарить ему пару эскизов осеннего парка, а то потом ведь облетит все, вдруг он ничего не застанет в этом году.

– Друг – это ведь Ховрин, верно? – подал голос Рощин, и в его глазах засветилось сочувствие. Стоящий рядом Лорингофен при этих словах виновато опустил глаза. – Мы видели вчера. Он… не то чтобы плох, но казалось, если честно, что без лазарета, хоть на неделю, тут не обойтись.

Александр не удержался и бросил на Рощина мрачный взгляд: ну вот откуда ему знать? Не врач, не чародей-целитель, а туда же. Может, Митю уже завтра отпустят! Он было собрался высказать, что думает о таких поспешных суждениях, но тут вмешался Озерцев, причем заговорил необычайно строго:

– Не один лазарет ему нужен, а отдых! – Ясные голубые глаза так и вспыхнули возмущением. Озерцев пятерней зачесал назад упавшие на лоб светлые пряди. – Я говорил, что после этих боевых уроков кто-нибудь да заболеет! Видно же!

– Ладно, что обсуждать! – нетерпеливо махнул рукой Полев и снова обратился к Александру: – Вот что хочу сказать. У нас, Елецкий, есть предложение, по делу. – Хитрые искры так и поблескивали у него в глазах. – Во-первых, давайте-ка на «ты» и по имени. Что нам церемонничать? Не в Петербурге на балу. Смотри: я Алексис, это Жанно, Федя и Тося, вот и будем знакомы.

– Я… согласен, – отозвался несколько опешивший от такого напора Александр, переводя взгляд с одного на другого. – Если вам… то есть тебе, это кажется хорошей идеей. Мы же тут все добрые знакомые в некотором смысле, – он дипломатично улыбнулся.

– Все, да не все, – хмыкнул Лорингофен и неприязненно скривил губы. Александр даже деньги бы поставил, что знает, кого это он сейчас имел в виду.

– Все, да не все, да не всех сейчас тут нет, вот и незачем о них, – заявил Полев и ободряюще улыбнулся другу: – Праздник же, Федя, отдыхаем сегодня. Так вот, Елецкий, – снова перешел к делу он: – Сейчас будет «во-вторых», потому что предложение у нас не одно. Мы идем в «Свеаборг», пошли с нами? – Полев уставился на него с таким победным видом, как будто обещал открыть путь к пещере самоцветов.

Александр озадаченно уставился на него в ответ. «Свеаборг», конечно, совсем не то, что лавочка со сладостями где-нибудь на ораниенбаумской окраине. Настоящий кофейный дом на Петергофской дороге: кофе без щепотки цикория, эклеры получше пуленовских, сад, который наверняка еще не весь облетел, музыка, может, даже скрипичная. Разве все это не стоит прогулки подальше? Вот если бы только не одно «но»…

– Разве студентам Корпуса не следует быть сдержанными в удовольствиях? – Александр ни за что на свете не сказал бы вслух «и тратах», хотя мысль об этом уже начала точить его.

– Вот уж это точно ерунда! – Полев подмигнул друзьям. – Верно я говорю?

– Верно, – усмехнулся Рощин. – Сегодня моя очередь угощать, и сдерживаться не в привычках Рощиных, не могу же я позорить фамилию. К тому же, может, последний теплый день в году, Тося говорит, это по небу видно. – Озерцев при этих словах степенно кивнул. – Идем с нами, Александр, хорошо будет.

– Черт с вами, идемте! – рассмеялся Александр. – Хоть и ума не приложу, зачем я вам.

– А чтобы в такой хороший день в Корпусе не сидел в одиночестве никто, кого мы можем от этого спасти, – наставительно проговорил Алексис, первым спускаясь с крыльца. – Таков закон нашего братства.

– Это какого еще братства? – Александр догнал его в пару длинных шагов.

– Нашего, – невозмутимо повторил Алексис. – Полевско-рощинско-лорингофенско-озерцевского братства благородных людей. Теперь еще «елецко», раз ты с нами, – закончил он и, чуть опережая своих спутников, зашагал по аллее к выходу из парка.

– С вами, – кивнул Александр, все еще недоумевая, как можно так быстро принять кого-то в братство и что Алексис вообще несет. Потом спохватился: – Только мне нужно вернуться хотя бы в восьмом часу! Я обещал Митю проведать. И принести ему атласы и эклеры. В «Свеаборге» ведь продадут мне эклеры?

– И эклеры, и какой-нибудь французский мусс в розеточке. – Улыбающийся Рощин поравнялся с ним. – А атласы… Федя знает всех книготорговцев в городе, к кому-нибудь зайдем по дороге.

– К Букману! – послышался за спиной голос Лорингофена. – Вернемся к Ховрину с целой библиотекой. Эклеры и библиотека спасут больного лучше микстур!

– Но микстуры все равно стоит пить, – сурово прибавил Озерцев.

За восемнадцать лет жизни в целом и за три года учебы в Корпусе Александр так и не успел узнать, как это – быть окруженным компанией друзей. Это оказалось странно, немного подозрительно – с чего вдруг они взяли его под крыло? – и на редкость приятно. Пожалуй, ему уже и в самом деле захотелось в «Свеаборг».

– А вы давно эту прогулку планировали? – спросил Александр, пытаясь подстроить свой шаг то под Лорингофена, то под невысокого, то и дело отстающего Озерцева и постоянно сбиваясь.

– А как приехали, так и начали, – улыбнулся ему Озерцев, щурясь снизу вверх. – У нас это традиция. Ну… как традиция: в прежние два года нам уже разрешали вот так ходить, так что мы теперь в этот день гуляем.

– Хотя когда гуляли в прошлом году, на обратном пути такой снег повалил – бр-р-р, – рассмеялся Лорингофен. – Знаешь, как мы задубели, пока до Корпуса дошли? Вспомнить страшно, у меня пальцы почти не двигались. Если бы не Тося, наверное, вовсе бы отвалились. Или мы бы всей компанией свалились до самого Рождества.

– Ох, перехвалишь ты меня, Федя, – беззлобно отмахнулся Озерцев и, явно смущаясь, покосился на Александра: – Не слушай его, я никаких чудес не делал, просто приготовил всем троим правильный отвар, знаешь, такой, который, когда его пьешь, находит в тебе именно те места, где болезнь хочет проклюнуться, и вычищает их. Вот. Сварил, напоил, а еще в них самих тепла немного влил, тоже правильно найдя очаги. Мне отчего-то обычно легко удается их найти, – даже говоря о своих успехах, Озерцев смущался.

Александр рассеянно улыбнулся в ответ и подумал про себя, что прогулка обещает быть не просто приятной, но и вполне безопасной для здоровья: хорошо иметь доброго знакомца-целителя, который чует болезнь в чужом теле, как охотник – дичь в лесу. И обязательно надо посоветоваться с ним о Мите!

– Не скромничай, Тося! – потребовал Полев, размашисто шагавший впереди. – Федя прав: ты хорош и все время нас спасаешь.

– Ой, да ладно тебе, – Озерцев махнул рукой, но видно было, что слова друга ему приятны.

Пропустив на перекрестке четырех аллей шумную компанию во главе с Черешиным-младшим, Александр раскланялся с ними, догнал своих спутников и зашагал бок о бок с Озерцевым. Утро постепенно разогревалось, высоко стояло солнце, а небо казалось синим, как в середине лета, разве что ветром понемногу начинало тянуть по-осеннему.

– А мне кажется, По… Алексис прав, – сказал он Озерцеву. – Я слышал, мало кто может вот так и врачей таких мало. Одни владеют магией, но считают, что слишком хороши, чтобы идти в медики, другие идут, но никаким даром, кроме знания анатомии, не обладают. Такие нас лечат, конечно, но… всегда ведь кажется, что они что-то важное да не умеют. Часто и не умеют. А ты умеешь. Как ты вообще выбрал алхимию и целительство? – Александр с любопытством вскинул брови: ему такой выбор вряд ли пришел бы в голову, даже если бы дар располагал к этому. – Советовал кто-нибудь?

– По-моему, Тосю Бог привел, – негромко рассмеялся Рощин, поглядывая на друга.

Озерцев некоторое время молчал, посматривал то на золотящиеся деревья вокруг, то на видневшиеся уже совсем близко ворота парка. Аккуратно обходил каждую лужу, как делал бы любой человек, который очень бережет сапоги, потирал время от времени ладони.

– Тут ведь как, – тихо вздохнув, проговорил он. – Может, и Бог, конечно, но, может, и сестрица моя, Паня, – взгляд Озерцева засветился, потеплел и снова обратился к Александру: – Она, понимаешь ли, с самого детства – а ей на два года меньше, чем мне, – всех живых тварей, какие ей попадутся, подбирает и тащит в имение. Кого у нас только не перебывало! – Он даже руками всплеснул. – Птички всякие, зайчата с перебитыми лапками, бельчата, которые из дупла вывалились, мышата разные полевые. Раз вернулась с нянькой после прогулки, так вообще хромого волчонка за собой привела! С матушкой тогда чуть припадок не сделался, – Озерцев тихо фыркнул, было видно, что матушку ему жалко, но вспоминать переполох вокруг волчонка смешно. – Ну вот. Носила-водила Паня этих своих убогих и подраненных и всякий раз первому мне несла, потому как наши старшие четыре сестры не слишком этому радовались. Кто зверей пугался, они же чумазые и кусачие, кто просто возиться не хотел, кто из-за матушки расстраивался. А я не расстраивался – брал на руки детей этих мохнатых. И вот, мне было пять лет, взял на руки очередного серого зайчонка с лапой, сломанной в двух местах, стал гладить, успокаивать, а он вдруг поправился. – Тут лицо Озерцева так и засветилось гордостью, которой он не позволял себе, пока разговор был о том, как он не дал заболеть друзьям. – Ну вот. Так и пошло: я сначала стал Паниных питомцев лечить – иногда, правда, магия сбивалась, они еще и бегали как очумелые, – потом решил и за усадебными лошадьми последить, потом начал иногда в поле гулять, и оказалось, что я и землю хорошо чую. А потом еще одну нашу сестру, Софичку, от мигреней вылечил. Ну вот так и ясно все стало. Я решил: раз я все равно чую, как и чем болеют звери и люди – иногда даже почва и растения – и как их лечить, то с моим путем все понятно, – и снова улыбка Озерцева стала застенчивой, стоило ему только встретиться взглядом с Александром.

– А ты ведь про Софи не рассказывал, – задумчиво проговорил Рощин, который теперь сбавил шаг и шел рядом с ними. – Не знал, что мигрень можно вылечить.

Александр покивал: дар целителей казался ему не просто особенным – ценным вдвойне, из-за того что мало кто из дворян готов был применять его за пределами семейного круга. Тем сильнее удивлял Озерцев, готовый лечить коров и зайцев. Интересно, как на это смотрят их уездные знакомые?

– Софичка не любит об этом говорить, – слегка насупился Озерцев. – Ей все кажется, что, если вслух мигрень поминать, она может вернуться. Это не так, мне кажется, но что уж тут сделаешь… Так что раз Софичка не хочет, я тоже стараюсь молчать на этот счет.

– Вы дружны? – поинтересовался Александр. – В смысле, с Софьей? Или с… Паней? – не будучи уверен, какое тут должно быть имя, он споткнулся на слове.

– Ну как дружны, – Озерцев улыбался мягкому, припекавшему все сильнее солнцу. – Я с ними со всеми, в общем-то, дружен. Всех люблю, и матушку, и Паню, и Софичку, и Наденьку, и Грушу, и нашу Аглаю, старшую. Они, знаешь ли, чудесные, письма вот мне пишут по нескольку раз в месяц, спрашивают обо всем и обо всех. Благодаря Аглае и Груше я и свою судьбу теперь знаю, – закончил он вроде бы гордо, а вроде и с какой-то тайной печалью.

– Как это – знаешь судьбу? – нахмурился Александр.

Впереди послышалось возмущенное фырканье, как будто там вышагивал норовистый конь.

– Да потому что они ему сказали! – Полев на ходу обернулся через плечо, сверкнув глазами. – Сказали, мол, как доучишься, остаешься дома и ни шагу прочь. Вот и вся судьба!

– Неправда! – вспыхнул Озерцев. – Не так все было. Просто Аглая и Груша лучше прочих знают наши дела, даже лучше матушки, и хорошо видят, до чего сейчас непросто все с Белым Озером. Это имение, – пояснил он Александру. – Я не стыжусь и не скрываю, что мы не Крезы, и понимаю, что Аглая с Грушей правы: если за нашими животными и землей будет присматривать чародей-целитель, то и дела наши пойдут совсем иначе. Так что тут и двух выборов быть не может, – закончил Озерцев с неожиданной твердостью.

Полев, к этому времени сбавивший шаг, поравнялся с ними. Выглядел он сердито и явно готовился спорить до победы. Александру же при виде того, в какую жесткую линию сжался рот Озерцева, показалось, что этот спор ни к чему хорошему может и не привести. Попытаться остановить? Или он для этого недостаточно еще свой?

Пока Александр колебался, Полев не медлил ни минуты и выпалил:

– А не кажется ли тебе, что ты просто боишься им возражать?! – Вряд ли он хотел, чтобы это звучало гневно, но голос все равно получился несколько резким. – Аглае, Груше? Я же их видел, говорил с ними, они как начнут стоять на своем, так их не свернешь с дороги. Все равно что под императорский кортеж бросаться!

Кто бы мог подумать, что глаза тихого, дружелюбного Озерцева умеют метать молнии?

– Мне кажется, – тихо, но твердо отозвался он, – что ты недостаточно знаешь моих сестер, чтобы судить обо всем этом, Алексис. – Он снова на секунду поджал губы, прежде чем закончить: – И давай лучше оставим в стороне эту тему.

По лицу Полева читалось, что он не сказал и половины из того, что хотел и мог бы! Что порассуждал бы еще и еще! Может, так и случилось бы, но положение спас Лорингофен.

– Смотрите, Букман! – он указал вперед. – Быстро же пришли, мне почему-то всегда кажется, что это дальше.

Они успели выйти на торговую площадь и теперь стояли на углу, а напротив действительно красовалась новой вывеской лавка Букмана. Вернее, не так: «Букман и сыновья: свечи, бумага, чернила и всяческие товары». Как было известно каждому, кто в Ораниенбауме нуждался в свечах и писчих принадлежностях, шестилетние близнецы герра Букмана в торговле пока никак не участвовали, а под «всяческими товарами» понимались атласы, альбомы, календари и книги самого разного разбора, от молитвенников до свежайших романов, смотря что попросишь выписать или что сам хозяин сочтет достойным распространения. Господин Букман был человеком несколько эксцентричным и видел свою миссию в просвещении почтенной публики и воспитании ее чувств, а потому на прилавке порой появлялись самые неожиданные новинки. Для студентов Корпуса это было настоящим подарком.

– Пошли! – воодушевленно замахал руками Лорингофен, кидаясь перебегать дорогу. – В прошлый раз Букман обещал «Большой атлас южных морей», можно будет взять для Ховрина.

– А Ладлоу? – внезапно заразившись энтузиазмом, Александр вместе с ним помчался через площадь. Как будто, если отстать, лорд со всеми его индийскими писаниями непременно достанутся кому-то другому. – Ладлоу про Индию у него может быть?

Лорингофен уже дергал дверь лавки, то и дело грозно заглядывая в витринное окно.

– Может-может! – отозвался он. – Он как раз говорил о путешествиях! Мол, путешествия любят все, всем про них интересно, не только петербургской публике, значит, привозить надо побольше да почаще, – с этими словами он снова свирепо рванул дверь, но она не поддалась.

Подошедший Рощин попытался оттеснить Лорингофена от ручки, но тут в лавке послышались торопливые шаги, а затем дверь распахнулась внутрь. На пороге вырос господин Букман – огромный рост, бутылочного цвета сюртук, пышные бакенбарды и круглое лицо.

– Храни Господь всех детей своих! – всплеснул руками он. – Господин Лорингофен, вы явились сломать мою дверь? Уничтожить лавку? Покупатели решили, что пришли разбойники. Но несмотря на это, я к вашим услугам! И к услугам ваших друзей, – господин Букман обвел всю их компанию самым любезным взглядом. – Заходите, прошу, заходите. Уверен, у нас найдется чем вас порадовать.

Александр до сих пор бывал у Букмана только однажды, когда на втором году учебы умудрился по пути в Корпус попортить любимую чернильницу. Они с дедушкой тогда заглянули сюда, и хозяин с похвальной расторопностью помог делу. Но ведь новинка из самой Британии – задачка посложнее, неужели букмановское заведение справится и тут?

Как оказалось, заведение могло справиться с очень многим. Помимо бумаги, чернил и свечей, Букман держал целый стеллаж с газетами, журналами, книгами и атласами. Можно было, наверное, не меньше часа провести, роясь во всем этом, впрочем, Александру и компании хватило и пятнадцати минут. Они добыли те самые «Индийские писания» лорда Ладлоу, небольшую иллюстрированную брошюру о примулах для Озерцева, а также роман «Атала, или Любовь двух дикарей в пустыне», с которым Полев решительно отказался расставаться. Все идеально новое и за хорошие деньги, все – оплачено Рощиным.

– Все-таки он удивительно красивый! – Едва они вышли из лавки и направились к окраине города, Лорингофен принялся на ходу листать атлас, рискуя споткнуться или свалиться в какую-нибудь канаву. – Смотрю на это, и звезды кажутся настоящими, – он скользнул пальцами по картинке. – Поразительно, что над южными морями другие звезды, не так ли? – Улыбка осветила его сумрачное бледное лицо. – Всегда хотел увидеть, как они светят, отличаются ли от наших чем-нибудь.

– Тебе хотелось уйти в море? – с любопытством спросил Александр. Он мало знал Лорингофена, но почему-то картина морских путешествий не вязалась с его образом.

– Не знаю, – пожав плечами, Лорингофен захлопнул атлас. – Может быть. Разве не завораживает, как это происходит – корабль, даже какой-нибудь фрегат, например, выходит из порта и превращается просто в маленькую скорлупку. И вот эту скорлупку несет по волнам, а ты стоишь на палубе и чувствуешь каждое ее сочленение, соединение, чуешь нутром, где она уязвимее, а где мощнее. Достаточно сказать капитану, что нашел какой-то нелад, он отправит тебя туда, и немного твоей магии все исправит. И вот ты уже залатал прореху, ты держишь людей на борту как будто в собственных ладонях, потому что, пока ты следишь за порядком, за целостью всего, они в безопасности. И могут плыть, пока не увидят сам Южный крест. – Его глубоко посаженные темные глаза засияли. – Ну разве не замечательно?

Александр не нашел что ответить. И сил отвести взгляд тоже не нашел: это действительно звучало замечательно, чарующе. Каково это – жить и чувствовать всем существом не людей, не животных, даже не проявления природы, а… материалы? Вещи? Механизмы? Все вместе? Или как вообще говорить об этом правильно?

– Ты удивительно об этом говоришь, – негромко произнес Александр и все-таки перевел взгляд на расстилавшуюся впереди дорогу. Они вышли из Ораниенбаума, и она стала шире, свободнее, словно принадлежала теперь им одним. – Как это у тебя? Ты всегда это чувствуешь? Ну то, как… то, в каком состоянии материалы и вещи вокруг? Митя вот говорит, что он всегда чувствует воду, просто может внутри себя это чувство как бы приглушить или, наоборот, сделать громче.

Лорингофен некоторое время молчал, прислушиваясь, похоже, к ощущениям, потом задумчиво покачал головой:

– Нет. С материалами и предметами иначе. Знаешь, они обычно как будто дремлют. – Он посмотрел на Александра, старательно ища слова и сравнения. – Просто эта дремота у одних спокойная и приятная, у других тревожная, неглубокая, а у третьих и вовсе лихорадочная и тяжелая, как при болезни. Если к ним прислушаться и прикоснуться магией, они или предстанут перед тобой во всей красе, или станут жаловаться без слов, или покажут все свои изъяны и уязвимые места. – Несколько секунд Лорингофен шел молча, кусая губы, потом неуверенно улыбнулся: – Я тебя совсем запутал, да?

Александру хотелось его успокоить, но, если честно, он не был сейчас уверен ни в одном своем ответе. Слишком невероятные, даже для чародея, вещи Лорингофен описывал. Александр не мог отделаться от образов: как к его новому приятелю скачут каминные часы, показывая больной бок, и бежит музыкальная шкатулка, тряся пружинами и бессловесно сетуя на плохую жизнь, и, наконец, гордо шествует самовар, блестя боками и демонстрируя все свое великолепие. У каждого из них имелись имена, характеры и свои истории. Александр был в шаге от того, чтобы начать их придумывать, когда Лорингофен выдернул его из фантазий.

– Так как, Александр? – он с сомнением заглядывал ему лицо. – Удалось мне что-нибудь объяснить?

– Честно говоря, не знаю, – нехотя сознался Александр. – То есть, с одной стороны, ты очень даже хорошо изъясняешься, а с другой, наверное, тому, кто про такую магию только читал в учебниках, трудно все это ощутить и представить. Я даже забываю иногда, что общаться с предметами – тоже чародейское дело, – он виновато улыбнулся.

Рядом с ними с обочины послышались какие-то тихие шорохи. Это Рощин на ходу набрал горсть желудей с веточками и маленьких шишек – деревья стояли близко от дороги – и теперь обстреливал Алексиса и Тосю, а сам держался рядом, явно слушая разговор.

– Да ты ведь сам общаешься с вещами, – негромко усмехнулся он и очередной желудь метнул в Александра. – Ты же, как и Вислоцкий, выбрал специальностью юстициарство, мы слышали, как об этом болтали Назиров с Тулуповым. Уж не знаю, почему, но Тулупова это злит.

– По-моему, его слишком многое злит, пора бы пить мятный чай, пока не случилось разлитие желчи. – Александр скривил губы. – Юстициарская магия медленная и совсем не эффектная. Не то что молнии метать или по степи гонять огонь, на что тут злиться-то?

– Юстициары, говорят, в канцлеры выходят, – Рощин улыбнулся задумчиво и чуть насмешливо. – Или до действительного тайного поднимаются и ведают дипломатией. Как тут не злиться? Не завидовать? – Теперь его прищуренный взгляд казался оценивающим.

– Ну не знаю, – Александр пожал плечами. – Канцлеров и министров иностранных дел в стране по одному за раз, а чародейских стряпчих – нас ведь так обычно называют – куда как больше. Ни красоты, ни славы. – Он, нахмурившись, смолк на несколько секунд, а потом встрепенулся, вспомнил, что самое интересное у Лорингофена так и не доспросил: – И, кстати, я ведь вовсе не общаюсь с предметами, как ты это назвал… Жанно! Это другое, это все равно что нести в себе волю и смысл и вплетать его в написанные слова так, чтобы не расплести было другим. Но саму-то бумагу и чернила я не слышу и не чувствую, а Ло… то есть Федя, говорит, что может целый фрегат со всеми его слабыми и сильными местами ощутить. Как это? – Он требовательно посмотрел на Лорингофена: – Как ты это делаешь? И когда узнал, что ты так можешь? Это же надо было на фрегате побывать, наверное.

Тут Александр заметил, какими взглядами обменялись остальные, – настороженными и будто бы опасливыми. Что-то не так? Когда он успел что-то не то спросить?..

Пауза затянулась, и он уже было собирался отступиться, но тут Лорингофен заговорил – негромко, слишком ровно, будто нехотя:

– Мы живем в Кронштадте. – Глядел он на дорогу далеко впереди. – Может, слышал: контр-адмирал Лорингофен, осада Корфу, Афонское и Дарданелльское сражение, личный друг Сенявина? За последнее теперь почти в опале. – Губы Лорингофена зло скривились. – Так вот, это мой отец. В детстве он водил меня на корабли, тогда я и научился их слушать. Думал, может, тоже стану флотским, может, это все пригодится, но теперь… – он досадливо махнул рукой и уставился на дорогу внимательнее прежнего.

Александр догадывался, что за драматичным «но теперь» прячется беда с магией. Конечно, на флоте такое могло преподнести тысячу неприятных сюрпризов, но после всего сказанного Лорингофеном, после горечи, с которой он говорил об отце и кораблях, не сочувствовать ему оказалось невозможным. Пусть проникнуться его страстью Александр и не мог: ему самому делалось тошно от одного вида большой воды, особенно моря, и даже на твердой земле где-нибудь на петербургской набережной бывало порой не по себе.

«Митя бы понял, как самого себя», – подумал он и наметил себе идею как-нибудь предложить другу поговорить с Лорингофеном об этом. Вдруг обоим станет радостнее?

– Не говори «но теперь»! – ворвался в его размышления голос Полева. – Вот вечно ты так: чуть что – и меланхолия! Мы разберемся, что не так, слышишь? В магии нет беспричинных проблем, а где есть причина, там есть и решение, сам знаешь. Мы разберемся! – настойчиво повторил он, убеждая будто не только друга, но и самого себя.

– Да что-то вот за год не разобрались! – Лорингофен вскинулся так, словно только этого и ждал. – Ни мы, ни мой отец с матерью, ни кто поумнее нас всех! Вон мать даже какому-то профессору в Иену писала – и что? А ничего! Может, лучше сейчас смириться, что я урод?! Живут же люди без руки, ноги, без глаза, вовсе горбатыми, вот и я…

– Прекрати! Ты не урод, – строгий голос, осадивший его, принадлежал, как ни странно, Рощину. – Рано сдаешься, – тяжело уронил он, и Александр подумал, что вот таким хмурым и спокойным он смотрится на редкость внушительно. Ну точно медведь решил за кофе прогуляться. – Рано. На тебе, заметь, пожалуйста, до сих пор никто не ставил крест. Ни Василий Федорович, ни преподаватели. А раз они считают нужным тебя учить, значит, видят смысл. Может, в отличие от тебя самого, просто понимают, что впереди три года? – как-то незаметно Рощин стал говорить громче, суровее. – Может, беда со временем должна пройти, как боли роста? Об этом ты не думал?!

Оказалось, Лорингофен не из тех, кого можно утихомирить гневной вспышкой вроде полевской или унять сумрачным властным голосом. Он только фыркнул, передернув плечами:

– Ты думаешь, я все это не передумал и себе не повторил по сотне тысяч раз?! – Он сухо рассмеялся, с непримиримым видом сверля Рощина глазами. – Плохо же ты меня знаешь и изрядным же считаешь дураком! И лучше бы тебе перестать прямо сейчас, а то поссоримся.

Полев сбавил шаг и держался теперь совсем рядом с ними: казалось, он совестится нападать на одного друга вместе с другим и не знает, как еще поучаствовать в зарождающейся ссоре, но сделать это очень хочет. Глаза Озерцева горели неподдельной тревогой, но найти нужные слова он не мог.

Александр не собирался вмешиваться, но, к собственному удивлению, услышал будто бы со стороны свой голос:

– Друзья мои, а давайте сейчас не поссорится никто? – Надо же, как беззаботно он, оказывается, умеет говорить. – Сегодня, может, последний теплый день, вы сами позвали меня в «Свеаборг», я тысячу лет ни с кем не гулял вот так, запросто. Особенно если не к утрене или вечерне. Отложим стычки? В «Свеаборге», я слышал, по праздникам подают отличное мороженое и бисквиты, мы прошли уже полдороги, а вы наверняка не рассказали мне о себе и обо всем на свете куда больше, чем рассказали. Может, пока что займемся этим? – он улыбнулся всем по очереди и мирно добавил: – Вернемся позже к нашим бедам.

Не сказать, что тучи развеялись сразу, но что-то мигом изменилось, и Александр впечатлился про себя тем, как его новые приятели отзывчивы на просьбы.

– Отличная мысль, Александр, – негромко сказал Озерцев, и в его глазах засветилась благодарность.

– Отличная мысль, – эхом повторил Рощин и переглянулся с Лорингофеном, уже без прежнего грозового выражения во взгляде. Он улыбнулся, а потом наклонился к земле, повел над ней ладонью, и из нее тут же собралась фигурка зверька, похожего на сурка. Земляной сурок встряхнулся и вразвалочку потрусил рядом с восхищенными друзьями.

Лорингофен, наблюдая за их земляным спутником, тоже как-то просветлел: после недолгой паузы кивнул с чуть смущенной улыбкой, а потом у него в руках появилась шишка, которой он принялся жонглировать на ходу. За шишкой с азартом кота-охотника стал следить Полев. Когда после трех попыток отбить и присвоить шишку не удалось, он вдруг развернулся к спутникам, явно захваченный некой идеей, и пошел дальше спиной вперед.

– Послушайте, а давайте я вам почитаю? – зацепившись каблуком сапога за булыжник, он потерял было равновесие, но взмахнул руками и тут же ловко восстановил его. – У меня четыре неполных осенних сонета и даже одна почти что элегия, мне нужно проверить их на ком-то. Вы же согласны? Будете слушать?

Александр почувствовал смутную тревогу: с одной стороны, он успел оценить талант Полева и совсем не отказался бы стать первым слушателем сонетов, с другой – прошлое чтение, на уроке у Овинова, стоило ему странных ощущений, смахивавших на лихорадку. Интересно, сейчас будет так же?.. А впрочем, переживет, если сами стихи будут не хуже!

– Конечно, будем! – первым выпалил он и усмехнулся: – Читай! Хочу узнать, что такое «почти элегия»!

– Будем-будем, Алексис, только, сделай милость, иди лбом вперед, пока не пришлось тебя по частям собирать, – приглушенно рассмеялся Рощин.

– Люблю, как ты пишешь об осени, – тихо улыбаясь, произнес Озерцев.

– Как будто нужно было спрашивать, – беззлобно хмыкнул Лорингофен, глядя на друга. Так смотрят только на того, кто вызывает поровну восхищение, веселье и нежность.

С самым что ни на есть независимым видом Полев исполнил просьбу Рощина: пошел теперь так, чтобы быть в центре компании. Так все его хорошо слышали, а он уловил бы любое хвалебное или ругательное слово.

Прежде Александр был уверен, что это всего лишь метафоры: «Стихи перенесли меня в иной край», «Я увидел арабские сады», «Я оказался в самом сердце зимы». Но нет, он просто был тем еще тупоумным чурбаном. Может, до арабских садов дело у Полева пока и не дошло, но вот в самом сердце осени они все сейчас точно оказались.

Они шли по Петергофской дороге, Полев читал, и с каждым шагом и каждым словом осень расцветала, наполнялась тысячей красок, раскрывалась сотней троп. Она была золотой и красной, под высоким, пронзительно ярким небом, напоенная хрустальным холодом и запахом увядающих трав. Ею хотелось дышать, унести с собой до следующего сентября. Стихи Полева звенели в воздухе и преображали все вокруг. Александр удивлялся, до чего изысканны и красивы усадьбы, мимо которых идет дорога; как императорский парк становится похож на волшебный лес; каким ослепительно чистым серебром и золотом вспыхивают верхушки здешних фонтанов. И как же это все хорошо, удивительно хорошо.

Любой, кто не лишился ума, сказал бы, что невозможно скакать верхом на словах и строчках, и все-таки Александру настойчиво казалось, что Полев оседлал для всех них сонеты и так вся компания и доехала на них до самого кофейного дома «Свеаборг», который вскоре показался из-за поворота. При виде него рощинская зверюшка недовольно фыркнула, повернулась и зашагала обратно в лес. Друзья помахали ей руками.

– Люблю, когда ты зверей делаешь! – рассмеялся Тося, а потом прибавил, указывая в сторону «Свеаборга»: – Смотрите-ка, дошли! Так далеко и долго надо идти, что каждый раз удивляюсь, когда добираемся! – И он с удовольствием потянулся, как человек, который очень-очень устал, но уже может наслаждаться тем, как близко отдых.

Возле «Свеаборга» стояли два богатых экипажа и один попроще, на козлах дремали кучера, чуть поодаль, у коновязи, скучали лошади. Последние дни выдались сухими, дорога оставалась проезжей, и вокруг было почти что чисто. Алексис, усталый после долгого чтения и пути, а оттого благодушный, вынырнул вперед и поманил всех за собой.

– Пошли-пошли! Пока самое лучшее не съели! – Уже на ступеньках крыльца он обернулся и встретился взглядом с Александром: – Саша, я покажу, что вкуснее всего, возьмем Ховрину. – И он потянул на себя тяжелую дверь.

Александр, здорово озадаченный тем, когда это он успел для Полева превратиться прямо-таки в «Сашу», не нашелся что ответить и просто последовал за ним. Рядом шагал улыбавшийся себе под нос Рощин. Вот он как будто отлично понимал и сами перемены, и почему они такие быстрые. Нужно будет потом улучить момент и расспросить его об этом.

Все еще размышляя о своем, Александр вошел в «Свеаборг», сделал несколько шагов и – невольно приостановился. Это место называли «кофейным домом», и, пожалуй, если бы у настоящего, благородного арабского кофе был дом, выглядел бы он именно так.

«Свеаборг» щеголял панелями вайнскот, небольшими пейзажами, изображавшими английскую охоту, добротными столами темного дерева и более чем щедрым освещением. В зале висел густой запах кофе, кардамона, корицы и еще чего-то, чему никак не удавалось найти название.

Александр потянул носом, и тут рядом усмехнулся Рощин:

– Что, необычно, да? – Он повел рукой в воздухе. – Не похоже на какой-нибудь трактир. Мне уже третий год кажется, что здесь пахнет магией. Говорят, – Рощин заговорщицки понизил голос, – что и хозяин – чародей, только по каким-то своим причинам скрывается.

Александр подозрительно покосился на него – шутит? решил разыграть? сам слухам верит? – и, не сумев ничего вычислить, просто пожал плечами:

– Не знаю, мне кажется странным, чтобы дворянин держал трактир. Или даже что-то… вот такое. – Взгляд снова скользнул по залу.

Рощин посмотрел на него неопределенно и будто бы загадочно, но возражать не стал, просто потянул за собой – выбирать десерты. Вскоре они, все впятером, уже засыпали благообразного юношу за прилавком вопросами и заказами, снабдили Александра коробкой эклеров для Мити, затребовали по чашке кофе каждый в соответствии со своими предпочтениями и наконец, удовлетворившись, отправились занимать стол.

Народу, несмотря на хорошую погоду и праздничный день, в зале оказалось не слишком много. Поэтому двоих за столиком у окна нельзя было не заметить, а кое-кого – и не узнать: королевская осанка, вечный черный сюртук, а глаза будто говорят любому встречному, мол, осторожно, ни одного кривого слова, ни грана панибратства, а то проткну тебя не шпагой, так словами. Вислоцкий собственной персоной.

– Витольд! – окликнул его Полев радостно, будто увидел дорогого друга. – А мы тебя искали утром! А почему не нашли?

Вислоцкий тоже узнал их и глянул в ответ со сдержанным интересом.

– Алексис хотел сказать, что у нас сегодня прогулка. – Рощин слегка задвинул друга плечом. – Мы думали и тебя пригласить, заходили еще на рассвете. Кстати, доброго дня, раз уж не привелось пожелать доброго утра. – Он слегка склонил голову, а потом повернулся к соседу Вислоцкого по столу: – Доброго дня, сударь.

– Доброго дня, Вислоцкий, приятно встретиться вне учебных классов. – Александр отчасти тоже сглаживал неловкость, отчасти был вполне искренен: он вдруг обнаружил, что этот замкнутый, несколько надменный поляк интересен ему. – И вам тоже, сударь.

Озерцев и Лорингофен подхватили приветствие и коротко раскланялись, Полев обезоруживающе заулыбался, тысячекратно извинился за бесцеремонность и объяснил ее радостью внезапной встречи, и вот уже Вислоцкому ничего не оставалось, как оттаять.

– Рад вас всех видеть, – он улыбнулся, и глаз его, вечно непроницаемых, как черненое стекло, улыбка тоже коснулась. – Мы разминулись, потому что вы, должно быть, заходили ко мне после утрени, а я же католик, какая мне утреня? Ушел вот на встречу с дядей еще на рассвете, – Вислоцкий бросил взгляд на соседа по столу. – Кстати, позволь представить, мои соученики: Полев, Рощин, Лорингофен, Озерцев и Елецкий.

– Счастлив знакомиться, – коротко поклонившийся им поляк был гораздо улыбчивее, чем его племянник, и заметно сходен с ним чертами лица, только глаза быстрые, насмешливые, лукавые.

– Господа, это мой дядя, князь Александр Сапельский, – голос Вислоцкого заметно потеплел. – Прошу любить и жаловать.

И снова все раскланивались, улыбались, обменивались любезностями – так обстоятельно, что, кажется, юноша за прилавком должен был успеть сварить кофе на весь «Свеаборг». Александр в этом церемониале участвовал меньше прочих. Он обнаружил, что, кажется, единственный знает, кто такой князь Сапельский по прозвищу Лис: географ и собиратель сказаний, знаток Балкан и почти академик, а еще, по слухам, международный шпион, успевший побывать под наблюдением что французской, что австрийской полиции. Это такие, значит, у Вислоцкого родственники? Что ж, книги у Сапельского чудо как хороши.

– Послушай, Витольд, – заговорил вдруг этот самый Сапельский, когда все наконец успокоились. – А не простишь ли ты меня, если я преступно нарушу слово и оставлю тебя с друзьями? Помню, что обещал отвезти тебя обратно, а уж потом ехать по делам, но если будет компания и ты вернешься в Корпус не один… – Он поднял взгляд на Рощина, будто тот был предводителем компании.

– Если тебе нужно ехать… – Во взгляде Вислоцкого появилась растерянность. – Я доберусь, разумеется, хотя меня же не приглашали…

– Мы не приглашали только потому, что не застали! – напомнил Лорингофен, непривычно приветливо улыбаясь.

– Всему виной расхождения латинского и греческого обрядов, которые оказались сильнее нас, – наставительно поднял палец Рощин.

– Но у нас сейчас сколько угодно кофе, бисквитов и цукатов, чтобы все различия преодолеть! – радостно завершил Полев.

Вислоцкий переводил взгляд с одного на другого и, к удивлению Александра, все больше улыбался, причем искренне, почти тепло. Кажется, за целый учебный месяц ему не доводилось видеть, чтобы поляк-в-черном хоть раз улыбнулся вот так.

– Езжай, дядя. – Вислоцкий поднялся из-за стола. Похоже, подолгу медлить он не любил. – Только невежа отказывается, когда так приглашают, буду пить кофе и есть бисквиты, пока не обопьюсь и не объемся.

– И тебе это даже не повредит, – усмехнулся князь Сапельский, вслед за племянником поднимаясь на ноги. – Господа, благодарен вам за дружбу и радушие к моему племяннику. Хорошего вам вечера и приятной прогулки обратно в Ораниенбаум.

Он вновь поклонился и зашагал к выходу. Александр не мог не заметить: сюртук у Сапельского штатский, а вот выправка и шаг очень даже военные.

Остальные так внимательно его не рассматривали: уже были заняты тем, что устраивались у стены за большим круглым столом. Чашки, кофейник, бисквиты, цукаты и даже какой-то крем, который тут же подвинул к себе Озерцев, – все это только их и дожидалось. Заскрипели стулья, кто-то обо что-то ударился локтем, и наконец вся компания расселась.

– Вислоцкий, а скажи, твой дядя… – осторожно начал Александр.

– Если ты хочешь спросить, он ли Лис, который путешествовал по Балканам и написал об этом книгу, ответ: «Да», – Вислоцкий дружески улыбнулся. – Если о том, правда ли, что он читал об этом лекции в Париже, а потом уехал на Карпаты и чуть не был съеден там упырями, ответ: «Да, но не совсем». Если вопрос о чем-то другом, не задавай его ради всего лучшего на свете. – Его улыбка стала такой острой, что можно было порезаться. Или напороться, как на шпагу.

Повисла пауза. Пока текли секунды, Александр вдруг подумал, что отчего-то в этой компании на редкость тонко начинает чуять чужое настроение и предвестия того, как оно может измениться. Вот и сейчас он мгновенно ощутил, как насторожились его спутники.

– Ты прав, – негромко произнес Александр. – Как раз про Лиса я и хотел спросить. Жаль, не было с собой его книги: попросил бы подписать.

Стоило на этом остановиться, как вернулась общая беззаботность.

– А я бы хотел узнать об упырях, – вклинился Озерцев с жадным интересом. – Это правда? Они существуют и хотели его съесть? Какие они? Отличаются от тех, что в легендах? А вылечить от упыриности можно?

– Ох… – Вислоцкий заметно скривился и спрятал недовольную гримасу в чашке кофе, которую подвинул ему Рощин. – На самом деле это байка. Не было никаких упырей, конечно, да и не бывает их на свете. Был один ополоумевший, но очень сильный карпатский чародей, мастер связей с природой и животными. Он возомнил себя хозяином тех мест, а заодно и всех тамошних тварей. Когда дядя Олек приехал в те края, чародей сперва решил, что он явился отобрать его власть, а потом – что для всяких обрядов непременно нужна кровь врага, то есть дядина, и стал напускать на него одержимых зверей, чтобы эту кровь пустить, а то и начисто выпустить. Вот так и появились рассказы об упырях. Не слушайте эту ерунду. – Он с удовольствием закинул в рот пару маленьких цукатов.

– Что?! Нет! – возмущенно воскликнул Полев. – Ты не можешь на этом остановиться! Немедля рассказывай дальше, нам надо знать, чем это кончилось!

– Вот так и бывает, – с наигранным огорчением вздохнул Вислоцкий. – Всегда-то люди хотят узнать упыриную историю со всеми подробностями… И кто я, чтобы отказать в дурацких сказках достойным соученикам? – Его глаза блеснули непривычным озорством. – Ну слушайте, – понизив голос, Вислоцкий склонился над столом с видом человека, который готовится посвятить окружающих в опасные темные тайны. – Далеко в Валахии, близ старого замка Бран, в одном селении появился чародей и, как говорили, настоящий мастер целительства…

Если честно, Александр не любил слухи и всевозможные байки о магии. Они рисуют неправдоподобные картины, изображают чародеев то невероятными злодеями, на которых никакой управы нет, то столь же невероятными героями, способными в одиночку остановить бурю или спасти королевство, и в целом серьезно вредят взвешенному взгляду на вещи и явления. Мешают понимать, что магия – это наука, а умелые чародеи – просто люди, которые должным образом ее освоили, и из-за этого возникают всевозможные безумные фантазии. Разве не следует их развенчивать и пресекать?

Александр считал свои убеждения более чем твердыми и тем не менее напрочь заслушался рассказом Вислоцкого. Вот еще вроде бы сидел в «Свеаборге», а вот уже мчался в экипаже по Карпатам вместе с его родственником, отбивался от волков, прорывался сквозь ночной лес, убеждал хозяев замка Дева, что в предгорьях неладно, и преследовал вместе с ними обезумевшего колдуна и одержимое зверье. Очнулся, кажется, только когда Вислоцкий закончил – красочным описанием того, как князь Сапельский вместе с паном Габором, владельцем Брана, стоял над телом побежденного колдуна, в сердцевине кровавого ритуала.

– Потрясающе! – выдохнул Александр и не без труда подавил желание зааплодировать.

– Тебе понравилось? – Вислоцкий улыбнулся.

– Конечно! Ни за что бы не подумал, что такое может быть на самом деле! – Александр всмотрелся в его лукавые глаза и на всякий случай уточнил: – Это ведь было на самом деле?..

– Разумеется, – с самым невозмутимым видом отозвался Вислоцкий. – Зачем бы мне пересказывать всякие бредни?

– Ну бредни или не бредни, а мне странно, что никто про это еще роман не сочинил! – заявил Полев. – Да тут же буквально есть все! И отважный путешественник, и опасные тайны, и загадочные средневековые места, и безумный страшный злодей. Замечательно же! – Взмахнув руками, он опрокинул чашку, которую тут же с удивительной легкостью поймал Рощин.

– Согласен, загадочные средневековые места и безумный злодей – это замечательно. Мы в наших люблинских краях думаем так же, тебе понравилось бы слушать наших кметов. – Вислоцкий пригубил кофе.

– О, я бы послушал! – Полев оживился еще больше. – Они станут рассказывать свои истории приезжему? А песни? Есть песни с какими-нибудь такими же сюжетами?

– Приезжай в Бжезину – все услышишь, – усмехнулся Вислоцкий. – А если с тобой буду я, то никто не посмотрит, что ты приезжий, ни в одной деревне.

– А ты не знаешь, каким именно целительством занимался тот колдун до того, как сошел с ума? – вмешался Озерцев, явно больше всего увлеченный этой частью истории.

– Не знаю, но в следующем письме спрошу дядю Олека, – улыбнулся ему Вислоцкий.

– Тогда и для меня спроси – была ли у этого колдуна власть над деревьями, – подал голос Рощин. – А то в истории несколько раз было про то, как взбесившиеся ветви не давали проехать господину Сапельскому и его спутникам. Не просто так же они взбесились.

Вислоцкий улыбнулся и ему тоже, собрался было ответить, но тут самым неожиданным образом сменилась тема. Сменил ее Лорингофен, который до того сидел так тихо, будто и дышать забыл, а тут вдруг залпом опрокинул в себя полчашки кофе, выдохнул, обжегшись, и развернулся к Вислоцкому.

– Послушай, меня вчера не было с ними, – кивнул он на сидевших рядом друзей. – Но это только потому, что Лука Матвеевич меня задержал, а потом уже поздно было: там, в лазарете, Отто Францыч засел прямо как в засаде. – Лорингофен ожесточенно почесал длинный нос и заговорил лихорадочнее: – В общем, Вислоцкий. Я хотел поблагодарить. Спасибо тебе от всей души! То, что ты вчера сделал… Если бы не ты, мы все пострадали бы, а для Корпуса это все точно было бы плохо. Не знаю, как тебе это удалось, ты рисковал собой, тебе досталось, но сделано было великолепно. Ты человек чести, я теперь твой должник, Вислоцкий.

Если бы Александра попросили составить словарь и подыскать иллюстрацию к слову «смущение», он, пожалуй, выбрал бы портрет Витольда Вислоцкого, ровно такого, как сейчас. Их совсем недавно такой независимый, слегка небрежный рассказчик теперь опустил глаза, а на скулах у него выступил заметный румянец.

Александр понаблюдал за ним немного, а потом решил добить и прибавил:

– Я знаю, как Вислоцкому это удалось.

Тот немедленно вскинул на него внимательный взгляд.

– Магия юстициара. Причем юстициара блестящего, уверен, профессор Соболевский со мной согласится: вложить волю в приказ, да еще и четко вывести в слово в таких условиях – это все равно что виртуозно сыграть на скрипке посреди пожара. Мое восхищение, Вислоцкий, – он почтительно склонил голову.

– Мне посчастливилось, – отозвался Вислоцкий. – Я… отрабатывал недавно именно этот посыл – повеление. Ну и еще, когда мне страшно, я действую быстрее, а мне было очень страшно. Это же смертный ужас, – неловко усмехнувшись, он взглянул на Лорингофена. – В любом случае ты ничего мне не должен, я счастлив, что сумел помочь, – на несколько секунд он смолк, безостановочно кроша бисквит, а потом вдруг улыбнулся: – И зовите меня Витольд, так зовут друзья. Ну, звали бы, если бы они у меня были. А теперь прошу извинить. – Он поднялся из-за стола. – Мне нужно глотнуть немного воздуха, я буду ждать вас на крыльце.

Из зала он вылетел быстрее, чем кто-нибудь из них успел его остановить. Александр задумчиво смотрел вслед сбежавшему участнику их застолья, когда Полев вдруг пару раз со скрипом качнулся на стуле, а потом торжественно произнес:

– Полевско-лорингофено-озерцево-рощино-елецко-вислоцкое братство, – он удовлетворенно кивнул.

– Что? – Александр очнулся от размышлений.

– Помнишь, перед выходом в «Свеаборг» ты спросил, что у нас за братство такое? – Полев еще раз качнулся на стуле, тот накренился. – Я и ответил, только тогда неполно. А теперь понятно, какое у нас настоящее название – полевско…

– Не надо! – Александр улыбнулся, предупреждающе подняв руку. – Я все понял. И согласен.

Надо же, он и в самом деле был согласен, хоть и все еще до крайности удивлен. Кто бы мог подумать, какие чудеса способны сотворить одна трехчасовая прогулка и несколько чашек кофе. Может быть, Митя прав, надо чаще общаться с людьми и заводить с ними приятельство?

– Славно, что все мы сегодня в таком благодушном настроении, – произнес Рощин. – Но давайте-ка собираться, пора. До Ораниенбаума неблизкий путь, нам бы вернуться засветло, да и облака вон на дождевые похожи.

Засобирались, поднялись, задвинули стулья, некоторое время решали, сколько оставить сверх счета, да проверяли, не забыл ли кто что-то важное, а когда наконец вышли за порог, увидели сцену, которой совсем не ожидали в такой благостный день и так далеко от Корпуса.

Чуть в стороне, у стены, стоял Витольд. Его окружили трое: Назиров, Винклер, державшийся на безопасном расстоянии, и еще один студент, высокий, широкоплечий и больше всего напоминавший гренадера на посту. В нескольких шагах от них остановился Тулупов, который улыбался так, будто поймал ценную бабочку или лягушку для своей анатомической коллекции и теперь прикидывает, как лучше насадить ее на булавку.

– Ну что же ты, мой милый пшек! – голос Тулупова звучал так светло и чисто, будто он говорил с лучшим другом. – Всего-то и нужно, что извиниться за свои манеры. Мы ведь понимаем, что ты им не обучен! Откуда бы тебе? Всего лишь одно извинение за то, что не умеешь уступать дорогу! Ну же, прош-ти-те – или как это будет на твоем языке?

«Гренадер» одобрительно хмыкнул, держа Витольда за руки, чтобы тот не выкинул что-нибудь, Винклер угодливо рассмеялся.

Повисла короткая пауза, а затем Витольд дернулся, глянул на Тулупова поверх голов его свиты, отрывисто выдохнул, не утруждаясь переводом:

– Idź do diabła!^[6] – И плюнул на землю.

Разом стало очень тихо. Тулупов потемнел лицом, в руках Назирова что-то сверкнуло – шпага, это была сотканная из солнечного света шпага! – и прижалось к горлу Витольда. Лорингофен сорвался с места и первым бросился вперед.

– Ни манер, ни чести! – хрипло крикнул он и с неожиданной легкостью отшвырнул в сторону Назирова. Шпага у того в руках поблекла. – Вас трое, он один! А ты что же, Тулупов?! – Если бы Лорингофен умел испепелять взглядом, это наверняка была бы последняя тулуповская секунда. – На кого ты похож? Спускаешь цепных псов, а сам боишься подступиться?! Да ты хоть помнишь смысл слова «честь»?!

Смертельно бледный, Тулупов неторопливо двинулся на Лорингофена. Подойдя почти вплотную, он скривил губы и бросил одну-единственную фразу, словно перчатку швырнул:

– Скажи мне кто, я бы не поверил, что о чести мне будет напоминать бастард. – Тулупов негромко усмехнулся: – У вас ведь, говорят, вовсе нет чести.

Дальше все случилось очень быстро. Забыв и о магии, и о словах, Лорингофен зарычал и кинулся на Тулупова с кулаками, сзади немедля налетел Назиров и в свою очередь получил удар в бок от мигом нырнувшего в драку Полева. Витольд от души пнул «гренадера» под колено, вырвался, и вот уже в его руках начал ткаться магический кнут.

– Твою-то мать!.. – произнес где-то рядом Рощин, который смотрел на свалку без одобрения, но, кажется, пока не понимал, как ее прекратить.

Заметив, что в драку уже мчится и «гренадер», Александр вмешался быстрее, чем взвесил шансы до кого-то достучаться.

– Да вы свихнулись, господа! – повысил он голос и, к собственному удивлению, перекрыл возню дерущихся. – Хватит! По вам же мигом поймут, что вы устроили потасовку! Самую грязную, мужицкую, на кулаках! Представьте, что скажет наш «важный гость», ну же!

Многорукий и многоногий ком сперва неуверенно дрогнул, потом рассыпался. У Тулупова немного вспухла губа, у Лорингофена была разбита бровь, Назиров держался за бок. Все выглядели несколько помято, но в целом еще не переступили ту черту, за которой привести себя в порядок было бы невозможно.

– Да что нам его слушать! Моль бумажная! – Назиров сплюнул на землю и, кажется, покачал языком зуб. – Крыса канцелярская!

– Верно! – глухо отозвался «гренадер». – Делать так делать!

– Ну так делай! – запальчиво откликнулся Полев, макушка которого приходилась «гренадеру» аккурат до подмышки.

– Тихо! – крикнул Тулупов. Смотрел он с досадой, но явно старался взять себя в руки. – Назиров, Льяловский, хватит! – Надо же, как быстро они к нему обернулись, шагнули ближе, слушаясь. – Елецкий прав. – Странно было заметить в его взгляде тень уважения. – Нам незачем рисковать репутацией, нам не нужны взыскания и плохие характеристики от человека из Петербурга. Тем более что сегодня праздник, он может быть на ужине и все заметить. Всегда можно встретиться вновь. – По его губам прошла неприятная улыбка, когда он глянул сперва на Лорингофена, потом на Вислоцкого. – До скорой встречи, господа. – Поклон, который он отвесил на прощание, выглядел столь же церемонным, сколь и издевательским.

Слушая, как кровь грохочет в ушах, Александр смотрел вслед Тулупову и его свите, поднимающимся по ступеням крыльца. В голове был настоящий хоровод мыслей, вопросов, сомнений. Сильнее всего тревожило неожиданное оскорбление, которое Тулупов бросил Лорингофену. «Бастард» – это серьезно, за такое можно не просто кулаком в челюсть получить, а сразу пулю в лоб. С чего Тулупов вообще это взял и почему раскидывается такими словами? И как правильно на это ответить?

Александр привык быть уверенным едва ли не в каждом решении, но сейчас понимал одно: все сделано правильно, драка не принесла бы им ничего хорошего, иногда нет ничего лучше, чем разойтись миром и, черт с ними, с попытками победить супостата.

– Ну вот зачем ты влез? – Подошедший ближе Полев с досадой смотрел вслед уходящему неприятелю. – Мы бы их так отделали, что они притащились бы в Корпус и битые, и мятые, и со всех сторон лохматые.

Александр собрался ответить, но тут рядом появился Лорингофен и самым неприличным образом сплюнул на землю.

– Вот ты, Елецкий, вроде и дело этим… заразам сказал, но так жалко, что послушались, – он отрывисто рассмеялся, кое-как пытаясь поправить воротник сюртука, а потом пригладить вставшие дыбом волосы. – Так хотелось хоть немного спесь сбить, особенно с Тулупова…

– У меня для этого уже и оружие было под рукой, – улыбнулся подошедший Витольд. Его кнута больше не было видно, но воздух так и дрожал вокруг ладоней – вибрировал искрами недавней магической вспышки.

Все они смотрели на Александра хоть и дружески, но будто бы с укором. На секунду он даже почувствовал вину за то, что испортил своим новым приятелям развлечение, но тут же рассердился – и на них, и на себя. Какого черта, в самом деле?! Можно подумать, они непременно победили бы и не случилось бы какого-нибудь сбоя магии у Лорингофена, Витольд не потерял бы голову от ярости и не попытался того же Тулупова попросту прикончить. И в любом случае потом даже самый глухой и подслеповатый воспитатель в Корпусе заметил бы, что они проводили время неподобающе для студентов! И что тогда?!

– Вы, ей-богу, как мальчишки! – Александр скрестил руки на груди. – Что бы мы стали делать, если бы попались?! Или если бы кто-нибудь из тулуповцев на вас донес? Мы, да и весь Корпус выглядели бы в глазах Келейникова просто отвратительно! А вы прекрасно знали бы, что это из-за вас, да еще и получили бы взыскание!

Он ожидал, что с ним заспорят, но ответом было молчание. Лорингофен и Витольд переглянулись, недовольно поджали губы, а потом последний все-таки кивнул:

– Ты прав, – он усмехнулся. – Не хочется попадать под удар из-за справедливой победы. В другой раз. Может быть.

– Может быть, – эхом подтвердил Лорингофен.

Александр улыбнулся, все еще не веря до конца, что к нему прислушались. Кажется, безоблачный день обещал безоблачно же и закончиться. Не чудесно ли? Будто прочитав его мысли, подал голос Рощин; они с Озерцевым тоже подошли ближе.

– Если все всё решили и все со всем согласны, – Рощин обвел всю компанию испытующим взглядом, – предлагаю отправляться в обратный путь, так у нас будет хоть какой-то шанс вернуться засветло.

Остальные закивали, заговорили все разом и двинулись прочь от «Свеаборга». Солнце все еще стояло высоко, небо оставалось ясным, и, если бы не желтые и красные листья, легко можно было бы обмануться, что август не заканчивался.

Александр как раз забавлялся этой мыслью, когда, выходя на Петергофскую дорогу, услышал за спиной негромкое бормотание:

– Тулуповцы – надо же… Хм, хм… – судя по тому, как хмыканье напоминало усмешки, беседовал сам с собой Полев. – Тулуповцы и Тулупов. Тулуп и Тулупчики. Ха! А пригодится!

Отчего-то в том, что придуманное прозвище пригодится Полеву в ближайшее время, Александр не сомневался. Ничего еще между ними всеми не закончилось, может быть, даже только начинается.

Обратная дорога пролетела быстрее, чем Александр успел устать. Послеполуденное солнце светило мягко и даже не думало прятаться за тучи, поднявшийся ветер был прохладным, но не пах дождем. Северная промозглая осень как будто решила ненадолго прикинуться своей южной сестрой и побаловать всех напоследок.

То ли в тон погоде, то ли просто чтобы отодвинуть подальше стычку, разговоры все тоже вели беззаботные.

Полев донимал Озерцева расспросами о каждой встречной травке, которая еще оставалась зеленой: «А эта зачем нужна? А эту в алхимии используют? А какие у нее магические свойства? Не целебные, а вот именно магические? А как называется по-научному? А как в Средние века называлась? А раньше?» Покладистый Озерцев отвечал.

Рощин время от времени присоединялся к нему, то и дело переходя на рассказы о том, как травы используют в их огромном имении, кто этим занимается да что об этом думает его матушка, считающая себя невероятно сведущей в этих вопросах.

Витольд то слушал, то принимался учить всех польским названиям и встречных трав, и разных других предметов, причем норовил сбиться на непристойные пословицы или анекдоты.

Лорингофен молча мерил дорогу длинными ногами, но иногда вклинивался в обсуждение с рассказами о том, что недавно вычитал о взаимодействии материалов и растений и о родах магии, которые ими управляют.

Александр в основном слушал, время от времени смеялся вместе со всеми или кивал на рассуждения, которые казались ему особенно интересными. Ему было хорошо так, как не бывало уже давно, и уж точно – почти никогда в такой большой компании. И как всегда в такие редкие минуты, он предпочитал слушать, смотреть и просто ощущать момент, который потом можно будет сохранить и вспомнить.

Понемногу вечерело, когда они вошли в парк Корпуса. Вдалеке, где его аллеи смыкались с парком императорской резиденции, слышались громкие голоса и смех: там тоже праздновали день Марьи-Царевны. Со стороны главного здания неслись негромкие, словно бы приглушенные аккорды: кто-то предпочел провести выходной в музыкальной комнате, в обществе господина Баха.

Александр улыбнулся, жмурясь на вечернее солнце: до чего же славный день. И закончится он так же: сейчас он поднимется в лазарет – неважно, что там думает доктор Шлегель, – выложит подарки Мите на одеяло, расскажет о сегодняшних приключениях, и так они проведут вечер, пока не стемнеет и не придет время отправляться к себе.

– Я считаю, никуда не годится, что Ховрин в праздник валяется целый день в лазарете один, в тоске и скуке, – вдруг заявил у него за плечом Полев.

Вздрогнув, Александр вынырнул из приятных мыслей и обернулся.

– Что?.. – озадаченно переспросил он и тут же возмутился: – Он не в тоске, он болеет и поэтому отдыхает! Я сейчас как раз к нему иду, несу ему все это. – Он кое-как показал, подняв перед собой, коробку с пирожными и книгу.

– Да, конечно, ты хороший друг, но похоже ли это на праздник? – вкрадчиво осведомился Полев, и в глазах у него заплясали знакомые бесы.

– Что ты хочешь сказать? – с подозрением спросил Александр, останавливаясь посреди аллеи.

Он уже успел уяснить, что иногда Полев чем-то загорается, хочет любой ценой это сделать, и тогда его не остановить. В эти моменты лучше уточнить, что затевается, чтобы хотя бы подготовиться и встретить последствия во всеоружии.

– Я хочу сказать, что это неправильно – развлекаться и в ус не дуть, когда он там один. Давайте устроим праздник и ему тоже. – Полев требовательно посмотрел на всех своих спутников по очереди.

– Давайте! – тотчас поддержал его Лорингофен. – А как?

– Что от нас требуется? – с любопытством блеснул глазами Витольд.

– И сколько у нас времени? – деловито поинтересовался Рощин.

– Подождите-подождите, – вмешался Озерцев, нахмурившись. – Но… вы уверены, что это хорошая идея? – Он посмотрел сперва на Полева, потом по очереди на Рощина и Александра, будто ждал от них поддержки. – Мне не кажется, что доктор Шлегель будет рад, если мы заявимся в лазарет и устроим… что ты там собираешься устроить? – подозрительно спросил он, а потом ахнул. – Алексис, опять чай Шихуанди?

– А я уверен, что он нас и не пустит, – фыркнул Александр, приходя ему на помощь. – Прямо-таки захлопнет дверь у нас перед носом! И какой еще чай Шихуанди, при чем здесь легендарный император?

Полев заговорщицки рассмеялся и поманил всю компанию поближе. А потом, понизив голос, с воодушевлением сообщил:

– Доктор ничего не узнает! Слушайте-слушайте. – Он вскинул руку. – Я знаю, как надо действовать! Мы найдем Ореста – он наш ровесник, служит у Черешиных в директорском флигеле и всегда готов помочь – и пошлем его с поручением, пусть по-быстрому разыщет нам самовар и чашки! А потом, друзья мои, мы наконец-то попробуем испить чай так, как делали это при дворе самого Цинь Шихуанди. То есть вызовем чайных драконов!

– Драконов?! – безнадежно вскрикнул Озерцев, всем своим видом осуждая эту затею.

– Драконов! – кивнул Полев. – Доктор уходит к себе после восьми, у него комнаты на первом этаже, в восточном крыле, оттуда вообще ничего не слышно. Один из нас посидит в кустах поблизости, последит за окнами и, как только в них появится свет, сообщит остальным. Тогда мы, уже все вместе, войдем через черный ход, поднимемся к Ховрину – и готово! Сможем хоть всю ночь вызывать драконов, пить чай, разговаривать и даже петь песни, если захочется. – Полев победно обвел поблескивающим взглядом всю компанию.

– Мне нужны все возможные подробности, – потребовал Витольд, по лицу которого было видно, что он крайне заинтересован.

– Есть такая легенда, – ответил за Алексиса Рощин, – что при дворе императора Ци Шихуанди на ритуальных чаепитиях собирались маги разных стихий и создавали небольших драконов из пара, идущего от чашек. Драконы летали над столом, сыпали искрами и благословляли церемонию. Алексис как прочел про это в прошлом году еще, так покой потерял. Но в столовой нам никто вызывать драконов не даст, даже маленьких.

– Именно, – воскликнул Алексис, – а тут мы все равно собирались устроить тайное чаепитие – такая удача!

Ненадолго повисло задумчивое молчание. Александр скептически рассматривал драконьего заговорщика, перебирал в голове детали его плана и прикидывал, есть ли в них изъян и где. На первый взгляд, все смотрелось почти гладко – не считая самой идеи вызывать мифологических существ, разбрасывающих искры.

– Но как нам прокрасться с самоваром по парадной лестнице? – Он вопросительно изогнул бровь. – Нам подниматься на четвертый этаж, сейчас уже вечер, все возвращаются, запросто можно на кого-нибудь наткнуться. Как?

– Нам по парадной и не нужно, – пояснил Полев. – Дождемся Ореста у черного хода, заберем самовар – и наверх. Кому угодно сможем сказать, что идем пить чай, просто не будем упоминать, что в лазарете и с драконами. Так, ладно, хватит разговоры разговаривать. – Он потер руки. – У нас много дел. Значит, так, Жанно, иди сторожить черный ход: все знают, как часто ты бродишь по двору, – никто, если что, не удивится. Тося, отправляйся в кусты – как только доктор явится, идешь к Жанно и сообщаешь ему об этом. Саша, Витольд, вы – за книгой про драконов Шихуанди в библиотеку.

– Почему это мы в библиотеку? – нахмурился Александр.

– Я очень плохо умею врать, – вслед за ним предупредил Вислоцкий.

– Да потому что от тебя, Саша, никто не ждет безобразий! – нетерпеливо пояснил Полев. – Александр Елецкий – отличник и любимец профессоров, ничего неподобающего не выкидывает, от любых нарушений далек, никому и в голову не придет, что книга тебе нужна для чего-то, кроме чтения. А тебе, Витольд, – Полев серьезно взглянул на него, – врать и не придется. Просто поможешь Саше найти книгу, и вы вдвоем посмотрите, нужны ли для церемонии какие-то специальные слова.

– Я вижу, ты отлично подготовился, – хмыкнул Вислоцкий. – Но почитать книгу я точно могу.

– А ты что будешь делать? – осведомился Александр у Полева.

– А мы с Федей отправляемся на поиски Ореста, – заявил он. – Мы же сейчас приятельствуем с Черешиным, так что, даже если заглянем к ним домой, это не будет выглядеть странно. Ну! Время не ждет. За дело, господа!

У Александра была тысяча возражений. О том, что все это опасно и они обязательно попадутся, что ему кажется сомнительной идея доверять и деньги, и секрет какому-то там Оресту, которого он никогда в жизни не видел. О том, что вряд ли хоть кто-нибудь из них точно знает, как вызывать драконов, а главное – как их потом заставить исчезнуть. Все эти соображения казались ему разумными, вот только высказать их он так и не собрался. Было в Алексисе Полеве что-то особенное: стоило ему загореться идеей, как всем вокруг непременно начинало казаться, что она хороша. Что это чудесная, яркая, веселая идея, которую непременно нужно поддержать, и приведет она к последствиям по-настоящему замечательным. И чайная церемония с драконами обязательно станет во всех отношениях чудесным секретным праздником для Мити.

«А ведь этот чертов поэт даже не убеждал нас колдовскими стихами», – думал Александр. Минуя второй этаж с горячим самоваром в руках, полученным от Ореста в темном углу у кухни, и с книгой под мышкой, он старался ступать как можно тише.

Позади остались этаж аудиторий и лабораторий, библиотека, музыкальная комната и зал, выделенный под мастерскую художникам. По случаю выходного вечера свет экономили: на лестничных площадках горело по трехсвечному канделябру, в коридорах их тоже было немного. Корпус дремал под толстым покрывалом сгущающегося вечера. Александр подумал, что год окончательно поворачивает на зиму и от этого почти уютно.

Добравшись наконец до четвертого этажа, он подошел к двери лазарета, прислушался – вдруг Отто Францевич каким-то образом прокрался-таки обратно к своей работе? – и невольно улыбнулся: Митя в тишине мурлыкал какой-то романс. Что ж, по крайней мере, он там не мечется в жару, уже повод для радости.

Неловко толкнув дверь плечом, Александр ввалился в лазарет и радостно подал голос:

– Я вернулся! – Он со стуком поставил самовар на пол. – И принес тебе подарки: один вот. – Он выложил другу на кровать атлас. – Второй вот. – За ним последовал увесистый лорд Ладлоу. – Есть еще третий, но его пока нет… то есть его сейчас принесут.

Митя озадаченно помолчал, переводя взгляд с Александра на подарки, с подарков на самовар – и снова по кругу.

– Саша, я страшно тебе рад, я невозможно соскучился целый день сидеть в постели, да и вообще не пойми меня неправильно, но… – Митя опять покосился на самовар. Тот независимо поблескивал посреди лазарета. – Но почему тут это?

– Это долгая и странная история, – со вздохом откликнулся Александр и устроился в изножье его кровати. – Сейчас мы тебе все объясним. Кстати, ты любишь драконов?

– Драконов?! – Митины голубые глаза округлились. – И кто эти «мы»?

Александр собрался было начать рассказ о сегодняшних приключениях – как всегда обстоятельно, с самого начала, – и тут за спиной со стуком распахнулась дверь.

– Со светлым праздником! – провозгласил Полев, влетая в лазарет. В руках у него была коробка эклеров из «Свеаборга» и еще какие-то кульки со сладостями попроще.

– И просто хорошего вечера! – послышался сильнейший польский акцент, и Витольд с сахарницей и заварочным чайником в руках проскользнул внутрь следом за зачинщиком вечера.

– Где-то, где-то, где-то… – деловито проговорил Рощин, с улыбкой кивая Мите и обгоняя друзей. – Где-то у Отто Францыча кладовая… Должна быть не заперта… – С этими словами он исчез в дальнем конце лазарета, где был кабинет доктора.

– Доставай посуду, расставляй стаканы! – пропел Лорингофен.

– Добрый вечер, – тихо улыбнулся с порога Озерцев, прикрывая за собой дверь. – Надеюсь, тебе к вечеру получше.

Митя, все это время ошалело крутивший головой, наконец обрел дар речи и перестал таращиться на то, как Вислоцкий расставляет чашки на маленькой прикроватной тумбочке, которую выволок на середину помещения, а Лорингофен рыщет в поисках чего-то по всему лазарету.

– Так! – Митя хлопнул в ладоши, требуя внимания. – Что здесь происходит, господа?

Со стороны докторского кабинета послышался грохот, кто-то чертыхнулся, а потом оттуда вынырнул Рощин, вооруженный внушительным флаконом спирта и большой жестяной миской.

– Праздник! – с удовольствием сообщил он Мите. – Праздник дружбы и молодости, и…

– И драконов! – хором поддержали его Лорингофен и Полев, который придирчиво рассматривал свечу на тумбочке у Митиной кровати.

Воспользовавшись секундной паузой, Александр наконец вторгся в эти не слишком внятные пояснения:

– Мы гуляли все вместе, Митя, дошли до самого «Свеаборга». А когда вернулись в Корпус, подумали, в общем, что будет нечестно, если мы сегодня повеселимся, а ты так и просидишь тут весь день один под надзором Отто Францевича. – Александр улыбнулся.

– А заодно решили устроить настоящее чаепитие Цинь Шихуанди и вызвать чайных драконов, – продолжил Полев. – Сам понимаешь, когда еще такой случай выпадет?! – Он подмигнул Мите и утащил свечу туда, где Витольд уже поставил чашки, а Рощин – жестяную миску.

– Вообще-то, не понимаю, я никогда не слышал ни о чем подобном. – На бледном лице Мити отразилось заметное сомнение.

– Это ничего, – деловито отозвался Рощин и вылил в миску немного спирта. – Все ведь бывает в первый раз, верно? А у нас и правда обстоятельства сложились затейливо хорошо: и тайное чаепитие с самоваром, и маги всех стихий в наличии. Саша, Витольд, вы прочли что нужно?

– Мы прочли, что из-за одной из таких церемоний сгорел летний дворец императора, – улыбаясь, ответил Витольд, и по нему было видно, что это его нисколько не останавливает.

– Еще мы прочли, что начинать это все должен непременно маг огня, он пускает пламя, а маги воздуха и воды должны поймать его струями пара, – добавил Александр. – Маг земли должен обязательно присутствовать, чтобы потом позвать драконов в землю, где они и должны потухнуть. В тот раз, когда дворец сгорел, как раз мага земли у них и не было.

– Это нам все Алексис рассказал, – покивал Рощин, – и оттого у меня при себе целый карман земли. Ну что, чай разлит, Алексис, я сейчас подожгу спирт и лови пламя!

– Подождите, – остановил их Александр, – есть еще одно важное замечание. Чтобы драконы парили над нами, а не разлетелись повсюду и не сильно искрили, мы должны показать им единство. Показать, что не просто собрались поразвлекаться и чай попить, а что у нас церемония и мы в ней все как одно существо. Мы с таким справимся?

– Конечно, справимся, – уверенно ответил Алексис, – мы же союз! Пусть драконы посмотрят на нашу дружбу и благословят ее!

– Звучит безумно, но мне нравится! – Митя тихо рассмеялся. – Что ж… Спасибо, что пришли!

Александр ожидал увлекательного представления и не ошибся. Спирт в жестянке полыхнул синим пламенем, и Алексис сначала поймал огонь, заставив его плясать над ладонями, а потом направил его к струям пара, поднимавшимся из чашек. Витольд и Тося разом подняли ладони, воздух заискрил, и через секунду над столом действительно появились миниатюрные юркие фигурки. Наверное, они были похожи на драконов, вот только Александру казалось, что у некоторых из них просматриваются маленькие огненные клювы и хвосты, скорее похожие на птичьи. Лазарет погрузился в полумрак, и все завороженно смотрели на чудесных созданий, парящих над столом.

– Алексис, – тихо спросил Витольд, – тут явно четыре дракона и три птицы. Такие маленькие жар-птицы. Это нормально?

– Это… – Алексис медлил, и по нему было видно, что он пытается разгадать загадку. Потом он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. – Это потому что чай с сахаром! Китайцы так точно не пьют, а вот русские очень даже!

Все подхватили его смех, и чаепитие началось.

Александр потянулся за чашкой и, принимая напиток из рук Вислоцкого, едва заметно вздрогнул от укола острого счастья. Он не мог до конца разгадать это счастье, но чуял, что дело тут не в жаре огня и даже не в изящном колдовстве, а в непривычной возможности разделить с кем-то момент.

Рощин вскинул руку с чашкой, дождавшись, когда все посмотрят на него.

– Тост! – Он обвел компанию внимательным взглядом. – Я знаю, что у нас чаепитие, но оно церемониальное, а раз уж у нас русская церемония, то нам нужен тост!

– Тост! – азартно подхватил Вислоцкий.

– Тост! Тост! – подхватили Озерцев и Митя.

– А давайте скажет Полев! – Александр встретился с ним взглядом и поднялся на ноги. – Ты придумал все: и прогулку, и этот вечер. Тебе и говорить. Давай… Алексис!

Сияющие в полумраке глаза Полева вспыхнули ярче. Кажется, он с каждым встретился взглядом, прежде чем заговорить. Потом выступил вперед, поднял стакан повыше и начал:

– За дружбу, начавшуюся этим вечером, но родившуюся еще раньше – в минуты, когда все мы, по очереди и вместе, увидели друг друга в деле. – Он улыбнулся Витольду и Александру. – За честь, которой был и будет верен впредь каждый, кто сейчас разделит этот чай. – Полев скользнул взглядом по Лорингофену и Вислоцкому. – За радость, которая полна, только когда ее делишь с другом. – Полев мельком глянул на Митю. – За верность, которая, рожденная из доброты, особенно крепка. – Быстрая улыбка досталась Озерцеву и Рощину. – И за веселье, пусть оно не оставляет нас, где бы мы ни были, чем бы ни жили и куда бы нас ни забросила судьба! Виват, господа чародеи!

Под нестройное, слишком громкое для лазарета «виват!» Александр глотал чай, задыхался от жара, которым обжигали его пролетающие мимо создания, улыбался всем своим новым друзьям вместе и каждому по очереди и плавился, плавился, плавился – совсем как тот сахар в чае. Чай был вкусным, а сладости – еще вкуснее, но дело было, конечно, не в них. Значение имел только их сегодняшний день, разделенный на всех. Только возможность говорить – и слышать друг друга. Только непривычное чувство не-одиночества, вкус которого понравился Александру значительно больше эклеров.

Александру не хотелось себе в этом признаваться – и уж точно не хотелось делиться мыслями с остальными – но втайне он был уверен, что праздник им с рук не сойдет.

Доктор обнаружит в лазарете липкие следы от чашек или драконы все-таки что-нибудь прожгут. Кто-нибудь не в меру любопытный окажется под дверью, подслушает и донесет воспитателям. Кто-то из преподавателей поранится или обожжется в лаборатории и в самый неподходящий момент заявится просить помощи у Отто Францевича. В общем, что-то такое обязано было случиться, не может же все просто пройти хорошо, верно?

Как ни странно, он ошибся. Драконы и птицы танцевали над чашками всю ночь, а потом покорно улетели в карман Жанно. Не последовало никаких кар, порицаний или даже снисходительных разговоров с директором. Для Александра единственной платой за бессонную ночь с дюжиной песен и бесконечными разговорами стала головная боль наутро. Столкнувшись возле аудитории с Вислоцким и Лорингофеном, он обнаружил, что друзья страдают не меньше. Это было утешительно, пусть и слегка.

Головной боли в то утро ему внезапно добавил и господин Соболевский: стрелой ворвавшись на чужой урок, он сообщил, что через два дня начинается полноценное знакомство с магической юстицией, и пообещал визит в самый закрытый кабинет Корпуса. Там, по его словам, творилась «самая тонкая магия, с которой может соприкоснуться только чародей». Попросив всех быть «во всеоружии и воодушевлении» и хлопнув в ладоши на прощание, он умчался так же стремительно, как и появился. Александр остался осмысливать услышанное, нервничать, удастся ли себя проявить, и тереть подрагивающими пальцами гудящие виски.

К обеду Озерцев исцелил всех страждущих, даже Витольда, который оказался к ночным чаепитиям особенно неустойчив и выглядел теперь даже не бледным, а землисто-серым. После лечения Тоси он, однако, ожил, обрел свой обычный отстраненный вид и вернулся к делам как ни в чем не бывало. Понаблюдав своими глазами за чудесами, на которые способен их целитель, Александр решился задать ему несколько вопросов, давно не дававших покоя.

– Тося! – окликнул он друга на выходе с урока математики. – Можно тебя на пару слов насчет целительства?

– Что, тоже голова покоя не дает? – не то сочувственно, не то насмешливо пихнул его локтем Алексис. – Правильно-правильно, Тося лучше любых лекарей, один раз глянет – и ты свеж, как роса на рассвете.

– Ох, Алексис, шел бы ты, куда шел, – отмахнулся от него Тося. – Саше, между прочим, получше вас с Витольдом было, и его уже отпустило давно. Пойдем, поговорим, где потише. – И он деловито потянул Александра в один из пустых классов.

Пока они шли, Александр еще сражался с сомнениями насчет того, стоит ли обсуждать здоровье человека в его отсутствие, но потом вспомнил болезненную бледность и осунувшееся лицо Мити на фоне лазаретской подушки и решился окончательно.

– Послушай, Тося, – Александр прикрыл за собой дверь, чтобы избавиться от любопытных ушей. – Алексис, конечно, вечно сует нос куда надо и не надо, но сейчас он был прав: ты особенный целитель. Кажется, что даже постоять рядом с тобой – уже лечение.

– Да что ты, скажешь тоже… – смущенно улыбнувшись, замахал руками Тося: похоже, такие похвалы ему были и непривычны, и приятны.

– Я говорю правду, – твердо отозвался Александр. – И не пытаюсь льстить. И… у меня к тебе просьба: не мог бы ты как целитель посмотреть на Митю? Он меня тревожит. Есть же причина тому, что у него то инфлюэнца, то просто простуда, то вот из-за этой дряни, которую Федя случайно на алхимии устроил, ему одному так плохо стало. Вдруг он не просто болезненный? Вдруг это какое-то проклятие? Или его травят чем-то? Одним словом, вдруг вся эта болезненность из-за магии и нужно что-то срочно делать, а все это упускают?

Тося вздохнул, насупился, не торопясь отвечать. Александр всматривался в него, терзая пальцами правой руки манжету на левом рукаве. Неужели откажет? Но почему бы вдруг?

– Саша, я уже смотрел, – после короткой паузы отозвался Тося и встретился с ним взглядом. – Знаешь, как это бывает: когда человек целителю хоть немного близок, видеть его и карту его здоровья намного проще. Жаль, лечить от этого проще не становится. Так вот, прежде чем мы вчера жжёнку распили, я посмотрел. И – нет. Нет с Митей ничего особенного. Только, знаешь… – Тося помолчал, видимо, подбирая слова. – Он, если смотреть глубже видимого, похож на колодец, из которого черпают слишком много воды: это он так силы расходует. Как целитель скажу: ему бы угомониться немного, а то ведь его не хватит на все на свете. Думаю, я его изловлю и поговорю всерьез, – лицо Тоси на пару секунд стало строгим, а потом он задумчиво прибавил: – А еще в этом его колодце вода чистая-чистая, в ней вся магия, что рядом происходит, отражается, и дурная, и хорошая. Думаю, это значит, что он чувствительнее многих из нас. Вот потому ему и от некоторых вещей хуже, чем другим.

Александр смотрел на Тосю во все глаза: он и не думал, что целители обладают таким удивительным зрением и чутьем. Что могут такие удивительные вещи и при этом способны оставаться такими скромными. Ну, по крайней мере, Тося Озерцев способен.

– Я ответил, Саш? – мягко отвлек его от размышлений этот самый Тося.

– Да-да, Тося, конечно! – поспешно откликнулся Александр. – Спасибо тебе! Я подумаю, что и как с этим делать.

– Вместе, если хочешь, подумаем, – довольно заулыбался Тося и первым двинулся к выходу из класса.

Александр же полностью сосредоточился на новом предмете своих тревог: попытался за оставшееся время перечитать все руководства и исследования по юстиции, которые попались под руку, и даже поупражняться. В конце концов, должен же он был освежить знания, не так ли? Всего лишь по три часа упражнений по вечерам – ничто для такой сложной сферы, как магическая юстиция.

В назначенное утро Александр будто вернулся в свой первый день в Корпусе: чувствовал себя взволнованным, азартным и невыспавшимся. Он вместе со всеми топтался в большой гостиной второго этажа в ожидании профессора, гадая, почему нельзя было отправиться в кабинет сразу же. Клонило в сон, пробирал холод – ночью впервые налетела метель, а жарко топить спартанские правила Корпуса по-прежнему запрещали, – и каждый то и дело норовил повыше подтянуть воротник или спрятать озябшие пальцы в рукава.

– Кажется, Соболевский считает, что необмороженные чародеи не годятся в юстициары, – фыркнул Назиров, втягивая голову в плечи. Его оливково-смуглая кожа выглядела сейчас сероватой.

Кое-кто согласно хмыкнул, несколько человек усмехнулись или пробормотали что-то ему в тон, но все перекрыл резкий голос Тулупова:

– Господин Томас Джефферсон, да будет тебе известно, Назиров, утверждает, что «стоицизм учит нас мужеству и стойкости перед лицом несчастий, и это добродетель, необходимая каждому чародею». А это один из величайших юстициаров нашего века, – он говорил надменно, совсем не по-дружески. – Небольшие неудобства перед упражнениями в юстициарском деле или даже перед близким знакомством с ним – вполне справедливая цена. Считай это разминкой, как перед фехтовальным поединком.

Раздался одобрительный гул голосов. Вероятно, если бы Назирова так отчитал кто угодно другой, он бы не стерпел, но перед Тулуповым предпочел смолчать, только независимо передернул плечами. А вот Александр молчать не стал: это было бы неправильно.

– Браво, Тулупов, – прозвучало громко, и многие обернулись. – Хотя, мне помнится, первым сходные мысли высказал еще Эпиктет.

Тулупов, кажется, колебался, откликнуться ли сдержанно или сказать колкость. Тонкие губы дрогнули, но тут дверь в гостиную распахнулась и на пороге появился профессор Соболевский.

– Читаете Джефферсона, господин Тулупов? – он вскинул брови. Темно-серые глаза блестели любопытством. – И спорите о нем? А вы, господин Елецкий, предпочитаете ему Эпиктета? Что ж, меня, похоже, ожидают весьма интересные ученики. Идемте, друзья мои, – это он адресовал уже всем собравшимся. – Юстиция нас ждет.

Профессор сделал приглашающий жест и первым зашагал вперед. В пальцах он вертел серебряный ключ, по которому каждые несколько секунд пробегали магические искры.

К некоторому удивлению Александра, сначала профессор привел их в библиотеку, с которой они, казалось бы, уже успели познакомиться и в которой не было ничего особенного. Самый обычный интерьер: много темного дерева, книжные шкафы от пола до потолка, уставленные по алфавиту многочисленными томами, маленькие стремянки, чтобы добираться до верхних полок. Пологая винтовая лестница на полуэтаж, где стояла литература посложнее – и для многих поскучнее. Тяжелые темно-зеленые шторы, несколько столов и конторок. И над всем этим – тишина и сосредоточенность, словно рожденные неким книжным духом.

Вряд ли библиотека Корпуса стоила того, чтобы отправляться осматривать ее с такой торжественностью, да еще и в сопровождении профессора. Александр озадаченно покосился на Соболевского: неужели он склонен к театральным эффектам?

Будто откликаясь на его мысли, подал голос Витольд:

– Простите, Адам Николаевич, но мы уже не раз бывали в библиотеке…

Соболевский только мимолетно усмехнулся, обернувшись через плечо:

– Не беспокойтесь, Вислоцкий, я вовсе не собирался присваивать себе заслугу того, кто впервые привел вас в библиотеку, – он слегка улыбнулся. В толпе послышались смешки. – У нас тут другая цель, мы просто минуем читальный зал. Не отставайте! – И прежде чем кто-то успел с ним поравняться, он стремительно взлетел по винтовой лестнице на полуэтаж.

Студенты заторопились следом. Когда они нагнали профессора, он уже открывал серебряным ключом дверь, которую все привыкли считать то ли створкой еще одного большого книжного шкафа, то ли ходом в какое-нибудь очередное книгохранилище. Как оказалось, думавшие так были даже не совсем неправы.

Комната, в которую они вошли, по размерам составляла не больше четверти от читального зала. Узкая, без окон, она была бы сумрачной, если бы не странные потолочные лампы, светившие без огня. Они напоминали обычные фонари для экипажа, но сияли ровно, мягко, сильно. И освещали удивительное собрание: повсюду – на столах под стеклом, на небольших этажерках под прозрачными колпаками, в шкафах – прятались книги, свитки, письма.

– Здесь холодно, – вдруг нарушил тишину Назиров. Его голос звучал на тон выше, тревожнее и напряженнее обычного. – Почему здесь так холодно?

– В этой комнате и должно быть так жутко? – присоединился к нему Винклер.

Остальные молчали, но явно чувствовали нечто похожее. Профессор Соболевский между тем, скрестив руки на груди, сдержанно улыбался и изучающе рассматривал своих учеников.

– Где мы, Адам Николаевич? – негромко спросил Александр, выдержав его взгляд. – Здесь ведь действительно прохладно и… немного неуютно.

– Немного! – фыркнул Алексис где-то в толпе у него за спиной.

Соболевский помолчал еще немного, потом кивнул какой-то своей мысли и наконец заговорил:

– Я рад, господа, что вы достаточно чувствительны к здешней атмосфере. Это говорит о том, что вы не зря приняты на старшую ступень. Далеко не у всех из вас мне как юстициару предстоит принимать экзамен, но познакомиться с нашей магией хотя бы в малой степени предстоит всем, так что считайте это испытанием на входе в наш мир. – Соболевский мягко усмехнулся, окинул странную комнату взглядом и заговорил снова: – Мы с вами находимся в кабинете редкостей – предмете гордости Корпуса, объекте моего постоянного внимания и, скажем так, беспокойства. – Он коснулся ладонью стекла на столе, и лежавшая под ним пожелтевшая бумага засветилась мертвенным светом.

В толпе началось движение: кто-то немного отступил, другие запереглядывались. Александру одновременно захотелось оказаться подальше – и шагнуть к столу, разглядеть в деталях то, что так отреагировало на близость человека.

– И что же это за редкости, что от них так не по себе? – Тулупов заговорил с подчеркнутой небрежностью, но, обернувшись, Александр увидел, как напряжена его челюсть: кажется, он старательно боролся со страхом, о котором никого не хотел оповещать.

Соболевский скользнул взглядом по ним обоим и заходил по комнате, посматривая то на одно, то на другое здешнее сокровище.

– Эти редкости – договоры. Завещания. Декларации, экономические и политические. Брачные контракты. Любовные клятвы. И даже письменные вызовы на дуэль. – Он коснулся одного из стеклянных колпаков, который немедленно завибрировал. – В случае с каждым из них была причина, чтобы нам доверили его хранение. Как вы думаете, что их всех объединяет?

На некоторое время повисло молчание. Кто-то шептался с соседом, кто-то тянул шею, чтобы получше рассмотреть какую-нибудь бумагу. Сам Александр разглядывал ту самую, поблескивавшую мертвенным светом.

– Ну тут ведь и думать нечего, Адам Николаевич! – звонкий голос Алексиса вдруг разбил вязкую тишину. – Не верю, что говорю это, но Винклер прав: они все жуткие. Тут же так странно, как будто тебе домовой на загривок запрыгнул.

Александр нахмурился: да, разумеется, и Винклер, и Алексис правы, ощущение жути здесь есть, его не отогнать, но спрашивают их явно не об этом. А главное, тут… У него будто свет в мозгу зажгли, и он выдохнул быстрее, чем успел все в деталях додумать:

– Каждый из этих договоров имеет печать преступления! – получилось резко и громко.

– Преступления или… преступного замысла, – поддержал его Витольд. – Подождите… Юстициар вкладывает чародейскую силу в свою личную печать, которой незримо скрепляет договор, вверенный ему, так? Печать может иметь вид вензеля, еще какого-то личного знака, росчерка, а лучшие могут вложить свое повеление в сами чернила, волокна бумаги, в обычное слово, например «повинуйся», или «остановись», или «плати долг чести». Так?

– Так, – губы Соболевского снова дрогнули в улыбке. – Хотя последнее – уже три слова.

– Это неважно, – отмахнулся увлеченный размышлениями Витольд. – Задача юстициара – поддерживать нерушимость договоров, хоть между королевствами, хоть между мещанами, которые заняты куплей-продажей козы. Pactum serva – «храни договор», вот что было когда-то выбито на щите древнего юстициарского ордена^[7]. Но если юстициар обращает силу во зло, например способствует разрушению договоренностей или еще как-то противоречит собственной магии, то… она так или иначе извращается, – под конец Витольд немного сбился и стушевался.

Соболевский молчал, задумчиво глядя на него, и не торопился ни опровергать, ни подтверждать его слова. Александр ринулся на выручку: шагнул вперед и, разом привлекая к себе взгляды, поспешно заговорил:

– Юстициар скрепляет добровольный договор, правосудный приговор, закон на благо страны и служит им опорой. Но если он вступает в преступный сговор, в дурной замысел, – его сила служит порабощению. Рабами, несущими на себе тяжелый груз, чувствуют себя те, кто подпал под такой договор или контракт. – Александр украдкой перевел дух, втайне радуясь, что потратил часть лета на чтение книги «О смертях и гибелях юстициарских».

От того, что они с Витольдом сейчас наговорили, в комнате точно не стало уютнее: наоборот, будто бы похолодало сильнее, а мертвенный свет от пожелтевшей бумаги начал казаться ярче. Витольд смотрел на Соболевского явно в ожидании пояснений, Тулупов, хмурясь, рассматривал какой-то затейливо исписанный и украшенный полудюжиной виньеток лист под колпаком. Остальные студенты не приближались: предпочитали держаться поближе к двери, через которую все они сюда пришли.

Соболевский, наконец, кивнул – похоже, он привык так делать, когда был чем-то доволен, – и, пройдясь по комнате, присоединился к ученикам.

– Вы правы, господа. – Александру с Витольдом досталось по одобрительной улыбке. – Все так. Скверная судьба у тех, кто порабощен юстициарской печатью, в которую вложены только воля и повеление, но ни согласия, ни справедливости. И скверная вдвойне, если человек просто, к примеру, принял наследство по завещанию, условия которого измотают его и которое скреплено порабощающей волей. Но никто не применяет чародейскую силу без последствий, и наши последствия в том, что со временем такой договор начинает разлагать сам себя. Гниют юстициарские нити, которые мы вкладываем в чернила, в волокна бумаги или ткани, источают гнилостный запах, излучают мертвенный свет. Говорят, «бог шельму метит», – Соболевский вдруг жестко усмехнулся. – Так это или нет, не знаю, но неправедные договоры мечены всегда, и чем более преступен был замысел, к которому юстициар приложил руку, тем сильнее это становится заметно. Кстати, и сами юстициары, работающие над такими договорами, часто заметны опытному глазу: скрытые и явные болезни берут постепенно верх над ними, проявляются во внешности и нередко делают их пугающе уродливыми.

По толпе студентов прошел шепот. Кто-то попятился еще дальше, кто-то, наоборот, подался вперед, чтобы получше рассмотреть все вокруг. Лампы внезапно вспыхнули ярче, за спиной у Александра в ответ на это ахнули.

– То есть мы сейчас в окружении несправедливых договоров? – с азартным интересом спросил Федя.

– Именно так, – кивнул Соболевский.

– Но зачем? – В голосе Витольда отчетливее прорезался акцент. – Разве они не должны… Ну… Разве настоящие юстициары не должны были что-то с ними сделать? Как-то их уничтожить, разрушить их действие? Зачем хранить их здесь?

Соболевский помрачнел, коснулся рукой стекла над мерцающей бумагой, заставил поблекнуть ее свет. Потом поднял глаза на студентов и негромко отозвался:

– Это немногие сохраненные образцы. Они зрелищно смотрятся, но не в состоянии причинить серьезного вреда. По той простой причине, что те, кого эти документы затрагивали, либо умерли достаточно давно, либо обезумели, и, увы, бесповоротно. – Мрачная улыбка скользнула по его губам. – Эти бумаги отданы в кабинет Корпуса, чтобы вы могли своими глазами увидеть неявные опасности темной стороны юстициарской магии и все ее последствия. Некоторые из них мы со временем рассмотрим на уроках, я у вас на глазах расплету гниющие юстициарские нити, покажу, как они были созданы и что им можно противопоставить. Все ли вам понятно, господа, и есть ли у вас вопросы?

Алексис опять опередил всех – пробился в первый ряд, обвел столы и этажерки восхищенным взглядом и едва ли не радостно выдохнул:

– То есть, получается, что «кабинет редкостей» – это «кабинет преступностей»? – Он заглянул в глаза Соболевскому. – Все, что здесь есть, кого-нибудь убило? Нет чего-нибудь такого… редкостного и драгоценного?

– Есть, конечно, – глаза профессора лукаво блеснули. – Мы храним Юлианов дар, который Юлиан Отступник запечатал своей силой, чтобы вернуть Риму языческую веру, но нити расплели втайне от него, и в решающий момент указ не имел силы. – Соболевский распахнул дверцы небольшого шкафа у себя над головой и показал стеклянный футляр, под которым были видны обтрепанные края древнего пергамена. – На одном из ближайших уроков я покажу вам на его примере, как творили юстициарские плетения римляне. Еще у нас «Рогнедино слово», но узнать, что это такое, чем славно и почему опасно, будет вашим заданием, ищите в библиотеке. А теперь идемте за мной. – Он развернулся и пошел вглубь комнаты, где, как оказалось, скрывалась еще одна дверь.

Следующее помещение несколько меньше напоминало зловещий кабинет средневекового ученого. Здесь были высокие окна, через которые лился самый что ни на есть прозаический свет ораниенбаумской осени, в два ряда стояли четыре стола, вдоль стен – несколько небольших книжных шкафов. Всюду висели большие листы с алфавитами – готической латынью, глаголицей и странными закорючками, которые Александр, перебрав все, что читал в последнее время, не смог узнать. На небольшом постаменте у окна белел мраморный бюст кого-то лысого. Соболевский прошелся по комнате и остановился перед студентами, положив этому кому-то руку на лысину.

– Это великий законодатель Солон, господа. По крайней мере, в представлении скульптора месье Мулена, изваявшего его. – Он осмотрел Солона с сомнением, явно не будучи уверенным, что тот так выглядел в реальности. – Солон будет наблюдать за теми из вас, кто изъявит желание учиться юстициарской магии и кого я сочту достаточно способным, чтобы его учеба не была пустой тратой времени. Здесь вы будете упражняться во внимательности, в сдержанности нрава, в равновесии духа, а заодно и в работе, за которую нас так часто называют не только стряпчими, но и писарями, – едко усмехнувшись, Соболевский широким жестом обвел алфавиты. – Вам предстоит научиться работать с древнейшими буквами, вплетая в них нити своей силы с идеальной точностью, и только потом вы перейдете к языкам сегодняшним. Вам предстоит писать чернилами и грифелем, медленно и быстро, наполнять магией слова и саму бумагу – и не сбиваться, что бы ни препятствовало вам. Чтобы достичь уровня, при котором я смогу назвать вас собратом-юстициаром, вам придется проводить здесь очень много времени. Взвесьте свои силы и свою готовность все их в это вложить. И только после этого приходите ко мне.

В его глазах, пока он обводил студентов внимательным взглядом, будто собирался шторм. Который, впрочем, немедленно развеялся, стоило только Соболевскому вернуться к прежнему, почти дружескому тону:

– Для всех остальных наша наука останется чем-то вроде занимательных писаний лорда Ладлоу или господина Стерна, – он улыбнулся. – А чтобы вы и из этой комнаты вышли, узнав нечто примечательное, предложу вам: вглядитесь. – Соболевский указал на лист на стене, изукрашенный закорючками. – Это китайское письмо чжуань-шу, крайне требовательное к пропорциям, выполнено мной. Если решитесь, я научу вас и этому. Научу твердости руки и тонкости каллиграфии в самых непростых условиях. А может быть, научу и китайскому языку. А теперь вернемся в библиотеку. – Он хлопнул в ладоши. – Нам предстоит дискуссия о магической законности и о том, как должны соотноситься с ней умения и действия юстициара.

Следуя за Соболевским через учебную комнату, узкий коридор в кабинет редкостей и дальше, Александр был занят одним: старался понять, чем же все-таки очарован больше – китайскими закорючками чжуань-шу, тем, какую жуть способны нагнать гниющие юстициарские документы, или все-таки профессором Соболевским и его манерой рассказывать обо всем, что он считал важным. Последняя захватывала все больше.

Библиотека, ярко освещенная и лишенная сгущенной чародейской энергии, показалась после темных потайных кабинетов уютной и свободной от всяких мрачных загадок. Александру не слишком хотелось признавать это, но, кажется, он и сам вздохнул с облегчением, немногим меньше, чем какой-нибудь Винклер, который мигом порозовел и принялся перешептываться с Назировым.

Желая поскорее собраться, Александр перевел взгляд на друзей. Витольд и Федя явно чувствовали себя хорошо, Алексис был бледен, но храбрился, а вот Тося Озерцев выглядел нехорошо. Жанно отвел его в сторону, к окну, и там что-то тихо ему говорил, кажется, убеждал в чем-то. Александр поспешил к ним.

– Что с вами? – негромко спросил он, по очереди всматриваясь в обоих. – Что-то случилось?

– Нет-нет, Саша, все хорошо, – Тося одарил его своей обычной ласковой улыбкой. – Я просто… Душно там, у Адама Николаевича, вот у меня и закружилась голова. Но совсем немного, тут и говорить-то не о чем, – торопливо прибавил он, поглядывая на Рощина.

Жанно, ничуть не убежденный, прямо-таки навис над Тосей и Александром.

– Его мутит, в голове карусель и руки-ноги дрожат! – рыкнул он сквозь зубы. – Он просто отставать от всех не хочет, вот и терпит, а ему бы отлежаться. Скажи ему, Саша, от моего беспокойства отмахивается, так, может, хоть к твоим рассуждениям прислушается.

Удивительное дело, еще недавно он не был ни Жанно, ни Тосе не то что другом, а даже приятелем, и вот один из них уже просит, чтобы он переубедил другого. И ведь в этом есть смысл: Озерцев столь же упрям, сколь и мягок, соглашаться готов только со взвешенными суждениями, которые кажутся ему правильными. Что ж, придется попытаться.

Александр чуть улыбнулся Тосе:

– Послушай, если ты действительно чувствуешь себя так, как Жанно говорит, то тебе лучше отдохнуть. Соболевский поймет, это же не Овинов, которому нравится ставить всех в дурацкое положение. Иначе могут быть последствия, – он немного понизил голос: не хотелось, чтобы кто-то подслушал, переврал и начал распространять страшные истории. – Я читал в одной книге о средневековых юстициарах, что несправедливые договоры могут быть ядовитыми и причинять вред даже тем, кто просто оказывается рядом. Там об этом было сказано вскользь, и я решил, что это преувеличение, но теперь думаю, речь шла вот о таких бумагах, какие мы сейчас видели. Что, если они тоже могут так вредить, несмотря на все предосторожности, на футляры, под которыми их держат?

Александр не был до конца уверен в своей идее, она казалась ему скорее гипотезой, но Тося явно заколебался, коснулся рукой чуть повлажневшего лба. Он собрался было что-то переспросить, но тут рядом раздался знакомый голос:

– Ваш интерес к средневековым юстициарам похвален, Елецкий. Вы верно рассуждаете. – Профессор Соболевский шагнул в их круг, будто они что-то на равных обсуждали. – За исключением некоторых деталей: прямого вреда подобные бумаги причинить не могут, но могут источать магические миазмы. Тот, кто их улавливает, обычно ощущает слабость, головокружение, тошноту, которые через некоторое время отпускают, но измотать могут изрядно. Скажите, Озерцев, – его пронзительный взгляд обратился к Тосе. – У вас предрасположенность к природному чародейству или к целительству?

Тося на мгновение смутился от внимания наставника, еще и доставшегося из-за недомогания, – но потом поднял взгляд и слегка кивнул:

– Да. У меня и то и другое. То есть… я хорошо чувствую силы природы и живых существ, но вижу себя целителем, – отозвался он и прислонился к стене: кажется, дурнота усиливалась.

– Ясно, – Соболевский досадливо нахмурился. – Чародеи, совершенствующиеся в природных науках, часто чувствительнее других к любому магическому яду. Прошу прощения, Озерцев, – он на секунду склонил голову перед Тосей. – Моя вина, я должен был это учесть. Вы можете быть свободны, отдохните. Кто-нибудь из ваших друзей расскажет вам об оставшейся части урока и о задании.

– Но, Адам Николаевич… – Тося растерянно посмотрел сперва на профессора, потом на друзей.

– Никаких споров. Отдыхайте, – скомандовал Соболевский. – Чтобы через десять секунд духу вашего здесь не было.

Стоило только Тосе пробормотать благодарности, а затем почему-то извинения и направиться к двери, профессор остро глянул на Жанно:

– А вы, Рощин? Я наслышан о вашем владении силой земли, как вы сейчас?

Жанно заулыбался. Теперь, когда Тосю отпустили, он держался расслабленнее, даже напряженные широченные плечи чуть опустились.

– Все хорошо, профессор, у меня шкура намного толще Тосиной.

Несколько секунд Соболевский сверлил его испытующим взглядом, потом коротко кивнул и сделал приглашающий жест:

– Рад это слышать. В таком случае вернемся к остальным, закончим урок. – Подойдя к большому овальному столу в центре библиотеки, он остановился за ним и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь к себе внимание. – Господа, прошу вашего внимания еще на полчаса! Поскольку наш урок сегодня больше похож на философский клуб, располагайтесь так, как вам будет удобно: берите стулья, подвигайтесь ближе.

Тут же возник небольшой хаос, пока все усаживались, но стих он быстро: студентам явно было интересно, что же такого предстоит обсудить. Александр устроился по левую руку от Соболевского, заметил краем глаза, как рядом занял место Витольд, а затем столкнулся взглядом с Тулуповым, который сел по правую руку от профессора. Забавно было это видеть: похоже, они трое намерены неотступно держаться к Соболевскому поближе.

– Что ж, господа, теперь, когда вы, надеюсь, вновь сосредоточились, обсудим один из главных вопросов юстициарской науки, – заговорил он в полной тишине. – Только что вы видели в кабинете бумаги, чьи юстициарские нити буквально гниют и отравляют пространство вокруг. Мы говорили о том, что чаще всего подобное происходит, когда юстициар вкладывает силу в несправедливый или неправосудный документ, вступает в преступный сговор, чтобы контрактом или законом кого-то поработить. Но все это – просто слова, пока не определено, что именно считать несправедливым, неправосудным, порабощающим. – Соболевский обвел собравшихся взглядом. – Итак, какого рода документы, по-вашему, можно так назвать? Когда и при каких условиях можно так их оценивать?

Александр, сцепив на столе пальцы, прошелся взглядом по лицам соучеников. Кто-то выглядел растерянным, кто-то – обескураженным, как будто его спросили об очевидной вещи, кто-то, похоже, напряженно размышлял, а кто-то сидел как на иголках, не иначе – от желания скорее ответить и показать себя. Вид этих последних Александра подхлестнул. Подняв руку, он дождался кивка от профессора и поспешно заговорил:

– Полагаю, что несправедливым и порабощающим можно назвать «Слово о власти и безвластии», написанное Святополком Окаянным после убийства князей Бориса и Глеба и прочитанное перед народом. – Александр физически ощутил, как внимательно смотрит на него Соболевский, и повыше вскинул голову, чтобы скрыть волнение. – Нам известно сегодня, что в него была вложена сильная юстициарская воля, поэтому оно не просто утверждало власть Святополка над русскими землями, но и подчиняло ему каждого, кто «Слово» читал, слышал или узнал о нем в пересказе. Сегодня мы знаем его еще как «Окаянное слово».

Соболевский задумчиво покивал, все так же рассматривая его, скользнул быстрым взглядом по остальным студентам, а потом негромко произнес:

– Елецкий, все мы знаем, что князь Святополк прозван «Окаянным» за жестокое убийство младших братьев, а вместе с ним «окаянным» стало и его «Слово». Это простая история. – Профессор побарабанил пальцами по столу. – Но построим-ка гипотезу: предположим, Святополк обошелся бы без убийств самых юных и невинных, просто боролся бы со старшими братьями и не заслужил бы ни страшную репутацию, ни мрачное прозвище, но при этом такое «Слово» ровно с такой же юстициарской волей написал бы. Как в этом случае? – Глаза Соболевского сузились. – Указ все еще был бы несправедливым? Юстициар, которому приказали бы приложить к нему руку, все еще рисковал бы тем, что со временем его магия начнет разлагаться и гнить, а сам он ослабнет и заболеет? Или нет?

Что за подвох в этом вопросе? На чем профессор пытается его поймать? Александр нахмурился, мысленно перебирая все, что знал по теме, которую сам сейчас вытащил на обсуждение. Да нет же, все верно, он внимательно читал учебники, невозможно вообразить Святополка без убийства братьев. Зачем понадобилась такая гипотеза?

Александр с сомнением взглянул на Соболевского, медленно заговорил:

– Господин Татищев полагает…

– Нет-нет! – Соболевский предостерегающе вскинул руку и слегка улыбнулся. – Господин Татищев великолепен как историк и интерпретатор, но сейчас мне совершенно неинтересно его мнение. Я хочу узнать, что думаете вы.

В библиотеке стало так тихо, что, наверное, было бы слышно, как малейшая пылинка пролетит. Одни с любопытством ждали интересного рассказа от Александра, а другие предвкушали его провал. Что ж, похоже, никакой опоры на признанные авторитеты.

– Я думаю, что «Окаянное слово» было бы несправедливым и преступным в любом случае, – произнес он, встретившись взглядом с профессором. – Святополк не имел права на княжеский престол, а раз так, то не мог требовать от подданных повиновения и подчинения ему как князю. Идея «Слова» изначально была преступной, и юстициар, который взялся бы вложить в него свою волю, это преступление разделил бы.

Улыбка Соболевского стала шире, во взгляде вспыхнули одобрение и азарт, которого Александр раньше за профессором не замечал. Он задумчиво хмыкнул, а потом спросил:

– Почему же Святополк не имел права на княжеский престол?

– Потому что его отец Владимир не хотел видеть его своим наследником, подозревал в заговоре и отправил в заточение, – уверенно откликнулся Александр: эту часть истории он хорошо знал. – Только смерть Владимира позволила Святополку освободиться и захватить трон. Но этот захват он планировал и раньше; возможно, если бы не разоблачение, он убил бы своего отца и так сел бы на престол.

Соболевский усмехнулся, собираясь ответить, но заговорить не успел: раздались шаги, со стуком распахнулась дверь, и в библиотеку стремительно вошел Осип Романович Келейников. Как и при первом появлении, он щеголял мундиром с иголочки, был подтянут, а смотрел так приветливо и безмятежно, словно его ждал солнечный, полный отдыха и покоя день.

Соболевский встал, следом за ним начали подниматься студенты, но Келейников протестующе замахал руками, улыбаясь им всем как родным:

– Сидите, господа, сидите! Я к вам так бесцеремонно ворвался совсем не для того, чтобы помешать учению или устроить гвардейский смотр на плацу.

– Если смотр все же необходим, мы готовы, – отозвался Соболевский, и не думая садиться. Он смотрел дружелюбно, сдержанно улыбался, но его глаза оставались серьезными.

Мимоходом Келейников бросил на профессора такой острый взгляд, что Александру вдруг стало не по себе и захотелось – лишь на секунду – чтобы их наставник держался скромнее, угодливее, любезнее. Тут же он рассердился на себя и уже сам вскинул голову повыше. Краем глаза заметил при этом, как Витольд пытается скрыться за плечом Рощина, а Федя и Алексис, наоборот, тянутся вперед, будто нарочно стараясь привлечь внимание незваного гостя.

– Ну что вы, Адам Николаевич, вовсе он не необходим, – Келейников махнул рукой, как если бы Соболевский сказал что-то смешное. – Зачем нам этакий официоз, право слово. Я же побеседовать зашел, всего лишь побеседовать.

– Со мной, Осип Романович? – мягко уточнил профессор.

– О, нет-нет, – Келейников неторопливо двинулся вокруг стола, за которым сидели студенты. – Сейчас – с вашими талантливыми учениками. – Он сделал еще несколько шагов, всматриваясь то в одного, то в другого, и остановился напротив Алексиса. – Вот, например, вы. Как вас зовут?

Алексис пружинисто поднялся с места, непослушная русая прядь упала ему на лоб. Смотрел он так, будто собрался весь класс защищать от вторженца.

– Алексей Полев, сударь, – звонко откликнулся он, помедлил пару секунд, а потом сдержанно поклонился.

Келейников помолчал, скользя по нему изучающим взглядом, подождал, пока он поднимет голову, и заговорил снова:

– Что ж, Полев, со мной вы уже знакомы благодаря Василию Федоровичу, а я бы теперь хотел получше познакомиться с вами и, конечно, с вашими знаниями, – улыбка Келейникова стала слаще прежнего. – Будьте так добры, поведайте мне, почему заговор против князя Владимира сделал несправедливыми все попытки Святополка Окаянного добиться подчинения и послушания своих подданных? Почему «Окаянное слово» было обречено?

Александр похолодел. «Заговор против князя Владимира». Заговор против отца, законного правителя. Черт, что же он наделал, неужели нельзя было придумать другой пример, отвечая на вопрос Соболевского?! Не так ведь много лет прошло, в обществе все еще шепчутся о кончине императора Павла Петровича^[8] и о восшествии его сына Александра на престол. Черт! Дважды черт! Это точно не то, что нужно обсуждать с кем-то вроде Келейникова.

«Осторожно, ради бога, Алексис, осторожно! Раз в жизни будь осторожен!»

Он так и впился в Полева взглядом, но тот и бровью не вел, только улыбался Келейникову, будто был страшно рад его видеть.

– Магическая юстиция тесно связана и с буквой, и с духом закона, – все так же звонко отчеканил Алексис. – Святополк подозревался в преступлении, отец не хотел видеть его наследником, а народ княжества о случившемся слышал и тоже хотел себе другого князя. Значит, можно сказать, что Святополк нарушил все законы при жизни отца, а после его смерти решил поработить подданных и подчинить себе волю братьев. – Под конец Алексис все-таки метнул быстрый взгляд в сторону Соболевского: проверить, одобряет ли профессор ответ. Но у того сейчас было слишком непроницаемое лицо, чтобы что-то по нему угадать.

Александр отчаянно хотел влезть, как-то ситуацию сгладить, если станет необходимо, и от невозможности это сделать даже пальцы зудели. Ответ Алексиса точно не отводил грозу, но все-таки Келейников пока смотрел вполне благосклонно. Может, обойдется без последствий?..

– Интересно, интересно… – Келейников задумчиво покачал головой. – А по-вашему, Полев, подданных можно поработить?

Студенты еле слышно зашептались, а Александру теперь захотелось зажать Полеву рот. Пусть лучше молчит, как пень, чем отвечает в своей обычной манере! К сожалению, перепрыгнуть через стол и оказаться рядом с Алексисом было решительно невозможно, оставалось только сидеть и, не дыша, ждать бури. Которая не заставила себя долго ждать.

– Разумеется, можно, сударь! – Алексис так и сверкнул глазами. – Если правитель знает волю подданных, знает, что полностью ей противоречит, что действует им поперек души, но, нисколько о них не заботясь, подчиняет их своим желанием, это порабощение. Мы ведь знаем, что писали об этом римляне.

– Интересно-интересно, – снова проговорил Келейников. Теперь он выглядел более чем довольным. – Садитесь же, друг мой, к чему стоять столбом? – Он положил руку Алексису на плечо, и тот опустился на свое место.

Келейников снова осмотрел собравшихся, выглядывая, видимо, новую жертву, но в этот раз поохотиться ему не удалось.

Тулупов вдруг поднял руку и подал голос:

– Разрешите добавить, Осип Романович? – он посмотрел в лицо Келейникову.

Тот обернулся, заинтересованно вскинул брови, смерил Тулупова оценивающим взглядом, потом повел рукой, приглашая говорить.

– Осмелюсь сказать, что построение моего соученика, – Тулупов метнул взгляд на Полева, – изначально неверно. Воля подданных принадлежит государю, только он определяет, как им жить и что для них лучше, и чародейская сила юстициара укрепляет и подтверждает это. Таким образом, нельзя сказать, что это сделало преступными намерения Святополка, его поступки или написанное им «Слово».

– И что же тогда их таковыми сделало, господин?.. – Келейников все рассматривал своего нового собеседника.

– Тулупов, сударь, Павел Тулупов, – он на несколько секунд склонил голову. – А сделало их таковыми то, что он, как говорят сказания, шел против божественного веления, ведь именно оно сказало князю Владимиру отрешить его от престолонаследия. Не будь это так, все намерения и действия Святополка были бы справедливы.

– По-твоему, его участие в заговоре, его желание делать только то, что он считал правильным, тоже было бы справедливым?! – с места возмутился Полев.

«Да замолчи же ты! – Александр даже зубами скрипнул, переводя взгляд с одного на другого. – Достаточно уже сказал!»

Судя по всему, Соболевский тоже так думал, потому что немедленно вмешался, негромко, но сурово:

– Полев! Позволю себе заметить, что сейчас говорят не с вами.

– Прошу прощения, Адам Николаевич, – Алексис вспыхнул и мгновенно притих, потом взглянул на Келейникова: – Простите… Осип Романович.

– Ничего-ничего, в юности порыв не только извинителен, но и вызывает добрые чувства у того, кто наблюдает его, – он ласково улыбнулся Алексису, потом вновь посмотрел на Тулупова, помолчал секунду-другую и прибавил: – Благодарю за взвешенный ответ, Тулупов. – Келейников задумался ненадолго, затем заговорил опять: – Скажите мне, господа, исходя из услышанного, справедливо ли говорить, что правитель становится поработителем только тогда, когда огнем и мечом идет завоевывать чужой народ и совершает зло над ним?

По классу опять пронесся шепот. По отдельным словам Александр уловил, что ищут не столько правильный ответ, сколько тот, который «важному гостю» понравится. Это и раздражало, и было вместе с тем понятно, и хотелось высказаться самому, чтобы не дать неприятному и, похоже, опасному разговору забрести в совсем уже непредсказуемые дебри.

Александр поднял руку:

– Осип Романович? – Надо же было как-то исправлять положение, которое сам же создал. – Позвольте ответить?

Келейников смерил его рассеянным взглядом, покачал головой.

– Непременно, мой друг, непременно, – произнес он и еще раз осмотрел студентов. – Немного позже. Мне бы хотелось услышать ответ… Вы, да-да, вы, как вас зовут?

Александр с тревогой понял, что обращается Келейников к Витольду, который без того сидит от злости бледный как смерть, сверкает глазами и, похоже, жаждет поделиться своими мыслями, на всеобщую беду.

«Да что ж за день сегодня такой?!» – Александр на секунду даже зажмурился от досады.

– Князь Витольд Вислоцкий, сударь, – прозвенел голос Витольда, и, открыв глаза, Александр увидел, как тот поднялся и выпрямился во весь рост. – Осмелюсь сказать, что завоевание вовсе не обязательно и не каждый поработитель – завоеватель. Народ может быть, по сути, продан, подарен, вместе с землей присвоен под угрозой уничтожения более сильными соседями. Истории известны подобные примеры.

Как же тихо вновь стало в библиотеке, как невыносимо, невозможно тихо. Вряд ли хоть кто-то не понимал, к чему может вести поляк, произнося такие слова.

«Что же вы все ни молчать, ни говорить как надо не умеете?» – тоскливо подумал Александр, глядя на друга, на скулах которого сейчас проступил лихорадочный румянец.

– И разумеется, лучше всего они известны человеку с фамилией «Вислоцкий», – Тулупов произнес это очень тихо, но только глухой не различил бы в его голосе едкую иронию.

– Тулупов! – оклик Соболевского на этот раз прозвучал по-настоящему резко.

Александр не сразу сообразил, что за негромкий суховатый звук раздался вслед за этим. Только обернувшись, он с удивлением осознал: это Келейников рассмеялся. Казалось бы, добродушно, если бы не непроницаемое выражение глаз.

– Полагаю, Тулупов, они известны всем нам, – успокаивающе произнес он, а потом улыбнулся Витольду: – Благодарю за красочный ответ, Вислоцкий, вы тоже можете сесть.

Дождавшись, когда Витольд это сделает, Келейников снова прошелся вдоль стола и заговорил немного громче – так, словно это они оказали ему честь, а не наоборот:

– Благодарю за глубокое внимание к нашей беседе, господа. Сегодня я услышал достаточно и не смею более отнимать время от ваших занятий. Адам Николаевич, – холодный взгляд обратился к Соболевскому: – Беседа с вашими учениками – верх занимательности и пользы. Полагаю, таким же будет и наш с вами разговор наедине. А теперь я откланяюсь, вам ведь наверняка необходимо завершить урок.

Келейников действительно отвесил профессору полупоклон и вышел из библиотеки. Тут же повисла тишина. Соболевский, откинувшись на стуле, на мгновение устало прикрыл глаза. Александр вдруг заметил, как он бледен и до чего молодым сейчас выглядит. Интересно все-таки, сколько ему лет? Вот бы когда-нибудь завоевать достаточное расположение, чтобы спросить по-дружески. На секунду это так ярко представилось, что пришлось приложить усилие, чтобы отвлечься.

Тишина все длилась, и голос Тулупова, нарушивший ее, показался оглушительно громким:

– И надо же было тебе плести всю эту ерунду о порабощении, лях, – с неприязнью произнес он, встревоженно покосившись на Соболевского.

– Еще раз так меня назовешь, и я тебе прямо здесь напомню, каков на шее водяной кнут, – пугающе ровным, ледяным тоном откликнулся Витольд.

– Спокойней, – положил ему руку на плечо Рощин.

– Тулупов, не думаю, что… – с сомнением начал Назиров.

– Достаточно, господа, – голос профессора был негромок, но разом перекрыл зарождающуюся перепалку. – Прошу вас крепко запомнить: я всегда рад вашим дискуссиям, но никаких свар на уроке не потерплю. Желаете воевать друг с другом – извольте, но научитесь держать себя в руках и выбирать для этого подходящее время и место. Это ясно? – он скользнул взглядом по провинившимся: – Тулупов? Вислоцкий?

– Да, Адам Николаевич, – нехотя отозвался Тулупов после короткого колебания.

– Да, профессор, – прошелестел Витольд, глядя перед собой.

Соболевский еще несколько секунд пристально рассматривал их обоих, потом, коротко кивнув, улыбнулся и поднялся на ноги:

– Что ж, господа, наш первый урок прошел интересно и, на мой взгляд, весьма удовлетворительно. – Он снова оглядел собравшихся. – Хвалю вас за готовность рассуждать и высказываться и прошу впредь действовать так же. Помните: нет ничего важнее свободной мысли и способности следовать за ней. На следующем уроке я жду от вас обсуждения «Слова Рогнединого» и подкрепленных логикой суждений об особенностях юстициарских умений и воли, примененных к нему. С теми же, кто решит всерьез погрузиться в нашу науку, я побеседую отдельно, так что хорошо обдумайте свои намерения и желания. И постарайтесь избегать стычек, окажите всем нам услугу, – он одарил еще одним жестким взглядом Тулупова и Вислоцкого и двинулся прочь из библиотеки.

Расходились молчаливо и невесело, и причиной тому стала не только неожиданная строгость Соболевского. У Александра сердце было не на месте после сомнительной беседы с Келейниковым. В голове так и крутилась неотвязчивая мысль, что это обернется чем-нибудь скверным, очень уж елейно он улыбался, очень цеплялся с вопросами, причем к совсем неподходящим людям. Будут ли спорные ответы иметь последствия и для них, и для всего Корпуса? Ох, до чего же это все некстати, еще и стычка эта Витольда с Тулуповым… Всё не то и не так.

Александр, как сомнамбула, покинул библиотеку, напрочь забыв, что собирался поискать книги о «Слове Рогнедином» и о юстициарском искусстве. Он до того погрузился в размышления, что ничего толком вокруг себя не видел и отвечал невпопад, поэтому даже пытавшийся его расшевелить Рощин через некоторое время отстал, только взял обещание прийти общаться, как только захочется.

День тянулся медленно и до странности бесполезно, словно в густом тумане, где все казалось не вполне настоящим и валилось из рук. Александр оступился на лестнице, решив проветриться в парке, и чуть не сломал ногу, за обедом опрокинул суп на соседа – им, к счастью, тоже оказался Рощин, который просто молча ушел переодеваться, – а когда в лаборатории у Гавранека пролил себе на сюртук «разлагающее зелье» и был с ужасом изгнан в дальний угол «собраться с мыслями», решил, что надо что-то с собой делать и, наверное, обсудить тревоги с друзьями, пока все это не кончилось катастрофой.

На последнем уроке они условились после восьми вечера собраться в библиотеке, и Александр явился минута в минуту в компании Тоси, которого успел проведать и на всякий случай напоить теплым молоком, кое-как добытым на кухне.

Уже стемнело, за окном было черным-черно. Для занятий в библиотеке разрешалось нарушать спартанские порядки Корпуса, поэтому на столе горел пятисвечный канделябр, а в камине – огонь.

Витольд мрачным изваянием замер у окна, наблюдая, как ветер раскачивает ветви за окном. Жанно утонул в глубоком кресле в углу, почти слившись с темнотой.

Федя, устроившись за столом, раскладывал в круге света какие-то блестящие детали.

Алексис широким шагом расхаживал как заведенный по комнате и в нетерпении хмурился. При появлении Александра и Озерцева он первым поднял голову – и немедленно просиял:

– Тося! – метнувшись навстречу, он сгреб его в объятия. – Ты живой? Как ты себя чувствуешь? Говорил с доктором? Тебе не станет хуже?

– Алексис, подожди! – смущенно рассмеявшись, Тося выпутался из цепких рук. – Все хорошо. Хорошо, слышишь? Но я отлеживался бы и дальше, если бы Саша не сказал, что вы собираетесь в библиотеке, чтобы что-то обсудить. Я не мог не прийти. Что случилось? – Он смотрел на Алексиса встревоженно.

Тот только пожал плечами и поверх Тосиной головы взглянул на Александра, испытующе и непривычно серьезно:

– А я не знаю, – Алексис теперь смотрел ему в глаза. – Это надо у Елецкого спрашивать. Что такого произошло, что ты нас тут собрал по зову боевой трубы?

Меньше всего Александру нравилось привлекать к себе внимание. Вот и сейчас, почувствовав, как к нему обратились четыре пары глаз – Федя по-прежнему смотрел только на свои неведомые детали, – он захотел провалиться сквозь землю. Или хотя бы свести все к шутке. Только разве не следует предупреждать друзей об опасности, едва почуяв ее?

Александр шагнул вперед, помолчал немного, подбирая слова, а потом осторожно начал:

– Друзья, по-моему, мы все в опасном и щекотливом положении, – кажется, получалось говорить негромко, но твердо. – И все ведем себя неправильно.

– Что ты имеешь в виду? – обернулся к нему Витольд. В полумраке его лицо казалось мертвенно-белым, глаза выглядели черными провалами.

– Я имею в виду, что за нами наблюдает недружелюбный взгляд, а мы под этим взглядом совершаем тактические ошибки, – произнес Александр, глядя на него.

– Надеюсь, этот взгляд принадлежит не грустному кавалеристу или злой лошади, которые раньше проводили время в нашем Кавалерском корпусе, – ухмыльнулся Полев.

– Это несмешная шутка, Алексис, – внезапно одернул его Рощин и немного вынырнул из своего убежища: – Ты о нашем столичном госте, Саша? Важном и дорогом?

– Да, – Александр, хмурясь, кивнул. – Он не просто гость, он ревизор – это, думаю, всем уже ясно. А мы ему все больше помогаем выискивать в Корпусе изъяны. То кто-то из нас ответит так, что разговор свернет в опасную сторону, то другой Робеспьером обернется. Вам это никого не напоминает? – Под конец он все-таки не сдержал ядовитые ноты в голосе.

Эта речь немедленно имела последствия. Вспыхнув, Алексис шагнул ближе, взглянул на него снизу вверх, светлые глаза так и метали молнии:

– Это камень в мой огород? Решил меня отчитать, что ли?!

– Что же было, молчать и притворяться, что мне нечего сказать? – вслед за ним вспыхнул Витольд. – Что я ничего такого не думаю?! – Он сделал несколько шагов вперед и встал плечом к плечу с Алексисом.

– Да! – почувствовав поддержку, Алексис мигом разошелся всерьез. – Витольд прав. Если я словами солгу, стану улыбаться фальшиво и кланяться всем подряд, ко мне эта ложь, как репей, пристанет! Ложь, знаешь, сначала на языке, потом в сердце, а там уж и в каждом вздохе. Не собираюсь лгать стихами! – Он вскинул подбородок, а потом несколько невпопад прибавил: – Полевы ни при князе Витовте, ни при царе Иване Васильевиче кому попало не кланялись!

– А Вислоцкие не склонялись перед иностранцами, которые рот открывают, только чтобы одного из них унизить! – отчеканил Витольд с отчетливым польским акцентом.

Они с Алексисом переглянулись с видом людей, которые за несколько фраз обрели полное взаимопонимание, улыбнулись друг другу. Александр, несколько озадаченный их напором, уже хотел возразить, но не успел, потому что Алексис вновь пошел в атаку:

– К тому же нас сам Василий Федорович не учит лебезить. Иначе почему бы он хотел, чтобы Соболевский вернул мне магию? А?! – Александру достался победный взгляд.

– И почему сам Соболевский ничего нам не сказал после юстиции?! – Глаза Витольда сверкнули.

Улучив наконец момент, пока этот спевшийся дуэт переводил дух, Александр все-таки подал голос:

– Да подождите вы! Чего так разошлись-то оба?! – Он даже руку вскинул, чтобы они перестали на него наседать. – Это не камни в огороды и не попытка ущемить вашу совесть или фамильную честь. Мне просто думается, что…

– Нет, это ты подожди… – Алексис подступил еще ближе.

Послышалось какое-то движение в углу, и Жанно выглянул из своего кресла-крепости, а потом и вовсе поднялся на ноги. Несмотря на полумрак, Александр увидел в его взгляде беспокойство: его миролюбивой натуре, похоже, не нравилось, какой оборот стал принимать разговор.

– Да подождите вы все, – шагнув к их компании, он положил руку Алексису на плечо. – Ну что вы расшумелись? Только собрались – ну ругаться с полуслова, куда годится… – Голос стал похож на медвежье ворчание, только совсем беззлобное. – Ты, Алексис, угомонись, ясно же, что Саша ни обидеть, ни задеть никого не хотел, просто тревогой с нами поделился, потому что ему наши общие дела небезразличны. И вовсе это не попытка заставить тебя, Витольд, больше кланяться или еще что. – Жанно колебался не больше секунды, а потом и Витольду положил руку на плечо. – Сам подумай: мы все тут люди чести, а человек чести никогда бы о таком не попросил, – он дружески улыбнулся Александру.

В комнате разом стало спокойнее, словно молнии перестали в воздухе искрить. Алексис уже не смотрел на него исподлобья, Витольд не сверкал глазами, его напряженные плечи заметно расслабились.

Александр чуть улыбнулся Жанно в благодарность и откликнулся:

– Разумеется, не попросил бы! Я просто хотел объяснить: нам есть о чем беспокоиться. Наше нынешнее положение…

– Вполне обычно, – мягко, но решительно перебил Жанно. – В самом деле, Саша, подумай сам: твое беспокойство, возможно, и справедливо, но пока преувеличено. Да, кто-то из нас мог позволить себе лишние слова, может быть, держался слишком свободно, как нас поощряют преподаватели. Но ведь они и правда нас поощряют! Свобода речей, свобода духа – основы Корпуса, никто здесь не упрекнет за них студента. Так что никто не сделал ничего дурного, и ничего пока не произошло. Давай не будем тушить пожар, когда еще не загорелось. А Федя… – он покосился на друга, явно поглощенного своими занятиями и совершенно отрешившегося от того, что происходило в библиотеке. – Может быть, тут и есть нелады, но для Феди мы что-нибудь придумаем. Разве мы не чародеи?

Последняя фраза словно нажала в Алексисе какую-то пусковую пружину: вывернувшись из-под руки Жанно, он метнулся к Фединому столу.

– Да я уже придумал! – воскликнул он с таким видом, будто собрался на друга кинуться. – Федя! Лорингофен! Отвлекись немедленно! – Алексис даже по столешнице постучал и тут же требовательно прибавил: – Ты мой сонет прочитал?

Александр закрутил головой по сторонам, подозревая, что упустил нить событий. Алексис нависал над Федей, словно хотел его съесть, тот должен был что-то прочитать, но, судя по колючему и настороженному виду, этого не сделал и теперь намерен был защищать свое решение. Во всем этом некая роль принадлежала загадочному сонету. Это, видимо, Алексис его и написал? А если его прочитать, что будет: Федя уподобится святому Вольге, Корпус взлетит на воздух, они все тут обернутся говорящими снегирями?

– Вы о чем? – негромко спросил Александр, отчаявшись угадать ответ.

– Да, что тут происходит? – поддержал его голос, обладателю которого сейчас полагалось мирно скучать в лазарете: приоткрыв дверь, Митя проскользнул в библиотеку и по очереди посмотрел на собравшихся. – Вас из коридора слышно.

На несколько секунд это разрядило обстановку: вся компания уставилась на него. Александр не выдержал – все какого-то черта шло наперекосяк! – и сердито зашипел:

– Ты что тут делаешь?! Ты должен быть в лазарете и лежать!

– Да надоело мне лежать, – беззаботно отмахнулся Митя. – Который день лежу. Ты заходил, обмолвился, что вы тут все соберетесь обсудить разные опасности, вот я и решил заглянуть. Потом, так и быть, еще полежу. – Он лукаво улыбнулся Александру и перевел взгляд на остальных: – Ну так что происходит?

Несколько секунд Алексис и Федя смотрели друг на друга, и Александр поручился бы, что от их скрещенных взглядов искр летит не меньше, чем было бы от скрещенных шпаг. Наконец Алексис, не отводя от друга глаз, заговорил:

– Я написал сонет, специально для него. И это не просто поэтическое упражнение, это должны быть лечебные строки. Понимаете? – Он все-таки отвел глаза первым. – Я задумал его так, чтобы он мог исцелить магическую беду. Исцелить саму магию, если с ней что-нибудь не так или она поломана. Но он даже не прочитал его! – голос Алексиса опять зазвучал громче. – Почему? – Он взглянул Феде в лицо. – Ты так в меня не веришь?

– С чего ты взял, что он его не прочитал? – осторожно уточнил Александр.

– Потому что я вижу и чувствую: в нем ничего не изменилось, хотя должно было! – Алексис шагнул вплотную к Фединому столу: – Ну же, друг мой, в чем дело?

Федя неловко взмахнул руками, не вставая, зазвенели шестеренки, которые он разложил перед собой, опасно задрожало пламя свечи. Перед ответом он явно колебался.

– Да дело в том, что я боюсь, – наконец с досадой отозвался он. – Боюсь, ясно? Я же знаю тебя, Алексис, да и твой талант тоже. Знаю, что невозможно столкнуться с ним без последствий. А что, если с моей кривой магией он сотворит какую-нибудь беду, и станет хуже? Что тогда?! – Федя устало прикрыл лицо рукой и очень тихо прибавил: – Один человек, дома, в Кронштадте, пытался мне помочь, вот так же, стихами, и я стал чуть не на каждом шагу что-то взрывать. Несколько месяцев не приходил в себя. Кое-кого из слуг чуть не убил. Не надо, Алексис, – теперь он смотрел почти умоляюще.

Алексис смотрел на друга ошарашенно, сочувственно и, кажется, впервые не мог найти слов. В глазах Тоси застыли слезы, на лице Витольда отразилась боль, а Жанно, в противовес своей обычной уверенности, не знал, похоже, что сказать и сделать. Александр и сам плохо понимал, кто прав и кого стоит поддержать, и тут голос подал Митя:

– Но, может быть, самое время попробовать еще раз? – предложил он таким тоном, словно речь шла о чем-то значимом, но все-таки будничном. – Смотри, ты не один. Мы все здесь чародеи и, осмелюсь сказать, неплохие, – Митя тихо усмехнулся. – Если что-то пойдет не так прямо сейчас, придумаем, как выкрутиться и предотвратить беду, – он пожал плечами. – Но… вдруг все изменится к лучшему – прямо сейчас?

Митя говорил так уверенно и при этом мягко, что Александру хотелось верить ему. Судя по лицам остальных, им в голову пришли похожие мысли, и, кажется, Федя тоже это понял.

– Митя, ты самое отважное, беззаботное и легкое душой создание, какое я знаю, – рассмеялся он и еще раз обвел взглядом собравшихся: – Что, вы все так думаете? – Увидев, как они воодушевленно закивали, он вздохнул с видом побежденного и аккуратно выудил из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. – Хорошо. Все же это твоя поэзия, Алексис. Только… идите все сюда. Мне так спокойнее будет.

Задевая друг друга плечами, становясь поближе, словно так можно было вернее заслонить Федю от неведомой беды, они окружили его, смолкли. В библиотеке стало очень тихо, казалось, даже слышно, как потрескивают фитили свечей.

Первым подал голос не Федя, а ветер, который налетел со стороны парка, ударил в окно, застонал, засвистел и помчался дальше. Переждав порыв, Федя медленно вздохнул и принялся негромко читать:

Это было похоже на музыку, от которой теплее на душе. Александр слушал, как голос Феди произносит строки сонета, как с каждой строфой становится все мягче, – и улыбался. В такт стихотворному ритму танцевали огоньки пяти свечей в канделябре. Когда Федя смолк, еще несколько секунд, казалось, в воздухе звенела чистая нота, сыгранная умелым музыкантом.

А потом Федя произнес на вдохе:

– Алексис, это… да ты же чудо, друг мой! – вскочив, он порывисто кинулся Алексиса обнимать. – Это же как… У меня будто новая сила разлилась в крови и в самом дыхании, я сам легче стал! – На миг он крепко прижал друга к себе. – Я… Мне так хорошо сейчас! И так больно! – Отстранившись, Федя приложил ладонь к груди и вопросительно взглянул на освободившегося наконец Алексиса: – Но так и должно же быть, да?

– Мне тоже больно, – напряженно произнес Митя и осел на стул рядом с Федей. Сглотнул судорожно раз, другой, дергано мотнул головой: – Будто грудь заложило разом и тошнит… Сейчас пройдет. Только мне бы стакан воды, прямо сейчас, скорее.

В возникшей вслед за этой просьбой сумятице Тося и Витольд столкнулись лбами в погоне за водой, опередивший их Александр чуть второпях не разбил графин, и наконец к Мите сразу с двумя стаканами вернулись Алексис и Жанно.

– Вот. Вот, выпей, сейчас отпустит, – обеспокоенно произнес Алексис, подталкивая к нему стакан. – Ты не пугайся только, это, наверное, я не рассчитал до конца. Порой бывает так, что силы вкладываешь слишком много, и тогда она, ну, может ударить.

– Нет-нет, это не то, и вода не для питья, – отозвался Митя, белый как снег, но до странности сосредоточенный. – Хотя пару глотков отхлебну… – Он немного отпил из стакана, помолчал, потом взглянул на друзей снизу вверх и заговорил: – Я просто… Видите ли, для нас, чародеев, стихии все равно что шпаги и пистолеты, верно? Ну… оружие? – В ответ последовало несколько кивков. – Ну вот, а у меня с детства все немного не так: если возле меня оказывается кто-то, с кем из-за магии что-то неладно и этот его недуг становится сильнее или просто проявляется, то мне делается дурно, а вода рядом со мной мутнеет. А потом и рядом с таким… больным. Няня еще в детстве говорила, что это у меня чутье на дурной глаз: мол, чую, если кого-то сглазили. – Митя неловко усмехнулся. – Сглаз – это, конечно, дремучая глупость, но я в самом деле до странности чувствителен. И сейчас мне стало именно так дурно, как в подобные минуты бывает. А раз так, давайте, может быть, проверим? – Митя посмотрел на всех по очереди, потом встретился взглядом с Федей. – Давай, Федь? Я возьму себе одну воду, а ты другую, да и посмотрим?

По лицу Феди было видно, что ему по-прежнему хорошо после прочтенного вслух сонета. Александру даже подумалось, что, возможно, теперь только хорошо, уже не больно, и омрачать это чувство он ничем не хочет. Вот только Митя смотрел так просительно и мягко, что вряд ли кто-то мог бы перед подобным устоять. Вот и Федя не стал долго пытаться.

– Хорошо. Хоть мне и думается, что ты, Митя, немного блажишь – меня ведь так отпустило после этих строчек, как не отпускало с детства, – но пусть у тебя будет легко на сердце. Что мне надо делать? – Федя решительно придвинул к себе стакан.

– Ничего, – тихо отозвался Митя. – Ты уже делаешь, прямо сейчас, – он внимательно всматривался то в свой стакан, то в Федин.

В который уже раз за этот долгий вечер все притихли, вглядываясь в воду вместе с ним. Александр поймал себя на дюжине чувств разом, даже голова кругом пошла: только бы Мите от всего этого не стало хуже, только бы обошлось без всяких сглазов и проклятий, они ведь знать не знают, что с этой мерзостью делать, только бы Федя сейчас был прав.

Вода в стакане, который Митя придвинул к себе, пошла рябью, замутилась, колыхнулась слегка, да так и осталась мутной, будто туда бросили щепоть песка. Он тихо охнул, подался к Феде. У того в стакане долго не менялось ничего, потом его вода слегка дернулась и вновь стала неподвижной и идеально чистой.

– Ну вот видишь? – Федя вскинул радостный взгляд. – Не стоило тревожиться, – он одним духом опорожнил стакан. – Наверное, просто сила Алексисова сонета во мне что-то очистила или вправила, как вправляют вывих, не знаю уж, как это все происходит. Но ты из-за своей восприимчивости все почувствовал, и стало дурно. Ты посиди сейчас, просто отдохни немного. – Федя сочувственно похлопал Митю по плечу. – А я вам пока кое-что покажу. Давно задумал, если честно, но только сейчас уверен, что получится. Смотрите, – отставив стаканы в сторону, он придвинул поближе механические мелочи, с которыми недавно возился.

На столе сидели собранные из металлических стержней, пружинок, гаек и крошечных шурупов человечки, всего четыре штуки. Ноги и руки у них были из карандашей, а головы – из стирательных резинок. Федя погладил их по макушкам, перевел дух, а потом щелкнул пальцами. Человечки шевельнулись, неловко поднялись на ноги, подпрыгнули – и принялись деловито расхаживать в ногу от одного края стола к другому и обратно.

– Потрясающе! – выдохнул Тося. – Как это получается?

– Как ты это делаешь?! – подхватил Витольд.

– Просто невероятно, – сказал Александр, ловя себя на мысли, что как бы прочно он ни привык к своей чародейской природе, редко видит такие чудеса.

Федя тихо, до странности бархатисто рассмеялся, снова погладил одного из человечков по каучуковой голове, а потом поднял поблескивающий взгляд на друзей.

– Я их чувствую, – тихо откликнулся он. – Просто чувствую. Я сейчас нутром связан с каждым из них, и от движения моей воли двигаются они. Смотрите! – Федя снова щелкнул пальцами, и механические человечки закружились в танце.

Они подпрыгивали, играли в чехарду, бегали друг за другом, кружились вокруг своей оси. Стало так тихо, что слышались все перезвоны и постукивания, в свете свечей поблескивали пружинки и гайки, и казалось: неведомые существа вот-вот облекутся плотью, раскланяются, а потом найдут себе наряды и примутся устраивать где-нибудь под столом дом.

– А может быть, и правда нужно показать Келейникову вот эту картину, – услышал Александр собственный восхищенный голос. – Вряд ли он после такого вообще вспомнит про «смертный ужас».

Федя рассмеялся, а человечки дружно пошли в пляс вокруг канделябра. Александр никогда не интересовался ни механикой, ни всевозможными техническими новшествами, но сейчас был очарован и захвачен происходящим, словно Федя взял под контроль не только своих созданий, но и его самого.

– А ты можешь так с чем-нибудь другим? – Александр заговорил очень тихо, боясь спугнуть магию. – Почувствовать, связаться нутром и заставить что-то делать по своей воле?..

– С чем, например? – Федя улыбался, не отводя взгляд от танца вокруг канделябра.

– С чем-нибудь большим, – Александр обвел взглядом библиотеку. – Даже не знаю, столы, стулья, библиотечные стремянки…

– Или оружие, – подсказал где-то рядом Витольд.

– Оружие? – Федя все-таки отвел взгляд от человечков и теперь только ладонь выставил в их сторону. – Пока не пробовал, но думаю, что могу. Когда мы с отцом были на его судне, я упражнения ради коснулся своей волей пушек, и они ответили, я их почувствовал. Мне кажется, может получиться, но потребует больше сил, чем вот такое, – он кивнул в сторону человечков, которые теперь медленно прогуливались, все так же по кругу. – А с чем-то просто большим, но несложным, как часовые механизмы или оружие, я точно могу справиться. Смотрите!

Раздался еще один щелчок пальцами, и механические существа улеглись на стол. Федя развернулся, осмотрел библиотеку, потом поднялся, шагнул к одной из стремянок и приложил к ней ладонь. Некоторое время он молчал, глядя в одну точку, а затем отступил на полшага, тихо хлопнул в ладоши и сказал друзьям:

– Только вы стойте, где стоите, а то сейчас разное может быть, – и сам поспешно отступил к стеллажу.

Стремянка неуверенно дрогнула один раз, второй, пошатнулась, а потом крутанулась вокруг своей оси, как будто на каблуке, и решительно заскакала в противоположный конец комнаты. Двигалась она чем дальше, тем ритмичнее, и это смахивало на странную пляску.

Тося рассмеялся, Алексис подхватил, а потом перевел азартный взгляд на друга:

– Потрясающе! А кувыркаться она может?

Во взгляде Феди вспыхнули озорные искры, и Александр мигом понял, что до цирковых номеров недалеко. Похоже, понял это и Жанно, потому что поспешил вмешаться:

– Нет! Нет-нет, давайте пока без кувырков стремянки, – голос звучал дружески, но напористо. – Очень уж здесь много всякого, что можно уронить, расколотить или еще как-то уничтожить, а нам и без того достаточно неприятностей.

– Но Жанно! – воскликнул Алексис.

Федя, впрочем, поддержал Рощина. Стремянка, пошатываясь, замерла посреди библиотеки. Вздохнув с сожалением, Федя похлопал ее по одной из ступенек, и она, кое-как развернувшись, запрыгала на место.

– Ладно, без кувырков так без кувырков, – он усмехнулся. – Не хочу стать причиной еще и разгрома в библиотеке. Давайте лучше покажу вам, как эти механические лилипуты танцуют кадриль. Ну или что-то вроде кадрили.

Федя снова устроился за столом, подкрутил какие-то мелкие шурупы на человечках, проверил, как дела с ногами-карандашами.

Александр некоторое время наблюдал за его ловкими, тонкими пальцами, которым будто бы даже никакие инструменты были не нужны, чтобы творить чудеса. Потом задумчиво покачал головой и произнес:

– Знаешь что, Федя? – прозвучало почти требовательно. – Я не знаю, почему с твоей магией иногда бывают нелады, но в одном уверен, – он даже не заметил, как повысил голос: – Ты удивительный чародей. Особенный. Никто не смеет говорить, что ты плохо владеешь силой или с тобой что-то не так.

– Никто не смеет! – с воодушевлением подхватил Алексис.

– Никто не смеет, – задумчиво присоединился Жанно.

– Не смеет и не должен, – негромко прибавил Витольд. – Я был совершенно не прав.

– Да, никто не должен, – тихо подтвердил Тося, который был целиком увлечен кадрилью и не отводил взгляда от человечков.

Федя не ответил друзьям, он тоже смотрел сейчас только на своих механических питомцев. Но, рассматривая его графичный длинноносый профиль, Александр заметил, что лицо будто бы смягчилось, просветлело, и разгладилась знакомая горькая складка у губ.

Человечки парами кружились в свете свечей.

Прошло всего несколько дней – и очередное утро началось со снега, и октябрь разом обернулся ноябрем. В кувшине для умывания обнаружилась корка льда, которую пришлось разбивать. Александр еле подавил малодушное желание просто побрызгать в лицо холодной водой. Умывшись и пригладив волосы, он нырнул в форменный сюртук и заторопился в столовую: там ждала встреча с горячим чаем, а значит, шанс хоть немного согреться.

Вскоре, сидя на уроке у профессора Берендта, Александр уже привычно убеждал себя, что спартанские порядки Корпуса не так жестоки, и пытался сосредоточиться на задании. После обстоятельных объяснений Вильгельм Карлович велел создать некую шагающую фигурку – «механическую модель человеческого существа». На свою способность такую модель собрать Александр еще надеялся, а вот в возможности ее хоть сколько-то оживить сомневался.

За манипуляциями Феди с маленькими металлическими пластинами Александр наблюдал очень внимательно. Конечно, не далее как вчера Федя упражнялся в библиотеке и после сонета Алексиса творил чудеса, но что, если на уроке ему окажется сложнее? И что-то пойдет неправильно? Лучше следить. Руки у Феди подрагивали, напряженные пальцы едва гнулись, а пластинки вибрировали и звенели. Судя по этому нарастающему тихому звуку, они откликались Феде и наполнялись его силой, возможно, даже слишком быстро и мощно, так что их может оказаться непросто подчинить.

– Да что ж ты будешь делать… – громким шепотом проговорил Федя. На его высоком бледном лбу выступила испарина, пальцы сильнее сжали строптивую пластину. – Ой!

Вслед за его возгласом раздался чей-то болезненный вскрик – уж не Озерцев ли? – а потом глумливый смех:

– Лорингофен, это что же, новый вид магической дуэли, а? – Какой раздражающий и какой знакомый голос.

Обернувшись, Александр увидел весьма неприятную сцену: Тося Озерцев зажимал щеку, по которой ползли красные капли, Федя неловко топтался рядом, заглядывая ему в лицо, а чуть поодаль, у своей конторки, улыбался Тулупов, довольный, будто ему разом вручили и розетку мороженого, и похвальный лист от директора.

– Так что же, Лорингофен? – не унимался Тулупов. – Не слишком ли внезапен твой выстрел? Мне кажется, Озерцев не был осведомлен, что поединок уже начался. А секунданты? Кто ваши секунданты? Не слышал, чтобы они предприняли попытку примирения. Неужели это Полев так скверно выполняет долг? – Он вскинул брови с наигранным огорчением.

Назиров и Винклер с готовностью рассмеялись, остальные хранили настороженное молчание. Впрочем, там, где смеются над Алексисом, молчанию жить недолго: он мигом оказался перед Тулуповым и, скрестив на груди руки, уставился на него снизу вверх.

– А не слишком ли ты нахален, Заячий Тулуп? – Его оскал быстро превратился в широкую бесшабашную улыбку. – Не слишком ли вольно рассуждаешь о дуэлях? Будто и не боишься, что тебя самого вызовут и что выстрел – хоть пистолетный, хоть магический – прямо в лоб придется. Будто и не знаешь, что и секундант может стреляться… – последние слова Алексис протянул медленно, задумчиво.

Кто-то усмехнулся, кто-то стал перешептываться, почти все побросали свои занятия. Чувствуя, что дело поворачивается скверно, Александр подался ближе. От мысли о стычке посреди класса ему стало не по себе. Они же вчера обсудили опасность подобного!

– И кто же меня вызовет? – тем временем повысил голос Тулупов. – Уж не ты ли? – он презрительно рассмеялся. – Повергнешь меня в смертное страдание убийственными ямбами? – он насмешливо вскинул брови: – Или вооружишься шпагой и отважно попробуешь до меня допрыгнуть? Попытаешься проверить, с руки ли стрелять снизу вверх, и влепить мне пулю в лоб? – Тулупов шагнул к Алексису, чем сразу подчеркнул их разницу в росте.

Снова кто-то засмеялся, но смех оборвался почти сразу: Федя, до того занятый раной друга, внезапно оказался рядом. И стоило ему подойти, как треснула ближайшая конторка и в сторону Тулупова полетели большие заостренные щепки. Тот не шелохнулся.

– А может, это тебе нужны секунданты? – чуть заикаясь, выплюнул Федя. С треском отлетела еще пара щепок. – И может быть, прямо сейчас?!

В классе стало очень тихо, так тихо, что было слышно даже чье-то слишком шумное дыхание. Александр отстраненно подумал, что, если Вильгельм Карлович, отлучившийся на четверть часа в свою лабораторию за какой-то надобностью, сейчас приближается к классу, он решит, вероятно, что они тут все попадали замертво или попросту разбежались.

– Послушай, друг мой… – он потянулся к Феде.

– Оставь, Александр, – Федя раздраженно дернул плечом.

Тулупов все молчал. Улыбался насмешливой полуулыбкой, мерил противника придирчивым взглядом серо-голубых глаз. По пальцам его правой руки то и дело пролетали синие искры, по блеску которых легко было догадаться, до чего он зол и как хочет пустить в дело и эту злость, и силу, которую так хорошо контролирует. Он, однако, совсем не торопился, то ли взвешивая дальнейшие слова и шаги, то ли просто наслаждаясь моментом.

Александр уже задумался, каковы шансы призвать к миру не Федю, а Тулупова, как тогда, у «Свеаборга», но тот наконец заговорил сам, улыбнувшись шире, насмешливее:

– То есть ты меня вызываешь, Лорингофен? Я верно тебя понимаю?

Федя вздернул подбородок:

– Вернее некуда. – Впрочем, судя по его виду, хотел он скорее засветить Тулупову промеж глаз прямо сейчас, в обычной кулачной свалке. – Ты принимаешь вызов?

– О, разумеется-разумеется. Почту за честь, – Тулупов отвесил шутовской поклон. – В половине одиннадцатого вечера, у пруда, никакого оружия и боевых приемов, кроме магических. – Он выжидательно вскинул брови.

– Согласен! – Лицо Феди вспыхнуло радостью, а вслед за тем он покосился на Алексиса: – Полев, прошу быть моим секундантом.

– Не попроси ты, я был бы обижен, – Алексис расплылся в довольной ухмылке.

– Назиров! – Тулупов будто подзывал адъютанта. Тот немедля оказался рядом. – Прошу быть моим.

– Вижу в том свой дружеский долг, – с непривычной серьезностью Назиров склонил голову.

– Нам понадобится на месте поединка лекарь или целитель, – с некоторым сомнением проговорил Тулупов. Вероятно, он не отказался бы сцепиться с Федей и без лекаря, и без секундантов, но не хотел пятнать себя, нарушая дуэльный кодекс.

– У нас он есть, – решительно откликнулся Федя и положил руку на плечо Тосе.

– Что?! – Озерцев выглядел бесконечно потрясенным и встревоженным. – Слушай, Федя, я не думаю, что…

– Антон. – Александр ошалел: он, кажется, ни разу не слышал, чтобы Федя называл так Тосю. – Ты окажешь мне честь? Всем нам?

– Я… – отчаянный взгляд Тоси метнулся от Феди к Алексису, а от Алексиса почему-то к Александру. В конце концов он взял себя в руки и ответил, нахмурившись и глубоко вздохнув: – Да. Конечно. Это честь и для меня.

За дверью класса послышались стремительные, тяжелые шаги. Так быстро и при этом явно припадая на одну ногу в Корпусе ходил только профессор Берендт; кажется, эта манера осталась у него от давнего военного прошлого. Студенты метнулись к своим местам.

– Половина одиннадцатого, у пруда, – одними губами повторил Тулупов напоследок.

Александр, вернувшись к своей конторке, принялся бездумно перебирать металлические пластины. Голова была без остатка заполнена всем, что сейчас случилось.

«Катастрофа! – думал Александр. – Чертова трижды клятая катастрофа! Даже если Федина магия не даст сбой, если их не застукают, нет никакой гарантии, что они попросту не поубивают друг друга. Слишком уж ненавидят. И откуда только это берется, а?! И давно пора бы спросить Федю про бастарда, которого Тулупов с такой легкостью тогда помянул… Так, нет, сейчас не об этом. Что делать-то?! Как это остановить?!»

Ничего толкового на ум упорно не шло. Александр то и дело косился на друзей, но понимал, что ни Алексис, ставший секундантом, ни Витольд, у которого глаза теперь так и сияли, ему не помощники. Тося вряд ли обуздает Федю, оставался разве что Жанно… Александр попытался перехватить его взгляд, но Жанно был слишком погружен в работу. Сам Александр, несмотря на то, как осуждающе поглядывал на него Вильгельм Карлович, едва мог о задании думать. Впервые в жизни ему было абсолютно наплевать, какую он получит оценку.

Остаток дня Александр провел в тягостных размышлениях о грядущей дуэли. Взывать к разуму Феди было бесполезно: он закусил удила – не то чтобы безосновательно – и слушать стал бы разве что любимого друга Полева, а тот, в свою очередь, явно поддерживал его кровожадные намерения. Что же до Тулупова… Тогда, у крыльца «Свеаборга», он, конечно, воспринял разумные доводы, но Александру казалось, что его рассудительности тоже есть предел. К тому же ничего не помешает Тулупову дать знать Феде и Алексису, что их дорогой новый друг опять «портит все веселье». Очень вряд ли им это понравится.

Все валилось из рук. Александр дважды бесславно уступил Льяловскому на фехтовании, запутался в простейших спряжениях на латыни, опрокинул на себя тарелку жаркого за обедом – и все это время то и дело поглядывал на часы. До вечера было еще далеко, но мысль о том, что дуэль неумолимо приближается, постепенно застилала все остальное. В конце концов Александр до вечера укрылся в комнате и спрятался от мира в «Персидских письмах» Монтескье. Вынырнул из чтения он, только услышав шаги у соседней двери. Справа за стеной жил Рощин – пожалуй, единственный, с кем можно было обсудить дуэльную катастрофу.

Приоткрыв дверь, Александр выглянул в коридор и негромко позвал:

– Жанно! Можно тебя? – Он оглянулся по сторонам. – Есть разговор.

Жанно, тоже осмотревшись, подошел, отодвинул Александра в сторону и протиснулся к нему в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

– Кажется, ты заражаешь меня таинственностью, – Жанно беззвучно усмехнулся. – Что случилось, Саша?

«Что случилось»? Он это серьезно?

– Жанно. – Александр хмуро взглянул на него. – Они же поубивают друг друга. Тулупов и Федя.

Теперь Жанно тоже хмурился. В маленькой, освещенной единственной свечой комнате, мрачный, в темном форменном сюртуке и со скрещенными на груди руками, он напоминал богатыря Святогора из старых сказаний. Александру с новой силой захотелось, чтобы этот самый Святогор оказался на его стороне.

– Саша, – Жанно вздохнул, – не буду врать, мне это тоже не нравится. Но… – Он раздраженно потер лоб ладонью. – Еще бы Федя меня послушал! Даже в секунданты, вон, взял Алексиса, а не меня, понимает, небось: я все сделаю, чтобы их помирить. Хотя, видит бог, Тулупов заслуживает того, на что так упорно нарывается. – Его челюсти сжались.

Услышанное нисколько не утешало. Значит, Жанно и мысли не допускает, что можно остановить безобразие? Александр заметался было по комнате, обнаружил, что ее хватает от силы на пару длинных шагов, и снова остановился перед другом.

– Почему они друг друга так ненавидят? Есть устранимая первопричина? – Он ухватился еще за одну надежду: сотворить для Тулупова и Лорингофена чудо дипломатии.

– Ну, – Жанно пожал плечами. – Федя горд, всегда был. Некоторые считают, что даже болезненно горд, но разве он не прав, отстаивая свою честь? А Тулупов… Мы учились вместе на первой ступени. Так вот: он ненавидит всех, кто не вписывается в его представление об идеальном русском дворянине-чародее. Иноверцев, иностранцев, слабых чародеев, чародеев, обладающих не самой блестящей магией – то есть бесполезной в бою, – не слишком родовитых и слишком… небогатых, – на последнем слове Жанно споткнулся, явно не желая называть никого из соучеников «бедными». Помолчал пару секунд и прибавил: – Еще, как я заметил, очень недолюбливает тех, кто превосходит его в чем-то, что он хотел бы уметь. Впечатляющий список, не так ли? – Жанно усмехнулся, потом со вздохом покачал головой: – Черт его знает, что ему неймется. Талантлив, знатен, богат, наставники хвалят – казалось бы, живи и радуйся, ан нет. Такой вот он, наш Поль Тулупов.

Александр думал, что не может счесть ситуацию еще более безнадежной, однако друг заставил его это сделать. Нет ненависти хуже, чем ненависть непонятно почему: под такой обычно кроются самые непростые и глубокие мотивы, редко кто готов легко от них отступиться за несколько часов до дуэли.

– Итак, Федя – иностранец и, по мнению Тулупова, чародей с не самой блестящей магией. Попытки примирения, вероятнее всего, бесславно провалятся, – мрачно подвел итог Александр и опустился на край кровати. – Делать-то что? Вот ты, к примеру, что будешь делать? Не молиться же за него до рассвета, как юная дева? – Он нервно усмехнулся.

Жанно вдруг приобрел самый что ни на есть смущенный вид, таким его редко можно было увидеть. Он поколебался несколько секунд, потом понизил голос, как будто, несмотря на закрытую дверь, их кто-то мог услышать из коридора, и отозвался:

– Я собираюсь сидеть в кустах.

– Что?! – Кажется, сюрпризы на сегодня еще не закончились.

– Ну да, – Жанно чуть развел руками. – Смотри, я знаю, когда и где назначена дуэль, так? Моей магии достаточно, чтобы и не таких поединщиков разогнать по углам, так? – Он на ходу загибал пальцы. – Меня не пригласили там быть, но это не значит, что я не могу пригласить себя сам, так? Ну вот! – Жанно широко улыбнулся. – Так что явлюсь заранее, засяду в кустах и буду ждать, когда все начнется. Если дело повернется плохо, вылезу и не дам им поубивать друг друга.

– А если Келейникову придет охота прогуляться по парку и он их застанет? – с сомнением спросил Александр. – Он и тебя сцапает вместе с ними. Представляешь, какой будет скандал? Устав Корпуса поединки, помимо учебных, запрещает.

Жанно поморщился, досадливо вздохнув, и впервые за весь разговор на его лице промелькнула растерянность. Впрочем, собрался он почти сразу:

– Ноябрь на дворе, Саша, – он кивнул на темнеющее окно. – Небось, не майские ночи, с чего бы Келейникову в парке бродить? Это лишняя тревога. А если даже вдруг не лишняя… – он пожал плечами. – Ну что ж поделать, выкрутимся. В конце концов, скажем, что беспокоились о сложном задании и решили все вместе поупражняться. Нас, конечно, отчитают за то, что болтаемся после отбоя, но это более-менее безобидное последствие.

– Жанно, мне все это не нравится, – упрямо отозвался Александр. – Это плохо кончится. Может быть, все-таки придумаем что-нибудь, чтобы сорвать дуэль и не оскорбить при этом Федю и Алексиса?

– Саша, – веско произнес Жанно и, шагнув ближе, положил ему руки на плечи. – Поверь мне, мы сейчас ничего больше не сможем сделать, не оскорбив их и не подставив всех под удар. Ложись спать. Ложись, хорошо? Я обещаю тебе, что буду наблюдать и вмешаюсь, если понадобится. А ты отдохни, договорились?

Все в Александре противилось. Хотелось кричать, что, мол, не договорились, что Жанно слишком беспечен и недооценивает опасность. Вот только нет, крики вряд ли помогут. Жанно уже составил свое мнение, уверен, что лучше знает своих друзей и понимает положение дел.

Уступая, Александр поднял взгляд и слабо улыбнулся другу:

– Хорошо. Считай, что ты меня успокоил, – он похлопал Жанно по руке. – Спасибо тебе. Я, пожалуй, в самом деле посплю. А ты оденься потеплее для сидения в кустах!

Лицо Жанно разгладилось: похоже, он услышал именно то, что хотел.

– Не сомневайся, все продумано: я и перезимовать смогу в этих кустах, причем даже если они перенесутся в Архангельск. – Он легко улыбнулся на прощание: – Доброй ночи, Саша.

– Доброй ночи, Жанно, – с некоторым опозданием отозвался Александр уже ему в спину.

Разумеется, он остался при своем мнении: план хрупкий, слишком многое зависит от случайных факторов и от одного-единственного Жанно, который и к кустам должен вовремя успеть, и дуэлянтов суметь разогнать. Нужно, чтобы вмешался кто-то более влиятельный, не в обиду авторитету Рощина среди друзей. Но кто? Один из профессоров? Но доносить нельзя, это будет предательством!

Александр сжал пальцами гудящие от напряжения виски. Так. Хорошо. Ничего хорошего. А что, если он даст знать кому-нибудь из профессоров, но не в открытую? Например, разбудит и заставит что-то случайно увидеть, хотя бы даже направляющихся среди ночи в парк дуэлянтов? И как это сделать? А что, если…

Вскочив, он метнулся к окну. Во дворе ходил кто-то из воспитателей и слуг, кажется, закрывали двери на кухню; тускло светили два одиноких фонаря. Фонари! Ну конечно! Александр чуть не подпрыгнул на месте от этой идеи: один из фонарей отбрасывает свет на окна кухни и фехтовального зала, но второй стоит так, что светит точно в окна преподавательских квартир, расположенных на первом этаже противоположного крыла и во флигеле, а еще – немного освещает дорогу в парк. Оба фонаря не погасят до самого рассвета: директор Черешин считает, что территория Корпуса даже по ночам не должна тонуть во тьме. И если вложить в свет фонаря повеление усилиться раза в два, разделиться на две полосы и одной из них искривиться так, чтобы бить точно в конкретное окно, пробиваясь даже сквозь шторы…

Черт, может получиться. Вот только кого этот свет поднимет? В этом месте, кажется, три квартиры: Берендта, Овинова и Соболевского. Овинов хуже любой дуэли, Берендт слишком правильный, чтобы не разбудить директора, не поднять всех на уши и обойтись без взысканий. Значит, остается один вариант.

– Ох, Адам Николаевич, простите за это пробуждение, надеюсь, вы не узнаете, кто его учинил. – Александр нервно усмехнулся и принялся рыться на конторке в поисках писчих принадлежностей. – Ладно, нечего рассиживаться.

На то, чтобы прописать повеление фонарю светить так, как нужно, вложить волю и сплести правильно юстициарские нити, времени действительно оставалось в обрез.

Дуэль! Кто бы мог подумать: всего лишь на втором месяце обучения – дуэль! Алексису не стоялось на месте, он в предвкушении закусил костяшки пальцев.

– Да где Назиров?! – вполголоса бросил он Тосе. – Где это видано, чтобы секундант опаздывал?!

– Я не знаю, – тихо отозвался побледневший Озерцев. – Может… его перехватили? – Он огляделся по сторонам.

– Я здесь, господа! – Назиров бесшумно вынырнул из-за высокого куста. – Мои извинения за опоздание: дядька что-то заподозрил, пришлось сбегать длинной дорогой. Итак, господин Полев? Господин Озерцев?

Тося погрустнел окончательно и учтиво склонил голову перед Назировым. На секунду Алексису даже стало жаль друга: «душегубство» ведь всегда было ему не по нутру. Кажется, один он нисколько не хотел здесь быть. А вот Алексис хотел, всем сердцем, всей душой хотел! Ждал этой ночи, будто свидания! Пусть не он первый успел вызвать чертова Тулупова, но увидеть, как его выставит болваном Федя, тоже будет сказочно приятно. Да и писать об этом разве не удовольствие? О, можно написать так, что еще полгода все будут вспоминать!

Кое-как погасив азартную улыбку, Алексис кивнул Назирову:

– Пора. Идемте. – И двинулся к двум темным фигурам у пруда.

Они тем временем ожили и обернулись. Федя по-прежнему горбился, одно плечо поднялось выше другого, как бывало всегда, когда он нервничал, темные глаза лихорадочно сверкали. Тулупов слегка улыбался, заложив руку за полу мундира.

– Господа, все мы знаем, для чего здесь собрались, – получилось так торжественно, что Алексис не сразу узнал собственный голос. – Не будем терять времени. Но прежде чем вы начнете, позвольте спросить вас: не желаете ли вы примириться?

– Нет! – почти выкрикнул Федя и выше вскинул голову: – Никаких примирений!

– Впервые в жизни вынужден согласиться с господином Лорингофеном. – Ох, до чего же раздражающей была эта полуулыбка Тулупова. – Никаких примирений.

Сердце стучало так, что Алексис уже не слышал ничего, кроме гула крови в ушах. Он переглянулся с Назировым, давая понять, что отдает ему последнее слово, и тот негромко заговорил:

– Что ж, раз так… – запнувшись на секунду, он закончил на тон громче: – Быть бою!

Слова, о которых не раз приходилось читать, но ни разу не довелось пока слышать, отозвались внутри музыкой. У Алексиса перехватило дыхание, он вместе с Назировым отступил в тень высокой ивы, где уже замер ни жив ни мертв Озерцев. Дуэлянты неожиданно похожим жестом сбросили мундиры, оставшись на осеннем ветру в легких белых сорочках. У Феди на предплечьях почему-то еще красовались темные нарукавники вроде тех, в которых работают механики. Алексис заинтересованно потянулся ближе, кусая губы.

На несколько секунд стало до странности тихо, будто и не шло дело к поединку, а потом из пруда вдруг взметнулась в воздух упругая, мощная струя воды. Как живая, она рванулась к Феде, на ходу принимая форму пудового кулака.

«Ну же, Феденька!» – Алексис задержал дыхание, чтобы не выкрикнуть это вслух.

Казалось, Феде нет спасения, но он с неожиданной быстротой рухнул на землю и позволил водяному кулаку пронестись у себя над головой и тысячей капель осыпаться обратно в пруд. Тулупов разогнал поток слишком сильно и не успел ни удержать его, ни преобразить. А между тем из нарукавников Феди вынырнула дюжина диковинных металлических существ – многолапых и вооруженных десятками колотушек. Последним поспевал краб в натуральную величину – его Федя, поднимаясь на ноги, выпустил из-за пазухи. Зрелище было до того макабрическим, что все растерянно замерли, и Тулупов, на свою беду, тоже. Прежде чем он успел опомниться, существа стали карабкаться по его ногам, хватать за руки, лупить по пальцам, скручивать запястья проволокой.

Озерцев ахнул, рядом смачно выругался Назиров. Алексис смотрел во все глаза, как Тулупова колотят и вяжут направляемые волей Феди металлические существа. В отсветах аккуратно устроенного на берегу фонаря они блестели огоньками. Эта ли красота отвлекла Алексиса или, как и других, сама необычность магии, но он не заметил, что краб оказался проворнее всех собратьев. Взобравшись по сорочке Тулупова, он запрыгнул к нему на плечо, вцепился одной клешней в воротник, а из второй выпустил… лезвие! То ли стилет, то ли шило, но что-то длинное и острое! И оно теперь целилось прямо Тулупову в шею.

– Нет, стой! – вскрикнул Алексис.

– Эй, это не по правилам! – вышел из оцепенения Назиров.

– Федя, останови его! – воскликнул Озерцев, явно понимая, что не справится с такой раной.

Федя замер в нескольких шагах от противника, его руки дрожали от напряжения, дыхание с хрипом срывалось с губ, он весь был одно сплошное усилие.

«Господи… – Алексис обмер. – Он опять… она опять…»

Он с ходу узнал очередной сбой в магии друга, и тот подтвердил это отчаянным, пронзительным воплем:

– Не могу! Не слушается!..

Тулупов все пытался оторвать или хоть отодвинуть от себя краба, упорно тянувшего к нему оружие. Федя вливал в свое творение потоки силы, но, кажется, зря. Алексис судорожно пытался собрать стихотворные строчки «О железной твари, распавшейся прахом». Озерцев и Назиров наперебой кричали: «Просто сорви его! Нет, заморозь! Поль, морозь тварь!»

– Рехнулись?! Голову себе отморожу!.. – хрипел Тулупов.

И тут все разом кончилось: краб свалился на траву, как сломанная игрушка, вымотанный Тулупов рухнул на колени, Федя упал рядом с ним. Алексис растерянно заозирался, ища причину внезапного спасения.

На краю поляны стоял профессор Соболевский, растрепанный, без сюртука, с фонарем в высоко поднятой руке. Вторую он сжал в кулак с такой силой, будто держал в ней нити чужой магии. Серые глаза сверкали злостью.

– Я жду объяснений, господа, – отрывисто бросил он. – И только не лгите, что это тренировка или дружеский поединок!

Ох. Как бы ни нравился Алексису Адам Николаевич, приходилось признать: других объяснений и оправданий, которые удовлетворили бы его, у них не было. Алексис еще раз отчаянно оглянулся по сторонам. Вставший на колени Федя свирепо сверкал на него глазами, а Тося, стоя в стороне, смотрел чуть ли не умоляюще.

«Черт бы все это побрал!..» – Алексис уставился на Соболевского, почти физически чувствуя, как утекают секунды.

Профессор посмотрел на него в ответ с видом человека, который нисколько не настроен быть снисходительным.

– Адам Николаевич, – послышался тихий, смущенный голос Тоси, а сам он шагнул ближе к пруду, в неверный свет фонаря. – Я… Мы… Понимаете, эта дуэль, она… – он замялся, но наконец нашелся, даже улыбнулся слегка: – должна была быть не до смерти.

– А, ну если не до смерти, это, конечно же, все меняет! – фыркнул Соболевский. Кулак он наконец разжал, и стало видно, что пальцы у него подрагивают, как после большого усилия. – Спасибо, Озерцев, но я хочу услышать самих господ дуэлянтов.

Тося втянул голову в плечи и весь как-то съежился, но не отступил. Алексис вдруг ощутил гордость: насколько бы ни было не по себе любому из них, они в любом положении готовы защищать друг друга. Разве не замечательно? Он уже собрался сам закрыть собой друзей и обратиться к Соболевскому, но тут Федя, пошатываясь, встал на ноги.

– Боюсь, мне тут нечего объяснять, Адам Николаевич. Тулупов оскорбил меня при свидетелях, и я его вызвал, иначе было нельзя. Озерцев согласился присутствовать вместо медика, а Полев и Назиров – стать нашими секундантами. – Взгляд, который он метнул в сторону Назирова, был далек от любезности. – Иначе было нельзя, – повторил он и прибавил: – Но я не собирался Тулупова убивать!

– Как будто у тебя бы это получилось! – выплюнул Тулупов, вслед за ним поднимаясь на ноги. Все еще потирая ладонью пострадавшую шею, он слегка поклонился профессору и произнес уже сдержаннее: – Лорингофен в одном прав: Назиров, Полев и Озерцев просто выполняли дружескую просьбу, на них нет вины, в отличие от нас. – Он гордо вскинул голову и тут же поморщился от боли.

– Ничего подобного! – вспыхнул Алексис.

Он задыхался от ярости: какого черта?! Что они себе позволяют?! Федя, ясное дело, выгораживает их, но за каким дьяволом играет в благородство Заячий Тулуп?! Нет уж!

Алексис решительно шагнул ближе к профессору:

– Мы действительно секунданты, а То… Озерцев – медик, но мы такие же участники всего произошедшего! И не меньше остальных должны нести ответственность!

Назиров издал невнятный булькающий звук, позволявший заподозрить, что он-то не так уж сильно рвется нести ответственность вместе со всеми. Несколько секунд длилась немая сцена, поставленная, казалось, по всем театральным канонам: свет, несколько фигур, замерших в соответствующих сюжету и моменту позах. Соболевский при этом выглядел одновременно и участником спектакля, и изрядно озадаченным зрителем. Наконец он снова фыркнул себе под нос и, поставив фонарь на землю, обвел собравшихся новым взглядом.

– Итак, у вас был поединок чести, а теперь вы стоите друг за друга и пытаетесь оградить от лишней ответственности, – задумчиво произнес Соболевский.

– Я за них не стою! – вскинулся Тулупов, а рядом яростно закивал Назиров.

– А ну тихо! – Соболевский не повысил голос, но прозвучало так резко и повелительно, что сразу захотелось подобраться и даже немного попятиться. Сопротивляясь этому, Алексис сделал шаг вперед. – Тихо! – сердито повторил профессор. – Мне сейчас безразлично, кто за кого стоит, а кто за кого – нет. Вы нарушили чертовы правила чертова Корпуса, вы подвергли опасности себя и друг друга и, что ничуть не лучше, сам чертов Корпус вы тоже подвергли опасности!

Алексис смотрел на Соболевского во все глаза: он никогда не слышал, чтобы кто-то из профессоров чертыхался в разговоре с воспитанниками, да еще и так злился и цедил слова сквозь зубы. Это было прямо-таки чертовски интересно! Соболевский между тем явно не замечал его восхищения. Казалось, он скорее раздумывает, какую кару посуровее применить к виновникам.

– Значит, так. Тулупов, Лорингофен, прямо сейчас вы у меня на глазах подаете друг другу руки. Не спорить! – Соболевский вскинул ладонь при виде того, как оба открыли рты, чтобы возразить. – Никто не требует, чтобы вы, не сходя с места, полюбили друг друга, вы просто обязуетесь владеть собой лучше. Сделайте милость, выполните мою просьбу.

Несколько секунд Федя и Тулупов буравили друг друга неприязненными взглядами. Потом одновременно, до странности синхронно шагнули навстречу и обменялись таким холодным рукопожатием, какое, по мнению Алексиса, можно было подавать на десерт вместо крем-брюле. После этого вся компания вновь выжидательно уставилась на профессора.

– Отлично, – скупо улыбнувшись, Соболевский кивнул и подхватил с земли фонарь. – А теперь за мной, быстро. – Он размашисто зашагал в сторону профессорского крыла Корпуса.

Стоило только выйти к зданию, как по глазам ударил до того яркий свет, что пришлось на несколько секунд зажмуриться, прикрыться ладонью. Алексис удивленно заозирался по сторонам: что за странность? Поставили дополнительный фонарь? Один из тех, что уже были, зажгли настолько мощно? Почему тут светло, как днем?..

– Удивительно, не правда ли? – усмехнулся Соболевский, обернувшийся на него в этот момент. – Иллюминация будто в императорской резиденции. И чем это я заслужил… – Он тихо хмыкнул себе под нос, а потом щелкнул ключом и распахнул дверь. – Прошу, господа, входите, располагайтесь! – Фонарь осветил еще один коридор, снова послышался щелчок замка, а потом их впустили в темную тесную переднюю.

Квартира профессора оказалась небольшой: из прихожей, которая стала совсем крошечной, когда туда набилась вся компания, они попали в комнату, служившую, похоже, одновременно и гостиной, и кабинетом. Хозяин быстро прошел в дальний угол закрыть дверь куда-то – Алексис приказал себе не тянуть шею, потому как там наверняка обнаружилась бы спальня, – затем поставил фонарь на край стола и сам присел рядом, оглядывая гостей.

– Садитесь, в ногах правды нет. – Он махнул рукой в сторону козетки в углу и пары стульев рядом. Дождался, пока все разместятся, и продолжил: – Господа студенты, я привел вас сюда не для того, чтобы ругать, отчитывать и взывать к вашим манерам, совести или чему-то подобному. Во-первых, я хорошо помню, как в школьные годы влетали в одно ухо и вылетали в другое слова назойливых учителей, – Соболевский усмехнулся, но тут же нахмурился. – Во-вторых, вы не десятилетки, вы взрослые люди, и поговорить я хочу о другом. Скажите… вы заметили пристальное внимание, которое проявил и к самому предмету, и к вам Осип Романович Келейников, когда явился к нам на урок по юстициарскому ремеслу?

От воспоминания о том занятии мигом сделалось неприятно. Алексис редко замечал, чтобы кто-то смотрел одновременно так пронзительно и обманчиво дружелюбно. В манерах Келейникова было что-то такое, будто он, хотя и упорно притворяется твоим другом, ведет тебя прямо в ловушку.

– Заметили. По крайней мере, я заметил, – первым заговорил Тулупов, покосившись на остальных. – Полагаю, господин Келейников оценивал наши знания в столь сложной области, – он говорил уверенно, но под конец все-таки уточнил: – Не так ли?

– Он же пытался подловить меня на каждом слове, – не сдержавшись, фыркнул Алексис. – Отчего-то мне всегда казалось, что оценка, даже ревизорская, не должна быть столь пристрастна. Разве не так? – Он покосился на Тулупова с усмешкой.

– Даже не думайте снова ссориться! – Соболевский негромко стукнул ладонью по столу. – Вы оба правы: господин Келейников, безусловно, хотел оценить ваши знания, Тулупов, но все несколько сложнее. То, что я вам сейчас расскажу, не должно стать предметом сплетен или темой досужей болтовни. Я могу вам доверять?

Алексис закивал первым, мигом почувствовав себя причастным к какой-то тайне; остальные быстро присоединились, уставились на Соболевского во все глаза. Тот помолчал немного, видимо, собираясь с мыслями, и по-прежнему негромко заговорил:

– Господин Келейников посвятил жизнь и все свои силы магическому образованию и его развитию. В этом они всегда были едины с Василием Федоровичем.

– С нашим директором? – уточнил Назиров.

– В этой истории мне нет дела ни до какого другого Василия Федоровича, так что да, с директором Черешиным, – усмехнувшись, глянул на него Соболевский. Усмешка сошла быстро, он вновь нахмурился и продолжил: – Они вместе и порознь исследовали системы такого образования по всей Европе. Вероятно, вы знаете, что лучшее оттуда было взято для создания Корпуса, и проект принадлежал Василию Федоровичу. Он гордится нами и своей идеей и в не меньшей степени гордится тем, что нас за глаза называют «Корпус магических свободных наук и искусств». – Его глаза блеснули гордостью, которой, наверное, директор мог бы позавидовать. – И именно эпитет «свободные» не дает многим покоя. «Магия опасна без жесткой дисциплины», «Свободные искусства, особенно у чародея, рождают крамолу», «Где чародей предоставлен сам себе, там вольнодумство и бунт», – слышали такие речи?

Алексис мог бы поручиться, что злость, которая теперь так и горела в потемневших глазах профессора, была сильнее недавней гордости. От слов о «бунте» он и сам немедля разозлился, но еще почувствовал смутную тревогу, которая нехорошо попахивала трусостью.

– Так многие говорят, – негромко откликнулся Федя. – Я… не раз такое слышал от сослуживцев отца.

– Офицеры часто склонны так думать. – Соболевский слегка поморщился. – Это полбеды. Для нас беда, когда так думает императорский чиновник из самого Петербурга, явившийся нас проинспектировать.

– Но почему?! – снова вмешался Назиров. – Мы ведь не делаем и не говорим ничего крамольного! Мы просто ходим на уроки, слушаем профессоров, выполняем задания…

– Устраиваете, рискуя жизнью, дуэли в ночном парке, норовите убить друг друга то в тренировочном магическом поединке, то в обычном фехтовальном, – саркастически подхватил Соболевский. – Учиняете демонстрацию силы в виде чтения стихов. – Алексису достался быстрый, острый взгляд. – Поднимаете в лаборатории фонтан «смертного ужаса». – Еще одним одарили Федю. – Я ничего не забыл? – Он посмотрел на всех по очереди.

Тулупов отвернулся, явно захваченный рисунком на обивке козетки, Федя пристыженно уставился себе под ноги, и Алексис немедленно ринулся вперед за всех.

– «Смертный ужас» был случайностью! – воскликнул он, и Соболевский приложил палец к губам, призывая к тишине. Алексис нехотя послушался и с не меньшим возмущением прошипел: – А остальное… Келейникова тогда здесь не было! И все это произошло просто потому, что так вышло! Мы были бы осторожнее, будь он тут…

– И сполна показали эту осторожность на моем уроке, – хмыкнул Соболевский, потом предостерегающе поднял руку: – Довольно, господа. Я понимаю, что эпизод со «смертным ужасом» – случайность, а действие своих стихов вы, Полев, просто не рассчитали. Но факт остается фактом. Вы, все вы, здесь собравшиеся, кроме разве что Озерцева, несдержанны и не в меру порывисты. Я не прошу вас справиться с происшествиями неясного происхождения, как то, что было у Лорингофена, но прошу быть предельно разумными. Не устраивайте склок, – он глянул на Тулупова и Назирова. – Не ввязывайтесь в стычки, – прошелся внимательным взглядом по Феде. – Прежде чем что-то сказать, думайте, кому вы это говорите и в чьем присутствии. Тогда, возможно, мы переживем визит господина Келейникова. А иначе, найдя еще пару серьезных нарушений, он мигом помчится в Петербург с докладом. Он будет очень усерден, доказывая свою правоту и добиваясь места Василия Федоровича. Если его услышат, нас могут ждать последствия от отставки директора до увольнения большинства преподавателей и закрытия Корпуса, а дальше – полное изменение его устава и программы. Надеюсь, вы меня поняли и просто не будете делать хуже.

Соболевский смолк, внимательно всматриваясь в них. Алексис вдруг поразился двум наблюдениям разом: тому, до чего уязвимым может иногда выглядеть профессор и насколько вымотанным он сейчас кажется. Стало ужасно совестно за все выходки, отчаянно захотелось как-то его развеселить. И уж точно не давать ему больше поводов не спать ночами!

Соболевский встретился с ним взглядом, а затем негромко спросил у всех:

– Я могу полагаться на вас? Вы готовы обещать, что выполните мою просьбу?

Вся компания, даже Тулупов и Назиров, единодушно загудела. Алексиса распирало от желания сказать еще что-то, дать понять, как он благодарен Соболевскому за честный разговор. Но, во-первых, ничего так и не шло в голову, а во-вторых, все уже начинали подниматься со своих мест.

– Вы можете положиться на нас, Адам Николаевич, – тихо, но твердо сказал Тося. – Мы сделаем все, что от нас зависит. Каждый из нас. Я верно говорю? – обернулся он к остальным.

– Верно! – страстно поддержал его Алексис.

– Каждый из нас, – запоздалым эхом присоединился Федя.

– Каждый, – решительно произнес Тулупов. – Всеми силами.

– Да, конечно, – последним поддержал их всех Назиров.

Некоторое время Соболевский смотрел на них, будто задумавшись о чем-то своем, потом кивнул и улыбнулся открыто, почти по-дружески.

– Благодарю, господа, – тихо произнес он. – Я в вас не сомневался. А теперь идите спать. И лучше через преподавательское крыло, я оставил дверь открытой. Доброй ночи.

Дело было за малым: разойтись как можно тише. К счастью, к этому времени Корпус уже видел десятый сон, поэтому добраться до студенческих комнат удалось без приключений. Шли в молчании, глубоко погрузившись в свои мысли, и даже Тулупов с Назировым сейчас не раздражали, казались если не своими, то, по крайней мере, союзниками по несчастью.

Когда все поднялись на свой этаж, возникла короткая заминка, а потом Тося вдруг обернулся к их общим недругам и тихо произнес:

– Доброй ночи, господа.

Тулупов и Назиров, остановившись, переглянулись, а потом Тулупов учтиво склонил голову:

– Доброй ночи. – И, жестом позвав Назирова, он двинулся в сторону своей комнаты.

Алексис задумчиво проводил их взглядом, а потом повернулся к друзьям. Нельзя же было сейчас просто так разойтись! Столько всего произошло!

– Обсудим? – требовательно спросил он.

– Дуэль? – мгновенно откликнулся Федя. – Или рассказ Соболевского? – Странное дело, но он совершенно не выглядел усталым, наоборот, так и сверкал глазами, будто в любой момент был готов ввязаться в какое-нибудь новое приключение.

– Нет уж, – сердито вмешался Тося. – Ночь на дворе, а вставать в шесть утра! – Он строго посмотрел сперва на Алексиса, потом на Федю. – Как медик настаиваю, чтобы вы немедленно шли спать.

– Так дуэль уже закончилась, – попытался воспротивиться Алексис. – Медик не нужен.

– Дуэль закончилась, а медик не закончился, – непреклонно отозвался Тося. – Спать!

– Ладно, – Алексис все-таки сдался. – Я и правда с ног валюсь, а тебе еще и досталось, – он сочувственно глянул на Федю. – Так и быть, спать.

– Ну хорошо, – откликнулся тот с явной неохотой. – Но завтра поговорим! Все вместе.

Алексис и Тося закивали, на ходу желая друг другу доброй ночи. Тося скрылся у себя за дверью, Алексис тоже хотел уже нырнуть в комнату, но Федя у него за спиной вдруг ахнул:

– Ой! – Послышались его тихие, торопливые шаги. – Ой-ой-ой!

Обернувшись, Алексис обнаружил, что он пробирается куда-то по темному коридору и отсчитывает двери. Остановившись возле одной из них, Федя завозился с замком.

– Ты что делаешь?! – громким шепотом возмутился Алексис.

– Жанно! – в тон ему ответил Федя. – Я его запер!

– В смысле запер?! – Алексис подошел ближе и наклонился, наблюдая за манипуляциями друга.

– В прямом! – прошипел Федя, аккуратно скользя по дверной ручке пальцами. – Мне показалось, он как-то задумал помешать дуэли, а ты же знаешь, с ним бесполезно спорить. Вот я и решил просто, ну, магией замкнуть замок, чтобы он не смог выйти. Теперь надо открыть обязательно, а то завтра латынь первым уроком, он же меня сожрет, если не попадет на нее!

Алексис не удержался от смешка и уселся на пол рядом с дверью, продолжая наблюдать за стараниями друга.

– Ладно, я посижу с тобой, пока не закончишь.

Ему подумалось, что магия Феди запросто снова может дать осечку, и тогда он в лучшем случае провозится до утра, а в худшем и вовсе придется профессору Берендту вызволять Жанно. Будет нечестно оставлять друга наедине с этим всем.

К счастью, обошлось без посторонней помощи, и закончилось все даже задолго до утра. Минут десять Алексис развлекал Федю непристойными анекдотами, а тот возился с замком, и наконец в ручке что-то тихо щелкнуло. Можно было идти спать.

Сон был беспокойным, насыщенным и красочным: Алексис летал по небу на огромном красном петухе, который плевался огнем, а в конце скинул на голову Тулупову луну, в полете превратившуюся в гигантский блин. Проснулся, когда петух стряхнул его со своей шеи прямо в окно спальни и с громким кукареканьем улетел.

Подниматься с постели не хотелось. Все тело ломило так, будто это он дрался на дуэли и ему основательно намяли бока. Впрочем, надежды отлежаться не было: во-первых, Келейников мог заявиться на латынь с проверкой, а во-вторых, никто лишний ничего не должен был заподозрить о прошедшей ночи. Алексис со стоном сполз с узкой кровати, распахнул окно, впуская в комнату первые рассветные лучи, и отправился будить себя ледяной водой из умывального кувшина. В мокрую голову войдет больше науки.

Латынь в Корпусе вел Соболевский. Многие юстициары были ее знатоками, а он, судя по тому, что первым делом задал классу познакомиться с Катуллом, еще и искренне ее любил. Когда Алексис, мысленно себя подбадривая и припоминая на ходу стихотворные строчки, вошел в кабинет, профессор уже был там и о чем-то вполголоса беседовал с Елецким. Кажется, они спорили – тоже на латыни, причем Елецкий щеголял какими-то особенно сложными оборотами. Алексис решил, что вслушиваться сейчас выше его сил.

«Позер», – он наградил Елецкого сонной, хмурой улыбкой, раскланялся с профессором и поплелся к своему месту в дальнем конце класса. По пути невольно отметил: лицо Елецкого приобрело какое-то хитрое выражение. Интересно, что бы это значило?

Друзья собирались быстро: занятия Соболевского никто особенно не пропускал. Появились деловитые, сосредоточенные Федя и Тося, вошел сонный и бледный до желтизны Назиров, за которым неотступно следовал Винклер, сыпавший какими-то расспросами. За ними в класс проскользнул необычно тихий Тулупов, то и дело прикасавшийся к высоко повязанному шейному платку, и промаршировал к своему месту мрачный как туча Жанно в сопровождении бодрого Витольда, который, кажется, предвкушал латынь.

Класс уже собрался, и Соболевский поднялся, готовясь начать урок, когда дверь внезапно распахнулась снова. На пороге появился директор Черешин в сопровождении Келейникова. Василий Федорович улыбался, но только слепой не понял бы, до чего эта улыбка натянутая.

– Доброе утро, Адам Николаевич, – Черешин коротко кивнул Соболевскому, а потом повернулся к классу: – Доброе утро, господа, садитесь, прошу вас. Мы не отнимем у вас много времени. – Они с Келейниковым обменялись взглядами, и он продолжил: – Посовещавшись, мы решили, что лучшим способом показать всесторонне Корпус, а также продемонстрировать ваши умения и таланты будет особый промежуточный рождественский экзамен. Знаю, это необычно. – Василий Федорович слегка повысил голос, словно пресекая возможные споры. – Обычно вы экзаменуетесь лишь в конце года, в июне. Но тем лучше: вам предстоит в дальнейшем преодолеть немало внезапных трудностей и испытаний. Так отчего бы не начать сейчас? – Он слегка улыбнулся и посмотрел на своего спутника: – Осип Романович, вы, кажется, тоже хотели что-то сказать воспитанникам?

Келейников добродушно кивнул ему, и Алексису вдруг вспомнилось: эти двое, по словам Соболевского, когда-то посвятили себя одному и тому же делу с одинаковой страстью. Может, они и друзьями успели побыть?

Келейников между тем сделал пару шагов вперед и обратился к классу:

– Господа, за то время, что я провел среди вас, вы показали мне себя с наилучшей стороны. Я впечатлен вашими знаниями, умениями и особенно – дерзновением. – Он посмотрел на Алексиса, и тот выдержал взгляд, напомнив себе, что надо выглядеть как можно достойнее. – И все-таки мне ни разу не довелось увидеть вас во всей красе, – продолжил Келейников, глядя теперь уже на Федю. – Полагаю, большой экзамен, на котором вы сможете продемонстрировать все свои таланты и склонности, даст мне такую возможность вернее, чем что-либо другое. Потому, думаю, этот рождественский праздник знания доставит радость всем нам. Вы докажете, каким успехом чародейства российского стал наш Корпус, а я почту за честь и радость представить подробный отчет в Петербурге, – он с улыбкой обвел класс пристальным взглядом. – Готовьтесь, господа, уверен, это не составит для вас труда. Адам Николаевич, – Келейников на прощание слегка поклонился профессору, затем обернулся к директору: – Василий Федорович, посмотрим лаборатории?

– Разумеется, – вот теперь Черешин улыбнулся уже по-настоящему. – Прекрасно помню вашу любовь к хорошо оснащенным лабораториям, друг мой.

Когда они вышли, общаясь вполне приятельски, в классе на несколько секунд повисла пронзительная тишина. Кто-то переглядывался, кто-то всматривался в Соболевского в ожидании каких-нибудь его ремарок, но новость явно никого не оставила равнодушным.

– Что ж, – произнес наконец профессор. – Два экзамена вместо одного – это серьезно, и вдвойне серьезно то, что первый из них ждет вас не далее как через два месяца. Полагаю, без латыни там не обойдется, и тем больше причин немедленно уделить ей внимание. Не так ли, господа? – Соболевский улыбнулся, и класс тотчас согласно загудел в ответ.

Алексис в этом гуле не участвовал, он и профессора-то едва слышал. До латыни ему сейчас ни на грош не было дела, он крутил в уме одну-единственную мысль: чертов экзамен совсем скоро, участвовать в нем придется всем – и наверняка нужно будет демонстрировать свои умения в том, что выбрал главным призванием. Что будет делать Федя? Федя со всеми его бедами? Федя с его «смертным ужасом» и бешеными крабами?

«Черт бы меня драл!» – Алексис схватился за голову, пытаясь угомонить воцарившийся в ней хаос.

Он с трудом дотерпел до окончания урока, а потом схватил за руку проходившего мимо Тосю, шепнул ему на ухо:

– В половине восьмого в библиотеке. Передай всем нашим. – И немедленно ускользнул в толпу, размышляя на ходу, как бы притащить в библиотеку болеющего Ховрина, с которого Отто Францевич наверняка глаз не спускает.

День выдался насыщенный, радовало только то, что почти все занятия были не магическими: право, математика, история. Это хоть позволяло не опасаться, что Федя случайно устроит новый взрыв и что ровно в этот момент в кабинет сунет свой аккуратный нос господин Келейников, дышло ему в поддувало.

Вечером, кое-как проглотив ужин, Алексис попытался прорваться в лазарет. Опасения оправдались: Отто Францевич стеной встал на его пути, не поверил ни в одну замечательную выдумку, а потом и вовсе заявил, что пациент спит. Пришлось отступить: в конце концов, посовещаться с Ховриным можно и потом, после общего обсуждения.

Перепрыгивая через несколько ступеней и все равно опаздывая к им самим назначенному времени, Алексис примчался к библиотеке, на ходу перевел дух и ворвался внутрь. Тося и Жанно уже были на месте: сидя в креслах у окна, листали доставленные накануне из Петербурга журналы.

– Отлично, вы здесь! – Алексис заулыбался: рядом с этими двумя ему всегда становилось спокойнее и казалось, что повышаются шансы на успех любого предприятия.

– Ну конечно, – улыбнулся в ответ Тося.

– А что, собственно, случилось? – Жанно с трудом подавлял богатырский зевок, поэтому его голос звучал несколько невнятно. – Почему такая срочность? – Прикрывшись журналом, он все-таки зевнул всласть.

– Надо поговорить, – понизив голос, отозвался Алексис, – о том, что нам теперь делать.

– С чем делать? – озадачился Жанно.

– Да со всем! – мигом вспылил Алексис, но тотчас погас: – А, ты же не слышал, что говорил Соболевский…

– Когда? – вконец растерялся Жанно и покосился на Тосю в надежде на пояснения. – Алексис, ты о чем вообще?

– Да, мне тоже хотелось бы знать, – на пороге появился Елецкий, следом за которым в дверной проем протиснулся Федя. – Что у нас за военный совет? И при чем тут Соболевский? Приход Келейникова на тот его урок привел-таки к проблемам? – Он нахмурился.

– Да не в этом дело! – раздраженно отмахнувшись, Алексис закружил по библиотеке. Настороженные взгляды друзей так и жгли спину. – Соболевский говорил с нами после дуэли. Ну… – он стушевался на секунду. – То есть вместо дуэли, в общем-то. Федя с Тулупом только начали, и тут он примчался, как из-под земли выскочил, и все прекратил, поэтому…

– Так все-таки примчался! – вдруг радостно вскрикнул Елецкий.

– Ну да, – Алексис приостановил кружение и подозрительно уставился на него. – А чего ты так сияешь-то? Ты уж не рассказал ли ему о наших планах?! – Он так и засопел от злости.

– Да не рассказывал я, – Елецкий отмахнулся. – Просто попросил один из фонарей светить ему в окна поярче, положился на случайность. Понадеялся, что его это разбудит, заставит выглянуть наружу, и он вас как-нибудь застанет. Он и застал. – Как он ни старался сдержать улыбку, она все равно проступила на губах.

– А ты хорош! – восхищенно ахнул Жанно, опередив совсем было собравшегося возмутиться Алексиса. – Я-то так и не смог явиться к месту событий, то ли дверь заклинило, то ли что… – он задумчиво хмыкнул. – Полночи провозился, пытался выбраться.

Алексис опасливо покосился на Федю: может, Жанно и отличался на редкость уравновешенным и незлобивым нравом, но попытки ограничивать его и что-то за него решать на дух не переносил. Наверняка ведь взбесится, если Федя сознается сейчас. Может быть, лучше не стоит?

Федя, впрочем, не был настроен держать что-то от друзей в секрете и, перехватив взгляд Алексиса, покачал головой, а потом негромко отозвался:

– Дверь не виновата, Жанно. Это я тебя запер. – Смотреть другу в глаза он пока избегал. – Видел, как ты недоволен моим вызовом, боялся, что помешаешь. Мне не следовало так делать у тебя за спиной, надо было просто поговорить. Прости.

Явно готовившийся произнести гневную тираду, Жанно вздохнул и примирительно махнул рукой.

Федя помолчал пару секунд, потом улыбнулся Елецкому:

– А ты, Саша… Я не ожидал, ты прямо-таки греческий рок: ничего не сделал вроде бы, а все колеса привел в движение и не дал задуманному случиться. Это так ловко, что я даже почти не сержусь. Не знал, что ты способен на такие хитрости.

– На что он только не способен! – послышался жизнерадостный голос от двери: в библиотеку почти бесшумно просочился Митя и заулыбался друзьям.

– Ты откуда взялся? – озадаченно уставился на него Алексис. – Отто Францевич сказал, что ты спишь, да и вообще меня на порог не пустил…

– А я слышал, как вы с ним пререкались, – усмехнулся Митя. – Так что изобразил спящего ангела, когда он подошел перепроверить, дождался, пока он уйдет, и вот, прибежал к вам. Так на что там способен Саша? И что он с кем сделал? – требовательно осведомился он.

– Я, как ты сам сказал, полон сюрпризов. На этот раз не дал вот нашим друзьям угодить в беду из-за тайной дуэли, – невозмутимо отозвался Елецкий, а потом тоже позволил себе улыбку: – И я рад, что обошлось без жертв, а судя по тому, как тихо прошел сегодняшний день, и без взысканий. Соболевский решил быть снисходительным? – Он выжидательно поднял брови, ему, кажется, хотелось подтвердить еще одну догадку.

– Не в этом дело! – Алексис снова завладел общим вниманием. – Он хотел поговорить и, как выяснилось, предупредить нас. Кстати, а где Витольд? Тося? – Он оглянулся по сторонам, только сейчас сообразив, что Вислоцкий все еще не появился.

– Я с ним говорил, – пожал плечами Тося. – Он обещал присоединиться к нам.

– Черт! – Алексис щелкнул пальцами от досады. – И где его носит?! Ладно, потом расскажем ему. В общем, Соболевский. Жанно, Саша, в общих чертах он сказал нам, что Келейников и наш Василий Федорович с давних лет соперники, что они оба занимались образованием в России и всегда хотели его реформировать, только Василий Федорович считал, что нам нужны свободы, а этот… – Алексис покосился на дверь, будто за ней мог скрываться враг, – Келейников рассуждал так, что, мол, чародею никак без дисциплины и надо всех загнать в стойло.

– Ну не совсем так Адам Николаевич говорил, – робко вмешался Тося.

– Неважно, – отмахнулся Алексис. – Суть в том, что Келейников не просто ревизор, перед которым надо показать себя с лучшей стороны. Он приехал выискивать крамолу, искать, что у нас прогнило, а как только найдет – донесет государю: мол, провалился ваш эксперимент. Чтобы у нас тут все закрыли, переделали, а потом он бы стал во главе всего.

Елецкий и Жанно слушали внимательно, с растущим беспокойством. Хорошо, очень хорошо! Значит, всерьез примут слова и идеи Алексиса, не заявят, что у него чушь в голове.

– Зачем Соболевский вам все это рассказал? – наконец спросил Елецкий.

– Хотел нас предупредить! – Алексис кружил по библиотеке все быстрее. – Понимаете? – Он обвел всех быстрым взглядом. – А сегодня Келейников является и сообщает, что у нас будет, видите ли, дополнительный экзамен. Он же хочет попросту нас подловить!

– И что с того? – теперь нахмурился уже Жанно. – Никто из нас не толоконный лоб, да и время еще есть. Просто постараемся и покажем, на что способны.

– Да конечно! – Алексис так и замахал на него руками. – Вот только меня беспокоит…

– Я, – негромко, но твердо произнес Федя. На фоне слабо освещенного окна его худощавая фигура казалась темной и зловещей. – Алексиса беспокою я. Ведь верно?

От его горькой усмешки Алексису стало не по себе, но ответить он не успел, потому что Федя немедленно продолжил:

– Я ведь тоже должен буду сдавать экзамен, причем по той науке, которую выбрал для себя главной, а значит – по механике и материалам. Представляете, как это опасно? На какие выходки способна моя сумасшедшая магия, которая по собственной прихоти ломает или извращает все, к чему я прикоснусь?! Твой сонет вон помог на один-единственный вечер. А потом я чуть не убил чертова Тулупова, хотя совсем не хотел этого! – Его брови болезненно изогнулись. – Моих художеств Келейникову наверняка хватит для какого-нибудь доклада, где он выставит Корпус в самом отвратительном свете и даст понять, что здесь неспособны достойно воспитать чародея без угрозы другим. – Он устало прикрыл лицо рукой.

– Да, – выдохнул Алексис. – Примерно это я и имел в виду. – Теперь он замер в самом центре помещения, неотрывно глядя на Федю и остро чувствуя его боль. Как свою.

На некоторое время повисла напряженная тишина. Все явно осмысливали положение дел, а может, просто искали слова сочувствия, которое, будь оно неладно, сейчас ничего не решало. Жанно бездумно перелистывал журнал, не глядя на страницы. Елецкий шагнул ко второму библиотечному окну и, хмурясь, уставился в темнеющий парк. Тося яростно щипал обивку кресла, в котором сидел, переводя взгляд с одного своего друга на другого. Сам Алексис вдруг почувствовал, что от усталости у него так и норовит голова пойти кругом, немедленно разозлился на свою слабость и присел на край стола.

– Так нельзя, – очень тихо произнес Тося. – Нельзя просто сидеть здесь и… и все. – Он посмотрел на Алексиса, потом на Жанно. – Мы должны что-нибудь придумать.

– Я согласен с Тосей. – Елецкий развернулся к ним, словно только и ждал сигнала. – Положение Феди действительно опасно, нельзя пускать это на самотек, и нельзя, чтобы он пострадал из-за чужих амбиций и старых споров. Мы не можем допустить, чтобы он применял магию на экзамене.

– Да как же он ее не применит?! – Алексис всплеснул руками. – Ради этого все и затевается.

– Не знаю, – процедил сквозь зубы Елецкий. – Пока не знаю. Поищем лазейку. Может, сказать, что ты теоретик, а не практик? – Он взглянул в лицо Феде. – Что предпочитаешь изучать историю и теорию чародейства и готов завалить их рассказами о Луллии, Джамире ибн Хайяне, святой Хильдегарде и императоре Рудольфе? Обстоятельно, многословно, чтобы у них головы треснули.

Федя задумался, что-то прикидывая, потом с сожалением покачал головой:

– Не выйдет. Келейников по крайней мере раз видел, как я практикую, на алхимии у Гавранека. – Он досадливо скривился. – И «смертный ужас» тоже видел. Про остальное ему, наверное, сообщат, хоть тот же Берендт. Вильгельм Карлович – хороший человек, но человек правил: он знает и о моем интересе к его предмету, и о моих бедах, и, если его спросят обо мне, он обязательно все расскажет. И уж тогда Келейников точно вытащит меня практиковать.

– Может быть, сказаться больным? – подал голос Тося.

– Это как же надо заболеть, чтобы меня от экзамена освободили? – спросил Федя, глядя на него с некоторой опаской.

– Ну сильно, наверное, – Тося пожал плечами. – Но есть же я. Я могу что-нибудь такое для тебя сварить и смешать, и ты станешь выглядеть больным, а на самом деле болеть не будешь. И отправишься в лазарет.

– А это мысль, Тось! – Алексис встрепенулся и увидел, что у Феди тоже заблестели глаза.

– По-моему, очень удачная! – Федя даже в ладоши хлопнул в предвкушении. – Должно получиться натурально. А если я буду выглядеть больным, Отто Францевич ко мне самого государя императора не впустит и меня никуда не выпустит!

– Нет, не пойдет! – вмешался Жанно, строго глянул на Тосю, потом на Алексиса и Федю. – Совсем умом двинулись?! Тося же никогда такого не делал. А если что-то пойдет не так? А если Федя случайно отравится? Или ослепнет, оглохнет или еще что? А если доктор начнет выяснять, чем это он болеет, и найдет обман? – Он даже рукой рубанул. Помолчал секунду-другую и вскинулся уже сам: – Федя, а если тебе уехать?

– Куда? – Тот озадаченно уставился на него.

– Не знаю, куда-нибудь, – нетерпеливо отозвался Жанно. – Смотри, в Корпусе знают ведь почерк только одного из твоих родителей, верно? Вряд ли они оба писали сюда? – Дождавшись, пока Федя растерянно кивнет, он решительно продолжил: – Ну вот! Напишем письмо, будто бы тебе из дома: мол, ты срочно там необходим. И Черешину придется тебя отпустить, а у Келейникова это не вызовет подозрений. А ты поживешь пока где-нибудь… да хоть в том же «Свеаборге»! Если нужно, я заплачу, и ты уж это прими, сейчас не тот момент, чтобы от моих денег нос воротить. Ну?

– Нет! – этот решительный голос принадлежал уже Елецкому. – Ты представляешь, что начнется, если вскроется обман?! А если причастным к нему каким-нибудь образом объявят директора?! Нет, это слишком рискованно.

Каждый план казался замечательным, пока кто-нибудь не начинал разносить его в пух и прах. Тревога Алексиса все росла: ничего дельного не шло на ум ни одному из них, а больше ведь обратиться было не к кому. Заметив, что теперь не только кружит по комнате, но и сосредоточенно грызет ногти, Алексис остановился и обвел друзей внимательным взглядом.

– Послушайте, а может быть, опять попробовать поэзию, но иначе? Сделать, как тогда, на магической словесности? Помните, какой тогда фонтан силы получился, что Овинов меня своей магией, как чугунной крышкой, по голове стукнул? Мне многие признавались, что почувствовали нечто особенное, что в них прямо-таки дух вскипел. – Начав говорить об этом, Алексис уже не мог остановиться и не сразу заметил, что улыбается от удовольствия. Кое-как согнав с лица улыбку, он продолжил серьезнее: – Может быть, я просто напишу что-нибудь о Келейникове? Или об экзамене специально для Келейникова? А потом прочту при нем, и он проведет экзамен без попыток подловить Федю и вообще всех нас? А? Что думаете?

Ему так понравилась эта идея, что теперь очень хотелось, чтобы остальные тоже ее поддержали, и он требовательно смотрел по очереди на них всех. По тому, как вспыхнули Федины глаза, Алексис моментально понял, что ему эта мысль по вкусу, а вот Жанно и Елецкий переглянулись с явным сомнением, нет, даже со скепсисом.

– Алексис, – деликатно, но твердо начал Жанно. – Это безумие.

– Да почему?! – немедленно вскинулся он.

– Потому что твои стихи слишком сильны – уж мне ли не знать – и не всегда предсказуемы. Тогда, на словесности, ты ведь тоже не знал, как что будет, кто какие чувства испытает, и просто хотел уязвить Овинова. А магию почувствовали очень многие и, я уверен, по-разному. Что будет здесь? Вдруг ты что-нибудь напишешь, это подействует на Келейникова, но как-нибудь не так? И что тогда? Овинов точно будет не на нашей стороне, у него от тебя чуть ли не падучая делается. Вон как он теперь на каждом уроке при виде тебя такую кислую рожу делает, будто клюквы объелся. И смотрит-то мимо, и задания выбирает одно к одному безопасные да про что-то красивое, лишь бы ты ничего не сотворил.

Алексис усмехнулся, вспомнив об этом, но почти сразу помрачнел снова. Рассуждения друзей казались ему слишком осторожными, а их сомнения уязвляли. Но приходилось признать: Жанно из них всех обладал самым холодным и трезвым умом, и если он, взвесив все детали, считал что-то неразумным, то чаще всего так оно и бывало.

– Жанно прав, – неожиданно прозвучал разом охрипший голос Феди. – Хватит. К стихам обращаться больше нельзя. И дело даже не только в тебе, Алексис, – он слабо улыбнулся. – Просто я… Просто с тех пор, как у меня началась вся эта хворь, стихов вокруг меня было много, и ни к чему хорошему это не привело.

Алексис остановился напротив Феди, требовательно уставившись на него в ожидании продолжения. Что еще за стихи вокруг него? И почему сейчас он так помрачнел?

– Ну? – поторопил Алексис. – О чем речь, Федь?

– Да я упоминал. Есть один человек, отцовский сослуживец, – нехотя заговорил Федя. – Он, по-моему, совсем не так талантлив, как ты, но, когда моя магия только сломалась, он предложил попробовать меня вылечить стихами или хотя бы помочь мне почувствовать себя лучше. – Он помолчал немного, явно стараясь совладать с собой, и тяжело продолжил: – Родители устроили вечер, пригласили его в гости, и он читал стихи – для меня и обо мне. Было красиво и сложно, он, по-моему, подражал кому-то из римлян. Но после этого мне стало только хуже, – хмурясь, Федя уставился в одну точку перед собой. – Тоже уже говорил: я несколько месяцев все взрывал. Экзамен такое точно испортит, и не мне одному.

Повисла тишина. Алексис растерянно переглянулся с друзьями.

– Такое вообще часто бывает? – осторожно поинтересовался Александр. – Чтобы становилось настолько хуже от стихов?

– Думаю, в наше время мало кто видел подобное. – Алексис растрепал свои и без того спутанные волосы и снова заходил по библиотеке. – Но говорят, когда-то великие поэты-греки, а потом арабы и некоторые менестрели даже убивать могли словом…

– Ну убивать меня никто не хотел, – принужденно рассмеялся Федя. – Но хорошо точно не стало. И кстати, впервые плохо тоже стало после стихов! – вскинулся он. – Или из-за стихов, уже не знаю… Пару лет назад нашелся какой-то мерзавец, начал слать матери прочувствованные письма и пронзительные стихи о томлении и страсти. И… несколько раз они мне попались, – Федя передернулся, будто проглотил что-то гадкое. – Мерзость такая… Не знаю даже, в чем особенная мерзость, кроме того, что это письма чужой жене. Но именно после них во мне разладилось что-то, сломалось, и магия тоже начала… словно распадаться, сыпаться в руках, – его голос звучал все напряженнее, глуше и под конец стал совсем тихим.

Вот тебе и чудодейственная сила поэзии.

Нахохлившись, Алексис обреченно уставился на друзей:

– Ну и что нам тогда со всем этим делать? Все идеи вроде перебрали.

Ответить ему никто не успел: в отдалении вдруг послышался протяжный скрип, ровно такой, какой, наверное, должен звучать в полном призраков замке Отранто, описанном госпожой Радклифф. Все обернулись – ровно в тот момент, когда медленно приоткрылась дверь на полуэтаже в глубине библиотеки. Та самая, ведшая в кабинет со зловещими юстициарскими редкостями.

На секунду Алексис забыл обо всем и ощутил детский восторг: а что, если в самом деле призрак?! Бродит по Корпусу с наступлением темноты, скрипит дверьми и половицами, возможно, изредка даже стенает, и удерживают его мрачные и страшные времена, когда он был убит. Может, даже прямо в библиотеке! Или где-нибудь поблизости! Дверь скрипнула еще раз – ее явно открывали с усилием – и Алексис даже шею вытянул, чтобы рассмотреть гостя.

Но это оказался лишь Витольд – бледный, как посланец с того света, зато с самой что ни на есть земной свечой в руке и с кипой исписанных бумаг под мышкой. Увидев заседавшую в библиотеке компанию, он радостно вскрикнул и чуть не бегом кинулся к ним.

– Вы здесь! Замечательно! – выдохнул он, а потом уставился на Федю и без паузы спросил: – Лорингофен, скажи, пожалуйста, почему перед дракой у «Свеаборга» Тулупов назвал тебя бастардом?

В последовавшей за этим тишине Тося ахнул, Жанно и Елецкий замерли, а Алексис весь подобрался, готовый бросаться вперед и хватать в охапку Федю, когда тот пойдет врукопашную. А Федя смотрел на Витольда недоверчиво, будто не был уверен, что тот вообще реален. Потом сглотнул, медленно перевел дыхание и негромко переспросил:

– Витольд, что ты сейчас сказал? – Федя сделал шаг вперед. Кулаки он сжал так крепко, что побелели костяшки и вздулись вены.

«Черт! – Алексис подался следом за ним, стараясь быть как можно ближе. – Черт-черт-черт!» Ни одной толковой мысли в голову не шло.

– Федя, послушай… – прозвучал где-то ровный голос Елецкого.

Между тем Витольд, над которым стремительно сгущались тучи, даже не думал отступать перед Фединым гневом. Поставив свечу на стол, он предостерегающе вскинул руку:

– Подожди! Я не хотел тебя оскорбить, и в мыслях не имел! – почти вскрикнул он. – Наоборот! Ты же знаешь меня, знаешь, как много оскорблений мне приходится пробовать на себе, я никогда не стал бы уподобляться тем, кто нас с тобой без причин поносит.

Федя остановился, будто на стену налетел. На Витольда он смотрел все так же внимательно и взволнованно, дышал тяжело, словно душили чувства, но взгляд вдруг потеплел, стал горьким и по-особенному мягким, таким, каким бывал только для друзей.

– Ты прав, – после некоторой паузы сказал Федя и прошелся ладонью по лицу, как если бы стирал недавний гнев. – Прости меня. Последнее время выдалось непростым, и я… становлюсь не сдержан. Простишь? – Он улыбнулся почти кротко.

– Прощен, – улыбнувшись, кивнул Витольд и тотчас снова посерьезнел, сосредоточенно покусал губу и посмотрел Феде в глаза: – Но мне все равно нужен ответ. Я… понимаешь, после новостей об экзамене… – Он яростно тряхнул головой. – Я подумал, надо что-то делать. Надо подчинить тебе твою магию как можно скорее. – Витольд положил на стол свои бумаги. – Я попросил у профессора Соболевского ключ от кабинета, там же хранятся не только разные страшные вещи, но и литература для юстициаров и просто посвященная разным древним практикам, которые нам нужно знать по долгу службы. Сказал, что мне нужно позаниматься, и вот. – Он продемонстрировал тот самый серебряный ключ, которым открывал двери Соболевский на уроке. – Я кое-что нашел в тех книгах, как раз шел вам рассказать. Но прежде чем я это сделаю… – Витольд снова замялся на секунду, но продолжил: – Скажи мне, то оскорбление Тулупова – ни на чем не основанная наглость или он повторяет какие-нибудь слухи? И… есть ли за этими слухами хоть малая доля правды? Прости, что я спрашиваю об этом! – Прозвучало почти страдальчески, Витольд болезненно поморщился. – Но в ответе действительно есть смысл.

Снова наступила тишина – в этот раз давящая, будто горестная. Алексису страшно было смотреть на Федю. Ругая себя за малодушие, он обменялся взглядами с Тосей, который и сам выглядел совершенно убитым, и с Жанно, тревожно наблюдавшим за друзьями.

Федя вдруг сгорбился. Из него, будто из какого-нибудь его механического человечка, разом выдернули стержни, помогавшие держать спину и стоять на ногах. Он тяжело опустился на стул, оперся локтями на колени и уставился в пол. Он молчал так долго, что стало казаться, будто он уже и не заговорит. Алексис отчаянно посмотрел на Витольда, не зная, вмешиваться ли как-то, молчать ли дальше, просить ли его уйти.

И тут Федя наконец подал голос:

– Я не бастард, – он говорил так глухо, что приходилось прислушиваться. – Но… возможно, отец так считает. Я вижу это в горьких взглядах, которые он на меня иногда бросает и которых с годами становится все больше. Слышу в колкостях, которыми они обмениваются с матерью, а ссорятся они тоже все чаще, мне в прошлый год по весне казалось, что вот я вернусь летом в Кронштадт, а они разъезжаются, – Федя покачал головой. – Я не знаю, почему между ними все так. Не знаю, понимаете?! – Он все-таки вскинул взгляд и посмотрел сперва на Алексиса, потом на стоявшего рядом Витольда. – Но я уже видеть не могу, как отец смотрит и на нее, и на меня. Она этого не заслужила, – Федя несколько секунд помолчал, потом продолжил: – Бабушка Амалия всегда говорила, что я удивительно похож на отца в юности, но… мне все больше кажется, будто для него это значения не имеет. Даже его дуэль за матушкину честь полгода назад сделала только хуже: теперь все только и говорят, что о ее мнимой измене и о моем происхождении! – Он скривил губы и бросил со злостью: – Наверняка семья Тулупова с кем-то из флотских знается, вот до него и долетели эти сплетни!

Алексис не раз слышал мнение, будто фразы вроде «Мне сердце пронзило стрелой» – драматичные преувеличения поэтов. Вот только он знал, что это не так. Что говорящие так просто никогда не смотрели, как мучается дорогой друг, без возможности хоть что-то для него изменить. Беззвучно вздохнув, Алексис потянулся к Феде и мягко приобнял его за плечи.

– И ты не заслужил, – вполголоса произнес Александр, тоже касаясь тонкой смугловатой рукой Фединого плеча. – Особенно ты. – Тут он помедлил, будто обо что-то споткнувшись. – Так, так, погодите… – Судя по тону, он почувствовал, как разрозненные факты начинают собираться у него в голове в какую-то четкую картину. – Федя, у тебя так выходит, что все эти напасти на вашу семью посыпались где-то примерно с год назад, да?

Федя понуро кивнул. Александр, все более оживляясь, продолжил:

– Вот, смотри, в твой последний год на младшей ступени обучения у тебя начались проблемы с магией. И родители начали необычно много ссориться, отец ревновать стал, даже до дуэли дело дошло. И стихи, да, еще стихи, которые кто-то присылал твоей матери, они тоже масла в огонь добавили, если отец про них знал. И при этом некто пытается «вылечить» тебя стихами, и тебе от этого совсем плохо становится! И что мы из этого понимаем? – Он обвел друзей требовательным взглядом и тут же продолжил: – Кто-то пытается навредить вам и, скорее всего, разрушить карьеру твоего отца!

– А как ты из этого всего именно про карьеру вывод сделал? – спросил ошарашенный Федя.

– Тут дело в твоей магии, – уверенно ответил Александр. – Твои способности и то, что ты поступил в Корпус, – все это должно выделять твоего отца и помогать ему по службе уже сейчас. А в будущем, если ты удачно окончишь обучение, и у тебя, и у него перспективы могут открыться и вовсе головокружительные. Подумай, много ли тех, кто может рассчитывать на личное внимание императора? Да и связи, которые ты можешь завести в Корпусе, тоже нельзя со счетов сбрасывать. Ты можешь сыграть большую роль в развитии нашего флота и вообще возвысить имя Лорингофенов.

– Тогда надо же отцу писать! – подхватился Федя.

– И скорее снимать проклятие – и дело с концом! – вскочил вслед за ним Алексис.

– Ребята, – подал голос Митя, тоже взволнованный, но явно старающийся рассуждать трезво, – но ведь нет на нем простого проклятия. Помните, я проверял. Нет того, что можно разом вылечить или отшептать, как деревенские знахарки. Кто бы что ни делал против семьи Лорингофенов, он явно повредил какую-то несущую основу. Словно Федя вообще не должен считать себя сыном своего отца, будто он и не Лорингофен вовсе. И письмо отцу, конечно, надо написать, но даже если он тебе поверит, я не уверен, что вашу связь можно быстро починить…

И тут вновь заговорил Витольд:

– Мой друг. – Он опустился на колени напротив Феди и заглянул ему в лицо снизу вверх. – Теперь я окончательно уверен, что найденное мной средство должно подойти. – Вновь метнувшись к столу, Витольд принялся перебирать свои записи. – Послушайте! Есть старинная французская хроника Персиваля де Каньи, написанная еще в пятнадцатом веке, во времена Жанны д’Арк. Но насчет Жанны сейчас не так важно, – он сам себя оборвал на полуслове. – Похоже, де Каньи был юстициаром, хоть и не самым талантливым, а юстициары в то время занимались не только договорами и всякими завещаниями, но и участвовали в ритуалах. Сами ритуалы были сложными, требовали подготовки и отнимали много сил, поэтому обычно их проводили для высоких особ или по каким-то важным случаям. Я так и не понял, участвовал ли де Каньи в чем-то подобном сам, но он очень этим интересовался и многие ритуалы описал у себя в хронике. Нам тут важен один. – Витольд снова ожесточенно зашуршал бумагами. Алексис притих ни жив ни мертв и спиной чувствовал, что остальные слушают примерно так же. – Вот! – Витольд победно выхватил какой-то лист и потряс им перед собой. – «Ритуал подлинного воссоединения для монсеньора Жана де Дюнуа, ныне Бастарда Орлеанского», – прочитал он, скользя пальцем по строчкам. – Средневековый французский военачальник и соратник Жанны д’Арк, внук короля, незаконнорожденный сын герцога королевской крови. Он воспитывался с наследником престола, очень много сделал для Франции и в какой-то момент решил выяснить, почему не унаследовал от отца «золотое пламя», магию французских королей – я пока не понял, в чем ее суть, возможно, она вообще утрачена. Оказалось, что так быть не должно, что он лишен ее из-за того, что его связь с отцом как бы магически нарушена. Де Каньи называет это «сломанная ветвь». И тут же пишет, что придворные чародеи создали ритуал, позволяющий ее восстановить, и провели специально для Дюнуа, чтобы он не только водил войска в бой, но и колдовать для них мог. Этот ритуал тут описан, – Витольд выхватил из стопки листов еще один. – Де Каньи утверждает, что общался с одним из юстициаров, который в нем участвовал, и тот поделился с ним секретом. Хотел, мол, сохранить то, что потом наверняка сделают королевской тайной. Так что, получается, он у нас есть.

Витольд смолк, переводя дух. Его глаза сверкали, черные волосы разметались, и, на взгляд Алексиса, он сейчас не только устроил им мысленное путешествие в далекое Средневековье, но и сам будто сошел с готического витража.

– Потрясающе! – не сдержался Алексис и обернулся к Феде.

Федя смотрел на Витольда и его бумаги со смесью недоверия и надежды. Потом осторожно, очень тихо спросил:

– А ритуал сработал только потому, что этот Дюнуа действительно был бастардом? – Он прикусил губу. – Он может восстановить эту самую «сломанную ветвь»… сломанную связь или как там… в общем, вот это самое с законным отцом?

– В том-то и дело! – отозвался Витольд. – Там сказано, что ритуал работает, если каким-то образом нарушена связь с «истинным отцом», понимаешь? Я спрашивал тебя о бастарде для точности, описание говорит, что ритуал в принципе восстанавливает или укрепляет кровную связь. Как я понял, она может быть сломана, если кто-то знает, что он бастард, смирился и принял это, или, например, если он просто «чужой для родных ему». То есть это интерпретируется по-разному и должно срабатывать во многих случаях. И сработав, «выстраивает для магии прямые дороги в венах того, кто ее носить в себе должен». То есть он, по сути, чинит магию, которая работает как-то не так, понимаете?! – Под конец Витольд не сдержался и повысил голос, обводя взглядом собравшихся.

Не дожидаясь, пока отреагирует кто-нибудь другой, Федя вскочил с места. Его глаза полыхали таким огнем, что Алексиса буквально опалило его воодушевлением.

– Если все так, как Витольд говорит, то должно получиться! – воскликнул он. – Но я не юстициар, да и вообще ничего не знаю о средневековой магии и не справлюсь один. Поэтому я должен спросить вас: вы со мной?

– Конечно, с тобой! – первым откликнулся Алексис. Он был твердо намерен в случае необходимости уговаривать всех остальных любыми способами и сколь угодно долго. Где-то впереди, в лучах рассвета, для него сейчас реяла французская орифламма.

Со стороны глубокого кресла послышался вздох, а потом оттуда выглянул Тося.

– Мне кажется, это опасно, – грустно сообщил он. – Судя по тому, что рассказал Витольд, этот де Каньи пишет образно и не всегда точно, и можно что-то понять, а потом и сделать неправильно. И уточнить не у кого. Вы можете оказаться в трудном положении, а раз так… – Тося снова глубоко вздохнул, – вам понадобится медик. Так что я с вами.

Алексис, уже изготовившийся спорить, уставился на Тосю, а потом рассмеялся:

– Тося, только ты можешь подробно объяснить, почему авантюра, которую мы затеяли, ошибка, а потом принять в ней участие.

– Ну… – Тося пожал плечами. – Вам ведь правда может понадобиться помощь.

– Озерцев, мой самый драгоценный в мире целитель, у меня нет друга лучше тебя, – прочувствованно сказал Федя, улыбаясь ему.

– Подождите, – подал голос Жанно. – Я правильно понимаю, что мы собираемся прямо здесь, в стенах Корпуса, втайне от наставников, да и вообще от всех, провести малоизвестный средневековый ритуал, не использовавшийся с пятнадцатого века? – Он грозно скрестил руки на груди. – Я верно уяснил вашу мысль?!

На несколько секунд стало тихо. Алексис переглянулся с Федей, Федя – с Витольдом, и наконец тот, пошуршав бумагами, педантично отозвался:

– Предположительно он использовался в конце шестнадцатого века и, возможно, еще раз в семнадцатом.

– А, ну это, конечно, полностью меняет дело! – фыркнул Жанно. Неверяще покачал головой и сказал: – Вы прямо у меня на глазах договариваетесь вместе сунуть головы льву в пасть. У меня волосы дыбом становятся, когда я представляю себе все, что может пойти не так!

– Жанно, ты прав, – вдруг заговорил Елецкий и, как часто бывало, едва только он брал слово, все повернулись к нему. – Ты прав, но подумай вот о чем: в отличие от остальных наших планов, где столько всего зависело от случайностей, или от посторонних людей, или от внешних обстоятельств, здесь успех зависит, в общем-то, от нас. От того, хорошо ли мы поймем детали ритуала… – Елецкий загнул палец. – Сможем ли в точности следовать указаниям. Найдем ли подходящее место. И во всех этих случаях мой ответ: «Да». Потому что раз в ритуале нужны юстициары, мы с Витольдом разберем его до последней буквы и черточки. Со схемами или рисунками справимся тоже, а Федя нам поможет. В случае же нужды в каких-нибудь зельях с нами Тося, да и ты в этом неплох. А что до места, то никто ведь так и не узнал, как славно мы на день Марьи провели время в лазарете, не так ли?

Молчание, установившееся на этот раз, правильнее всего было бы назвать потрясенным. Алексис во все глаза смотрел на Елецкого, и, кажется, Федя и Витольд таращились на него не менее впечатленные.

– Черт меня побери, – проговорил наконец Алексис. – А я-то думал, что титул главного заговорщика и смутьяна навсегда останется за мной.

Жанно задумчиво хмыкнул, обвел взглядом всех собравшихся, под конец встретился глазами с Елецким и развел руками:

– Что ж, если даже ты на их стороне, то куда уж мне. Может быть, у нас и в самом деле нет другого выхода. – Он улыбнулся Феде: – Я с тобой. Со всеми вами.

Сорвавшись с места, Федя пересек библиотеку, обнял Жанно и на секунду накрепко прижал его к себе. Потом развернулся к Елецкому, растерянно и благодарно улыбнулся ему и перевел сияющий взгляд на Витольда.

– Ничто не могло бы сделать меня счастливее, – тихо произнес Федя, – чем то, что я теперь могу называть вас друзьями. Всех вас. Что бы там ни было, эта радость и благодарность за нее навсегда останутся со мной, – он коснулся груди.

И до того это было торжественно, хорошо и светло, что Алексис почувствовал необходимость тоже что-нибудь сказать и сделать. А еще лучше, чтобы все они что-нибудь сказали и сделали, что-нибудь важное и сильное.

– Идите сюда. Все идите сюда, – позвал Алексис и шагнул к столу. Дождавшись, когда все окажутся рядом, он по очереди взглянул на друзей и продолжил: – Считаю, что, решившись на подобное дело вместе, вместе рискуя и вместе творя невероятное, мы связываем судьбы и сердца крепче, чем связывают любые присяги и обязательства. И я хочу, чтобы мы сохранили этот момент. Ваши руки. – Он первым протянул руку над свечой, и остальные последовали его примеру. – С сегодняшнего дня и впредь мы союз друзей, который неразделим. Союз отчаянных, – он улыбнулся сперва Витольду, потом Феде и Мите, – и беззаботных. Пусть некоторым из нас беззаботность и несвойственна, – Елецкому, Жанно и Тосе досталось по лукавому взгляду. – Пусть огонь, единственная родная мне стихия, скрепит это братство.

Алексис не был до конца уверен, что все получится так, как желало его сердце, однако пламя свечи взметнулось вверх, обвилось вокруг их запястий, не обжигая, вычертило в воздухе первые буквы имен, перетекающие одна в другую, и только после этого снова опало.

– Да будет так, – хриплым от волнения голосом сказал Елецкий, все еще не отводя взгляд от свечи, и остальные эхом повторили это за ним.

Когда все голоса стихли и слышно стало, только как потрескивает, догорая, огонь в библиотечном камине, Елецкий отстранился первым. Аккуратно оправил манжеты и форменный сюртук и скользнул по собравшимся строгим взглядом.

– За работу, господа, – веско произнес он. – У нас не так много времени.

Как оказалось, если речь идет не о том, чтобы втихую обсуждать по углам «панёнка», а о том, чтобы взять у него деньги, местные дядьки совершенно не брезгуют ничем польским. Таким образом десять рублей из выделенных на год «капиталов» были Витольдом бестрепетно потрачены, и Савелий, дежуривший этим вечером на этаже, согласился не только предоставить учеников самим себе, но и отваживать своих собратьев, чтобы те не мешали делу. Убедившись, что помех не будет, Витольд позвал к себе Елецкого, и вот теперь они при свете единственной свечи вдвоем теснились у конторки, разбирая скопированное описание французского ритуала.

– Меня смущает вот это место, – Елецкий, хмурясь, ткнул в один из абзацев. – Древо Сефирот? Разве это не каббала? – Он поднял на Витольда взгляд. – Думаешь, католические церковные маги стали бы обращаться к иудейским практикам?

– Это действительно выглядит странно, согласен, – Витольд прикусил кончик пера, которым выделял в тексте главное. – Но тут есть две важных детали: во-первых, я не совсем уверен, что тот, кто все это рассказывал де Каньи, был именно церковным магом, он выражается туманно. А если не был, то мог свободнее пользоваться любыми чуждыми знаниями. Во-вторых, мне кажется, у де Каньи это вообще скорее символ, смотри: он явно соотносит с Древом Сефирот образ дерева, корней, ветвей как… как «великую преемственность между тем, что выращено, и тем, что питало и растило». Если я правильно читаю старофранцузский. – Он густо подчеркнул нужную фразу и взглянул на Елецкого: – То есть сам по себе каббалистический символ можно заменить. И я бы заменил, потому что, честно говоря, боюсь иметь дело с этой частью магии, мы ничего о ней не знаем.

– Согласен, с каббалой связываться нельзя, – деловито кивнул Елецкий. – Что и как заменим? Круг и ствол дерева?

– Круг, дерево целиком, нам может быть мало одного ствола как символа стержня, – рассуждая, Витольд на ходу набрасывал рисунок. Прикинув кое-что мысленно, он торопливо продолжил: – Смотри, для усиления и исцеления – де Каньи пишет об «исцелении ветви надломленной» – нужны бы еще флоральные символы. Предлагаю сделать вот так. – Он размашисто изобразил круг, пересечение нескольких линий в нем, дерево на этом пересечении и виноградную лозу, обвившую и линии, и ствол дерева, и его ветви.

– Лоза как символ крепости уз и преемственности рода… – задумчиво кивнул Елецкий. – Принято, ты прав. Нужно увеличение силы ритуала и собственно фамильной магии и воплощение их как символа рода. Что у де Каньи?

– Розы, – отозвался Витольд, перелистнув несколько страниц. – У него в описании Дюнуа осыпали розами, и у него был венок из роз, но нам это не подойдет, где мы столько роз-то сейчас возьмем… Включим их в круг графически? Тоже как символ?

– Давай, – деловито отозвался Елецкий и принялся набрасывать розы в круге, по линии внутри круга и на ветвях дерева. – Что там дальше?

– Дальше… – Витольд поспешно просмотрел еще несколько страниц записей, удовлетворенно кивнул: – Дальше я к Тосе: нужны травы и всякое, что можно приготовить из них. Закончишь схему?

– Закончу и поднимусь с ней в лазарет, – кивнул Елецкий. – Надо обсудить все с Митей и найти подходящее место, чтобы ее разместить.

Пожав ему руку, Витольд улыбнулся на прощание и как можно тише выскользнул из комнаты. Отсчитав четыре двери, он негромко стукнул и осторожно заглянул в пятую. Свет не горел, было тихо, и Витольд негромко позвал:

– Тося?

– Да-да, я здесь, я не сплю, – с узкой кровати соскользнула невысокая фигура. – Ну что, вы с Сашей закончили?

– Да, твой выход, – Витольд протянул ему записку. – Нужны рута, розмарин и полынь, можно сушеные, но чтобы сохранились сила и запах. Достанешь? Знаешь, как попасть к Гавранеку в лабораторию?

Лицо Тоси приняло удрученное выражение, и у Витольда замерло сердце: не знает? Не сможет достать? Все-таки боится и придется эту часть ритуала устраивать без него?

Тося, однако, быстро развеял его сомнения:

– Профессор держит травы в специальном шкафчике возле лаборатории, не хочет, чтобы смешивались ароматы, он думает, это вредно. Но это не страшно, там можно просто карандашом поддеть щеколду. И я возьму с собой Федю: если будут трудности, он попробует вскрыть замок своим способом.

– Отлично! – Витольд выдохнул. – Только это же на втором этаже, там наверняка кто-нибудь бродит… – он задумался на секунду. – Савелий должен быть на лестнице, следит, чтобы нам не помешали, возьмите его, пусть отваживает тех, кто вдруг появится поблизости. Станет артачиться – скажи, я ему пять рублей сверху дам. – Витольд мысленно затолкал подальше свои сожаления о том, что придется не меньше чем до Рождества обходиться без кофе в «Свеаборге». – И вот еще что, Тося: молоко и мед. Они тоже нужны.

– Это завтра, – сосредоточенно отозвался Тося, натягивая сюртук. – Чтобы молоко не свернулось, да и вообще, нечего еду и питье раньше времени куда попало таскать.

– Тебе виднее, – улыбнулся Витольд и коснулся его плеча: – Ну, с богом.

Из комнаты они выскользнули вместе. Витольд помедлил немного, провожая Тосю глазами и следя за тем, как тот еле слышно стучит в дверь Лорингофена, а потом скрывается за ней. Прикинул дальнейшие планы и уже через несколько секунд сам так же тихо стучался в дверь Алексиса. Кудрявая голова мигом показалась в проеме, Алексис оглянулся по сторонам и втянул его внутрь.

– Ну что? – требовательно спросил он.

Из полутьмы в углу выглянул Жанно.

– Все идет, как надо, все заняты делом, – отозвался Витольд и взглянул на Алексиса: – Ты мне нужен. Не уверен, что мы в наших условиях можем полностью повторить текст, который произносили во время ритуала для Дюнуа.

– Надо написать новый? – глаза Алексиса вспыхнули предвкушением.

– Именно, – кивнул Витольд, невольно пугаясь этого азартного огня. – Я объясню, какой должен быть смысл, ты напишешь, а потом я вплету юстициарские нити. И Александр меня проверит. И, Жанно, – он глянул на фигуру в углу. – Нам не помешают твои знания средневековой латыни: мы с Александром могли не все разобрать точно.

Жанно с готовностью закивал. Сияющий Алексис и вовсе выглядел как человек, для которого нет большей радости, чем заняться тем, чем предстояло заняться сейчас.

Никогда раньше Витольд не думал, что написать короткий текст, еще и на основе чужого, так трудно. Между тем Алексис, едва взявшись за работу, мигом высказал самое живое пренебрежение слогу господина де Каньи и его магическому потенциалу, отмел почти все переведенное и заявил, что это нужно перекраивать. Чувствуя себя на редкость беспомощным, Витольд предоставил ему полную свободу и только изредка пытался вмешаться с идеями и предложениями. Алексис последовательно отмахнулся от фраз «Сквозь тьму забвения, сквозь мрак сомнений», «Да сольются они, как две реки, в вечной гармонии» и «По слову древних, по воле магии», а потом и вовсе не особенно дружелюбно попросил Витольда и Жанно «прикусить языки, пока их не спрашивают о чертовой латыни».

Витольд послушался, не желая мешать чужому чародейству, и часа два наблюдал за тем, как Алексис торопливо что-то пишет, зачеркивает, снова пишет, сажает кляксы, а заодно тихо ругается последними словами и превращает свои волосы в воронье гнездо.

Небо уже начинало постепенно светлеть, а глаза – невыносимо слипаться, когда подошла очередь Витольда действовать. Отгоняя сонный туман в голове, он старался сосредоточиться, медленно и бережно, как ни на одном уроке, вплетал нити в созданные Алексисом строки, вливал в них столько чародейской силы, что то и дело становилось дурно, не хватало дыхания. Когда Витольд закончил, перед глазами висела серая пелена, от напряжения дрожали руки.

– Все, – хрипло сказал он, отступил от конторки и неловко упал на кровать Алексиса. – Я теперь посплю, полчаса хотя бы… – Он попытался уткнуться лбом в тощую подушку.

– Так, нет-нет. – Его тут же перехватили сильные руки Жанно, не давая устроиться поудобнее. – Ты вернешься в свою комнату и полчаса поспишь там, а потом я тебя разбужу и мы все вместе отправимся на математику, чтобы не вызывать подозрений.

Уже не в силах сопротивляться, Витольд дал отвести себя в комнату и совершенно не запомнил, как рухнул в постель и заснул без памяти. Во сне он был огромным вороном, летел в полнолуние по темному небу и ловил на крылья падающие звезды. Ему казалось, что не может быть большей свободы и нет на свете силы, способной хоть в чем-то ему помешать или остановить его. Сон этот наполнял чувством, будто в самой его крови живет магия, и не должен был закончиться никогда.

Против Жанно Рощина сон, к сожалению, все-таки оказался слаб: тот, выполняя обещание, безжалостно поднял Витольда и поволок сперва умываться, а потом и на математику, которую вел Вильгельм Карлович.

Числа, знаки, уравнения, формулы – все, что давалось Витольду с легкостью, сегодня никак не желало умещаться в голове. Он с трудом вчитывался в условия задач и раз за разом тратил вдвое больше времени, чем обычно, чтобы их решить.

Профессор смотрел на него все более обеспокоенно, пока наконец не остановился рядом и не поинтересовался вполголоса с неожиданным сочувствием:

– Вислоцкий, что с вами? Вы слишком бледны и, кажется, едва понимаете меня весь урок.

– Я… – Витольд поднял на него глаза, облизнул сухие губы. – Все хорошо, Вильгельм Карлович, простите мою невнимательность. Это просто мигрень, – он слабо улыбнулся. – Часто не дает мне покоя осенью. К вечеру должно пройти.

– Нет, это решительно никуда не годится, – профессор нахмурился. – Вы не будете заниматься у меня с приступом мигрени. Марш в лазарет, спросите там у Шлегеля какое-нибудь средство или, не знаю, хоть нюхательную соль. Быстро, поторопитесь!

– Вильгельм Карлович, позвольте, я провожу Вислоцкого? – послышался негромкий голос Елецкого. – Ему, кажется, очень дурно.

– Да-да, идите вдвоем, вы мне сейчас не слишком нужны, – Вильгельм Карлович махнул рукой, явно давая понять, что больше не намерен тратить время ни на чьи недомогания.

Уже за дверью кабинета Елецкий подхватил его под локоть и решительно потащил куда-то. Особенных сил сопротивляться не было, Витольд даже не слишком хорошо понимал, куда это они направляются.

– Прекрасная идея сказаться больным, – улыбнулся Александр, на ходу оглянувшись на него. – Так у нас будет дополнительное время.

– Какое время? Подожди! – Витольд все-таки уперся каблуками в пол, уже на лестничной площадке. – Куда ты меня тащишь?

– В лазарет, конечно, как Берендт и велел, – Елецкий тоже остановился. – Я вчера поговорил с Митей, мы даже кое-что сделали, тебе надо это увидеть.

Что ж, дополнительно проверить место ритуала было более чем разумно, и Витольд упираться перестал. Теперь он просто старался не отставать от Елецкого, смаргивал попеременно то серую пелену, то черные мушки перед глазами и безжалостно гнал от себя сонливость.

На лестнице и в коридорах было холодно, время от времени слышалось, как снаружи в парке воет непогода. Темно стало так, словно солнце сегодня и вовсе передумало подниматься, и для здешнего ноября это было бы вполне вероятно. Шум ветра чем дальше, тем больше заслонял от Витольда все прочие звуки и отчего-то заставлял воображать не местные пейзажи и не далекую любимую Бжезину, а каменистую пустошь, поросшую жесткой чахлой травой, и мертвую деревню с покосившейся колокольней на горизонте.

– Черт, – выругался Витольд сквозь зубы. – Это все чертов де Каньи… – он споткнулся на последней ступеньке лестницы и, едва не рухнув на площадке третьего этажа, ухватился за сюртук Елецкого. Тот, нахмурившись, осторожно обнял его за плечи.

– Что с тобой? Ты здоров? Или это в самом деле мигрень?

– Все хорошо, – Витольд улыбнулся. – Просто не выспался. И слишком много де Каньи на одну ночь, с его латынью, старофранцузским и образными выражениями, – поколебавшись, он вздохнул и прибавил: – Ну и я порой слишком глубоко погружаюсь в чтение, мне потом мерещатся разные странности. Сейчас проветрюсь. Пойдем к Мите. – Витольд первым открыл дверь в лазарет. Елецкий шагнул следом, и можно было физически почувствовать, как прожигает спину его пристальный взгляд.

В лазарете было жарко натоплено, отсветы огня в камине делали обстановку уютнее. Низкое серое небо, почти облетевшие парковые деревья, которые нещадно гнул ветер, – все эти картины будто стали дальше. Казалось, здесь ты под защитой. Витольду подумалось, что это ощущение, может быть, и иллюзорно, но иногда полезна даже иллюзия покоя, особенно в трудную минуту, так что место для ритуала они выбрали правильно.

– Вы пришли! – голос Мити вернул его в реальность. – Надеялся, что заглянете перед ритуалом. – Соскользнув с постели, он в пару шагов оказался перед ними и, понизив голос, прибавил: – У меня новости.

– Ты разве не должен отлеживаться? – ворчливо поинтересовался Елецкий.

– Мне лучше, – отмахнулся Митя.

По мнению Витольда, выглядел он действительно неплохо: на лицо в последние дни вернулись краски, в глазах больше не было лихорадочного блеска, кожа не казалась землистой.

Митя потянул их за собой, к заправленной койке по соседству с собственной.

– Послушайте, я тут подумал, что Отто Францевич может нам помешать, – проговорил он, опасливо оглядевшись по сторонам.

– Что ты с ним сделал? – встревоженно перебил Витольд, готовый ко всему после суток в компании мессира де Каньи.

Ответом стал взрыв дружного хохота Мити и Елецкого, который, переведя дыхание, откликнулся первым:

– Прости, мы не над тобой. То есть совсем немного над тобой, – он улыбнулся. – Знал бы ты ангельскую натуру Мити, не задавал бы таких вопросов, даже если бы в Корпусе разрешалось закапывать штатных врачей на заднем дворе.

– Не говори глупостей, – пихнул его локтем Митя. – Ни про ангельскую натуру, ни про закапывание. Так, к делу, – он посерьезнел. – По чести говоря, я плохо поступил, но это для нашего дела. Я изобразил, что чувствую странную слабость, что мне, мол, дышится трудно и сердце через раз сбивается с ритма, и всерьез Отто Францевича напугал. Он, похоже, подумал, что у меня какая-то редкая магическая хворь, и поехал в Петербург – советоваться с каким-то знакомым светилом. Так что, – на губах Мити проступила хитрая улыбка, – до завтрашнего вечера лазарет в нашем полном распоряжении.

Пожалуй, Митя Ховрин был вторым после Тоси человеком, которого Витольд назвал бы неспособным на нарушение правил и особенно на опасные хитрости. Однако чем дальше, тем больше он убеждался в том, как плохо знает людей: и Тося, и Митя с таким азартом участвовали в авантюре, что оторопь брала.

– Прекрасно придумано, – одобрительно кивнул Витольд. – Мы об этом не подумали, а нам ведь действительно совсем не нужны лишние глаза.

– А если доктор догадается об обмане? – Елецкий выглядел не слишком довольным. – Это может тебе чего-нибудь стоить?

– Конечно, нет, – Митя беззаботно пожал плечами. – Я часто болею и вполне мог стать мнителен. Думаю, примерно так он и решит, да и вообще будет только рад, что оказался прав в своем диагнозе. Ча-ро-дей-ско-е пе-ре-у-том-ле-ние, – по слогам произнес он, старательно изображая немецкий акцент, и тихо рассмеялся. – Отто Францевич считает, что я, видите ли, слишком изматываю себя, направляя силу не в то русло. А я считаю, что нужно больше упражняться, вот и все. Выпустят отсюда – сразу найду Люсьена Александровича.

– Так. Позже поговорим, – строго оборвал его Елецкий и перевел взгляд на Витольда: – Может быть, раз пока есть время, наметим часть схемы сейчас? Сделаем рисунок, и тогда останется только вплести нити.

Не успел Витольд кивнуть, как Митя снова вмешался, слегка улыбаясь:

– А вам не надо ничего набрасывать. Я до того устал валяться целыми днями в постели, что большую часть вашей схемы сегодня с утра нарисовал. Вон там, напротив камина, – он махнул рукой в дальний конец лазарета. – Остались только виноградные лозы, никогда не рисовал их с натуры, и у меня плохо получается.

Витольд озадаченно переглянулся с Елецким, поднялся и пошел к камину. Прямо перед ним на полу действительно красовалась та самая сложная схема, которую они вдвоем составили ночью. Лоза была намечена схематично, но в остальном Митя почти закончил, причем проработал детали так, будто создавал подробный эскиз к итальянскому пейзажу.

– Ты сделал за нас половину работы, – восхищенно произнес Витольд. – Нет, правда, Ховрин, ты великолепен! Александр, иди сюда, взгляни.

Елецкий мигом оказался рядом, бегло осмотрел схему и одобрительно покачал головой. Начерченные углем изображения были практически готовы к работе юстициара.

– Не думай, что мне нравится, как быстро ты начал перетруждаться, – глянул он на Митю. – Но да: ты великолепен. Спасибо. Послушай, – теперь он повернулся к Витольду, – раз все уверены, что у тебя мигрень, может быть, воспользуемся этим? Не возвращайся на уроки. Закончите тут с Митей, сделаешь юстициарскую часть, отдохнешь, а я к вечеру приду и дополню, если будет нужно.

Витольд собирался заспорить – пропускать юстицию у Соболевского, стихии у Леви и историю древнего чародейства у Берендта не хотелось, – но потом рассудил, что Елецкий прав: надо использовать каждую минуту, чтобы получше подготовиться. К тому же голова в самом деле начинала трещать, стоило поискать какое-нибудь средство для нее в лазарете, а потом вздремнуть хотя бы час, когда дела будут закончены.

– Иди, – кивнул он Елецкому. – Думаю, мы с Митей тут разберемся. Для правдоподобности я тогда не буду особенно из лазарета показывать нос, так что вы уж давайте знать, как идут дела.

Елецкий, скупо улыбнувшись, кивнул, послал Мите еще один строгий взгляд и умчался на историю чародейства. Напоследок, уже в дверях, пообещал прислать к «болящим» кого-нибудь с завтраком.

Витольд был уверен, что оказался в самом тихом месте Корпуса, но скоро выяснилось, что он буквально в ставке командования. Едва они с Митей закончили схему – с лозой пришлось повозиться, – как появился Орест с теплой кашей и горячим чаем. Спровадив его и проглотив завтрак, Витольд принялся объяснять Мите детали предстоящего ритуала.

Стоило закончить, как в лазарете появился деловитый Тося с небольшим кувшином молока, склянкой меда и целой охапкой трав, спрятанных под сюртуком. Все это он сложил в углу поблизости от схемы, строго наказал ни в коем случае не трогать и поспешил по учебным делам.

Вслед за ним пожаловал Алексис: он принес набело переписанный текст для ритуала, торжественно вручил его Витольду и попытался задержаться поболтать, но был решительно выставлен вон. Потому как не время впустую языком молоть.

Дальше возникла серьезная опасность. Витольд как раз плел юстициарскую нить, когда в лазарет, негромко постучавшись, заглянул профессор Соболевский. Митя немедленно перехватил его, а Витольд накрыл схему сюртуком и уселся поверх, но Соболевский был озабочен внезапной мигренью своего ученика и собирался поговорить с ним. Витольд смотрел в огонь, изображал слабость, объяснял, что только тепло камина помогает ему хоть немного снять боль. В конце концов профессор посочувствовал, пожелал выздоравливать и ушел.

Витольд заканчивал со схемой, а Митя прятал под кровать добычу Тоси, когда в лазарет принесло еще одну беду: к ним заглянул Назиров. Он был неестественно мил, игнорировал Витольда, но любезничал с Митей: передавал привет и теплые пожелания от Тулупова и никак не хотел уходить. Пришлось снова сидеть на схеме и изображать измученную жертву мигрени. Убрался Назиров только после того, как Витольд на правах этой самой жертвы и заодно злобного ляха попросил его проваливать, пообещав в противном случае «проломить башку».

Только после этого наконец воцарился покой. Витольд проглотил бульон, который кто-то добрый принес с кухни, разыскал у Отто Францевича ивовый декокт от головной боли и, выпив его, рухнул в постель – не то заснул, не то просто впал в беспамятство от усталости.

Когда Витольд проснулся, за окном стемнело. В комнате горели свечи, в камине теплился огонь, и из дальнего конца лазарета доносились приглушенные голоса. Пахло полынью и розмарином, от этих запахов захотелось закрыть глаза и снова поглубже нырнуть в сон, но сделать это ему уже не дали.

– Витольд, просыпайся, – негромко позвал кто-то у него над головой. – Витольд, пора, – он узнал голос Елецкого. – Все готово, и ты нам нужен.

На секунду стало страшно: а что, если он ошибся? Что, если от авантюры, в которую он втянул друзей, все они пострадают? С чего вообще он возомнил, что может доработать старинный ритуал, провести его и добиться успеха? Захотелось накрыть голову подушкой, как в детстве, и спрятаться где-нибудь в дальней комнате. Но разве он вправе отступить сейчас?

Поглубже вздохнув, Витольд поднялся с постели, оправил сорочку, разгладил манжеты и подошел к остальным.

– Ты перепроверил за мной? – он кивнул Елецкому на схему.

– Да, и немного укрепил кое-где нити, – отозвался тот. – Но за тобой не нужно ничего особенно исправлять.

– Лестно, – слегка усмехнулся Витольд. – Ну что, все готово? – Он обвел друзей взглядом, и все торжественно кивнули в ответ.

Последним Витольд встретился глазами с Федей. Он стоял, выпрямившись, высоко вскинув голову, и по тому, как неестественно он держался, было видно, до чего он напряжен и в то же время – насколько готов броситься в омут. Глубоко вздохнув, будто правда перед тем, как войти в холодную воду, он шагнул в круг и замер – на пересечении линий, в середине древесного ствола, на переплетении роз. Рисунок на полу вспыхнул золотистым светом, потом сияние чуть притухло и замерцало ровно, неярко.

Витольд смотрел, как все происходило дальше, и не верил, что у них все может быть вот так – настолько точно, словно в идеально отрепетированной театральной сцене. Или в мистерии, которую они, жрецы неведомого бога, знают наизусть и исполняют далеко не в первый раз.

Жанно прикрыл глаза, сосредотачиваясь, – и многократно усилились запахи полыни и розмарина. Тося шагнул к начерченному углем кругу, не переступая его границу, и протянул Феде большую миску ароматной воды – кажется, пахнуло рутой, – и Федя тщательно, трижды умылся. После Тося отставил миску и поднес Феде кувшин с молоком и медом, и тот осушил его до дна в несколько больших глотков.

Лоза у него под ногами тут же засияла ярче, сделалась вдруг объемной, будто настоящая, поднялась, оплела его лодыжки и икры, послала выше свой свет. Замерцали нарисованные розы, словно отозвавшись ей. Все это ощущалось мощнее, живее, острее, чем описывал де Каньи. У него многое было иначе, но не осталось времени пугаться или отступать.

В ушах у Витольда грянул орган – сперва неузнаваемой мелодией, а потом сбивающим с ног Te Deum, разом отрезав его от привычного мира. Потрясенный и оглушенный, он все-таки сумел поймать взгляд Алексиса и кивнул ему. Тот с некоторым запозданием кивнул в ответ и двинулся по кругу, по часовой стрелке. Вслед за ним пошел Елецкий, и последним присоединился Витольд. Каждое слово, произнесенное поэтом, юстициары должны были заверять и удостоверять своим присутствием и своей волей. Правда, сквозь органный гром Витольд слышал эти слова через раз.

– Собери воедино сердца, разделенные земными путями… – монотонно говорил Алексис. – Да коснется рука отца руки сына сквозь тьму, сквозь туман… – нараспев читал он, кажется, ища нужный ритм. – Я призываю ветер памяти, что несет шепот предков. Да пробудит он древний союз крови и сердца…

Орган продолжал греметь у Витольда в голове. Воздух сгущался с каждым шагом и каждым словом, от усиливающихся запахов полыни и розмарина начала кружиться голова.

Алексис запнулся и едва не сбился с шага, но Елецкий немедленно подхватил, чтобы слова не затихали:

– Во имя света вечного, что сквозь время плетет пути…

– Призываю предков, хранителей кровной связи, – голос Алексиса снова окреп.

– Да станет сердце отца зеркалом для сердца сына, – присоединился Витольд. Теперь они говорили хором. – И сердце сына – отражением сердца отца…

– Сквозь тьму забвения, сквозь мрак сомнений, сквозь туман злословия… – он уже не разбирал, где чей голос, все слилось в одно.

– Я взываю к ветру памяти…

– Я плету нить невидимую, нерушимую…

– По слову древних, по воле крови, по благословению небесному…

– Слово мое – священный ключ…

– Нить да сплетется, да воссияет – вечная, неразрывная! Свет вечный да живет вовеки в ней!

На последних словах органная музыка достигла пика и оборвалась. Воздух зазвенел, словно кто-то терзал струну на высокой ноте. А потом из-под ног у Феди, который все это время стоял в центре круга, онемевший, белый как снег, вырвался сноп света – сперва один, потом второй. Засверкал весь круг по периметру, сияние роз и лозы соединилось – и вдруг высокие потоки света ударили в потолок, в окно напротив, в ближайшие к нему.

Во все стороны со звоном полетели стекла.

Витольд еще успел подумать, что так быть не должно, совершенно точно не должно! И тут Федя пронзительно вскрикнул и как подкошенный рухнул на пол. Прошло несколько секунд ошарашенного молчания, обмена дикими взглядами – и за дверью застучали торопливые шаги: кто-то бегом поднимался по лестнице.

Кажется, отъезд Отто Францевича в Петербург никак не помог обставить дело незаметно.

Шаги раздавались все громче, все ближе. Яркий, похожий на солнечный свет по-прежнему бил из окон, Тося, стоя на коленях возле Феди, щупал его пульс и пытался привести в чувство, а заодно – отогнать совершенно ошалевшего Алексиса, который лез ему под руку и изрядно мешал. Жанно, выйдя из оцепенения, кинулся искать, чем бы прикрыть окна, а Митя зачем-то потащил тяжелую кровать к двери. Оглушенный, Витольд беспомощно озирался, не в силах понять, к кому из друзей первому бросаться на подмогу, но тут раздался громкий и на удивление ровный голос Елецкого:

– Жанно, оставь окна в покое. Этот свет так не остановишь, нужно разрушить нашу схему. – Следующие его слова прозвучали грозным окликом: – Митя, оставь ты эту кровать! Мы все равно не можем тут запереться, придется разговаривать, раз так вышло.

Митя бросил на Александра дикий взгляд, замер посреди лазарета, и тут дверь распахнулась. На пороге стоял директор в сопровождении профессора Соболевского, а за левым плечом у него маячил мрачный, подобравшийся, как перед ударом, Тулупов.

– Ах ты! – Мигом забыв обо всем остальном, Витольд сжал кулаки и двинулся на своего врага. Плевать на шпаги и чародейство, сейчас он ему без всяких тонкостей челюсть свернет!

– Витольд, нет! – Жанно вырос перед ним, как из-под земли. – Не смей! Даже не думай!

Одновременно вперед шагнул Елецкий – так, чтобы заслонить их собой и разом оказаться на виду у пришедших. Он, разумеется, не обладал таким богатырским сложением, чтобы в самом деле закрыть сцену, развернувшуюся в лазарете, но внимание незваных гостей на себя отвлек.

– Потрудитесь объяснить, что здесь происходит, господа, – отчеканил Василий Федорович, глядя точно на Елецкого.

– Прошу вас, позвольте… – Соболевский аккуратно протолкнулся мимо него в комнату и метнулся к неподвижному Феде.

– Василий Федорович… Господин директор, – из-за плеча Жанно, который на всякий случай держал его за руки, Витольд увидел, как Елецкий выпрямился, будто на военном смотре. – Здесь произошел экспериментальный ритуал, объединивший в себе несколько чародейских искусств – от юстициарского ремесла до целительского, от целительского до магии словесности. Но возьму на себя смелость заявить… – он мельком обернулся, и Витольд встретился с ним взглядом, – что участие юстициаров стало решающим.

По мере того как он говорил, глаза директора все больше расширялись. Он слушал Елецкого и при этом обводил внимательным оценивающим взглядом комнату, освещенную множеством свечей; слепящие потоки, которые все еще били из окон, пусть и поблекли немного; Федю, пока что не очнувшегося, несмотря на усилия Соболевского. Наконец Василий Федорович шагнул внутрь – Тулупов просочился следом – и захлопнул за собой дверь.

– Адам Николаевич, будьте любезны, сделайте с этим что-нибудь, – он махнул на окна. – Пока сюда не сбежался весь Ораниенбаум. Вы сейчас здесь как нельзя кстати, – Василий Федорович снова повернулся к Елецкому, но смотрел теперь попеременно то на него, то на Витольда: – Итак, господа юстициары? В чем же таком вы сыграли решающую роль?

Мысль о том, что Елецкий не должен быть с этим один на один, наконец подхлестнула, и Витольд вынырнул из-за широкого плеча Жанно.

– Мы, как справедливо сказал Александр, сыграли решающую роль в ритуале, последствия которого сейчас перед вами, господин директор, – он говорил твердо и смотрел директору в глаза, но сердце колотилось как сумасшедшее. – Я нашел его описание в старофранцузских хрониках и принес его друзьям. Мы восстановили его, как смогли, и дополнили в соответствии с… с нынешними нуждами. Так что находка, перевод, создание и выполнение ритуальной схемы – это все мы вдвоем. – Витольд невольно улыбнулся, глянув на Елецкого и разом вспомнив, сколько тот сделал за последние сутки. Затем снова стал серьезен, перевел взгляд на директора и, упрямо нахмурившись, продолжил: – Это не было развлечением или экспериментом ради эксперимента, Василий Федорович. Мы хотели помочь другу.

– И сделали все для этого! – донесся напряженный голос Алексиса от дальней стены.

Директор, переводивший взгляд с одного участника ритуала на другого, заметно помрачнел. Когда же он в очередной раз посмотрел на Федю, которого Соболевский теперь очень аккуратно укладывал на кровать, в его глазах и вовсе появилось что-то темное, тяжелое, сердитое.

– Другу это, я так понимаю, господину Лорингофену? – вкрадчиво поинтересовался он, скрестив руки на груди. – Ну, судя по тому, что из всех вас он один лежит без чувств и напоминает мертвую царевну. – Только глухой не различил бы яд в голосе директора.

– Да, Лорингофену, – кивнул Витольд и тотчас заторопился объяснить: – Василий Федорович, вы же сами видели, что было на уроке у профессора Гавранека, да и Вильгельм Карлович должен был сообщить! А тут пришли вы с господином Келейниковым и рассказали про внеочередной экзамен, который… – дыхания вдруг не хватило, Витольд сбился на полуслове и закашлялся.

– Который Феде, может быть, и не сдать было бы! – яростно вступил Алексис, тоже шагая вперед. – Вы же всё видели, всё знаете! Это ведь могло обернуться не только его провалом, но и ударом по Корпусу, если бы на экзамене что-то случилось, как тогда, на алхимии. А мы не могли допустить, чтобы и он, и мы все потеряли, если Корпус закроют!

Витольд никогда раньше не слышал, чтобы Алексис – шальной, бесшабашный, с тысячей идей на секунду времени Алексис! – срывался на такой отчаянный, жалобный тон. Обернувшись на друга, он увидел боль в его глазах, и сердце мигом отозвалось сочувствием.

Что до Василия Федоровича, то на несколько мгновений, пока он слушал Алексиса и самого Витольда, его лицо смягчилось, но вскоре ожесточилось вновь.

– И именно поэтому вы решили без преподавателей, в одиночку, самостоятельно доработав, не оценив угрозы, провести ритуал с непредсказуемыми последствиями?! – рявкнул он так, что остатки стекол в окнах задрожали. – А вы не подумали, что могли убить своего друга?! Или разнести тут все в каменную пыль и кровавые ошметки?! А вы знаете, что государь сейчас в Ораниенбауме, в четверти часа пешком от вашего… эксперимента?! Наконец, что весь Корпус, от доктора Шлегеля до Адама Николаевича и меня, занят изучением того, что неладно с господином Лорингофеном и как ему помочь? Об этом обо всем вы не подумали?!

Стало тихо-тихо, как глубокой летней ночью. Тося охнул и тихо сел к Феде на кровать. Митя побледнел, будто и не выздоравливал вовсе. Елецкий кусал губы, Жанно, хмурясь, опустил глаза. Сам Витольд не мог найти слов. Зато их нашел Алексис, которого, кажется, даже такое положение дел не могло лишить дара речи:

– Вы… вы были заняты изучением?.. – слабо спросил он, и глаза его повлажнели. Сейчас, когда наконец померкло сияние в окнах, в свете нескольких догорающих свечей он показался меньше и младше обычного.

– Amor sciendi – «любовь к знанию», господин Полев. Официальный девиз Корпуса, – жестко произнес Василий Федорович. – Вот только невозможно любить знание, если ты в ужасе от собственной силы и ее проявлений и от того, чем стремление к знанию может обернуться. Лорингофен был именно что в ужасе, – он посмотрел на Федю с болью и едва ли не отеческим сочувствием. – Разумеется, мы нашли бы средство исцелить его надломленную чародейскую силу, а теперь… – Василий Федорович устало прошелся ладонью по лицу, потом посмотрел на Соболевского: – Адам Николаевич, что Лорингофен? Шансы есть?

От этого «шансы есть» Витольда будто ледяной водой окатило: они что же, думают, что Федя может не очнуться? Что его, Витольда, ритуал нанес ему неисцелимую рану? Матерь божья, а что, если так и есть?.. Чувствуя, как пережимает горло, он вместе со всеми поднял взгляд на Соболевского. Тот пощупал Феде лоб и спокойно посмотрел на директора:

– Жара нет, сердце бьется ровно. Полагаю, он переживает последствия магического потрясения, но скоро очнется. – Соболевский еще раз бегло проверил пульс и отпустил руку Феди. – Об остальном можно будет говорить уже только после того, как это произойдет, – он явно хотел добавить еще что-то, но тут в дверь лазарета яростно забарабанили.

– Да кого там еще… – пробурчал Василий Федорович. – Войдите!

На пороге появился один из дядек, встрепанный, перепуганный и, похоже, изрядно растерянный. Обежав взглядом комнату и всех в ней собравшихся, он уставился на директора, а потом одним духом выпалил:

– Василий Федорыч, там… гвардейцы! Из дворца пришли! Вот сию секунду, и я сразу побежал, – он наконец выдохнул.

Директор с Соболевским переглянулись, а Витольд почувствовал, как холод, который он недавно почувствовал внутри, стремительно превращается в настоящую глыбу льда. Явление гвардейцев, еще и когда император здесь, – это так плохо, что и сказать-то страшно! А Федя как же? Очнется он, а тут такое…

– Час от часу не легче, тьфу, – вздохнул Василий Федорович. – Степан, беги назад, скажи, что я сейчас буду и…

– Так не все это, ваша милость, – робко произнес дядька, поглядывая исподлобья.

– Не все?! – рявкнул Василий Федорович так, будто это бедный Степан виноват в плохих новостях.

– Не все, Василий Федорыч, – тот только голову в плечи втянул. – Ореста вашего во дворе без чувств нашли, вот аккурат под окнами лазарета.

Ореста Витольд хорошо запомнил еще с их ночи жжёнки: улыбчивый, услужливый, совсем не похожий на обычного крепостного слугу директора, с готовностью общался с ними, каждую возможность использовал, чтобы задать вопрос-другой, и с легкостью согласился помочь в незаконной добыче водки. Неужели и он пострадал из-за всего этого?

– Так. Ладно, – Василий Федорович на секунду сжал пальцами переносицу, потом посмотрел на всех по очереди. – Степан, гвардейцам передать, что я сейчас буду, Ореста перенести ко мне во флигель.

Дядька глубоко поклонился и умчался выполнять.

– Вы все, – ученикам достался быстрый, суровый взгляд, – по комнатам, немедля. Вас, Тулупов, тоже касается. О случившемся никому ни слова. Да, Озерцев, вы, пока суд да дело, останьтесь с другом, я наслышан о ваших целительских успехах, а Лорингофену нужен присмотр. Вызовут доктора Шлегеля – тоже отправитесь к себе. Адам Николаевич, – он встретился взглядом с Соболевским. – Вы – со мной, вы мне понадобитесь. Все остальное – завтра утром. – Василий Федорович уже сделал несколько шагов к выходу, но приостановился и обернулся на остающихся и тихо прибавил: – Озерцев, Ховрин, не ожидал от вас. От вас, Елецкий, по чести говоря, тоже. – На этом директор вышел из комнаты.

Когда Соболевский, передав Федю Тосиным заботам, направился следом, Елецкий внезапно ожил, поднял взгляд и схватил профессора за рукав сюртука.

– Адам Николаевич, я… я могу что-нибудь сделать? – он так искательно смотрел Соболевскому в лицо, что Витольду захотелось непонятно как, но кинуться на помощь.

Серые глаза Соболевского, казавшиеся сейчас необычно холодными, недобро вспыхнули. Деликатно освободившись, он покачал головой:

– Боюсь, Елецкий, вы все уже сделали. – Он помедлил, кажется, собираясь, что-то прибавить, но в итоге сказал только: – Что ж, должно быть, так решила ваша совесть.

С этими словами Соболевский тоже покинул лазарет. Тулупов, явно не желая выслушивать далеко не дружеские вопросы и отвечать на них, торопливо последовал за ним.

Дверь закрылась, наступила тишина. Участники ритуала остались одни. Орган больше не гремел у Витольда в голове.

Нужно успокоиться. Нужно обязательно успокоиться. Досчитать до десяти. Или до двадцати. Или как-нибудь проветриться. Да, точно, это должно помочь.

Перестав метаться по тесной комнате, Александр шагнул к окну, с усилием распахнул его и высунул голову в черную ноябрьскую ночь. Потянуло холодом и осенней сыростью, налетел промозглый ветер, моментально забравшийся за ворот сюртука. Это заставило передернуться, немного отрезвило, но унять тревогу не помогло.

Вздохнув, Александр ожесточенно потер лицо руками и устало застонал:

– Глупость, глупость, какая же глупость!.. – Он зажмурился и несильно постучал лбом об оконный косяк. – Ну где была моя голова? Где. Была. Моя. Голова?! – На последнем слове голос сорвался, получилось слишком громко, и Александр немедленно притих: переживания переживаниями, а все-таки не стоит делиться ими со всем Корпусом.

Он хотел было снова высунуться в окно, но тут за стеной шумно завозились, а потом постучали в нее три раза. Александр обернулся и замер: не послышалось ли? Стук повторился, теперь настойчивее и дольше, тогда он подошел к стене и разок стукнул в ответ.

Из соседней комнаты донесся голос:

– Саша. Хватит казниться, – тон Жанно мгновенно навел на мысль о медведе, который решил из своей берлоги пообщаться с кем-то, кто заплутал в лесу. – Никого бы ты не остановил. И в ответе за все не больше, чем остальные. Ложись спать. Немедленно, сейчас. Ложись и спи. Завтра трудный день. Доброй ночи, Саш.

– Я… – Александр запнулся: страшно хотелось с кем-нибудь поговорить, и Жанно лучше многих годился в собеседники, но трудновато вести беседу через стену и не привлечь весь этаж. Так что оставалось только вздохнуть и ограничиться ответным пожеланием: – Доброй ночи, Жанно. – Он коснулся стены ладонью, как будто так мог передать тепло.

Рассвет наступил слишком быстро, зато оказался неожиданно солнечным. Даже разбудил Александра бледный солнечный луч, коснувшийся век и заставивший открыть глаза. Встрепенувшись, он тряхнул тяжелой головой и понял, что проспал от силы пару часов, причем сидя в сюртуке, который только чудом теперь можно будет привести в порядок.

Совершать чудо пришлось в спешке, чтобы не опаздывать на урок и не давать лишних поводов для сплетен и подозрений, особенно если остальные проспят. Наконец, плеснув холодной воды себе в лицо, Александр поспешил на историю чародейских искусств и, как только переступил порог комнаты, нос к носу столкнулся со вчерашним доносчиком.

Александр приостановился, мгновенно заледенел от накатившей злости, затем улыбнулся самой неприятной улыбкой, на какую был способен:

– Тулупов, – это должно было стать единственным приветствием.

– Елецкий, – в тон ему откликнулся тот и после едва ощутимой заминки внезапно слегка поклонился.

– Ни слова, ты же помнишь? – Александр угрожающе шагнул к нему навстречу, стараясь по-прежнему сохранять невозмутимость и хорошие манеры.

А вот Тулупов, похоже, к манерам относился намного свободнее: он мгновенно вспыхнул и сквозь зубы отозвался:

– Я не дурак, Елецкий, чтобы ты там обо мне ни думал. – Тулупов скрестил руки на груди. – Не вижу ни смысла, ни радости в том, чтобы сейчас распустить язык и привлечь к вашим ночным приключениям ненужное внимание. Келейников все еще здесь.

Это сбивало с толку. А еще так и подхлестывало задать тысячу вопросов: Тулупову тоже есть дело до Келейникова? С чего бы это вдруг? И почему он так злится? Хотелось спросить обо всем и сразу, но Александр видел по лицу собеседника, что это вряд ли приведет к чему-то хорошему, а раз так, то лучше пока держать себя в руках.

– Если так не хочешь привлекать к нам внимание, почему побежал доносить обо всем Черешину? – от одного вопроса он все-таки не удержался. – Это ведь ты, я правильно понял?

Тулупов на мгновение отвел глаза – что это? неужели совестится? – а потом глянул на Александра так яростно, что он едва удержался от того, чтобы на шаг отступить.

– Да, я! – Тулупов с вызовом вскинул голову. – И поверь, это не мое любимое развлечение. Просто у меня не было выбора. Только дурак не заметил бы, что вы, как последние желторотики с первой ступени, затеяли какое-то безобразие. Шептались, бегали туда-сюда между библиотекой, кухней, спальнями и лазаретом. Все это – прямо под носом у профессоров, директора и ревизора. А раз я заметил, то кто еще? Берендт, который всегда следит, чтобы все выполняли правила? Овинов, который с радостью растрезвонит о любой глупости Полева? Или сразу Келейников, который точно за это ухватится, чтобы уничтожить Корпус или превратить его в унылую казарму? Уж лучше Черешин, будьте мне благодарны, что все так вышло. – Он помолчал немного, потом выпрямился больше прежнего и бросил: – Встретимся на уроке.

С этими словами Тулупов, как всегда идеально одетый и причесанный, прошествовал мимо. Александр ошарашенно смотрел ему вслед. Надо же, оказывается, Поль Тулупов может преподнести сюрпризы. Оставалось только найти друзей и рассказать им об этом, вот только сначала проверить, очнулся ли Федя, как себя чувствует после вчерашнего Митя и не натворил ли чего-нибудь Алексис такого, чтобы загреметь, по крайней мере, под домашний арест. Утро обещало быть насыщенным.

Первым уроком была история чародейского искусства. Александр явился, как всегда, за несколько минут до начала и обнаружил, что, во-первых, в классе непривычно тихо, а во-вторых, Митя вернулся. Он сидел на своем месте, заметно похудевший после болезни и бледный из-за сумасшедшей ночи, но в остальном самый что ни на есть обычный, похожий на всегдашнего себя.

Александр улыбнулся ему и, устроившись рядом, шепнул:

– Тебя Шлегель совсем отпустил? – он еще больше понизил голос: – А Лорингофен что?

– Отпустил совсем, – так же тихо прошелестел в ответ Митя. – А Федя… – он заколебался, нахмурившись, потом осторожно продолжил: – Он вроде как спит, то, что с ним сейчас, – уже не обморок. Доктор явился утром, отпустил Тосю, потом спровадил меня, а про Федю сказал, что, мол, понаблюдать нужно. – Митя воровато оглянулся по сторонам и прибавил: – Мы планируем после обеда потихоньку пробраться в лазарет и узнать, что да как.

– Ну уж нет! – Кажется, получилось так громко, что его весь класс услышал, и Александр тотчас вновь понизил голос: – Ну уж нет. Никто никуда не прокрадется. Хватит приключений. Еще у прошлых непонятно какой результат. Сидите смирно, пока директор не вызовет, а он наверняка нас всех вызовет.

– Саша, ты уверен? – Митя обеспокоенно заглянул ему в лицо. – Разве мы тем самым не бросаем Федю в одиночестве?

– Никто никого не бросает! – прошипел Александр, злясь на донкихотство друга. – Ему сейчас вполне достаточно присмотра врача и точно не нужно, чтобы в лазарет ворвались ополоумевшие Алексис или Витольд.

Митя тихо фыркнул от смеха, почесал нос кончиком пера, чтобы скрыть несвоевременное веселье, потом успокаивающе откликнулся:

– Да мы просто вдвоем с Тосей хотели…

– А то эти двое за вами не увяжутся! – снова зашипел Александр, на этот раз так громко, что на него стали оборачиваться. – Никого не пущу, – упрямо заявил он. – Не надейтесь.

Разговор пришлось прервать, когда дверь отворилась и к преподавательскому месту с обычной своей степенностью прошествовал профессор Берендт. Он перебирал какие-то бумаги, разглядывал их сквозь очки, а Александр жадно всматривался в него: знает ли он, что случилось ночью? Если знает, то что именно? Им ждать от него подвоха? Тулупов был прав, и Берендт готов будет наказать за одно только нарушение правил? Или от него вообще все скрыли, и смотрит он так хмуро потому только, что заметил какой-то непорядок в классе?

Вильгельм Карлович тем временем действительно обвел класс пристальным взглядом, потом прокашлялся и произнес:

– Доброе утро, господа. Насколько я вижу, господа Лорингофен и Озерцев… – у Александра упало сердце, – отсутствуют. Однако Василий Федорович предупредил, что инфлюэнца господина Ховрина, который, к счастью, к нам вернулся, оказалась, увы, заразной. Им нужно отдохнуть. Жаль будет не увидеть их на уроках, но беречь здоровье, конечно, нужно смолоду, – Берендт пошуршал своими записями и произнес: – Итак, начнем. В прошлый раз мы подробно поговорили о юстициарском даре митрополита Иллариона, сегодня же рассмотрим в этом отношении детей князя Ярослава Мудрого…

– Он ничего не знает, – прошипел на ухо Митя.

– Или пытается скрыть, что знает, – откликнулся Александр, по-прежнему с подозрением следя за профессором. – Но хорошо уже то, что не притащил сюда Келейникова и вообще не устраивает никаких прилюдных разбирательств. Все, тихо, – он выпрямился. – В нашу сторону смотрит. – Александр, встретившись взглядом с профессором, изобразил самый сосредоточенный вид, какой только сумел.

Урок покатился дальше своим чередом. Александр слушал, время от времени что-то отвечал, когда Вильгельм Карлович обращался к студентам. Не раздавались торопливые шаги в коридоре, никто не влетал в класс с дурными вестями, не врывался внутрь гвардейский отряд с намерением арестовать дебоширов и смутьянов. Александр сперва ушам своим не поверил, когда профессор все так же буднично зачитал им задание и суховато попрощался: что, неужели это все? Быть того не может, чтобы можно было выдохнуть!

Он очень хотел обсудить все с остальными, но, пока записывал задание и аккуратно собирался, Алексис, Жанно и Витольд куда-то делись. Митя обнаружился прямо за дверью, но, вместо того чтобы подойти, принялся делать Александру страшные глаза. Тот хотел было поинтересоваться, в чем дело, но проследил за напряженным взглядом Мити и все понял. К ним с противоположного конца коридора приближался Келейников, как всегда, опрятный и на редкость дружелюбный.

– Так, иди отсюда, – решительно махнул Александр Мите. – Иди, говорю, хватит с тебя волнений! Возьму его на себя.

Обернувшись, Александр встретил злосчастного ревизора легким поклоном:

– Доброе утро, господин Келейников. Так рано, а вы уже на ногах, – Александр старательно подпустил в голос почтительные нотки. – Хотели посетить какой-то урок?

– Да, да, – закивал Келейников, лучась в ответ. – Не спится, знаете ли, когда не все служебные дела переделаны, – он усмехнулся, будто извиняясь за увлеченность. – И вы правы, правы насчет урока. Очень, знаете ли, занимательно следить, как работает профессор Гавранек.

Александр невольно передернулся от этого невзначай брошенного «следить». С момента, как этот человек приехал, ни на секунду не оставляло ощущение, будто он именно что «следит» за всеми. Эх, знать бы, что такого следящий успел разглядеть.

Вслух он сказал только:

– В самом деле, алхимия – интереснейшая наука, – Александр сдержанно улыбнулся. – Наслаждение быть среди тех, кого профессор лично вводит в ее мир.

– Кстати, о тех, кого он вводит! – Келейников в мгновение ока ухватился за это упоминание, в глазах у него мелькнул хищный огонек. – Помнится, ведь именно на уроке алхимии произошел тот прискорбный случай, когда один из учеников ненароком вызвал что-то страшное. «Смертный ужас» вроде бы? – Он будто пытался вспомнить эпизод в деталях.

Александр не собирался помогать: стоял и смотрел на собеседника с улыбкой столь же любезной, сколь и бесцветной.

Келейников окинул его цепким взглядом и поинтересовался:

– Он ведь заболел, тот ваш неосторожный друг? Я что-то не видел его среди тех, кто вышел от профессора Берендта. И кажется, заболел еще один юноша, тот, что тогда был рядом с ним? – По выражению лица было видно, что просто так он не отстанет.

Александр украдкой вздохнул и велел себе быть как можно аккуратнее. Ведь этот человек, раз вцепившись в добычу, сделает все, чтобы ее не выпустить. Единственный шанс спастись – дать понять, что в тебе нет ничего интересного. Ну в самом деле, что же интересного может быть в педантичном, вечно что-то зубрящем юстициаре, который смахивает на молодого старика?

Александр нахмурился, будто пытаясь что-то припомнить, потом покачал головой:

– Не сказал бы, что Лорингофена можно назвать моим другом, – неторопливо начал он. – Мы скорее просто соученики. Но я слышал, он в самом деле приболел и даже заразил своего приятеля Озерцева. Говорят, инфлюэнца, не такое уж редкое дело в наших краях в ноябре, если чересчур долго гулять по вечерам. Должно быть, они теперь оба отлеживаются в лазарете или у себя в комнатах. – Александр поправил записи у себя в бюваре, переступил с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что ему надо бы идти.

Келейников все еще рассматривал его. Было непонятно, поверил столичный гость в рассказ об инфлюэнце или нет, но отпускать своего собеседника он явно не собирался. Вновь встретившись с Александром взглядом, он сокрушенно прищелкнул языком и продолжил:

– Да, ноябрь в наших краях действительно суров. Никого не щадят простуды – ни благородных людей, ни подлый народ, – он с сожалением вздохнул. – Кстати, говорят, и у Василия Федоровича кто-то заболел, не слышали? Правда, слава тебе, господи, не из семьи – из дворни. То ли Орест, то ли Архип… – И снова этот негромкий голос и цепкий взгляд.

Александр мысленно проклял Келейникова за его склонность совать нос куда не следует. Захотелось то ли спустить его с лестницы, то ли послать ко всем чертям. Ничего подобного он, разумеется, не сделал, только вновь сдержанно улыбнулся:

– К сожалению, ничего не могу сказать об этом, господин Келейников. Не вхожу в дела директорской дворни. Но слышал, что кто-то из директорских слуг помогал Озерцеву в сборе целебных трав, вот и заразился, должно быть. А теперь прошу меня простить: профессор Гавранек не любит опозданий. – Едва смолкнув, Александр поспешил откланяться и сбежать, пока чертов ревизор не придумал еще дюжину вопросов, которые трудно будет обойти. Уходя, он прекрасно чувствовал спиной, как Келейников смотрит ему вслед.

Следующие часы походили на учебу в охотничьей засаде: Александр успокаивал Митю насчет своего разговора со столичным гостем, старался не упускать ничего из сказанного преподавателями и следил, не появится ли снова Келейников. Сам он готов был еще раз взять огонь на себя, но опасался, что Алексис и Витольд с такой задачей не справятся. Поговорить же с ними никак не удавалось – то его задерживали профессора, то их, то кого-то отзывали в сторону соученики. Время от времени Александр еще бросал взгляды на Тулупова, но тот в глаза ему не смотрел и держался совершенно непроницаемо.

Перед обедом, у входа в столовую, Александр наконец заприметил и Алексиса, и Витольда. Жанно рядом с ними выглядел так, будто присматривает за друзьями. Идеальный момент, чтобы все обсудить и узнать, нет ли у них каких-нибудь новостей! Александр устремился к компании, но в десятке шагов его опередил Келейников, все такой же улыбчивый и явно намеренный взять собравшихся в оборот.

Александр замер у стены, едва ли не слившись с ней и на все лады мысленно костеря их общего недруга. Подойти и вмешаться сейчас было бы немыслимо, оставалось только смотреть. Как Келейников пытается побеседовать с Жанно и очень быстро скучнеет от его кратких, односложных ответов. Как наседает на Алексиса, а тот внезапно устраивает в ответ целое представление: что-то распаленно говорит, диковато глядя снизу вверх и то и дело задыхаясь, взмахивает руками, подступает ближе – и вынуждает гостя шарахнуться назад, пока добыча сбегает в столовую. Последним Келейников вцепился в осунувшегося после бессонной ночи Витольда, обрушил на него град вопросов, но тоже отстал – когда Жанно взял Вислоцкого под руку и что-то настойчиво объяснил ревизору. Предупредил о недомогании друга?..

Когда всем троим наконец удалось уйти, Келейников некоторое время задумчиво смотрел в одну точку, стоя посреди коридора, сцепив руки за спиной. В эту минуту он ничем не напоминал того добродушного человека, который парой часов раньше беседовал с самим Александром. Наконец он развернулся и медленно удалился куда-то в направлении директорского кабинета. Александр на секунду прислонился затылком к стене и выдохнул: кажется, обошлось. Обошлось ведь? В любом случае следовало все выяснить у тех, кого он только что донимал.

Войдя в столовую, Александр быстро отыскал своих, поймал себя на мысли о том, какой поредевшей выглядит их компания без Феди и Тоси, и устроился между Жанно и Витольдом. Митя и Алексис взглянули на него с противоположной стороны стола.

– Ну что? – первым успел с вопросом Александр. – Какого черта ему понадобилось?

Алексис вдруг ощерился, и получилось у него страшно: слишком уж неожиданно было увидеть беззаботного Полева с таким выражением лица.

– Дознавался, как я себя чувствую, да оправился ли после давнего урока у Овинова, да что о том случае думают мои друзья, да поддержали ли меня «господин Лорингофен с его срывами, так похожими на мои». – Алексис зло поболтал ложкой в рассольнике. – Ну я и разошелся в ответ: насчет того, как уже пишу новую балладу, как жажду прочесть ему новые строфы, о силе корней и наших предков… Он перепугался, по-моему, и отпустил меня.

– А меня вот отпускать не хотел, – глуховато произнес Витольд. Его тарелка так и стояла нетронутой и уже подернулась тонкой жирной пленкой. – Все спрашивал, скучаю ли я по дому, чему мне больше всего нравится учиться, много ли времени провожу в кабинете редкостей, давно ли сдружился с «господами Озерцевым и Лорингофеном», – под конец он передразнил вкрадчивую манеру Келейникова и, пристыженно вздохнув, опустил взгляд: – Боюсь, я плохо отбивался от расспросов и он что-то заподозрил.

– Да он и без того подозревал! – сердито откликнулся Жанно. – С утра бродит, что-то вынюхивает. Я видел, как он в коридоре Назирова поймал, но тот сделал оловянные глаза и, похоже, отбил желание с ним разговаривать. А ты, Саш? – его взгляд смягчился, обратившись на Александра. – Митя сказал, он и тебя успел потерзать.

– Да я-то отвязался, – Александр только отмахнулся. – Но мне не нравится, что он Витольда донимает, видно ведь, что ищет уязвимые места, – он помолчал, нахмурившись, затем прибавил: – И еще он обмолвился, что у директора кто-то из дворни заболел, мол, инфлюэнцей. Я так думаю, речь об Оресте, и скверно, что он об этом знает. Может, сходим после уроков Ореста хоть проведать? Он не заслужил из-за нас пострадать, да и вообще он славный, со жжёнкой нам помог, – он слабо улыбнулся, и друзья понемногу заулыбались в ответ.

Жанно хотел что-то ответить, но тут Алексис, который сидел лицом к дверям, подскочил на месте и громким, шипящим шепотом выдохнул:

– Смотрите, Соболевский! – Он самым беззастенчивым образом указывал в нужную сторону. – Пойдемте к нему, надо же спросить обо всем!

– Нет! – Александр ухватил друга за рукав одновременно с тем, как Жанно цапнул его за плечо. – Не надо ни к кому ходить! Давай просто подождем, хорошо? И не будем прямо посреди столовой привлекать внимание. Он, думаю, нас позовет, когда будет нужно.

На лице Алексиса отразилась сотня чувств за несколько секунд: было очевидно, что он устал ждать, извелся от тревог, мучается от необходимости снова медлить, когда ответы – вот они, только руку протяни. Он поднял напряженный взгляд сперва на Жанно, затем на Александра и все-таки молча кивнул, помедлил немного и даже принялся за еду.

Александр украдкой оглянулся через плечо. Профессор Соболевский действительно пробирался через столовую к свободному месту, но узнать его получилось разве что по стремительным движениям, темным волосам да знакомому сюртуку. Выглядел Соболевский так, будто за остаток ночи и неполный день постарел лет на десять.

Александр поспешно отвернулся, малодушно мечтая стереть эту картину из сознания. Он хотел было уткнуться в тарелку, но встретил испытующий взгляд Мити. Вздохнул и спросил, не выдержав:

– Ну? Ну что? – Не опускать глаза было сложно.

– Это ты мне скажи что, – негромко отозвался Митя. – У тебя такой вид, как будто ты привидение увидел.

– Ты преувеличиваешь, – отрывисто сказал Александр. – Просто… просто мне жаль, что Соболевскому пришлось во все это вмешиваться. Его наши дела совершенно не касались.

– Ты прав, – вмешался Алексис. – Но так ведь не должно было получиться, да и не мы в этом виноваты. Когда все закончится, поговорим с Соболевским по душам, попросим прощения… Пока нам надо думать о другом, – он понизил голос. – Особенно пока мы не знаем, как там Федя.

– И Орест… – задумчиво прибавил Витольд.

– Да-да, и Орест тоже, – покладисто согласился Алексис.

Остаток обеда прошел почти без разговоров: Александр то и дело уходил в свои мысли, Витольд был, похоже, настолько вымотан, что сил на беседы у него не хватало, Алексис мрачно смотрел попеременно к себе в тарелку и в высокое окно напротив. Митя и Жанно тоже притихли – только временами обменивались обеспокоенными взглядами.

Когда подали чай, со своего места неожиданно поднялся директор. Рядом с ним стоял Соболевский, что-то поспешно говоривший ему на ухо. Дослушав, Василий Федорович коротко кивнул, а затем обратился к собравшимся:

– Господа, мне придется прервать вашу трапезу, поскольку я должен сообщить вам важное известие. – Он подождал, пока все обернутся к нему и притихнут, потом продолжил: – Итак, рождественский экзамен, который должен был пройти в конце декабря, переносится. Он состоится через десять дней, в присутствии профессоров и Осипа Романовича, как и было запланировано, но также… на него прибудет государь. Вам оказана честь продемонстрировать свои умения и знания в присутствии его императорского величества, и я надеюсь, что вы достойно представите Корпус. – Василий Федорович обвел зал внимательным взглядом и присовокупил: – Заканчивайте обед и возвращайтесь к занятиям, господа. У вас, увы, не так много времени, – с этими словами он покинул столовую, оставив ошарашенных учеников переживать услышанное.

Участники союза отчаянных и беззаботных уставились друг на друга округлившимися глазами. Александру хотелось сказать друзьям что-нибудь ободряющее, но этому здорово мешала карусель в голове, которая крутилась под аккомпанемент одной-единственной мелодии «Экзамен через неделю». Сменяли друг друга мысли о том, что надо бы подтянуть латынь, что он совсем не силен в стихиях, что едва успел поупражняться в кабинете юстициаров. А кроме того, как же Митя?! Он ведь столько пропустил! А Федя сейчас в лазарете… Что, если он так и не оправится до экзамена? Как это скажется на нем?

Карусель крутилась так быстро, что он напрочь перестал видеть окружающий мир, а потому благополучно пропустил появление Соболевского у себя за спиной.

– За мной, – негромко приказал профессор. – Немедленно.

Александр вздрогнул и первым поднялся с места, остальные последовали за ним. Соболевский шел очень быстро и казался непривычно холодным и колючим. Только когда они поднялись на второй этаж, а потом миновали библиотеку и оказались в кабинете юстициаров, он повернулся к ним. И Александр понял: это вовсе не холодность, это смертельная усталость. А еще – горечь, сути которой он пока не мог понять.

– Адам Николаевич, что… – осторожно начал Алексис.

– Вас не накажут, – отрывисто перебил его Соболевский. – Я виделся с государем, просил за вас, и мне удалось его уговорить. Не перебивайте! – он вскинул руку, останавливая Витольда, который уже открыл было рот. – Сперва дослушайте. Вас не накажут. Корпус не будет расформирован. Преобразован он тоже не будет, но при условии, что все вы достойно покажете себя на экзамене. Кроме того, ваше летнее времяпрепровождение в этом году определит государь: он полагает, что «юноши столь больших талантов и сильной дерзновенности» должны найти себе применения как можно раньше и определить его должна монаршая воля. – Соболевский помолчал, напряженно хмурясь, потом обвел их всех внимательным взглядом и продолжил: – Подробностей, увы, не знаю, мне только известно, что вас, Вислоцкий, он желал бы видеть при себе, вам, Полев, возможно, найти место на состязании поэтов, которое планирует организовать господин Державин, а вам, Елецкий, предстоит встретиться с кем-то из Министерства иностранных дел. Что до Лорингофена, его, возможно, пошлют на Урал. – Устало вздохнув, профессор присел на край стола. – На Рощина, Озерцева и Ховрина пока никакой епитимьи не возложили, – прибавил он, глянув на каждого из троих по очереди. – Вероятно, учли прежнее хорошее поведение, а в случае Ховрина – еще и слабое здоровье. Но полагаю, что издалека приглядывать будут.

Карусель в голове у Александра разогналась с новой силой. Министерство иностранных дел?! Как?! Почему?! Он ведь еще почти ни на что не способен! И зачем Федя понадобился на Урале, а Витольд – при дворе?..

– Адам Николаевич, я ведь не вправе отказаться? – ровно в этот момент спросил Витольд.

– А как вы сами думаете? – Соболевский криво усмехнулся, потом смягчился немного и прибавил: – Вы никогда не казались мне человеком, которого прельщает жизнь царедворца, но смотрите на это как на редкостную возможность. Так будет легче.

Помедлив, Витольд кивнул.

– Адам Николаевич, как он? – выпалил Алексис, выступая вперед. – Как Федя? Вы его видели?

– Ему ведь не стало хуже? – спросил Митя дрогнувшим голосом.

На губах Соболевского появился намек на прежнюю легкую улыбку:

– А вы не склонны ждать, да? Взвешивать, держаться рамок – это не по-вашему? – улыбка стала заметнее, он скользнул взглядом по всей компании, потом устало выдохнул: – Все хорошо с вашим Лорингофеном. Я проведал его, вернувшись из дворца, и, когда я заглянул в лазарет, он ел наваристый мясной бульон. Выглядел даже румянее обычного, а после того, как я закончил расспросы о его самочувствии, он показал мне, как за три минуты из посеребренной латунной ложки сделать розу. Красиво получилось, – Соболевский одобрительно кивнул. – И золотистые искры у него с пальцев в это время слетали красивые.

– Значит, у нас получилось, Адам Николаевич? – Александр не выдержал и тоже присоединился к расспросам. Все это время его изводила мысль, не навредили ли они, не сделали ли хуже, и сейчас казалось, что профессор всего парой фраз может его спасти.

Соболевский смотрел на него долго. Были в этом взгляде и усталость, и особенный, новый интерес, которого Александр не видел раньше, и смутная, неопределенная тревога и, кажется, сожаление, природу которого было трудно понять.

– Я не знаю, – наконец тихо отозвался Соболевский, глядя ему в глаза. – Если вам нужен честный ответ, то вот он: я не знаю. Если то, что получилось у Лорингофена сегодня, будет получаться у него и впредь – да, вы победили. Если его магия снова будет давать осечки – боюсь, вас не с чем поздравить. Но все это станет ясно, только когда он вернется к занятиям. И конечно, на экзамене.

От упоминания об экзамене разом стало не по себе. Александр увидел краем глаза, как переглядываются Алексис и Жанно, как хмурится Митя, явно считая мысленно дни до этого испытания. Потом Жанно кашлянул и тоже подал голос:

– Адам Николаевич, а вы можете дать нам какие-нибудь советы насчет этого экзамена? – Он нервно выдернул нитку из сюртучного рукава. – Что-то особенное в связи с тем, каким значимым будет этот экзамен из-за присутствия государя?

Соболевский ожесточенно потер лоб ладонью, будто от этого вопроса у него разом заболела голова. Потом тихо усмехнувшись, кивнул Жанно:

– Конечно, могу. Не вздумайте провалиться. Не смейте, – он улыбался, будто рассказывал им веселую историю. – Иначе всех нас ждут семь казней египетских. И даже сто семь. О помощи в учебе можете просить меня в любое время дня и ночи, я буду рядом. Все понятно?

– Да, конечно, – отозвался Жанно, посерьезневший сверх меры, хотя больше, казалось бы, уже было некуда. – Все ясно, Адам Николаевич.

Остальные закивали в тон его словам, и улыбка Соболевского ненадолго потеплела, стала совсем такой, как была, когда он только начал учить их.

– Вот и славно. Раз так, можете быть свободны, – негромко произнес он, поколебался пару секунд и вдруг тихо прибавил: – И запомните: я не порицаю вас за стремление помочь другу. Так и должно поступать. Но думайте впредь, кого ваши действия могут задеть и кем вы готовы пожертвовать, потому что жертвы бывают всегда. А вот теперь идите. И не забудьте навестить Ореста, человека Василия Федоровича! – громче прибавил Соболевский. – Он был сильно оглушен вашим ритуалом и все еще не до конца пришел в себя, ваше внимание придаст ему сил. Надеюсь, никто из вас не считает, что слишком хорош, чтобы интересоваться здоровьем дворового.

Все заговорили одновременно, уверяя Соболевского в готовности в будущем быть осмотрительнее в действиях, обещая проведать Ореста и едва ли не клянясь, что уважают всех людей в равной мере. Соболевский покивал, а потом несколько раз напомнил о необходимости возвращаться к урокам, прежде чем компания покинула кабинет.

Только Александр все еще стоял на месте. Он совсем не был уверен, что стоит затевать этот разговор, но успокоить свое тревожное сердце очень уж хотелось. Шагнув ближе к Соболевскому, он тихо позвал:

– Адам Николаевич…

– Да, Елецкий? – Соболевский поднял усталые глаза, в которых не было привычных штормовых искр.

– Вчера, когда уходили из лазарета, вы сказали мне, что я все уже сделал. Могу ли я… – слова ускользали, как назло. – Как я могу исправить ваше мнение?

– Исправить? – брови Соболевского удивленно взлетели вверх, потом он понимающе кивнул: – Я был сердит на вас, очень, потому что надеялся на ваше благоразумие и рассудительность, которые не позволили бы вам уж по крайней мере участвовать в непроверенных средневековых ритуалах. Я ждал подобного от вас и от Рощина, а вы не стали мои ожидания оправдывать, да еще и перепугали меня до полусмерти этим непонятным узором на полу и видом Лорингофена, показавшегося мне бездыханным, – Соболевский усмехнулся, а потом встретился с Александром взглядом: – Вы поступили опрометчиво, Елецкий. Но, вероятно, поступи вы иначе, я уважал бы вас немного меньше. Запомните это, но никогда не рассказывайте. Никому. И не считайте меня в этом всецело правым, я не совсем тот человек, от которого нужно во всем принимать наставления. А теперь идите, прошу вас, – он положил руку Александру на плечо. – Если я не передохну в ближайшие полчаса, упаду замертво.

– Спасибо вам, профессор, – несколько невпопад отозвался Александр. – До свидания.

Уходя, он едва мог подавить улыбку: Соболевский уважает его, Соболевский был с ним искренен, Соболевский признался ему в слабости, пусть и минутной! Как бы там ни было, а нынешний учебный год уже прошел не зря.

Проходя мимо книжных шкафов, а потом мимо этажерок, где красовались стеклянные колпаки над бумагами и свитками, он почувствовал, как воздух вокруг них буквально вибрирует. Интересно, это у него от усталости обострилось чутье к юстициарской магии или она здесь теперь усилена? И если усилена, не изыскания ли Витольда тому причиной? Нужно будет выяснить и заодно уточнить, не перестанут ли их теперь пускать к редкостям и в юстициарский кабинет.

Занятый этими размышлениями, Александр вышел из тесного коридора в библиотеку. Встретили его встревоженными, заинтересованными взглядами.

– Что? – озадаченно приостановился он. – Чего вы на меня уставились?

– Ну ты как будто запропал куда-то, мы забеспокоились, – ответил за всех Жанно. – Думали, может, Соболевский считает тебя зачинщиком безобразий, решил как следует отчитать и пригрозить на будущее. Нет? Это не так?

– Не так, разумеется, – фыркнул Александр, и его неожиданно согрела мысль о том, как далеко был их частный разговор с профессором от того, что вообразили соученики. – Мне просто нужно было кое в чем объясниться и задать пару вопросов, и он согласился потратить на меня время, – он снова невольно улыбнулся, но тотчас посерьезнел: – Ну что? После уроков идем к Оресту? И наверное, стоит сначала заглянуть к Тосе и Феде, как думаете?

Думали все одинаково: надо собраться с силами, отбыть оставшиеся уроки, по возможности без приключений, а потом отправиться в паломничество – к каждому из болящих по очереди. Идя бок о бок с Митей к классу директора, который преподавал им всеобщую историю, Александр не мог не думать о том, до чего же сильно все изменилось: еще недавно он и вообразить не мог, что по-настоящему уверенно и спокойно будет чувствовать себя не в одиночестве, как привык за всю жизнь, а в кругу новообретенных друзей.

В классе Василия Федоровича они, не сговариваясь, уселись поближе друг к другу. Заведенный порядок требовал, чтобы лучшие ученики, то есть Александр, Витольд и Митя, устроились впереди, а остальные – в глубине класса, однако сейчас им не было до этого дела. Когда Василий Федорович бросил на них выразительный взгляд, Алексис ответил ему таким искренним, таким умоляющим «Пожалуйста», что он не стал проявлять суровость. Прибавил, правда, что это только «из-за ваших тревог» и «только на сегодня».

Спиной ощутив присутствие Алексиса и Жанно, Александр немного расслабился и попытался сосредоточиться на рассказе директора о Фарсальской битве. Получилось не слишком хорошо: какими бы подробными ни были объяснения, Александр не мог вникнуть в детали диспозиции, норовил перепутать Марка Антония с Марком Юнием Брутом, а Гнея Помпея – с Гнеем Домицием Кальвином и вообще терялся в том, что не поделили все эти люди с длинными именами.

Едва досидев до конца историю и отмучившись на лекции Гавранека о духовном исцелении травами, он, к удивлению профессора, сорвался с места и едва ли не выбежал за дверь. Остальные последовали за ним, и вся компания заторопилась на «обход болящих».

Обход начался не очень успешно. Когда они забарабанили в дверь Тоси, тот ответил далеко не сразу, а когда наконец подал голос, сказал только: «Я вас слышу, просто вставать не хочу. Я сплю и буду спать, мне разрешили. Так что идите сегодня, пожалуйста, вон». Они немного потоптались снаружи, прикидывая, не настоять ли, Алексис даже потянулся еще раз поскрестись в комнату, однако Жанно и Витольд ловко его перехватили и оттащили прочь.

Визит в лазарет к Феде тоже провалился: стоило негромко постучать в дверь, как она распахнулась и на пороге появился доктор Шлегель, грозный и явно преисполненный решимости на этот раз не терять бдительности.

– Итак, итак. – Он строго всмотрелся в гостей. – И зачем же это вы пожаловали, юные господа, а? А?! – Доктор демонстративно закрыл собой дверной проем.

Возникло короткое замешательство: такого «любезного» приветствия никто не ожидал. Митя, стушевавшись, опустил глаза, Алексис, наоборот, изготовился идти в атаку, и Александр, заметив это, поспешил опередить его.

– Отто Францевич, мы понимаем ваш гнев, – самым почтительным тоном начал он. – Нам не следовало использовать ваш лазарет в качестве лаборатории. Мы готовы принести вам искренние извинения. Но сейчас мы не замышляем ничего предосудительного. Нам бы только повидать нашего друга, мы очень беспокоимся о нем.

На секунду показалось, что оборона доктора вот-вот дрогнет, но не тут-то было. Отведя взгляд от Александра, он посмотрел на Витольда, на Алексиса – и мигом стало ясно, насколько хорошо ему известна их роль в ночном приключении. Наконец Шлегель глянул на Митю и помрачнел больше прежнего.

– Ну уж нет! – заявил доктор и даже ладонью по дверному косяку стукнул. – Идите-ка вы все немедленно прочь, вот что я скажу. Вы, Елецкий, гладко говорите, да только я знаю, что сегодня ночью вы в первых рядах были. А вы, Ховрин, и вовсе воспользовались своим здоровьем и моим расположением, чтобы услать меня в Петербург! Подумать только! Ни тени стыда! С остальными я и говорить не хочу, отъявленные дебоширы. И уж конечно, – он угрожающе засопел, – я теперь без веской причины никого из вас на пушечный выстрел не подпущу к лазарету. Вы им пользуетесь, чтобы убить себя или друг друга! Прочь, прочь! – Он в привычной манере замахал на них руками, и только и оставалось, что подчиниться.

Не сговариваясь, вся компания спустилась на первый этаж. На негромкое Митино «К Оресту?» все только закивали. Раздобыли на кухне несколько бисквитов и немного меда и с этими сокровищами отправились в дом директора.

Василий Федорович жил в небольшом двухэтажном доме, примыкавшем к преподавательскому крылу Корпуса: гостиная, столовая и кабинет внизу, а семейные комнаты наверху. Александр пару раз был тут, когда еще на младшей ступени по-приятельски сошелся с Иваном, старшим директорским сыном, и заглядывал к ним пить чай. Тот жил во время учебы в Корпусе, но если заболевал или случались большие праздники, то отправлялся домой.

Опередив друзей, Александр первым взбежал на крыльцо и постучался. Дверь распахнулась почти мгновенно, но на пороге, к общему удивлению, стоял не слуга, а сам Иван Черешин. Он имел весьма нездоровый вид и кутался в теплый шлафрок, а на шее у него был намотан шарф.

– Саша? – Иван удивленно уставился на него. – Жанно, Алексис… А вы чего здесь? – он закашлялся и завернулся в шарф плотнее. – Я тут болею, а вот отец с утра в Корпус ушел, будет, наверное, только к ужину.

– Ваня, здравствуй… – Заговорив с одним из немногих прежних приятелей, с человеком, который никак не был причастен к нынешним делам, Александр впервые почувствовал тяжесть общей тайны. – Мы не к Василию Федоровичу. Нам надо повидать Ореста. – Он сдержанно улыбнулся и слегка понизил голос: – Он помогал нам несколько раз, ну, сам понимаешь. А тут, говорят, болеет, вот мы и хотим навестить. Ты позволишь?

– А, да, конечно, проходите, – Черешин-младший заулыбался и шире открыл дверь, пропуская их внутрь. – Его и правда ночью принесли без сознания, а как очнулся – все заговаривался, отец сказал, что это он так головой ударился. Его комната вон там, дверь ближе к кухне, – он указал в дальний конец коридора. – Вы стучите, он вам откроет, а я пока в гостиной прилягу.

Теснясь в передней, потом в коридоре, все наперебой поблагодарили Ивана и двинулись туда, куда он показал. В директорском флигеле было тепло и тихо, из кухни доносились запахи пирогов и жареного мяса, свет от стенных канделябров, на которые не поскупились, разгонял сумеречную хмарь. Вся эта обстановка будто требовала от гостя оттаять, дать себе немного воли, но Александр упрямо сжал губы: нет, незачем, не время.

Перед дверью Ореста Алексис опередил его, постучал, и тот немедленно открыл:

– Иван Васильевич, не нужно было трудиться, я… Ох! – запоздало вскинув взгляд, он оторопело замер. – Вы… Господа, чем я могу вам служить?

– Ничем, Орест, – Алексис улыбнулся. – Мы просто пришли тебя проведать после того, что с тобой случилось ночью. И гостинцы вот принесли! – Улыбнувшись, он продемонстрировал баночку меда и сверток с бисквитами.

Орест стоял посреди своей крошечной комнаты и смотрел на них округлившимися глазами. Высокий, сероглазый, с мягкими чертами лица и почти так же похожий на директора, как Иван, он, казалось, мог бы сидеть за партой в Корпусе… если бы не был незаконным сыном и законным крепостным Черешина. Тот, впрочем, не оставлял его заботами, о чем свидетельствовали и собственная комната, и книги на столе в углу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Жанно. – Мы слышали, ты сильно пострадал этой ночью. Это действительно так?

– Нет-нет, что вы, ваша милость! – поспешно откликнулся Орест и улыбнулся. – Ничего серьезного. Василий Федорович сказал, что где-то на верхнем этаже окно вылетело и упало, а я как раз под ним был. Поставил вот для вас, господин Ховрин, питье остывать и вышел проветриться, а тут… вон оно как, – он смущенно пожал плечами.

– А сейчас ты как? – Витольд не сумел скрыть тревогу. – Голова не болит? Не кружится?

– Совсем ничего не болит, ваша милость, – повернулся уже к нему Орест. – Кружится… Да, иногда, но совсем немного. Меня доктор смотрел, но сказал: нет ничего страшного.

– То есть тебя ничего не мучает? – с надеждой спросил Алексис.

– Да какие мучения, ваша милость, что вы! – Орест даже руками замахал. – Наоборот, еще и отдыхать разрешили, пока не приду в себя, только и дел, что за Иваном Васильевичем приглядывать, а ему много не надо. Так что все хорошо, лучше некуда. Разве что… – он вдруг нахмурился, на лицо будто тень набежала.

– Что? – отрывисто спросил Алексис. – Орест, ты можешь нам рассказать, если что-то не так.

Тот вскинул на него беспокойный, полный сомнения взгляд, поколебался немного, а потом все-таки откликнулся негромко:

– Сны мне снятся, ваша милость, – Орест тяжело вздохнул. – Яркие такие, настоящие, словно и не сны вовсе, а жизнь как она есть. Ночью все снились, да и сейчас, стоит только задремать… – он коснулся рукой лба. – Я в этих снах летаю на ветре, как на какой-то огромной птице, и ветер у меня в руках, и мне чудится, что я не упаду, даже если захочу, потому что ветер подхватит. Такое чувство дивное… – на несколько секунд у него на лице проступило острое сожаление, неясная жажда, но почти сразу оно вновь разгладилось, вернулась любезная улыбка. – Вы не знаете, когда это пройдет?

Сам не зная почему, от этого рассказа Александр вдруг почувствовал боль и острую вину. Ему страшно захотелось, чтобы у кого-нибудь другого нашлись слова для Ореста. Бросив быстрый взгляд на друзей, очень похожие чувства он заметил на лице у Витольда, который действительно первым собрался с мыслями и заговорил.

– Такое бывает, Орест, – произнес он неестественно глухо. – Я раз упал с коня на прогулке и ударился затылком, так потом дня три видел то как хожу по облакам, то как с королем Ягайло Мариенбург штурмую в пятнадцатом веке. – Витольд принужденно усмехнулся, остальные кое-как заулыбались. – Так что ты просто дай срок, и тебя отпустит.

– А пока ешь мед и бисквиты, – снова вмешался Алексис и буквально втолкнул Оресту в руки гостинцы. – И отдыхай хорошо, раз разрешили. Если надо еще что-то, скажи, ты нам помогал, и мы тебя не забудем.

– Что вы, что вы! – Орест поклонился невпопад. – Вы и так мне уже такую честь оказали… Спасибо вам, господа. Я всегда буду рад помочь.

– Ну и тебе спасибо, – решив, что надо бы заканчивать этот странный, неловкий визит, Александр похлопал Ореста по плечу. – Пора нам и честь знать, а ты отдыхай. И не провожай, мы к Ване заглянем.

К Ване действительно заглянули: Черешин-младший, как оказалось, болел уже третий день и жаждал побольше новостей из Корпуса. Разговор, правда, шел так себе: хозяин атаковал вопросами, а гости отвечали с трудом, односложно, то и дело норовили умолкнуть. В конце концов беседу взяли на себя Александр с Жанно, кое-как рассказали обо всем, о чем просили, и поспешили откланяться за себя и за всех остальных.

После, уже по пути в Корпус, Митя несмело обратился к Витольду:

– Ты ему правду рассказал? – Он мотнул головой в сторону флигеля. – Ну Оресту, про коня и все остальное?

– Нет, – отрывисто откликнулся Витольд, глядя прямо перед собой. – То есть про видения и сны правду, а про остальное… – он тяжело вздохнул. – Не было там никакого коня. Это было летом, несколько лет назад, Леон, мой младший брат, тогда только начал знакомиться со своей чародейской силой и случайно засветил мне прямо в висок. Не знаю, как я богу душу не отдал. – Витольд усмехнулся, при упоминании брата его лицо смягчилось. – Отец объяснил, что это называется «прикосновение силы»: если кто-то попадает вот под такое воздействие магии, его некоторое время посещают видения. Обычно это больше свойственно чародеям, но бывает и не только с ними. Потом проходит, ну чаще всего.

– А что бывает с теми, у кого не проходит? – тихо поинтересовался Митя.

– Не знаю, я их никогда не видел, – хмурясь, отозвался Витольд, но после короткой паузы добавил: – Есть у кметов поверье, что они сходят с ума. Но я думаю, это ерунда для невежд, – он внимательно посмотрел на них.

Все на разные лады принялись соглашаться, но Александр прекрасно слышал в обманчиво бодрых голосах друзей тревогу. Если бы не они со своим ритуалом, рассудок Ореста был бы в безопасности по любым, даже самым нелепым деревенским поверьям. А теперь кто знает, что делать, да и стоит ли делать хоть что-то после всех злоключений.

Ладно, как бы там ни было, ничто не мешает ему потихоньку присматривать за Орестом. Наверняка удастся вовремя заметить, если будет беда. Но все это в любом случае потом. Сейчас – только экзамен, ничего другого. Надо сосредоточиться.

Никогда раньше Александр не замечал, как быстро способно бежать время. Торжественный экзамен предстоял через две недели, и дни замелькали с небывалой скоростью. Грядущий визит императора взбудоражил всех: в библиотеке, в лаборатории Гавранека, в кабинете механики у Берендта денно и нощно кто-нибудь читал, экспериментировал, упражнялся и, конечно, донимал вопросами профессоров. Те, в свою очередь, тоже были вынуждены экспериментировать и упражняться, а потому засиживаться с учениками едва ли не до самого отбоя.

Александр не отставал от остальных и постоянно пропадал в юстициарском кабинете. Они с Витольдом часами не поднимали головы от книг и упражнений и старательно игнорировали Тулупова, который, как бы ни хотелось этого отрицать, тоже делал в юстициарском искусстве впечатляющие успехи. Профессор Соболевский не выделял никого из троих, но Александру хватало его коротких одобрительных взглядов, чтобы чувствовать поддержку.

Встречаясь с друзьями за обедом или в библиотеке, которую они превратили в штаб союза, он слушал, как Жанно и Митя рассказывают о похвалах Леви, а Тося – об одобрении Гавранека. Это давало надежду, что экзамен пройдет как надо.

Были, однако, и вещи, которые чем дальше, тем больше тревожили Александра. Алексис принял в штыки предложение хотя бы по мелочам обращаться за помощью к Овинову и целыми вечерами что-то писал у себя в комнате, временами разражаясь отборной бранью, которую было прекрасно слышно в коридоре. Преображенный Федя же снискал глубокую любовь профессора Берендта и теперь был во всех упражнениях и экспериментах даже слишком безупречен.

Делиться беспокойством с друзьями Александр не торопился. Во-первых, они ради этого и старались – ради Фединого успеха. Во-вторых, если даже тревога не напрасна, разве не наблюдают за Федей, кроме него, настырного и неотвязчивого юстициара-студента, директор и профессор Соболевский? Вряд ли стоит повторять ошибку, которая уже привлекла к ним ко всем повышенное внимание императора. Наоборот, пора бы хоть немного посидеть тихо. Помолиться еще можно, наверное. Или спеть для бодрости.

В утро экзамена выпал снег. Александр поднялся задолго до рассвета и при единственной свече долго смотрел на побелевший парк за окном. Совсем недавно еще деревья стояли будто бы расписанные красным, медным, золотым, а теперь все стало черно-белым, будто кто-то изобразил всю округу углем на картоне: успел набросать только эскиз и оставил его тем, кто проснулся посреди внезапной зимы. Теперь им предстояло написать по эскизу картину, и хорошо бы не самыми мрачными красками.

За ночь в комнате так похолодало, что опять пришлось разбивать ледяную корку в кувшине, чтобы умыться. Александр привел себя в порядок, раздраженно отметил, что парадный мундир стал тесен в плечах, пригладил волосы, никак не желавшие ложиться аккуратно, и заторопился в столовую – чтобы привычно согреться горячим чаем.

За столом, не сговариваясь, собрались все вместе. Витольд не слишком успешно пытался справиться с утренней кашей, которая, кажется, становилась ему поперек горла. Тося боролся с дремотой и потому держался очень прямо, строго хмурился. Митя отчаянно зевал и листал какую-то потрепанную французскую книжку. Федя без устали гонял по краю стола крошечного человечка из булавок. Алексис сверкал воспаленными глазами, вертелся на месте и то дела дергал вниз рукава мундира, которые были безнадежно ему коротки. Один Жанно с удовольствием завтракал, явно намеренный не оставить ни пол-ложки на дне тарелки.

– Ну что, как вы? – Он обвел взглядом всех по очереди и улыбнулся. – Тося, не спи! – Жанно слегка повысил голос, и Тося в самом деле вскинулся. – Ну? – довольный Жанно украдкой облизнул ложку. – Готовы к сегодняшнему? Кто готов?

– Я вроде бы готов, но мне все кажется, что можно бы еще кое-что повторить, – отозвался Митя, не отрываясь от книжки. – Мне тут Леви дал… – он надолго замер на полуслове, зевнул особенно широко, а потом все так же рассеянно закончил: – В общем, прочитать.

– Я тоже готов, – Тося зевнул еще шире, зябко кутаясь в мундир. – Ну, то есть я на это надеюсь, а там уж как Господь велит, – он смиренно вздохнул.

– По-моему, я тоже готов, – Федя радостно и диковато улыбнулся. – Я им столько всего покажу! Даже не знаю, хватит ли на все времени. Хоть бы хватило.

Витольд пробурчал что-то невнятное, по-прежнему сражаясь с кашей и ни на кого не глядя, зато Алексис так взмахнул руками, что едва не сбил на пол чашку Александра.

– Не знаю, можно ли сказать, что я готов, но прочту государю стихотворение! – звонко пообещал он, а потом понизил голос и лихорадочно зашептал: – Оно совершенно новое, я его никому еще не показывал! Рассчитываю на сильное, прямо-таки сбивающее с ног впечатление, – бодро закончил Алексис и залпом допил горячий чай.

«Ох, лишь бы не государя сбивающее», – мысленно вздохнул Александр и встретился взглядом с Жанно, в глазах которого появилось легкое беспокойство.

– Я просто постараюсь выполнить все задания так, как умею, – сдержанно произнес Александр и тоже сделал последний глоток чая.

– И я, – усмехнулся Жанно. – Не землетрясением же впечатлять его величество, с моей-то стихией. Ладно, предлагаю проветриться или заглянуть в библиотеку, если кому необходимо, – он выразительно глянул на Митю. – А потом встретиться в главном зале.

Предложение одобрили, и все разбрелись по своим делам. Александр, задержавшись в дверях столовой, бросил взгляд в сторону Соболевского. Тот был собран, невозмутим, но Александр уже достаточно знал профессора, чтобы различить за этим фасадом бесконечную тревогу. Что ж, надо сделать сегодня все как должно, и тогда он сможет вздохнуть с облегчением.

Вряд ли двукратный обход парка быстрым шагом был лучшим способом «проветриться», но именно его Александр устроил. К крыльцу Корпуса он подошел, когда все уже начали собираться в главном зале. Он ненадолго поднялся в комнату – пристегнуть парадные ножны со шпагой – и поспешил присоединиться к остальным.

Если в Корпусе и было помещение, куда даже самый придирчивый эстет и знаток церемониала не постыдился бы пригласить монаршую особу, то именно главный зал. Высокие потолки, дорические колонны, белый мрамор, наборный паркет, сейчас начищенный так, что вполне сошел бы за зеркало, две стосвечные люстры. Может быть, Тулупову и Рощину с их богатством или Вислоцкому с его великолепным дворцом все это и могло показаться обыденным, но Александр, входя в этот зал, невольно испытывал легкий трепет, который тщательно подавлял, чтобы не выглядеть восторженным провинциалом.

Сразу у дверей обнаружились две длинные скамьи, где уже сидели те, кто пришел раньше. Александр примостился рядом с Федей и порадовался про себя, что будет совсем близко, пока другу не настанет пора отвечать. Следом за Федей устроился Жанно, а за ним – весь остальной союз отчаянных и беззаботных. На дальнем конце скамьи Александр рассмотрел Тулупова с Винклером и Назировым, безуспешно пытавшимся рассмешить всю компанию. За экзаменационным столом сидел Василий Федорович, по правую руку от него – Келейников, по левую – Соболевский, присутствовали все профессора, а самое почетное место в центре отвели его величеству.

Едва только Александр попытался вообразить, каково это будет – смотреть в лицо императору, – как с грохотом распахнулись двери. Первыми поднялись со своих мест директор и профессора, студенты торопливо последовали их примеру, а потом прогремело представление, показавшееся громоподобным, и в зал ступил государь.

Александр жадно следил, как он идет к экзаменационному столу, и думал, думал, думал. Вот он, въяве, император всероссийский – его действительно можно назвать таким красивым, как о нем говорят? Или это ложные дифирамбы? Высокий лоб свидетельствует об уме или это просто особенность внешности? Взгляд в самом деле добр, как утверждают поэты, или император рассеян и близорук и маскирует это улыбкой, которая отражается в его глазах? Он благословлен святым Вольгой, как пишут те, кто превозносит его военные успехи, или это преувеличение? И если он, Александр Елецкий, не благоговеет при виде государя, а задается подобными вопросами, это измена или нельзя стать изменником в мыслях, наедине с собой?

От размышлений его не отвлекла даже краткая приветственная речь императора, зато с этой задачей справилось объявление о начале экзамена. Длиться ему предстояло долго: каждого из студентов вызывали к столу, где ему следовало сперва ответить на теоретические вопросы по разным предметам, а затем продемонстрировать умения в главной практической стезе.

Первым вызвали некоего Никиту Алабышева, и Александр завертел головой: вдруг сообразил, сколь многих в Корпусе по-прежнему едва знает. Алабышев всем видом наводил на мысли о старорусском дворянстве: высокий, широкий в плечах настолько, что мундир на нем едва не рвался. Заговорил он густым, не по-юношески низким голосом. Ответил успешно, хоть пару раз и сбился, оказался особенно хорош в математике и естественных науках, а главной специальностью неожиданно назвал механику. В подтверждение Алабышев продемонстрировал сложную фигурку танцовщицы, которая одновременно исполняла восточную мелодию и кружилась под нее на столе. Следить за этим оказалось увлекательно и немного тревожно: очень уж хорошо начали, нельзя было ударить в грязь лицом.

За Алабышевым последовали Белеутов, Вадбольский, Гундоров, Дудин – последний от волнения упал в обморок, едва его вызвали к столу, однако, придя в чувство, продемонстрировал весьма впечатляющие навыки в деле создания и усмирения воздушных смерчей прямо посреди зала. Когда назвали фамилию Александра, он поднялся, не чуя под собой ног и отчаянно мечтая, чтобы это никому не было заметно.

Пока он шел через зал, ему казалось, что все звуки стихли и время остановилось. Вытянувшись по струнке, Александр вскинул голову и замер перед экзаменационным столом. Тотчас посыпались вопросы: латынь, древнегреческий, математика, естественные науки, физика, философия, потом, после короткой передышки, – история чародейского искусства, магическая механика, алхимия, стихийная магия, чародейская словесность, целительская магия… Наконец Александр отчеканил ответ на последний вопрос и смолк. За столом стали коситься на директора и Келейникова, а кое-кто – и на императора. Он и нарушил наступившую было тишину.

– Вы были очень хороши, господин Елецкий, – с мягкой улыбкой произнес он, рассматривая Александра. – Скажите, какое направление чародейства вы избрали?

– Магическую юстицию, государь, – отозвался Александр, почтительно кланяясь.

– Прекрасно, прекрасно, – задумчиво проговорил император. – Что ж, настала пора продемонстрировать ваше мастерство в этой стезе.

– Почту за честь, государь, – вновь поклонился Александр, предвкушая впечатление, которое произведет его работа. – Я приготовил…

– Нет-нет! – император вдруг взмахнул рукой. – Это ни к чему. Я не хочу видеть заготовленных работ, это совсем неинтересно, в этом нет жизни. Продемонстрируйте мне искусство юстициара прямо сейчас. Здесь. У меня на глазах. Что вам для этого нужно?

Александр похолодел. Да, разумеется, он упражнялся в классе при всех и под взглядом профессора, делал это не раз. Получалось чаще всего вполне успешно, но ведь тогда перед ним не сидел император и не смотрел на него во все глаза из-за экзаменационного стола! Ох, да за что же это все?! И где взять хоть одну дельную идею?!

Он обвел быстрым взглядом почтенную комиссию, самого императора, соучеников, вновь посмотрел на лица преподавателей – и мысль пришла сама собой.

Сдерживая улыбку, Александр вновь поклонился своему царственному тезке:

– Государь, мне нужны перо, чернила, бумага и минуты три, чтобы написать несколько слов. Более ничего.

Судя по лицу императора, он предвкушал развлечение, так что не возражал немного подождать. Александру немедленно передали чернильницу, перо и лист бумаги с печатью Корпуса, подвинули стул. Профессора смотрели невозмутимо, директор – одобрительно, а во взгляде Соболевского можно было различить даже нечто сродни гордости, он словно не сомневался, что его ученик покажет себя достойно. Мысленно понадеявшись, что оправдает ожидания, Александр сел к экзаменационному столу и принялся писать.

Его обычно аккуратный, почти каллиграфический почерк в этот раз выглядел размашистым и резким: волнение мешало, сил хватало только на то, чтобы обойтись без клякс. Закончив, Александр встряхнул лист, чтобы чернила просохли быстрее, и почтительно протянул его императору.

– Прошу, государь, – говорить так, чтобы не дрогнул голос, оказалось непросто. – Для демонстрации юстициарской магии необходимо, чтобы вы это прочли, лучше вслух.

Августейший экзаменатор пробежал глазами несколько кратких строк и поднял на Александра смеющийся взгляд. Не насмешливый, а именно смеющийся: казалось, в совсем еще молодом императоре и вовсе проступило нечто мальчишеское, и в обычном студенте Корпуса он видит едва ли не сообщника по шалости.

– Отчего бы нет, – император, улыбнувшись, пожал плечами, а потом повысил голос и торжественно, нараспев начал читать: – «Сим предписывается профессору чародейской словесности Дмитрию Порфирьевичу Овинову награждать словами торжественными и поощрительными, а также самым горячим благословением всякого ученика, каковой достойно выдержит экзамен 6 ноября 1809 года в присутствии всей почтенной комиссии и Его Величества Императора Всероссийского. Сей документ вступает в силу немедленно после подписания его августейшей рукой государя».

Повисла тишина. Овинов побагровел и с громким треском сломал карандаш, который до того безостановочно теребил в руках. В рядах учеников зашелестели, кто-то сдавленно хихикнул и, кажется, получил легкую затрещину. Директор теперь сверлил Александра яростным взглядом, в котором запросто читалось: «Елецкий, какого черта?!» и обреченное: «Даже тебе нельзя доверять!» Александр не опускал глаз: ему, конечно, стало несколько совестно перед Василием Федоровичем за все эти треволнения, но произведенный эффект и веселье в глазах императора самым постыдным образом были ему ценнее.

Император тем временем нетерпеливо посмотрел на комиссию:

– И что же дальше?

– Очевидно, нужно подписать эту, хм, бумагу, если ваше величество желает увидеть… результат, – отозвался Василий Федорович, косясь то на Овинова, то на Александра.

– Именно так, государь, – почтительно склонил голову Александр.

– Что ж… Да будет так! – Император быстрым росчерком подмахнул закон и, встряхнув листом в воздухе, объявил: – Готово! Господин Овинов? – Ерзавшему на своем месте профессору достался весьма заинтересованный взгляд.

Возникло короткое замешательство, Василий Федорович шепотом посовещался о чем-то с Соболевским, который уже почти не пытался скрыть улыбку, затем смущенно кашлянул:

– Ваше величество, полагаю, дальше все мы ждем, когда вы, как высший глава нашей комиссии, объявите студента Александра Елецкого успешно прошедшим экзамен. – Он бросил взгляд на этого самого студента, вытянувшегося перед собравшимися с самым невозмутимым видом. – Без этого нам вряд ли удастся понаблюдать эффект, оказанный на Дмитрия Порфирьевича юстициарским чародейством.

Император несколько раз задумчиво кивнул, потом в очередной раз улыбнулся Александру:

– Итак, для того чтобы вы успешно прошли экзамен, я должен самолично заявить, что вы это уже сделали… Изобретательно, сударь. Эту изобретательность я, несомненно, запомню, уверен, она найдет применение. Сейчас же почему бы нам и не поступить так, как вы желаете? В конце концов, мнение экзаменаторов порой ведь меняется в самый последний момент… – Император поднялся, выдержал недолгую паузу, а затем торжественно произнес: – Господин Елецкий, полагаю, вы успешно прошли сегодняшнее испытание, не зря тратите время своих наставников в Корпусе и, возможно, в будущем станете их достойным собратом. Браво!

Александра бросило в жар: он совсем не был уверен, что по-настоящему пришлось императору по вкусу – его ответы или затеянная игра, но это не имело большого значения. Так или иначе, его старания оценили! А слова о том, что император «запомнит изобретательность» и что Александр «станет достойным собратом» юстициаров, у которых учится? Разве это не намек на будущую карьеру?! Ох, да неужели же, от одного этого голова кругом идет.

Овинов поднялся с видом человека, который только что откусил большой кусок недозрелой антоновки. Смерив Александра уничтожающим взглядом, он натянул на лицо ненатуральную улыбку и монотонно заговорил:

– Господин Елецкий, поздравляю вас с успешным прохождением первого экзамена старшей ступени, – в руках Овинова треснул еще один карандаш. – Вы проявили себя как ученик, прекрасно осведомленный в области большинства наук, кои Корпус чародеев преподает своим воспитанникам. Кроме того, вы были на высоте в практическом упражнении и сумели импровизировать по воле государя императора. Хвалю вас и надеюсь в будущем видеть от вас результаты ничуть не хуже. Поддержите честь Корпуса.

Держись Овинов иначе, доброжелательнее, снисходительнее, к примеру, – мог бы сейчас заявить, что никакого чародейства на себе не ощутил и попросту решил посмеяться над мальчишкой, подыграв ему. Возможно, он и додумался бы до этого, но кто же теперь ему поверит? Каждый в зале видел, что его буквально гнет чужая воля, принуждая произносить нежеланные вещи. И невозможность сопротивляться очевидно приводила его в ярость.

Александр смотрел Овинову в глаза, и в голове у него крутилось несколько мыслей разом. Во-первых, о том, что этим унижением он вмиг нажил себе врага на все оставшиеся два года в Корпусе, а быть может, и на более долгое время. Во-вторых, о том, что это ведь сейчас император забавляется, но как ему в целом понравилась дерзость, которая всегда была Александру так несвойственна и которую он только что так нагло проявил? Захочет ли он видеть подобного наглеца в одном из своих министерств? В-третьих, интересно, как понять странный огонек в глазах Келейникова? Ему тоже понравилось маленькое представление или он только и ждет возможности остаться с императором наедине и в красках описать ему, почему Корпус должен быть закрыт или реформирован?

«Лучше или хуже я сделал?» – Александр ощутил подкатывающую дрожь и больше прежнего расправил плечи, чтобы не дать никому ее заметить. Зато если все пойдет успешно, они совсем скоро услышат, как Овинов хвалит Алексиса, а разве это не лучше всего на свете?

На лицах профессоров за экзаменационным столом читались самые разные противоречивые чувства. Это тревожило, но для тревог было совсем не время: император довольно аплодировал, и вместе с ним приходилось аплодировать остальным. Пока что этим стоило насладиться, а о прочем – подумать, когда возникнет надобность.

Будто сквозь туман Александр увидел, как император кивнул сперва Овинову, позволяя ему сесть, а затем Василию Федоровичу – кажется, в знак полного одобрения.

– Господин Елецкий, – негромко произнес директор, чуть улыбаясь. – Ваш экзамен завершен. Прошу, займите свое место среди соучеников.

Александр совершенно не представлял себе раньше, до чего громко могут стучать по паркету каблуки форменных сапог. В ушах звенело, сердце частило, а стук этот так и отдавался в висках, пока не стих в одобрительном шелесте: стоило только добраться до своего места, как навстречу потянулись друзья, поздравляя, посмеиваясь, расспрашивая.

Жанно, рядом с которым он устроился, с улыбкой покосился на него, а потом очень тихо осведомился:

– Совсем свихнулся? – В тоне звучало не раздражение, а живое любопытство.

– Не знаю. – Александр с сомнением пожал плечами: – Наверное. Может быть. Но знаю, что так было надо. Да и вообще, – он беззвучно усмехнулся, – знай колдуна с пером.

Тут от разговора их отвлекли странные звуки, нечто среднее между шуршанием и, кажется, щелканьем пальцев. Александр принялся высматривать, откуда все это доносится, и встретился взглядом с Алексисом: тот уже весь извертелся в попытке привлечь внимание друга. Александр хотел было ответить, но его опередили.

– Полев, – по залу разнесся голос Василия Федоровича, сейчас строгий и властный, – вам, я смотрю, не дают покоя чародейская удаль и стремление немедля продемонстрировать ее!

Алексис вздрогнул и немедленно развернулся к почтенной комиссии за столом, будто на самом деле только ее и хотел видеть, и никакая такая удаль его не тревожила.

– Пожалуйте-ка сюда, покажите, чем одарены и на что способны, – велел директор.

Последние шепотки в зале стихли: кажется, посмотреть, на что способен главный местный дебошир и заговорщик, хотелось едва ли не всему Корпусу. Тишина оставалась безупречной, пока Алексис пружинисто поднимался с места, шел к экзаменационному столу и слушал первый вопрос. Александр смотрел ему в спину и думал, как яростно сейчас одни желают ему удачи, а другие – поражения. А еще – о том, до чего удивительно всего за пару месяцев проделать такой путь: от интереса исключительно к своим да Митиным делам прийти к отчаянному волнению за чертова Алексиса Полева.

Чертов Полев тем временем стоял навытяжку перед комиссией и звонко отвечал на вопросы – не всегда правильно, но всегда уверенно. Он едва справился с теоретической механикой, алхимией и математикой, зато в латыни, истории и юстиции показал себя так, словно и не был большую часть времени в Корпусе занят всякими опасными выходками вместо учебы.

Настала пора практики. Овинов окинул Алексиса прохладным взглядом и осведомился:

– Итак, Полев, помнится мне, что на одном из уроков магической словесности вы говорили о несказанно большом ее значении. Настаивали даже, что она может влиять на судьбы людей, историю народов… – в голосе профессора отчетливо слышалась издевка, и Александра кольнуло злостью. – Придерживаетесь ли вы по-прежнему все тех же взглядов?

Алексис откинул голову, блеснули золотистыми искрами светло-русые кудрявые волосы. Невысокий, худощавый, он весь был в эту минуту натянут, как струна, и Александр ощутил, словно собственное, его напряжение и волну неприязни, которая катила на него от Овинова.

– Да, Дмитрий Порфирьевич, – уверенно, но до странности спокойно произнес Алексис. – Я не изменил своего мнения.

Император, явно угадавший за этим разговором некое старое противостояние, заинтересованно переводил взгляд с одного на другого. Директор, Келейников, профессора – все превратились в слух, внимательно следили за тем, к чему идет дело. Между тем ни профессор, ни ученик и бровью не вели в их сторону.

– Что ж, – Овинов тонко улыбнулся. – Что ж, Полев, воля ваша. Тогда считаю нужным сообщить: я со своей стороны признаю, что вы прошли экзамен успешно, только в том случае, если вам удастся продемонстрировать доказательства ваших убеждений. Прошу, прочтите прозаический или поэтический отрывок всем нам, – он широким жестом обвел зал. – Взволнуйте сердца, позовите нас к дальним горизонтам, или к небесам, или к невиданным свершениям. Прошу.

– Почту за честь, Дмитрий Порфирьевич, – Алексис отвесил Овинову полупоклон, – читать перед вами, почтенной комиссией и его величеством государем, – императору он поклонился более почтительно и слегка порывисто.

Сделав несколько шагов, Алексис оказался в полосе бледного ноябрьского солнца. Быстро оглянулся на соучеников, провел по безнадежно растрепавшимся волосам пятерней, взлохматив их больше прежнего, открыто взглянул на императора и начал читать:

С каждой строфой голос Алексиса крепнул, становился звонче, а Александр то и дело видел, как в такт словам вспыхивают под сводами зала яркие золотистые всполохи. Они словно приветствовали поэта, и казалось, что само солнце вторит ему.

Легко было поверить, что это стихотворные строки наполняют сердце радостью, гордостью и верой в новые успехи. Что это они рождают острое чувство единства со всеми, кто сдает экзамен, кто предан Корпусу, – кто бы это ни был, пусть даже Назиров или Тулупов. Сравниться с этим чувством по силе могла разве что жажда клясться в верности – родине, людям и императору. Да, все это могла пробудить поэзия, но Александр всем существом чувствовал и магию: слишком уж яростно дрожала и гудела во всем теле чародейская сила и слишком отчетливо, слишком по-полевски выражен был порыв.

В горле пересохло от желания выкрикнуть что-нибудь восторженное, приветствовать Алексиса как триумфатора. Александр стиснул зубы, изо всех сил стараясь сдержаться, но тут не сдержался император: одним движением поднявшись с места, он разразился аплодисментами, до того щедрыми, что дух захватило.

– Браво, юноша, браво! – Глаза его сверкали радостью, живым огнем. – «Темноту рассеять светом»! «Песнь свершенных здесь чудес»! А?! Верно, все верно, юноша, для того это место и было создано, чтобы вы и такие, как вы, совершали чудеса! Ну же, господа, – он обернулся к комиссии. – Что же вы? Неужели мне одному пришлось по нраву?

Келейников выглядел оглушенным и сбитым с толку, Василий Федорович – растерянным, Овинов сперва побагровел, слушая своего ученика, затем позеленел, а теперь просто застыл истуканом, сверля его взглядом. Первым поднялся Соболевский, счастливый, пораженный и будто слегка захмелевший, за ним Гавранек, Берендт, Леви, очнувшийся директор. От аплодисментов зазвенел воздух.

Александр во все глаза смотрел на Алексиса, на которого обрушилось не одобрение даже – настоящее признание. А тот словно внезапно растерял всю удаль: потрясенный, оробевший, он переводил взгляд с императора на директора, с директора на Соболевского и обратно и, похоже, поверить не мог, что в самом деле все это слышит. А еще его, кажется, стал душить воротник: он то и дело тянул и дергал его, как если бы никак не мог сделать глубокий вдох.

– Ну что же вы, друг мой? – с улыбкой обратился к нему император, знаком остановив аплодисменты. – Что же вы замерли? Вы же понимаете, что прошли испытание достойно? Вам же, должно быть, есть что сказать?

– Я… мне несомненно… – Алексис охрип и сбился на полуслове. Несколько долгих секунд казалось, что он не заговорит снова, но потом ему все же удалось справиться с собой: – Я бесконечно благодарю вас, государь! Я… счастлив больше, чем в любой другой день своей жизни. И клянусь вам словом и честью чародея: мы свершим все чудеса, которых от нас ждут, и множество тех, которых еще не ожидают! – закончил Алексис почти так же уверенно и звонко, как начинал свой ответ. Но тут же прерывисто вздохнул, побелел, как бумага, вновь дернул себя за ворот и сбивчиво прибавил: – Государь, я прошу прощения… Василий Федорович… – Отчаянный взгляд метнулся к директору. – Мне… Я, кажется, задыхаюсь, мне нужно на воздух… – С этими словами Алексис развернулся и, спотыкаясь, через весь зал бросился к дверям и исчез за ними.

Несколько мгновений все смотрели ему вслед – кто удивленно, кто обеспокоенно. Среди последних был и император, который, оправившись от недолгой растерянности, требовательно поинтересовался у директора:

– И как же это понимать, Василий Федорович?

– Обычное опустошение после чародейской вспышки. – Директор улыбнулся вполне безмятежно: кажется, он постепенно убеждался, что день может закончиться безоблачно. – Не знал, по чести говоря, что подобное возможно у чародеев-поэтов, но вот поди ж ты… Похоже, наш дебошир Полев не так уж неправ, а, Дмитрий Порфирьевич?

Потом были дифирамбы Алексису, цветистая хвалебная речь, которую вынужденно произнес Овинов, с каждым словом все больше зеленея, уход Гавранека, который настоял на том, чтобы самому разыскать сбежавшего поэта и проверить, не нужна ли ему помощь. Все это время остальные экзаменующиеся перешептывались, стараясь быть не громче, чем шелестящая листва. Александр с Жанно, сами снедаемые тревогой, по очереди успокаивали всех, кто волновался за Алексиса.

Время давно перевалило за полдень. Постепенно восстановился порядок, и экзамен покатился своим чередом. Вернулся Гавранек с благостным видом: за беглеца, похоже, можно было не опасаться. Выступили Тося и Митя, почти не приходилось сомневаться, что достойно себя покажут Витольд и Жанно. Наваливалась скопившаяся усталость, хотелось прикрыть глаза, дать себе отдых. Александр был в шаге от этого, когда его так и окатило холодом: Федя! Экзамен пошел до того непредсказуемо и бурно, что все они почти забыли о главной причине своих тревог.

Александр всмотрелся в друга. Федя, неестественно прямой, выглядевший еще более нескладным и худым в парадном мундире Корпуса, сосредоточенно смотрел в сторону экзаменационного стола. Отвечал Тулупов, говорил хорошо и гладко – о законах обыденных и о магической юстиции. Единственный на всем курсе он заявил, что выбрал сразу две специальности, и собирался теперь демонстрировать мастерство юстициара и боевого чародея.

Первая часть прошла успешно: Тулупову согласился ассистировать Соболевский, и вместе они весьма наглядно показали, как чародей, вооруженный пером, бумагой и нужными знаниями, способен даже собственного преподавателя заставить неукоснительно следовать договоренности. Тулупова хвалили – здесь профессор Овинов произнес речь с явным удовольствием – и пророчили ему успехи в будущем. Император поулыбался, поаплодировал, но остался сдержан. Похоже, если юстициар не демонстрировал интересных финтов, его величество считал его магию не слишком примечательной. Оживился августейший экзаменатор, когда по просьбе Тулупова кого-то из дежурившей за дверью прислуги послали за водой: явно готовилось нечто зрелищное.

Вскоре появилась небольшая медная миска с кухни, наполненная водой до краев. Тулупов изящно провел ладонью над ее поверхностью и произнес:

– Прошу позволения у государя, господ профессоров и директора показать свое умение воздействовать на водную стихию, прикасаться к ней волей и силой и придавать ей форму оружия, столь же смертоносного, сколь и красивого.

– Да-да, даю вам позволение, – с заметным нетерпением махнул рукой император.

– Прошу вас, господин Тулупов, – одобрительно склонил голову Василий Федорович.

Наблюдая за этой сценой, Александр думал, что пусть и не испытывает к своему соученику симпатии, но все же благодарен ему: Тулупов талантлив, умеет показать себя, а главное – надежен. Он всегда действует с тем небрежным блеском, который позволяет считать его пусть и юным, но мастером избранного дела. И сейчас, когда Корпус нужно представить в лучшем свете, Тулупов прямо-таки незаменим. Вон как вода из миски стремительно тянется к его пальцам! Входит в ладонь, как в сухую землю летом!

Александр невольно улыбнулся, гордый за недруга, но тут же вскинул брови: увидел лицо профессора Леви. Если поначалу он одобрительно следил за действиями Тулупова, то теперь вдруг побелел весь, потом посерел – и поднес руку к горлу, словно стало жарко. Сидевший рядом Соболевский дергано повел головой и оттянул ворот. Леви, вероятно, разволновался за одного из лучших учеников, но Соболевский-то что?..

Александр вытянул шею, гадая, в чем дело, и тут рядом тихо ахнули. Он обернулся. Митя был еще бледнее Леви и судорожно сглатывал.

– Что? – Александр встревоженно потянулся к другу. – Митя, что?..

Сначала тот только помотал головой, будто слова встали у него поперек горла. Но наконец, рвано выдохнув, он все-таки тихо, с усилием откликнулся:

– Вода… так не должно быть… – Митя хрипло закашлялся. – Не хватает… воды. Он… тянет воду. Посмотри… руки…

– Что?.. – Александра кольнуло неясным страхом.

Он всмотрелся в Тулупова и увидел, что поднятые в изящном взмахе руки, которые должны были направлять поток воды и придавать ему форму, дрожат от напряжения. Пальцы скрючились, стали сухими, будто не кожей были обтянуты, а старым, ломким пергаментом.

– Иссушает себя… и не только, – прошептал Митя. – Не управляет водой – вытягивает… Сначала из себя… потом из всех… переводит воду в магию, а с магией этой совладать не может.

– Да что же он не остановится?! – Александр заозирался по сторонам.

– Он не может, – прозвучал напряженный, но неожиданно твердый голос Феди. – Смотри, как руки трясутся. У меня такая же дрожь во время сбоев, только… – он сощурился, всматриваясь. – У него сильнее, хуже…

Леви на своем месте дышал быстро и часто. Василий Федорович обернулся к нему, сурово сдвинув брови, но сделал это до странности медленно. Чем дальше, тем заметнее становилось, что присутствующих в зале одного за другим одолевает слабость вроде той, что мучает обычно в иссушающе душный летний день. Александр вдруг ощутил жажду, и вместе с ней усилился страх. Профессора за столом выглядели особенно плохо: у кого-то пересохли губы, кто-то то и дело тянулся к галстуку или промакивал платком лоб, покрывшийся испариной. Казалось, они давно должны были заметить неладное и попросту погасить разбушевавшуюся магию ученика – как Овинов сделал с Алексисом, – но сейчас, похоже, оцепенели. Никто не мог ничего предпринять. Видимо, они находились слишком близко к Тулупову.

Хуже всего приходилось Соболевскому и Леви: Тулупов смотрел прямо на них, и зрительная связь обессиливала их особенно быстро. По счастью, император сидел дальше всех от источника проблемы, но что, если Тулупов сейчас встретится с ним глазами? Как скоро это высушит его величество, не убьет ли, и что ждет после такого Корпус?.. Можно ли надеяться на защитные амулеты, о внешнем виде которых ничего доподлинно неизвестно, но которые, по слухам, способны сдерживать некоторое время даже самую смертоносную магию?

Между тем рядом совсем тихо забормотал Федя:

– Сейчас, я сейчас… Давайте, бегите!

По этой тихой команде из шкатулки, которую он принес с собой, один за другим посыпались причудливые механические человечки, собранные из пружин и булавок зверюшки, большие муравьи из маленьких жестянок. Весь этот отряд устремился к окну, которое было за спинами почтенной комиссии и прямо напротив мучимого собственной магией Тулупова.

– Фонтан, тот, что с Вольгой… – продолжал хрипеть Федя, глядя остекленевшими глазами, как его творения проворно добираются до щеколд и распахивают высокие оконные створки. – От Ропшинских высот… Далеко, но ведь должны же быть хоть под землей…

Так и не добавив больше ничего связного, Федя вскочил и кинулся к окнам вслед за механическими существами.

– Лорингофен, вы что делаете?! – хрипло возмутился Василий Федорович.

При чем тут Вольга?! Фонтан в парке отключили почти месяц назад, на что он вообще может сейчас годиться?

Александр чувствовал себя глухим и слепым: понимал, что происходит нечто очень скверное и опасное, но не мог ни разобраться, что именно, ни хоть чем-нибудь помочь. Мелькнула разве что мысль попросту подбежать к Тулупову и сбить его с ног, но что, если это не разрушит его концентрацию, а магический эффект станет еще страшнее? Что делать-то? И почему треклятый Келейников, всегда такой уверенный в себе, ничего не предпринимает?! Такого разом не высушишь!

– Земля рокочет, – вдруг глухо произнес Жанно, прислушиваясь к чему-то.

– Что?.. – обреченно переспросил Александр, чувствуя, как капля пота ползет по виску, и гадая, какая еще напасть желает их осчастливить.

В следующую секунду он услышал этот рокот сам. Судя по лицам собравшихся, услышали его все. Отдаленный, но уже различимый острым чародейским слухом, он неуклонно нарастал и катил со стороны открытого окна. Замерший возле него Федя зарычал сквозь зубы, застонал, как от натуги, – и полетели во все стороны шпингалеты, щеколды. Одна из них скользнула по полу, остановилась у ног Тулупова, и в ту же секунду за окном взвился в воздух столб воды, тянувшийся, кажется, до самого второго этажа.

Тулупов ахнул, удивленно, с облегчением. Крупная дрожь прокатилась по его телу, а потом он протянул руки к этому водяному столбу и словно поманил его к себе. Вода немыслимо изогнулась – и мощным потоком устремилась к своему чародею прямо над головой императора.

– Не сдерживайся! – надтреснутым голосом крикнул ему Федя, тяжело опираясь о стену. – Все, все бери!

Вряд ли Тулупов смог бы сейчас сдержаться. Александр завороженно смотрел, как жизнь возвращается к его иссохшим рукам, как появляются краски в лицах Мити и Леви, как свободнее дышит Соболевский. Как легкие и тонкие водяные ленты скользят по воздуху к каждому, кто выглядит особенно скверно, и нежно касаются их кожи. И наконец, как Тулупов свивает из этих лент в воздухе скульптуру в виде скалы и низвергающегося с нее водопада, и это так невозможно, так удивительно красиво, что хочется сохранить это чудо навсегда.

– Вот какова водная стихия в руках своего чародея, государь, – выдохнул Тулупов.

Он сейчас стоял вполоборота к Александру, и тот без труда разглядел, до чего он измотан – и как сияет.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом воды, переливающейся под потолком зала. Было свежо и прохладно, этой водой хотелось умыться. Александр прикрыл глаза; он все еще чувствовал себя слепым и плохо понимал, что произошло, но ощущал: все они избегли какой-то страшной опасности.

– Это поразительно, – голос императора прозвучал посреди общего молчания задумчиво и восхищенно. – Никогда не видел подобного прежде. Разве что на маневрах, но там в чародействе нет красоты. Вы очень хороши, Тулупов. – Александр со смешанным чувством досады и облегчения смотрел, как император одобрительно кивает Тулупову. – Вы оба хороши, господа. – Его величество повернулся к Феде, который все еще приходил в себя, прислонившись к стене. – Как вы открыли окно? Что это у вас за странные существа? – Он указал на механических животных, которые сейчас просто лежали на полу у Фединых ног. – И вода! – Снова император глянул на Тулупова: – Такой поток – откуда? Я видел, пруд далеко, фонтан во дворе не работает – как?!

– Государь, простите мне вмешательство, – кашлянув, почтительно заговорил Василий Федорович. – Но не разрешим ли мы Тулупову прекратить упражнение? Боюсь, даже такому талантливому ученику будет чрезмерно тяжело одновременно удерживать созданную магией конструкцию и отвечать на вопросы.

– О, разумеется! – Император взмахнул рукой. – Господин Тулупов может немедленно прекратить. Я крайне увлекся и потому забыл, что красота под потолком, – он указал на водопад, – кому-то здесь стоит усилий.

Впервые за все время, что Александр его знал, Тулупов позволил себе вольность в присутствии вышестоящих: не дожидаясь разрешения от Василия Федоровича, повел руками и позволил скале и водопаду сперва распасться на водяные ленты, а затем вылиться за окно и исчезнуть. Переводя дыхание, он глубоко поклонился его величеству.

– Теперь я жду ответов, господа, – улыбаясь, потребовал император.

Тулупов бросил отчаянный взгляд на Федю, не будучи, кажется, уверен, с чего начать. Тот посмотрел ему в глаза, поколебался секунду, а потом шагнул к столу, чтобы оказаться прямо перед комиссией, и заговорил:

– Ваше величество, эти механические существа созданы мной с помощью магической механики для развлечения и простейших нужд. Эта самая механика – моя главная специальность. – Федя аккуратно пристроил на край стола неподвижное сейчас механическое создание из пружинок. – Мы с Тулуповым позволили себе вольность спланировать это выступление на экзамене: я открою ему доступ к большим потокам воды и помогу им явиться перед комиссией, а он продемонстрирует, как владеет стихией.

– Все так, ваше величество, – подхватил Тулупов. – Я жаждал выступления поистине впечатляющего, и наш лучший механик согласился мне помочь, – кривовато улыбнувшись, он коротко поклонился Феде.

Император азартно переводил взгляд с одного на другого. Он сейчас напоминал зрителя, который впервые оказался на спектакле с множеством чудесных эффектов и увидел явление «бога из машины». Казалось, он в шаге от того, чтобы попросить нечто подобное повторить. К счастью, ограничился император тем, что вновь засыпал обоих вопросами.

– Хорошо, но скажите мне как? – он снова смотрел на Федю. – Если вы механик, а воды поблизости нет… Что именно вы сделали?

– Я… мне пришлось… – Федя смущенно откашлялся, – пришлось прибегнуть к магии материалов и механизмов, мы ведь умеем чувствовать все то, из чего сделаны вещи, которыми мы пользуемся. Я… сумел подчинить фонтанные водоводы под землей, клапаны и вентили и открыть их на полную мощность. Вода сама сюда явилась с Ропшинских высот, ваше величество. – Он почтительно поклонился.

Император слушал молча, задумчиво смотрел то на Тулупова, то на Федю, – теперь так, словно что-то взвешивал и подсчитывал. Александр смутно догадывался, что за предмет у этих подсчетов: его величество уже прикидывал, чем такой дуэт может быть полезным в делах военных. Интересно, видит ли себя Федя в армии? Хоть немного? И понимает ли свое счастье Тулупов?

Александр украдкой потер лоб и правый висок: от усталости и треволнений разболелась голова. Он снова обостренно ощутил, до чего измотан и как мало сил осталось думать о чем-то серьезном, важном, опасном. Пожалуй, на сегодня достаточно того, что все они справились: император доволен и вряд ли закроет место, которое так его увлекло и развлекло.

– Что ж, – заговорил император, словно отвечая на его размышления. – Как там сказал господин Полев? «Чтобы взлетела до небес песнь свершенных здесь чудес»? – Он слегка усмехнулся. – Пожалуй, так и есть. Ваши чудеса, господа, поднимаются к небу и доставляют радость. Корпус может гордиться вами, а в будущем, надеюсь, сможет и держава. Господа Тулупов и… – император замялся, вопросительно взглянул на директора.

– Лорингофен, – с готовностью подсказал тот.

– Лорингофен, – кивнул император. – Раз вы готовились и выступали вместе, полагаю, вместе вас можно объявить успешно прошедшими испытания. Не так ли, Василий Федорович?

– Разумеется, государь! – Взгляд директора так и блеснул радостью. – Они оба показали себя весьма достойно, отчего бы не объявить.

– Но, ваше величество, – деликатно вмешался Келейников. – Ведь сперва следует знакомство с теоретическими знаниями ученика, а уж после…

– Оставьте, Келейников, – император отмахнулся, досадливо поморщившись. – Право слово, цепляетесь за мелочи, будто вы стряпчий, а не ученый человек. Разве возможна такая практика при слабой теории? – он вновь улыбнулся. – Экзамен пройден, господа.

Феде и Тулупову аплодировали, Овинов произнес хвалебную речь, изо всех сил стараясь сосредоточиться в ней больше на Тулупове, но не слишком преуспевая. Оба проэкзаменовавшихся слушали ее, но Александру, который в профиль видел их лица, казалось, что ни один, ни другой сейчас не с ними – слишком уж переволновались и много потратили сил.

Позже, когда оба подходили к скамье, он услышал, как Тулупов бросил Феде сквозь зубы:

– Благодарю.

– К твоим услугам, – так же отрывисто и тихо откликнулся Федя.

– Я твой должник, – эти слова явно стоили Тулупову недешево.

– Сочтемся, – усмехнулся Федя и почти упал на свое место рядом с друзьями.

Экзамен покатился своим чередом. Кто-то отвечал хуже, кто-то лучше, кто-то вовсе блестяще, но ни чудес, ни опасностей больше не приключалось. Александр наблюдал за тем, как соученики выступают, вместе со всеми хлопал Витольду и Жанно. Тайно усмехался хвалебным речам Овинова, то и дело принимался думать, что же будет дальше, и воображал, кто как захочет провести свободное время, которое им наверняка дадут сегодня. А еще – что будут делать с фонтаном, если Федя своей магией разнес его по камешку, особенно когда туда нападало столько листьев, и антоновских яблок, и песцовых муфт…

«Что?!» – только последняя не то мысль, не то картина перед глазами заставила Александра вскинуться и осознать, что он уже некоторое время потихоньку спит, укрывшись за спинами сидящих впереди.

– Саша! – Его пихнул локтем Жанно. – Вставай, император уезжает!

Одурело моргая и пытаясь прийти в себя, он поспешно вскочил и только теперь – когда увидел, как государь идет к дверям, как на ходу милостиво кивает ученикам, – понял, что экзамен закончен. Все закончено. Этот день пережит.

Едва за императором закрылись двери, рядом с Тулуповым, словно по волшебству, вырос Соболевский, смерил его быстрым, оценивающим взглядом и скомандовал:

– Тулупов, за мной. Немедленно в лазарет.

Сопротивляться тот не стал, а как только они ушли, остальным ученикам тоже позволили расходиться. Федю, который уже открыл рот, чтобы что-то рассказать всей компании, поймал за руку директор.

Василий Федорович смотрел обеспокоенно и строго:

– Лорингофен, вы хорошо себя чувствуете? В обморок упасть не собираетесь?

– Вроде бы нет, Василий Федорович, – Федя уже утратил уверенность, с которой ломал подземные водоводы Ораниенбаума, и теперь смотрел на директора робко. – Все хорошо.

– Отлично! – просиял тот. – Тогда немедленно в мой кабинет! – С этими словами он потащил Федю за собой, как большой муравей – небольшую гусеницу.

Александр подошел к Алексису и Тосе, которые встревоженно смотрели вслед другу. Затем к ним шагнули Жанно и Витольд, будто сомкнули ряды.

– Мы будем ждать тебя у фонтана! – крикнул Алексис в спину Феде и добавил вполголоса: – Глянем, что от него осталось… – И вся компания зашлась таким хохотом, словно впервые за много часов смогла свободно вздохнуть.

От каменного Вольги осталось не так уж мало, однако разрушения были заметны: у скульптуры отвалилась рука с карпом, резная чарка пошла трещинами, а бортик самого фонтана оказался в нескольких местах выщерблен. Александр и компания провели почти час, рассматривая повреждения, прикидывая, как скоро Вольгу приведут в порядок, гадая, пострадали ли еще какие-нибудь сооружения в резиденции или по пути к ней. Попутно вяло обсуждали, придется ли Феде отвечать за это и как его в таком случае спасать. В конце концов даже Алексис уселся в сугроб и заявил, что пока можно отпраздновать победу и отложить планирование новых авантюр: он ничего не соображает.

Александр соображал еще меньше. Ему, может, и перестали мерещиться в фонтане яблоки и песцовые муфты, но в остальном он скорее спал, чем бодрствовал. Казалось, друзья находятся от него за туманной пеленой и все вокруг выглядит не совсем реальным.

Когда Федю наконец выпустили из директорского кабинета, Александр поприветствовал его и, вслед за остальными, обнял, но после этого пожаловался на разболевшуюся голову и сбежал. Хотелось проветриться, спрятаться ото всех в вечернем парке, побыть наедине со своими мыслями, а еще – разыскать Соболевского. Это ведь он спас их всех, он дал возможность оправдаться и даже показать себя. Без него бог весть как бы сейчас было.

Мысли эти по кругу повторялись в голове Александра и в конце концов привели его в преподавательское крыло, к дверям квартиры Соболевского. Несколько секунд он медлил, потом коротко выдохнул и постучал. Послышались быстрые, легкие шаги, и через несколько секунд дверь распахнулась. На пороге появился профессор, по-прежнему в парадных брюках, однако без сюртука и галстука, в распахнутом жилете.

– Елецкий? Вам бы следовало сейчас отдыхать. Насколько знаю, завтра у всех вас свободный день, – он прислонился плечом к дверному косяку. – Что вы здесь делаете?

Александр неловко переступил с ноги на ногу: профессор выглядел напряженным, хмурым, отстраненным – как тут не почувствовать себя неуместным? Захотелось сбежать. Загоняя это желание подальше, Александр встретился с Соболевским взглядом и негромко произнес:

– Я хотел поговорить с вами, Адам Николаевич. – Он поколебался немного и прибавил: – Простите, если прерываю ваш отдых, я ненадолго.

– А вы ведь не уйдете, – Соболевский усмехнулся и разом стал похож на обычного себя. Шире открыв дверь, он кивком указал вглубь квартиры: – Ничего вы не прерываете. Входите, раз это нужно.

Александр переступил порог, дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Он коротко оглядел скромную комнату, где оказался: письменный стол, небольшой книжный шкаф в углу, узкая козетка. На ней почему-то были сложены стопками книги, а на спинке – брошен темно-синий парадный сюртук, в котором Соболевский обычно появлялся по торжественным случаям. Возле письменного стола примостился небольшой дорожный сундук, из которого свисало несколько галстуков. Александра кольнуло смутным беспокойством.

– Так о чем вы хотели поговорить? – спросил Соболевский. Стоя возле книжного шкафа, он перелистывал несколько томиков, которые только что достал оттуда.

– Адам Николаевич, вы уезжаете? – тихо спросил Александр.

Соболевский вскинул взгляд от книги, посмотрел на него, то ли взвешивая что-то, то ли колеблясь, потом положил тома на полку. Прислонившись к шкафу, он скрестил руки на груди.

– Да. Меня… переводят. – Соболевский нахмурился и заговорил громче, тверже: – Я собирался сообщить об отъезде послезавтра во время общего завтрака, да и по-прежнему собираюсь, поэтому буду вам благодарен, если вы не станете раньше времени ни с кем обсуждать эту новость.

– Адам Николаевич, что значит «переводят»? Кто? Почему? – наверное, это были недопустимые вопросы, но сдержаться не получилось. – Или… вам перестала нравиться ваша должность? – с потаенным страхом уточнил Александр.

– Дело не в этом, Елецкий. Это не мое решение, – Соболевский хмурился все сильнее. – Государь уже некоторое время хотел, чтобы я занял одну должность, связанную с юстициарской магией, да и в целом с моими умениями, а я долго отказывался. Теперь согласился.

– Но почему? – Александр упорно не сдавался. – И почему в середине года? – внезапно его осенило: – Государь вам что-то новое сказал после экзамена, да?

– Нет, – Соболевский потянулся было к книгам, видимо, желая за ними спрятаться, а потом встретился взглядом с Александром: – Вы задаете много вопросов, и большинство из них слишком частные. Может быть, все-таки скажете, зачем вы пришли?

– Простите! – Александр искал нужные слова, а они, как назло, так и разбегались в разные стороны. – Просто я… Вы… Если дело не в экзамене, то…

Внезапно вспыхнувшее в мозгу понимание ослепило. Стало одновременно больно и до невозможности совестно. Александр потянулся к горлу, чтобы распустить галстук и глотнуть побольше воздуха, но поспешно отдернул руку, не желая нарушать приличия.

Не экзамен. Все, что было до него. Достаточно вспомнить, каким Соболевский тогда вернулся, как говорил и держался.

– Это из-за ритуала, – Александр теперь утверждал, а не спрашивал. – Все из-за него. Вы что-то пообещали императору, и поэтому он согласился не разгонять нас, дал шанс. Ведь так?

– Да, – уронил Соболевский после короткого, но тяжелого молчания. – Не в точности так, но в целом вы правы, примерно так все и было. Разве что вы должны знать, – он встретился с Александром взглядом. – Император прислушался к моим словам о том, что вы и ваши друзья достойны показать себя и поддержать репутацию Корпуса. Мое согласие принять должность было только дополнительным условием. Вы заслужили свое право сами, – закончил он с нажимом, будто запрещая малейшие сомнения.

Хотелось спорить, хотелось срочно что-то исправить, вот только непонятно было, с кем вести спор и что можно предпринять. Александр закружил по тесной комнате, споткнулся о дорожный сундук, замер. Оглянулся на Соболевского, ища у него ответов и уже понимая, что сейчас только сам может найти ответ, в котором нуждается.

– Это несправедливо! – выдохнул он. – Я же вижу, что вы не хотите уезжать!

Соболевский впервые за эти минуты улыбнулся, пожал плечами, изображая беззаботность:

– Наши желания часто не так уж много значат. Отчего-то мне кажется, что вы и сами это знаете. – Он помолчал несколько секунд, потом сказал негромко: – Может быть, так и лучше. Иногда говорят, что я не совсем подхожу для преподавательской должности.

– Это ерунда, – Александр резко отмахнулся от этих слов. – Скажите лучше, Адам Николаевич, мы можем что-нибудь сделать?

– О, нет-нет-нет! – рассмеявшись, Соболевский покачал головой. – Когда я сказал в лазарете, что вы все уже сделали, я не шутил. Достаточно, правда. Ни во что не вмешивайтесь, ни за что не вините себя и сумейте воспользоваться шансами, которые сегодня получили. Где бы я ни был, узнав о ваших успехах, я буду счастлив. – В его новой мягкой улыбке пряталась грусть. – А до того… Простимся послезавтра и пожелаем друг другу удачи.

Александр молчал. Смотрел на Соболевского и едва ли не впервые в жизни чувствовал утрату. Он не помнил мать, был слишком мал, когда умер отец, и пока не успел узнать, каково терять друзей. Оказалось, однако, что терять наставника по собственной вине так больно, что эту боль не унять, взывая к разуму, достоинству или стоицизму.

Александр хотел бы сказать тысячу слов человеку, который взамен собственного покоя спас их, который так многому его научил и заставил привязаться к магической юстиции всем сердцем. Но секунды утекали, а слова не шли на язык, и он сказал одно:

– А как же юстициарское направление? – Александр внезапно охрип и кашлянул, прочищая горло. – Сейчас ведь даже не конец года. Кто же без вас…

– Не тревожьтесь, у вас будет преподаватель. – Соболевский по-прежнему мягко улыбался ему. – Сначала теоретическую часть возьмет на себя Василий Федорович, а после… Я написал своему давнему другу, англичанину, мы учились вместе. Бог даст, они поладят со здешним начальством, и тогда вас будут учить куда как лучше, чем учил я.

– Позвольте вам не поверить, Адам Николаевич, – слабо усмехнулся Александр.

– Позвольте настоять на своем, потому как знаю, что говорю, Елецкий, – в тон ему откликнулся Соболевский.

Несколько секунд они стояли молча, глядя то друг на друга, то на хаос в комнате. Александр понимал, что все сказано и ничего не изменить, но никак не мог заставить себя уйти. Наконец затянувшуюся паузу прервал Соболевский.

– Александр, – тихо окликнул он. – Мне еще нужно кое-что закончить, а вам – отдохнуть. Идите.

Говорят, долгие проводы – лишние слезы, а казалось отчего-то, что сейчас от долгого прощания станет легче. Вот только Александр понимал, что это чувство обманчиво, пора бы и честь знать и самому разбираться со своими мыслями, печалями и тревогами.

– Прощайте, Адам Николаевич, – произнес он. – Я навсегда останусь вам благодарен и всегда буду помнить, что вы сделали. Удачи вам в дороге и потом.

Теперь идти к порогу было немного проще. Александр пересек гостиную и уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной негромкое:

– И вам, мой друг. Вольга вас благослови. До свидания, Александр.

Почти свечерело. Ноябрьский парк стоял холодный и тихий, ветер будто и не заглядывал никогда в эти места. В небе над Корпусом начали зажигаться первые звезды, мелкие, яркие, казавшиеся отчего-то ледяными. Александр понимал, что бесконечно долгий день наконец закончен, что пора бы вернуться к себе и хоть немного отдохнуть. Вот только совсем не хотелось оставаться в четырех стенах, казалось, что даже до рассвета кружить по парку и то будет лучше.

От размышлений о том, не сбежать ли, например, к пруду хотя бы до отбоя, его отвлекли голоса, торопливые шаги и тихое конское ржание. Осторожно выглянув из-за угла, Александр увидел во дворе, возле пострадавшего фонтана, экипаж, запряженный четверкой лошадей. К экипажу шагали Василий Федорович и Келейников, кутавшийся на ходу в крылатку.

– Осип, да послушай же ты меня! – Василий Федорович удерживал своего спутника за локоть. – Нет нужды ехать на ночь глядя. Да и вообще незачем куда-то срываться, особенно теперь, когда государь сам все увидел и ты не обязан ему отчетом! Теперь, когда мы наконец поговорили, а ты вроде бы понял, почему Корпус именно такой, какой есть…

– Да нет, Вась, – резко остановившись возле экипажа, Келейников развернулся к директору. Александр не мог видеть его лица, но по голосу был уверен, что нежеланный гость улыбается. – Именно теперь и есть нужда срываться на ночь глядя. Когда увидел и понял. Подумать надо, без тебя, без твоих профессоров со всего света и особенно без твоих мальчишек.

– Ох, Осип, ты… – Василий Федорович, кажется, был намерен не отпускать гостя.

– Нет, Вася. Поеду, – Келейников вскочил на подножку экипажа. – Удовлетворись пока тем, что ты был прав, а я вот, может быть, не очень. Пиши, как сможешь, сначала в Петербург, а там уж как пойдет! – Он нырнул внутрь, совсем было собрался ехать, но замешкался, а потом выглянул в окошко: – И вот еще что. Тебе, пожалуй, полезно будет знать, что я бы не приехал, если бы не твой Овинов, большой любитель подметных писем. Это он написал, что у вас тут поэты бесчинствуют и сумасшедший механик завелся. Что с этим делать, сам решай, но имей в виду, кого рядом держишь. – Келейников поудобнее устроился в карете и напоследок скупо улыбнулся Черешину: – Счастливо оставаться, господин директор. – Он крикнул кучеру: – Трогай!

Дробно застучали копыта по подъездной дорожке, и экипаж, быстро разгоняясь, покатил прочь. Василий Федорович постоял немного, ежась от холода, смачно выругался вслед уменьшавшемуся огоньку фонаря. Потом развернулся и, сутулясь, зашагал к крыльцу.

Александр остался стоять, прислонившись к стене преподавательского крыла. Он не знал, что произошло между директором и их незваным гостем, но невольно думал, до чего рифмуется подсмотренный разговор с его собственной беседой. Странное дело: середина учебного года, начало первой ступени, а одолевает чувство завершения. Будто так и задумывался кем-то сегодняшний вечер – как время прощаний и финалов. Вот только почему тогда кажется, что сразу за ними ждет новое начало и осталось всего несколько шагов до того, как станет видно его лицо?

Первое июля в этом году выдалось теплым и солнечным. Восстановленный каменный Вольга, стоя в самом центре фонтана, держал своего неизменного карпа и вовсю лил воду из великолепной резной чарки, которая, кажется, даже стала немного больше. Легкий ветер шелестел кронами парковых деревьев, то и дело порывами влетая во двор, словно хотел поторопить учеников, которые ждали кто родителей, кто сопровождающих, чтобы в их компании разъехаться по домам.

Александр щурился на летнее солнце и ловил себя на том, до чего же удивительным выдался прошедший год. Он чуть не убил человека древним ритуалом, выступал перед императором, нажил врага в лице преподавателя, потерял любимого наставника, а главное – нашел друзей. Вместе им удалось наконец слегка присмирить Митю: где-то к апрелю тот перестал постоянно оказываться в лазарете. Как это вышло, Александр не совсем понимал, но, очевидно, шесть голов лучше одной, и единодушное мнение такой большой компании Мите было игнорировать сложнее, чем его советы. А еще Александра очень радовало, что Федя весь учебный год переписывался с отцом. Всего, о чем они писали, не рассказывал, но в доме Лорингофенов явно дела пошли на лад. Как и в Фединой магии, благодаря которой он теперь считался лучшим учеником у Вильгельма Карловича. В общем, их дружба всем пошла на пользу. Хотя Александра и удивляло такое количество друзей. И особенно то, что к одному из них в имение он сейчас отправлялся в гости на все лето.

– Не жалеешь, что согласился? – Жанно, чуть улыбаясь, подтолкнул его плечом.

– Нисколько, – Александр улыбнулся в ответ. – Дедушка в ответ на просьбу разрешить к тебе поехать написал, что в усадьбе забот полон рот, и он от них, наверное, помрет, так что я дурак буду, если не попытаюсь сбежать. Благословляет меня отдохнуть от души, – прибавил он с наигранным смирением.

Мысль об отдыхе согревала, несмотря даже на то, что где-то там, впереди, после него, маячила встреча с загадочным человеком из министерства, которого Александр отчего-то заранее подозревал в коварных намерениях и тайном недоброжелательстве.

Жанно и оказавшийся к этому времени рядом Алексис расхохотались. Алексис с утра был в приподнятом настроении: он выцарапал у родителей разрешение, не заезжая домой, отправиться в Царское Село, на состязание поэтов, где должен был присутствовать сам Державин. Чем не причина в такое утро любить весь мир? Так что Алексис строил великие планы на все два месяца долгожданной свободы, пусть даже при дворе эта свобода будет относительной и, увы, не даст ему ровно тех же радостей, что имение Рощиных летом.

– Клянусь, ты не пожалеешь! – он возбужденно схватил Александра за руку. – Это же не имение, это… это целое княжество! Можно бродить по полям от рассвета до темноты, а еще ты познакомишься с Катрин. Ох, Катрин! Как же мне быть, когда я в этом году ее не увижу…

– Кто это – Катрин? – озадаченно спросил Александр.

– Это моя сестра, – усмехнувшись, откликнулся Жанно. – Держи себя, Алексис, пожалуйста, в руках, – внушительно прибавил он и посмотрел на Александра: – Уверен, вы с ней понравитесь друг другу, в вас есть нечто общее.

За спинами у них раздалось сопение, шаги, а потом появился Тося Озерцев, бережно прижимавший к груди небольшой, но явно тяжелый сундучок. Похоже, никому из дядек он его доверять не собирался.

– Хотел бы я, чтобы ты познакомился и с моими сестрами, Саш, – он улыбнулся чуть смущенно. – Я им все время о тебе рассказываю в письмах, они бы и в гости позвали, да матушка все приводит в порядок дом, не пустит никого, – Тося вздохнул. – А Паня ведь была бы так рада… – он вздохнул еще раз.

– Может, следующим летом, – ободряюще отозвался Александр и, переводя тему, кивнул на сундучок в руках Тоси: – А что с собой везешь?

Тося немедленно просиял и продемонстрировал его всей компании на вытянутых руках:

– Так это же настои и эликсиры! Для людей и для зверей. Лука Матвеич помог все закончить, так что везу своим. – Он так и лучился радостной гордостью. – Ох, и работы дома будет… – с удовольствием протянул Тося, а потом решительно поставил сундучок на крыльцо и замахал руками: – Так, я вижу Федю, Митю и Витольда! А ну, идите все сюда, все-все, никто не отвертится! Я вас сейчас обнимать буду, а то ведь не увижу два месяца.

Объятия вышли сумбурными и суматошными, больше похожими на свалку: все то по очереди, то вместе норовили обнять Тосю, заодно обнимались друг с другом, кто-то кому-то отдавил ногу, кто-то кого-то чуть не уронил со ступеней. Прервал все это стук колес: во двор въехала большая старомодная карета, из которой выбралась степенная дама, а вслед за ней выпрыгнула юная невысокая девушка.

– Ох, это мои! – немедленно засуетился Тося. – Ну… пора. Берегите себя до осени, смотрите уж. А то я до сентября вас лечить не смогу. Счастливо! – С этими словами он снова подхватил сундучок и устремился к карете.

Несколько секунд компания смотрела ему вслед, а потом во двор буквально влетел, в нескольких вершках разминувшись с каретой Озерцевых, черный экипаж, запряженный четверкой вороных. Явно смущенный, Витольд глянул в ту сторону, нахмурился и кашлянул.

– За тобой? – догадался Алексис.

– Psia krew, за кем же еще?! – фыркнул Витольд. – Либо отец решил лично продемонстрировать весь блеск Вислоцких, либо прислал Ежи, а это значит только одно: еще больше блеска.

– А кто такой Ежи? – вскинул брови Алексис.

– Наш дворецкий, – вздохнул Витольд, тоже глядя в ту сторону. – Порой мне кажется, что никто больше него не озабочен нашей честью и престижем. Да, это Ежи! – Он указал на статного, затянутого в черный сюртук пожилого господина, которого Александр только в горячечном сне мог бы принять за дворецкого. – Видно, настоял на том, чтобы самому везти меня в Царское Село, во исполнение императорского приказа. – Витольд посерьезнел, подобрался, посмотрел на Алексиса: – Ну что, готов? По-прежнему согласен ехать вместе?

Алексис только плечами пожал. Выглядел он на редкость беззаботно, за ухом у него красовался одуванчик.

– Готов, конечно! К тому же с тобой куда лучше, чем до самого Царского пешком, а мои и не подумали бы сюда тащиться. А уж тем более туда. – Он обернулся к остальным: – Ну что, прощаемся?

– Всего только до сентября, – сказал Жанно, крепко обняв его на прощание.

– Привези нам занимательных историй и помни, что обещал мне там влюбиться не меньше чем в великую княжну, – рассмеялся Федя.

– А ты – что обещал мне самый красивый или самый страшный самоцвет с Урала! – откликнулся Алексис. – Когда едешь, кстати?

– Выезжаю через пять дней из Петербурга. И было бы это даже интересно, если бы не одно «но». Идите-ка сюда, – он жестом попросил всех податься ближе, а потом страшным шепотом сообщил: – Со мной едет Тулупов!

– Это еще зачем?! – Александру показалось, что говорил он громко, но его голос потонул в общем ошарашенном хоре.

Вся компания смотрела на Федю круглыми глазами, а он только беспомощно пожал плечами и сощурился на две новые кареты, пытавшиеся пробиться во двор, где становилось все теснее.

– Не знаю, – Федя вздохнул. – Василий Федорович сказал сегодня утром. Говорит, императорский приказ, государь, мол, видит, какие мы друзья, и желает, чтобы мы впервые вместе потрудились на благо родины.

– Кто друзья? – тупо переспросил Алексис, переводя взгляд на всех по кругу.

В этот момент открылись и закрылись двери Корпуса, кто-то зашагал по каменному крыльцу, чеканя шаг. Послышался голос Тулупова: тот остановился рядом. Смотрел он то ли растерянно, то ли рассерженно и при этом умудрялся выглядеть по-прежнему надменно.

– Мы с Лорингофеном. Не знаю, с чего государю так подумалось, – процедил он сквозь зубы и тут же сверкнул на Федю яростным взглядом: – Не думай, что это правда!

– И не собирался! – фыркнул Федя. – Тоже мне друг! Подарочек на день ангела… Будешь что-нибудь портить на Урале – снова краба напущу, он у меня с собой.

– Утоплю на сухой земле, если станешь там заниматься ерундой или опозоришь Корпус, – тотчас отчеканил в ответ Тулупов и, вскинув повыше голову, зашагал прочь с крыльца, только бросил напоследок: – Не прощаюсь.

Тулупов зашагал вниз по ступеням, а друзья смотрели ему вслед. За прошедшие с экзамена полгода их отношения утратили вид яростной вражды и превратились, скорее, в соперничество. Алексис и Витольд по-прежнему держались с ним отстраненно и настороженно, а вот в поведении Феди стала временами проскальзывать странная теплота, которая проявлялась все больше на уроках и тренировках и во многом ставила компанию в тупик.

Великолепная карета князей Тулуповых, сверкая фамильным гербом, уже втиснулась на подъездную аллею. Возле нее стоял не менее великолепный, донельзя лощеный господин и нетерпеливо осматривался по сторонам, будто его вытащили сюда против воли, оторвав от бесконечно важных дел. К нему-то и зашагал Тулупов, больше ни на кого и ни на что не глядя.

Компания проводила его взглядами, затем Жанно покосился на Федю и попросил негромко:

– Пожалуйста, прошу тебя. Постарайся его не убить!

– Не беспокойся, – Федя коротко рассмеялся. – Для этого я, похоже, буду слишком занят: мы едем на поиски подземных вод и для знакомства с уральскими заводами. Убийство отложено до сентября, – он ухмыльнулся было, но тут его лицо осветилось мальчишеской радостью: – Ох, бежать пора! Отец приехал. – Федя уже рванулся к лестнице, но остановился и обернулся к друзьям: – Буду скучать. И писать! И скучать снова. До встречи. – И он помчался навстречу высокому, одетому в морской мундир офицеру, который оставил экипаж чуть поодаль и шел теперь к сыну.

Быстро отъехали экипажи Тулуповых и Лорингофенов, разминувшись на аллее не без труда, за ними прибыли еще несколько. Почтенный Ежи терпеливо ждал хозяина, даже не думая его торопить.

Витольд посмотрел на оставшихся друзей, вздохнул:

– Я тоже буду скучать, очень сильно, – тихо сказал он с отчетливым акцентом. – Впервые буду по кому-то здесь скучать. Пишите мне, все пишите. – Витольд посмотрел на Александра: – А ты не забудь: я жду отзывов на книги, которые оставил Дарлингтон. Три тебе, три – мне, получится, что оба прочитали все. Он наверняка ведь спросит в сентябре.

– Наверняка, – откликнулся Александр.

Он все еще не понял до конца, что думает о суховатом, сумрачном и педантичном Уильяме Дарлингтоне, который сменил Соболевского. Однако то, как он преображался, говоря о юстициарской магии, и как безоговорочно был предан «русскому другу Адаму», подкупало.

Александр поколебался, а потом шагнул вперед и обнял Витольда на прощание:

– Давай, езжай. Не посрами Корпус при дворе, что ли. И ты тоже! – последнее он адресовал Алексису.

Тот рассмеялся, вновь последовали беспорядочные объятия, а потом они оба торопливо зашагали через двор навстречу Ежи.

Едва отъехал экипаж Вислоцких, во дворе появились еще два. Из одного выглянула улыбчивая, несколько бледная молодая женщина.

Митя, который все это время был молчалив и погружен в себя, встрепенулся:

– Матушка приехала! И кажется, здорова, в силах. Значит, поедем, может быть, даже прямо отсюда.

– Она уверена? – Александр не без тревоги глянул на хрупкую Зинаиду Михайловну Ховрину, которая вышла из экипажа и улыбнулась сыну. – В Крым такая далекая дорога…

– Уверена, – Митя кивнул. – И отец уверен: она всю зиму сны о Кафе и Черном море видела, значит, надо ехать, смысл в этом какой-то. Да и доктора говорят, что нам с ней обоим это нужно.

– Ну тогда доброй дороги, Мить, – вздохнул Александр и, прежде чем сам успел что-то сделать, оказался в Митиных объятиях.

– Доброй дороги, – присоединился Жанно. – Привези нам самых красивых морских раковин.

– И самых гладких морских камушков! – отозвался Митя. – Хочу посмотреть, как они у тебя танцуют. До встречи, до сентября! – Напоследок он обнял обоих одновременно и устремился к матери.

Карета Рощиных, большая, новая, блестящая дорогой отделкой, въехала во двор одной из последних. Жанно смотрел на нее задумчиво, словно возвращение домой радовало его, но не было безоблачным. Открылась дверца, наружу выбрался высокий, плечистый, несколько отяжелевший господин, заулыбался благодушно, сощурился на солнце, а после помахал Жанно рукой.

– Ну что, идем? – Жанно улыбнулся Александру. – Это отец, и он будет рад знакомству. Потому, думаю, и приехал сам: любит первым встречать моих друзей.

– Идем, – Александр кивнул. – Я уже безмерно рад этой встрече.

Они спустились с крыльца, пересекли двор, а когда были в нескольких шагах от кареты, оттуда вдруг, не дождавшись ничьей помощи, выскользнула девушка. Почти такая же высокая, как Жанно, только тонкая, будто стебель камыша, она огляделась по сторонам. Казалось, ее подгоняет легкий ветер: каждый ее жест, каждый поворот головы были изящны и чуть порывисты. Черты, тонкие и резкие, словно вырезали на римской камее. Поправив растрепавшиеся светло-русые волосы, она улыбнулась.

– Катрин, неужели нельзя было подождать в карете? – с неудовольствием сказал Рощин-старший. – Тут ведь солнце так и палит.

– Нельзя, papa, там слишком душно, – девушка и отца одарила невинной улыбкой.

Господин Рощин только рукой махнул, будто не особенно и надеялся переспорить дочь. Взглянув на сына и его спутника, он вновь добродушно заулыбался:

– Ну что, Жанно, представь же нам своего друга. Как-никак все лето вместе проведем! – Он даже руки раскинул, будто уже готовился этого самого друга обнять.

– Конечно, papa, – откликнулся Жанно и взглянул на Александра: – Мой друг и один из лучших учеников Корпуса, князь Александр Елецкий.

Прозвучало до того торжественно, что Александр невольно выпрямился больше прежнего и порадовался про себя, что отказался от идеи надеть в дорогу сюртук попроще.

– Рад-рад, – загудел Рощин-старший, пожимая ему руку. – Граф Платон Григорьевич Рощин, знаю немного вашего почтенного деда. Счастлив буду вас, князь, у себя принять.

– Катрин Рощина, сестра этого медведя, – звонко произнесла девушка и протянула Александру руку. – Рада знакомству, князь. Садитесь со мной, с моей стороны не так нагрелась крыша.

– Катрин! – почти взревел Рощин-старший, и это, кажется, не возымело ни малейшего действия: его дочь лишь рассмеялась в ответ, а сын негромко к ней присоединился.

Целуя руку Катрин Рощиной, Александр думал о том, что в начале этого учебного года не мог и вообразить, чем он завершится. А еще – что встреча с этой девушкой, похожей одновременно на полудницу и на ожившую римскую статую, не может быть случайной и сама по себе будто сулит новые, пока непонятные и невообразимые времена. А может ли быть что-нибудь лучше новых времен?

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Екатерина Звонцова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Вера Голосова

Иллюстрация на обложке Марина Перегуд

Леттеринг на обложке Вера Голосова

Корректоры Кристина Когтева, Дарья Журавлёва