В том году едва ли не все охотники вернулись домой ни с чем, и лишь немногим из них удалось-таки напасть на свежий след американского лося; животные вели себя пугливее обычного, и новоявленные Нимроды вынуждены были в кругу своих почтенных семей изощрённо оправдываться, ссылаясь на действительные факты или на домыслы собственной фантазии. В числе неудачников был и доктор Кэскарт из Абердина, также вернувшийся с очередной охоты без единого трофея. Сам он, правда, неудачником себя не считал, потчуя всех желающих интригующими рассказами о произошедшем с ним необычайном переживании, которое, как он утверждал, имело для него куда большую ценность, чем все красавцы-лоси, каких только довелось ему в жизни застрелить. Необыкновенная эта история не нашла, однако, никакого отражения на страницах написанной им книги «Массовые галлюцинации» – по той простой причине (в чем доктор однажды признался своему приятелю и коллеге), что сам он принял в ней слишком уж непосредственное участие, чтобы иметь право на сколько-нибудь беспристрастное и компетентное суждение о случившемся…

Помимо самого Кэскарта и местного проводника Хэнка Дэвиса в группу охотников входили совсем молодой племянник доктора Симпсон, студент-богослов, с первого же дня обречённый в канадской лесной глуши на прозвище Малютка-церковь, и Дефаго, проводник юноши. Давным-давно, ещё когда строилась Канадская тихоокеанская железная дорога, французский канук Жозеф Дефаго отбился от родных корней в провинции Квебек и навсегда застрял на Крысиной Переправе; помимо несравненного знания лесной жизни и местных обычаев он мог также исполнять старинные песенки вояжёров, да к тому же рассказывать чудные охотничьи байки. В придачу ко всему был он чрезвычайно чувствителен к несравненному очарованию дикой природы, с особой силой воздействующему на иные замкнутые, склонные к одиночеству натуры; безлюдные места Дефаго любил с такой беззаветной романтической страстью, что она порой граничила с одержимостью. Жизнь лесной глуши буквально завораживала его, одаривая непревзойдённым умением приобщаться к её тайнам.

К участию в охотничьей экспедиции нового проводника привлёк Хэнк. Он хорошо знал Дефаго и мог за него поручиться. Нередко Хэнк по-дружески посмеивался над этим «парнем что надо», а поскольку речь канука, при всей своей очевидной бессмысленности, блистала перлами живописнейшей брани, разговор двух крепких и отважных «лесных жителей» частенько принимал весьма серьёзный оборот. Впрочем, из уважения к старому «охотничьему хозяину», которого по обычаю родной страны Хэнк именовал просто «доком», ему удавалось всё же несколько придерживать при Кэскарте вольный свой язык, тем более что и «молодой хозяин», Симпсон, был уже «чуть-чуть священником». Поводом к насмешкам над Дефаго служило то, что Хэнк определял как «извержение окаянного и мрачного духа», нет-нет да и проявлявшегося в поведении этого канадского француза; судя по всему, он имел в виду романский характер своего закадычного друга и подверженность Дефаго приступам необъяснимой хандры, когда ничто не могло заставить его вымолвить хоть словечко. Но, правду сказать, Дефаго и в самом деле отличался крайней впечатлительностью и склонностью к меланхолии. Как правило, поводом для приступов молчаливости было сближение с «цивилизацией», даже кратковременное, но всякий раз несколько дней жизни в лесной глуши неизменно вылечивали его.

Итак, в последнюю неделю октября уже упомянутого «года пугливых лосей» четверо охотников, весьма отличающихся друг от друга по духовному складу, разбили главную свою стоянку на дальнем канадском Севере, за Крысиной переправой, – в глухой, заброшенной, безлюдной стороне. Впрочем, охотников сопровождал ещё и индеец по имени Панк, исполнявший обязанности повара; он и в прежние годы участвовал в лесных скитаниях доктора Кэскарта и Хэнка. Панк должен был просто-напросто жить на стоянке, ловить рыбу, жарить мясо добытых животных и при необходимости в считаные минуты готовить кофе. В своей поношенной городской одежде, доставшейся ему от прежних хозяев, он был похож на истинного индейца – если, конечно, забыть о его жёстких чёрных волосах и смуглой коже – не больше, чем, скажем, «театральный негр» на коренного жителя Африки. При всем том Панк ещё не утратил инстинктов своей вымирающей расы – в нем стойко жила склонность к невозмутимому молчанию и всяческого рода суевериям.

В ту ночь охотники, жавшиеся к ярко пылающему костру, были настроены невесело: за всю неделю не обнаружилось ни одного свежего признака лосей. Дефаго, впрочем, уже спел спутникам одну из своих излюбленных песен, а потом принялся рассказывать какую-то байку, но Хэнк, пребывавший по случаю неудачной охоты в особо дурном расположении духа, постоянно бурчал что-нибудь вроде «от его путаницы, кроме вранья, ничего не остаётся», и вскоре француз погрузился в мрачное молчание, из которого, казалось, вывести его было уже невозможно. Молчали и доктор Кэскарт с племянником, изнурённые бесплодным рысканьем по лесу. Панк, устроившийся под навесом из нарубленных веток, где позже и заснул, мыл посуду, что-то тихо бормоча про себя.

Никому не хотелось трогаться с места, чтобы оживить медленно гаснущий костёр. Высоко в небе, уже по-зимнему холодном, сверкали звёзды, ветер был так тих, что вдоль береговой кромки усмирившегося озера мало-помалу начала нарастать ледяная бахрома. Со стороны бескрайнего леса подступала насторожённая, всё обволакивающая тишина.

Внезапно тишину нарушил гнусавый голос Хэнка.

– Что до меня, док, – громко произнёс проводник, устремив взгляд на своего патрона, – так я бы утречком перебрался в другие места. Тут мы разве что чёрта лысого добудем.

– Согласен, – коротко бросил обычно немногословный Кэскарт. – Мысль недурна.

– А вот, ей-богу, хозяин, – уже с уверенностью продолжал Хэнк, – я полагаю, стоит теперь двинуться на запад, к озеру Гарден, скажем, вы да я, для разнообразия! Никто из нас даже носу прежде не совал в те места…

– Идёт.

– А ты, Дефаго, возьми маленькую лодку и с мистером Симпсоном – через озеро, до самого залива Пятидесяти Островов, а потом наискосок – вдоль южного берега. Прошлой зимой там этих лосей паслось до дьявола, и гадай не гадай, а чем бес не шутит, может, и нынче, назло нам, они опять туда подались.

Дефаго, не отводя глаз от костра, продолжал молчать. Видимо, он всё ещё чувствовал себя оскорблённым, переживая, что его так бестактно прервали.

– Нынче никто не ходил тем путём, готов поспорить на доллар! – твёрдо заключил Хэнк, словно имея какие-то особые основания. Он бросил острый взгляд на своего приятеля. – Взять с собой палатку – ту, что поменьше, – и махнуть туда ночи на две, – добавил он, полагая дело решённым. Да и правду сказать, Хэнк считался общепризнанным распорядителем всех охотничьих затей и теперь в той же мере отвечал за успех предприятия.

Все чувствовали, что Дефаго не испытывает восторга от намеченного плана, и его молчание свидетельствует нечто большее, чем простое неодобрение: по смуглому, подвижному лицу француза огненной вспышкой промелькнуло странное выражение – не оставшееся, впрочем, незамеченным. «Мне показалось, что он словно испугался чего-то», – скажет позже Симпсон своему дяде, с которым они делили одну из палаток. Доктор Кэскарт не спешил с заключением, хотя, конечно, и от его внимания не ускользнула мимолётная перемена в лице проводника, оставившая зарубку в памяти. В душе доктора поселилась неосознанная тревога, хотя в тот момент он ещё не мог ощутить её.

Раньше остальных перемену настроения почувствовал Хэнк, но, странное дело: не найдя поддержки со стороны друга, он не взорвался и не обиделся, а, напротив, стал словно подлаживаться к нему.

– Ну ведь нет же какой-то особой причины, чтобы их там не оказалось в этом году, – сказал он примирительно, заметно понизив голос, – оленей, а не того, о чём ты думаешь! В прошлом году, пусть так, были огни, которые отпугивали людей, но нынче, я полагаю… тут просто дело случая, и всё!

Он говорил это с явной надеждой, что его поддержат.

Жозеф Дефаго мельком взглянул на Хэнка, но тут же вновь опустил глаза. Из глубины леса вырвался ветер, на миг ярко раздув тлеющие угли. Доктор Кэскарт уловил новую перемену в лице проводника, и она ещё больше не понравилась ему. Взгляд Дефаго выдал всё. То были глаза человека, испуганного до глубины души. Тревога доктора заметно усилилась, и гораздо больше, чем ему бы хотелось.

– Там могут быть индейцы, которых нам следует бояться? – спросил он с беспечной улыбкой, надеясь несколько разрядить напряжение.

Симпсон, сморённый дремотой и неспособный осознать тонкость ситуации, с долгим зевком направился к своей палатке.

– Или в тех местах ещё что-нибудь не в порядке? – спустя минуту тихо добавил Кэскарт, когда племянник уже не мог услышать его слов.

Хэнк посмотрел на хозяина, и в его взгляде доктору не удалось уловить обычной прямоты и откровенности.

– Да какое там, – возразил проводник с наигранным добродушием, – просто он всё ещё дуется на меня из-за небылицы, которую ему не дали досказать! Уж очень он крепко на меня обиделся, вот и вся недолга! Верно же, старина? – И он по-дружески пихнул носком сапога протянутую к костру ногу Дефаго, обутую в мокасин.

Дефаго резко поднял голову, как бы очнувшись от мечтательной задумчивости, не мешавшей ему, однако, внимательно следить за всем, что происходит вокруг.

– Я? Обиделся? Ещё чего! – воскликнул он с возмущением. – Ничто в лесу не может обидеть Жозефа Дефаго! – И неожиданно воскресшая в его голосе привычная решительность тона не позволила определить, говорил он правду или только часть её.

Хэнк взглянул на доктора. Он собирался было что-то сказать, но оборвал себя на полуслове и оглянулся. Шаги за их спинами заставили всех троих пристально вглядеться в темноту. То был старый Панк; пока они беседовали, он неслышно выбрался из-под своего навеса и теперь, прислушиваясь к разговору, стоял у самой черты светового круга, образуемого сиянием костра.

– В другой раз, док! – шепнул Кэскарту Хэнк, заговорщически подмигнув одним глазом. – Когда галёрка не будет торчать в партере! – И, вскочив на ноги, он похлопал индейца по спине, громко воскликнув: – Ну-ну, подваливай ближе к огню, погрей малость свою грязную красную шкуру.

Подтолкнув Панка к костру, он подкинул в огонь охапку сушняка.

– Ты нынче покормил нас на славу, – добавил он сердечным тоном, словно желая настроить мысли индейца на благодушный лад, – и не будет достоин христианского имени тот, кто заставит старую твою душу зябнуть, пока мы тут блаженствуем возле костра!

Панк приблизился к огню и стал греть ноги, отвечая на эти сладкоречивые излияния не словами, а лишь смутной улыбкой, тем более что едва ли понимал хотя бы половину сказанного. Видя, что продолжение разговора невозможно, доктор Кэскарт последовал примеру племянника и, оставив троих мужчин покуривать возле ярко пылавшего костра, углубился в свою палатку.

Стараясь не разбудить племянника, что в тесноте палатки было сделать нелегко, Кэскарт разделся, а затем исполнил на свежем воздухе то, что Хэнк определил бы фразой «справил старикан малую нужду». Справедливости ради надо заметить, что «старикан» в свои пятьдесят с лишним лет всё ещё был крепким и пышущим здоровьем мужчиной. Совершая вышеупомянутый процесс, он приметил, что Панк уже снова ушёл под навес, а Хэнк и Дефаго оказались в положении молота и наковальни, причём в роли наковальни выступал маленький канадский француз. Издали эта картина напоминала сценку из вестерна: на лицах героев красными и чёрными бликами играл огонь костра; Дефаго в широкополой фетровой шляпе с низко опущенными краями и мокасинах представлялся злодеем из диких прерий; Хэнк, с непокрытой головой, широко улыбающийся и беспечно пожимающий плечами, – честным, обманутым простаком; таинственность картины дополнял старый Панк, как бы намеренно скрывшийся на заднем плане и подслушивающий разговор главных героев мелодрамы. Комизм этой сцены вызвал у доктора улыбку; и в то же время что-то в нём – едва ли он сам понимал, что именно, – болезненно сжалось, словно неуловимое дыхание некой угрозы слегка коснулось его души и снова ушло, прежде чем он успел уловить его. Возможно, ощущение это родилось от испуга, который он уже видел прежде в глазах Дефаго, или просто иначе мимолётный всплеск эмоции вообще мог ускользнуть от его острого, всё подмечающего внимания. Дефаго, на его взгляд, вполне мог неожиданно оказаться причиной беспокойства… Кстати, в роли проводника он не казался столь же надёжным, как Хэнк… Ждать от него слишком многого не приходилось…

Прежде чем вернуться в тесную палатку, где уже похрапывал Симпсон, доктор ещё некоторое время понаблюдал за проводниками. Он видел, что Хэнк бранился теперь хоть и отчаянно, но словно бы напоказ – наподобие театрального африканца в каком-нибудь негритянском баре Нью-Йорка, – а на деле то была брань «от любви». Теперь, когда все, кто мог помешать бранившимся друзьям, ушли спать, взаимные проклятия и взывания к Богу текли неудержимым потоком. Хэнк почти с нежностью похлопывал друга по плечу, и вскоре оба они скрылись в тени, где смутно виднелась их палатка. Минутой позже, последовав их примеру, исчез во мраке и Панк, зарывшийся в свои вонючие одеяла.

Улёгся спать и доктор Кэскарт; усталость и сонливость ещё некоторое время боролись в его сознании со смутным желанием разобраться наконец в странном происшествии. Что же всё это значило? Чего испугался Дефаго, когда речь зашла о заливе Пятидесяти Островов? Почему присутствие Панка помешало Хэнку досказать всё до конца?.. Но в объятиях Морфея мысли доктора отказывались повиноваться… Возможно, всё разъяснится завтра… Хэнк доскажет то, что хотел досказать, когда они вдвоём пойдут по следу неуловимых лосей…

Глубокое безмолвие опустилось на маленький охотничий лагерь, столь дерзновенно разбитый в самой пасти дикой природы. Чёрным травянистым лугом поблескивало под звёздами широко раскинувшееся озеро. Воздух становился колюче-студеным. В ночной лесной глуши таились послания далёких горных вершин, озёр, подёрнутых первым ледком, чувствовались слабые, унылые запахи надвигающейся зимы. Белым людям, с их неразвитым обонянием, не дано уловить дыхание природы; смоляной дух костров заглушает для них тончайшие, почти электрические посылы мхов, древесной коры и застывающих вдали болот. Даже Хэнк и Дефаго, постигшие самую душу лесов, быть может, сейчас тщетно раздували бы свои тонкие ноздри.

Но часом позже, когда все уже заснули мёртвым сном, старый Панк выполз из одеял и тенью скользнул к берегу озера – неслышно, как это умеют делать только индейцы. Он высоко поднял голову и огляделся. Кромешная тьма многое скрывала от его глаз, но, подобно животным, он обладал особыми чувствами, и мрак не был властен над ними. Панк долго прислушивался, потом потянул ноздрями воздух. Он стоял безмолвно и недвижно, будто стебель болиголова. Минут через пять он снова вытянул шею и принюхался, а затем ещё раз. Внешне никак не проявлявшееся нервное напряжение растекалось по всему телу индейца, когда он втягивал в себя обжигающий свежий воздух. Слившись в единое целое с окружавшей его темнотой, как это удаётся лишь дикарям и животным, Панк вернулся к стоянке, по-прежнему скользя неуловимой тенью, и, крадучись, пробрался к своей постели под навесом.

Не успел он уснуть, как налетел предугаданный им ветер и поднял на поверхности озера, отражающей звёзды, лёгкую рябь. Зародившись в отрогах гор с другой стороны залива Пятидесяти Островов, этот ветер явился как раз оттуда, куда смотрел старый индеец, и едва слышно, с тоскливым шуршаньем в верхушках исполинских деревьев пронёсся над погрузившейся в сон охотничьей стоянкой. Лесные безлюдные тропы наполнились странным ароматом – слишком тонким, чтобы его могли уловить даже изощрённые чувства индейца, непостижимо волнующим ароматом чего-то неведомого, незнакомого.

И в это мгновение белокожий канадский француз и краснокожий индеец беспокойно завозились во сне. Но ни один из них не проснулся. А незабываемый странный запах унёсся прочь, затерявшись в глуши девственного леса.

Ещё до восхода солнца охотничий лагерь ожил. Всю ночь падал лёгкий снежок, холодный воздух обдавал ноздри свежестью. Судя по тому, что до обеих палаток донёсся дух жареного бекона и аромат кофе, Панк уже исполнил свои утренние обязанности. Охотники поднялись в превосходном настроении.

– Ветер сменился! – бодро крикнул Хэнк, наблюдавший за тем, как Симпсон и его проводник принялись загружать небольшую лодку. – Теперь он с озера – то, что вам надо, парни! На свежем снегу каждый след как на ладони! Если попадутся лоси, при таком ветре им вас не учуять, разве что самую малость. Ну, мсье Дефаго, удачи тебе! – заключил он, впервые произнеся имя своего друга на истинно французский манер, присовокупив напоследок и французское «bonne chance»[1].

Дефаго, по всей видимости пребывавший в прекрасном расположении духа – от его молчаливости не осталось и следа, – ответил приятелю такими же добрыми напутствиями. К девяти утра охотничья стоянка, оставленная на попечение Панка, опустела; Кэскарт и Хэнк уже ушли далеко на запад, а лодка Дефаго и Симпсона, нагруженная палаткой и двухдневным запасом провизии, превратилась для глаз индейца в чёрную точку, качающуюся на лёгкой зыби озера прямиком на востоке.

Пронзительная свежесть зимнего утра теперь была согрета лучами солнца, воспарившего над лесистыми горными отрогами и обливавшего радостным своим сиянием и озеро, и леса, и горы; сквозь сверкающие водяные брызги, вздымаемые порывами ветра, плавно скользили гагары; бодро выскакивая из воды навстречу солнцу, стряхивали воду с мокрых головок утки-нырки; насколько хватал глаз, вокруг высились необъятные, всё подавляющие собой массивы первобытного леса, величественные в своём безмолвии, безлюдье и бесконечности – то был могучий, не потревоженный ногой человека живой ковер, распростёршийся вплоть до уже покрытых льдом берегов Гудзонова залива.

Симпсон, сидевший на носу челнока, пляшущего на волнах, и изо всех сил работавший веслами, не мог не поддаться очарованию девственной красоты природы: зрелище это было для него в новинку. Сердце юноши сладко пьянилось чувством свободы и безмерного величия пространства, лёгкие жадно вбирали в себя прохладный, бодрящий благовонный воздух. На корме, беспечно распевая приходящие на ум обрывки родных песен, расположился Дефаго – будто всю свою жизнь он только тем и занимался, что управлял маленьким судёнышком из берёзовой коры, и притом успевал весело отвечать на бесчисленные вопросы Симпсона. У обоих на сердце было отрадно и легко. В подобных обстоятельствах быстро стираются условности, поверхностные различия между людьми, принадлежащими к разным слоям общества, и они становятся просто товарищами, действующими в очевидно общих интересах. Симпсон, работодатель, и Дефаго, наёмный работник, в первобытных этих условиях словно поменялись ролями: первый стал «ведомым», второй – «ведущим». Тот, кто обладал сейчас первостепенно важными знаниями, естественным образом принял на себя руководство, а молодой богослов, не раздумывая, подчинился его опыту. Ему и в голову не пришло возразить, когда с первых же минут Дефаго отбросил ставшее как бы лишним словечко «мистер» и стал запросто говорить своему хозяину: «Послушай, Симпсон» или «Эй, босс!», и к тому времени, когда они после напряженной, на протяжении двенадцати миль да ещё против ветра, работы веслами добрались до дальнего берега, такие отношения уже вошли в привычку; Симпсон только посмеивался про себя, ему всё это нравилось, а вскоре он и вовсе перестал что-либо замечать.

Ведь, собственно говоря, наш «учёный-богослов» был ещё просто юношей, пусть и очень способным и с сильным характером, но слишком мало повидавшим свет; впервые оказался он в незнакомой стране, если не считать крошечной Швейцарии, и непомерный размах всего увиденного немало озадачил его. Он понял, что знать о девственных лесах понаслышке – это одно, и совсем другое – увидеть их собственными глазами. А уж если выпадает случай побывать в них и познакомиться с дикой жизнью, то для умного человека это становится настоящим посвящением в нечто необычное, требующее пересмотра былых, прежде неизменных и священных, личностных ценностей.

Впервые Симпсон прикоснулся к живому ощущению дикой природы, когда взял в руки новенькое ружьё и глянул в небо вдоль двух безупречных блестящих стволов. А три долгих дня, в течение которых охотники всей компанией, переправившись через озеро и реку, добирались до места главной стоянки, усилили это чувство. Теперь ему предстояло сделать новый шаг – выйти за пределы, обозначенные лагерем, и погрузиться в самую глубь необитаемых районов страны, столь же обширных, как вся Европа; и сама суть невероятной этой ситуации одновременно и восторгала, и ужасала юношу в меру отпущенного ему воображения. Ведь они вдвоём с Дефаго вступили теперь в противоборство со множеством могущественных сил, с самим Титаном!

Мрачное великолепие безлюдных лесов, раскинувшихся на невообразимых просторах, ошеломляло юного богослова, заставляя почувствовать рядом с ними собственную малозначительность. Суровость непроходимой лесной глуши, олицетворявшая безжалостность и беспощадность, грозно вырастала и всё более неохватно раскрывалась в безбрежных синих далях, обнимающих горизонт. Симпсон всё отчетливей ощущал её молчаливую угрозу, всё острей осознавал полнейшую свою беспомощность перед ней. Один лишь Дефаго – этот слабый символ оставленной позади цивилизации, где всему хозяин человек, – стоял теперь между ним и жестокой, не знающей жалости смертью от истощения и голода.

Симпсон со страхом наблюдал, как Дефаго на берегу озера перевернул лодку вверх дном, заботливо прибрал под неё весла, забросал ветвями, а затем принялся делать топориком метки на стволах канадских елей по обеим сторонам почти неприметной для глаза тропы, сопровождая свои действия небрежно бросаемыми фразами: «Ты вот что, Симпсон… Если со мной что случится, постарайся вернуться к лодке по этим зарубкам… А дальше плыви прямо на запад, к солнцу… Так до лагеря и доберёшься, понял?»

Даже эти обыденные, совершенно естественные в подобной ситуации слова, сказанные как бы между прочим, без какой-либо особенной интонации, привели Симпсона к осознанию необычности положения, в котором он оказался впервые, обозначили весь накал чувств, переживаемых юношей, всю его собственную беспомощность как главный стержень происходящего. Только он и Дефаго наедине с бескрайним первобытным миром – и этим сказано всё. Второй символ господства человека над природой – примитивная лодочка – остался где-то позади. И единственной нитью, связывающей его сейчас с цивилизацией, были эти едва заметные, наспех сделанные топором жёлтые метки на древесных стволах.

Разделив поклажу между собой, охотники взяли ружья – каждый своё – и по неприметной тропе двинулись вперёд через скалы, упавшие деревья и полузамёрзшие болота, обходя по берегам бесчисленные мелкие озерца, красиво обрамлённые лесом и пеленой тумана; к пяти вечера они вышли на опушку леса – впереди расстилалась широкая водная гладь, за которой далёким пунктиром обозначились одетые ельником острова всех мыслимых и немыслимых очертаний и размеров.

– Залив Пятидесяти Островов! – устало объявил Дефаго. – И солнце, похоже, скоро опустит в него свою лысую башку! – добавил он с неосознанной поэтичностью, и тут же, без какого-либо промедления, они вдвоём принялись готовить место для ночлега.

В считаные минуты, повинуясь рукам, не привыкшим делать ни единого лишнего движения, на полянке выросла туго натянутая уютная палатка с постелями из ветвей пихты; и вот уже запылал яркий, но почти не дающий дыма костёр, на котором можно было приготовить ужин. Молодой шотландец принялся чистить рыбу, пойманную на блесну прямо с лодки, а Дефаго заявил, что «покамест» пройдётся по лесу, посмотрит, нет ли поблизости лосиных следов. «Вдруг да и наткнусь на дерево, о которое лоси тёрли свои рога, – сказал он, живо поднявшись на ноги, – не исключено, что они кормились где-нибудь поблизости листом клена».

Небольшая его фигура словно тень растаяла в сумраке, и Симпсон с чувством, близким к восхищению, заметил, сколь легко лес вобрал её в себя. Едва успев сделать несколько шагов, проводник полностью скрылся из виду, хотя вокруг почти не было подлеска и деревья стояли привольно, не тесня друг друга; в прогалинах росли серебристые берёзы и клены, выделяясь стройностью на фоне могучих разлапистых канадских пихт и сосен. Если бы не эти громадины и не серые гранитные валуны, тут и там выступавшие из земли округлыми спинами, ближний участок леса вполне мог бы сойти за уголок какого-нибудь парка в любезном сердцу Симпсона отечестве. Временами казалось даже, что здесь видна рука человека. Однако чуть правее начиналось огромное – на многие мили – пространство выгоревшего леса, и сразу же проявлялась его истинная дикая природа; то была brule[2], как именуется здесь лесная гарь; по всей видимости, прошлогодний пожар бушевал в этих местах в течение нескольких недель, и почерневшие стволы, лишённые ветвей, торчали теперь повсюду жалко и безобразно, подобно воткнутым в землю гигантским обгорелым спичкам, невыразимо жуткие и одинокие. Вокруг них всё ещё слабо вился запах древесного угля и намокшего под дождём пепла.

Быстро густели сумерки, поляны темнели, и только потрескивание костра да слабый плеск волн, доносившийся со стороны скалистого побережья, нарушали девственную тишину. С заходом солнца ветер утих, и во всём этом безмерном древесном мире не колыхалась ни одна веточка. Казалось, в любой момент можно было ожидать, что среди деревьев проявятся могучие и ужасные фигуры лесных богов, коим и надлежит поклоняться в этой тишине и пустынности. Впереди, в широком проёме между колоннами деревьев, огромных, с прямыми стволами, раскинулся залив Пятидесяти Островов, образующий гигантский, в добрых пятнадцать миль, полумесяц, а ещё дальше, милях в пяти от стоянки, слабо проглядывал противоположный его берег.

Кристально чистое розовато-шафрановое небо, какого никогда в жизни не видел Симпсон, тихо лило на волны залива бледные струящиеся лучи, и острова – их тут было, конечно, не пять десятков, а добрая сотня – плыли по воде подобно сказочным ладьям какого-нибудь заколдованного флота. Окаймлённые соснами, верхушки которых ласково и нежно касались неба, волшебные островки, по мере угасания солнца, возносились всё выше и, казалось, вот-вот снимутся с якоря и покинут воды родного пустынного залива, отдавшись на волю небесных путей. И полоски цветных облаков, подобные гордо развевающимся вымпелам, словно бы сигналили об их отплытии к звёздам…

Красота зрелища странно возбуждала Симпсона. Он коптил рыбу над пламенем и время от времени, обжигая пальцы, наслаждался её нежной мякотью, а попутно следил за ужином на сковороде и поддерживал огонь в костре. В то же время ему не давала покоя затаившаяся в глубине сознания мысль о безразличии этой дикой природы к человеческой жизни, о безжалостном духе всеобщей затерянности и одиночества, вовсе не принимающем во внимание человека. Теперь, когда рядом не было даже Дефаго, это чувство бесконечного одиночества подступило к самому сердцу, и юноша в отчаянии стал оглядываться по сторонам, пока наконец не услышал шаги возвращающегося проводника.

Конечно, Симпсон обрадовался, увидев Дефаго, но вместе с тем испытал и запоздалый испуг: «Что бы я делал – что бы я смог сделать, если бы вдруг что-нибудь случилось с проводником и он не вернулся бы назад?..»

Заслуженный ужин вытеснил эти мысли, охотники с наслаждением поедали рыбу в неимоверных количествах и запивали её чаем без молока – столь крепким, что он мог бы свалить с ног человека, не покрывшего перед тем верных тридцать миль практически без еды. А когда с ужином было покончено, они закурили и принялись рассказывать друг другу, сидя перед костром, всякие истории, весело смеясь, потягиваясь и потирая усталые конечности, и обсуждать планы на следующий день.

Дефаго находился в прекрасном расположении духа, хотя и был разочарован, что не удалось обнаружить даже следа лосей. Далеко отойти от стоянки он не мог – уже темнело. К тому же совсем рядом раскинулась brule, а это портило всё дело – одежда и руки пропахли древесным углём. Симпсон, исподволь наблюдая за проводником, с возобновившейся остротой прочувствовал, что в этой дикой лесной глуши их всего двое.

– Ну что, Дефаго, – вымолвил он наконец, – ты не находишь этот лес слишком бескрайним, чтобы чувствовать себя в нём как дома, так сказать, вполне уютно, а?

Он хотел всего лишь выразить минутное настроение и едва ли был готов к той серьёзности, даже торжественности, с которой воспринял его слова проводник.

– Ты, Симпсон, угодил в самую точку, – согласился Дефаго, остановив на лице собеседника пронизывающий взгляд своих карих глаз, – в том-то, босс, и состоит истинная правда. Лесу этому нет конца. Нет конца вообще, понимаешь? – И, словно бы разговаривая сам с собой, добавил вполголоса: – Многие сталкиваются с этим, и тогда им сразу крышка!

Чрезмерная серьёзность проводника не пришлась по вкусу Симпсону: в сложившейся ситуации она пугающе перехлёстывала через край, и впору было теперь пожалеть, что он вообще так некстати затронул эту тему. Юноша вдруг вспомнил, как однажды дядя рассказывал ему, что некоторых людей поражает странная болезнь, своего рода лихорадка дикой глуши, – зачарованность необитаемыми, пустынными просторами так глубоко воздействует на них, что они, наполовину заворожённые, наполовину потерявшие рассудок, неотвратимо идут к собственной гибели. И в глубине души Симпсон уже почти догадывался, что и компаньон его в какой-то степени имеет касательство к этому опасному типу людей. Он поспешил перевести разговор на другую тему, напомнил о Хэнке, о докторе, о том, что волей-неволей между двумя группами теперь ведётся соревнование – кто раньше увидит лосей.

– Если они направились прямиком на запад, – беспечно отозвался Дефаго, – нас разделяют теперь добрых шестьдесят миль, а где-то посерёдке сидит старый Панк, набивая брюхо рыбой и кофе, того и гляди лопнет.

Живо представив себе эту картину, оба расхохотались. Но мимолётное упоминание о расстоянии в шестьдесят миль снова заставило Симпсона остро осознать безмерный размах этих безлюдных мест, куда они прибыли ради охоты: шесть десятков миль равноценны здесь одному шагу, но даже и две-три сотни миль почти ничего здесь не значат. Все настойчивее в памяти его всплывали грустные истории о заблудившихся охотниках. Мысль о муках и таинственном исчезновении бесприютно странствующих людей, заворожённых красотой величественных лесов, пронзила душу юноши слишком сильно, чтобы доставить хоть сколько-нибудь приятное ощущение. Быть может, подобные чувства владеют сейчас и проводником, столь настойчиво навевающим на него это холодящее душу настроение?

– Спой мне, Дефаго, что-нибудь, – попросил он тихо. – Какую-нибудь из старых коммивояжёрских песен, что ты напевал в тот вечер.

Он протянул проводнику кисет с табаком, а потом набил и собственную трубку; не заставляя себя долго просить, канадец устремил через притихшее озеро заунывный, меланхоличный напев, наподобие тех, какими канадские лесорубы и охотники-трапперы[3] скрашивают нелёгкий свой труд и житьё-бытьё, – призывный, романтический, напоминающий о былых временах американских первопроходцев, когда частенько случались ожесточённые стычки и милая старая родина казалась куда более далёкой, чем ныне. Голос у Дефаго был небольшой, но приятный, звуки песни легко плыли над водой, но лес за спиной охотников, казалось, намеренно поглощал их без остатка, не позволяя прорваться ни единому отклику, заглушая всякое эхо.

Когда Дефаго добрался до середины третьего куплета, Симпсон ощутил нечто необычное – и его мысли сразу улетели куда-то далеко-далеко. В голосе певца что-то странным образом переменилось. Прежде чем юноша успел понять, что случилось, его уже охватило беспокойство; он быстро взглянул на Дефаго – тот, всё ещё продолжая петь, буквально пожирал глазами ближайшие кусты, будто заметил в них что-то невидимое для Симпсона. Голос его стал слабеть, снизился до шёпота и вовсе иссяк. В тот же момент, словно учуявший добычу охотничий пёс, Дефаго вскочил на ноги и выпрямился, жадно втягивая ноздрями воздух – короткими, резкими вдохами, быстро поворачиваясь из стороны в сторону, и наконец сделал «стойку» в направлении озера, к востоку. Это было странное, подозрительное и одновременно крайне впечатляющее действо. Симпсон наблюдал за происходящим с трепетом в сердце.

– Боже мой! Как ты меня напугал, приятель! – воскликнул он наконец, тоже вскочив на ноги и уставившись через плечо проводника в густой мрак. – Что там? Что тебя встревожило?

Но Симпсон уже и сам понял, сколь нелепы его вопросы, – любой на его месте, имея глаза, мог увидеть смертельную бледность на лице канадца. Её не могли скрыть ни многолетний загар, ни пляшущие отсветы костра.

Тут уже и богослова пробрала дрожь, отозвавшаяся противной слабостью в коленях.

– Ну, так что же случилось? – не унимался он. – Ты учуял лосей? Что там – что-то подозрительное… недоброе? – Симпсон невольно понизил голос.

Лес окружал их плотной стеной, ближние стволы деревьев в бликах от костра отсвечивали бронзой, но дальше царили сплошная чернота и, как бы мог выразиться студент-богослов, безмолвие смерти. Прямо за его спиной лёгкий порыв ветра поднял вверх одинокий древесный листок, словно бы оглядел его в воздухе со всех сторон и снова мягко опустил на землю, не потревожив ковёр из листьев.

Казалось, целый миллион причин сошёлся воедино, чтобы произвести этот слабый эффект, единственно видимый для постороннего взгляда. Вокруг сгущалось иное бытие, на секунду выдавшее себя ничтожным трепетом и тут же отступившее назад.

Дефаго резко повернулся к юноше; лиловато-синий оттенок на его лице уже сменился землисто-серым.

– Разве я сказал, будто что-то услышал или почуял? – произнёс он медленно и подчёркнуто выразительно, со смутным протестом в странно изменившемся голосе. – Я просто огляделся, и не более того… Вечно ты спешишь с расспросами, отсюда и твои постоянные промахи… – Сделав над собой видимое усилие, он уже более естественным, обычным тоном спросил: – Спички при тебе, босс Симпсон? – И принялся раскуривать трубку, наполовину набитую ещё до того, как он начал петь.

Ни один из них не произнёс более ни слова; они вновь присели у костра. Дефаго расположился теперь лицом против ветра. Даже явный новичок в лесу смог бы заметить это. Было очевидно, что он хотел слышать и улавливать всё, что исходило со стороны озера, – каждый звук, каждый запах. Сев спиной к лесу, он словно бы давал понять, что его удивительно изощрённым нервам ничего странного и неожиданного оттуда не угрожает.

– Что-то мне расхотелось петь, – объяснил он, не дожидаясь вопроса. – Эта песня всегда тревожит меня, навевая воспоминания, не нужно было и начинать её. Она – понимаешь, босс? – заставляет меня воображать всякие штуки…

Дефаго явно всё ещё пытался преодолеть некое глубоко затронувшее его чувство. Ему хотелось в чём-то оправдаться перед собеседником. Но в прозвучавшем объяснении заключалась лишь часть правды, и он отчётливо видел, что Симпсон угадывает это. Как оправдать смертельную бледность, отпечатавшуюся на его лице, когда он принял собачью «стойку», напряжённо внюхиваясь в воздух?! Ничто – ни спокойное подбрасывание дров в огонь, ни неторопливая беседа на обычные темы – уже не могло вернуть их лесную стоянку к прежнему состоянию. Тень ужаса перед чем-то неведомым, на мгновение накрывшая лицо и определившая все движения проводника, пусть и не до конца угаданная, смутная, но оттого ещё более убедительная, помимо воли Симпсона упала и на него. Очевидные усилия Дефаго сгладить впечатление от произошедшего только усугубляли ситуацию. К беспокойству молодого шотландца добавилась теперь ещё и трудность – нет, даже не трудность, а невозможность! – задать проводнику хоть какой-то вопрос о вещах, в которых он ощущал своё полное невежество: об индейцах, диких животных, о лесных пожарах и многом другом… Воображение юноши лихорадочно работало, но тщетно…

Как бы то ни было, время делает своё дело, и пока они, греясь у костра, курили трубки и перекидывались малозначащими фразами, мрачная тень, неожиданно нависшая над их мирным лагерем, постепенно рассеялась. Возможно, сыграли свою роль утешительные речи Дефаго или даже просто возвращение проводника к его прежнему спокойному и уравновешенному состоянию; возможно, самому Симпсону стало казаться, что он всё преувеличил и вывел за рамки правдоподобия; а может, вновь вступила в действие врачующая сила всемогущего воздуха этой дикой лесной глуши. Так или иначе, но обстоятельство, сковавшее мгновенным ужасом обоих спутников, по всей видимости, улетучилось с той же таинственностью, с какой и возникло, и ничего более не произошло, что могло бы вновь пробудить этот ужас. Симпсон начал думать, что просто поддался безрассудному чувству страха подобно неразумному дитяти. Частично он объяснил это подсознательным возбуждением, порождённым в крови всем пережитым в первые дни пребывания в этой дикой, потрясающей своей грандиозностью глухой стороне; частично – очарованием безлюдия и безмолвия великих просторов; а может, в чем-то сказалось и переутомление. Конечно, труднее всего было объяснить внезапную бледность проводника… Но, в конце концов, это могла быть просто игра бликов от пылающего костра – не в меру разыгравшееся воображение способно и не на такое… Немного поразмыслив, Симпсон извлёк всю возможную пользу из прирождённой своей способности во всём сомневаться – ведь недаром же он был шотландцем.

Когда душа расстаётся с каким-либо необычным чувством, ум тут же находит добрый десяток способов подыскать этому чувству самое простое, пусть и поверхностное, объяснение… Симпсон вновь закурил трубку, мысленно посмеиваясь над собой. По крайней мере, когда он вернётся домой, в родную Шотландию, будет повод рассказать у камина забавную историю. Он не понимал ещё, что этот смех лишь подтверждает по-прежнему таящийся в глубине его души ужас, что именно такими уловками всякий сильно встревоженный чем-то человек пытается убедить себя, будто на самом-то деле всё обстоит вовсе не так, как кажется…

Дефаго, однако, чутко уловил тихий смешок Симпсона и недоумённо уставился на компаньона. Они стояли теперь друг против друга, затаптывая ногами – перед тем как отправиться на ночлег – последние горячие угли угасшего костра. Десять вечера – для охотников слишком поздний час, чтобы продолжать бодрствовать.

– С чего это тебя разбирает? – спросил Дефаго вроде бы обычным своим тоном, но в то же время очень серьёзно.

– Да так, я подумал… вспомнил наши маленькие, будто игрушечные леса, – с запинкой отвечал Симпсон, которого вопрос проводника застал врасплох и вынудил вновь испытать чувство ужаса, глубоко угнездившегося в душе, – и сравнил их с… со всем этим… – Он обвёл рукой окружавшие их непроходимые чащи.

Последовала пауза.

– И всё равно на твоём месте я не стал бы сейчас смеяться, – вновь заговорил Дефаго, вглядываясь через плечо Симпсона куда-то в темноту. – Здесь есть места, куда не ступала ещё нога человека, и никто не знает, что в них творится, кто живёт.

– Кто-то очень большой, превосходящий всё обычное?

В словах проводника скрывался намёк на нечто невообразимо огромное и страшное.

Дефаго кивнул головой. Лицо его было хмурым. От Симпсона не укрылось, что в душе его спутника нет покоя. Юноша понимал, что в самых глубинах этого необъятного края могли оставаться никем ещё не изведанные, никем не потревоженные места. И мысль об этом была не из самых приятных. Преодолев свою растерянность, он нарочито весёлым тоном намекнул, что пора бы уже и поспать. Но проводник всё медлил, находя себе занятия, в которых вовсе не было надобности, – возился с угасшим костром, перекладывал с места на место камни вокруг кострища. По всей видимости, ему хотелось что-то сказать, но он никак не мог найти подходящих слов.

– Слышь-ка, Симпсон, – решился он вдруг, когда в воздух взлетел последний сноп угасающих искр. – Ты, часом, ничего… ничего не учуял? Ничего такого особенного, я хотел сказать?

Симпсон понимал, что за обычным этим вопросом крылась какая-то напряжённая работа мозга. По спине его пробежали мурашки.

– Нет, ничего, – твёрдо ответил он и снова принялся с тихим шорохом затаптывать рассыпавшиеся по кострищу угольки, пугаясь самого этого шуршащего звука. – Разве что – очень уж от лесного пожарища несёт гарью.

– И что – за весь вечер ты ничего другого не почуял? – настаивал проводник, не сводя с него блестевших во мраке глаз. – Совсем ничего? Ничего особенного, отличного от прежних запахов?

– Да нет, дружище, совсем, совсем ничего! – уже почти сердито ответил Симпсон.

Лицо Дефаго прояснилось.

– Ну вот и слава богу! – воскликнул он с видимым облегчением. – Так приятно это слышать!

– А ты-то сам? – резко спросил Симпсон и тут же пожалел о своём вопросе.

Канадец, выступив из темноты, подошёл поближе. Тряхнул головой.

– Нет, вроде бы нет… – сказал он, но в голосе его уже не было прежней твердости. – Как-то, пожалуй, не к месту пришлась последняя моя песня. Её поют лесорубы на своих стоянках, да ещё вот в таких забытых Богом местах, вроде этого, когда люди боятся, что где-то рядом носится быстрее ветра Вендиго…

– Но, ради бога, объясни, что такое – это Вендиго? – поспешно, с раздражением спросил Симпсон. Он почувствовал вдруг, как снова напряглись его потрясённые нервы, ощутил тесное соприкосновение с охваченной ужасом душой проводника, с глубинной причиной всего происходящего. И в то же время страстное желание познать всё до конца пересилило запреты рассудка и предостережения страха.

Дефаго быстро обернулся и глянул на него с ужасом, словно бы с трудом удерживаясь от крика. Глаза его сверкали, рот был широко раскрыт. Но единственное, что он сумел выдавить, понизив голос до глухого шёпота, было:

– Да нет, ничего особенного… Это всякие бездельники, как выпьют лишнего, начинают голову всем морочить – дескать, там, – он мотнул головой в сторону севера, – живёт какой-то огромный зверь, больше любого из обитающих в лесу… Судя по следам, быстрый, как молния… Считается, что не больно-то хорошо человеку встретиться с ним – вот и всё!

– Мало ли о чём болтают в лесу… – поспешно отмахнулся Симпсон, нарочито быстро сделав шаг в направлении палатки, чтобы стряхнуть с запястья крепкую ладонь проводника. – Идём, идём скорее, и, ради бога, захвати с собой фонарь. Если уж решили подняться завтра с восходом, так давно спать пора…

Проводник следовал за ним по пятам.

– Иду, иду, – твердил он в темноте. – Иду.

Через некоторое время он вновь появился, уже с фонарём в руке, и повесил его на гвоздь, вбитый в переднюю стойку палатки. В свете фонаря тени сотен деревьев резко зашевелились; ныряя внутрь, Дефаго споткнулся о шнур, и верх палатки содрогнулся, будто от сильного порыва ветра.

Охотники, не раздеваясь, улеглись на мягких постелях из пихтового лапника. В палатке было тепло и уютно, но сразу возникло ощущение, что вся громада столпившихся вокруг деревьев, играя тысячами чёрных теней, тесно надвинулась на маленькое убежище людей – крошечную белую ракушку на берегу бесконечного лесного океана.

И тотчас же между двумя одинокими фигурками втиснулась непрошеной гостьей чёрная тень. Не тень, порождённая ночью, но Тень того странного Ужаса, что охватил Дефаго, когда он приблизился к середине своей песни, и избавиться от неё теперь было невозможно. Симпсон лежал молча, напряжённо вглядываясь во тьму, царившую за откинутым пологом палатки, готовый погрузиться в сладостную бездну сна, впервые в жизни познавший до самой её глубины неповторимую тишину первобытного леса, не нарушаемую ни единым шелестом ветерка… глухое безмолвие девственной глуши, где сама ночь словно приобретает собственный вес, обволакивая душу незримым, но плотным своим покровом… Однако сон уже окончательно одолел Симпсона…

Показалось ли ему? Но он и в самом деле услышал настоящий, реальный, мерный плеск воды у самого входа в палатку: звук ещё бился в унисон с ударами его замедленного пульса, когда он осознал наконец, что лежит с открытыми глазами, а в плеск и шуршанье мелких прибрежных волн мягко вплетается какое-то новое созвучье…

Даже не обозначив ещё своей истинной природы, этот новый звук возбудил в мозгу Симпсона участки, ведающие чувствами жалости и тревоги. С минуту юноша вслушивался – внимательно, но тщетно, ибо прихлынувшая к вискам кровь шумно била во все свои барабаны. Откуда исходил таинственный звук – со стороны озера или из глубины леса?..

И вдруг что-то пронзило трепещущее сердце Симпсона: источник странного звука находится в самой палатке, совсем рядом с ним; он повернул голову, чтобы лучше слышать, и убедился окончательно, что всё это происходит не далее как в двух футах от него. Юноша явственно различил человеческий плач. Лёжа на своей постели из лапника, зарываясь лицом в сбитое комком одеяло, чтобы заглушить рыдания, горько и безутешно всхлипывал в темноте проводник Дефаго.

Ещё не успев осознать происходящее, Симпсон почувствовал прилив мучительной, пронизывающей сердце нежности. Этот столь человечный, глубоко интимный звук, особенно непривычный среди безбрежной девственной глуши, пробудил в нём острую жалость. Плач казался здесь таким неуместным, таким болезненно тягостным и таким безутешным! Слёзы – чем помогут они в этих беспредельных и жестоких к человеку лесных дебрях? В сознании Симпсона возник образ плачущего, затерявшегося в просторах Атлантики ребёнка… А в следующее мгновенье во всей своей убедительности к нему вернулось воспоминание о вчерашнем вечере, которое с таким трудом удалось изгнать из памяти, – и он почувствовал, как у него холодеет кровь. Ужас вернулся.

– Дефаго! В чём дело, Дефаго? – быстро и страстно зашептал Симпсон, стараясь придать своему голосу наивозможнейшую мягкость. – Что мучает тебя?.. О чём ты тоскуешь?

Ответа не последовало, но всхлипывания прекратились. Симпсон протянул руку и коснулся тела проводника. Тот даже не шевельнулся.

– Ну что, ты проснулся? – снова спросил Симпсон, подумав, что Дефаго плакал, наверное, во сне. – Ты не замёрз? – Он заметил, что ничем не прикрытые ноги проводника высовывались за пределы палатки. Приподнявшись с постели, юноша натянул на них свободный конец своего одеяла. Тело Дефаго вместе с постелью из веток оказалось почему-то сильно сдвинутым к выходу из палатки. Опасаясь разбудить компаньона, Симпсон не решился переместить его на прежнее место.

Он попробовал задать ещё два или три вопроса, но достаточно долгое ожидание оказалось бесплодным – не последовало ни ответа, ни хотя бы слабого движения. Теперь Симпсон слышал лишь равномерное, спокойное дыхание проводника; осторожно положив руку ему на грудь, он ощутил, как мерно вздымается и опускается его тело.

– Если что будет не так, сейчас же дай мне знать, – на всякий случай сказал он шёпотом, – или если понадобится помощь. Сразу же буди меня…

Едва ли он отдавал себе отчёт в происходящем. Судя по всему, Дефаго расплакался во сне. Его могло потревожить недоброе сновидение или ещё что-то в том же роде. Но уже никогда в жизни Симпсону не забыть этого жалобного, беспомощного всхлипывания и ужасного ощущения, будто к горестному плачу Дефаго чутко прислушивается огромным ухом дикая лесная глушь…

Он снова надолго погрузился в размышления о странном происшествии минувшего вечера, отвоевавшем в его сознании своё таинственное место; стремясь отогнать ужасные предположения, он пока находил всему доступное разуму объяснение, но подспудное чувство тревоги, сопротивляясь любым доводам рассудка, уже глубоко укоренилось в душе – будто случилось нечто особенное, находящееся за гранью обычного.

Между тем здоровый сон уже завладел юношей, пересилив все эмоции. Тревожные мысли постепенно рассеялись; сморённый сном, угревшись в одеялах, Симпсон лежал в глубоком забытьи; ночь утешила и умиротворила его, притупив острые края памяти и беспокойства. Не прошло и получаса, как он снова утратил всякие связи с окружающим внешним миром.

Но дарующий покой и отраду сон таил в себе и великую угрозу, ослабляя чуткое, предупреждающее опасность напряжение нервов и облегчая доступ всему недоброму.

Как это бывает в мучительном кошмаре, когда ужасные видения роятся в мозгу, тесня друг друга, и живостью своей убеждают спящего в реальности происходящего, всегда находится какая-то одна неуместная, всему противоречащая подробность, которая раскрывает, радуя сонную душу, фальшь общей картины; вот так и зловещие события этой ночи, пусть и реально произошедшие, пытались найти оправдание в том, что, возможно, в хаотичной путанице впечатлений просто ускользнула от внимания одна, но при этом самая важная деталь и что, быть может, именно она смогла бы убедить потрясённый разум в нереальности событий, из которых лишь малая часть достойна доверия. В глубине сознания спящего всегда сохраняется частичка яви, готовая в любую минуту подсказать здравое суждение: «То, что сейчас происходит в твоих видениях, не во всём реально; проснувшись, ты ясно осознаешь это».

Что-то в подобном роде происходило и с Симпсоном. События, не находящие себе полного объяснения или попросту невероятные, всё же остаются для человека, который был их свидетелем, только цепью разрозненных, не столь уж существенных фактов, хотя и способных вызывать ужас, ибо всегда теплится в мозгу слабая надежда на то, что какая-то незначительная, но служащая ключом для счастливой разгадки целого подробность сокрыта от взволнованного, рассеянного внимания или просто ускользнула от него.

Впоследствии, описывая произошедшее, Симпсон сказал, что почувствовал какое-то грубое, насильственное действие, совершённое кем-то посторонним через всю длину палатки по направлению к выходу; оно заставило его проснуться и осознать, что Дефаго сидит рядом, выпрямившись в постели, весь пронизываемый дрожью. Должно быть, с момента первого пробуждения протекли часы, потому что уже обозначился слабый отсвет утренней зари, чётко выделивший силуэт проводника на светлом полотнище палатки. Теперь Дефаго не плакал, но весь содрогался, как лист на ветру, и эта дрожь передавалась Симпсону через одеяло, покрывавшее их обоих во всю длину тел. Казалось, Дефаго инстинктивно жался к товарищу, в ужасе отшатываясь от чего-то неведомого – того, что, по всей видимости, таилось у самого выхода, вблизи полога палатки.

Симпсон громко закричал: то были отчаянные полувопли, полувопросы ещё не очнувшегося от сна человека, и впоследствии он не мог припомнить их, – но проводник безмолвствовал. Юному богослову казалось, что он всё ещё не очнулся от какого-то страшного сна, что он скован им, будучи не в силах ни двигаться, ни говорить. Он даже не мог до конца осознать, где находится – в главном лагере за озером или дома, в родном Абердине, в собственной постели… В душе его царило ощущение неимоверной путаницы и тревоги.

И почти тотчас же – едва ли не в самую минуту пробуждения – глубокое безмолвие раннего рассвета было нарушено каким-то необычным звуком. Он возник неожиданно, без той тонкой вибрации воздуха, что, как правило, предупреждает слух о приближении звука, и был невыразимо ужасен. Впоследствии Симпсон определил этот звук как голос – возможно, человеческий, хриплый и в то же время жалобный, мягко рокочущий где-то совсем близко, у самого входа в палатку, и, казалось, не у земли, а высоко над головой; он заключал в себе потрясающую мощь и в то же время странную пронзительность и чарующую сладость. Он состоял из трёх отдельных, отстоящих друг от друга во времени нот или выкриков, удивительным образом рождающих противоестественное, но вполне узнаваемое сходство с именем проводника: «Де-фа-го!»

Юный богослов допускает, что не в состоянии описать этот звук достаточно внятно, ибо ничто другое, когда-либо в жизни слышанное им, не соединяло в себе столь противоречивых свойств. «В этом неистовом, страстном, рыдающем зове было что-то от одинокой, но и неукрощённой, простодушной, бесхитростной и в то же время вызывающей гадливое чувство силы…»

Ещё прежде, чем этот голос умолк, вновь канув в великую бездну безмолвия, Дефаго, сидевший бок о бок с Симпсоном, затрепетал всем телом и с каким-то жалобным, невнятным криком вскочил на ноги. В неистовом порыве он, словно сослепу, налетел на шест, поддерживающий верх палатки, сотряся её, сверху донизу, и широко, будто желая объять как можно больше пространства, расставил руки, одновременно нетерпеливо выпутываясь из одеяла, которым были прикрыты его ноги. На какое-то мгновение он остановился перед выходом из палатки – тёмный силуэт на бледном зареве рассвета, – а затем с бешеной, немыслимой скоростью, прежде чем Симпсон успел протянуть руку, чтобы остановить его, пролетел стрелой наружу – и бесследно исчез. В тот же миг – столь ошеломляюще быстро, что даже первые звуки его голоса показались замирающими где-то в неимоверной дали, – он издал громкий, мучительный, полный ужаса вопль, одновременно исполненный безумного ликования и восторга:

– О! О! Мои ноги… Они горят, они в огне! О! О! Какая страшная высь! Какая дикая скорость!..

Ещё одно мгновение, и голос Дефаго затих где-то вдали, а лес погрузился в прежнее мёртвое безмолвие раннего рассвета.

Всё произошло так внезапно и быстро, что, если бы не опустевшая вдруг постель проводника, Симпсон мог бы отнести случившееся к кошмарному видению ночи, продолжавшему будоражить его память. Он ещё чувствовал тепло мгновение назад находившегося рядом, но стремительно исчезнувшего тела; ещё лежало на земле свившееся клубком одеяло, и палатка трепетала от неистовства стремительного бегства. В ушах продолжали звучать непостижимые, странные крики, словно бы исторгнутые устами внезапно сошедшего с ума человека. Это чрезвычайное, дикое происшествие запечатлелось в мозгу Симпсона не только благодаря зрению и слуху: когда Дефаго с воплем взлетал в неведомую высь, юноша уловил очень странный – слабый, но острый и едкий – запах, распространившийся по всей палатке. Кажется, именно в ту минуту, когда въедливая вонь дошла через ноздри до самого горла, он окончательно пришёл в себя и, собрав всё своё мужество, вскочил на ноги и выбрался из палатки на воздух.

Неверный холодный свет серого раннего утра, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, обрисовывал окрестности достаточно отчётливо. За спиной, мокрая от росы, белела палатка; невдалеке темнел ещё не остывший пепел кострища; за пеленой белёсого тумана угадывались озеро и смутно выступающая из него, словно окутанная ватой, вереница островов; на лесных прогалинах светлыми пятнами выделялись заплатки снега; всё вокруг как бы замерло в ожидании первых лучей солнца – холодное и недвижимое. Но нигде не было видно ни единой приметы внезапно пропавшего проводника, мчащегося с безумной скоростью над стонущими лесами. Ни отзвука удаляющихся шагов, ни эха замирающего в вышине голоса. Он исчез – исчез без следа.

Не осталось ничего, лишь ощущение его недавнего присутствия, которое запечатлелось на всём, что составляло временное их место обитания; и ещё – этот пронзительный, всепроникающий запах.

Но и запах быстро улетучивался. Потрясённый до глубины души, Симпсон тем не менее изо всех сил старался определить его природу, однако тонкая эта операция, не всегда посильная даже для подсознания, оказалась и вовсе невыполнимой для проснувшегося разума, потерпевшего полнейшую неудачу. Странный запах исчез, прежде чем разум успел постигнуть его и найти ему определение… Затруднительным оказалось даже грубое его обозначение, ибо достаточно тонкое обоняние Симпсона никогда не воспринимало ничего подобного. Остротой и едкостью этот запах напоминал дух льва, но был мягче и приятнее, в нём соединялись ароматы гниющих листьев, сырой земли и ещё тысячи других, составляющих в совокупности своей пряное благоухание лесной чащи. И всё же впоследствии, когда требовалось дать самое общее определение, Симпсон возвращался к «запаху льва».

Наконец Симпсону удалось стряхнуть с себя оцепенение, и, словно очнувшись от забытья, он обнаружил, что стоит перед грудой остывшей золы кострища в состоянии крайнего изумления, растерянности и ужаса: перед всем тем, что, помимо его воли, могло ещё случиться, он чувствовал себя беспомощной жертвой. Высунь сейчас ондатра из-за камня свою острую мордочку, промчись стремглав белка по стволу дерева, – и он мог бы тут же рухнуть на землю в полном изнеможении. Ибо за всем, что творилось вокруг, сквозило прикосновение Великого Космического Ужаса, а потрясённые душевные силы Симпсона ещё не обрели способности вновь воссоединиться, чтобы помочь ему занять решительную позицию самоконтроля и самозащиты.

Однако больше ничего ужасного не произошло. По пробуждающемуся лесу пробежало долгое, ласковое, как поцелуй, дуновение ветра, и к ковру из листьев, покрывавшему землю, с трепетным шуршанием, крутясь в воздухе, присоединились несколько кленовых листочков. Симпсону показалось даже, что небо вдруг посветлело. Щёк и обнажённых рук коснулся морозный воздух; юноша почувствовал, что дрожит от холода; с огромным усилием он вернул себе самообладание и определил главное в своём положении: во-первых, отныне он во всей этой глуши совсем один и, во-вторых, он обязан что-то предпринять, чтобы найти своего пропавшего компаньона и помочь ему.

Приняв решение, Симпсон незамедлительно начал действовать, хотя поначалу его усилия оказались нерасчетливыми и тщетными. В этой дикой лесной глуши, отрезанный широким водным потоком от всякой надежды на помощь, терзаемый ужасом при каждом воспоминании о странных душераздирающих криках, он сделал то, что на его месте сделал бы любой малоопытный человек: принялся, как ребёнок, метаться в разные стороны, сам не зная куда, громко выкликая имя проводника.

– Дефа-а-го! Дефа-а-го! Дефа-а-го! – вопил он, и лес отвечал ему многократным смягчённым эхом, с той же частотой повторяя: «Дефа-а-го! Дефа-а-го! Дефа-а-го!»

Потом он напал на след, кое-где отпечатавшийся на заснеженных участках леса, но вскоре вновь потерял его в чащобе, где снег не нашёл себе места. Он кричал и звал до хрипоты, пока собственный голос в этом ко всему прислушивающемся, но безответном мире не начал пугать его самого. Чем больше усилий он прилагал, тем сильнее становилась его растерянность. Нестерпимо острые душевные муки не оставляли его, и в конце концов нервное напряжение так возросло, что рядом с ним поблекла даже вызвавшая его причина; в полнейшем изнеможении Симпсон вернулся к месту стоянки. Остаётся удивляться, как ему вообще удалось найти дорогу назад. Это стоило юноше невероятных усилий – лишь после долгих скитаний из стороны в сторону он увидел наконец между деревьями белый верх палатки и вздохнул с облегчением.

Физическая усталость притупила его чувства, послужив своего рода лекарством, и Симпсон немного успокоился. Разведя костёр, он позавтракал. Горячий кофе и бекон вернули ему чувство реальности и способность рассуждать, и он понял наконец, что вёл себя как мальчишка. Теперь необходимо было предпринять ещё одну, более успешную попытку, спокойно оценив сложившуюся ситуацию. Когда свойственное его натуре мужество, как и следовало ожидать, явилось к нему на помощь, Симпсон принял решение провести планомерное, сплошное прочёсывание окрестностей, а в случае неудачи постараться отыскать дорогу к главному охотничьему лагерю, чтобы призвать на помощь друзей.

Так он и поступил. Прихватив с собой немного еды, спички, ружьё и топорик, дабы делать на деревьях зарубки, по которым можно было бы вернуться к стоянке, он приступил к исполнению намеченного плана. Ровно в восемь утра Симпсон покинул лагерь; солнце, поднявшись над лесом, уже ярко светило в безоблачном небе. Перед уходом юноша приколол к колышку возле костра записку для Дефаго – на случай, если тот вернётся на стоянку первым.

На этот раз согласно тщательно продуманному плану Симпсон пошёл по широкому кругу, который рано или поздно должен был пересечь след проводника; и в самом деле, не пройдя и четверти мили, он обнаружил на снегу следы какого-то крупного зверя, а рядом более лёгкие и мелкие отпечатки, по всей видимости оставленные человеком – следовательно, Дефаго. Облегчение оказалось кратковременным, хотя поначалу Симпсон и увидел в найденных следах простое объяснение произошедшего: крупные отпечатки, решил он, были оставлены лосем – вероятно, идя по ветру, зверь случайно набрёл на охотничью стоянку и, поняв это, издал обычный, предупреждающий об опасности тревожный рёв. Дефаго, чей охотничий инстинкт развит до степени сверхъестественного совершенства, надо полагать, почуял запах несколько часов назад прошедшего по ветру зверя. Его вчерашняя смятенность чувств и внезапное исчезновение утром, скорее всего, и были вызваны тем, что…

Но здесь зыбкие предположения Симпсона, за которые в первый момент он с такой готовностью ухватился, теряли всякую убедительность, ибо здравый смысл безжалостно подсказывал юному шотландцу, что он выдаёт желаемое за действительное. Ни один проводник, даже куда менее опытный, чем Дефаго, не решился бы действовать столь неразумным образом: отправиться по следу зверя без ружья!.. Одну за другой перебирал он в памяти подробности случившегося и с каждой минутой все яснее осознавал, что они требуют неизмеримо более тонкого истолкования: и душераздирающий вопль ужаса; и в высшей мере странные восклицания проводника; и его испуганное, посеревшее лицо, когда он впервые уловил неведомый ему дотоле запах; и приглушённые одеялом рыдания в тёмной платке; да ко всему – в чём Симпсон уже почти не сомневался – внутреннее, как бы животное отвращение Дефаго именно к этому странному клочку земли…

Более того: чем пристальнее Симпсон приглядывался к звериным следам, тем яснее понимал – это вовсе не следы лося! Хэнк самым подробным образом обрисовал ему как-то особенности отпечатков, оставляемых копытами лосей, – и самца, и самки, и детёнышей; даже изобразил их на куске бересты. Сейчас же Симпсон столкнулся с чем-то совершенно иным. Эти следы были намного крупнее и шире, почти круглые, без чётких очертаний, свойственных отпечаткам лосиных копыт. Уж не медведю ли принадлежат эти следы? Ни одно другое животное никак не ассоциировалось в его сознании с тем, что он видел: тем более карибу – хотя, впрочем, в это время года они не заходят так далеко на юг, – ведь отпечатки карибу в любом случае должны были сохранить форму копыт.

То были некие зловещие знаки, некие таинственные письмена на снегу, оставленные неведомым существом, коварно выманившим человека за черту безопасности… И когда юноша соединил их в своём воображении с пронзительным, всепроникающим криком, нарушившим мёртвое рассветное безмолвие, голова его пошла кругом, а неописуемый страх вновь объял душу. Ему предстал самый ужасный вариант случившегося. Снова нагнувшись, чтобы получше рассмотреть жуткие отпечатки, он уловил рядом с ними слабое присутствие того же сладковатого, но нестерпимо острого запаха – и, отпрянув прочь, выпрямился во весь рост, борясь с позывом к тошноте.

Но память вновь услужливо подкинула хвороста в огонь: Симпсон зримо представил не прикрытые одеялом, высунувшиеся за пределы палатки ноги Дефаго; его тело, как бы насильно подтянутое к выходу; испуганное движение проводника, словно отшатнувшегося от чего-то ужасного, что ждало его снаружи… Новые эти подробности, соединившись воедино, безжалостно атаковали потрясённый разум юноши. Казалось, они зарождаются в бесконечных глубинах необъятного молчаливого леса, и дух древесных дебрей витал над юным богословом, прислушиваясь, приглядываясь к каждому его движению. Лесная глушь, обступив, теснила его.

Но вопреки всему, с отважной непреклонностью истинного шотландца Симпсон продолжил поиски, стараясь, по возможности, не терять из виду обнаруженный след, глуша в себе чувство ужаса, которое, как ему казалось, только ждало удобного момента, чтобы расслабить его собранную в комок волю. Оставляя бесчисленные зарубки на деревьях, дабы не заблудиться, он упрямо шагал всё дальше и дальше, время от времени громко провозглашая имя исчезнувшего своего компаньона. Частое звонкое постукивание топорика по древесным стволам отзывалось в голове Симпсона неестественным отголоском его собственных криков, и вскоре в душе юноши вновь зашевелился ужас: ведь это постукивание выдавало и само его присутствие здесь, и точное местонахождение, заставляя вообразить, что кто-то мог охотиться и за ним точно так же, как сам он шёл сейчас по чужим следам…

Симпсон изо всех сил отгонял от себя эту мысль, но она с завидным постоянством возвращалась к нему. Он понимал, что подобные рассуждения могут привести к дьявольской путанице в мозгу, которая способна нарушить душевное равновесие и привести к быстрой физической гибели.

Хотя снег и не раскинулся сплошным покровом, а лежал лишь узкими полосами на прогалинах между деревьями, поначалу идти по следу было нетрудно. Однако затем расстояния между отпечатками начали удлиняться и скоро достигли таких размеров, что стали казаться совершенно невероятными даже для самого крупного зверя, какого только можно вообразить. То были отдалённые друг от друга следы, похожие на краткие прикосновения к земле во время невероятных прыжков или даже перелётов по воздуху. Одно из таких расстояний Симпсон измерил – оно оказалось равным восемнадцати футам: засомневавшись в своих выводах, он попытался обнаружить на снегу хоть какие-то промежуточные отпечатки, но, к своему изумлению, не нашёл. Растерянность всё сильнее овладевала им. Более же всего смущало, заставляя подозревать даже некий обман зрения, то обстоятельство, что и шаги самого Дефаго увеличивались пропорционально шагам зверя и покрывали теперь абсолютно невероятные расстояния. Симпсон, обладавший куда более длинными ногами, не смог бы, даже совершая прыжки с разбегу, преодолеть и половины такой дистанции.

Эти отстоящие немыслимо далеко друг от друга следы двух пар столь сильно разнящихся между собой конечностей – свидетельство некоего ужасного, немыслимого бега, понуждаемого страхом или безумием, – породили в душе юноши невыразимое волнение. Он был потрясён и ошеломлён неожиданным открытием. Ничего более ужасного ему видеть не приходилось. Он шёл теперь по следу почти бездумно, механически, то и дело оглядываясь через плечо, словно проверяя, не преследует ли и его кто-нибудь такими же гигантскими скачками… И скоро он уже вообще перестал понимать, что могли означать эти неведомые отпечатки, оставленные на снегу какой-то ужасающей, дикой и неусмирённой тварью, постоянно сопровождаемые следами ног его товарища – маленького канадского француза, всего лишь несколько часов назад делившего с ним палатку, весело болтавшего, смеявшегося и даже что-то напевавшего…

Учитывая юный возраст и недостаточную опытность Симпсона, можно почти наверняка утверждать, что только прирождённая осмотрительность шотландца, воспитанного на уважении к здравому смыслу и логике, помогла ему сохранить душевное равновесие в столь необычайных обстоятельствах. В противном случае то, что он обнаружил некоторое время спустя, продолжая отважно продвигаться дальше по следу, должно было повергнуть его в паническое, неудержимое бегство – назад, в относительную безопасность стоянки, к теплу костра и замкнутому пространству палатки; но вместо этого ошеломляющие разум новые открытия лишь побудили его ещё крепче сжать пальцы на стволе ружья и всем сердцем, воспитанным для предстоящего служения Церкви, восслать к высоким небесам бессловесную мольбу о помощи. Вскоре оба следа – он сразу это понял – претерпели странные перемены; особенно пугающими были изменения, произошедшие с отпечатками человеческих ног.

Впрочем, поначалу переменам подверглись крупные следы – и Симпсон долго не мог поверить собственным глазам. То ли древесные листья, гонимые ветром, производили на снегу странную игру света и тени, то ли сухой снег, запорошивший, словно тонко размолотая рисовая мука, края следов, бросал на них световые блики. Или и в самом деле следы постепенно приобретали непонятную окраску? Так или иначе, но вокруг глубоких вмятин, оставленных на снегу конечностями неведомой твари, появился загадочный красноватый оттенок, который Симпсону поначалу куда больше хотелось приписать непонятному световому эффекту, нежели цветовому изменению в самом веществе снега. Присущий каждому новому следу и все более различимый огнистый отсвет привносил с собой в общую картину случившегося новый зловещий колорит.

Когда же, не в силах объяснить эту перемену и поверить в неё, Симпсон перенёс своё внимание на человеческие следы, желая уяснить, не несут ли и они в себе подобное свидетельство изменений, он, к своему ужасу, обнаружил нечто гораздо худшее. На последней сотне ярдов следы его компаньона начали принимать всё большее сходство с соседним, крупным следом! Изменения эти происходили почти неуловимо, но неоспоримо. И было трудно установить, с чего они начались. Результат же, однако, не вызывал сомнений. Следы были мельче, чётче, определённей и теперь являли собой точное подобие следов неведомой твари. Но, значит, и ноги человека тоже должны были измениться! Когда юноша окончательно осознал этот факт, что-то в уме его, охваченном отвращением и ужасом, восстало в яростном протесте.

Симпсон испытал минутное колебание, но, устыдившись собственного малодушия и преодолев нерешительность, сделал ещё несколько поспешных шагов вперёд. И остановился как вкопанный!.. Впереди, насколько хватал глаз, следы отсутствовали – словно их никогда и не было… Напрасно он метался из стороны в сторону, отмеряя одну сотню шагов за другой. Ему не удалось найти ни единого признака продолжения этих следов. Они – исчезли! Дальше простиралось ничто.

Вокруг возвышались отдельно стоящие крупные стволы елей, кедров, сосен; подлеска между ними практически не было. Симпсон, в отчаянии озираясь вокруг, обезумевший от горя, почти не помнящий себя, утративший способность рассуждать здраво и разумно, несколько минут не мог сдвинуться с места. Вернув самообладание, он вновь пустился на поиски следов – круг за кругом, ещё и ещё, но с неизменным результатом. Ноги, столь долгое время оставлявшие на поверхности снега отпечатки, теперь – это было очевидно, – оторвавшись от земли, вознеслись куда-то ввысь!

И именно в этот миг, миг крайнего горя и смятения, всепоглощающий ужас нанёс в самое сердце Симпсона новый, точно рассчитанный удар. Он грянул со смертоносной мощью, окончательно лишив шотландца присутствия духа. Бессознательно в некоем тайнике души юноша всё время ждал этого удара – и вот он грянул.

Высоко над головой послышался плачущий, до странности тонкий и заунывный, приглушённый неимоверной высотой и расстоянием голос проводника Дефаго. Звук этот низвергнулся на Симпсона с притихшего зимнего неба как гром, разящий безжалостно и ужасающе. Ружьё выпало из его рук и ударилось о мёрзлую землю. На миг Симпсон замер, словно в столбняке, застыв каждой клеточкой тела; затем сделал несколько шагов вперёд и, инстинктивно ища опоры, прислонился спиной к ближайшему дереву, безнадёжно опустив руки и утратив какое-либо подобие порядка в мыслях и в душе. Это было самое сокрушительное ощущение из всех, какие ему когда-либо доводилось испытывать в жизни; мозг и сердце юноши опустели, словно их продуло жестоким нежданным сквозняком.

– О! О, мои ноги… В них огонь!.. Они горят!.. О, какая безумная высота!.. – доносился с неба умоляющий о пощаде, мученический, летящий из немыслимых далей голос. И вдруг всё стихло, словно звуки голоса утонули в безмолвии дикой, ко всему прислушивающейся лесной глуши.

Симпсон почти не контролировал своих действий, ясно осознавая только одно: когда неожиданно для себя он принялся метаться из стороны в сторону, искать, звать, спотыкаясь о камни и древесные корни, безумно, неуправляемо рваться куда-то, – он рвался к нему, к Зовущему!.. Лишённый защиты памяти и разума, призванных ограждать человека от опасных реакций на всё неожиданное, он, подобно капитану корабля в бушующем море, готовому взять курс даже на призрачные, фальшивые огни, поддался страху, заполонившему сердце и душу. Ибо голосом этим взывали к нему Ужас Лесной Глуши – Непокорённая Мощь Далей – Обольщение Пустынных Мест, губящие человека, разрушающие само его существо. В единый миг юный шотландец постиг все муки, порождаемые безнадёжной, невозвратной утратой, муки неутолимых страстей и тоску душевного одиночества, которое ожидает в конце жизни каждого человека. Пламенем, летящим сквозь мрачные руины мыслей и чувств, маячил перед ним образ несчастного Дефаго, обречённого неведомой чуждой силой на отчаянный, бесконечный полёт в небесном просторе над этими древними лесами…

Казалось, что миновала вечность, прежде чем Симпсон нащупал твёрдую точку в хаосе спутанных, разрозненных чувств, на которую он смог наконец опереться, чтобы собрать волю в комок и заставить себя вернуться к доводам разума…

Крики с неба более не повторялись; хриплые зовы самого Симпсона не находили ответа; непостижимые силы безвозвратно взяли Дефаго под свою власть – и крепко держали в плену.

Но, вероятно, ещё долгие часы после случившегося Симпсон рыскал вокруг и оглашал окрестности своим зовом, ибо, когда он решился наконец прекратить бесплодные поиски и вернуться в опустевший лагерь на берегу залива Пятидесяти Островов, было уже далеко за полдень. Он возвращался с болью в душе; в ушах всё ещё звенели отзвуки рыдающего голоса Дефаго. С большим трудом Симпсон отыскал брошенное ружьё и собственный след, ведущий к стоянке. Острое чувство голода и необходимость сосредоточиться, чтобы быть в состоянии различать на стволах деревьев небрежно сделанные зарубки, помогали ему сохранять твёрдость духа. В противном случае временное помутнение рассудка могло достичь опасного предела, за которым человека ждёт гибель. Шаг за шагом к Симпсону возвращалось душевное равновесие, близкое к его нормальному, спокойному самоощущению.

И всё же обратный путь в грозно надвигающихся сумерках был ужасен. Расстроенные чувства по-своему трансформировали каждый звук: то Симпсону чудились за спиной чьи-то бесшумные, преследующие его шаги; то будто кто-то позади смеялся и перешёптывался; то за деревьями и валунами юноше мерещились зловеще пригнувшиеся неясные фигуры: они делали друг другу какие-то знаки, словно сговариваясь, едва он приблизится, напасть на него. Всякий шорох в листве заставлял его остановиться и прислушаться. Он шёл крадучись, стараясь производить как можно меньше шума, прячась за стволами деревьев. Лесные тени, до той поры дружески защищавшие и прикрывавшие его, сделались теперь врагами – они грозили, пугали, бросали ему вызов; в мрачном их великолепии для его испуганного, подавленного разума таился целый сонм всевозможных опасностей, ибо надвигающаяся темнота делала их загадочно неразличимыми. За каждой подробностью уже случившегося и того, что ждало впереди, крылось предчувствие ужасной, неминуемой гибели.

Как ни удивительно, но юному шотландцу удалось вернуться на стоянку победителем; люди, наделённые несравненно большим опытом и зрелым умом, могли бы выйти из тех же тяжёлых испытаний с куда меньшим успехом. Отныне Симпсон был предоставлен самому себе, но все его последующие действия доказали, что он способен правильно оценить своё положение. Спать было нельзя – это не вызывало сомнений, но равным же образом представлялось крайне неразумным пускаться незнакомой дорогой, в кромешном мраке в обратный путь, к главной стоянке; и он, не выпуская из рук ружья, просидел всю ночь перед костром, не позволяя огню ни на минуту угаснуть. Мучительная, тревожная напряжённость этого чуткого бодрствования навсегда запала ему в душу; но ночь прошла без новых потрясений, а с первыми же проблесками рассвета Симпсон двинулся в долгий обратный путь к главной стоянке, чтобы призвать на помощь друзей. Он снова приколол к сучку записку, объясняющую причину его отсутствия и указывающую место, где спрятаны спички и достаточный запас провизии, – хотя едва ли теперь можно было надеяться, что к ним прикоснётся рука человека!

Уже одно то, как Симпсон без проводника преодолел путь через лесные чащи и озеро, само по себе достойно целого рассказа – слушателям юного богослова довольно было впоследствии и этих подробностей, чтобы всей кожей почувствовать отчаянное, напряжённое одиночество человека, попавшего в ловушку Лесной Глуши, которая цепко держит его своими бесконечно длинными руками и насмехается над ним. Нельзя было не восхититься неукротимой волей и отвагой юноши.

Симпсон вовсе не похвалялся своей смекалкой или сноровкой, когда утверждал, что двигался по едва приметному следу практически бездумно, механически. Именно это, скорее всего, и помогло ему. Он положился на руководящую силу подсознания, инстинкта, на некое чувство врождённой способности ориентироваться в пространстве, свойственное животным и дикарям. Так или иначе, Симпсону удалось преодолеть весь этот сложный путь и выйти в конце концов к тому месту, где Дефаго три дня назад укрыл спасительный челнок; слова проводника, брошенные тогда как бы между прочим, глубоко засели в памяти юноши: «Если со мной что случится, постарайся вернуться к лодке по… зарубкам… А дальше плыви прямо на запад, к солнцу… Так до лагеря и доберёшься…»

Хотя солнце не больно-то баловало Симпсона своим присутствием, оно было для него единственно верным проводником, и он до конца использовал этот природный компас; и вот наконец с облегчением юноша уселся в утлую лодчонку, чтобы проделать по воде последние двенадцать миль пути, с радостью осознавая, что зловещий лес остался далеко позади. К счастью, на этот раз воды были спокойны, и, вместо того чтобы держаться более безопасного берега, Симпсон взял курс на самую середину озера, сократив таким образом путь на целых двадцать миль. Повезло ему и в том, что двое других охотников вернулись на место главной стоянки раньше, чем он. Огонь разожжённого ими костра послужил ему путеводной звездой: не будь её, пришлось бы ему, скорее всего, рыскать вдоль берега всю ночь напролёт.

Близилась полночь, когда приставшая к берегу лодка прошуршала наконец днищем по песку небольшой бухты. Хэнк, Панк и дядя Симпсона, Кэскарт, пробуждённые ото сна криками с озера, поспешили к берегу и помогли юноше – этому шотландскому образчику человеческой породы, физически измождённому и духовно сломленному, – пошатываясь, преодолеть последние десятки шагов по скалистой тропе, ведущей к загасшему костру.

Вторжение прозаической дядиной фигуры в призрачный мир колдовских превращений и ужаса, окружавший Симпсона в течение двух суток, показалось юноше – как он того ни ждал – неожиданным и невероятным и немедленно произвело благотворное воздействие, позволив взглянуть на случившееся как бы со стороны. Живительные звуки родного голоса, воскликнувшего: «Хэлло, мой мальчик! Ну теперь-то что стряслось?» – и энергичное пожатие сухощавой крепкой руки вернули его к иному уровню суждения об окружающем. Внезапная перемена чувств словно омыла его душу. Он даже устыдился своей слабости – как мог он позволить себе так «распуститься»? Привычное, свойственное его нации здравомыслие взяло верх, и Симпсон вновь бодро вскинул голову.

Эта внутренняя перемена, без сомнения, позволит объяснить, почему Симпсон вдруг почувствовал, как трудно будет рассказать дяде и Хэнку, ожидавшим у костра начала его истории, о том, что произошло, – в подробностях, ничего не упустив. Впрочем, даже немногих его фраз оказалось достаточно, чтобы все трое тотчас приняли решение: утром как можно раньше отправиться на поиски Дефаго; а поскольку Симпсону предстояло выступить в роли проводника, прежде всего ему следовало подкрепиться и, уж само собой, хорошенько выспаться. Доктор Кэскарт, оценивший состояние племянника с куда большей проницательностью, чем тот подозревал, настоял на небольшой инъекции морфия, после чего Симпсон проспал шесть часов как убитый.

Когда впоследствии юный богослов представил своим слушателям более обстоятельный отчёт о случившемся, обнаружилось, что в первом, кратком рассказе он опустил многие весьма существенные подробности. В те минуты под пристальным взглядом дяди, всем своим обликом олицетворявшего трезвое, прозаическое отношение к жизни, юноша не осмелился упомянуть о них. А потому спутники его пришли к простому, лежащему на поверхности выводу: по всей видимости, ночью несчастного Дефаго постиг острый, необъяснимый приступ безумия – очевидно, ему померещилось, будто кто-то или что-то «зовёт» его к себе, и он, не помня себя, без ружья и пищи кинулся в лес, где и обречён – если ему не будет вовремя оказана помощь – на ужасную, мучительную смерть от холода и голода. Более того, «вовремя» в данной ситуации означало «немедленно».

Однако на другой день – а они двинулись в путь в семь утра, оставив лагерь на попечение Панка с наказом в любое время иметь наготове еду и разожжённый костёр, – Симпсон счёл возможным раскрыть перед дядей пошире истинную подоплёку произошедшего, хотя, по правде сказать, о чём юноша даже не догадывался, новые подробности были искусно вытянуты из него с помощью весьма тонко проведённого допроса. К тому времени, как охотники достигли места, где была укрыта лодка, Симпсон уже успел рассказать о смутном намёке проводника на существо, которое тот называл Вендиго; о всхлипываниях Дефаго во сне; проговорился он также и о других симптомах душевного беспокойства своего компаньона, признавшись, что и на него самого этот «особенный» запах – «острый и едкий, словно исходящий от льва» – произвёл ошеломляющее впечатление. А когда они пересекали залив Пятидесяти Островов и снова выдался свободный час, с языка его сорвалось ещё одно смущённое признание – в том, что, услышав с неба отчаянный зов исчезнувшего проводника, он впал в поистине истерическое состояние. Юноша не посмел повторить прозвучавшие в этом вопле странные, казавшиеся нелепыми фразы. С той же робостью, описывая процесс постепенного уподобления, пусть и в миниатюре, отпечатков человеческих ног следам животного, он не решился рассказать, что расстояния между ними становились с каждым гигантским скачком всё более непостижимыми, совершенно неимоверными. Постоянно балансируя между боязнью уронить собственное достоинство и желанием во всём остальном остаться честным и искренним, Симпсон мучительно пытался решить, о чём всё-таки следовало сказать открыто и что было бы лучше утаить. Он, к примеру, поведал товарищам, как отпечатки на снегу постепенно стали принимать огненный оттенок, но не упомянул, что тело и постель проводника оказались наполовину вытащенными из палатки…

В результате всех этих его колебаний и недомолвок доктор Кэскарт – всегда почитавший себя тонким психологом – достаточно убедительно заключил, что в какой-то момент разум племянника, угнетённый чувством одиночества, смятения и страха, спасовал перед нервным перенапряжением и поддался галлюцинациям. Поминутно всячески одобряя действия Симпсона, Кэскарт тем временем установил главное: где, когда и как племянник утратил власть над собой. Он призвал юного богослова оценить собственное поведение по справедливости – в какие именно моменты Симпсон считает свои действия достойными самой высокой похвалы, а в какие он проявлял больше нерассудительности, нежели можно было допустить даже при минимально реалистической оценке наблюдаемых фактов. То есть подобно многим другим убеждённым материалистам доктор Кэскарт исходил из констатации явной недостаточности уровня человеческих знаний, ибо его лесной интеллект вообще не допускал возможности обретения искомой достаточности.

– Воздействие ужасного одиночества, затерянности человека в первородной пустыне, – рассуждал он, – не может оставить незатронутым ни один ум – любой ум; то есть я, конечно, имею в виду людей, обладающих высокой способностью к воображению. Мне и самому, когда я был в твоём возрасте, довелось испытать такое же воздействие дикого мира на мои не закалённые ещё чувства. Зверь, бродивший возле нашей стоянки, был, без сомнения, обыкновенным лосем – общеизвестно, что «зов», или «клич», лося порой может приобретать весьма своеобразное звучание. Иллюзия странной окрашенности крупных следов была, очевидно, вызвана неким искажением твоего зрительного восприятия, обусловленного вполне понятным волнением. Размеры отпечатков на снегу и расстояния между ними мы определим точнее, когда прибудем на место. А услышанный тобой голос с неба – это всего лишь одна из обычнейших форм галлюцинаций, вызываемых нервным возбуждением – перевозбуждением, мой дорогой мальчик, вполне извинительным и, позволь мне ещё добавить, блестящим образом взятым твоей волей под контроль. В заключение же я обязан прямо заявить: в столь исключительных обстоятельствах ты действовал с необыкновенным мужеством, ведь боязнь потерять в лесной глуши самообладание почти непреодолима; доведись мне самому оказаться на твоём месте, я далеко не уверен, что сумел бы хотя бы на четверть повести себя так же умно и решительно, как ты. Единственное, чему я пока не могу найти объяснение, – это проклятому запаху, о котором ты говорил.

– Но клянусь, меня от него чуть не стошнило! – воскликнул Симпсон. – У меня даже голова закружилась!

Позиция невозмутимого всезнания, занятая дядей лишь по праву знакомства с несколько большим числом психологических дефиниций, вызвала в племяннике желание хоть с чем-то не согласиться. Нет ничего легче, чем с видом всепонимающего мудреца истолковывать не испытанные самим переживания.

– В этом запахе сквозил оттенок какой-то безнадёжности, даже несчастья и, я бы сказал, ужаса, вот, пожалуй, и всё, больше здесь нечего добавить, – заключил Симпсон, обводя взглядом невозмутимо спокойную фигуру сидящего рядом с ним дяди.

– Можно только поражаться, – тут же откликнулся Кэскарт, – что в такой ситуации тебе не почудилось что-нибудь похуже.

Бесстрастные эти слова, отметил про себя юноша, повисли в некоем пространстве между имевшей место правдой и тем, как её интерпретировал его дядя.

За разговорами они добрались наконец до покинутой Симпсоном стоянки, где обнаружили остывшее кострище, а на колышке рядом с ним – никем не тронутую записку. Тайничок с провизией, устроенный неопытными руками, уже успели отыскать и разорить ондатра, норка и белка. Продукты были растащены до последней крошки, остались лишь рассыпанные по поляне спички.

– Ну что ж, – громко, по своему обыкновению, констатировал Хэнк, – здесь его точно нет! Клянусь Богом, это так же верно, как то, что уголька в преисподней хватит на всех с избытком! А вот найти его теперь будет куда труднее, чем мне попасть в рай и торговать там венчиками для праведников!

Он пересыпал свою речь словечками, которые прежде не позволил бы себе употребить в присутствии юного богослова, но мы из уважения к читателю предпочли опустить их.

– По мне, так рассусоливать тут нечего, – добавил Хэнк решительно, – берём ноги в руки – и ходу!

Нехитрые, будничные признаки недавнего присутствия Дефаго на опустевшей стоянке подействовали на всех троих угнетающе, заставив их с особой остротой и болью почувствовать опасность нынешнего его положения, чреватого угрозой скорой гибели, которая рисовалась им мучительной и ужасной. Особенно подействовал на них вид опустевшей палатки с постелью из пихтового лапника, всё ещё примятой и уплощённой, словно бы напоминающей о том, что совсем недавно Дефаго находился в такой близости к ним. Симпсон, смутно чувствуя, что каждое его слово может оказаться решающим для успеха поисков, вполголоса принялся уточнять подробности произошедшего. Теперь речь его текла сдержанней и спокойней, хотя долгие переходы, конечно же, сильно утомили юношу. Дядин подход к объяснению деталей, а более всего его стремление «найти всему достаточно понятное истолкование» всё же оказались полезны, так как помогали племяннику несколько охлаждать эмоции, то и дело возбуждаемые вновь ожившими воспоминаниями о случившемся.

– Он кинулся туда. – Симпсон указал рукой направление, в котором исчез проводник. – Помчался, как олень, прямиком между теми берёзой и сосной…

Хэнк и доктор Кэскарт переглянулись.

– А в двух милях отсюда, если двигаться по прямой, – продолжал Симпсон, и в голосе его вновь послышался трепет пережитого ужаса, – я обнаружил следы и шёл по ним, пока они вдруг не исчезли – начисто, будто и не было!..

– А где ты услышал, что он зовёт тебя, где почуял вонь и увидел все прочие распроклятые штучки? – вступил в разговор Хэнк, и столь необычное для него многословие выдало всю остроту переживаемого им горя.

– И в каком месте волнение довело тебя до галлюцинации? – вполголоса, но достаточно громко, чтобы племянник мог расслышать, добавил к сказанному Хэнком доктор Кэскарт.

До темноты оставалось добрых два часа, и нельзя было терять ни минуты. Доктор Кэскарт и Хэнк немедленно отправились по следу, оставив измождённого юношу на стоянке: ему предстояло поддерживать огонь в костре и одновременно отдыхать.

Руководствуясь зарубками Симпсона на стволах деревьев, а кое-где и отпечатками на снегу, они шли достаточно быстро. Но часа через три совсем стемнело, и пришлось ни с чем вернуться обратно. Свежевыпавший снег запорошил почти все следы, и, хотя Кэскарт и Хэнк успели добраться до места, откуда Симпсон повернул назад, им не удалось обнаружить присутствия ни единого живого существа – ни человека, ни зверя. А впереди и вовсе снег лежал девственно непотревоженным.

Предстояло решить, что предпринять дальше, – хотя, в сущности, нечего было и пытаться сделать больше того, что они уже сделали. Поиски могли растянуться на многие недели без каких-либо шансов на успех. Недавно выпавший снег свёл на нет все их надежды. Приунывшие, помрачневшие охотники собрались вокруг костра, чтобы поужинать. И в самом деле, было над чем призадуматься – на Крысиной переправе несчастного Дефаго ждала жена. Его случайные заработки были единственным средством существования для всей семьи.

Теперь, когда охотникам открылась правда во всей её очевидной жестокости, стало ясно, что бесполезно и дальше пытаться скрывать что-то друг от друга или недоговаривать. Без утайки и недомолвок открыто рассуждали они о том, что произошло и можно ли в сложившейся ситуации ещё хоть что-нибудь предпринять. Это был не первый случай – даже на памяти доктора Кэскарта, – когда человек не выдерживал искушения одиночеством и терял рассудок; к тому же Дефаго и без того был предрасположен ко всякого рода странностям, в крови его уже растекалась меланхолия, усугубляемая запоями, которые порой длились неделями. И что-то на этот раз – никто никогда не сможет сказать, что именно, – послужило последним толчком к пропасти безумия, только и всего. И он ушёл – ушёл в нескончаемую глушь лесов и озёр, чтобы погибнуть от холода и истощения. Шансы на то, что он сумеет вернуться на стоянку, были ничтожны; овладевшее им бредовое состояние могло усугубиться, а в таком случае и до насилия над собой недалеко, хотя оно лишь приблизит ужасный конец. И, быть может, пока они беседуют тут у костра, самое худшее уже свершилось. Однако, по предложению Хэнка, старого и закадычного приятеля Дефаго, было решено провести ночь на стоянке, а весь следующий день от рассвета до темноты посвятить самым тщательным, какие только возможны, поискам пропавшего проводника. Прилегающую к лагерю часть леса они поделили на три сектора – по числу отправляющихся на поиски людей и принялись уточнять мельчайшие детали плана, ибо понимали, что обязаны предпринять всё, на что только способен в подобных обстоятельствах человек.

Не обошли они в разговоре и ту особую форму, в какой проявилось воздействие Ужаса Лесной Глуши на разум несчастного Дефаго. Хэнку, в общих чертах знакомому с легендой о Вендиго, эта тема, судя по всему, была не по вкусу, и он неохотно участвовал в беседе. Впрочем, Хэнк признал, что нескольким индейцам уже довелось осенью прошлого года «видеть Вендиго» на берегах залива Пятидесяти Островов – вот почему Дефаго и не был расположен охотиться в этих местах. Посмеявшись над другом и переубедив его, Хэнк сейчас, ясное дело, испытывал раскаяние, ибо в каком-то смысле способствовал гибели Дефаго. «Когда кто-нибудь из индейцев сходит с ума, – пояснил он, обращаясь, пожалуй, больше к самому себе, нежели к собеседникам, – всегда говорят, что он, дескать, „видел Вендиго“. А старина Дефаго был так суеверен – аж до самых пяток!..»

Тогда-то Симпсон, сочтя оборот беседы вполне подходящим, и пересказал заново всю историю, все свои недавние переживания, не скрыв на этот раз ни единой подробности, в том числе и собственных чувств и страхов. Он опустил только странные слова Дефаго, которые тот выкрикивал с высоты.

– Но, дорогой мой, я полагаю, что Дефаго достаточно подробно рассказал тебе легенду о Вендиго, – продолжал гнуть свою линию доктор Кэскарт. – А в таком случае можно допустить, что впечатляющая эта выдумка запала тебе в душу и под воздействием возбуждённой фантазии и волнения развилась в твоём воображении дальше – не так ли, мой мальчик?

И тогда Симпсон выложил всё от начала до конца. Дефаго, объяснил он, только мельком упомянул об этой странной твари. Сам же он, Симпсон, никогда раньше не слышал легенду о Вендиго и, насколько помнит, ничего не читал о ней. Даже само это слово ему незнакомо.

Без сомнения, Симпсон говорил правду, и доктор Кэскарт вынужден был скрепя сердце допустить необычность всего случившегося. Но об этом свидетельствовали не слова доктора, а прикрывавшая их тень неуверенности в собственной правоте. Опиравшийся спиной о крепкий толстый ствол дерева, Кэскарт то и дело наклонялся к угасавшему костру и ворошил его, заставляя вновь ярко пылать; прежде всех улавливал он малейший звук в сгустившейся ночной мгле – плескание рыбы в озере, потрескивание сухого сучка в лесу, шуршание снега, упавшего с ветки под воздействием жара костра. Изменился и тон его голоса – теперь доктор говорил тише и не так самоуверенно. На маленькой охотничьей стоянке уже хозяйничал страх, и при общем желании всех присутствующих переменить тему единственным, о чём они, казалось, способны были сейчас рассуждать, оставалось всё то же – источник подступившего к ним ужаса. Все их усилия были тщетны: ни о чём другом разговор не завязывался. Лишь Хэнку удавалось держать себя в руках и ограничиваться редкими замечаниями. Но и он больше не смел повернуться к темноте спиной. Лицо его постоянно было обращено в сторону леса, и когда возникала нужда подбросить в костёр дров, он старался не уходить за ними ни на шаг дальше, чем требовалось.

Охотников плотно обступила стена безмолвия: снег лежал ещё тонкой пеленой, но и её было довольно, чтобы умертвить все звуки в лесу, а окрепший к вечеру мороз властвовал над природой. Слышались только приглушённые человеческие голоса да слабое гудение пламени. Лишь изредка где-то рядом ощущался лёгкий трепет, подобный вибрации крылышек мотылька. Было очевидно, что никому не хотелось идти спать. Тем временем близилась полночь.

– Что ж, легенда сама по себе весьма причудлива, – после долгого молчания произнёс доктор, продолжая разговор просто для того, чтобы нарушить паузу. – Но ведь, по правде сказать, Вендиго не что иное, как олицетворенный Зов Ветра, который слышат лишь некоторые люди, – слышат на собственную погибель.

– Во-во, – откликнулся вдруг Хэнк. – И когда услышишь такое, ни в чём не усомнишься. Ведь обращаются прямо к тебе и называют тебя по имени.

Снова повисла томительная пауза. И тут доктор Кэскарт вернулся к тому, о чём никто уже не хотел говорить, – и с такой настойчивостью, что заставил своих собеседников заёрзать.

– Это иносказание весьма правдоподобно, – отметил он, вглядываясь в окружавшую их темноту, – ведь голос, как утверждают, напоминает все наводящие тоску лесные звуки – шум ветра, шорох падающей воды, звериные крики и прочее в том же роде. И стоит поддавшемуся слабости человеку услышать такое – ему, считай, конец! Самые же уязвимые места жертвы этого наваждения – ноги и глаза; ноги, как вы понимаете, страдают из-за их стремления к неустанному странствованию; глаза – из-за жадности к наслаждению красотой. Бедняга на бегу развивает такую скорость, что у него начинают кровоточить глаза, а ноги сжигает жар.

Доктор Кэскарт продолжал тревожно вглядываться в ночной мрак. Голос его снизился до едва слышного шёпота.

– Потому и говорят, – добавил он, – что Вендиго сжигает ноги своей жертвы; очевидно, это происходит из-за их сверхъестественного трения о почву, вызванного неимоверной скоростью передвижения, – так они и горят, пока вовсе не отпадут, а на их месте не отрастут новые, как у самого Вендиго.

Симпсон слушал речь дяди со всё возрастающим изумлением и ужасом, но ещё больше его пугала необыкновенная бледность, разлившаяся по лицу Хэнка. Юный богослов с трудом сдерживал желание заткнуть уши и закрыть глаза.

– Но ведь ноги даже не касаются земли, – медленно, намеренно растягивая слова, произнёс Хэнк, – человек летит так высоко, что ему кажется, будто это звёзды обжигают его. Только иногда Вендиго делает тяжёлые, длинные прыжки, пролетая над вершинами деревьев, а потом швыряет свою жертву с высоты на землю подобно тому, как морской ястреб швыряет пойманную рыбёшку, чтобы убить её, прежде чем съесть. Однако, в отличие от ястреба, Вендиго избрал себе самую что ни на есть никудышную пищу – мох! – Хэнк натянуто рассмеялся. – Пожиратель мха – вот он кто такой, этот Вендиго! – И проводник обвёл возбуждённым взглядом лица собеседников. – Да, пожиратель мха! – повторил он, сопроводив свои слова целым каскадом самых замысловатых, какие только мог изобрести, ругательств.

Но Симпсон уже уловил затаённую подоплёку этого разговора. Больше всего его компаньоны – сильные и многоопытные, хотя и каждый на свой лад, – боялись сейчас молчания. Они продолжали говорить и говорить, стремясь побороть само время. Непрерывным потоком слов они боролись с окружавшим их мраком, с нарастающим паническим ужасом, с покаянной мыслью о том, что посмели незваными гостями вступить в этот чуждый, враждебный им мир – они готовы были на всё, лишь бы не позволить возобладать над собой самым худшим, тщательно скрываемым от других опасениям. Куда менее опытный юноша, переживший накануне жуткую бессонную ночь, имел сейчас некоторое превосходство над ними. Он уже достиг той крайней степени ужаса, за которой неизбежно следует тупая невосприимчивость к нему. Эти же двое – и ироничный, всё подвергающий холодному анализу доктор, и прямодушный, своенравный «лесной житель» – испытывали глубокий душевный трепет.

Тянулись часы, а трое человеческих существ, осмелившихся забраться в самую пасть Дикой Природы, продолжали сидеть у костра, коротая время в негромких разговорах, безрассудно толкуя об ужасной, не дающей им покоя легенде, ни на миг не забывая о грозящей опасности и собирая все силы для возможной схватки с невидимым врагом. Силы, конечно же, были неравны, ибо Дикая Природа уже использовала преимущество первого удара – и взяла заложника. Судьба несчастного Дефаго нависала над ними грозовой тучей, и напряжение в конце концов стало невыносимым.

Хэнк первым не выдержал последней, самой длительной паузы, оборвать которую, казалось, никто из них уже был неспособен, – и он позволил вырваться на свободу накопившемуся напряжению; произошло это весьма неожиданным образом: Хэнк вдруг вскочил на ноги и издал невообразимо громкий, душераздирающий вопль, разнёсшийся далеко по ночному лесу. Чтобы усилить свой зов, он неоднократно прерывал его звучание, потрясая перед губами ладонью.

– Это для Дефаго, – объяснил он тут же, оглядев своих компаньонов со странным, вызывающим смехом, – готов биться об заклад, – здесь мы опускаем всю сопутствующую его речи замысловатую брань, – что мой старый приятель крутится сейчас где-то совсем близко от нас.

Неистовство и безрассудство выходки Хэнка, весь этот крайне нелепый спектакль произвели соответствующий эффект – Симпсон в испуге и изумлении привскочил на месте, а доктор, вдруг утратив обычное хладнокровие, даже выпустил трубку изо рта. Конечно, лицо Хэнка было ужасно, но Кэскарту тем не менее не следовало позволять себе обнаруживать перед всеми подобную слабость. В следующую же минуту в глазах его засверкал гнев, доктор неспешно поднялся на ноги и глянул с упрёком в лицо своему не в меру возбудившемуся проводнику. Поступок Хэнка был глуп, опасен и, конечно, абсолютно недопустим, поэтому Кэскарт намеревался подавить его нелепый бунт в зародыше.

Предположить, что могло бы произойти на стоянке в следующую минуту, не так уж трудно, хотя предположения отнюдь не всегда соответствуют действительности, тем более что времени на долгие рассуждения не было: вслед за глубоким безмолвием, поглотившим неистовый вопль Хэнка, как бы в ответ на этот душераздирающий призыв в ночном небе над головами охотников что-то промчалось с ужасающей скоростью – нечто громадное, неотвратимое, заполнившее собой всю окружающую массу воздуха, а ниже – между деревьями – прозвучал слабый, испуганный, исполненный неописуемой муки, взывающий о помощи человеческий крик:

– О! О! Какая ужасная высота! О, мои ноги! Они горят! Они в огне!..

Хэнк, белый как мел, с глупым, растерянным видом оглядывался вокруг. Доктор Кэскарт с выражением крайнего ужаса повернулся к палатке, словно ища в ней убежища, и издал невнятный возглас, но тут же застыл на месте, не в силах пошевелиться. Единственным, кто сумел до известной степени сохранить присутствие духа, был Симпсон. Он уже слышал прежде призывы Дефаго с небес, да к тому же был слишком испуган, чтобы немедленно отреагировать на произошедшее.

Придя в себя и обернувшись к поражённым своим товарищам, он почти спокойно произнес:

– Именно этот крик я тогда и слышал и примерно те же слова!

А затем, обратив лицо к небу, начал громко взывать:

– Дефаго! Дефаго! Спустись! Спустись к нам!

Но прежде чем его компаньоны успели осознать случившееся, в ближнем лесу что-то тяжело прогромыхало, прорываясь сквозь древесные кроны, и, ударяясь о ветви, с глухим грохотом упало на мёрзлую землю. Треск и шум, пронесшиеся по лесу, были ужасающи.

– Это он, да поможет ему милостивый Господь! – вырвался из уст Хэнка полуприглушённый испуганный шёпот; рука его непроизвольно потянулась к висящему на поясе охотничьему ножу. – И он уже идёт сюда! Да, он идёт сюда! – добавил Хэнк с испуганным, бессмысленным смехом, как только стали отчётливо слышны тяжёлые, неверные шаги – кто-то с хрустом и скрипом, ступая по снегу, двигался сквозь мрак к световому кругу, образуемому пламенем костра.

Шаги неотвратимо приближались, а трое мужчин недвижно и бессловесно стояли вокруг костра. Доктора Кэскарта будто парализовало, он был не в силах даже перевести взгляд. Лицо Хэнка выдавало душевную муку – казалось, он готов совершить новый отчаянный поступок, но не может ни на что решиться. В эту минуту он был словно вытесан из камня. Все трое походили на застывших в испуге детей, являя собой олицетворённый ужас. Разглядеть что-либо в кромешной тьме не представлялось возможным, а тем временем шаги всё приближались, все слышней становился хруст мёрзлого снега. Бесконечное – слишком долгое, а потому почти нереальное, – это размеренное и неотвратимо беспощадное приближение шагов было отвратительным и ненавистным.

Наконец непроглядный мрак словно вытолкнул из себя смутную, едва различимую фигуру. Она вступила в полосу той неопределённой освещённости, где ночные тени перемешивались с колеблющимся светом костра, и остановилась футах в десяти от охотников, устремив на них пристальный взгляд. Но тут же, совершив порывистое, судорожное движение, таинственная фигура, как бы управляемая кем-то на расстоянии, снова стала перемещаться вперёд, всё ближе к костру, к яркому свету – только теперь охотники различили в ней очертания человека, и этим человеком был Дефаго.

Казалось, что лица наблюдавших за этой сценой людей спрятались за масками страха – из мира реальности, преодолевая грань нормального человеческого видения, три пары неподвижных глаз будто смотрели теперь в Неведомое.

Дефаго медленно продвигался вперёд, поступь его была всё такой же неуверенной и тяжкой; сначала он направился как бы ко всем троим сразу, не выделяя никого из них, но затем резко повернул голову и уставился на Симпсона. От губ его отделился странный звук и раздался знакомый голос Дефаго:

– Я здесь, босс Симпсон. Меня кто-то звал. – Голос звучал еле слышно, холодно и бесстрастно, он казался натужным, задыхающимся, словно каждое слово давалось с необычайным напряжением. – Я здесь, я всё время в полёте, в этом адском огне.

И Дефаго засмеялся, неуклюже поворачиваясь, как бы кивая головой в сторону двух других обращённых к нему полулиц-полумасок.

Но этот смех неожиданно вернул к жизни охотников, только что являвших собой ряд восковых фигур с ярко-белыми лицами. Хэнк тотчас прыгнул вперёд, изрыгая поток ругательств, – столь причудливых и вычурных, что Симпсону не удалось различить в них почти ни одного английского слова, и он даже принял речь проводника за индейскую тарабарщину или неведомый ему жаргон. Но чутьё подсказало юноше, что неожиданный выпад Хэнка, вторгшегося в пространство между Дефаго и обоими шотландцами, оказался как нельзя более желательным и своевременным. Однако и доктор Кэскарт, несколько оправившийся от испуга, также сделал два или три медлительных, тяжёлых шага вперёд.

Позже Симпсон с огромным трудом, весьма смутно мог припомнить свои слова и действия в последующие несколько секунд, ибо глаза отвратительного, ужасного призрака испытующе-пристально уставились в его собственные глаза и находились в такой непосредственной близости, что юноша совершенно растерялся. Он мог лишь недвижимо стоять, не произнося ни слова. Симпсон не обладал закалённой волей старших своих товарищей, позволявшей им действовать вопреки любому душевному потрясению. Он наблюдал за происходящим как бы через стекло, отчего все казалось почти нереальным и напоминало дурной сон. Он вспоминал потом, что поток бессмысленных ругательств Хэнка перемежался властными, твёрдыми и повелительными фразами дяди, в которых говорилось что-то о пище, о виски, о костре и тепле, об одеялах и прочем… А далее над всем воцарилась бьющая в ноздри струя всепроникающего, необычного, ошеломляющего, мерзкого и в то же время сладковато-дурманящего запаха, которым сопровождалось всё, что происходило на стоянке в последующие минуты.

И однако именно Симпсон – куда менее опытный и искушённый, чем его компаньоны, – повинуясь спасительному инстинкту, произнёс фразу, немного разрядившую напряжённую психологическую атмосферу и выразившую тяжкое сомнение, терзавшее сердце всех троих охотников.

– Ты… ты в самом деле Дефаго? – спросил он тихим, прерывающимся от ужаса голосом.

И, прежде чем кто-либо успел хотя бы шевельнуть губами, зазвучал громкий, решительный голос доктора Кэскарта:

– Ну разумеется! Разумеется, это он! Неужели вы сами не видите?! Просто он едва жив от холода, истощения и страха. Случившееся с ним кого угодно могло довести до неузнаваемости.

Этими словами доктор Кэскарт пытался убедить в своей правоте не столько других, сколько самого себя. И лишь подчёркнутая выразительность и горячность речи выдавали затаившееся в его душе сомнение. Он говорил и двигался, не отнимая от носа платка. Омерзительный запах был вездесущ.

Сидевший теперь возле жаркого костра закутанный в одеяло человек – жалкий, съёжившийся, прихлёбывающий виски и держащий в исхудавшей руке еду – имел сходство с Дефаго, каким они привыкли его видеть, не большее, чем портрет шестидесятилетнего старика – с дагерротипом, сделанным с того же человека в ранней его юности, да к тому же в костюме давних времён, ушедших поколений. Невозможно найти слова, чтобы хоть приблизительно описать эту жуткую карикатуру, эту пародию, выдающую себя в неверном свете костра за истинного, живого Дефаго. Впоследствии, перебирая в памяти обрывки тех давних, тёмных и ужасных впечатлений, Симпсон утверждал, что в лице новоявленного Дефаго было больше животного начала, нежели человеческого, что черты его имели странные, неправильные пропорции, кожа головы и рук отвисала расслабленно и вяло, как если бы её до того долго мяли и растягивали. Лицо его смутно напоминало юноше жуткие рожи, какие для забавы делают из бычьих пузырей уличные торговцы на Ладгейт-хилле, – резко меняющие свои черты, когда их сильно надувают, они, сжимаясь, издают слабые жалобные звуки, сходные с человеческим голосом. Такими же мерзкими казались Симпсону лицо и голос создания, назвавшегося Дефаго. Кэскарт, пытавшийся много времени спустя передать словами это неописуемое явление, говорил, что так могли бы выглядеть лицо и тело человека, прошедшего испытание внезапно и сильно разреженным воздухом – когда атмосферное давление меняется столь резко, весь организм грозит разорваться в клочья, а позже принимает некий несообразный вид.

И один лишь Хэнк, убитый горем, потрясённый до глубины души неистовым потоком переживаний, с которыми он никогда не имел дела и которых не понимал, расставил наконец всё на свои места. Отойдя от костра на некоторое расстояние и заслонившись на мгновение ладонями от ослепляющего света, он принялся громко вопить – и в голосе его невероятным образом слились ярость и нежность:

– Ты не Дефаго! Совсем, совсем не Дефаго! Будь я проклят, если это ты, старый мой приятель, каким я знаю тебя вот уже двадцать лет! – Свирепым, ненавидящим взглядом он упёрся в съёжившуюся у костра фигуру, словно желая испепелить её дотла. – Хоть убей, это не ты! Пусть мне суждено до скончания века швабрить пол в преисподней клочком ваты на зубочистке, да хранит меня милосердный Господь! – продолжал Хэнк, сопровождая свои вопли отчаянными жестами, выражающими крайний ужас и отвращение.

Не было силы, способной сейчас оборвать его крик. Стоя в стороне от костра, он исторгал свои вопли с видом человека, в которого со всех сторон впиваются жала всего того, на что страшно было смотреть, что невозможно было слышать, – ибо Хэнк говорил правду. Он повторял свой приговор десятками самых разнообразных способов – один другого ухищрённей и замысловатей. Крики его эхом отдавались в окрестных лесах. Казалось, ещё минута – и он набросится на ненавистного «чужака» – рука его так и рвалась к висевшему на поясе длинному охотничьему ножу.

Но Хэнк не сделал этого, он не предпринял вообще ничего, и весь его бурный, неистовый порыв разрешился чуть ли не слезами. Крики вдруг резко оборвались, Хэнк как подкошенный рухнул на землю, и подбежавший к нему доктор Кэскарт уговорил его пойти в палатку и лечь. Но и оттуда Хэнк продолжал пристально следить за всем, что происходит у костра; его бледное, искажённое страхом лицо время от времени появлялось за приоткрытым пологом палатки.

Доктор Кэскарт, неотступно сопровождаемый племянником, который по-прежнему ухитрялся лучше остальных сохранять спокойствие духа, снова подошёл к костру и остановился напротив странной фигуры, склонившейся к огню. Не отводя глаз от лица «призрака», он заговорил. И голос его вначале звучал достаточно жёстко и требовательно.

– Скажи нам, Дефаго, в двух словах, что случилось с тобой? Должны же мы понять наконец, как помочь тебе?

В вопросах доктора, заданных властным, командным тоном, слышался приказ. Это и было прямым приказанием. Но тут же голос Кэскарта дрогнул: сидящий у костра человек повернулся, и в лице его проглянуло нечто столь жалостное, ужасное и нечеловеческое, что доктор отпрянул в сторону, будто от нечистой силы. Симпсон, стоявший за спиной дяди, утверждал впоследствии, что пугающее это лицо показалось ему маской, которая вот-вот спадёт, а под ней вдруг обнаружится во всей своей наготе нечто тёмное, дьявольское.

– Будь с нами честным, дружище, откройся нам! – В голосе доктора Кэскарта теперь слышались страх и мольба. – Мы больше не в силах переносить всё это!.. – уже кричал доктор, ибо инстинкт взял верх над разумом.

Наконец тот, кто назвался Дефаго, ответив мертвенно-бледной улыбкой, заговорил еле слышным, слабеющим и, казалось, приобретающим уже какое-то новое, странное качество голосом.

– Я видел великого Вендиго, – почти шептал он, и ноздри его шевелились, как у животного, внюхиваясь в окружающий воздух. – И я был вместе с ним…

Успел бы он добавить ещё что-то к сказанному, сумел бы доктор Кэскарт продолжить свой пристрастный допрос, теперь сказать невозможно, ибо в тот же миг от палатки донёсся истошный вопль Хэнка, а за пологом блеснули его испуганные глаза. Так Хэнк не кричал никогда.

– Ноги! Его ноги! Бог мой! Посмотрите на них – они же изменились, они огромные. Боже, какие огромные!

Отвечая доктору Кэскарту, сидевший у костра повернулся, и его ноги впервые оказались на свету. Но Симпсон не смог увидеть то, что разглядел из палатки Хэнк. Впоследствии же Хэнка ни разу не удавалось застать в таком состоянии, чтобы можно было получше расспросить его обо всём. В тот же миг доктор Кэскарт одним прыжком, словно испуганный тигр, оказался рядом с Дефаго и склонился над ним, торопливо прикрывая его ноги одеялом, – всё произошло столь стремительно, что юный богослов едва успел уловить мелькание чего-то тёмного и до странности массивного там, где он ожидал увидеть обутые в мокасины ноги проводника; но промелькнувшая перед его глазами картина не оставила какого бы то ни было ясного впечатления.

Прежде чем доктор Кэскарт успел выпрямиться, а Симпсон задаться вопросом, который зрел в его мозгу, Дефаго поднялся на ноги и уже стоял перед ними, с трудом и видимой болью переминаясь со ступни на ступню; его искажённое лицо, лишённое привычных черт, приняло выражение столь мрачное и злобное, что стало просто чудовищным.

– Теперь и вы видели, – хрипло пробормотал он, – видели мои горящие в огне ноги! Но… вы не смогли спасти меня, уберечь от этого… вот и снова пришло моё время, когда…

Внезапно его жалобный, молящий о помощи голос был прерван звуком, подобным завываниям ветра над озером. Деревья затрясли кронами, зашумели тесно переплетёнными ветвями. Языки пламени в пылающем костре припали к земле и сейчас же яростно полыхнули к небу. Над маленькой охотничьей стоянкой с ужасным, оглушительным шумом пронеслось что-то невидимое, на какой-то момент объяв собой всё вокруг. Дефаго сбросил с плеч и колен окутывавшие его одеяла, повернулся лицом к лесу и, сделав несколько неуклюжих, неуверенных шагов, подобных тем, что так напугали охотников, вдруг растворился в воздухе – прежде чем кто-либо успел шевельнуть хоть единым мускулом, чтобы попытаться воспрепятствовать этому; исчез стремительно, с ошеломляющей, хотя и неуклюжей быстротой, не оставляющей времени для раздумий и действий. Мрак в буквальном смысле поглотил его. Не прошло и десяти секунд, как трое застывших от изумления мужчин услышали дикий вопль, содрогнувший их сердца в бешеной пляске ужаса, – вопль, перекрывший вой внезапно налетевшего ветра и шум ломаемых бурей деревьев, вопль, грянувший на них с невероятной высоты и из неимоверной дали:

– О! О! Какая обжигающая высота! О, мои ноги, они горят! Мои ноги в огне…

И столь же внезапно этот отчаянный зов замер вдали, посреди неохватных пространств и мёртвого безмолвия.

Доктор Кэскарт, первым пришедший в себя, успел крепко схватить за руку Хэнка, попытавшегося в безрассудном порыве кинуться следом за другом – в объятый мраком лес.

– Но я хочу, чтобы ты знал – именно ты, – отчаянно вопил Хэнк, вырываясь из рук своего патрона, – это не он… вообще не он! В его шкуру влез дьявол!..

Невероятными усилиями – доктор Кэскарт признал впоследствии, что никогда не подозревал в себе подобных способностей, – удалось-таки утихомирить разбушевавшегося проводника и препроводить его обратно в палатку. Надо сказать, что с Хэнком он и в самом деле справился самым удивительным образом. Но куда больше доктор испугался за собственного племянника, до той минуты проявлявшего великолепное самообладание, – многодневное нервное перенапряжение вырвалось вдруг наружу в виде слезливой истерики, и Кэскарту пришлось немедленно изолировать юношу от потрясённого Хэнка, уложив в постель, наспех устроенную из мягких ветвей и одеял.

И пока над одиноким, затерянным в лесной глуши охотничьим лагерем истекали остатки ночи – для доктора Кэскарта то были часы бессонного, какого-то призрачного бдения, – юный богослов лежал там, выкрикивая в сбитые комом одеяла дикие слова и фразы. В бреду он бормотал что-то об ужасной скорости, о невероятной высоте, о пламени и огне, перемежая все эти несуразности с обрывками библейских текстов, усвоенных им в учебных аудиториях. «Они уже идут, о, как горят их лица, они страшны, нелепы, и поступь их ужасна, они всё ближе, ближе…» – жалобно стонал юноша, поминутно вскакивая, а потом садился на постели и, с напряжением вслушиваясь в мёртвое безмолвие, устремлял невидящие глаза в темноту леса и в страхе шептал: «Как ужасны их ноги… у тех, кто там, в диком лесу…» – и дядя кидался к нему, перебивал его речи, стараясь успокоить, отвлечь, дать другое направление лихорадочным его мыслям.

К счастью, истерика оказалась кратковременной. Сон излечил юного богослова, как, впрочем, и Хэнка.

До пяти утра, пока не обозначились первые признаки рассвета, нёс доктор Кэскарт свою ночную стражу. Лицо его посерело, а под глазами разлились синяки. Все эти бессонные, безмолвные часы воля его боролась с ужасом и смятением, охватившими душу. Внутренняя борьба доктора и нашла отражение в его внешнем облике.

С рассветом Кэскарт разжёг костёр, приготовил завтрак и разбудил Хэнка и Симпсона; около семи утра все трое были уже на пути к главной стоянке – трое сокрушённых и растерянных мужчин, хотя каждый из них в меру своих сил усмирил внутреннее смятение и в той или иной степени восстановил в душе равновесие.

Они говорили мало и по большей части о самых обыденных, малосущественных вещах, но тревожные вопросы продолжали мучительно бередить им души, настоятельно требуя разрешения. Хэнк, ближе всех стоявший к первобытной природе, первым сумел наконец обрести себя. Доктора Кэскарта от яростного натиска необычного защищала его «цивилизованность». Но с этого дня кое в чём он уже не чувствовал абсолютной уверенности – во всяком случае, на «обретение самого себя» ему понадобилось больше времени, чем его компаньонам.

Юному богослову, пожалуй, лучше других удалось восстановить душевное равновесие. Однако он ни в коей мере не претендовал на научную обоснованность своих выводов. Там, в самом сердце ещё неукрощённой человеком лесной глуши, рассуждал Симпсон, они оказались, без сомнения, очевидцами чего-то извечно жестокого, от природы грубого и по существу своему первобытного. Нечто, невероятным образом отставшее от своего времени и поневоле совместившееся с появлением на земле человека, теперь вдруг вырвалось наружу с ужасающей силой, как низшая, чудовищная и незрелая стадия жизни. Он видел во всём случившемся своего рода прорыв – случайное, мимолётное проникновение в доисторические времена, когда сердца людей ещё были угнетены дикими, всеохватывающими, беспредельными суевериями, а силы природы – неподвластны новым хозяевам жизни на земле, – Силы, населявшие первобытный мир и ещё не до конца вытесненные из современного бытия. Позже в одной из своих проповедей он определил их как «неукрощённые, свирепые Силы, что до сих пор кроются и в глубинах душ человеческих, – быть может, и незлонамеренные по сути своей и всё же инстинктивно враждебные по отношению к человеку, каким он предстает ныне на земле».

Никогда впоследствии Симпсон не обсуждал с дядей произошедшие события в подробностях, ибо преграда, разделяющая их столь различные склады ума, неизменно препятствовала этому. Лишь однажды, многие годы спустя, когда какой-то спор между ними привёл их на грань запретной темы, он задал дяде единственный вопрос:

– Можешь ли ты всё же сказать мне – на что они были похожи?

Ответ дяди, по существу своему мудрый, ни в коей мере не удовлетворил племянника.

– Было бы куда лучше, – заметил Кэскарт, – если бы ты не пытался более докапываться до истины.

– Ну, допустим, а как насчёт того запаха? – настаивал племянник. – Что ты сказал бы о нём?

Доктор Кэскарт пристально поглядел на Симпсона и поднял брови.

– Запахи, дорогой мой, – ответил он, выдержав паузу, – не так просты и доступны для телепатического общения, как голос или человеческий облик. Согласимся, что я понимаю в этом столь же много или, лучше сказать, столь же мало, сколь и ты сам.

С известных пор в своих рассуждениях он уже не позволял себе быть излишне многословным, как это случалось прежде.

К исходу дня трое охотников – замёрзшие, изнурённые, терзаемые голодом – завершили наконец долгую переправу через озеро и, чуть не падая с ног от усталости, дотащились до главной стоянки. На первый взгляд она показалась им брошенной. Костер не горел, и Панк, вопреки ожиданиям, не кинулся к ним навстречу с добрыми словами приветствия. Чувства всех троих были перерасходованы и притуплены, а потому никто не выразил вслух удивления или досады; и вдруг непроизвольный, исполненный необычайной ласки и нежности вопль, сорвавшийся с уст Хэнка, ещё раз напомнил о произошедшей с ними поразительной истории, обретающей наконец завершение: как безумный, опередив всех, кинулся проводник к остывшему кострищу. И доктор Кэскарт, и его племянник признавались впоследствии: когда они увидели Хэнка упавшим на колени и с восторгом обнимавшим некое живое существо, которое, еле шевелясь, полулежало возле остывшей груды золы, они до глубины души прониклись предощущением, что это нечто, без сомнения, их пропавший и вновь обнаружившийся проводник, настоящий, подлинный Дефаго.

Так оно и оказалось.

Однако это утверждение сильно опережает события. Радость была преждевременной. Истощённый до последней степени маленький канадский француз – вернее, то, что от него осталось, – вяло ползал вокруг кучки золы, пытаясь снова разжечь костер. Скрючившись в три погибели, он возился со спичками и сухими веточками: слабые его пальцы ещё кое-как повиновались долголетней, давно уже ставшей инстинктом жизненной привычке. Но, чтобы управиться до конца с простейшим этим действием, разума уже недоставало. Разум был утрачен безвозвратно. А вместе с ним Дефаго лишился и памяти. Не только события последних дней, но и вся долгая предшествовавшая необычайным событиям жизнь обратилась для него в белое пятно.

Тем не менее на этот раз у костра находилось доподлинно человеческое существо, хотя и невероятно, ужасающе усохшее. Лицо его не выражало никаких чувств – ни страха, ни радости узнавания, ни приветствия. Было похоже, что он не узнавал ни того, кто так горячо обнимал его, ни тех, кто обогревал и кормил его, произнося слова утешения и поддержки. Покинутый, сломленный, оказавшийся за пределами всякой человеческой взаимопомощи, он кротко, бессловесно исполнял волю других. То, что некогда составляло его «Я», исчезло навсегда.

Одним из наиболее тяжёлых воспоминаний в жизни все трое впоследствии охарактеризовали идиотскую улыбку, с которой Дефаго вдруг вытащил из-за раздувшихся щёк мокрые комки грубого мха и сообщил им, что он и есть «проклятый пожиратель мха»; от самой простой пищи его постоянно рвало; но больше всего трогал охотников его жалобный, по-детски беспомощный голос, когда Дефаго принимался уверять их, что у него болят ноги – «горят, как в огне», чему, впрочем, нашлась вполне естественная причина: осмотрев несчастного страдальца, доктор Кэскарт обнаружил, что обе его ноги сильно обморожены. Под глазами Дефаго ещё были заметны следы недавнего кровотечения.

Как перенёс он столь длительное пребывание в лесной глуши под открытым небом без пищи и обогрева, где он скитался, как удалось ему преодолеть огромное расстояние между двумя стоянками, включая и долгий пеший обход вокруг озера, – все эти подробности так и остались неизвестными. Память покинула его навсегда. Лишённый разума, души и воспоминаний, он протянул лишь несколько недель и ушёл из жизни вместе с зимой, начало которой ознаменовалось для него столь странным и печальным происшествием. Впоследствии индеец Панк добавил кое-какие детали к уже известным событиям, но его рассказ не помог пролить нового света. Около пяти часов вечера – то есть за час до того, как вернулись охотники, – он чистил рыбу на берегу озера, когда вдруг увидел похожего на тень, с трудом ковылявшего к стоянке проводника, которому предшествовало, по словам Панка, слабое дуновение какого-то необычного запаха.

Не раздумывая, индеец собрал манатки и поспешил к родному дому. Всё расстояние – добрых три дня ходу – он преодолел с той невероятной быстротой, на какую способен лишь человек его крови. Панка гнал ужас, давно поселившийся в крови племени, к которому он принадлежал. Уж он-то отлично понимал, что всё это значило: Дефаго «видел Вендиго».

1910

Мистер Адам сидел перед разожжённым камином в своём служебном кабинете. Человек он был немолодой, напряжённо сомкнутые губы и насупленные брови придавали его лицу выражение досады или гнева, хотя на самом деле он просто пребывал в глубокой задумчивости. В этот поздний час, где-то между вечерним чаем и ужином, царила умиротворяющая тишина; вокруг кресла валялись вскрытые и ещё не вскрытые письма, однако внимание мистера Адама было сосредоточено на короткой, отпечатанной на машинке записке. Он не знал, как на неё ответить, это вызывало беспокойство и недоумение, что и отражалось на его лице.

«Ох уж эти журналистские сборища! – бурчал он про себя. – Суета сует, да и только!»

Секретарша давно уже ушла домой, унеся с собой надиктованные им главы очередного, двадцатого романа; при мысли о том, какой успех снискали все его предыдущие творения, мистер Адам улыбнулся.

«Как я начал писать? – прочитал он отпечатанную фразу. – Что послужило побудительным толчком?» И снова насупил брови. Память унесла его в бездонный омут далёкого прошлого. Он хорошо помнил, что послужило побудительным толчком. «Но ведь в это никто не поверит…»

Мистер Адам недовольно поморщился. В конце концов он решил, что утром продиктует несколько банальных абзацев – не искажая фактов, но умолчав о том странном случае, благодаря которому обнаружил в себе писательский дар. Это было следствием глубочайшего потрясения, а потрясение, как известно, вполне может разбудить дремлющие где-то в подсознании способности. Чтобы выпустить их на волю, требуются особые обстоятельства; не сложатся нужные обстоятельства, и способности могут так и остаться нераскрытыми.

Он вспомнил, как странно подействовало на него потрясение, выразившееся в первом, ещё робком проявлении таланта. «Нет, нет, они подумают, что это чистейшей воды вымысел!» Продолжая размышлять, мистер Адам набросал карандашом несколько слов на полях записки.

«И ведь что интересно, – думал он, – ростки тех событий уже имели корни в моей душе. Во мне уже созрели все необходимые предпосылки. Я лишь использовал наиболее важные детали, внёс в них драматизм. В этом, видимо, и заключается творческий дар, надо полагать… В умении преображать сырой материал в законченное произведение».

Он помнил всё так отчетливо, как если бы это случилось не тридцать лет назад, а накануне. Испытанное им потрясение было вызвано утратой наследства. Махинации его опекуна, оказавшегося отъявленным мошенником, привели к тому, что он, двадцатилетний сирота, недавний выпускник Оксфорда, вместо ожидаемых двух тысяч фунтов в год вынужден был довольствоваться пятьюдесятью, а быть может, и того менее. Горечь и злость на обобравшего его опекуна, которого он знал лично, усугублялись беспомощностью и растерянностью, ибо он понятия не имел, как будет зарабатывать на жизнь. Если бы мистер Адам решил поведать журналистам правду, то злость и растерянность назвал бы в первую очередь. Именно эти чувства всецело владели им, когда он отправился на прогулку, чтобы хорошенько всё обдумать.

В двадцать лет положение, в котором он оказался, представлялось ему безнадёжным; ещё ни с кем в мире судьба не обходилась так жестоко; ненависть к опекуну, этому ханже, гнусавившему псалмы, не знала предела. Он готов был убить мистера Холиоука. Подлец вполне заслуживал смерти. Узнав, как тот из года в год надувал его и в результате оставил без гроша, молодой человек буквально кипел гневом. Не то чтобы он в самом деле собирался убить опекуна, но чувствовал, что способен на это. Мистер Адам до сих пор вспоминал, правда, уже с улыбкой, как в конце концов вынужден был всё же капитулировать под натиском доводов разума. «Это лишь усугубит моё положение, – с горечью заключил он тогда. – Если я убью Холиоука, мне не избежать наказания. Меня повесят. Тот, кто убьёт, будет и сам убит».

И он окончательно – так ему, во всяком случае, казалось – оставил мысль об убийстве.

Теперь же нужно было подумать о будущем. Как зарабатывать на жизнь? Решением этой проблемы он и занялся. Перебирал в уме все возможные виды деятельности: сцена, журналистика, страховое дело, торговля автомобилями – ещё только зарождавшаяся, – но неизменно с сожалением констатировал, что ничего из этого ему не подходит. Не очень привлекала его и эмиграция. Как одержимый, он лихорадочно пытался найти такую работу, которая бы его устроила. Да, людям открыты сотни тысяч путей, и всё-таки он никак не мог сделать выбор. В жизни каждому из нас предоставляется множество возможностей; как правило, мы используем лишь одну, но выбор есть всегда.

Некоторое время он прогуливался, не обращая внимания на то, куда идёт, как вдруг осознал, что находится у причала старого порта. Шёл уже седьмой час летнего субботнего вечера. Извилистые пустынные улочки были перечёркнуты косыми лучами солнца. Пахло морем, рыбой, смолёными канатами и оснасткой, и всё это вновь возродило мысль об эмиграции. Он вспомнил о своём двоюродном брате, который нашёл себе какую-то работу в Китае.

В голове у Адама теснились дикие замыслы, отравленные сильной горечью. Внезапно, подняв глаза, он прочитал три коротких слова, написанных блёклыми чёрными буквами на озарённой заходящим солнцем табличке, что висела на мрачной кирпичной стене. Была в этих словах какая-то потаённая романтика, пробудившая отклик в его душе. Он стоял и смотрел как зачарованный. Само собой, на табличке значилось лишь название переулка, но мысли Адама были уже далеко.

Как сказал бы поэт, слова, ненароком попавшиеся ему на глаза, расхаживали туда-сюда по его сердцу…

В воображении возникли картины давно забытых дней, когда старый порт вёл торговлю с южными островами, когда по узким улочкам сновали тёмнобородые моряки, говорившие на разных иноземных языках, а у причала и в море красовались, как символы высокой романтики, стройные силуэты парусных кораблей. Эти три коротких слова походили на цитату из какого-то стихотворения.

Страна Зелёного Имбиря!

Тот прежний мистер Адам, на тридцать лет моложе, остановился, устремил взгляд на, казалось бы, ничем не примечательную надпись, сиявшую в солнечных лучах ярче золота. А затем пошёл вдоль по извилистой улочке, где за высокими стенами домов скрывались самые неромантические конторы (там можно было найти судовых маклеров, нотариусов, машинисток, упаковщиков, комиссионеров), пока не наткнулся на единственное исключение – старую мебельную лавочку, многочисленные товары которой были выставлены даже на узком тротуаре. Здесь имелись вещи на любой вкус. Неторопливо пройдя несколько шагов, Адам увидел своё отражение в круглом зеркале, водружённом на шестифутовом треножнике. Он оглядел себя не без удовлетворения: добротный фланелевый костюм, монокль, соломенная шляпа, какие носят выпускники Оксфорда. И тут же в сумрачном грязном проходе за открытой дверью появился сутулый худой старичок в ермолке.

Человечек медленно двинулся навстречу возможному покупателю.

– Чудесная вещь! – прохрипел он, превозмогая одышку. – Настоящее произведение искусства, мой господин! И недорого! – Старик потирал руки, кивая головой в сторону зеркала. – Мы получили его из Китая лет тридцать назад.

Адам вдруг понял, что вот уже несколько минут рассматривает своё отражение. Пытаясь избавиться от беспокойных мыслей, он вошёл в лавку. Кланяясь и шаркая ногами, старичок попятился от него. Внутри оказалось темно и гораздо просторнее, чем можно было предположить по узкому входу. Одна-единственная керосиновая лампа освещала целую анфиладу длинных тесных комнат, забитых всякими антикварными вещицами, среди которых сутулый хозяин осторожно поставил и прихваченное с улицы зеркало. В царившем здесь полумраке собственное отражение показалось молодому человеку ещё привлекательнее. Оно словно смягчилось, стало более выразительным. Хриплый голос вновь проскрипел цену – и в самом деле пустячную, всего несколько шиллингов. Адаму вовсе не хотелось ничего покупать, но ещё меньше хотелось ему остаться наедине со своими мучительными мыслями, он прошёл вперёд и принялся осматривать зеркало. Нагнувшись, он увидел, что чёрное дерево рамы украшает глубоко вырезанная надпись. Она была сделана китайскими иероглифами. Адам провёл по иероглифам пальцем и вопросительно взглянул на хозяина.

– «Кто посмотрится в меня, – перевёл скрипучий голос, – убьёт и будет сам убит».

Унося зеркало с собой, старик семенящими шагами отступил в тень другой комнаты.

Молодой человек был ошеломлён. Невольная, еле уловимая дрожь пробежала по его телу. Что-то дрогнуло и в его душе. Трудно сказать, был ли он сильно встревожен. Но сильно удивлён – несомненно; испытывая странное притяжение, он почти машинально последовал за удаляющейся фигуркой с зеркалом, которая остановилась на пороге следующей – третьей по счёту – длинной комнаты, гораздо более тёмной, чем две предыдущие. Воздух здесь был прохладным, но затхлым. Адам вдруг остро ощутил своё одиночество. Подавляя слабый трепет, он заговорил грубо, почти вызывающим тоном.

– И что означает этот вздор? – резко спросил он.

– Только то, что сказано, мой господин, – ещё тише, чем прежде, прохрипел старик.

В его приглушённом голосе сквозило что-то неприятное, а выражение изборождённого морщинами лица отнюдь не приглашало к веселью. Вероятно, именно поэтому молодой человек громко рассмеялся. И лишь потом осознал, что смех выдал его. Адам нервничал – и смех выявил это, как лакмусовая бумажка. Да к тому же он походил на кудахтанье и звучал очень неестественно среди груд чужеземного хлама, не будил ни единого отголоска. Это был неживой смех.

– Ну и как, надпись оправдывается? – с вызовом спросил Адам, чувствуя, что опять выдаёт себя своим тоном. Неизвестно, заметил ли это старик, но сам он заметил: трепет, который он тщетно пытался подавить, охватил и его голос. – Вы хотите сказать, что, купив это зеркало, я… как и вы до меня…

Он так и не смог договорить. У него перехватило дыхание, голос осёкся. Произнося эти слова, он смотрел не на старика, а в зеркало, где видел себя. Однако не собственное отражение помешало ему закончить фразу и заморозило кровь в жилах: одной морщинистой рукой старый лавочник все ещё держал треножник, а в другой его руке сверкал обнажённый кинжал.

– Разумеется, оправдывается, мой господин, – послышался шёпот из темноты комнаты.

Говоря это, старик слегка изменил угол, под которым стояло зеркало. Молодой человек по-прежнему видел себя, но видел и ещё что-то, за своей спиной. Это «что-то» лежало на полу – неподвижное, ужасно сморщенное, в неестественной позе. Чьё-то жалкое, отталкивающее на вид тело. Выйти из узкой длинной комнаты можно было, только перешагнув через него.

– Это ты… сделал?.. – почти беззвучно выдохнул Адам.

– Он посмотрелся в зеркало, – раздался в ответ шелестящий шёпот. – Вот и случилось то, что должно было случиться.

– А ещё раньше… он… в свою очередь…

– Да, таков закон.

Лавочник уставился на Адама с ужасающей ухмылкой.

Адам почувствовал напряжение в мышцах; застывшая было кровь бурно запульсировала. Кулаки крепко сжались. Ни на миг не отводил он глаз от лавочника: отставив зеркало, тот неотвратимо продвигался вперёд. Несмотря на возраст, старик обладал лёгкой поступью и поразительным проворством; его конвульсивные движения выдавали молниеносную реакцию. Словно тень, витал он вокруг покупателя, который, не в силах пошевелиться, зачарованно наблюдал за его вселяющим ужас танцем. Кинжал то мерцал, то ярко вспыхивал.

Наконец, с невероятным трудом собрав воедино остатки воли, молодой человек сумел взять себя в руки, вновь обретя контроль над своим телом. Проснулся инстинкт самосохранения. Судорожно оглядевшись, Адам схватил со стоявшего рядом тикового столика массивную палицу. Сил едва хватало, чтобы поднять её.

– Теперь, значит, моя очередь? – угрожающе крикнул он, шагнув навстречу старику.

– Я могу постоять за себя! – прохрипел лавочник, с удивительной быстротой перемещаясь из стороны в сторону. – Не знаю только, легче ли вам от этого? – добавил он, размахивая кинжалом.

Ощутив в себе необъяснимый прилив сил, Адам одним прыжком приблизился к Танцующему Ужасу. Взмах тяжёлой палицей. И в следующий миг сокрушительный удар обрушился на голову противника, вогнав ермолку глубоко в расщелину треснувшего черепа. Лавочник пронзительно взвизгнул, повалился бесформенной тушей на пол и лежал, похожий на большое изувеченное насекомое. Больше он не шевелился.

«Кто убьёт, будет и сам убит! – попытался выкрикнуть Адам, но, как бывает в кошмарном сне, не смог произнести ни звука. – Тебя-то я, во всяком случае, прикончил. Теперь, стало быть, мой черёд?..»

Почувствовав, что кто-то наблюдает за ним, он быстро обернулся.

На улице, затемняя дальний вход в лавку, высокий незнакомец, слегка нагнувшись, рассматривал что-то стоящее на тротуаре.

Адам пригляделся. Из полутьмы комнаты он хорошо видел в вечернем свете очертания высокого человека. Но незнакомец ли это? Добротный фланелевый костюм, монокль, соломенная шляпа, какие носят выпускники Оксфорда…

Адам посмотрел на лежащее на полу тело. Это не лавочник! Его как будто ударило электрическим током. Мертвец был в добротном фланелевом костюме и соломенной шляпе.

С громким воплем Адам ринулся к выходу. Он опрометью пересёк узкую длинную комнату, направляясь к высокому человеку на улице. А тот быстро и бесшумно заскользил навстречу, словно был его зеркальным отражением. Вот он всё ближе и ближе, ужасно кого-то напоминающий, почти знакомый…

Адам не пытался его остановить; странно, но он чувствовал, что не хочет, не должен этого делать. Нужно принять его как судьбу, свою собственную судьбу, он не может избежать этой встречи, более того, он рад ей.

А потому Адам не только не замедлил шаг, но даже ускорил его, пока расстояние между ними не уменьшилось до одного фута. Он испытывал страх, и в то же время в нём возрождалось мужество. Они встретились, они прошли друг сквозь друга, и в этот короткий миг Адам успел узнать… самого себя… И вот уже он стоит на тротуаре, глядя в зеркало на высоком треножнике, а около него, потирая руки, суетится маленький, худощавый, согбенный старичок в ермолке. Очевидно, лавочник, обхаживающий потенциального покупателя.

– Чудесная вещь! – хриплым голосом расхваливал лавочник свой товар. У него были острые, как буравчики, глаза. – Настоящее произведение искусства, мой господин! – Старик указал на зеркало. – Мы получили его из Китая лет тридцать назад.

Волна удивительного, восхитительного чувства захлестнула сердце Адама, когда он нагнулся, чтобы ещё раз увидеть иероглифическую надпись на деревянной раме. Он провел по ней пальцем, затем вопросительно поднял взгляд.

– «Человеку, – перевёл скрипучий голос, – дано десять тысяч путей, но каждый должен выбрать свой собственный».

И лавочник стал рассказывать, как много лет назад некий джентльмен любезно расшифровал ему эту надпись, однако молодой человек уже не слушал его. Он изумлённо смотрел на раму.

– Она… пуста! – громко воскликнул Адам. – В ней нет зеркала!

И его сердце снова погрузилось в пучину бесподобного чувства.

– Зеркало разбилось, – объяснил скрипучий голос. – Но можно вставить другое, мой господин. Это дивная старинная вещь. – И он упомянул ту же пустячную цену, всего несколько шиллингов.

Молодой мистер Адам купил раму и отнёс её домой. Через некоторое время он поступил клерком в страховую контору своего двоюродного брата; а однажды вечером описал события, произошедшие с ним в Стране Зелёного Имбиря. Позднее он стал писать регулярно и длиннее. У него открылся особый дар – с потрясающей силой воображения описывать вымышленные приключения… И открылся этот дар благодаря потрясению, которое он тогда испытал.

Наутро пожилой мистер Адам продиктовал секретарше несколько банальных абзацев, отвечая на вопрос «Как я начал писать?»: «Двадцати лет от роду я поступил клерком в страховую контору своего двоюродного брата»… – и дальше в том же духе. Текст был невыразимо скучен.

– Пошлите мой ответ издателю, – сказал он секретарше, – с припиской: «Надеюсь, это именно то, что вам требуется. В противном случае можете выбросить».

И пока он додиктовывал последние строки, взгляд его блуждал между длинной полкой, где корешок к корешку стояли двадцать приключенческих романов, и высокой рамой на треножнике – пустой, без зеркала. Но пожилой мистер Адам знал, что зеркала там никогда не было и не будет.

1927

В небольшой фотостудии в переулке возле Шепердс-Буш за весь день не было ни одного посетителя – в такую пасмурную погоду никому не хотелось бледной тенью бродить по безлюдным улицам. Серое небо над Лондоном с самого утра предвещало снегопад. Редкие пешеходы, ёжась от холода, на мгновение мелькнув в свете фар ревущих автобусов, сразу спешили исчезнуть во мраке маленьких убогих домов. Первые снежинки медленно кружились в морозном воздухе, словно хотели оттянуть неизбежное падение в грязную жижу. Ветер стонал и пел унылые песни, хватая за уши и за полы потрёпанного пальто мистера Дженкина, фотохудожника, который стоял на улице и дрожащими руками пытался закрыть ставни, уже не надеясь на появление клиентов. Было без пяти шесть вечера.

Бросив взгляд на огромный портрет толстяка с масонскими регалиями, гордо красовавшийся в витрине студии, Дженкин закрыл ставни на последний крючок и направился внутрь. Ему ещё нужно было проявить и напечатать снимки в лаборатории наверху – занятие не слишком прибыльное, но, определенно, куда более увлекательное, чем сидеть в пустой студии в бессмысленном ожидании посетителей и понапрасну жечь масло в двух газовых горелках. Он уже закрывал входную дверь, как вдруг увидел перед собой человека, который пристально смотрел на него из тёмноты узкой передней.

Позже мистер Дженкин признавался, что чуть не подскочил от удивления. Этот человек находился так близко и вошёл так незаметно, и в глазах его таилось что-то такое до странности печальное и трогательное…

Дженкин уже отправил домой своего ассистента, и в маленьком двухэтажном доме, кроме самого фотохудожника и загадочного посетителя, никого не было. Вероятно, незнакомец проскользнул вслед за ним, когда он отвернулся. Кто этот человек, откуда взялся и что ему нужно? Попрошайка? Клиент? Мошенник?

– Добрый вечер, – сказал мистер Дженкин, придав своему голосу только половину той елейной любезности, с какой обычно приветствовал клиентов. Он подумал, что в данном случае правильнее придерживаться доброжелательного тона, и уже собирался добавить «сэр», когда загадочный посетитель, сделав шаг в сторону, оказался ближе к свету, и Дженкин узнал его. Если только он не ошибся, это был букинист с соседней улицы.

– А, мистер Уилсон! – воскликнул фотограф, слегка запинаясь, почти с вопросительной интонацией, будто сомневался, что перед ним действительно сосед-букинист. Но когда тот кивнул в ответ, Дженкин уже более уверенно добавил: – Простите, я… мм… не сразу узнал вас, мы уже закрываемся. Не изволите ли войти? Заходите, пожалуйста.

Он провел гостя в тёмную студию. «Интересно, в чём дело?» – думал мистер Дженкин. Уилсон не был его постоянным клиентом; они едва знали друг друга – виделись в магазине случайно, когда требовалось купить бумагу или какую-нибудь канцелярскую мелочь. Дженкин не мог не заметить, насколько плохо выглядит букинист – его лицо было бледным и осунувшимся, как при тяжёлой болезни. Вообще этот внезапный визит вывел фотографа из равновесия. Он испытывал смятение и неловкость. Ему было не по себе.

Уилсон проследовал в студию первым, как будто хорошо знал, где что находится. Дженкин зажёг свет. От его профессионального взгляда не укрылось, что букинист надел свой самый лучший воскресный костюм. Он явно пришёл с определённой целью. Всё это было весьма странно. По-прежнему не произнося ни слова, Уилсон пересёк комнату и уселся в старое кресло на фоне выцветших обоев с изображением каких-то деревьев – прямо перед камерой. Студия была ярко освещена. Он скрестил ноги, отодвинул от себя круглый столик с искусственными розами в высокой тонкой вазе и принял торжественную позу. Уилсон явно был намерен фотографироваться. Он смотрел прямо в объектив камеры, накрытой чёрной бархатной тканью, не обращая ни малейшего внимания на хозяина студии. Мистера Дженкина, стоявшего у входа, вдруг обдало потоком холодного воздуха, и причиной тому была не только стужа за дверью. Волосы его вздыбились. По спине побежали мурашки. Бледное, измученное лицо и остекленевшие глаза гостя, неподвижно смотревшие в объектив, – все это свидетельствовало о неизлечимой болезни, которая не оставляла никакой надежды. На мгновение показалось, что в кресле перед камерой сидит сама Смерть.

Но только на мгновение. Потом Дженкин, с огромным усилием взяв себя в руки, отогнал это леденящее кровь видение и приступил к переговорам – ведь если заранее обсудить все детали, процесс съёмки займёт не более двух минут.

– Простите, – сказал он смущённо, слегка заикаясь, – я… мм… не вполне понял. Вы, очевидно, хотите позировать для портрета. У меня был напряжённый день, и я уже не ждал посетителей.

В этот момент раздался бой часов – ровно шесть. Но Дженкин, поглощённый своими мыслями, не слышал ничего вокруг. «Человек не должен фотографироваться, когда он одной ногой в могиле, – думал фотограф. – Господи! А что, если Уилсон потребует, чтобы я сделал много снимков и тут же их проявил?!»

Он начал обсуждать с клиентом размеры, цены и сроки – обычная профессиональная скороговорка, – но тот не удостоил его ни ответом, ни комментариями. Уилсон производил впечатление человека, который очень спешит и хочет поскорее завершить неприятное дело без лишней болтовни. Многие из тех, кого Дженкину приходилось фотографировать, вели себя подобным образом: даже приём у стоматолога напрягал их меньше, чем позирование перед камерой. Пока он заполнял паузы ничего не значащими профессиональными репликами, посетитель по-прежнему неподвижно смотрел в объектив, сидя всё в той же позе, которую принял с самого начала. Мистер Дженкин гордился своим умением придавать человеку весёлый и благополучный вид, однако с этим клиентом, похоже, все усилия были тщетны. Только позднее он осознал, что ни разу не прикоснулся к Уилсону – что-то безнадёжное в болезненной внешности букиниста не позволяло ему подойти поближе, чтобы поправить его позу, которую тот не хотел менять с такой настойчивостью.

– Конечно, мы используем вспышку, мистер Уилсон, – объяснял Дженкин, беспокойно суетясь вокруг камеры. Когда он немного придвинул её к посетителю, тот нетерпеливо кивнул, выражая согласие.

В работе фотографа очень важен личный контакт с клиентом. Можно было бы выразить сочувствие по поводу его болезни, сказать ему что-то приятное или предложить прийти в другой раз, когда он будет лучше выглядеть. Но с Уилсоном такого личного контакта никак не удавалось достичь – это было совершенно невозможно. Между ними как будто возник некий невидимый барьер. Мистер Дженкин мог только повторять общие места, связанные с фотографией. Надо заметить, что всё это время он был немного скован и чувствовал себя не вполне естественно. Как ни странно, неловкость не проходила, а только усиливалась. Он торопился. Ему тоже хотелось поскорее все закончить и забыть о неприятном визитёре.

Наконец приготовления к съёмке были завершены, оставалось только включить вспышку. Нагнувшись, Дженкин накрыл голову чёрной бархатной тканью, навел объектив на клиента и… никого не увидел! Говоря «никого», следует, однако, пояснить, что имеется в виду. Сам он описывает это так: «Мгновенная вспышка, и в ореоле яркого белого света – лицо. О небо! Лицо Уилсона… и всё же не его – торжественное, просветлённое! Оно словно взорвалось, не умещаясь в рамки никакого объектива. Оно ослепило меня, уверяю вас, я действительно наполовину ослеп. Это было истинное озарение!»

Пока мистер Дженкин, закрыв глаза, с трудом переводил дыхание, со стороны казалось, что он запутался в складках чёрного бархата. Когда же он опомнился и, выпрямившись, посмотрел на клиента поверх камеры, то уже в буквальном смысле не увидел перед собой никого. Машинально повесив на объектив шляпу, которую он держал в левой руке, фотограф покачнулся… торопливо окинул взглядом пустую студию и, перевернув на ходу стул, выбежал в коридор. В прихожей и в передней тоже было пусто, входная дверь закрыта. Посетитель исчез. «Словно его никогда тут и не было», – сказал Дженкин сам себе испуганным шёпотом. И снова почувствовал, как волосы встали дыбом и по коже побежали мурашки, как будто кто-то положил ему за шиворот кусок льда.

Через несколько секунд он вернулся в студию и лихорадочно осмотрел её. Там по-прежнему стояло кресло на фоне все тех же выцветших обоев с деревьями; рядом был круглый столик, на нём – ваза с цветами. Меньше минуты назад здесь ещё сидел мистер Томас Уилсон, являя собой саму Смерть. «Не могло же мне всё это просто померещиться, – мелькнуло в его растроенном, усталом сознании. – Что-то я всё же видел!» Он припомнил газетные статьи, в которых давались мистические советы – как бороться с привидениями, как вести себя при встрече с потусторонним миром, что делать, если вас одолевают ночные кошмары и тому подобные. «Быть может, – подумал он в смятении, – что-то должно случиться со мной!» Обескураженный, Дженкин некоторое время продолжал осматривать помещение в ожидании того, что мистер Уилсон вот-вот появится так же таинственно, как исчез. Он вновь и вновь мысленно воспроизводил загадочную сцену, реконструируя её в мельчайших подробностях. И вдруг ясно вспомнил две детали, которым до сих пор не придавал значения и которые теперь казались весьма и весьма странными. За всё время, проведённое в студии, посетитель не произнёс ни одного слова, а сам он, в свою очередь, ни разу к нему не прикоснулся. Не теряя времени, Дженкин надел пальто, шляпу и направился в соседнюю лавку за чернилами и канцелярскими принадлежностями, хотя и не испытывал в них ни малейшей надобности.

В «Букинисте» всё было как обычно, однако мистер Уилсон отсутствовал за прилавком, на котором в беспорядке лежали книги. Другой продавец вполголоса разговаривал с высоким джентльменом. Мистер Дженкин кивнул им при входе и принялся рассматривать коробку дешёвых стилографических перьев, ожидая окончания их беседы. Не принять в ней пассивного участия он не мог. Магазин, насколько он знал, имел постоянных клиентов, и высокий джентльмен, очевидно, был одним из них. Дженкин уловил только обрывки разговора, но до сих пор помнит всё, что тогда услышал. «Примечательно, не правда ли? Это были последние слова умирающего, – сказал высокий джентльмен. – Весьма примечательно. Помните, у Ньюмена: „Да воцарится свет!“ – так, кажется?» Продавец удручённо вздохнул. «Верно, – подтвердил он, – именно так». Далее последовала пауза. Дженкин ещё ниже склонился над перьями.

«Этот случай тоже в некотором роде характерен, – добавил джентльмен, направляясь к выходу. – Давнее обещание, понимаете ли, невыполненное, но не забытое, неожиданно всплывает в предсмертном бреду. Любопытно, весьма любопытно. Достойнейший был человек, благородный и порядочный – до самого последнего вздоха. Я знал его двадцать лет – он ни разу не нарушил своего обещания…»

Автобус, промчавшийся мимо магазина, заглушил конец фразы, а потом Дженкин услышал уже слова продавца, идущего по направлению к двери: «Только представьте, он уже наполовину спустился по лестнице, когда его нашли, и всё повторял: „Я обещал жене, я обещал жене“. Мне говорили, было нелегко затащить его обратно наверх. Он отчаянно сопротивлялся. Это, полагаю, и погубило его так быстро. Через четверть часа он скончался, повторяя всё те же слова: „Я обещал жене“…»

Высокий джентльмен откланялся, и мистер Дженкин, забыв, зачем пришёл, бросился к продавцу.

– Когда это произошло, – хрипло спросил он, с трудом узнавая собственный голос.

Ответ гремел и гудел у него в ушах, когда минуту спустя он возвращался домой: «Около шести часов – да, незадолго до шести. Да, болел уже две недели. Свалился с тяжёлой лихорадкой, когда собирался идти к вам, мистер Дженкин. Сильно переживал, что не успел договориться с вами о портрете. Да, очень печально, действительно очень печально».

Мистер Дженкин не вернулся в тот вечер в студию. Всю ночь там горел свет. Он пошёл в свою маленькую комнату, выспался, а на следующий день отдал фотопластинку ассистенту для проявки.

– Тут какой-то дефект, сэр, – сообщил ассистент, проявив пластинку. – Ничего, кроме вспышки света – необычайно яркого света.

– Сделайте тем не менее отпечаток, – попросил Дженкин.

Через шесть месяцев, рассматривая пластинку и отпечаток, фотохудожник обнаружил, что удивительные потоки света исчезли и там, и там. Сверхъестественный блеск совершенно погас, как будто его никогда и не было.

1911

– Хорошо, если хотите, я расскажу вам об одном случае, – произнесла она со своего места в темном углу. – И, что важно, расскажу вкратце, без прикрас, то есть не вдаваясь в несущественные детали. Вы же знаете, рассказчики никогда так не поступают. – Женщина рассмеялась. – Они перегружают повествование всеми возможными подробностями, вынуждая слушателей самостоятельно докапываться до смысла услышанного. Но я изложу только факты, а вы вольны понимать их, как вам заблагорассудится. Впрочем, с одним условием: по окончании рассказа вы не будете задавать мне никаких вопросов, поскольку я не могу ничего объяснить, да и не желаю этого делать.

Мы согласились. Все настроились на серьёзный лад. Выслушав дюжину скучных длинных историй от людей, которым просто хотелось поговорить, мы все жаждали чего-нибудь существенного.

– В те дни, – начала она, поняв по нашему молчанию, что мы внимательно её слушаем, – в те дни я интересовалась всякими потусторонними явлениями и однажды решила провести ночь в расположенном в центре Лондона доме с привидением. Этот грязный дом с меблированными комнатами, совершенно пустой и заброшенный, стоял на бедной улице. При свете дня я провела предварительные переговоры с жившим по соседству сторожем, и ключи от входной двери оказались у меня в кармане. Связанная с этим домом история понравилась мне: во всяком случае, я сочла её достойной расследования. Не буду докучать вам рассказом об обстоятельствах убийства некоей женщины и утомительными объяснениями того, почему в этом доме появлялось привидение. Достаточно сказать, что оно там действительно появлялось.

В одиннадцать часов вечера я подошла к дому и, к великому своему неудовольствию, обнаружила на ступеньках перед дверью поджидавшего меня человека, которого приняла в темноте за болтливого старого сторожа. Но ведь я внятно объяснила ему, что хочу провести ночь в доме в полном одиночестве.

– Я собирался показать вам ту самую комнату, – невнятно пробормотал он, и конечно, я не смогла отказаться от услуг старика, поскольку за небольшую плату взяла у него во временное пользование кресло и стол.

– Пойдёмте же тогда, и побыстрее, – сказала я.

Мы вошли в дом. Старик, шаркая ногами, проследовал за мной через тёмный холл и поднялся по лестнице на второй этаж к комнате, в которой произошло убийство. Я смирилась с необходимостью выслушать сторожа перед тем, как выпроводить его прочь, вознаградив за настойчивость полукроной. Я зажгла газовый рожок, опустилась в предоставленное мне стариком кресло – выцветшее кресло, обитое коричневым плюшем, – и впервые обернулась к спутнику с тем, чтобы по возможности быстрее закончить эту часть вечерней программы. И тут я испытала первое потрясение. В комнате со мной находился вовсе не Кэри. Да, это был не старый глуповатый Кэри, с которым я обсуждала днём свои намерения. Сердце дико подпрыгнуло у меня в груди.

– Но кто вы, скажите на милость? – спросила я. – Вы не здешний сторож Кэри. Так кто же вы?

Как вы можете себе представить, я чувствовала себя крайне неуютно. Конечно, я была исследователем потусторонних явлений и молодой женщиной весьма прогрессивных взглядов, которая гордилась своей свободой; однако я не имела ни малейшего желания оставаться в пустом доме наедине с незнакомцем.

Часть былой уверенности покинула меня. Как вы знаете, за определённой чертой у женщин от уверенности в себе остаётся одна видимость. Впрочем, возможно, вы этого и не знаете, поскольку большинство из вас – мужчины. Во всяком случае, всё моё мужество бесследно испарилось в мгновение ока, и я почувствовала страх.

– Кто вы? – нервно и торопливо повторила я. Незнакомец был хорошо одет, довольно молод и привлекателен, но лицо его хранило выражение великой печали. Мне самой в то время едва стукнуло тридцать. Эти подробности существенны, иначе я не упомянула бы о них. История эта складывается из самых заурядных обстоятельств. Думаю, именно в этом заключается её ценность.

– Нет, я не Кэри, – ответил незнакомец. – Я человек, который испугался до смерти.

Этот голос и эти слова проникли мне в душу подобно острому ножу, и я едва не скончалась на месте от страха. У меня в кармане лежал купленный накануне блокнот, в который я собиралась записывать свои наблюдения. Я физически ощутила заложенный в блокнот карандаш. Кроме того, я почувствовала наличие на теле дополнительной тёплой одежды, надетой ввиду отсутствия в доме диванов и кроватей с покрывалами. Десятки нелепых обрывочных мыслей завертелись в моём мозгу, как обычно бывает у всерьёз испуганного человека. Какие-то несущественные соображения вдруг целиком заняли мой разум, и я начала представлять, что напишут в газетах об этом происшествии и что скажет обо всём этом умный муж моей сестры; и ещё я подумала: интересно, сообщат ли в прессе о найденных у меня в кармане сигаретах и о моём вольнодумстве?

– Человек, который испугался до смерти! – с ужасом повторила я.

– Да, – тупо подтвердил он.

Я дико уставилась на незнакомца – как уставился бы на него любой из присутствующих здесь мужчин – и почувствовала, что жизненные силы убывают во мне и наподобие некой горячей жидкости вытекают из тела. Не стоит смеяться. Именно такие ощущения владели мной. Вы знаете, самые незначительные вещи вдруг обретают глубокий смысл в сознании, поражённом ужасом – настоящим ужасом. Однако я с таким же успехом могла бы в тот момент присутствовать на чаепитии в обществе представителей среднего класса – настолько заурядные мысли посетили меня!

– Но я приняла вас за сторожа, который за небольшую плату разрешил мне сегодня переночевать здесь! – задыхаясь, проговорила я. – Это… это Кэри послал вас встретить меня?

– Нет. – При звуках этого голоса душа ушла у меня в пятки. – Я человек, который испугался до смерти. Более того, я испуган сейчас!

– И я тоже, – вырвалось у меня совершенно непроизвольно. – Я просто в ужасе.

– Да, – откликнулся незнакомец всё тем же странным голосом, который звучал, казалось, где-то внутри меня. – Но вы продолжаете существовать во плоти, а я – нет!

Я почувствовала острую необходимость вернуть утраченное самообладание. Я поднялась с кресла и встала посреди пустой комнаты, стиснув зубы и сжав кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони. Я приготовилась утверждать свою индивидуальность и доказывать свою смелость как современная женщина и свободный духом человек.

– Что значит – я во плоти, а вы нет?! – задыхаясь, воскликнула я. – О чём вы говорите, во имя всего святого?

Ночная тишина поглотила мой голос. Только в этот момент я остро осознала, что ночь воцарилась над городом, что пыль толстым слоем лежит на ступеньках лестницы, что верхний этаж здания не заселён, а нижний пустует. Я, беззащитная женщина, находилась одна в заброшенном доме с привидениями. Мороз пробежал у меня по коже. Я услышала свист ветра за окнами и поняла, что звёзды затянуло тучами. Мысли мои устремились к полисменам и омнибусам на улицах и всем полезным и удобным вещам на свете. Внезапно я осознала, насколько глупо с моей стороны было приходить одной в дом с дурной репутацией. От ужаса кровь застыла в моих жилах. Мне показалось, что конец мой близок. Только полная идиотка могла заняться исследованием потустороннего мира, не имея для этого достаточно крепких нервов.

– Боже милостивый! – пролепетала я. – Но если вы не Кэри, не здешний сторож, – то кто же вы?

Я буквально оцепенела от страха. Человек медленно двинулся ко мне через пустую комнату. Я поднялась с кресла и вытянула руку вперёд, останавливая его, как раз в тот момент, когда он сам остановился прямо напротив меня с улыбкой на измождённом грустном лице.

– Я же сказал вам, кто я, – со вздохом тихо повторил незнакомец, глядя на меня самыми печальными на свете глазами. – И я испуган до сих пор.

К этому времени я поняла, что имею дело либо с насильником, либо с сумасшедшим, и прокляла себя за глупую неосмотрительность: нельзя было впускать в дом мужчину, не рассмотрев как следует его лицо. Я быстро собралась с мыслями и приняла решение относительно своих дальнейших действий. Все привидения и феномены потустороннего мира совершенно вылетели у меня из головы. Мне не стоило сердить этого субъекта, дабы не поплатиться жизнью за свою опрометчивость. Следовало усыпить его бдительность, незаметно пробраться к двери и выскочить на улицу. Вытянувшись в струнку, я стояла прямо напротив незнакомца. Мы с ним были одного роста, и я была сильной здоровой женщиной, которая зимой играла в хоккей, а летом восходила на альпийские вершины. Ах, будь у меня под рукой какая-нибудь палка! Но палки не было.

– Ну конечно же, я вспомнила, – заговорила я с напряжённой улыбкой, которая далась мне с великим трудом. – Теперь я вспомнила ваш случай и ваше заслуживающее восхищения поведение.

Мужчина тупо смотрел на меня, медленно поворачивая голову по мере того, как я всё быстрей и быстрей отступала к двери. Но когда он вдруг широко улыбнулся, нервы мои не выдержали: я метнулась к выходу и пулей вылетела на лестничную площадку. Как идиотка, я свернула не в ту сторону и, спотыкаясь, бросилась по лестнице на верхний этаж. Но поворачивать назад было уже поздно. Я не сомневалась, что мужчина преследует меня, хотя звука шагов за спиной не слышала. Я взлетела по ступенькам на следующий этаж, порвав юбку и больно ударившись в темноте о перила, – и опрометью бросилась в первую попавшуюся комнату. К счастью, дверь в неё оказалась открытой и – что самое главное – в замке изнутри торчал ключ. В мгновение ока я захлопнула дверь и, навалившись на неё всем телом, повернула ключ в замочной скважине.

Теперь я была в безопасности, но сердце часто стучало у меня в груди наподобие барабана. Секундой позже, впрочем, оно словно остановилось вообще – я вдруг обнаружила, что нахожусь в комнате не одна.

У окна стоял мужчина, и тусклый свет уличных фонарей позволял разглядеть лишь его силуэт. Вы знаете, я женщина смелая – и даже в тот момент не оставила надежды на спасение, но, признаюсь, никогда в жизни мне не доводилось испытывать такого дикого ужаса. Я заперлась в комнате с каким-то незнакомцем!

В полном изнеможении я тяжело осела на пол, а мужчина, опершись о подоконник, молча смотрел на меня. «Итак, значит, их здесь двое, – пронеслось у меня в голове. – Возможно, в других комнатах тоже прячутся люди. Что всё это может значить?» Но пока я пялилась на фигуру у окна, что-то вдруг изменилось – то ли в окружающей обстановке, то ли во мне самой, трудно сказать точно. Внезапно я осознала своё заблуждение, и ужас, до сих пор переживавшийся мной как явление физического порядка, вдруг превратился в чувство иррациональное… Теперь страх завладел моей душой, а не сознанием, и в следующий момент я поняла, кто стоит передо мной.

– Но во имя всего святого, как вы очутились здесь? – заикаясь, пролепетала я, от удивления на миг забыв обо всех своих страхах.

– Позвольте мне объяснить вам, – начал он своим странным, доносившимся словно откуда-то издали голосом, при звуках которого мурашки пробежали у меня по спине. – Прежде всего, я существую в ином пространстве, и вы обнаружите меня здесь в любой комнате. Ибо с точки зрения мира трех измерений я нахожусь в этом доме повсюду. Пространство – величина физическая, но я существую вне тела, и потому пространство не является для меня препятствием. Меня удерживает здесь моё состояние. Чтобы покинуть этот мир, мне необходимо как-нибудь изменить его. Я нуждаюсь в сочувствии. О, даже больше, чем в сочувствии! Я прошу искреннего расположения – прошу любви!

Пока он говорил, я медленно поднялась на ноги. Мне хотелось визжать, плакать и смеяться одновременно, но я смогла лишь глубоко вздохнуть: бурные переживания полностью обессилили меня, и я потеряла способность реагировать на происходящее должным образом. Я нашарила в кармане спички и шагнула к газовому рожку.

– Буду вам весьма признателен, если вы не станете зажигать горелку, – поспешно проговорил незнакомец. – Ибо вибрации ваших световых потоков причиняют мне сильную боль. Не следует бояться меня, я не причиню вам никакого вреда. Во-первых, я не могу дотронуться до вашего тела, поскольку нас разделяют необозримые пространства. И я действительно чувствую себя значительно лучше при этом слабом освещении. Теперь позвольте мне продолжить. Вы знаете, очень много людей приходило в этот дом взглянуть на меня, и большинство из них меня видело, и всех без исключения вид мой привёл в ужас. О, если бы один, хотя бы один человек не испугался меня, но отнёсся ко мне с сочувствием и любовью! Понимаете, тогда я смог бы выйти из теперешнего своего состояния и покинуть этот мир.

И такая печаль звучала в его голосе, что у меня слёзы подкатили к глазам. Но страх по-прежнему владел всем моим существом, и я дрожала, как в ознобе, слушая незнакомца.

– Но тогда кто вы? Конечно, Кэри не посылал вас сюда, теперь мне это ясно, – с усилием выдавила я. Мысли ужасно путались у меня в голове, и я не знала, что говорить. Казалось, меня вот-вот хватит удар.

– Я ничего не знаю ни о каком Кэри, – спокойно продолжал мужчина. – И, слава богу, давно забыл имя, которое некогда носило моё тело. Но я человек, который испугался до смерти в этом доме десять лет назад и пребывает в постоянном страхе до сего времени. Ибо от постоянного присутствия здесь жестоких и любопытных людей, которые приходят взглянуть на привидение и тем самым поддерживают царящую в доме атмосферу ужаса, моё положение становится всё хуже и хуже. Если бы хоть кто-нибудь отнёсся ко мне доброжелательно – посмеялся бы, поговорил со мной ласково и разумно, пожалел, приласкал бы меня – всё что угодно, только не замирал бы от ужаса и любопытства, как вы сейчас в том углу! Неужели, мадам, вы не пожалеете меня? – Голос его поднялся до отчаянного крика. – Неужели вы не выйдете на середину комнаты и не попытаетесь хоть немного проникнуться ко мне любовью?

При этих словах безумный смех заклокотал у меня в горле, но чувство жалости оказалось сильней всех остальных чувств, – и я осознала вдруг, что отстранилась от стены и выхожу на середину комнаты.

– Клянусь Небом! – вскричал незнакомец, мгновенно выпрямляясь. – Вы сделали доброе дело. Это первое со времени моей смерти проявление расположения ко мне – и я уже чувствую себя значительно лучше. При жизни, знаете ли, я был мизантропом. Неудачи преследовали меня, и постепенно я возненавидел всех своих знакомых до такой степени, что не мог спокойно видеть их. Конечно, как аукнется, так и откликнется, и эта ненависть в результате обернулась против меня самого. Под конец жизни страшные кошмары терзали моё воображение, комнату мою населили демоны, которые хохотали и строили отвратительные гримасы, и однажды ночью я увидел целый сонм их возле своей постели, и тогда ужас поразил меня в самое сердце и убил. Эта ненависть и чувство раскаяния наравне со страхом безраздельно владеют мной и удерживают меня здесь. Если бы кто-нибудь оказался способен на жалость, сострадание и хоть на малую толику любви ко мне, я смог бы покинуть этот мир и обрести счастье. Я наблюдал за вами, когда вы приходили днём осматривать дом, – и впервые за многие годы у меня появилась слабая надежда. Я увидел в вас смелость, независимость и способность любить. Если бы мне удалось глотнуть из источника любви, сокрытого в недрах вашей души, я обрёл бы крылья для своего спасения!

Признаюсь, у меня защемило сердце, по мере того как страх постепенно ослабевал и печальный смысл услышанных речей открывался мне в полной мере. Однако ситуация представлялась настолько невероятной и сходной с дьявольским наваждением и история об убийстве женщины, которую я намеревалась расследовать здесь, явно была настолько далека от происходившего на моих глазах, что мне вдруг показалось, будто я просто сплю и вижу какой-то кошмарный сон и в любой момент могу с криком очнуться в собственной постели.

Более того, слова незнакомца до такой степени заняли моё воображение, что я оказалась совершенно не в состоянии думать о чём-либо ещё, кроме как о своих дальнейших действиях и возможных путях спасения.

В полумраке я сделала несколько шагов по направлению к тёмной фигуре у окна. Конечно, страх по-прежнему владел мной, но странная решимость крепла в моём сердце.

– Вы женщина, – продолжал незнакомец, и голос его заметно задрожал при моём приближении. – Вы замечательная женщина, которой жизнь зачастую не даёт возможности тратить сокрытые в душе огромные запасы любви. О, если бы вы знали, сколь многие из нас жаждут её! Мало кому представлялся случай, какой ныне представился вам. Если вы сейчас щедро изольёте свою любовь – не на определённый объект, но на всех нуждающихся в ней, – сей мощный поток чувств достигнет сотен и тысяч подобных мне душ, и вы освободите нас! О мадам, я снова прошу вас о сострадании, доброте и нежности – и, если это возможно, хотя бы о капельке любви!

Сердце подпрыгнуло у меня в груди, и на сей раз я не смогла сдержать подступивших к глазам слёз. Одновременно я рассмеялась, ибо обращение «мадам» звучало так странно здесь, в заброшенном доме на ночной лондонской улице, но смех скоро замер у меня на устах, и я разразилась бурными рыданиями, увидев, как подействовала на незнакомца перемена в моём настроении. Он отошёл от окна и теперь стоял передо мной на коленях, простирая ко мне руки, – и над головой его появилось слабое сияние вроде нимба.

– Обнимите меня и поцелуйте во имя любви Господней! – вскричал он. – Поцелуйте, о, поцелуйте меня, и я стану свободным! Вы уже так много сделали – сделайте теперь и это!

Я стояла, дрожа всем телом, внутренне уже готовая к действию, но ещё не вполне собравшаяся с духом для решительного шага. Однако страх полностью оставил меня.

– Забудьте о том, что я мужчина, а вы женщина! – продолжал он в высшей степени проникновенным, умоляющим голосом. – Забудьте о том, что я призрак, смело подойдите ко мне, прижмите меня к груди и поцелуйте страстно, дабы ваша любовь излилась в меня. Забудьте о себе всего на одну минуту и совершите смелый поступок. О, полюбите меня, полюбите, полюбите меня! И я обрету свободу!

Эти слова – или великое чувство, возбуждённое ими в сокровенных недрах моей души, – глубоко потрясли меня, и эмоция, бесконечно более сильная, чем страх, заставила меня действовать. Без дальнейших колебаний я шагнула к коленопреклонённому мужчине и протянула к нему руки. Жалость и любовь царили в моём сердце – настоящая жалость, клянусь вам, и настоящая любовь. Я забыла о себе, о своих ничтожных переживаниях, охваченная страстным желанием помочь другому существу.

– Я люблю тебя, бедный, несчастный страдалец! Я люблю тебя! – вскричала я, обливаясь горячими слезами. – И я ничуть не боюсь тебя!

Мужчина издал странный звук, похожий на смех, но всё же не смех, и обратил ко мне лицо, озарённое светом уличных фонарей, и не только им. Само лицо – кожа, глаза – излучало сейчас сияние. Незнакомец поднялся на ноги и шагнул мне навстречу, и в ту же секунду я обняла его, прижала к груди и снова начала целовать в губы.

Все трубки присутствующих уже погасли, и ни шороха не раздалось в тёмной студии, когда рассказчица смолкла на мгновение, собираясь с силами, и мягким жестом поднесла руку к глазам перед тем, как продолжить повествование.

– Ну, что я могу сказать, как могу описать вам, сидящим здесь с трубками в зубах, скептически настроенным мужчинам, то странное ощущение, которое я испытала, крепко прижав к сердцу неосязаемое бесплотное создание и почувствовав в следующий миг, как оно необъяснимым образом растворяется в самых недрах моего существа? Это было всё равно что раскрыть объятия стремительному порыву холодного ветра и через секунду ощутить себя охваченной пламенем с головы до ног.

Ряд последовательных толчков сотряс моё тело, в душу пролился исступлённый восторг любви и благоговейного изумления, сердце ещё раз подпрыгнуло у меня в груди, – и внезапно я осталась совершенно одна.

Комната была пуста. Я чиркнула спичкой и зажгла газовый рожок. Все страхи покинули меня, и в воздухе, и в душе всё пело, словно радостным весенним утром в юности. Никакие на свете демоны, призраки и наваждения в тот миг не смогли бы внушить мне ни малейшего трепета.

Я отперла дверь комнаты и прошла по всем этажам здания, заглянув даже на кухню, в подвал и на тёмный чердак. Но дом был пуст. Что-то покинуло его. Я провела там ещё с час, анализируя происшедшее, размышляя и удивляясь (над чем и чему, вы в состоянии догадаться сами, а я не буду уточнять, поскольку обещала вам изложить только самую суть дела), и затем отправилась спать в собственную квартиру, предварительно заперев за собой дверь дома, в котором больше не жило привидение.

Но мой дядя, сэр Генри, владелец этого дома, потребовал у меня отчёта о ночном приключении, и конечно, я чувствовала себя обязанной рассказать ему какую-нибудь историю. Однако не успела я открыть рот, как дядя поднял руку, останавливая меня.

– Сначала, – сказал он, – я хочу раскрыть тебе маленькую хитрость, на которую я решился пойти. Столь многие люди бывали в моём доме и видели там привидение, что в конце концов мне подумалось: а не действует ли на их воображение связанная с этим местом история? Я захотел проверить всё более обстоятельно. И вот для пользы дела я сочинил другую историю – дабы иметь возможность убедиться, что всё виденное тобой не является всего лишь плодом возбуждённой фантазии.

– Значит, ваша история об убийстве женщины и всём таком прочем не имеет никакого отношения к этому дому?

– Совершенно верно. На самом деле в этом доме сошёл с ума мой кузен и после нескольких лет тяжёлой депрессии покончил жизнь самоубийством в приступе отчаянного страха. Именно его призрак и видели наблюдатели.

– Тогда всё понятно!.. – выдохнула я.

– Что понятно?

Я подумала о несчастной истерзанной душе, которая все эти годы страстно стремилась к свободе, – и решила до поры до времени молчать о своём приключении.

– Понятно, почему я не видела призрака убитой женщины, – закончила я.

– Вот именно, – подхватил сэр Генри. – И поэтому если бы ты что-нибудь увидела, то это представляло бы настоящий интерес, поскольку не являлось бы игрой заранее подготовленного воображения.

1907

Когда мужчина возлагает свои надежды на сына – единственного сына, который унаследует его имя и состояние, это вполне понятно и ожидаемо; но никто не мог бы предсказать наперёд, какое горькое и глубокое разочарование постигнет нашего героя, какую холодную, неукротимую ярость он испытает, когда вместо сына на свет появились близнецы. Ведь хотя законным наследником был старший из братьев, младший буквально наступал ему на пятки, что грозило обернуться в будущем серьёзными бедами. Если бы родилась дочь, это было бы сравнительно сносным поражением. Но близнецы!.. Это же надо – упустить заветную мечту таким бездарным образом!

Полный крах надежды, годами лелеемой в сердце, запросто может разбередить душу человека; но лютая ненависть, живущая бок о бок с любовью, которую отец так и не сумел в себе подавить, заставила бы призадуматься любого психолога. Это было неестественно – более того, это было по-настоящему жутко. Однако он хорошо умел скрывать свои чувства – и ненависть подтачивала его изнутри, найдя, несомненно, в его натуре какую-то слабую, болезненную струнку, о которой не ведали даже самые близкие люди, и подвергая его мысли такому жестокому гнёту, что в конце концов несчастный повредился в уме. Родные сочли, что отчаяние и злоба, много лет пребывавшие под спудом, лишили главу семьи рассудка, и последние годы, отпущенные ему судьбой, он провёл в сумасшедшем доме. Природа наделила этого человека огромной силой – силой воли, чувств, желаний – и недюжинной, поистине кипучей энергией, заставлявшей его двигаться по жизни подобно мощному мотору; и до поры до времени мало кто мог бы заподозрить, какой плотный сгусток затаённой ненависти отравляет ему существование. Впрочем, сами близнецы обо всём знали – или, по крайней мере, догадывались. Они непрестанно ощущали отцовскую неприязнь – вперемежку с искренней нежной любовью, которая иногда подслащала горькую пилюлю, повергая их в недоумение. Говорили они об этом, однако, только друг с другом.

– Когда нам исполнится двадцать один год, – с грустью замечал иногда Эдвард, старший из братьев, – мы узнаем больше.

– Больше, чем хотелось бы, – отвечал Эрнест, и от этой мысли его неизменно обдавало волной необъяснимого страха. – Всё, что говорил отец, всегда сбывалось.

И лица обоих заливала бледность. Ибо бомба психической энергии, в которую превратилась концентрированная ненависть их родителя, под занавес взорвалась неистовым воплем помрачённого сознания. Во время последнего визита юношей в дом умалишённых, всего за несколько часов до своей кончины, отец прервал молчание. В присутствии санитара, который стоял у двери наводившей ужас, обитой войлоком палаты, он произнёс – очень спокойно, но с такой силой, что его слова вонзились в их сердца, точно раскалённые иглы:

– Вас не двое, но один. Для меня вы по-прежнему единое целое. И разрази меня гром – достигнув совершеннолетия, вы в этом убедитесь!

Братья, возможно, не могли сполна уразуметь, сколь велика холодная ненависть к ним, которую тщательно скрывал их отец; но они отлично поняли, что последние слова его были проклятием, вобравшим в себя всю грозную силу умирающего, и, втайне друг от друга, начали испытывать невыразимый ужас перед надвигавшимся совершеннолетием. В то утро, когда им исполнился двадцать один год (отец уже лет пять как отошёл в вечность, хотя иногда у них возникало странное чувство, будто он рядом), оба вновь ощутили этот жгучий внутренний страх – безмолвно и сообща, как это всегда бывало в их жизни. В течение дня им удавалось отваживать его от себя – но, когда старый дом окутали сумерки, в сердца близнецов мало-помалу стала закрадываться безотчетная тревога. Их напускная храбрость стремительно таяла… и они упросили местного священника – своего давнего друга и в прошлом наставника – посидеть с ними до полуночи. Священник, весьма расположенный к бывшим воспитанникам, согласился бодрствовать до означенного часа; вдобавок он был немало заинтригован их чуднóй убеждённостью, что до конца дня – иными словами, до того, как часы пробьют полночь, – проклятье того ужасного человека каким-то образом обратит против них свою силу.

По окончании торжества, когда гости разъехались, все трое расположились в библиотеке – комнате, в которой прежде обычно проводил время их отец и которую после его смерти почти не посещали. Мистер Кертис, крепкий мужчина пятидесяти пяти лет, твёрдо веривший в духовные силы и начала, как светлые, так и тёмные, ради блага юношей сделал вид, будто относится к их наваждению с добродушным скепсисом.

– Я даже на миг не допускаю мысли, что такое возможно, – авторитетно заявил он. – Все духи находятся в руках Божьих, а злые духи – тем более.

На это Эдвард дал в высшей степени необычный ответ:

– Если отец и не явится сам, он пришлёт гонца.

Эрнест согласился с братом:

– Всё это время он готовился к сегодняшнему дню. Мы оба поняли это давным-давно – по тем странностям, что творятся вокруг, по нашим снам, по дурным приметам разного рода и по приливам страха, который вновь и вновь наплывает неизвестно откуда, особенно в последнее время. Не так ли, Эдвард?

Тот, содрогнувшись, поддакнул.

– В последнее время отец обрушился на нас с новой силой, – подтвердил он. – Нынче вечером он нанесёт очередной удар по нашим жизням, умам или душам.

– Не исключено, что яркие личности могут оставлять после себя силы, которые продолжают действовать, – осторожно заметил мистер Кертис, а братья чуть ли не хором ответили:

– Именно это мы и чувствуем. Хотя ничего серьёзного пока не случилось, и прошло уже много лет с тех пор, как…

Так говорили обо всём этом близнецы. Они были глубоко убеждены в истинности своих слов, и это пробудило в их старом друге чувство долга. Он решился на эксперимент, будучи уверен, что тот себя оправдает и юноши исцелятся от своей навязчивой идеи. Никто из домочадцев ничего об этом не знал: план разрабатывался тайком от лишних ушей.

В библиотеке – самой тихой комнате в доме – были зашторенные полукруглые окна с выступом, толстые ковры и массивные двери. Вдоль стен тянулись ряды книг, а в просторном открытом камине из кирпича, потрескивая, пылали поленья – осенний вечер выдался прохладным. Подле камина и собрались все трое: священник негромко читал вслух из Книги Иова, а Эдвард и Эрнест, облачённые в смокинги, внимали ему, сидя в глубоких кожаных креслах. Темноволосые, с бледными лицами, одинаковые, как две горошины, братья походили на кембриджских студентов последнего курса, коими, собственно, они и являлись. Лампа с абажуром, стоявшая за спиной священника, оставляла бóльшую часть комнаты в тени. Голос чтеца звучал ровно, даже монотонно, и всё же в нём ощущалась какая-то подспудная тревога; и хотя глаза мистера Кертиса почти не отрывались от страниц, он подмечал каждое движение юношей и каждую перемену в выражении их лиц. Он старался навеять на них скуку и вместе с тем ничего не упустить, с таким расчётом, чтобы не быть застигнутым врасплох, а увидеть всё, что, паче чаяния, станет происходить, с самого начала. В таком мнимом спокойствии текли минуты; миновало одиннадцать часов, стремительно приближалась полночь.

Рассказ мистера Кертиса об этом горестном и жутком случае содержит нечто оригинальное: то, что свершилось далее, свершилось без малейшего предупреждения или вступления. Не было никаких постепенно нараставших зловещих предчувствий, никакого странного сквозняка, убывания тепла или света, никакого дребезжания окон или таинственного стука мебели. Ужас в своих чёрных одеждах обрушился на сцену внезапно, безо всякой подготовки.

Священник читал уже довольно долгое время, и порой то один, то другой из близнецов (как правило, это был Эрнест) вставлял свои замечания, тем самым давая понять, что уже не испытывает страха. По мере того как до означенного часа оставалось всё меньше и ничего не происходило, юноши чувствовали себя всё более непринуждённо. Эдвард даже начал клевать носом и в конце концов за несколько минут до полуночи провалился в сон. Эрнест, позёвывая, растянулся в большом кресле.

– Ничего не случится, – произнёс он, заполняя возникшую паузу. – Ваше благотворное влияние предотвратило беду. – Теперь он даже смог рассмеяться. – Какими же суеверными ослами мы были, не правда ли, сэр?..

Кертис, отложив Библию, пристально посмотрел на него в свете лампы. Ибо в этот самый момент, не успел еще Эрнест договорить, произошла резкая и жуткая перемена, столь молниеносная, что священник, как ни готовился, был застигнут врасплох и ни о чём не успел подумать. Согласно его рассказу, в библиотеке, где и без того было тихо, разверзлась абсолютная, глухая тишина – тишина столь глубокая, что в сравнении с нею прежнее безмолвие показалось шумом; и из этой всепоглощающей тишины в пространство комнаты проникло Нечто – живое, омерзительное, тусклое, неподвижное, ужасающее. Как будто огромные моторы, запущенные на полной скорости и под предельным давлением, но притом слишком искусные и быстрые, чтобы можно было уловить их работу, явились из пустоты и обрушили на них свою мощь. «Это напомнило мне, – говаривал позднее священник, – паровые турбины „Мавритании“, зажатые в ореховую скорлупу, однако ничуть не терявшие заложенной в них неслыханной силы».

– Не правда ли, сэр? – повторил Эрнест, всё ещё смеясь.

И Кертис, ничего не ответив вслух, услышал истинный ответ в собственном сердце: «Потому что всё уже случилось – именно то, чего вы боялись».

И тем не менее, к величайшему изумлению священника, Эрнест всё ещё ничего не замечал – ничего!

– Смотрите, – добавил он. – Эдди спит как сурок. Должно быть, ваше чтение подействовало на него как снотворное, сэр! – И юноша опять засмеялся – беспечно, даже глуповато. Но теперь его смех звучал неприятно, поскольку священнику стало ясно, что сон старшего из близнецов был либо притворным, либо неестественным.

И покуда Эрнест продолжал беззаботно болтать, чудовищные механизмы продолжали работать, посылая разрушительные импульсы ему и его старшему брату, концентрируя всю свою могучую энергию в точках, незаметных, как внушение, и тонких, как мысль. Вторжение затронуло всё – даже обстановка комнаты донельзя исказилась: каждый предмет интерьера сбросил вдруг повседневное обличье и обнажил крошечное, гадкое сердце тьмы. Это была воистину ошеломительная и отталкивающая метаморфоза. Книги, кресла, картины – всё утратило привычный благообразный вид и с беззвучным глумливым смехом выставило напоказ своё почерневшее, гнилое нутро. Так, по крайней мере, описывал священник всё то, что происходило тогда перед его глазами… А Эрнест, зевая, беспечно и дурашливо болтал без умолку, по-прежнему оставаясь слеп к тому, что творилось вокруг!

На эту разительную перемену ушло не более десяти секунд; и, пока она совершалась, в памяти священника молнией вспыхнули слова Эдварда: «Если отец и не явится сам, он пришлёт гонца». И Кертис понял, что мертвец сделал и то, и другое – прислал гонца и явился сам. В жестоком уме, освободившемся от приступов помешательства, которые одолевали его бренную оболочку, всё ещё жила застарелая неукротимая ненависть – и именно она руководила теперь незримой смертельной атакой. Тихая уединённая комната была залита этой ненавистью снизу доверху. По признанию священника, ужас от того, что разворачивалось перед ним, казалось, сдирал кожу с его спины… И, меж тем как Эрнест ничего не замечал, Эдвард мирно спал!.. Охваченный желанием помочь или спасти, но сознававший, что он один против целого легиона, священник вознёс немую молитву своему Божеству. И в этот момент ожили часы на стене, загудев перед тем, как издать двенадцать ударов.

– Ну вот! Уже полночь – и, как видите, всё в порядке! – воскликнул Эрнест, однако его речь почему-то звучала тише и глуше, чем раньше. – Всё это – чёртов вздор, не более! – произнёс он ещё менее отчётливо. – Пойду принесу виски и содовую из залы. – Он выглядел как человек, только что освободившийся от колоссального бремени. Но что-то в нём изменилось. Это читалось во всём – в манере говорить и держаться, в жестах, в походке, которой он направился к двери по толстому ковру. Юноша казался менее реальным, менее живым, он как будто скукожился, голос его утратил привычный тембр и богатство обертонов, а наружность сделалась крайне отталкивающей. Вся его личность если не иссохла, то по крайней мере была тронута какой-то порчей. Каким-то непостижимым и страшным образом он шёл на убыль…

Часы всё ещё гудели, готовясь к бою. Слышалось тихое позвякивание поднимавшейся цепи. Затем молот издал первый из дюжины ударов, возвещающих о наступлении полуночи.

– Я ухожу… – Эрнест слабо рассмеялся, стоя у двери. – Всё это было чистой воды хандрой… по крайней мере, с моей стороны. – И он скрылся из виду в коридоре.

Сила, которая так мощно пульсировала в комнате, последовала за ним.

Почти в тот же миг проснулся Эдвард. Однако его пробуждение сопровождалось неописуемым, душераздирающим криком, исполненным муки и страдания:

– О! О! Как же больно! Как больно! Я этого не выдержу. Оставь меня! Это разрывает меня на части!..

Священник вскочил на ноги, но тут в мгновение ока всё вокруг приняло свой обычный вид. Библиотека обрела прежний вид, ужас покинул её. Он ничего не мог сделать или сказать – поскольку в комнате не осталось ничего, что можно было бы исправить, защитить или атаковать. До него доносился голос Эдварда – глубокий, звучный, каким он дотоле никогда не был.

– Господи, как же хорошо я выспался! Мои силы словно удвоились… да, удвоились. Я чувствую себя превосходно! Должно быть, ваш рассказ, сэр, убаюкал меня, и я заснул… – Он с живостью и проворством пересёк комнату. – А где же… гм… где же Эрни? – рассеянно и с запинкой, как будто с трудом припоминая имя, спросил он. По его лицу словно пробежала тень угасшего воспоминания – промелькнула и исчезла. В его тоне сквозило полнейшее безразличие, пришедшее на смену любви и заботе, которыми он раньше встречал малейший жест или слово своего брата. – Наверное, ушёл… я имею в виду, конечно, ушёл спать.

Кертис никогда не мог толком описать ту жуткую уверенность, которая овладела им в ту минуту, когда он стоял и, затаив дыхание, смотрел на юношу, – абсолютную, безоговорочную уверенность в том, что личность Эдварда претерпела невероятную внутреннюю метаморфозу и ныне это совсем другой человек. Но священник понял это, едва лишь его увидел. Ум, душа, сила характера старшего из близнецов удивительным образом выросли и окрепли. Нечто, что он ранее знал лишь с чужих слов или благодаря чудесному сродству любящих сердец, стало теперь неотъемлемой частью его естества, его сутью, и потому не нуждалось в выражении. И тем не менее этот зримый личностный рост повергал в ужас, заставивший Кертиса отшатнуться. Он почувствовал инстинктивное желание (глубинной природы которого не уразумел, равно как и того, почему на него вдруг накатило что-то вроде приступа тошноты) ударить юношу прямо там, где тот стоял; это быстро прошло, и тут, заслышав жалобный зов из парадной залы, тихо прокравшийся между ними, он собрал остатки самообладания, повернулся и выбежал прочь. Эдвард неторопливо двинулся следом.

Они нашли Эрнеста – или то, что прежде было Эрнестом, – скорчившимся за столом в парадной зале и плачущим непонятно отчего. Лицо его почернело. Рот был открыт, челюсть отвисла; он беспомощно пускал слюну и напрочь утратил все признаки разума и человеческой личности.

Он продержался в этом жалком состоянии еще несколько недель, не проявляя никакой умственной и душевной деятельности, и наконец его бедное тело, функции которого были безнадежно расстроены, освободило то, что ещё оставалось от Эрнеста и продолжало существовать по инерции, – вследствие полной и бесповоротной утраты всех жизненных сил.

И самым ужасным (так, по крайней мере, считала убитая горем семья) было то, что на протяжении этих недель Эдвард демонстрировал полное и исключительно жестокое безразличие к случившемуся и почти не утруждал себя тем, чтобы навестить брата. Я также верю, что он лишь однажды назвал его по имени – когда сказал:

– Эрни? О, Эрни куда более счастлив там, где он сейчас!..

1909

Там, где сосновый лес пурпурным плащом окутывает склоны Юры, а виноградники обрамляют его кайму, чтобы та не соскользнула в Невшательское озеро, вы найдёте деревню, где жил Человек, Игравший На Листочке.

Впервые увидел я его одним летним вечером в кафе на открытом воздухе при маленькой горной гостинице. Тот момент был истинным откровением; но услышал Человека я ещё раньше, чем увидел, и те звуки в моём разуме поныне неотделимы от его облика.

Жан Гропьер и Луи Фавр как раз давали мне неясные указания насчёт лучшего маршрута вдоль Тет-де-Ран: «Красное вино в Нойшателе обладает особенным ароматом, знаете ли…»

Тут среди яблонь в дальнем конце сада раздалась тонкая заунывная мелодия, сначала показавшаяся мне проснувшимся ветром. Её звуки привлекли моё внимание и населили меня предвкушением, а чего – я сам не знал.

Фавр, рассказывавший о тропе через Мон-Расин, затих, Гропьер замолчал вслед за ним и, прислушиваясь, стал искать глазами чего-то. К нашему столику под ореховым деревом подошла дворняжка неописуемо трагичного вида и завыла, вертясь возле.

– Это Перре по прозвищу «Comment-va»[4], – сказал Фавр.

– И его треклятая собака, – с отвращением добавил Гропьер, пожимая плечами. После короткого молчания тот и другой снова заспорили насчёт моего нелёгкого пути по Тет-де-Ран.

Я же повернулся прочь от них, в направлении звука.

Опускалась тьма; за деревьями виднелась миля-другая виноградников, спускавшихся к тёмно-синему озеру, далёкие берега которого были укутаны мраком. В небе возвышались белые туманные Альпы, позади нас пурпурные складки лесов, мягкие и плотные, словно ковры из облаков, поднимались по хребтам к вершинам Будри и Ля Турн. В ресторане никого не было; с деревенской улицы доносился стук копыт, из кухни – грохот посуды, с горной железной дороги – негромкое рычание поезда, в сумерках поднимающегося во Францию, а через всё это, словно серебряная нить через сон, проходило мелодичное воздушное пение музыки.

Поначалу, однако, ничего не было видно – Человек, Играющий На Листочке, оставался невидимым, как я не вглядывался туда, откуда, судя по всему, исходил звук. На миг показалось, что мы в присутствии призрака.

Наконец в тени маленьких сосен и фруктовых деревьев что-то пошевелилось, и я вздрогнул, поняв, что сосна, на которую я всё это время смотрел, оказалась человеком – темнолицым, растрёпанным, с непокрытой головой и в пелерине! Как ему удалось принять облик дерева, настолько живо его изобразив, я не могу объяснить: должно быть, минутная игра моего воображения… Человек был худ, невысок, с прямой осанкой, а развевающиеся волосы и пелерина благодаря темноте и окружающей природе, наверное, показались мне волосами.

Моя единственная цель – выразить свои впечатления словами, настолько близкими к истине, насколько возможно; кроме того, я описываю это, потому что немедленно почувствовал: тот первый момент действительно был судьбоносным знаком, в котором символически выразились главные свойства Человека. Его музыка поначалу показалась ветром, а сам он поначалу показался мне деревом.

Человек медленно приблизился, его дворняжка – за ним. Мы увидели, что музыку он производил, крепко держа лист руками, поднеся его к губам и дуя.

– Неразлучники! – фыркнул Гропьер, презрительно глядя на пса и Человека. Гропьер был не рад гостям, однако его лицо и жесты будто выдавали едва заметный суеверный ужас. – Этой песенке тебя папаша научил, да? – добавил он. Тогда я не понял жестокого намёка в этих словах.

– Ш-ш-ш! Как бы там ни было, он играет на славу! – возразил Фавр. В его глазах при звуках музыки виднелся проблеск не то уважения, не то восхищения, и ещё никогда Фавр так часто не опрокидывал бокалы.

– Музыка дьявола… – угрюмо буркнул Гропьер, с нетерпением возвращаясь к вину и ржаному хлебу. – Уф… Мне от неё снится всякое.

Человек, не обращая внимания на их шуточки, приблизился, не переставая играть на листочке. Чем дольше я смотрел и слушал, тем больше росло во мне восторженное предвкушение, пробудившееся вместе с первыми звуками. На вид Человеку было сорок-пятьдесят лет; он выглядел измождённым, истощённым и сломленным, что-то в его внешности говорило за себя без слов, вызывая мучительную жалость. На нём лежала безжалостная печать изгоя, однако тёмные острые глаза блестели гордостью, радостью даже за то, что их владелец – изгой; в их взгляде читалось нечто оставшееся ни сломленным, ни измождённым.

– Он не в своём уме, понимаете, к тому же почти слеп, – объяснил Фавр. – Играет за гроши на листочке, а живёт в хижине на краю леса. – Он ткнул большим пальцем в сторону Котендара.

Около пяти минут мы слушали среди сумерек необычайные мелодии, которые играло это исключительное существо. Моё первое впечатление о Человеке исказила игра воображения, однако оно не шло ни в какое сравнение с тем, что я слышал теперь. Ошибки не было: Человек играл не просто песенки и мелодии, но сильные и чистые звуки стихий и Природы, в первую очередь – плач ветра. Мастера (Вагнер и прочие) использовали их как сырьё от случая к случаю, но в исполнении Человека эта музыка звучала так точно, так великолепно. Мы слушали то пение птиц, то шорохи и щебетанье, которые слышишь в лесах и рощах; то бормотание ветерка, потерявшегося летним днём среди древесных верхушек; то – когда он подошёл ближе и музыка стала громче – самое невероятное: вой могучего ветра и шелест дождя в беспокойных ветках.

Как Человеку это удавалось, я не понимал; однако, подозреваю, он неким образом смешивал свой голос с музыкой, создаваемой вибрациями на краю листа. Быть может, загадочная страсть, стоявшая за этими звуками, скрывавшаяся в глубинах безумного духа, взывала к моему разуму, и он, по неизвестной и непознаваемой причине, откликался.

Должно быть, я на миг забылся под влиянием незаметной магии звуков: помню, как я вдруг пришёл в себя, вздрогнув, и обнаружил, что Человек перестал играть. На печальном лице, обращённом ко мне, я едва успел увидеть улыбку сочувствия и понимания, но совершенно не успел ответить. И на этот раз я с готовностью призна́ю: моё воображение, тронутое до невиданной степени, прочитало в этой улыбке признание, которого не слышал никто:

– Я играл для вас, потому что вы понимаете.

Вставая, Фавр предложил Человеку остатки черствого хлеба и вина со своего стола, говоря:

– У меня сегодня нет ни су, но если ты, mon brave[5], голоден…

Человек отказался от вина, но хлеб взял жестом, исполненным такого достоинства, которое исключало покровительство или одолжения, несомненно внушив Фавру гордость за его поступок.

– А это его сыночку! – засмеялся глупец Гропьер, кидая псу корку от сыра. – Или его лесному богу!

Музыка по-прежнему, как тончайшая сеть, пленяла мои мысли и слова – то было единственной причиной, по которой я не поставил своего грубияна-проводника на место, как полагалось. Несколько минут спустя, когда Гропьер и Фавр ушли в гостиницу, я прокрался в глубины сада, где аромат сада так удачно смешивались с запахом леса – там, на траве под яблоней, сидел Человек, а у его ног вилял хвостом пёс. Человек скармливал собаке лучшие и самые большие куски хлеба, себе оставив только корку. Пёс был, очевидно, голоден, но – и я сам не поверил бы, если бы не увидел это собственными глазами! – Человеку приходилось улыбаться и уговаривать его, чтобы он ел: трогательная собачья натура неким образом понимала, что хозяину пища нужнее. Эти двое, поедая один кусок хлеба на двоих в саду за деревенской гостиницей, выглядели настоящими изгоями; однако ласковый и острый взгляд шелудивой собаки ставил её, по крайней мере для меня, гораздо выше обычных дворняг; а глаза Человека (пусть он и оставался, без сомнения, слабоумным парией) смотрели будто из одинокой дали, где он слышал тихие мелкие голоса мира и течения стихий самой жизни. Стихии не бывают изгоями – они достают и до самых далёких солнц.

Я дал Человеку франк, и тот взял его. Теперь, стоя ближе, я заметил, что его глаза, пусть в них нередко сверкало яркое беглое пламя, были полуслепы: возможно, он очень плохо видел, и единственную разницу между людьми и деревьями для Человека составляло то, что первые умеют ходить. Некоторые деревенские, правда, рассказывали, что он видел лучше многих, умел видеть в темноте и даже заглядывать в края за пределами этого мира, где тоже кто-то живёт; для таких поверий существовали причины – сверхъестественные причины. Я же знаю только, что с нашей первой встречи, описанной здесь, Человек неизменно узнавал меня даже с немалых расстояний и определял, где я, даже ночью в лесу. Лучшее (хотя определённо ненаучное) объяснение этому я слышал от Луи Фавра. «Он видит всей кожей!» – прошептал мне тот.

Человек взял франк с такой же величественностью, что и хлеб – будто одновременно делал мне честь и проявлял благодарность. Я часто вспоминал с тех пор красоту его жеста, только потом поняв очаровательное благородство, лежавшее за ним. В тот же миг Человек только посмотрел на меня снизу вверх со словами:

– C'est pom le Dieu – merci![6] – Он, в отличие от всех местных, не говорил «le bon Dieu»[7].

Я хотел побеседовать с Человеком, но не успел найти слова – он немедленно поднялся и снова принялся играть на листочке свою благодарность (или благодарность своего Бога). Шелудивая дворняжка бросила еду, села рядом с хозяином и стала слушать.

Человек и пёс не сводили с меня взгляда, а в уши мне лились мягкие восхитительные звуки ветра, птиц и леса. Когда всё закончилось, я шёл по тихой улице в пансион, чувствуя, как в самые глубокие бездны моего сознания закралось ощущение чуда. Моя обычная уверенность, будто я являюсь частью обыкновенного мира людей, была потрясена, и некая сторона деревни (в особенности людей, обитавших в ней) незаметно изменилась в моих глазах.

Жемчужные небеса, где летучие мыши проносились над красными крышами, казались более изысканными и живыми, чем раньше, запах животной жизни (частью которой я теперь восторженно осознавал себя) из открытого стойла, где жевали коровы, стал острее, а затихающий щебет воробьёв под карнизами пансиона звучал более лично. Как будто мелодия стихий, что Человек играл на листочке, на миг освободила меня от жизни земли – но не от жизни людей…

Это всего лишь набросок – остальное я предоставлю воображению читателя. Трудно сказать, какими закоулками фантазии я пришёл к выводу, будто, сказав вместо «добрый Бог» просто «Бог», Человек намекнул мне на некую могущественную лесную сущность, некоего Лесного Духа, которого Человек знал, любил, обожествлял – и интуитивно почувствовал, что я его тоже знаю, люблю и обожествляю.

За следующие несколько недель я многое узнал об этом слабоумном несчастном: в деревне его называли Перре «Comment-va» и Человек, Играющий На Листочке. Если деревенские хотели быть подробнее, они говорили: человек «без родителей и без Бога». Откуда взялось «Comment-va», я так и не узнал, но остальное объяснялось легко – Человек был изгоем и незаконным сыном: его мать оказалась бродячей итальянкой, а отец – лесорубом распутного образа жизни, по-видимому представлявшим для окрестностей постоянный источник позора. Думаю, деревенские и сами не осознавали своей строгости в суждениях: фермеры и виноделы постарше относились к Человеку с некоторой жалостью, но ровесники Человека и те, что помоложе его, если и не проявляли умышленной жестокости, определённо выказывали суровое пренебрежение и полное отсутствие сочувствия. Такое немилосердие, происходящее от невежества и отсутствия мудрости, напоминало бездумную жестокость детей. Никто совершенно не понимал это сумасшедшее живописное существо, день и ночь бродившее по лесу и откровенно, хотя и не очень членораздельно говорившее, что почитает другого Бога – не их человекоподобное божество.

Человек был странным, все смотрели на него искоса, и некоторые боялись. Позже, правда, я узнал, что одна-две деревенские жительницы (неизменно женщины) находили в нём нечто чудесное (сами не зная, что именно), делавшее его недосягаемым для насмешек и издевательств деревенских. Однако для всех и всего Человек оставался чуждым, посторонним, одиноким изгоем и парией.

В то время я был очень занят – для работы мне требовалось уединение, и я редко выходил из дома до начала сумерек. Должно быть, поэтому вид Человека для меня стал связан с полумраком, длинными тенями и косыми лучами солнца. Каждый раз, когда я видел худой силуэт, сломленный, но держащийся прямо, или слышал мелодию листочка, меня охватывало необъяснимое восторженное ощущение чуда, испытанное при нашей первой встрече. Я чувствовал близость сверхъестественных обитателей леса, делавших мою жизнь прекрасной, наполняя её новой ценностью. До сих пор перед моим внутренним взором стоит печальное тёмное лицо Человека, бродящего по улице: оно тронуто меланхолией, однако время от времени глаза несчастного озаряются неповторимым пламенем внутреннего величия. Иногда, проходя мимо него, я задумывался: быть может, так называемые полусумасшедшие в то же время наполовину находятся в других краях, чья всемогущая красота так поразила их, что они больше неспособны играть скучную роль в нашем повседневном мире? Мне, во всяком случае, в присутствии Человека всегда казалось, будто он знает некую тайную, скрытую красоту, не имеющую отношения к обычным человеческим делам и заботам.

Я нередко следовал за ним в лес, невзирая на угрожающий рык собаки – та неизменно скалилась на меня, чтобы я не подходил слишком близко. Мне хотелось знать, что он там делал, зачем бродил в густых чащобах, иногда (говорили мне) проводя там целую ночь или несколько дней подряд. В лесах Юры, которые раскидываются вдоль гор от Нёвшателя до Ивердона и самых границ Франции, можно ходить целыми днями и не найти ни одну ферму, ни одного человека – разве что лесоруб иногда встретится. Неделя за неделей я терпел поражение, пока наконец Человек не сжалился надо мной и не сообщил эту жалость неким образом своему псу. Тогда меня… приняли: позволили следовать на почтительном расстоянии, слушать и, если было возможно, смотреть.

Я говорю «если», потому что, оказавшись в лесу, Человек умел прятаться, как прячутся некоторые животные и насекомые, по наитию выбирая такие места, где их собственный цвет сливается с окружением, и они исчезают. Когда Человек двигался, всё было хорошо, но стоило ему остановиться, стоило лощине или скоплению деревьев встать между нами, как я его терял. Не раз я, сам того не замечая, проходил в футе от Человека, хотя прекрасно видел пса, сидящего у его ног; но стоило мне повернуться на звуки листочка, как я тут же его находил: Человек стоял, прислонившись к тёмному древесному стволу, сливаясь с тенью, вырастая, будто лесной житель, из густого мха у ног, сплетаясь, как родной брат, с длинными сосновыми ветками! Более того, он как будто никогда не скрывался преднамеренно – только инстинктивно. Жизнь, частью которой он являлся, прижимала его к сердцу, окутывая истощённые плечи плащом сочувствия, которого не давал ему мир людей.

Я занимал место поодаль на стволе упавшего дерева, пёс садился, глядя хозяину в лицо с самой горячей любовью, и Перре «Comment-va» брал листок с ближайшего плюща, крепко сжимал в ладонях, подносил к губам и извлекал волшебный звук, как будто исходивший из голосов леса, не существовавший отдельно от них.

Привилегию слушать его с небольшого расстояния я приобрёл поздним вечером в конце мая; эти воспоминания, овеянные ароматом невероятного, чу́дного сна, и до сих пор живут во мне. Лес вокруг источал запах ландышей – их белые колокольчики и большие зелёные листья усеивали открытые пространства; фиалки и бледные ветреницы тут и там устилали покрытые мхом ступеньки опушек, среди сосен просвечивали тёмная синева леса и далёкий силуэт высоких Альп, затуманенный в небе облаками. Лес похищал мрак у земли и окутывался им на ночь, как одеялом. На востоке уже вставала луна – её взор падал на мох слабыми жёлто-серебряными лучами. Издалека слышался звон колокольчиков у коров, иногда сопровождаемый голосами деревенских, но лес, покрывавший склоны гор, оставался безмолвным – затихли даже наши с собакой и Человеком шаги.

Затем, словно во сне, раздался звук – то ветер тронул самые верхушки сосен, но нам внизу показалось, будто это крылья птиц. За этим последовали новые ароматы неба и веток, поцелованных солнцем, а потом звук затерялся в темнеющих рядах деревьев, и наступила тишина. И в ней зазвучала необычайная музыка листочка, неизменно берущая верх над нашими умами.

Я повернулся, чтобы разглядеть лицо музыканта – оно чудесным образом изменилось: помолодело, лишилось морщин, смягчилось от радости. Дух великого леса овладел Человеком, и тот обрёл душевный покой…

Играя, он чуть раскачивался взад-вперёд, как стройная сосна на ветру. Я осознал вдруг, что в сочетании звука и движения – деревьев, качающихся и поющих, ветвей, когда они дрожат и шепчутся, детей, когда те смеются и пляшут, – есть некая странная красота. О, эта печальная мелодия листка! Как эта первобытная, стихийная песня тревожила святая святых моего воображения, в котором простота и великолепие незаметно для меня соединились! Как эти пронзительные, но прекрасные ноты пронзали сердце, колыша сам источник жизни! С тех пор я не раз себя спрашивал: почему эта неповторимая музыка внушала уверенность, что далёкие Альпы прислушиваются; что ей в такт вибрируют пурпурные склоны Будри и Мон-Расин, будто вдоль них, между далёкими вершинами Шассере и сухими пустырями Тет-де-ран, натянуты струны великанской арфы?

Музыка, которую играл на листочке изгой, таила в себе безумную, дикую красоту, пронзавшую вас, точно нож, доставая до самого источника слёз – и в то же время простираясь дальше, чуть ли не вплоть до обнажённого сердца жизни, холодного, стихийного. Без сомнения, эти музыкальные переливы, овеществлявшие звуки Природы, затрагивали глубинные первобытные устремления, похороненные внутри многих из нас бесконечно глубоко. Между одной песней и другой – даже между тактами! – лежала долгая мучительная тишина: это звуки сливались со вздохами ветра и бормотанием водопада, как странный музыкант сливался с очертаниями и цветами деревьев вокруг.

Наконец Человек перестал играть. Я подошёл поближе, ужасно желая что-то спросить или сказать, но сам не зная, что. Человек выпрямился при моём приближении, и его лицо немедленно окутала меланхолия.

– Но эта музыка была прекрасной… неземной!.. – несвязно воскликнул я. – В деревне вы никогда так не играли!

На миг его глаза загорелись. Он указал на тёмный лес позади и негромко ответил:

– Там свет!..

Я попытался его разговорить:

– Значит… в лесу вы слышите истинную музыку? Это её вы играете? Неповторимое пение ветра и деревьев?..

Он удивлённо посмотрел на меня, и я немедленно понял, что невпопад сказал нечто банальное. Но прежде чем я успел объясниться или исправиться, из-за деревьев от далёких деревень донёсся перезвон церковных колоколов. Стоило Человеку это услышать, его лицо потемнело: он словно неким образом понимал, что эти звуки – символ веры родителей, отказавшихся от него, и людей, бывших причиной его непрестанных страданий. Я уверен – подобные мысли в тот миг возникли в его голове: Человек грозно огляделся, и пёс, чуявший любую перемену настроения в хозяине, угрожающе зарычал. Внезапно Человек сказал почти с гневом:

– Моя музыка – для моего Бога.

– Вашего Лесного Бога? – переспросил я. Я испытывал глубочайшее сочувствие, и Человек, кажется, ощутил это:

– Pour sûr![8] Pour sûr! Я играю по всему свету, – он взглянул на склоны с деревнями и виноградниками, – чтобы те, кто понимает… кому здесь место… пришли.

Я был уверен, что сейчас он скажет ещё что-то и, быть может, немного мне исповедуется. Возможно, я даже узнал бы о ритуалах, которые этот самопровозглашённый жрец Пана совершал в своём лесном храме, но ветер неожиданно принёс к нам колокольный звон, усилив его громкость. Сделав разгневанный жест, Человек повернулся, чтобы уйти, не вынося нахальства колоколов – даже в его тайном, интимном убежище от них не было покоя!

– И много приходит? – спросил я.

Перре «Comment-va» пожал плечами и неловко улыбнулся:

– Moi. Puis le chien – puis maintenant – vous![9]

В тот же миг он исчез, будто ветви протянулись длинными тёмными руками и увлекли к себе. Возвращаясь в деревню под восходящей луной, я слышал издали, из глубины миллионов деревьев, отзвуки странной, но сладкой музыки – возможно, этот невольный служитель Пана играл своему могучему Богу на листике плюща?

Последнее, что я увидел, – дворняжка, которая обернулась на краю леса и оглянулась на меня. Она, наверно, думала, что пришёл мне час присоединиться к их маленькой шайке верующих и проследовать в их священное капище!

«Moi. Puis le chien – puis maintenant – vous!»

После этих произнесённых слов между нами образовалось некое родство душ, ясное без слов. Проходя на улице мимо меня, Человек бросал мне беглый, но радостный взгляд и многозначительно дёргал головой в направлении леса. Я чувствовал, что, скорее всего, он считает меня чем-то важным в своей странной и одинокой жизни, и поэтому был с ним очень предупредителен: время от времени давал Человеку один-другой франк, а два раза в неделю, зная, когда его нет дома, прокрадывался в его хижину на краю леса и клал за дверь свертки с едой – колбаса, сыр, хлеб, а иногда, когда я позволял себе за чаем излишества, кусок кекса с изюмом.

Человек об этих подарках никогда не говорил, и я иногда задумывался, на что он их употреблял: пёс питался не хуже любой собаки, зато его хозяин таял быстрее, чем раньше. Я узнал также, что прежде он даже получал от деревни помощь – официальную помощь, – но однажды ночью Перре поймали на церковном крыльце с жестянкой горючего, хворостом и коробкой спичек: тогда помощь сократили вдвое и пригрозили отменить совсем. Однако мне казалось, что в Человеке, Игравшем На Листочке, не было злобы: его ненависть к «иной» вере скорее походила на пыл заблуждающегося верующего, из тех, что раньше посылали несчастных грешников на костёр, но только ради того, чтобы спасти их души.

Более того, кое-что ещё подкрепляло мою слабую уверенность в доброте его существа. Во-первых, все дети в деревне любили Человека и, не боясь, играли с ним и тормошили, как большую собаку. Во-вторых, свою дворняжку – равное себе существо, почитавшее того же Бога, – он не просто обожал, но готов был пожертвовать ради пса собой. Никогда не забуду, как он кормил собаку хлебным мякишем, хотя у самого щёки вваливались от голода; я видел и другие случаи, показывавшие пределы его привязанности к зверю. Человек никогда (во всяком случае, при мне) не говорил, что любит дворнягу; может, он и сам не понимал, что любит её; однако не сомневаюсь, что его преданность псу возносилась к небесам музыкой или дымом благовоний.

В лесу я встречал Человека постоянно – иногда он появлялся так внезапно, что, казалось, крался за мной долгое время. Однажды мы встретились на пустынной тропе над горной железной дорогой, ведущей к Монмоллену, где деревья будто образуют готические арки в соборе: Человек застал меня врасплох и на миг по-настоящему напугал.

Там густо растут ландыши и земля образует естественную впадину, отделяющую это место от остального леса, создавая таким образом странное, но приятное убежище. Оказавшись там впервые, я остановился, охваченный внезапным, совершенно детским ощущением чуда. Я словно зашёл в зачарованную дверь или случайно забрёл из повседневного мира в некий священный тайник, где торжественное и прекрасное было повсюду.

Я замер и стал оглядываться. Стояла абсолютная тишина; дневная суета уступила вечерней ясности воздуха; на мир, казалось, только что нанесли последние маски; его красота была нетронутой; висел тяжёлый, сладкий запах ландышей. Однако в самый первый миг, когда я ещё не успел всё рационализировать и опровергнуть, меня охватило чувство, будто я нахожусь перед алтарём накануне тайного и очень важного ритуала, для которого всё уже приготовили и украсили. Тишина, предельно глубокая и хрупкая, почти пугала. Я грубо вторгся, куда не полагалось.

Вдруг с моей головы сорвали шляпу (причём я не услышал шагов). Вздрогнув от испуга, я обернулся – передом мной стоял Перре «Comment-va», Человек, Играющий На Листочке.

У него был исключительно величественный вид: строгое выражение лица, тем не менее охваченного религиозным экстазом; взгляд, запоминавшийся надолго; сам вид его говорил (внушая мне мимолётный трепет), что я поймал это несчастное сломленное существо с поличным, в тот самый момент, когда душа его стремилась найти собственное место путём поклонения внешнему божеству, преобразиться в нечто прекрасное.

Не говоря ни слова, Человек вернул мне шляпу. Я понимал, что, сам того не осознавая, забрёл в потайное капище его странного культа, освящённое одновременно верой и фантазией Человека – возможно, даже в самую святую святых. Голова Человека, как обычно, была непокрыта, и я сам теперь не мог надеть шляпу – это всё равно что покрыть голову посреди таинства причастия в моей церкви! Я попытался попросить прощенья за вторжение, насколько мог в тот момент, и воскликнул:

– Такое чудесное место… такой покой и тишина!.. Позвольте, я побуду с вами и… посмотрю?..

Он понял, что я понимаю, и его лицо почти немедленно обрело выражение счастья и покоя, которое неизменно носило в лесу. Так выглядела целостная, исцелённая душа. Человек ответил шёпотом, потому что деревья слушали:

– Ш-ш-ш! Vous êtes un pen en retard – mais pourtant…[10]

И, подняв к губам листок, он заиграл журчащую мелодию, в основе которой лежало дивное сочетание бегущей воды и поющего ветра – не то песню, не то заклинание. Она казалась мрачной, словно заупокойная, однако несла в себе нить чистого счастья, напоминавшего о детях и совершенной вере. Музыка была для меня благословением, лес, простиравшийся на лиги вокруг, слушал и дарил нам исцеление.

Готов поклясться, я не удивился бы, заметив круп самого Пана, прячущегося за мшистыми валунами во впадинах, или белоснежные руки и ноги нимф, танцующих под мелодию Человека в мозаике косого солнечного света и теней.

Но единственным, что я видел, оставались живописный безумец, игравший на листе плюща, и верный пёс у его ног. Последний, не моргая, смотрел в лицо хозяину и лишь иногда оборачивался на меня, проверяя – слушаю ли я? Понимаю ли?

Больше всего Человека привлекали места пустынные – ни для него, ни для пса расстояние не имело значения.

Пейзажи в этих частях Юры обладают мрачным великолепием, в своём роде не уступающим горам больших размеров. Леса из голубых сосен кажутся безобидными и простыми, но внешность обманчива: невозможно отрицать мощь скал Будри, иссечённых неприступными кулуарами, а крутые обрывы Крё-дю-Ван не хуже самого Маттерхорна умеют внушать ужас и трепет. Гладкие скалы высотой в семьсот футов образуют амфитеатр, куда круглые сутки не проникает свет солнца, а ветра, попав в эту великанскую чашу, ревут, словно заблудившийся гром.

В этих безлюдных крепостях я нередко встречал Человека, неизменно имевшего вид заблудившегося ребёнка, одновременно ошеломлённый и счастливый. Однажды я решил рискнуть своей шкурой и подняться вдоль одного из кулуаров Будри, расположенного дальше всех на востоке. Мой подъём длился дольше четырёх часов, и после я узнал, что Человек всё это время провёл у подножия крошечной Шамп-де-Тремон – они с псом следили, пока я не добрался до вершины жив и здоров. Как объяснил это сам Человек, тех, кто разделял его веру, было немного и их стоило беречь. Я, правда, так и не нашёл объяснения, как его бедным больным глазам удалось совершить такое чудо.

В другой раз ночью (признаю, что в такое время бродят только безумцы) я возвращался домой, покорив Ля Турн с её крутыми рваными выступами, и заблудился. Тогда сквозь грозу я услышал тонкую музыку листа – она невидимым и безошибочным проводником неизменно звучала передо мной, всегда оставаясь на шаг впереди. Обрывы на моём пути бывали внезапными и коварными, а далеко внизу зловеще гремела Арёз, разлившаяся от тающего снега. Ливень мешал видеть, вокруг клубилась тьма, лес колыхался великанским мокрым плащом, однако тёплый ветер придавал всему свежий аромат, будто мир был совсем нов и весеннюю грозу видел впервые. А посреди грома и свиста ветра играл на листочке своему Богу изгой.

Иногда во время предрассветного затишья или ночью, когда небеса затихали и мерцали звёзды, я просыпался от едва слышных звуков музыки, просачивающихся через сеть проснувшегося ветра и шелест ветвей, и знал – там, в мире столь любимых им качающихся деревьев, бродит странное потерянное существо со своим псом, своим листом, пелериной, развевающимися волосами и потаённой святостью, сияющей на лице. Тогда мне вспоминалось первое неясное впечатление Человека, когда в сумерках он показался мне деревом: как будто мой внешний и внутренний взор смешались по вине оптического обмана, и я узрел одновременно и его сломленное тело, и волшебную душу. Без сомнения, в загадочной мелодии листа, которую я в такие минуты слышал из окна, пока остальной мир спал, раздавался крик этой одинокой и неповторимой души, которая деревенским казалась безвозвратно калечной и которую, однако, лесные боги, которым Человек так горячо поклонялся, исцелили благодаря собственной необычной красоте и переделали по образу и подобию стихий.

Конец наступил, когда буйная радость весны уступала место мирным и долгим летним дням; когда виноградники нарядились в зелёный, а деревья слились в один сплошной синий лес, укутавший гору; озеро стало едино с небом, вершины и хребты Юры растворились в тумане, а белоснежные Альпы уединились в небесной дали. Я нехотя готовился отбывать, уже представляя, каким мрачным будет Лондон, и тут услышал новости. Не помню, кто первым произнёс эти слова – слухи ходили по деревне всё утро, и каждое лицо на улице говорило об этом. Но я понял, что произошло нечто нерадостное, когда вышел на крыльцо и увидел пса – тот умоляюще смотрел на меня. А когда пёс укусил меня за ботинки, схватил зубами за брюки и потянул к лесу, моё сердце пронзило острое горе. Такое чувство трудно объяснить: те, кто не имел возможности убедиться, насколько правдиво бывает внезапное наитие, едва ли поверят.

Я последовал за несчастным зверем, но не успели мы пройти и сотни ярдов, как услышали о случившемся от полдюжины разных людей: в тот день, ранним утром, когда деревня ещё спала, первый горный поезд, спускавшийся по крутому пути внизу Шамбрельена, сбил Перре «Comment-va», отправив его навстречу вечности в один миг. Это произошло там, где тропа Мон-Расин, что вела в любимый лес Человека, пересекает железную дорогу на пути к его драгоценному лесному алтарю, его Святая Святых.

Его смерть полностью соответствовала качеству, увиденному мной в Человеке с самого начала: он пожертвовал собой, чтобы спасти свою верную дворнягу, которая теперь жалобно дёргала меня за штанины. В подробностях не было недостатка: машинист не замедлил рассказать о произошедшем на следующей станции, и новости поползли вверх по склону горы быстро, как и все подобные известия. К тому же женщина, обитавшая в хижине у перекрёстка, опускала деревянные шлагбаумы каждый раз, когда проходил поезд, и она видела, как печальные события разворачивались с самого начала.

Впрочем, рассказывать особенно не о чем: женщина и машинист оба увидели, что пёс застрял в рельсах, хотя толком и не знали, как и почему. Оба ясно видели, как полоумный бродяга (как всегда, с непокрытой головой и в развевавшемся плаще) стал пересекать рельсы, чтобы освободить животное. Всё произошло очень быстро: единственным способом спастись для Человека было бросить пса, но пронзительный свисток не возымел на него никакого действия, как тормоза за несколько оставшихся мгновений не возымели действия на паровоз. В последнюю долю секунды до столкновения пёс неким образом высвободился, а душа Человека, Игравшего На Листочке, с песней отправилась к своему Богу.

Поняв, что я следую добровольно, пёс оставил меня в покое и пустился вперёд, регулярно оборачиваясь и проверяя, иду ли я с ним. Я же без труда угадал, куда мы шли. Миновав железную дорогу Понтарлье, мы полчаса поднимались, оказавшись на милю выше места несчастного случая, пересекли горный хребет и наконец оказались в той самой части леса. Здесь, в тенистой гуще деревьев, где всё так же дрожали бесчисленные цветы, мы подошли к месту, отмеченному ландышами, – там несколько недель назад служитель лесных богов сорвал у меня с головы шляпу, ведь я стоял на священной земле. Мы остановились перед вратами его святая святых, окружёнными древесными колоннами. Прохладный ветерок, полный невыносимо сильных ароматов, встретил нас на пороге леса: деревья там росли так густо, что летний свет проникал лишь обрывками. На этот раз я не стал ждать у краешка и проследовал за четвероногим проводником к скоплению замшелых камней, стоящих в самой середине лощины.

Там пёс поднял на меня взор, полный мучительных вопросов, не находящих ответа. В сером камне была трещина; в ней я увидел пепел бесчисленных костров. Её, осторожно разложенные, окружали разнообразные подношения, сделанные им своему божеству, хотя Человеку, без сомнения, они бы пригодились: куски заплесневелого хлеба, нетронутые ломти сыра, колбаса в коже – всё в том же виде, как я и оставил в его хижине. Здесь же лежали кусок кекса с изюмом – как и был, в белой обёрточной бумаге – и десять серебряных франков, выложенные вдоль края.

Потом я узнал и то, что среди останков на рельсах, которые едва можно было опознать, нашли руку, нетронутую ужасной всепоглощающей машиной. Мёртвые пальцы крепко стискивали помятый лист плюща.

Помню, мои попытки найти для пса дом оттянули отъезд на несколько дней, однако, вернувшись осенью, я узнал, что животное отказывалось с кем-либо жить и, под конец убежав в лес, приняло добровольную смерть от голода. Как рассказал мне Луи Фавр, скелет пса нашли в каменистой лощине, у подножия Мон-Расин, на склоне, направленном к Монмоллену. Чего Луи Фавр не знал, в отличие от меня, так это того, что данная жертва стала далеко не первой для той лощины, которая являлась освящённой землёй.

Если внимательно осмотреть склоны Юры между Шам-дю-Мулен, где нашёл временное пристанище Жан-Жак Руссо, и Котендаром, где он же наносил визиты лорду Уимсу при Фридрихе II, короле прусском, в правление «милордом-маршалом Кейтом» княжеством Невшатель, – может статься, где-нибудь меж виноградниками и сверкающими известняковыми пиками вы найдёте в лесу поляну, где лежат побелевшие кости дворняжки, а на маленьком деревенском кладбище – место, где лежат останки Человека, Игравшего На Листочке во славу Великого Бога Пана.

1909

Со всеми его произведениями что-то было не так – это Ле Мэтр прекрасно знал: как не уставали напоминать критики, и его словам, и музыке не хватало «лишь капли чего-то» безымянного, чего-то, что сделало бы их хорошими, а быть может, и великими. Более того, Ле Мэтр находился в достаточно здравом уме, чтобы понимать: причина скрывается не в публике, которая его не понимает, но в нём самом. Все его произведения, бесспорно, содержали искру вдохновения, которая, однако же, никогда не разгоралась до пламени; представления Ле Мэтра людей согревали, но не воспламеняли. Он хорошо понимал, чего именно не хватает, – как и то, что простым усердным «трудом» здесь ничего не добьёшься.

Впрочем, однажды Ле Мэтр всё-таки добился невиданного, потрясающего успеха. Сухой рассказ об этом случае, содержащий только факты, появился в выпуске «Дел Французского психологического общества» того года, подписанный лишь инициалами. Все, кто верил в Подсознательное Я, Сверх-Я и всякие утешительные идеи о находящемся Боге внутри вас, с которым якобы можно восстановить связь, с этими фактами много носились.

Более того, обстоятельства этого успеха, скорее всего, тоже обладали глубокой духовной значимостью. В любом случае результат (так называемая «пьеса о феях») до сих пор считается самым веским доказательством сверхъестественного – она была единственным по-настоящему великим достижением Ле Мэтра и обладала завораживающей красотой.

Когда он закончил первый вариант этой пьесы, Ле Мэтру было чуть за пятьдесят. Основная идея и большая часть музыки пришли к композитору стремительной вспышкой подлинного вдохновения, однако, пока он разрабатывал то и другое, огонь потух, пламя из искры так и не разгорелось, и результат оказался совершенно посредственным. Ле Мэтр, как и многие другие люди искусства, перепутал свои мысли и фантазии с тем, что оказалось на бумаге: редактируя и пересматривая партитуру, он слышал первоначальную красоту своей идеи, и композитору казалось, будто воспоминания об этой красоте ему удалось передать. На самом же деле в словах и музыке они не отразились, и все, кто слышал пробное исполнение в покоях Ле Мэтра, испытывали скуку в разной степени (степень зависела от того, насколько развито было ясновидение).

– Недурно и оригинально, – покачивали головами слушатели, расходясь после представления, – но чего-то чуть-чуть не хватает.

Однако, словно под влиянием некой таинственной духовной алхимии, свинец обратился в золото, и произошло это следующим образом. Закончив свою маленькую пьесу, Ле Мэтр нашёл одного управляющего театром и отправился туда вечером, чтобы «прочувствовать» это место – дух зала, размер сцены и прочие детали. Управляющие отвели ему ложу в бельэтаже, откуда композитор всё прекрасно видел. Утруждать себя подобным образом было в духе Ле Мэтра, и во время представления его разум усердно работал, однако ничего из происходящего он не видел. Ле Мэтр пришёл с определённой целью – всё это время он слышал собственную музыку и смотрел собственную пьесу, где его персонажи передвигались среди его декораций.

Невзирая на это, музыка, цвета и освещение послужили стимулом, возбудившим воображение композитора и запустившим тонкий творческий механизм. В своём подсознании Ле Мэтр пересмотрел свою работу – в его голове словно загорелась белая лампа, под которой все недостатки, все места, где «чего-то не хватало» и где он уклонялся в банальность, стали явными, и всё существо композитора, словно волна, омыло сильное желание в свете этого знания переписать пьесу. «Я словно услышал страстную молитву, – говорил он, – призыв о помощи к моему высшему Я. Никогда в своей жизни ничего я так сильно не желал».

Потом странным образом (знакомым многим творцам) свет угас, и началась реакция. Ле Мэтр, без сомнения, обессилевший, больше не видел перед внутренним взором собственного произведения и стал смотреть представление, действительно разворачивающееся перед ним на сцене. Пьеса оказалась тривиальной, вульгарной, неправдоподобной и утомительной. Композитор удалился в глубь ложи и, сам того не желая, уснул прямо на мягком диване!

Проснулся Ле Мэтр не скоро; к тому моменту в зале уже было темно и пусто. Пьеса окончилась, зрители все до одного разошлись, и здание полностью обезлюдело.

Ле Мэтр немедленно понял, что произошло, и, удивляясь, почему аплодисменты в финале его не разбудили, скорее надел пальто. В просторный зал откуда-то просачивался слабый свет: перегнувшись через край ложи, композитор смог взглядом различить пустые ряды, программки, беспорядочно лежавшие белыми прямоугольниками, пюпитры в оркестровой яме и стеклянные двери, ведущие туда. В воздухе ещё висел неприятный запах толпы, верхних одежд, мехов, духов и табака.

Ле Мэтр зажёг спичку и посмотрел на часы – два утра. Он проспал три часа!

Композитор распахнул дверь ложи, думая только о том, как бы ему выбраться из здания – и как скоротать время, если этого сделать не удастся. Ле Мэтр испытывал голод, его тело затекло, и он немного замёрз. Композитор медленно, осторожно и бесшумно крался по мягкому ковру, прощупывая дорогу вдоль спинок сидений в партере. Наконец ему удалось добраться до первого выхода, но дверь оказалась заперта и закрыта на засов. Ле Мэтр перешёл к другому выходу с тем же результатом. Других выходов не было – Ле Мэтра окружали только стены, отделённые от сидений узким проходом в форме полукруга. С каждого конца этот полукруг ограничивала ложа, а вдоль него равномерно располагались колонны, будто размечая дорогу. «Я как будто узник, которого выпустили погулять во двор тюрьмы», – усмехнулся про себя Ле Мэтр. Свет по всему зданию погасили, и даже в коридоре было темно. На стенах висели портреты актёров и актрис в позолоченных рамах, с улицы доносился едва слышный шум – голоса, экипажи, шаги, ветер. Тогда композитор вернулся в зал и осторожно спустился по проходу к первому ряду, прощупывая ступеньки носком ботинок и вглядываясь в глубь помещения. Внизу колыхалось море теней, тут и там из мрака выделялись отдельные ряды, как будто их занимали – Ле Мэтру совсем не составляло труда вообразить, будто он видит в креслах силуэты…

По его словам, именно тут его впервые охватило беспокойство, и нервы композитора начали расстраиваться. Присев в первом ряду, Ле Мэтр тщательно обдумал своё положение, хотя едва ли было о чём думать. Его на всю ночь закрыли здесь, в тюрьме, ограниченной бельэтажем; композитор не мог ни подняться, ни опуститься, словом – до утра возможностей побега не представлялось. Перспектива не особенно приятная, но и не особенно ужасная, и Ле Мэтр с его чувством юмора, без сомнения, с честью смог бы выстоять это испытание, если бы не кое-что. А именно – странное, тревожное и трудноописуемое чувство, как будто вот-вот что-то произойдёт.

Ощущение было таким смутным и неясным, что Ле Мэтр не мог непосредственно его описать; композитор всегда отличался живой и живописной фантазией и поэтому предпочёл представить это чувство как изображение. Иногда, вспомнил Ле Мэтр, глядя в потёмках на Темзу с набережной Челси, он видел за туманом тёмные пятна баржей, которые находились так далеко, что композитор не различал их очертания. Точно так же и мысли скрываются в безднах разума и постепенно надвигаются, приближаясь к сознанию; точно так же рано или поздно причина беспокойства Ле Мэтра подплывёт настолько близко, что он различит её и поймёт. Именно это он и чувствовал – будто на горизонте его разума мелькает «нечто» и медленно приближается. Тут композитору пришла внезапная идея:

«Если спуститься в зрительный зал, возможно, там найдётся открытая дверь… или же я смогу выйти через оркестровую яму, например!»

Мысль о том, чтобы что-то предпринять, оказалась приятной. Ле Мэтр перебрался в темноте через край ложи, сполз по скользкой колонне – каким образом, он и сам не знал – и жёстко приземлился на край другой ложи, совсем рядом со сценой. Оказавшись в ложе, он упал спиной вперёд, в темноту, опрокинув пару кресел: те с грохотом, показавшимся оглушительным, упали, пробуждая эхо по всему пустому зданию. На несколько секунд Ле Мэтр задержал дыхание, прислушиваясь и неподвижно прижимаясь к стене. У него было твёрдое убеждение, что шум привлечёт к нему внимание: если кто-то за ним действительно следит… кто-то среди этих теней…

– Я понял! – воскликнул Ле Мэтр. – Кто-то следит за мной из другой части здания – вот почему мне неспокойно!

Падение в ложу встряхнуло всё существо композитора, ускоряя приближение той самой мысли к поверхности разума: из тумана появился силуэт, в котором Ле Мэтр узнал причину своей тревоги. Всё это время композитор был не один – за ним следил чей-то посторонний разум (а возможно, и взгляд), хотя пока пять чувств Ле Мэтра не могли его уловить.

По словам самого композитора, он не испугался – его охватил восторг, будто ощущение другого существа вызывало приятное удивление. Первым побуждением Ле Мэтра было спрятаться в углу ложи и ждать, пока что-нибудь произойдёт, но он почти сразу же отказался от этой идеи в пользу немедленного действия и, спотыкаясь во мраке, спустился в оркестровую яму, принявшись прощупывать дорогу среди многочисленных пюпитров. Рука композитора случайно задела крошечный рычаг, который зажёг дюжину огоньков, склонённых над нотами, будто маленькие головы в чёрных чепцах. Первое, что заметил Ле Мэтр, – опущенный железный занавес, скрывавший за собой жадную пасть сцены.

Однако лампы под абажурами были расставлены так, что свет падал только на ноты; зрительный зал позади оставался в относительной темноте. Распахнутый, как зев, он казался бескрайним и враждебным; повсюду слышались шёпоты и шелест, будто зрители осторожно листали программки. Ряды выглядели живыми, пускай и неподвижными на время, балконы казались недовольно наморщенным лбом, а в ложах, особенно в тех, что повыше, за гардинами определённо кто-то скрывался. Высоко вверху блестело слуховое окно, и ветер в нём свистел, будто в снастях корабля, в проходах и рядах то и дело звучали едва слышные шаги.

В свете ламп композитора так легко было заметить, он так выделялся!.. Пожалев, что включил их, Ле Мэтр машинально попытался выключить свет, но схватил не тот рычаг, и теперь огни зажглись и под крышей, вдоль галёрки – самого последнего ряда, в народе называемого «Олимпом». Первое, что увидел композитор, когда загорелся ряд лампочек, будто звёзд, – человека, который склонялся над перилами и наблюдал за ним.

Стоило Ле Мэтру поднять глаза, и он увидел, как незнакомец сделал жест – он манил композитора. Значит, он оказался прав: Ле Мэтр был в театре не один, и на «Олимпе» всё это время кто-то сидел!

От неожиданности в первый миг (Ле Мэтр сам это с готовностью признавал) он упал задом на табуретку, где обычно сидела вторая виолончель; однако испуг удивительно быстро прошёл, почти сразу уступив странному, глубинному восторгу. В тот же миг, что композитор заметил под крышей неясные очертания того незнакомца, его сердце подскочило от смешанного чувства: частично радости, частично нетерпеливого ожидания, частично (самое странное!) благоговения. Словно под властью наития из глубины своего существа, которое Ле Мэтр не был способен понять, он произнёс слова, которые ему самому пришли бы в голову в последнюю очередь:

– Вы сидите на самом «Олимпе»! – Ле Мэтр говорил голосом, не похожим на свой; голосом слабым, который, однако же, без труда разносился по залу. – Спускайтесь же ко мне!

Силуэт исчез, и на ступеньках, скрывающихся за извилистыми проходами, послышались шаги – незнакомец послушался композитора и спустился.

Ле Мэтр ожидал его среди пюпитров, охваченный одновременно страхом и загадочным ликованием. Желая быть начеку и видеть незнакомца при полном освещении, лицом к лицу, а не ждать, пока тот доберётся до него в темноте, композитор снова нажал кнопку на панели под пюпитром дирижёра. Однако за этим последовал только скрип. Ле Мэтр обернулся на звук, и ему предстало зрелище – железный занавес медленно и величественно поднимался, открывая пустую сцену. Композитор тем не менее был твёрдо уверен: сейчас эта сцена оказалась пуста, но только что на ней находились живые существа – они и теперь скрываются за кулисами, в нескольких футах от него, и им нужен только вызов, чтобы появиться!

Можно было бы ожидать, что подобное событие ошеломит Ле Мэтра, но он, уже во второй раз за несколько минут, лишь испытал очередной прилив радости; восторг и предвкушение снова пронизали его с головы до пят, как молния.

Шаги тем временем приближались, иногда звуча тише и пропадая за толстыми перегородками, иногда становясь неожиданно громче, при спуске с одного уровня на другой. Ле Мэтр, не в силах более выносить эту неизвестность, решил встретить незнакомца на полпути – так сильно ему хотелось увидеть его лицо. Неуклюже перебравшись через перегородку вокруг оркестровой ямы, композитор миновал первые ряды – шаги уже раздавались на том же уровне, где был Ле Мэтр. Судя по странно приглушённым звукам, теперь незнакомца с ним разделяло меньше дюжины ярдов. Ле Мэтр замедлил шаг, незнакомец сделал то же самое… и наконец вошёл в тот же проход, где оказался композитор. Приведём отчёт Ле Мэтра, который он написал для «Общества» позже:

«С этого момента мои воспоминания начинают ослабевать; точнее, моё замешательство достигает таких пугающих пределов, что мне трудно, оглядываясь, вспомнить точную, подлинную последовательность дальнейших событий. По-видимому, обычное ощущение времени также меня покинуло: всё произошло стремительно, будто во сне, но в момент происходящего смена событий стремительной не казалась. Так или иначе, я неспособен описать словами ощущение славы, чуда и счастья, окутавшее меня облаком, – не более, чем куритель гашиша, проснувшись скучным, тусклым утром, может воссоздать фантастические видения, посещавшие его предыдущим вечером. Однако то, что испытал я, было не фантазией, но подлинной явью, более живой и осязаемой, чем что-либо ещё в моей жизни.

Я ждал в узком проходе между стеной и сиденьями, пока незнакомец подойдёт. Тот двигался ровной неторопливой походкой. Было очень темно, лишь два пятна слабого света мерцали возле выходов из оркестровой ямы; незнакомец прошёл мимо одного выхода, потом другого, заслоняя на миг свет и равномерно приближаясь во мраке, и наконец остановился у бархатного каната между партером и ямой. Незнакомец стоял лицом ко мне на расстоянии десяти-двенадцати футов – настолько близко, чтобы я мог различить очертания плеч, головы и понять, что ростом и весом он похож на меня.

Несколько секунд стояла полная тишина („будто в шахте“, помню, подумал я). Я инстинктивно сжал кулаки, будто ожидал нападения, но стоило незнакомцу заговорить, как от моего страха не осталось и следа – только загадочный радостный восторг, о котором я говорил. Он опьянял, словно крепкое вино, и обострял до предела все способности моего рассудка и воображения, одновременно на миг так вскружив мне голову, что я не понимал, что говорю, делаю и думаю. С этого момента и до конца я оставил все сомнения и страхи, не говоря уже о попытках возражать незнакомцу; я хочу сказать, помогать ему было для меня удовольствием, в отличие от помех.

– Итак, вы меня позвали – и я здесь! – произнёс он чудеснейшим голосом.

Я услышал собственный голос:

– Вы спустились оттуда… с „Олимпа“.

– Я спустился оттуда – с „Олимпа“, – ответил незнакомец теми же словами, которые, однако, казалось, значили куда больше, чем мои. Я опирался на спинки ближайшего ряда и на миг не нашёлся что ответить. Меня охватывало неописуемое предвкушение, хотя я мог только догадываться, что сейчас произойдёт.

– Значит, вы готовы? – спросил он.

– Готов? Готов к чему?

– К репетиции. Тайной репетиции.

– Тайной репетиции?.. – переспросил я, притворяясь, что не понимаю, как притворяется ребёнок, чтобы обострить свою радость.

– …вашей пьесы, – закончил незнакомец. – Помните? Пьесы о феях.

Он сделал несколько шагов ко мне, и я, сам не зная почему, отступил. Различить его лицо по-прежнему было невозможно; мне показалось, будто в незнакомце есть нечто, которое мешало и будет мешать мне приблизиться к нему, так что я, возможно, никогда по-настоящему и не увижу его лица. Не могу выделить, что именно вызвало такое впечатление, поэтому просто сообщаю о нём.

– Посмотрите, – продолжал незнакомец, – все готовы и ждут! Мы начнём, когда вступит музыка. Скрипку найдёте внизу, и репетиция немедленно пойдёт своим ходом!

В тот миг мне показалось странным, что он знает, однако это звучало вполне естественно – я действительно играю на скрипке, и всю музыку сочиняю сначала на ней, и только потом записываю. Однако в то же время, помню, я слабо возразил:

– Я… Я буду играть?..

– Конечно! – ответил мелодичный голос незнакомца из теней. – Вы будете играть – кто же ещё?! Смотрите, все готовы и ждут!

Я был слишком ошеломлён и полон радости, чтобы возражать. Казалось, времени на размышления нет – меня будто подталкивали навстречу приключению, исключая вопросы. К тому же я и сам жаждал приключений: меня охватило то давнее, первое вдохновение, только ставшее сильнее, а вместе с ним – ничем не омрачённая уверенность, будто я смогу сотворить нечто лучшее, чем смел даже мечтать, – нечто совершенное, каким оно и должно быть. Меня несла вперёд волна вдохновения, и ничто в целом мире не могло ей противостоять.

Подчиняясь незнакомцу, я повернулся и только тут заметил, что сцену заливал яркий свет, декорации на ней совпадали с теми, что я выбрал в своём уме, исполнители действующих лиц, чей выход был первым, уже стояли по местам и ждали, пока дадут знак и заиграет музыка, а остальные артисты выстроились за кулисами. Более того, внешностью и манерами эти артисты в точности копировали тех, других, идеальных, что уже разыгрывали мою пьесу на сцене моего воображения. Словом, всё выглядело ровно так, как нарисовало недели назад моё первоначальное вдохновение, пока пламя красоты не угасло под утомительным трудом в попытках перенести её на бумагу со всеми ограничениями.

Сила, подталкивавшая меня, показавшая мне всё великолепие непосредственного творения, не оставила мне ни секунды на раздумья. Мне оставалось только спуститься в яму и взять первый футляр, попавшийся под руку – несомненно, он принадлежал члену того же оркестра, который я слушал тем же вечером. Артисты на сцене не сводили с меня глаз. Я вскарабкался на место дирижёра и провёл смычком по струнам, чтобы настроить инструмент. Первой же ноты хватило, чтобы понять: привыкнув к грубым звукам моей дешёвой скрипки, я теперь изучал тончайшую нервную систему подлинного инструмента Гварнери. Он без промедления отзывался на малейшее прикосновение, а с балансом смычка в моей правой руке не сравнилось бы даже лучшее изделие Турта – оно показалось бы рядом с ним необработанной щепкой. Смычок скользил по струнам, ноты лились, будто мёд, а мои пальцы находили интервалы так легко, будто всю жизнь играли только на этой скрипке; гармоники, двойные ноты и арпеджио сыпались непринуждённо, словно трели из птичьего горла.

В тот миг я ожил, я понял так много, я услышал пение своей души… Закончив настраивать скрипку, я громко постучал по её тыльной стороне, подавая сигнал, что готов. Повисла краткая тишина между этим моментом и первыми тактами, и я успел понять, что ряды, ложи, бельэтаж – весь зал позади, вплоть до „Олимпа“! – был полон нетерпеливых слушателей. Более того, оставаясь по-прежнему во мраке, где-то позади, незнакомец тем не менее не разрывал своей загадочной, но могучей связи с моим внутренним Я. Он вёл меня сквозь представление от начала и до конца, помогая и вдохновляя.

А передо мной на пюпитре лежала моя партитура, написанная чистейшим почерком – не та, которая ждала меня дома; не исчёрканная исправлениями, вымаравшими всю первоначальную страсть и красоту, но прекрасная и совершенная, как девственное вдохновение, подобно пламени охватившее мою душу месяцы назад.

С этого момента и до самого конца всё представление (слово „репетиция“ не передаёт того, что происходило) шло гладко, будто сон. Как музыка была моей, но совершенной, так пение и слова оказались зрелым, полным воплощением изначального замысла, не стеснённого и не испорченного моей неуклюжестью. А самое чудесное – я заметил в партитуре те самые места, где я сфальшивил, позабыв во время утомительной работы первоначальное вдохновение и заменив его посредственными банальностями, словно рука маэстро со всей простотой подлинной гениальности указала отрывки, где банальность благодаря умению и пылу могла преобразиться в нечто искусное, волнующее и благородное – и преобразилась!

Урок, полученный мной, был неоценим, однако выглядел до смешного простым – мне казалось, что теперь я всегда буду творить только великие шедевры!

Что до актёрской игры, диалогов и танцев, они оказались идеальными проводниками моих идей. Всё представление безупречно выражало мою первоначальную идею – даже декорации двигались стремительно и бесшумно, а перерывы между актами были совершенно незаметны.

Конец наступил неожиданно и внезапно, вернув меня после упоительного процесса творения на землю, к моему несовершенному, неловкому, несвободному Я, и боль пронзила меня при осознании того, что всё кончено. И тут все зрители в просторном зале неторопливо и бесшумно как один поднялись на ноги, и тысячи рук бесшумно зааплодировали в знак восхищения; их похвала волной прокатилась от пола до потолка, от стены до стены, обдавая меня сквозняком. Помню, я ощущал, как их аплодисменты, в которые зрители вложили все радостные мысли, всю свою благодарность – единственная достойная награда для артиста, – бились о мою душу, подобно волнам о скалы. Звук этот больше всего походил на жужжание бесчисленных нежных крыльев, одновременно сотрясших воздух; во всяком случае, такая картина встала перед моими глазами в тот миг.

Я, в свою очередь, встал и со скрипкой в руке повернулся к залу, понимая, что зрители вызывают автора, который так искусно доставил им наслаждение, и что я должен что-то сказать. Поклонившись, я стал подбирать слова, но тут, впервые за всё это время, ощутил сомнение. Быть может, меня напугал океан сияющих лиц, быть может, я бессознательно чувствовал, что подлинным автором пьесы был не я, а кто-то другой, и именно его многотысячная публика так горячо призывала.

Колеблясь, я снова повернулся к сцене и увидел, что железный занавес опустился, и услышал звуки неспешных, мерных шагов. В тот же миг я понял, кто приближался к рампе – незнакомец, который скрывался в темноте и распоряжался всем представлением! Это его вызывали зрители, это он был подлинным автором!

И я немедленно присоединился к овациям, позабыв о собственных незначительных страданиях, уступивших место восторгу. Я ведь тоже всем был ему обязан – нельзя хотя бы не встретиться с ним лицом к лицу и не поблагодарить вместе с остальными.

Почти немедленно приблизившись и выйдя на середину сцены, где свет рампы бросался снизу вверх прямо ему в лицо, незнакомец остановился и взглянул – но не в толпу позади, а на меня. Он заглянул мне в глаза с улыбкой похвалы, и лицо его сияло такой радостью, какой я прежде не видел ни у одного человека.

И тогда я понял, что этот незнакомец – я! Происходившее дальше слишком трудно описать, хоть я и не знаю точно почему; в любом случае я едва ли смогу достаточно убедительно передать или изобразить его внезапное исчезновение. Он не пошевелился, не растворился в воздухе; в один-единственный миг (который промелькнул совершенно незаметно) он оказался рядом со мной, со мной, во мне, стремительно слившись со мною. Я уверен, что никогда не видел ничего более невероятного ни прежде, ни после. Меня снова охватила волна радостного восторга, и на миг я почувствовал себя богом, обладающим божественной способностью к идеальному претворению своих идей в реальность.

Но это длилось лишь секунду – тут новый звук, оглушительный и отвратительный, затопил собою всё и потоком унёс меня от всей моей жизни. За этим звуком, внушающим отчаяние, последовала тишина.

Это оказались аплодисменты – на сей раз настоящие, человеческие – и духовой оркестр, безразлично игравший прямо подо мной нестройный, шумный марш. Повсюду в зале горел свет, зрители торопились его покинуть, одеваясь и аплодируя, актёры и актрисы подобострастно раскланивались перед занавесом; прямо под моей ложей стоял исполнитель главной роли, и зрелище пота, бежавшего по загримированному лицу, показалось мне пощёчиной. Начался свист – это зрители подзывали экипажи и кебы, – хриплые крики продавцов вечерних газет и прочий шум мира снаружи. Подобрав свой шапокляк (пока я спал на диване, он выкатился в середину ложи), я надел пальто, бросился на улицу и приказал первому же попавшемуся кебмену везти меня на всех парах за двойную цену.

Всю ночь я трудился над партитурой – музыкой и словами, – стремясь записать хотя бы что-то из показанного мне, пока воспоминание о том чуде и великолепии не улетучилось. Теперь невозможно сказать, насколько мне это удалось или не удалось, – как я уже говорил выше, воспоминания ускользали с удручающей скоростью. Однако я сделал всё, что мог, и, надеюсь, публика найдёт что-то хорошее в моём произведении. Думаю, так и произошло – по крайней мере, так мне говорили».

1906

У окна загородного особняка стояли трое: старый физик, девушка и её жених – молодой англиканский священник. Шторы ещё не были задёрнуты. На фоне бледного вечернего февральского неба чёткой графикой темнел сосновый бор. Свежевыпавший снег покрывал пушистым ковром лужайку и холм. Ярко светила большая луна.

– Да, именно там, в тенистой роще, – задумчиво сказал физик, – точно в такой же день, тринадцатого февраля, пятьдесят лет назад исчез человек. Исчез загадочным, невероятным образом, в одно мгновение оказавшись в сфере невидимого, будто какая-то неведомая сила перенесла его в другое место. Не правда ли, этот лес навевает мысли о сверхъестественном?

Его слова вызвали смех, прозвучавший диссонансом странному вдохновению самой речи.

– Пожалуйста, расскажите, – прошептала охваченная любопытством девушка. – Мы умеем хранить тайны.

Однако в вопросительном взгляде, который она бросила на своего жениха, как бы ища защиты, чувствовалась смутная тревога. Выражение лица англиканского священника было серьёзным и необычайно увлечённым. Он внимательно слушал.

– Как будто в природе, – продолжал физик, – таятся тут и там некие вакуумы, дыры в пространстве, находящиеся под углом к трём известным нам измерениям. – Его ум всегда был склонен к подобному теоретизированию, временами даже чрезмерно. Казалось, он разговаривает сам с собой. – Это «высшее пространство», проникнув в которое человек может незаметно исчезнуть, это «новое измерение», как назвали бы его Бойл, Гаусс, Хинтон и другие учёные мужи, вы, с вашим уклоном в мистику, – заметил он, посмотрев на молодого священника, – сочли бы духовным изменением в состоянии, переходом в область, где не существуют пространство и время и где возможны любые измерения, поскольку все они едины.

– Ну, пожалуйста, расскажите, – снова стала умолять девушка, не понимавшая этих мудрёных рассуждений. – Хотя я сомневаюсь, что Артуру следует слушать вашу историю. Он слишком сильно интересуется подобными тёмными материями! – Неуверенно улыбаясь, она прильнула к жениху, словно пытаясь своим телом оградить его душу.

– Хорошо, я расскажу вам, что помню о том сверхъестественном случае, – согласился физик. – Но только вкратце, ведь мне тогда было всего десять лет. Тот вечер очень напоминал сегодняшний – такой же холодный и прозрачный, и снег также искрился в лунном свете. Люди и раньше говорили отцу, что слышали в роще непонятный звук – то ли плач, то ли стенания. Отец не придавал этому значения, пока тот же звук не напугал мою сестру. Тогда он послал конюха посмотреть, в чём дело. Хотя ночь была светлая, конюх взял с собой фонарь. Мы наблюдали за ним отсюда, из этого самого окна. Вскоре его фигура затерялась среди деревьев, а жёлтый свет перестал дрожать и раскачиваться, как если бы фонарь поставили на землю. Никакого движения. Мы ждали полчаса, потом отец, заинтригованный и взволнованный – таким его образ запечатлелся в моей памяти, – чуть ли не выбежал из комнаты, и я, испуганный, бросился за ним. Мы шли по следам, но около фонаря следы прерывались, и расстояние между двумя последними никак не соответствовало нормальному человеческому шагу – оно было поистине огромным. На снегу вокруг – ни одного следа, а человек исчез. Потом мы слышали, как он звал на помощь: его голос звучал вверху, внизу, за нами, доносился сразу со всех сторон и ниоткуда. Мы кричали в ответ, но тщетно. Возгласы конюха становились всё тише и тише, как будто раздавались с очень большого расстояния, пока наконец не затихли совсем.

– И что было дальше? – в один голос спросили оба слушателя.

– Он не вернулся – с того дня его никто не видел. Но спустя недели, даже месяцы люди всё ещё слышали в лесу мольбы о помощи. Потом и это прекратилось – по крайней мере, насколько я знаю, – закончил свой рассказ старый физик, тяжело вздохнув. – Вот и всё, если вкратце.

Девушке история не понравилась, поскольку в устах старика невероятное происшествие казалось абсолютно реальным – так убедительно он говорил. Это одновременно и раздражало, и пугало её.

– Смотрите, вот и остальные возвращаются! – воскликнула она с оттенком облегчения, указывая на группу людей, пробиравшихся между соснами по свежему снегу. – Теперь можно и чаю попить. – И она ушла в другой конец комнаты, чтобы заняться подносом.

Слуга начал закрывать ставни. А молодой священник продолжил заинтересованный разговор с хозяином, понизив голос так, что его невесте почти ничего не было слышно. До неё долетали только обрывки фраз, вызывавшие сильное беспокойство, причину которого она осознала не сразу.

«Материя, как известно, проницаема, – говорил её жених, – и два объекта могут существовать в одном и том же месте в одно и то же время. Однако странно, что нельзя видеть, но можно слышать, что воздушные волны доносят голос, но эфирные волны не передают изображения».

Потом её слух уловил слова старика:

«Как будто некие части Природы – да, именно так – требуют перемены места, где сверхъестественные силы выступают из земли, словно из живого существа с различными органами. Такие места – это острова, вершины гор, сосновые леса, особенно – одиноко стоящие сосны. Вам, должно быть, известны не поддающиеся объяснению последствия возделывания девственной почвы и, конечно, теория о том, что земля на самом деле жив…»

Что он сказал дальше, девушка не разобрала, и к разговору её вновь вернул голос священника:

«Настроение ума тоже помогает силам этих мест. Так же, как и настроение, навеянное музыкой, некоторыми литургиями мессы, экстазом…»

– Послушайте, хватит философствовать! – прервала их беседу женщина, вернувшаяся с прогулки вместе с другими гостями. Дом сразу наполнился оживлённым гомоном, сосновым духом и ароматом открытых равнин. – А знаете, в вашем лесу, похоже, действительно водятся привидения, мы слышали такой странный звук! Будто кто-то стонал или плакал. Цезарь завыл и понёсся неизвестно куда, как ошпаренный, а Гарри отказался пойти посмотреть, в чём дело. Он всерьёз испугался!

Все засмеялись.

– Да ладно, этот звук больше напоминал вопли зайца, попавшего в капкан, чем голос человека, – оправдывался Гарри. Здоровый румянец уже успел скрыть его вызванную испугом бледность. – Я слишком хотел горячего чаю, чтобы беспокоиться о каком-то старом зайце.

Через некоторое время после чаепития невеста священника обнаружила, что её жених исчез. Сложных умозаключений не понадобилось, чтобы понять, что произошло. Она кинулась к окну кабинета хозяина дома и рывком раздвинула шторы. По снегу двигалась одинокая фигура, озарённая яркой луной. Человек нёс фонарь, жёлтый свет которого сразу бросался в глаза на фоне серебристого сияния.

– Ради бога, быстрее, – закричала девушка. От ужаса её лицо стало белее снега. – Быстрее, или мы опоздаем. Артур просто помешан на подобных вещах. О, я должна была знать, должна была догадаться. Это та самая ночь. Господи, как мне страшно!

Пока физик нашёл свое пальто и вслед за девушкой выскользнул из дома через заднюю дверь, свет фонаря уже маячил вблизи леса. Царила ледяная тишина, было очень холодно. Они бежали, не переводя дыхания, по следам. Вскоре направление шагов изменилось, и глубокие в мягком снегу отпечатки человеческих ног стали чётко различимыми. Вокруг раздавался жалобный шёпот ветвей – сосны плачут, даже когда нет ветра.

– Не отходите от меня, – сурово сказал физик. Он уже заметил лежавший на снегу фонарь. Священника нигде не было видно.

– Смотрите, тут следы обрываются, – прошептал физик, нагнувшись, когда они подошли к фонарю.

Цепочка следов, до этого прямая, странно отклонилась. Внезапно девушка схватила старика за руку – последний шаг был невероятно длинным, почти бесконечным.

– Как будто беднягу подтолкнули сзади, – пробормотал старик слишком тихо, чтобы спутница услышала его. – Или унесло вперёд – как мощным потоком воды.

С неожиданной для человека его возраста силой он пресёк отчаянную попытку девушки рвануться туда, где исчез её жених. Вцепившись в него, она вдруг заголосила – жутко, безысходно.

– Вот! Это голос Артура! Слышите? – всхлипнула она, немного успокоившись.

Они застыли и прислушались. Тайна, превосходившая обычные тайны ночи, окутала их сердца – тайна, бóльшая, чем жизнь или смерть, тайна, которую только трепет и ужас могут извлечь из глубин души.

Футах в пятидесяти от них из леса раздался тихий плачущий голос – то ли стенающий, то ли поющий. «Помогите! Помогите! – взывал он в безмолвии ночи. – Ради любви Господней, молитесь за меня!»

В ответ меланхолично зашумели сосны. А потом в вышине опять зазвучал плачущий голос, и снова – уже впереди, затем – позади. Он шёл отовсюду, становясь все слабее и слабее, угасая в отдалении, и это вселяло страх…

Однако, кроме старика и девушки, в роще никого не было – лишь ветер нарушал покой леса своим дыханием. Не было и ничьих следов на безупречно белом снежном ковре. Лунный свет отбрасывал чернильные тени, холод пронизывал до костей, ночь, оглашаемая потусторонними криками, наполнилась смертельным ужасом.

– Но зачем молиться? – вопрошала девушка, не в силах сдержать рыдания. – Зачем молиться? Надо что-то делать – делать!.. – Как обезумевшая она в панике металась кругами, периодически падая на снег, пока не увидела, что старик преклонил колена и молится, воздев очи к тёмным небесам.

– Только сила молитвы, мысли и желания помочь способна извлечь его оттуда, где он пребывает, – сказал старик девушке, ненадолго прервав молитву.

Спустя мгновение уже оба стояли на коленях в снегу, молясь, похоже, о собственных душах…

Нетрудно представить, какие меры по розыску были предприняты – никто не остался в стороне: пропавшего священника искали друзья, полиция, газеты, практически вся страна…

Но самое интересное в этом странном путешествии в «высшее пространство» случилось в конце – по крайней мере, как можно судить, исходя из имеющейся на данный момент информации.

Через три недели, когда уже вовсю ревели мартовские ветры, маленькая тёмная фигура, едва передвигая ноги, пересекла поле, направляясь к дому старого физика. В худом, бледном, как привидение, потрёпанном и ужасно истощённом человеке не сразу можно было узнать молодого англиканского священника. Но от его лица и из его глаз струилось изумительное сияние – столь великолепное, какого никто доселе не видел… Возможно, потеря памяти была реальной, а может, нет – доподлинно об этом ничего не известно, тем более его девушке, которую возвращение жениха вырвало из объятий приближающейся смерти. Во всяком случае, что бы с ним ни происходило во время его невероятного исчезновения, он сохранил всё в тайне.

– Никогда не спрашивай меня о случившемся, – говорил он своей возлюбленной, повторив то же самое даже после полного выздоровления. – Я не смогу рассказать. Нет языка, способного это передать. Я всё время был рядом с тобой… но еще и в другом месте…

1909

Это произошло на уединённом островке посреди большого канадского озера, берега которого жители Монреаля и Торонто облюбовали для отдыха в жаркие месяцы. Достойно сожаления, что о событиях, несомненно заслуживающих самого пристального внимания всех, кто интересуется сверхъестественными феноменами, не осталось никаких достоверных свидетельств. Увы, но это так.

Вся наша группа, около двадцати человек, в тот день вернулась в Монреаль, а я решил задержаться на одну-две недели, чтобы подтянуть свои знания по юриспруденции, ибо весьма неразумно пренебрегал занятиями летом.

Стоял поздний сентябрь, и по мере того, как северные ветры и ранние заморозки понижали температуру воды в озере, из его глубин всё чаще и чаще стали всплывать форели и щуки-маскинонги. Листва клёнов окрасилась в ало-золотистые тона, окрестности оглашал дикий смех гагар, которому вторили долгим эхом закрытые бухточки, где летом никогда не звучали подобные странные крики.

Я был единственным хозяином острова, а также двухэтажного коттеджа и каноэ, ничто не мешало моим занятиям, кроме бурундуков и еженедельных появлений фермера с яйцами и хлебом, так что казалось, мне не составит труда наверстать упущенное. Да только жизнь любит преподносить сюрпризы.

Перед отъездом все тепло попрощались со мной и предупредили, чтобы я остерегался индейцев и не задерживался до наступления морозов, которые достигают здесь сорока градусов. Сразу же после отплытия группы я болезненно ощутил своё одиночество. Ближайшие острова – в шести-семи милях, прибрежные леса не так далеко, милях в двух, но на протяжении всего этого расстояния не видно никаких признаков человеческого жилья. Остров был совершенно пустынным и безмолвным, однако скалы и деревья, в продолжение двух месяцев непрестанно откликавшиеся на человеческий смех и голоса, пока ещё хранили их в своей памяти, поэтому, перебираясь со скалы на скалу, я ничуть не удивлялся, если мне слышались знакомые крики, а иногда даже мерещилось, будто кто-то зовёт меня по имени.

В коттедже было шесть крошечных спаленок, разделённых некрашеными деревянными перегородками: в каждой комнате – кровать, матрац и стол, и во всём доме – всего два зеркала, причём одно из них – треснутое. Под ногами громко скрипели половицы, везде видны были следы пребывания людей, и с трудом верилось, что я один, совершенно один. Казалось, я вот-вот наткнусь на кого-нибудь, кто, подобно мне, остался на острове или просто ещё не успел уехать и сейчас собирает свои вещи. Одна из дверей плохо открывалась, и каждый раз, когда я налегал на ручку, мне чудилось, будто кто-то держит её изнутри и, если удастся наконец войти, меня встретит дружеский взгляд знакомых глаз.

Тщательно осмотрев дом, я решил занять маленькую комнатку с миниатюрным балкончиком, нависающим над крышей веранды. Хотя спальня и была крохотная, кровать в ней стояла большая, с лучшим во всём доме матрацем. Располагалась эта комнатка как раз над гостиной, где я предполагал зубрить основы юриспруденции, а единственное окошко было обращено на восток, где всходило солнце. Между верандой и причалом пролегала узкая тропка, змеившаяся в зарослях клёнов, тсуг и кедров. Деревья обступали коттедж так тесно, что при малейшем ветерке их ветви начинали скрести крышу и стучать по деревянным стенам. Через несколько минут после захода солнца воцарялась кромешная мгла. Свет от горевших в гостиной шести ламп пронизывал её всего ярдов на десять, дальше – ничего не видно, так что немудрено было стукнуться лбом о стену.

Остаток первого после отъезда моих спутников дня я посвятил перетаскиванию вещей из палатки в гостиную, осмотрел кладовую и припас достаточно дров на целую неделю, а перед заходом солнца дважды проплыл вокруг острова на каноэ. Прежде я, конечно же, не предпринимал подобных предосторожностей, но когда остаёшься в полном одиночестве, делаешь много такого, что не пришло бы в голову, будь ты в большой компании.

Остров выглядел непривычно пустынным. В этих северных широтах тьма наступает сразу, без предварительных сумерек. Причалив и вытащив каноэ на берег, я перевернул его и ощупью направился к веранде. Вскоре в гостиной весело запылали шесть ламп, но в кухне, где я ужинал, было полутемно, а лампа горела так тускло, что сквозь щели в потолке виднелись выступившие на небе звёзды.

В тот вечер я довольно рано поднялся в спальню. Снаружи было безветренно и тихо. Я слышал поскрипывание кровати и мелодичный плеск воды о скалы… но не только. Казалось, что коридоры и комнаты пустого дома наполнены звуками шагов, шарканьем, шорохом юбок, постоянным перешёптыванием. И когда я наконец уснул, все эти шумы и шелесты слились с голосами моих снов.

Прошла неделя, занятия юриспруденцией продвигались довольно успешно, как вдруг на десятый день моего одиночества случилось нечто странное. Проснулся я, хорошо выспавшись, однако почему-то испытывал сильную неприязнь к своей спальне. Я задыхался. И чем усерднее пытался понять причину происходящего, тем меньше видел во всём этом смысла. И всё же что-то внушало мне непреодолимый страх. Это чувство владело мной всё время, пока я одевался, с трудом совладал с дрожью, и какой-то животный инстинкт властно гнал меня вон из комнаты. Тщетно убеждал я себя в смехотворности своего страха и успокоился, лишь когда оделся и спустился в кухню; у меня было такое ощущение, будто я избежал заражения опасной болезнью.

Занявшись приготовлением завтрака, я стал вспоминать все ночи, проведённые в этой спальне, надеясь связать неприязнь, даже отвращение, которые она во мне будила, с каким-нибудь реально произошедшим случаем. Однако удалось припомнить лишь одну непогожую ночь, когда, внезапно проснувшись, я услышал громкий скрип половиц в коридоре, как будто по ним ступали люди. Прихватив ружьё, я спустился вниз по лестнице, но убедился, что все двери заперты, окна закрыты на задвижки, а пол находится в безраздельном владении мышей и тараканов. Этого, разумеется, было недостаточно, чтобы объяснить силу моего страха. Утренние часы я провёл за упорными занятиями, а когда прервал их, чтобы пообедать и поплескаться в озере, был очень удивлён, если не встревожен, тем, что страх и отвращение стали ещё сильнее. Поднявшись наверх за книгой, я буквально принудил себя войти в комнату, и пока находился там, меня не покидали беспокойство и тревога. Поэтому, вместо того чтобы заниматься, вторую половину дня я катался на каноэ и ловил рыбу, вернулся уже на закате, привезя с собой полдюжины восхитительных окуней; этого хватило не только на ужин, но и для того, чтобы сделать запас в кладовой.

Оберегая собственное спокойствие, я решил не искушать больше судьбу и перенёс кровать в гостиную, мотивируя переселение необходимостью позаботиться о хорошем сне и, уж конечно, не считая это уступкой нелепому, необъяснимому страху. Плохой сон мог повредить занятиям, а я очень дорожил своим временем и не мог рисковать.

Итак, повторяю, я перенёс кровать в гостиную, поставив её напротив входной двери, и был очень рад, что покинул полную зловещих теней и безмолвия спальню, вызывавшую во мне столь непонятные чувства.

Когда хриплый голос стенных часов возвестил, что уже восемь, я как раз закончил мыть тарелки и перешёл в гостиную, где зажёг все лампы, сразу наполнившие комнату ярким светом.

Снаружи было тихо и тепло. Ни дуновения ветерка, ни плеска волн, деревья стояли неподвижные, только в тяжёлых тучах, застилавших горизонт, таилась какая-то неведомая угроза. Занавес мглы опустился мгновенно, и ни один проблеск не указывал на то место, где зашло солнце.

Я уселся за книги с необычайно ясной головой, к тому же приятно было сознавать, что в леднике лежат пять чёрных окуней, а завтра приедет фермер со свежим хлебом и яйцами. Вскоре чтение целиком поглотило меня.

Вокруг царила полная тишина. Не слышно было даже возни бурундуков, не скрипели половицы, не вздыхали протяжно дощатые стены. Я продолжал упорно читать, пока из мрачной тени кухни не раздался бой часов – девять сиплых ударов. Как громко они звучали! Будто стучал тяжеленный молот. Закрыв книгу, я взялся за другую, чувствуя себя в хорошем рабочем настроении.

Однако этого настроения хватило ненадолго; через несколько минут я обнаружил, что по несколько раз перечитываю одни и те же абзацы. Мысли мои разбредались, никак не удавалось сосредоточиться. Вдруг я спохватился, что перевернул сразу две страницы и, не вдумываясь, читаю третью. Это было уже серьёзно. Что же мешает мне заниматься? Конечно, не физическая усталость. Мозг работает очень активно, с лучшей, чем обычно, восприимчивостью. Я напряг волю и некоторое время читал с необходимым пониманием. Но затем откинулся на спинку стула, уставившись в потолок.

Тревога не покидала меня. Словно я забыл сделать что-то важное. Может быть, не запер дверь кухни или задвижки окон. Но оказалось, что я напрасно обвиняю себя в рассеянности. Может, надо подбросить дров в камин? В этом тоже не было никакой необходимости. Я осмотрел все лампы, проверил по очереди все спальни, затем обошёл дом, не забыл заглянуть даже в кладовую. Вроде бы всё в порядке. И однако же что-то было не так. Мое беспокойство всё росло и росло.

Попробовав вернуться к книгам, я вдруг впервые заметил, что в комнате холодно. Между тем день выдался удушающе жарким, и вечер не принёс облегчения. К тому же шести больших ламп было вполне достаточно, чтобы поддерживать в гостиной тепло. И всё же чувствовался холод: видимо, тянуло от озера, поэтому я решил закрыть стеклянную дверь, ведущую на веранду. Несколько мгновений я смотрел на лучи света, которые падали из окон на тропу и даже высвечивали край озера.

И тут вдруг увидел каноэ, скользящее в сотне футов от берега.

Я был удивлён появлением каноэ недалеко от острова в обычно такой пустынной части озера, да ещё в столь позднее время.

С этого момента мое чтение сильно замедлилось: силуэт каноэ, быстро скользящего по чёрным водам, прочно запечатлелся у меня в памяти. Он всё время стоял перед глазами, закрывая страницы книги. И чем больше я задумывался над произошедшим, тем сильнее становилось моё удивление. За все летние месяцы я не видел ни одного подобного каноэ – большого, с высоким изогнутым носом и такой же кормой, очень похожего на старые индейские пироги. Дальнейшие попытки продолжить чтение оказались совершенно безуспешными; наконец я оставил книги, вышел на веранду и принялся прохаживаться взад-вперёд, разогревая озябшее тело.

Ночь была звеняще тиха и невообразимо темна. Спотыкаясь на каждом шагу, я добрёл до причала, где чуть слышно плескалась о сваи вода. На дальнем берегу озера рухнуло большое дерево, грохот от падения прозвучал как орудийный залп, возвещающий начало ночной атаки. Но после того как умолкли его отголоски, ни один звук не нарушал больше торжественную тишину.

Неожиданно полосу зыбкого света, струившегося из окон гостиной, вновь пересекло каноэ. На этот раз я рассмотрел его лучше. Оно напоминало первое – большое, сделанное из берёзовой коры, с высоким носом и кормой, с широким бимсом. В нём сидели двое индейцев, один из которых – рулевой – был здоровенным детиной. Второе каноэ прошло гораздо ближе к берегу, чем первое, но оба они, видимо, направлялись к правительственной резервации, расположенной на материке в пятнадцати милях отсюда.

Я с недоумением размышлял, что могло привлечь индейцев в столь поздний час в эту часть озера, как вдруг появилось третье каноэ, точно такое же, и тоже с двумя индейцами, но уже совсем близко к берегу. И только тут меня осенила догадка, что это одно и то же каноэ, проплывающее мимо в третий раз.

Не могу сказать, что мне от этой мысли полегчало, ибо необычное появление здесь индейцев вполне могло быть связано с моей скромной особой. Я никогда не слышал о нападениях индейцев на здешних поселенцев, которые вместе с ними владели этой дикой, негостеприимной землей, с другой стороны, вполне резонно было предположить… Однако я сразу же отмёл все ужасные предположения, решив, что гораздо лучше найти разумное объяснение; всевозможных объяснений набралось немало, но ни одно из них не казалось мне достаточно убедительным.

Повинуясь инстинкту, я отошёл в сторону с того хорошо освещённого места, где стоял, и затаился в глубокой тени скалы, поджидая, не появится ли каноэ снова.

Не прошло и пяти минут, как оно появилось в двадцати ярдах от причала. Я понял, что индейцы собираются высадиться на острове. Теперь у меня не оставалось никаких сомнений: передо мной то же самое каноэ с теми же людьми. По всей вероятности, они плавают вокруг острова, выбирая благоприятный момент для высадки. Я пристально всмотрелся в темноту, пытаясь проследить их путь, но ночь целиком поглотила непрошеных гостей, не слышно было даже слабого плеска вёсел, а ведь гребки у индейцев долгие и мощные. Через несколько минут каноэ вновь будет здесь, и на этот раз индейцы, вероятно, высадятся. Мне следовало приготовиться. Я ничего не знал об их намерениях, однако соотношение сил не внушало оптимизма.

В углу гостиной, у задней стены, стояло моё ружьё с десятью патронами в магазине и одним, загнанным в патронник. У меня было достаточно времени, чтобы вернуться в дом и занять оборонительную позицию. Ни минуты не раздумывая, я, осторожно пробираясь среди деревьев, чтобы не идти по освещённой тропе, добрался до веранды. Войдя в гостиную, запер за собой дверь и как можно быстрее погасил все шесть ламп. Находиться в ярко освещённой комнате, где каждое моё движение было хорошо видно снаружи, тогда как сам я не видел ничего, кроме кромешной тьмы за окнами, противоречило бы элементарным правилам военного искусства и дало бы врагу неоспоримое преимущество. А враг, если это враг, слишком хитёр и опасен, чтобы уступать ему преимущество. Я стоял в углу комнаты, спиной к стене, положив руку на холодный ружейный ствол. Между мной и дверью громоздился большой стол, заваленный книгами. Но на несколько минут, после того как я погасил лампы, исчезло абсолютно всё, даже мрак, казалось, отступил, таким был непроницаемым. Затем мало-помалу глаза мои приноровились к темноте, и я стал смутно различать оконные рамы. Вскоре я уже хорошо видел застеклённую вверху дверь и окна, выходящие на веранду; это радовало, ибо теперь приближение индейцев не застанет меня врасплох и можно постараться разгадать их замыслы. Мои предположения подтвердились: чуть погодя каноэ причалило и его втащили на скалистый берег. Я даже слышал, как под него подсунули вёсла; воцарившаяся вслед за этим тишина, несомненно, означала, что индейцы подкрадываются к дому.

Нелепо было бы утверждать, будто я не испытывал никакого беспокойства или страха при мысли о серьёзности моего положения и о возможных последствиях, но поверьте, если я и боялся, то не за себя. Я находился в странном психическом состоянии, моё восприятие перестало быть нормальным. Однако физического страха не было; почти всю ночь я судорожно сжимал в руках ружьё, хотя и сознавал, что вряд ли оно мне поможет. Меня не покидало странное ощущение, будто в этом действе я играю роль постороннего зрителя, что всё происходящее носит отнюдь не реальный, а сверхъестественный характер. Многие тогдашние мои чувства были слишком зыбкими, чтобы достаточно чётко определить и проанализировать их, но преобладал, несомненно, панический ужас, который останется со мной навсегда; ужас – и мучительное опасение, что ещё немного, и мой рассудок не выдержит.

Всё это время я прятался в углу, терпеливо ожидая дальнейшего развития событий. Тишина в доме стояла могильная, но в ушах у меня непрестанно звенели неразборчивые голоса ночи, а пульсирующая в жилах кровь набатом била в виски.

Допустим, индейцы попробуют войти в дом с задней стороны, через кухню, но ведь дверь там надёжно заперта. Забираясь внутрь, они, конечно же, наделают много шума. Войти в дом можно только через дверь гостиной, и поэтому я ни на миг не сводил с неё глаз.

С каждой минутой моё зрение приспосабливалось к темноте всё лучше и лучше. Теперь я хорошо видел стол, который занимал почти всю комнату, оставляя лишь узкие проходы с обеих сторон. Различал прямые спинки прислонённых к нему стульев и даже бумаги и чернильницу на белой клеёнке. Я вспоминал весёлые лица своих спутников, собиравшихся летними вечерами вокруг этого стола, и никогда в жизни так не тосковал о солнечном свете, как в ту ночь.

Слева от меня, менее чем в трех футах, начинался коридор, ведущий в кухню. Тут же были и лестницы наверх, в спальни. Через окна я видел расплывчатые тени деревьев, ни один лист не шевелился на них, ни одна ветвь не колыхалась.

Гробовая тишина длилась недолго; вскоре я услышал крадущиеся шаги на веранде, такие тихие, что их вполне можно было принять за плод моего воображения. Тотчас же за стеклянной дверью появилась чёрная фигура, а затем к стеклу прижалось лицо. Волосы у меня встали дыбом, по спине пробежали мурашки.

Таких могучих силачей, как прильнувший к двери индеец, я видел лишь на арене цирка. Мой мозг, казалось, излучал какой-то таинственный свет, и при этом свете ясно вырисовывалось сильное тёмное лицо с орлиным носом и высокими скулами, расплющенными о стекло. Я не мог определить направление взгляда непрошеного гостя, но слабые вспышки вращающихся белков позволяли сделать вывод, что ничто в комнате не ускользало от его внимания.

Чуть ли не целых пять минут тёмная фигура маячила за дверью, наклонившись так, чтобы голова находилась на уровне верхней части стекла, а тем временем за спиной гиганта, словно дерево на ветру, покачивался второй индеец, хотя и не такой огромный, но тоже достаточно внушительный. Пока я в мучительной тревоге ожидал, что предпримут эти двое, по моей спине, казалось, бежали струи ледяной воды, а сердце то замирало, то начинало биться с бешеной частотой. Даже индейцы, наверно, могли слышать и прерывистый стук моего сердца, и звон крови у меня в голове. Я был весь в поту; меня раздирало желание закричать, завопить, застучать по стенам, как испуганный ребёнок, сделать хоть что-нибудь, что разрядило бы нестерпимое напряжение и ускорило бы развязку, какова бы она ни была.

Но впереди меня ждало ещё одно неприятное открытие: когда я решил достать из-за спины ружьё и прицелиться, выяснилось, что руки и ноги мне не повинуются. Странный страх парализовал все мои мускулы. Положение было ужасное.

Негромко звякнула медная ручка, и дверь приоткрылась на пару дюймов, а затем и шире. В комнату, словно тени, проскользнули две безмолвные фигуры, после чего один из индейцев бесшумно прикрыл дверь.

Итак, я оказался с ними наедине в четырех стенах. Увидят ли они меня, неподвижно стоящего в углу? Или, может, уже увидели? Я с трудом владел собой: в висках барабанила пульсирующая кровь, дыхание, несмотря на все попытки сдержать его, вырывалось с шумом паровозного пара.

Мучительное ожидание сменилось чувством новой, сильной тревоги. Оба индейца до сих пор не обменялись ни словом, ни знаком, однако было ясно, что, куда бы они ни пошли, им придётся идти мимо стола. А если они направятся в мою сторону, то пройдут в шести дюймах от меня. Второй индеец – тот, что пониже, – вдруг поднял руку и указал на потолок. Первый посмотрел вверх. Тут меня наконец осенило: они идут в комнату, которая ещё вчера была моей спальней. Если бы не странная неприязнь к этой комнате, овладевшая мной сегодня утром, я лежал бы сейчас в широкой кровати у окна.

Индейцы, как я и опасался, двинулись в мою сторону, ступая так тихо, что я мог слышать их шаги лишь благодаря своему обострённому страхом восприятию. Словно два чудовищно больших кота приближались они ко мне, и только тогда я впервые заметил, что один из них что-то волочит за собой по полу. По мягкому шороху я предположил, что это большая мёртвая птица с распростёртыми крылами или широкая кедровая ветвь. Но разглядеть, что это на самом деле, я так и не сумел, ибо, скованный страхом, даже не мог повернуть голову.

А они всё приближались и приближались. Индеец, идущий впереди, положил гигантскую ручищу на стол. Мои губы слиплись, как будто склеенные, воздух обжигал мне ноздри. Я попытался закрыть глаза, чтобы не видеть этих чёртовых индейцев, но веки словно окоченели. Пройдут ли они когда-нибудь мимо? Ноги потеряли всякую чувствительность, как если бы я стоял на деревянных или каменных подпорках. Хуже того, я утратил чувство равновесия, не мог держаться прямо, даже прислонившись спиной к стене. Какая-то сила толкала меня вперёд, и я боялся, что упаду на индейцев, когда они окажутся рядом.

Но время не замедляет свой бег, секунды безостановочно складываются в минуты, а затем и в часы, и вот уже индейцы добрались до лестницы. Хотя они прошли совсем близко, менее чем в шести дюймах от меня, я был убеждён, что остался незамеченным. Даже то, что они волочили за собой по полу, вопреки опасениям, не коснулось моих ног, и я возблагодарил судьбу за это, казалось бы, не очень значительное обстоятельство.

То, что индейцы были теперь на некотором отдалении, принесло мне весьма слабое облегчение. Я по-прежнему стоял, весь дрожа, в углу и чувствовал себя всё так же плохо, разве что дышал чуть посвободнее. Свет непонятного происхождения, позволивший мне следить за каждым жестом и движением ночных визитёров, сразу же после их ухода исчез. Комнату затопила какая-то неестественная тьма, скрывшая от моего взора даже оконные рамы и стеклянные двери.

Состояние, в котором я находился, трудно было назвать нормальным. Я утратил, как это бывает только во сне, способность удивляться. Органы чувств с поразительной точностью отмечали всё происходящее вплоть до мельчайших деталей, но выводы я мог делать лишь самые элементарные.

Индейцы вскоре достигли верхней площадки и на мгновение остановились. Я не имел ни малейшего понятия, что они собираются делать. Видимо, они колебались. Внимательно прислушивались. Затем один из них – судя по поступи, это был гигант – пересёк узкий коридор и вошёл в комнату у меня над головой – в мою крошечную спальню. Да, не переселись я сегодня в гостиную, лежал бы сейчас в постели, а около меня стоял бы могучий индеец.

Минуты на полторы всё вдруг погрузилось в полнейшую тишину – такая, должно быть, существовала ещё до появления звуков на земле. Затем вдруг раздался долгий, пронзительный крик ужаса, который эхом разнёсся над островом и захлебнулся где-то далеко-далеко. Тут же второй индеец, ожидавший на верхней площадке, присоединился к своему спутнику, продолжая волочить за собой загадочную ношу. Послышался громкий стук, как будто упало что-то тяжёлое, и вновь воцарилась прежняя тишина.

Весь день атмосфера была перезаряжена электричеством, и как раз в этот миг разразилась яростная гроза: в небе заплясала сверкающая молния, оглушительно загрохотал гром. В течение пяти секунд я видел всё с удивительной отчётливостью – и не только в комнате, но и торжественные шеренги стволов за окнами. За дальними островами продолжал рокотать гром, а затем шлюзы небес открылись, и на землю и озеро низверглась стена дождя.

Тяжёлые капли с громким плеском падали на спокойную до тех пор озёрную гладь, выстукивали ритмичную дробь по листьям клёнов и крыше коттеджа. Через миг ещё более яркая и долгая вспышка прорезала небо от зенита до горизонта и затопила комнату ослепительной белизной. Я видел, как ярко сверкает дождь на листве и ветвях. Налетел сильный ветер, с неистовой яростью началась буря.

Но, несмотря на шумное буйство стихий, я слышал каждый, даже самый тихий звук у себя над головой; затем вновь раздался крик ужаса и боли, а спустя мгновение – приглушённые шаги. Индейцы покинули комнату, вышли на верхнюю площадку лестницы и после короткой остановки начали спускаться. Они по-прежнему что-то волочили за собой, и это «что-то» заметно потяжелело.

Я ожидал их приближения почти спокойно, даже с апатией, которую можно объяснить только тем, что в определённых случаях сама природа применяет свои анестезирующие средства, даруя нам спасительное бесчувствие.

Индейцы уже прошли, спускаясь вниз, половину лестницы, как вдруг я вновь оцепенел от ужаса, вызванного неожиданным новым соображением: не высветит ли молния комнату, когда призрачная процессия будет идти как раз мимо моего убежища? Вдруг они меня увидят? Но что я мог поделать? Мне оставалось лишь затаить дыхание и ждать.

Индейцы достигли подножия лестницы. В коридоре замаячила могучая фигура одного из них, и что-то тяжёлое свалилось с последней ступени на пол.

Гигант повернулся и нагнулся, чтобы помочь своему спутнику. Затем эта странная процессия двинулась дальше, индейцы вошли в комнату и стали медленно обходить стол с моей стороны. Первый уже миновал меня, а его товарищ, волочивший что-то смутно различимое, был как раз передо мной, когда они вдруг остановились. И в тот же самый миг с удивительной непредсказуемостью, свойственной грозам, ливень перестал хлестать, а бурный ветер утих, будто его и не было.

Моё сердце какое-то время, казалось, вообще не билось, как если бы я умер. События разворачивались стремительно, воплощая в реальность то, чего я так опасался: двойная вспышка молнии с беспощадностью убийцы осветила комнату.

Гигант-индеец стоял в нескольких футах справа от меня: одна нога поднята – он собирался сделать шаг, мощный торс и лицо обращены к спутнику, но я отчётливо видел его великолепные, яростные черты и взгляд, устремлённый на ношу, которую они тащили за собой по полу. Его профиль – большой орлиный нос, высокие скулы, прямые чёрные волосы и волевой подбородок – неизгладимо отпечатался в моей памяти. Второй индеец, находившийся от меня в двенадцати дюймах, стоял, склонившись над тем, что я поначалу принял за большую мёртвую птицу; эта поза придавала ему ещё более зловещий вид. Приглядевшись, я наконец рассмотрел их загадочную ношу: на длинной кедровой ветви лежало тело белого человека, с которого был почти снят скальп; на щеках и на лбу несчастного алели пятна крови.

И тогда впервые за эту ночь ужас, парализовавший мои мускулы и волю, оставил меня – с такой неожиданностью, будто спало заклятие. С громким криком я протянул руки, чтобы схватить могучего индейца за горло, но не поймал ничего, кроме воздуха, и в ту же секунду в беспамятстве упал ничком на пол.

Ибо я узнал лицо белого человека, которого они тащили, – и это было моё лицо!

Очнулся я от звука человеческого голоса. День уже приближался к полудню, а я так и лежал там, где упал, и в комнате стоял фермер, привозящий мне хлеб и яйца. Ужас пережитой ночи всё ещё продолжал жить в моём сердце; грубоватый поселенец помог мне встать на ноги и подобрал с пола ружьё; он засыпал меня выражениями сочувствия и вопросами, но боюсь, что мои ответы были маловразумительными или просто непонятными.

Немного придя в себя и тщательно обыскав коттедж, я тут же покинул остров и провёл последние десять дней каникул у фермера; ко времени возвращения домой я уже проштудировал всё, что требовалось, и полностью успокоился.

В день моего отъезда гостеприимный хозяин отвёз меня на большой лодке к пристани, находившейся в двенадцати милях от его фермы. Дважды в неделю там причаливал небольшой пароходик, который развозил охотников. Но перед этим я посетил на своем каноэ остров, где пережил такое странное приключение.

Я осмотрел весь остров и коттедж. С каким-то особым чувством вошёл в маленькую спальню наверху. Но там не было заметно ничего необычного. Я уже собирался отплывать, когда увидел каноэ, скользящее вдоль изогнутого побережья. В такое время года здесь очень редко кто-то бывает, а это каноэ возникло как будто бы ниоткуда. Изменив немного свой курс, я наблюдал, как оно скрылось за скалистым мысом, – большое, с высоким изогнутым носом, и в нём двое индейцев. С некоторым волнением я подождал, появится ли оно с другой стороны. Появилось, не прошло и пяти минут. От каноэ до меня было менее двухсот ярдов, и направлялось оно прямо ко мне.

Ни разу в жизни я не грёб так быстро, как тогда. А оглянувшись, увидел, что индейцы прекратили погоню и плывут вдоль острова.

За лесами на дальнем берегу озера уже заходило солнце и в воде отражались алые закатные облака, когда я оглянулся в последний раз и увидел большое, сделанное из коры деревьев каноэ и двух его призрачных гребцов, всё ещё плывущих вокруг острова. Затем тени быстро сгустились, озеро почернело, мне в лицо дохнул ночной ветер, и какая-то скала скрыла от меня и остров, и каноэ.

1899

Харрис, коммерсант, торговец шелками, возвращался из деловой поездки по Южной Германии, когда его охватило внезапное желание пересесть в Страсбурге на горную ветку железной дороги и посетить свою старую школу, в которой он не был более тридцати лет. Именно этому случайному желанию младшего компаньона фирмы «Братья Харрис», контора которой находится около кладбища собора Св. Павла, Джон Сайленс обязан одним из самых любопытных случаев, когда-либо им расследованных, ибо как раз в это время он путешествовал по тем же горам с альпинистским рюкзаком за спиной; и так уж случилось, что оба они, прибыв разными путями, остановились в одной и той же гостинице.

Хотя вот уже тридцать лет Харрис занимался исключительно прибыльным делом – покупкой и продажей шелков, пребывание в школе оставило в его душе глубокий след и, возможно, незаметно для него самого, сильно повлияло на всю его последующую жизнь. Он принадлежал к небольшой, очень набожной протестантской общине (думаю, нет необходимости уточнять, какой именно), и пятнадцати лет от роду отец отослал его в школу – отчасти для того, чтобы он изучил немецкий язык в объёме, достаточном для ведения коммерческих операций, отчасти для того, чтобы его приучили к строгой дисциплине, в то время особо необходимой его душе и телу.

Жизнь в школе и в самом деле оказалась очень суровой, что, несомненно, пошло на пользу молодому Харрису; хотя телесные наказания там и не применялись, но существовала особая система умственного и духовного воспитания, которая способствовала возвышению души, полному искоренению пороков, укреплению характера, но без применения, однако, мучительных наказаний, походящих скорее на личную месть, чем на средство воспитания.

Тогда он был мечтательным, впечатлительным подростком; и вот сейчас, когда поезд медленно поднимался в гору по извилистой колее, Харрис не без приятности вспоминал протекшие с тех времен годы, и из затененных уголков его памяти живо всплывали позабытые подробности. Жизнь в этой отдаленной горной деревушке, огражденной от суетного мира любовью и верой благочестивого Братства, ревностно заботившегося о нескольких сотнях ребят из всех европейских стран, казалась ему поистине удивительной. Минувшее, картина за картиной, возвращалось к нему. Он как будто воочию видел перед собой длинные каменные коридоры, отделанные сосной классы, где они проводили в занятиях знойные летние дни, – за открытыми окнами в солнечном свете мелькали жужжащие пчелы, а в его уме буквы немецкого алфавита боролись тогда с мечтами об английских газонах.

Неожиданно в эти его мечты вторгался пронзительный крик учителя немецкого языка:

– Ты спишь, Харрис? Встань!

И приходилось с книгой в руке стоять нестерпимо долгий час; за это время колени становились как восковые, а голова тяжелела, точно пушечное ядро.

Он даже помнил запах еды – ежедневную Sauerkraut[13], жилистое мясо, которым их потчевали дважды в неделю на обед, горячий шоколад по воскресеньям; он с улыбкой вспоминал о половинном рационе, которым наказывали тех, кто говорил по-английски. Он заново ощущал тяжёлый, сладковатый аромат, исходящий от крестьянского хлеба, когда его макают в молоко, – таков был их шестичасовой завтрак, видел огромный Speisesaal[14], где сотни мальчиков в школьной форме, всё ещё не проснувшись, молча давятся этим грубым хлебом, спеша покончить с завтраком, пока не зазвонит колокол, возвещающий об окончании трапезы, а всё это время в дальнем конце столовой, там, где сидят учителя, сквозь узкие окна-щели проглядывает восхитительная панорама полей и лесов.

Затем он вспомнил о большой, похожей на амбар комнате на верхнем этаже, где все они спали на деревянных кроватях, и тут же в памяти зазвучал беспощадный звон колокола, что будил их в пять часов утра, призывая в вымощенную каменными плитами Waschkammer[15], в которой ученики и учителя быстро мылись в ледяной воде, а затем молча одевались.

От этих картин память Харриса обратилась к другим воспоминаниям; с лёгкой дрожью вспомнил он, каким одиноким чувствовал себя в постоянном окружении других учеников: работу, еду, сон, прогулки, отдых – все это неизменно приходилось делить со всем классом, двадцатью другими такими же мальчиками, под бдительным оком по меньшей мере двух учителей. Когда ему невыносимо хотелось побыть в одиночестве, он, с позволения учителей, уходил на полчаса попрактиковаться в одну из узких, похожих на тюремные камеры музыкальных комнат. Тут Харрис невольно улыбнулся, вспомнив, с каким остервенением пиликал на скрипке.

В то время как поезд, натужно пыхтя, катил через большие сосновые леса, ворсистым ковром устилавшие окрестные горы, он с умилённым восхищением благословлял доброту учителей, их называли тут братьями, поражаясь их преданности своему делу, преданности, что на долгие годы заставляла их погребать себя в этой глуши, чтобы затем, в большинстве случаев, променять эту нелёгкую жизнь на ещё более суровую участь миссионеров в диких уголках мира.

Он ещё раз подумал о тихой религиозной атмосфере, словно занавесом отгораживавшей маленькую лесную общину от суетного мира; о живописных пасхальных, рождественских и новогодних церемониях, о больших и маленьких празднествах. Особенно памятен был ему Bescherfest – день приношения рождественских даров, когда вся община разделялась на две группы: дарителей и получателей даров – эти дары делались своими руками в течение нескольких недель упорного труда либо покупались на сбережения многих дней. Памятна была и рождественская полночная церемония в церкви: на кафедру в этот день всходил с сияющим лицом деревенский проповедник – каждую последнюю ночь старого года он видел в пустой галерее за органом лица тех, кому суждено умереть в последующие двенадцать месяцев; однажды в толпе обречённых он узнал самого себя и в порыве благочестивого экстаза вознёс восторженные хвалы Господу.

Воспоминаниям не было конца. Перед Харрисом расстилалась картина маленькой деревушки, что жила своей дремотной, бескорыстной, чистой, простой, здоровой жизнью на горных вершинах, упорно искала своего Бога и воспитывала в духе веры сотни ребят. Он вновь чувствовал этот мистический энтузиазм, более глубокий, чем море, и более удивительный, чем звёзды; вновь слышал вздохи ветра, прилетающего из-за дальних лесов и реющего в лунном свете над красными крышами; слышал голоса братьев, беседующих о жизни предстоящей так, словно они хорошо с ней знакомы; и, сидя в тряском, раскачивающемся на ходу вагоне, ощущал, как дух невыразимого томления наполняет его отцветшую, утомлённую душу, воскрешая море чувств, которые он давно уже считал навеки утраченными.

Мучительной болью отдавался в его душе разительный контраст между тогдашним мечтателем-идеалистом и теперешним деловым человеком; дух неземного покоя и красоты, постигаемый лишь путём медитации, странно волновал его сердце.

Слегка вздрогнув, Харрис выглянул из окна своего пустого купе. Поезд уже давно миновал Хорнберг, и далеко внизу водяные потоки, взметая тучи пены, разбивались об известняковые скалы. А перед ним, на фоне неба, купол за куполом, вставали лесистые горы. Стоял пронизывающе холодный октябрь, запах дыма и влажного мха восхитительно смешивался с тонким благоуханием сосен. Меж верхушек самых высоких деревьев проглядывали первые звёзды, небо было того самого чистого, бледно-аметистового цвета, в который окрашивались теперь все его воспоминания.

Он откинулся к стенке в своём уголке и вздохнул.

Он был угрюмым человеком и в течение многих лет не испытывал никаких сильных чувств; он был инертным человеком, и раскачать его было не так-то легко; он был верующим человеком, в котором свойственные юности возвышенные устремления к Богу, хотя и утратили прежнюю чистоту в постоянной борьбе за существование, всё же не умерли окончательно, как у большинства его сверстников.

В этот маленький забытый уголок прошлого, где хранились груды чистого, нерастраченного золота, он вернулся в неизъяснимом трепетном волнении; и, глядя, как приближаются горные вершины, вдыхая забытые ароматы своего отрочества, Харрис почувствовал, как с души стаяла наросшая за все эти годы кора льда и как пробудилась в нём тонкая чувствительность, которой он не знал много лет назад, когда жил здесь – со своими мечтами, со своими внутренними конфликтами и юношескими страданиями.

Когда поезд остановился на крохотной станции и Харрис увидел её название, выведенное большими чёрными буквами на сером каменном здании, а под ним – цифры, обозначающие высоту над уровнем моря, его вдруг пронзила сильная дрожь.

– Самая высокая точка на всей линии! – воскликнул он. – И как хорошо я помню это название: Зоммерау – Летний луг!..

Поезд, притормаживая, покатился вниз, под уклон, и Харрис, высунув голову из окна, отмечал в сумерках все привычные вехи и ориентиры. Они смотрели на него, как во сне лица мертвецов. Странные сильные чувства, одновременно мучительные и сладкие, затрепетали в его сердце.

«Вот белая дорога, где в жаркие дни мы так часто гуляли в сопровождении двух братьев, а вот, клянусь Юпитером, поворот к Die Galgen – каменным виселицам, где в былые времена вешали ведьм».

Он слегка улыбнулся, когда поезд проскользнул мимо.

«А вот роща, где весной всё было усыпано ландышами, а вот это, – повинуясь внезапному импульсу, Харрис опять высунул голову из окна, – та самая лужайка, где мы с французом Каламом гонялись за бабочками. Брат Пагель наказал нас тогда половинным рационом за то, что мы без разрешения сошли с дороги и кричали на своих родных языках». Он снова улыбнулся.

Поезд остановился, и, как во сне, Харрис сошёл на серый, усыпанный гравием перрон.

Прошло, казалось, целых полвека с тех пор, как он в последний раз стоял здесь с деревянными сундучками, обвязанными верёвками, ожидая страсбургского поезда, чтобы вернуться домой после двухлетнего отсутствия. Время соскользнуло с него, как старый плащ, и он вновь почувствовал себя мальчиком. С одной только разницей – всё кругом казалось гораздо меньше, чем было запечатлено в его воспоминаниях; всё как будто съёжилось и уменьшилось, расстояния странно сократились.

Он направился к маленькой Gasthaus[16] по ту сторону дороги; его молча сопровождали выступившие из тенистой глубины лесов прежние товарищи: немцы, швейцарцы, итальянцы, французы, русские. Они шли рядом, глядя на него вопросительно и печально. Но их имена он забыл. Тут же были и некоторые из братьев, многих из которых он помнил по имени: брат Рёст, брат Пагель, брат Шлиман, брат Гисин – тот самый бородатый проповедник, который увидел своё лицо среди обречённых на смерть. Тёмный лес на холмах шумел вокруг него, как море, готовое затопить эти лица своими бархатистыми волнами. Воздух обдавал прохладой и благоуханием, каждый запах приносил с собой бледное воспоминание.

Несмотря на печаль, обычно пронизывающую такого рода воспоминания, Харрис с большим интересом приглядывался ко всему вокруг и даже испытывал от этого своеобразное удовольствие; вполне удовлетворённый собой, он снял в гостинице номер и заказал ужин, намереваясь тем же вечером отправиться в школу. Школа находилась в самом центре деревушки, отделённой от станции четырьмя милями леса; Харрис впервые вспомнил, что это маленькое протестантское поселение расположено в местности, где проживают исключительно католики – их распятия и святыни окружают его, точно разведчики осаждающей армии. Сразу же за деревней, вместе с прилегающими полями и фруктовым садом занимавшей всего несколько акров земли, стояли густые фаланги лесов, а сразу за ними начиналась страна, где правили священники иной веры. Теперь он смутно припоминал, что католики проявляли враждебность к маленькому протестантскому оазису, так спокойно приютившемуся в их окружении. А он, Харрис, совсем позабыл об этом! С его обширным жизненным опытом, знанием других стран, да и мало ли ещё чего, та вражда показалась ему ныне слишком уж мелкотравчатой: он будто возвратился не на тридцать, а на все триста лет назад.

Кроме него, за ужином присутствовали ещё двое постояльцев. Один из них, бородатый пожилой мужчина в твидовом костюме, сидел за дальним концом стола, и Харрис рад был держаться от него подальше, так как узнал в нём соотечественника, возможно даже принадлежавшего к деловым кругам. Не хватало ещё, чтобы он оказался торговцем шелками, – у Харриса не было ни малейшего желания говорить сейчас с кем бы то ни было о коммерции. Второй постоялец – католический священник, маленький человек, евший салат с ножа, но с таким кротким видом, что это даже не казалось нарушением приличий; именно его ряса и напомнила Харрису о старинном антагонизме между католиками и протестантами. Харрис упомянул, что совершает своего рода сентиментальное путешествие, и священник, приподняв брови, вдруг проницательно взглянул на него – с удивлением и подозрительностью, неприятно его задевшей. Харрис приписал такую реакцию различию в вере.

– Да, – продолжал он, радуясь возможности поговорить о том, что переполняло его душу, – то было довольно странное ощущение для английского мальчика – оказаться в здешней школе, среди сотен иностранцев. На первых порах я испытывал одиночество и глубокую Heimweh[17]. – Он ещё не утратил беглость немецкой речи.

Его визави поднял глаза от холодной телятины и картофельного салата и улыбнулся. У него было милое, приятное лицо. Выяснилось, что он нездешний и что должен посетить Вюртембергский и Боденский приходы.

– Это была нелёгкая жизнь, – продолжал Харрис. – Мы, англичане, называли её «тюремной».

Лицо священника, непонятно отчего, вдруг потемнело. После короткой паузы, скорее из вежливости, чем из желания продолжать разговор, он спокойно заметил:

– В те дни это, разумеется, была процветающая школа. Но впоследствии, как я слышал… – Священник пожал плечами, и в его глазах мелькнуло странное, почти тревожное выражение. Он так и не договорил начатую фразу.

В его тоне Харрис уловил нечто неожиданное для себя – укоризну и даже осуждение. Это его сильно задело.

– Она переменилась? – спросил он. – Что-то не верится!

– Стало быть, вы ничего не слышали? – кротко спросил священник и хотел было перекреститься, но что-то остановило его. – Вы ничего не слышали о том, что произошло в этой школе, прежде чем её закрыли?

То ли Харрис был задет за живое, то ли переутомлён впечатлениями дня, но слова и сама манера поведения маленького священника вдруг показались ему настолько оскорбительными, что он даже не расслышал конца последней фразы. Вспомнив о застарелой вражде между протестантами и католиками, он едва не вышел из себя.

– Чепуха! – воскликнул он с натянутой улыбкой. – Unsinn[18]. Простите, сэр, но я должен вам возразить. Я был учеником этой школы. Она единственная в своём роде. Я убеждён, что ничто всерьёз не могло повредить её репутации. В своей благочестивости братья вряд ли знали себе равных…

Он прервал свою речь, осознав, что говорит слишком громко: человек за дальним концом стола, вполне возможно, понимал по-немецки; подняв глаза, он увидел, что тот пристально вглядывается в его лицо. Глаза у него были необычно яркие, очень выразительные – Харрис прочитал во взгляде упрёк и предупреждение. Да и весь облик незнакомца произвёл на него сейчас сильное впечатление: он вдруг почувствовал, что это один из тех людей, в чьём присутствии вряд ли кто осмелится сказать или сделать что-нибудь недостойное. Харрис только не мог понять, почему он не осознал этого раньше.

Он готов был откусить себе язык – так позабыться в присутствии посторонних! Маленький священник погрузился в молчание. Лишь однажды, подняв глаза и говоря намеренно тихим, еле слышным голосом, он заметил:

– Вы убедитесь, что она сильно изменилась, эта ваша школа.

Вскоре он встал из-за стола с учтивым поклоном, предназначавшимся обоим сотрапезникам.

Следом за ним поднялся и человек в твидовом костюме.

Некоторое время Харрис ещё посидел в темнеющей комнате, потягивая свой кофе и попыхивая пятнадцатипфенниговой сигарой, пока не вошла служанка, чтобы зажечь керосиновые лампы. Он был недоволен собой, хотя и не мог объяснить причину своей недавней вспышки. Может быть, его раздражение вызвало то, что священник – пусть и ненамеренно – внёс диссонанс в его столь приятные воспоминания. Ну ничего, позднее он найдёт подходящий случай, чтобы перед ним извиниться. А сейчас, гонимый нетерпением скорее отправиться в школу, он взял трость и вышел на улицу.

Покидая Gasthaus, он заметил, что священник и человек в твидовом костюме так глубоко поглощены беседой друг с другом, что даже не обратили внимания на то, как он прошёл мимо них, приподняв свою шляпу.

Харрис хорошо помнил дорогу и двинулся быстрым шагом, надеясь добраться до деревни вовремя и ещё успеть поговорить с кем-нибудь из братьев. Возможно, его даже пригласят на чашку кофе. Он был уверен, что ему окажут тёплый приём, и вновь предался своим воспоминаниям.

Шёл восьмой час, из леса тянуло октябрьским холодком. Дорога углублялась в чащу, и через несколько минут его со всех сторон обступили молчаливые тёмные ели. Стало совсем темно, невозможно было даже разглядеть стволы деревьев. Харрис шел быстрой походкой, помахивая самшитовой тростью. Раза два ему встречались возвращающиеся домой крестьяне. Их гортанное приветствие, казалось, лишь подчёркивало, как много воды утекло за время его отсутствия, и вместе с тем как будто возвращало его в далёкое прошлое. Из леса вновь вышли его бывшие товарищи и пошли с ним рядом, рассказывая о делах тех давних дней. Одно воспоминание следовало по пятам за другим. Харрис знал все повороты дороги, все лесные лужайки, и все они напоминали о чём-нибудь позабытом. Он снова упивался своими воспоминаниями.

Харрис все шёл и шёл. Небо над ним ещё было слегка позолочено, но затем появилась луна, и между землёй и звёздами заструился слабый серебристый ветерок. Мерцающие верхушки елей тихо перешёптывались между собой, когда ветер направлял их игры в сторону света. Горный воздух томил упоительной сладостью. Дорога теперь светлела во мраке, как пенная река. Как безмолвные его мысли, порхали перед ним белые мотыльки; Харриса приветствовали сотни лесных запахов, знакомых ещё с тех далёких лет.

И вдруг, когда он этого совсем не ожидал, деревья расступились, и Харрис увидел перед собой окраину деревни.

Он прибавил шагу. Перед ним лежали привычные очертания облитых лунным серебром домов; на маленькой центральной площади, с фонтаном и небольшими зелёными газонами, стояли всё те же деревья, рядом с общежитием маячила церковь; а за ней, вдруг разволновавшись, он увидел массивное школьное здание – квадратное и мрачное, окружённое крепостной стеной теней, оно походило на старинный замок.

Харрис быстро прошёл по пустынной улице и остановился в тени школы, оглядывая стены, державшие его в плену целых два года – два суровых года непрерывной учёбы и постоянной тоски по дому. Самые яркие впечатления юности были тесно связаны именно с этим местом; здесь начал он свою жизнь, здесь учился понимать истинные ценности. Кое-где в домишках светились огни, но ни один звук не нарушал тишину, и когда Харрис поднял глаза на высокие затенённые окна школы, ему сразу почудилось, что из окон его приветствуют давние знакомые, хотя на самом деле окна отражали лишь лунный свет да звёздное сияние.

Долгое время он молча оглядывал школьное здание – со слепыми окнами, кое-где закрытыми ставнями, с высокой черепичной кровлей, с острыми громоотводами, точно чёрные персты указующими в небо по всем четырём углам. Наконец, очнувшись, Харрис с радостью заметил, что в окнах Bruderstube[19] ещё горит свет.

Свернув с дороги, Харрис вошел в решётчатые железные ворота, поднялся по двенадцати каменным ступеням и оказался перед чёрной дубовой дверью с тяжёлыми запорами – дверью, которую некогда он ненавидел всей ненавистью, заключённой в темницу души, но теперь она пробудила в нём чуть ли не юношеский восторг.

Не без некоторой робости дёрнул он за верёвку у двери и с трепетным волнением услышал звон колокольчика в глубине здания. Этот давно забытый звук опять так живо воскресил в его памяти прошлое, что Харрис даже вздрогнул. Казалось, это был тот самый сказочный колокол, звон которого приподнимает занавес времени и воскрешает мертвецов в их мрачных могилах. Никогда ещё Харрис не испытывал прилива такой сентиментальности, как теперь. К нему словно вернулась юность. И в то же время он вдруг вырос в собственных глазах, преисполнясь чувства собственной важности. Он ведь и в самом деле важная персона, явившаяся сюда из мира действия и борьбы. В этом маленьком сонном и мирном местечке он вполне может претендовать на роль значительной особы.

«Позвонить ещё раз?» – подумал он после долгой паузы и вновь взялся за верёвку, как вдруг внутри здания прозвучали шаги и огромная дверь медленно отворилась.

На Харриса молча взирал высокий человек – вид у него был довольно суровый.

– Извините, уже, конечно, поздно, – начал Харрис с лёгкой напыщенностью, – но я старый ученик школы. Только что с поезда и не мог удержаться, чтобы не зайти. – Почему-то сейчас он говорил по-немецки без обычной для него беглости. – Я учился здесь в семидесятых, и мне очень хочется увидеть школу снова.

Высокий человек распахнул дверь пошире, с учтивым поклоном и приветственной улыбкой пропуская Харриса внутрь.

– Я брат Калькман, – сказал он низким басом. – Как раз преподавал здесь в то время. Встреча с бывшим учеником всегда большое удовольствие. – Несколько секунд он буравил пришельца своими проницательными глазами. – Замечательно, что вы пришли, просто замечательно! – добавил он немного погодя.

– О, для меня это удовольствие, – ответил Харрис, обрадованный столь тёплым приёмом.

Вид тускло освещённого, вымощенного серыми каменными плитами коридора, знакомые учительские нотки в голосе, так свойственные всем братьям, опять возродили в душе Харриса мифическую атмосферу давно забытых дней. Он с радостью вошёл в здание школы – и дверь за ним захлопнулась с тем хорошо знакомым грохотом, который окончательно довершил воскрешение прошлого. К нему опять вернулось уже позабытое чувство заточения, несвободы и мучительной ностальгии, и Харрис с невольным вздохом обернулся к брату Калькману. Тот слабо улыбнулся ему в ответ и повел за собой по длинному коридору.

– Мальчики уже легли, – сказал брат Калькман. – Вы, конечно, помните, что здесь рано ложатся и рано встают. Но вы можете присоединиться к нам в учительской и выпить с нами чашечку кофе. – Именно на это наш коммерсант и рассчитывал – он принял предложение с готовностью, которую постарался скрыть за любезной улыбкой. – А завтра, – продолжал брат, – вы проведёте с нами весь день. Возможно, вы даже встретите своих старых знакомых, ибо кое-кто из тогдашних учеников за это время стал учителем.

В глазах брата на секунду мелькнуло странное, зловещее выражение, но Харрис тут же убедил себя, что это просто тень, отброшенная коридорной лампой. И успокоился.

– Вы очень добры ко мне, – вежливо сказал он. – Вы даже не представляете, какое это удовольствие – вновь побывать здесь. О! – Харрис приостановился у застеклённой поверху двери и заглянул внутрь. – Должно быть, это одна из тех музыкальных комнат, где я учился игре на скрипке? Сколько лет прошло, а я до сих пор всё помню так живо!

Со снисходительной улыбкой брат Калькман ждал, пока гость осмотрит все, что ему хочется.

– У вас всё ещё существует школьный оркестр? Я играл в нём вторую скрипку, на пианино играл сам брат Шлиман. Как сейчас вижу его перед собой – длинные чёрные волосы и… и… – Он запнулся: на суровом лице его спутника опять мелькнуло всё то же зловещее выражение, и на какой-то миг оно показалось Харрису необычайно знакомым.

– Да, школьный оркестр по-прежнему существует, – сказал брат Калькман. – Но, к величайшему прискорбию, брат Шлиман… Брат Шлиман покинул сей мир, – чуть помедлив, закончил он.

– В самом деле? – откликнулся Харрис. – Как жаль!

И тут его кольнуло смутное беспокойство, вызванное то ли известием о кончине старого учителя музыки, то ли какой другой, пока непонятной ему причиной. Он глянул вдоль коридора, терявшегося вдали среди теней. Странное дело, на улице и в деревне все казалось ему гораздо меньше, чем помнилось, а здесь, в школьном здании, наоборот, все было гораздо больше. Коридор, например, выше и длиннее, шире и просторнее, чем в его памяти.

Подняв глаза, он увидел, что брат Калькман наблюдает за ним со снисходительной, терпеливой улыбкой.

– Я вижу, ваши воспоминания подавляют вас, – заметил брат Калькман с неожиданной кротостью, и в его суровом взгляде появилось что-то похожее на жалость.

– Вы правы, – ответил коммерсант, – воспоминания в самом деле подавляют меня. В каком-то смысле то был самый удивительный период в моей жизни. Хотя я и ненавидел в ту пору… – Он запнулся, боясь ранить чувства собеседника.

– Вероятно, по английским понятиям здешнее воспитание кажется очень строгим, – как бы извиняя его, сказал брат.

– Да, верно, но дело не только в этом, а и в ностальгии, и в том чувстве одиночества, которое возникает, когда ты постоянно в людском окружении. В английских школах, вы знаете, ученики пользуются достаточной свободой. – Харрис отметил, что брат Калькман внимательно слушает его, и смущённо продолжал: – Но это воспитание все же дало один хороший результат, за что я ему и благодарен.

– Какой же?

– Пережитые страдания заставили меня всей душой обратиться к вашей религиозной жизни; я искал духовного удовлетворения, которое только и может принести полный покой. Все два года моего здесь пребывания я, хотя и по-детски, стремился к постижению Бога. Более того, я никогда уже не утратил обретённого здесь чувства покоя и внутренней радости. Я никогда не забуду ни этой школы, ни тех глубоких принципов, которые мне здесь внушили.

Последовала короткая пауза. Харрис опасался, что сказал больше, чем следовало, или, может быть, недостаточно ясно выразил свои мысли на чужом языке, и невольно вздрогнул, когда брат Калькман положил свою руку ему на плечо.

– Воспоминания и впрямь подавляют меня, – добавил он извиняющимся тоном. – Этот длинный коридор, эти комнаты, эта мрачная решётчатая дверь затрагивают во мне струны, которые… которые… – Здесь немецкий язык изменил ему, и, запнувшись, Харрис с улыбкой развёл руками, словно в чём-то оправдывался.

Брат Калькман убрал свою руку с его плеча и, повернувшись к Харрису спиной, снова глянул в глубь коридора.

– Естественно, естественно, – торопливо пробормотал он. – Само собой разумеется. Мы все вас поймём.

Когда он обернулся, Харрис заметил на его лице ещё более жуткое выражение, чем прежде. Конечно, то могла быть всего лишь игра теней в неверном свете ламп, ибо, едва они пошли дальше, выражение это исчезло с лица брата Калькмана, и англичанин подумал, уж не сказал ли он что-то лишнее, что задело чувства собеседника.

Перед дверью Bruderstube они остановились. Было уже действительно поздно, и Харрис пожалел, что так долго проболтал в коридоре. Ему вдруг захотелось сейчас же вернуться в Gasthaus, но брат Калькман и слышать не хотел о его уходе.

– Вы должны выпить с нами чашечку кофе, – сказал он, и в голосе его прозвучали повелительные нотки. – Мои коллеги будут весьма рады вам. Возможно, кое-кто вас ещё помнит.

Из-за двери слышался приятный оживлённый гомон. Брат Калькман повернул дверную ручку, и они вошли в ярко освещённую, полную людей комнату.

– Как ваше имя? – шёпотом спросил Калькман, наклонившись к Харрису, чтобы получше расслышать ответ. – Вы так и не представились.

– Харрис, – быстро ответил англичанин.

Переступая порог Bruderstube, он вдруг сильно занервничал, но приписал свое волнение тому, что нарушил строжайшее правило заведения: ученикам строго-настрого запрещалось входить в эту святая святых, где в короткие минуты отдыха собирались учителя.

– О да, Харрис! – воскликнул брат Калькман, словно сам вспомнил его имя. – Входите, герр Харрис, пожалуйста, входите. Мы глубоко тронуты вашим визитом. Просто замечательно, что вы решили посетить нас!

Дверь за ними затворилась; ослеплённый ярким светом, слегка растерянный, Харрис не обратил особого внимания на преувеличенное изъявление радости по поводу его прихода. Представляя его присутствующим, брат Калькман говорил слишком, пожалуй, даже неестественно громко:

– Братья! Я имею высокую честь и удовольствие представить вам герра Харриса из Англии. Он решил нанести нам короткий визит, и от нашего общего имени я уже выразил ему нашу признательность. Как вы помните, он учился здесь в семидесятых.

Это было типично немецкое, чисто формальное представление. Харрису, однако, оно польстило. Он почувствовал себя важной персоной и оценил такт, с которым ему дали понять, что его будто бы даже ждали.

Присутствующие – все в чёрных сюртуках – встали и поклонились ему. Раскланялись и Харрис и Калькман. Все были чрезвычайно любезны и обходительны.

После коридорной полутьмы свет ещё слепил глаза Харрису; он смутно различал в сигаретном дыму лица людей. Сев на предложенный ему стул между двумя братьями, он отметил про себя, что наблюдательность его утратила обычно свойственные ей остроту и точность. Видимо, слишком сильно всё ещё действовало очарование прошлого, так странно смещавшее временны́е пропорции: в одну минуту настроение Харриса как будто вобрало в себя все настроения его далёкого отрочества.

Усилием воли Харрис взял себя в руки и присоединился к общей беседе. Она доставляла ему удовольствие: братья – в этой маленькой комнате их было добрый десяток – обращались с ним так приветливо, так по-свойски, что он быстро почувствовал себя своим в их кружке. И это тоже вызвало у него лёгкое головокружение. Казалось, где-то далеко позади оставил он алчный, вульгарный, корыстолюбивый мир рынков, прибыльных сделок, торговли шелками и вступил в иной – в тот, где превыше всего ценят духовное, где жизнь отличается благочестием и простотой. Это так обрадовало Харриса, что у него вдруг словно глаза открылись: ведь все тридцать лет занятия коммерцией вели его к духовной деградации. А эта атмосфера высокого благочестия, в которой люди заботятся лишь о собственной душе и душах своих ближних, была слишком утончённой для того мира, где протекает теперь его жизнь. Сравнения, сделанные им, оказались не в его, Харриса, пользу: маленький мечтатель-мистик, тридцать лет назад вышедший из этой суровой, но мирной обители, куда как отличался от того светского человека, каким он стал; и это вызвало в Харрисе острое сожаление, даже что-то вроде презрения к самому себе.

Он обвёл взглядом присутствующих: лица плавали в табачном дыму, в столь памятном ему пряном сигарном дыму; всё это были проницательные, умиротворённые люди, одухотворённые великими благородными идеалами, бескорыстным служением добру. Особенно внимание Харриса привлекли – он и сам не знал почему – некоторые из них. Они просто обворожили его. Чувствовалось в них что-то очень строгое, бескомпромиссное и в то же время странно, неуловимо знакомое. В их взглядах Харрис читал бесспорное доброжелательство, а в некоторых даже что-то похожее на восхищение – смесь обычного уважения и глубокого почтения. Это выражавшееся в их взглядах почтение особенно льстило его тщеславию.

Вскоре подали кофе; приготовил его черноволосый брат, сидевший в углу за пианино и разительно похожий на брата Шлимана, их учителя музыки. Принимая из его белых и тонких, как у женщины, рук чашку, Харрис обменялся с ним поклонами. Он закурил сигарету, предложенную ему соседом, с которым у него шёл оживлённый разговор и который сильно напоминал ему брата Пагеля, их классного наставника.

– Просто удивительно, – сказал Харрис, – как много знакомых лиц, если только это мне не кажется! Очень любопытно!

– Да, – ответил черноволосый брат, глядя на него поверх чашечки с кофе. – Это место обладает поистине магическим свойством. Могу себе представить, что перед вашим мысленным оком встают хорошо знакомые лица, всецело заслоняющие нас, здесь присутствующих.

Они оба улыбнулись. Радостно сознавать, что тебя так хорошо понимают и ценят. И они заговорили о горной деревне, о её уединённости от суетного мира, о том, что это особенно способствует благочестивым размышлениям, молитве и духовному становлению.

– Ваш приход, герр Харрис, всех нас очень порадовал, – подхватил другой брат, сосед слева. – Мы это ценим и весьма вас чтим.

Харрис махнул рукой.

– Боюсь, я лишь эгоистически думал о собственном удовольствии, – сказал он с елейной учтивостью.

– Пожалуй, не у всех хватило бы на такое мужества, – заметил двойник брата Пагеля.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Харрис, слегка озадаченный. – Что бремя воспоминаний может оказаться слишком тяжёлым?

Брат Пагель посмотрел на него в упор – во взгляде все то же восхищение и уважение.

– Я хочу сказать, – ответил он серьёзно, – что большинство людей слишком дорожит своей жизнью и не хочет пожертвовать ею ради своих религиозных убеждений.

Англичанин несколько сконфузился: эти достойные люди слишком уж высоко оценивают его сентиментальное путешествие; разговор становился все менее доступным его пониманию: смысл его от Харриса ускользал.

– Но мирская жизнь всё ещё сохраняет для меня свою привлекательность, – улыбнулся он.

– Тем более мы ценим, что пришли вы сюда по доброй воле, – сказал брат слева. – И без каких бы то ни было условий.

Последовала пауза; торговец шелками с облегчением вздохнул, когда разговор изменил направление, хотя, по сути, они всё время кружили вокруг одной и той же темы: посещения Харрисом школы и удобного местоположения этой одинокой деревни для желающих развивать свои духовные способности, для тех, кто предан высокому поклонению.

В разговоре участвовали все братья. Они хвалили гостя за блистательное знание немецкого языка. Харрис вновь почувствовал себя легко и непринуждённо, хотя его и смущало это явно преувеличенное восхищение: в конце концов, он просто совершил сентиментальное путешествие, вот и всё.

Время летело; кофе был превосходный, сигары – того мягкого, бархатистого вкуса, который он особенно любил. Наконец, чувствуя, что слишком засиделся, Харрис нехотя встал, собираясь проститься. Но никто и слышать не хотел об этом: не так уж часто прежние ученики заглядывают вот так запросто, без всяких церемоний. Да и не так уж поздно. В случае надобности ему отведут уголок в большой Schlafzimmer[20] наверху. И Харриса без труда уговорили остаться ещё на некоторое время. Как-то нечаянно он опять оказался в самом центре внимания и опять был этим весьма польщён: в самом деле, такой приём – большая для него честь!

– А теперь, – возгласил Калькман, – быть может, брат Шлиман сыграет что-нибудь для нас?!

Харрис вздрогнул, услышав это имя и увидев черноволосого брата за пианино, с улыбкой обернувшегося к присутствующим: его умершего учителя музыки тоже звали Шлиманом! Возможно, это его сын? Поразительное сходство!

– Если брат Майер не уложил ещё свою амати спать, я могу ему аккомпанировать, – предложил музыкант, глядя на человека, как две капли воды похожего на другого учителя Харриса и с точно таким же именем.

Майер поднялся из-за стола с легким поклоном, и англичанин заметил, что шея его как-то неестественно соединена с телом – даже страшно стало, как бы не сломалась. Тот старый Майер кланялся точно так же. Ученики частенько передразнивали его.

Харрис быстро обвёл взглядом лица присутствующих. У него было чувство, будто на его глазах происходит нечто такое, что безмолвно и незримо преображает их всех: все братья показались ему вдруг странно знакомыми – брат Пагель, с которым он разговаривал только что, поразительно походил на его прежнего классного наставника Пагеля; Калькман, только сейчас осознал он это, был как две капли воды похож на учителя, чье имя выветрилось из его памяти, но кого он терпеть не мог в те давние времена. Сквозь табачный дым на Харриса со всех сторон смотрели знакомые ему ещё со времён отрочества братья: Рёст, Флюхайм, Майнерт, Ригель, Гисин…

Это не могло не настораживать, и Харрис стал внимательнее присматриваться к окружающим, и чем внимательнее он вглядывался в лица, тем больше убеждался, что все они – странные подобия, как бы призраки давних его учителей. Внутренне подобравшись, Харрис постарался разогнать вокруг себя дым и, к своему смущению, увидел, что за ним пристально наблюдают. Все до одного.

Зазвучала музыка. Длинные белые пальцы брата Шлимана ласково касались клавиш. Харрис откинулся на спинку стула, продолжая курить, полусомкнув веки, однако ничего не упуская из виду. Всё его тело пронизывала дрожь, и он ничего не мог с этим поделать. Подобно тому как приречный городок в самой глубине страны ощущает присутствие далёкого моря, так и он подсознательно ощущал, что в этой маленькой дымной комнате против его души ополчились могучие, но неведомые ему силы.

Слушая музыку, англичанин чувствовал, как ум его проясняется, а с глаз будто спадает пелена. Он вдруг вспомнил слова священника в железнодорожной гостинице: «Вы убедитесь, что она сильно изменилась, эта ваша школа». И, сам не зная почему, он увидел вдруг перед собой проницательные глаза постояльца, слышавшего их разговор со священником, а затем долго беседовавшего с тем в коридоре. Харрис тайком вынул свои карманные часы: одиннадцать. Прошло уже два часа с тех пор, как он здесь.

Шлиман между тем, весь отдавшись музыке, продолжал играть какую-то торжественную мелодию. Пианино звучало великолепно. Сила и простота великого искусства, могучий зов обретшей себя души – всё это находило выражение в раскатистых аккордах, но странно: музыка воспринималась как дьявольски отвратительная, кощунственная, богомерзкая… Харрис не мог вспомнить этого произведения, но, судя по его мощи и мрачному напору, это была, несомненно, месса. Музыка оставляла на лицах слушателей печать тех могущественных сил, чьим акустическим символом она являлась. Всё окружение Харриса приняло зловещий – и не просто зловещий, а исполненный тёмной угрозы – облик. Харрис вдруг вспомнил, какая страшная физиономия была у брата Калькмана в коридоре. Да, в глазах братьев, в их лицах явственно читались тайные побуждения: эти лица – как чёрные флаги, что выкинула толпа отъявленных, неисправимо падших негодяев. И вдруг в мозгу Харриса проступило начертанное огненными буквами слово: ДЕМОНЫ.

Это неожиданное открытие лишило англичанина всякого хладнокровия. Не обдумав и не осознав его как следует, он совершил чрезвычайно глупый, хотя и вполне объяснимый для любого, кто оказался бы на его месте, поступок: так как внутреннее напряжение неудержимо толкало Харриса к действию, он вскочил и что есть мочи принялся кричать! Да, да, кричать, к своему крайнему изумлению.

Однако никто вокруг даже не шелохнулся, не обратил ровным счётом никакого внимания на его столь дикую выходку. Казалось, кроме него самого, никто даже и не слышал этого вопля – то ли отчаянный крик потонул в громких раскатах музыки, то ли кричал он негромко, то ли вообще не кричал.

Глядя на неподвижные, тёмные физиономии, Харрис почувствовал, что всё его существо затопил леденящий ужас. Все остальные чувства схлынули, как море во время отлива. Он снова сел, сгорая от стыда за свою глупую детскую выходку, а из-под белых змеиных пальцев брата Шлимана, как отравленное вино из древнего фиала, всё лилась и лилась музыка.

И вместе со всеми остальными Харрис пил её.

Когда Шлиман кончил играть, все зааплодировали и разом заговорили; братья смеялись, пересаживались, хвалили игру пианиста – словом, вели себя так, будто ничего особенного не произошло. Все они снова обрели свой нормальный облик, столпились вокруг гостя, и Харрис, кое-как включившись в общий разговор, даже нашёл силы поблагодарить замечательного исполнителя, старательно убеждая себя в том, что стал жертвой странной галлюцинации.

Все это время, однако, он всё ближе подбирался к двери и наконец решительно заявил:

– Я должен тысячу раз поблагодарить всех вас за тёплый приём и за доставленное мне удовольствие, а также за ту высокую честь, которую вы мне оказали. Но я слишком долго злоупотреблял вашим гостеприимством. К тому же мне предстоит ещё долгий путь, прежде чем я доберусь до гостиницы.

Братья запротестовали хором: они и слышать не хотят о том, что он может уйти, – уж по крайней мере он поужинает вместе с ними! Из одного буфета достали пумперникель, из другого – колбасу. Сварили ещё кофе, закурили новые сигары. Брат Майер вынул свою скрипку и начал её настраивать.

– Если герр Харрис пожелает заночевать, – сказал кто-то, – наверху есть свободная кровать.

– К тому же и выйти отсюда не так-то просто – все двери заперты, – рассмеялся другой.

– Надо пользоваться простыми радостями жизни, – воскликнул третий. – Брат Харрис, конечно же, поймёт, как высоко мы оцениваем его визит – последний визит.

Они все отговаривали его и при этом смеялись, будто вежливость была лишь уловкой, а слова – тонкой, очень тонкой завесой, скрывающей их истинное значение.

– Уж близится полночь, – с чарующей улыбкой, но голосом отвратительным, как скрип ржавых петель, сказал брат Калькман.

Их речь становилась все более трудной для понимания. Харрис заметил, что его стали называть «братом», тем самым как бы причислив к своим.

И тут его осенило: весь дрожа, он вдруг понял, что неправильно, совершенно неправильно истолковывает смысл всего, что здесь говорится и что было сказано прежде. Говоря о красоте этого места, о его уединённости, отрешённой от суетного мира и словно специально предназначенной для духовного развития и поклонения, они, как он теперь осознал, вкладывали в эти слова совершенно иной смысл. Их понятия о духовной силе, одиночестве и поклонении вовсе не соответствовали его понятиям. Ему навязывают роль в каком-то чудовищном маскараде; он находится среди тех, кто облачается в рясу религии, чтобы следовать собственным тайным целям.

Но что все это означает? Каким образом попал он в столь двусмысленное положение? Случайно или по собственной глупости? Или его намеренно заманили в западню? Мысли путались, а уверенность Харриса в себе сильно поколебалась. Почему его приход произвёл на братьев столь глубокое впечатление? Почему они так восхищены этим столь обыкновенным поступком и так восхваляют его? Почему с таким восторгом говорят о его мужестве и о «добровольном, без каких бы то ни было условий, самопожертвовании»?

И вновь ужасный страх стиснул клещами его сердце, ибо Харрис не находил ответа ни на один из этих вопросов. Лишь одно уяснил он совершенно определённо: их цель – любыми средствами задержать его здесь.

С этого момента Харрис был убеждён: все братья – гнусные, отвратительные существа, злоумышляющие против него самого и его жизни. Недавно брошенная кем-то фраза – «его последний визит» – вспыхнула в мозгу англичанина огненными буквами.

Харрис не был человеком действия и никогда ещё, на протяжении своей карьеры, не оказывался в опасном, по-настоящему опасном, положении. Быть может, он и не лишен был мужества, но ему никогда ещё не приходилось испытывать свою храбрость на деле. А дело предстояло иметь с теми, кто готов на всё. В слишком большом смятении, чтобы рассуждать логически и последовательно, он лишь смутно угадывал, каковы их истинные намерения, и способен был только слепо следовать наиболее сильным своим инстинктам. Ни на миг не пришла ему в голову мысль, что все братья – сумасшедшие или что он сам лишился рассудка. Его мозг сверлила одна-единственная мысль: бежать – и как можно скорее!

Поэтому, перестав протестовать, Харрис съел свой пумперникель и выпил кофе, стараясь по-прежнему поддерживать разговор. Затем встал, ещё раз попрощался со всеми, испытывая непреодолимое отвращение ко всему вокруг.

Говорил он спокойно, но решительно. Никто из слушателей не мог бы усомниться теперь в серьёзности его намерения. И на этот раз он уж было приблизился к самой двери.

– Сожалею, что наш приятный вечер подошел к концу, – тщательно подбирая немецкие слова, обратился Харрис к притихшим братьям, – но я должен пожелать всем вам спокойной ночи. – Эта его речь была встречена глухим молчанием, и он добавил, уже с меньшей уверенностью: – Я искренне благодарен вам за ваше гостеприимство.

– Да нет же! – поспешно откликнулся Калькман, вскакивая со стула и делая вид, что не замечает протянутой ему руки. – Это мы должны благодарить вас, что мы и делаем от всего сердца!

И в тот же миг по меньшей мере полдюжины братьев отрезали Харрису путь к бегству. Брат Шлиман проворно пересёк комнату и встал перед ним. Видно было, что настроен он весьма решительно – лицо его приняло злобное, угрожающее выражение.

– Вы оказались здесь отнюдь не случайно, брат Харрис, – громко возгласил он. – Я не сомневаюсь, что все мы правильно поняли цель вашего визита. – И он многозначительно приподнял свои чёрные брови.

– Нет, нет, – поспешил с ответом англичанин. – Я был… я рад, что побывал здесь. Я уже говорил, какое удовольствие доставило мне общение с вами. Прошу, поймите меня правильно…

Голос его дрогнул, теперь он с трудом подбирал слова. Более того, с трудом понимал и их речи.

– Разумеется, мы всё правильно поняли, – вмешался брат Калькман своим скрипучим басом. – Вы явились сюда как воплощение духа истинного, бескорыстного самопожертвования. Вы предлагаете себя по доброй воле, и мы это ценим. Именно ваша добрая воля и благородство полностью завоевали наше уважение, и тот почет… – В комнате послышался негромкий гул одобрения. – Мы восхищены – и особенно Великий Хозяин – вашей бескорыстной и добровольной…

Он употребил слово Opfer[21], которого Харрис не понял. Тщетно обшаривал он закоулки своей памяти в поисках его значения. Перевод не давался. И все же, хотя Харрис и не понял этого слова, оно неприятно холодило душу. Оказывается, дело обстоит хуже, куда хуже, чем он предполагал! Он почувствовал себя совершенно беспомощным и с этого мгновения потерял всякое желание сопротивляться.

– Как это великолепно – быть добровольной… – со зловещей усмешкой добавил Шлиман, подбираясь поближе, и тоже употребил слово Opfer.

Боже! Да что оно означает, это слово?! Вы предлагаете себя… Воплощение духа истинного, бескорыстного самопожертвования… Добровольная… бескорыстная… великолепная… Opfer, Opfer, Opfer… Что, во имя всего святого, означает это странное, таинственное слово, таким ужасом захлёстывающее сердце?

Харрис постарался взять себя в руки, вернуть себе присутствие духа. Обернувшись, увидел смертельно бледное лицо Калькмана. Калькман – это-то он хорошо понимает! – Калькман означает по-немецки «Человек из мела». Но что означает Opfer? Это слово и есть ключ к тому, что с ним происходит! Через смятенный рассудок Харриса бесконечным потоком текли необычные редкие слова, которые он, возможно, и слышал-то всего раз в жизни, но значение довольно часто встречающегося слова Opfer по-прежнему ускользало. Какое-то наваждение!

Тут Калькман – лицо его выражало совершенную непреклонность – тихо произнёс какую-то фразу, которую Харрис не расслышал, и стоявшие у стен братья тотчас подкрутили в керосиновых лампах фитили. В полутьме Харрис теперь едва мог различать лица.

– Пора! – услышал он беспощадный голос Калькмана. – Скоро полночь. Готовьтесь же к приходу брата Асмодея – он идёт, он идёт!

И это прозвучало как песнопение.

Произнесённое имя повергло Харриса в панический ужас: он дрожал с головы до ног. Как удар грома было это имя; гром отгремел – и воцарилась гробовая тишина. Магические силы на его глазах преображали привычный обыденный мир в кошмарный хаос; Харрис почувствовал, что вот-вот потеряет сознание.

Асмодей! Асмодей! От этого имени стыла в жилах кровь. Наконец-то Харрис понял, кому оно принадлежит. И в тот же миг вспомнил значение забытого им слова Opfer: как послание смерти было оно.

Харрис хотел попробовать ещё раз пробиться к двери, но куда там – ноги не слушались, а чёрные фигуры с таким решительным видом преграждали ему путь, что он тут же оставил это своё намерение. Следующим его побуждением было позвать кого-то на помощь, но, вспомнив, что здание школы стоит на отшибе и что, кроме них, здесь никого нет, он отказался и от этого намерения. Ну что же, делать нечего, придется смириться, по крайней мере он теперь знал, что ему угрожает.

Двое братьев бережно взяли его за руки.

– Брат Асмодей призывает тебя, – шепнули они. – Но готов ли ты?

Обретя наконец дар речи, Харрис пробормотал:

– Какое отношение имею я к брату Асм… Асмо… – Он запнулся и не мог больше вымолвить ни звука – уста отказывались произнести это имя. Он просто не мог его выговорить. Не мог – и всё тут. А тут ещё этот бедлам в голове!..

«Я пришёл сюда с дружеским визитом», – хотел он сказать, но, к своему крайнему удивлению, с его губ сорвались совсем другие слова, одним из которых было то самое упорно не желавшее всплывать в памяти:

– Я явился сюда как добровольная жертва и готов к закланию…

Вот теперь он окончательно погиб! Не только мозг, но и все мышцы отказывались ему повиноваться. Харрис чувствовал, что находится у самого входа в мир фантомов, или демонов, поклоняющихся Всемогущему Повелителю, имя которого братья с таким трепетом произносят.

Все дальнейшее происходило как в кошмарном сне.

– В том тумане, который застилает наши лики пред Чёрным троном, приготовим добровольную жертву, – откликнулся басом Калькман.

Братья замерли, прислушиваясь к могучему, похожему на рёв пролетающих снарядов, звуку, который ширился и рос вдалеке…

– Он идёт! Он идёт! Он идёт! – хором возгласили братья.

Неистовый рёв внезапно прекратился, повсюду распространились тишина и леденящий холод. И тогда Калькман – лицо у него было тёмное и беспощадное – повернулся к остальным.

– Асмодей, наш Верховный брат, уже совсем рядом, – объявил он вдруг звенящим, как сталь, голосом.

Некоторое время все стояли молча – никто не шевельнулся, никто не проронил ни звука. Затем один из братьев приблизился было к англичанину, но Калькман предостерегающе поднял руку:

– Не завязывайте ему глаза – он добровольно приносит себя в жертву и потому заслуживает такой чести.

Только тут Харрис, к своему ужасу, осознал, что руки его уже связаны.

Брат молча отошёл прочь; окружающие опустились на колени, в экстазе выкликая имя существа, появления которого они так ждали. Остался стоять только Харрис.

С омерзением и страхом внимая их громким призывам, он вдруг увидел, что стена в дальнем конце комнаты исчезла и на фоне усыпанного звёздами ночного неба проступил контур исполинской человеческой фигуры. Облитая тусклым сиянием, она походила на статую в стальных латах, подавляющую своим величием и великолепием; от всего облика Верховного брата веяло таким духовным могуществом и такой гордой, суровой тоской, что Харрис почувствовал: это зрелище не для его глаз, ещё немного – и зрение откажет ему, и он провалится в Ничто, в полную пустоту.

Фигура высилась так недоступно далеко, что определить истинные её размеры было невозможно, и в то же время она казалась странно близкой, так что тусклое сияние, исходившее от скорбного и грозного лика, проникало прямо в душу оцепеневшему Харрису, который не мог избавиться от ощущения, что это пульсирует некая тёмная звезда, облечённая всем могуществом духовного Зла, хотя, с другой стороны, ему мерещилось, будто ужасный лик находится в такой же близости от него, как и лица окружающих его братьев.

Вскоре комната наполнилась жалобными стонами, Харрис понял: это стенают его многочисленные предшественники. Сначала послышался пронзительный вопль человека, задыхающегося в предсмертной агонии, но даже и в этот свой последний миг восславляющего имя тёмного существа, которое благосклонно внимало этому восхвалению. В комнате, где Харрис стоял беспомощной жертвой, готовой к ритуальному закланию, от стены к стене заметались отрывистые крики и хрипы удушаемых. И самое страшное было в том, что стенали не только их сломленные тела, но и измученные, сломленные души. По мере того как то тише, то громче звучал этот душераздирающий хор, вырисовывались и лица самих страдальцев – на фоне бледного сероватого свечения Харрис увидел вереницу проплывающих мимо бледных, жалких человеческих образов, манивших его к себе нечленораздельной речью, словно он уже был одним из них.

После окончания этой скорбной процессии гигант медленно сошёл с небес и приблизился к комнате, где находились его поклонники и пленник. В наступившей темноте вокруг Харриса сновали чьи-то руки, он чувствовал, что его переодевают. Кто-то надел ему на голову венец, кто-то туго затянул на нем пояс, и, наконец, кто-то обвил его шею чем-то тонким и шелковистым, и он даже в этой кромешной темноте, без единого светлого проблеска, понял, что это удавка – символ жертвоприношения и смерти. В этот момент простёртые на полу братья завели свое печальное и страстное песнопение. Не двигаясь и не меняя своего положения, гигантская фигура вдруг оказалась рядом с Харрисом, заполнив собой всё пространство комнаты. Харрис уже не ощущал страха в обычном понимании этого слова. Из всех чувств у него осталось лишь предвкушение смерти – погибели души. Он уже не помышлял о спасении. Конец близок, и он это знал.

Вокруг Харриса поднялась волна распевно взывающих голосов:

– Мы чтим тебя! Мы поклоняемся тебе! Мы предлагаем тебе жертву!

Эти слова – Харрис воспринимал их как набор бессмысленных звуков – назойливо лезли ему в уши, обволакивали его сознание непроницаемой пеленой.

Величественный лик всё так же медленно приблизился к нему почти вплотную, вбирая в себя своими скорбными глазами его душу. В тот же миг дюжина рук заставила Харриса опуститься на колени; он увидел над собой искажённое лицо Калькмана и почувствовал, что удавка затягивается.

В этот страшный миг, когда он уже лишился всякой надежды на чью-либо помощь, свершилось чудо: перед его угасающим испуганным взором, как луч света, внезапно возникло лицо постояльца, который во время ужина в гостинице сидел за дальним концом стола. И одно только воспоминание об этом волевом, энергичном, здоровом человеке вселило в англичанина утраченное мужество.

Это было короткое и, как полагал Харрис, предсмертное видение, однако каким-то необъяснимым образом оно пробудило в нём надежду и даже наполнило его уверенностью в своём спасении. Такое мужественное, исполненное простоты и благости лицо некогда можно было встретить на берегах Галилеи; человек с таким лицом, вдохновляемый Небом, мог победить даже демонов преисподней.

И в последнем отчаянии Харрис всем своим существом воззвал к нему. В это решающее мгновение он вдруг снова обрёл голос, хотя и не сознавал, что именно кричит и на каком языке – немецком или английском. Реакция, однако, последовала мгновенно. Братья всё поняли, всё поняла и серая фигура – воплощение Зла.

Воцарилось ужасающее смятение. Раздался оглушительный грохот – казалось, содрогнулась земная твердь. Однако впоследствии Харрис мог вспомнить только отчаянные крики братьев, охваченных невероятной тревогой:

– Среди нас истинный человек! Избранник Бога!

И вновь уши заложило от дикого рёва – в воздухе словно рвались снаряды, – и Харрис в беспамятстве рухнул на пол…

Очнулся он от холода. Воспоминания о недавнем кошмаре, тут же нахлынувшие на него, заставили его вздрогнуть. Но куда делась комната, в которой творился весь этот дьявольский шабаш, – вокруг ни ламп с привёрнутыми фитилями, ни сигарного дыма, ни чёрных фигур, ни грозной серой фигуры. Харрис лежал на груде кирпичей и штукатурки, его одежда была пропитана росой, над головой ярко сверкали равнодушные звёзды. Приподнявшись, он обнаружил, что находится на развалинах какого-то здания.

С трудом встав на ноги, Харрис огляделся: в туманной дали виднелся окружающий его со всех сторон лес, откуда тянуло пронизывающим холодом, неподалёку стояли тёмные деревенские домишки, а под ногами, вне всякого сомнения, обломки давно разрушенного дома: кирпичи почернели, частично обгоревшие стропила торчали подобно рёбрам допотопного чудовища…

Итак, он на руинах какого-то сгоревшего, обвалившегося здания; заросли крапивы убедительно свидетельствовали, что оно перестало существовать много лет тому назад.

Луна уже села за лесом, но звёздное небо достаточно хорошо позволяло обозревать окрестность.

Из мрака выступил человек, и, приглядевшись, Харрис узнал в нём того самого незнакомца, которого встретил в гостинице.

– Кто вы – человек или призрак? – спросил Харрис и вздрогнул, ибо сам не узнал собственного голоса.

– Конечно, человек! И более того – ваш друг, – ответил незнакомец. – Я пришёл сюда следом за вами.

Несколько минут Харрис молча взирал на незнакомца. Его зубы против воли продолжали выбивать дробь. Но простые слова, сказанные на его родном языке, и тон, каким они были произнесены, благотворно подействовали на его нервы.

– Слава богу, вы тоже англичанин! Эти немецкие дьяволы… – Запнувшись, Харрис приложил руку к глазам. – Но что с ними стало? Что стало с комнатой и… и… – Он боязливо ощупал своё горло, и долгий вздох облегчения вырвался из его груди. – Неужели всё это мне приснилось?

Незнакомец подошел ближе и взял дико озирающегося Харриса под руку.

– Пойдёмте отсюда, – сказал он ласково, но властно. – В пути вам непременно станет лучше, ибо место это проклято и является одним из самых страшных в мире!

Незнакомец помог Харрису перебраться через груды битого кирпича и вывел его на поросшую высокой секучей крапивой тропу.

Англичанин шёл как во сне. Миновав искорёженные железные ворота, они вышли на дорогу, белевшую в лунном свете. Только тогда Харрис собрался с духом и оглянулся.

– Что же это было? – воскликнул он всё ещё дрожащим голосом. – Как такое могло случиться? Ведь по пути сюда я своими глазами видел здание школы. Помню, мне открыли дверь, меня обступили какие-то люди, я слышал их голоса, пожимал им руки и видел эти глумливо ухмыляющиеся рожи куда яснее, чем вижу сейчас вас.

Харрис был в глубоком смятении. Виденное всё ещё стояло перед его глазами, и оно казалось намного реальней привычной действительности. Неужели всё это – иллюзия?

Только теперь до его сознания дошли слова незнакомца, плохо расслышанные и понятые им несколько минут назад.

– Вы говорите, это проклятое место? – спросил он, глядя на незнакомца в упор, потом, обернувшись, стал всматриваться во тьму: отсюда старая школа предстала его взору впервые.

Однако незнакомец поторопил его:

– Будет лучше, если мы как можно быстрее уберёмся отсюда. Я последовал за вами в ту самую минуту, когда понял, что вы ушли, и нашёл вас в одиннадцать.

– В одиннадцать? – вздрогнув, переспросил Харрис.

– Да. Я увидел, как вы упали. Дождался, пока вы придёте в себя, а теперь… теперь отведу вас в гостиницу… Я сумел разорвать сплетение колдовских чар!

– Я перед вами в большом долгу, сэр, – сказал Харрис, начиная понимать, что сделал для него незнакомец. – Но я ничего не соображаю: в голове страшная сумятица. – Он всё ещё сильно дрожал и только сейчас заметил, что судорожно вцепился в руку своего спутника.

Миновав пустынную, полуразрушенную деревню, они пошли по большаку через лес.

– Эта школа давно, вот уже десять лет как разрушена, – сказал незнакомец. – Сожжена по приказу старейшин общины. С тех самых пор в деревне никто не живёт, но ужасные события, происходившие в те дни под крышей школы, всё ещё продолжаются. И двойники, призраки главных участников тех событий, по-прежнему творят свои дьявольские дела – те самые, что когда-то и привели к трагедии.

На лбу Харриса выступили крупные капли пота – их никак нельзя было объяснить неторопливой прогулкой по предутреннему лесу. Хотя Харрис видел идущего рядом с ним человека едва ли не впервые и ни единым словом не обменялся с ним в гостинице, тот внушал ему чувство глубокого доверия и спокойствия.

Всё ещё как во сне, Харрис, хотя и слышал каждое слово, произнесённое спутником, только на следующий день сумел осознать всю важность услышанного, а пока присутствие человека с удивительными глазами, чей взгляд он физически ощущал на себе в темноте, оказывало на его потрясённую душу самое благотворное влияние.

Харрис даже не удивился, сколь странным и своевременным было появление незнакомца у разрушенной школы, ему и в голову не пришло спросить его имя или хотя бы призадуматься, почему один турист так заботится о другом, – он просто шёл бок о бок с ним, вслушивался в его спокойную, неторопливую речь, в такие нужные после недавнего испытания слова поддержки. Лишь однажды, смутно припомнив где-то вычитанное, Харрис повернулся к своему спутнику и, почти помимо своей воли, спросил:

– Уж не розенкрейцер ли вы, сэр?

Однако незнакомец то ли не расслышал, то ли сделал вид, что не слышит вопроса, – он продолжал говорить, точно Харрис и не прерывал его.

Они все шли и шли через лес; и вдруг воображению Харриса явилась знакомая с детских лет картина борения Иакова с ангелом: всю ночь боролся Иаков с неизвестным, превосходившим его силой, пока не вобрал всю эту силу в себя.

– На мысль об угрожающей вам беде меня навела ваша беседа со священником, – спокойно звучал из темноты голос идущего рядом. – После вашего ухода я узнал от него о дьяволопоклонении, тайно утвердившемся в сердце этой простой и набожной маленькой общины.

– Дьяволопоклонение? Здесь? – в ужасе пробормотал Харрис.

– Да, здесь. Группа братьев предавалась ему на протяжении нескольких лет, пока необъяснимые исчезновения местных жителей не привели к раскрытию тайны. Пожалуй, во всем мире не могли бы они найти более подходящего места для своих гнусных богопротивных злодеяний, чем здешняя деревня, знаменитая своей святостью и благочестием.

– Какой кошмар! – пробормотал торговец шелками. – Какой кошмар! Если бы вы только знали, с какими словами они обращались ко мне…

– Я знаю всё, – ответил незнакомец. – Я видел и слышал всё. Поначалу моим намерением было дождаться конца дьявольского действа и тогда принять меры для полного их уничтожения, но ради спасения вашей жизни, – он говорил совершенно серьёзно и убеждённо, – а также ради спасения вашей души мне пришлось вмешаться несколько раньше.

– Ради спасения моей жизни? Стало быть, опасность была вполне реальной? Они в самом деле живые существа?.. – Харрис остановился посреди дороги и посмотрел на своего спутника: даже во мгле он видел, как сверкали его глаза.

– Это было сборище сильных, духовно развитых, но исполненных зла людей, точнее, их телесных оболочек, которые и после смерти стараются продлить свое мерзкое, противоестественное существование. Исполни они то, что задумали, вы, умерев, полностью оказались бы в их власти и помогали бы им в осуществлении святотатственных замыслов. Ибо вы сами пришли в расставленную для вас западню: вы мысленно так живо, так явственно воссоздали свое прошлое, что сразу же вошли в контакт с силами, которые с давних пор были связаны с этим местом. И неудивительно, что вы не смогли оказать им никакого сопротивления.

Харрис крепко сжал руку незнакомца. В этот миг в душе англичанина оставалось место лишь одному-единственному чувству – благодарности, его даже не удивило, что незнакомец так хорошо осведомлён обо всех перипетиях случившегося с ним.

– Увы, именно злые чувства оставляют свои магнетические отпечатки на всём окружающем, – продолжал тот. – Кто слышал о заколдованных местах, где творились бы благородные дела, или о добрых и прекрасных призраках, разгуливающих при лунном свете? К сожалению, никто. Только порочные страсти обладают достаточной силой, чтобы оставлять после себя долговечные следы, праведники же обычно холодны и бесстрастны.

Всё ещё не оправившись от потрясения, Харрис слушал вполуха. Он, подобно человеку, который не мог проснуться, словно сон воспринимал и эту прогулку под звёздами, в сумерках октябрьского утра, и полный покоя лес вокруг, и клубы тумана на лужайках, и журчание сотен невидимых ручейков. В последующие годы он вспоминал об этой прогулке как о чём-то невероятно восхитительном, как о чём-то чересчур прекрасном для обыденной жизни. Он слышал и понимал лишь четверть того, что говорил ему незнакомец; впоследствии же всё услышанное воскресло в его памяти и уже никогда больше не забывалось, однако воспоминания эти неизменно носили характер чего-то нереального, – казалось, то был удивительный сон, лишь отдельными отрывками сохранившийся в сознании.

Около трёх часов утра они достигли наконец гостиницы, и Харрис благодарно, от всей души, пожал руку своему необычному спутнику, глядя в столь поразившие его глаза; потом он поднялся к себе в комнату, рассеянно и как бы в полусне обдумывая слова, которыми незнакомец завершил их беседу в ту самую минуту, когда они вышли из леса: «И если мысли и чувства могут жить ещё долго после того, как породившие их мозг и сердце истлеют и превратятся в прах, то сколь же важно следить за их зарождением и оберегать от всего, что может им повредить…»

Наш коммерсант спал в эту ночь гораздо крепче, чем можно было бы ожидать. И проспал до самого полудня.

Когда Харрис спустился наконец вниз, то узнал, что незнакомец уже покинул гостиницу. О, как горько пожалел он тогда, что даже не спросил имени своего неведомого спасителя!

– Да, он зарегистрировался в книге для постояльцев, – сказала девушка за стойкой в ответ на его вопрос.

Перелистав страницы, Харрис нашёл последнюю запись, сделанную очень тонким и характерным почерком: «Джон Сайленс, Лондон».

1908

Bonne chance – желаю счастья, счастливого успеха (франц.).

Brule – гарь, пригорелое (франц.).

Траппер [англ. trapper] – охотник на пушного зверя в Северной Америке, пользующийся чаще всего западнями.

Как дела? (фр.).

Славный малый (фр.).

Спасибо – это для Бога! (фр.).

Добрый Бог (фр.).

Конечно! (фр.).

Я да собака… а сегодня – и вы! (фр.).

Вы немного опоздали, но всё равно… (фр.).

Из «Фауста» И. В. Гёте, первая часть, «Ночь» (прим. пер.).

Из «Элегии на смерть Джона Китса» Шелли (прим. пер.).

Кислая капуста (нем.).

Столовая (нем.).

Душевая, баня (нем.).

Гостиница (нем.).

Тоска по родине (нем.).

Вздор (нем.).

Здесь: учительская (нем.).

Спальня (нем.).

Жертва (нем.).