Автор: Пенелопа Дуглас.

Серия: Безрассудные.

Книга 2: Пиратки (пара: Дилан Трент & Хантер Карутерс).

Она дочь Джареда Трента. Он сын Мэдока Карутерса...

Кейд и Хантер Карутерсы.

Братья. Близнецы.

Мои кузены.

В каком–то смысле они – моя семья. Защитники, потакавшие мне во многом. Мои лучшие друзья. Но на протяжении своей жизни чувствовала что–то еще и, чем старше становилась, тем чаще внутренний голос напоминал: на самом деле нас не связывает кровное родство.

Раньше парни были неразлучны. Мы все были неразлучны, однако, теперь это не так. Я знаю, почему Хантер уехал, зачем присоединился к команде соперников в Уэстоне – этом городе Бунтарей на противоположном берегу реки, – чтобы оказаться по разные стороны футбольного поля со своим братом. В итоге Кейд жаждет крови, а Хантер наконец–то решил вступить в противостояние с ним.

Неделя соперничества.

Парады. Вечеринки. Розыгрыши.

Обмен пленными.

Уэстон отправит заложника в нашу школу, они же заберут меня. Две недели я буду в полной власти Хантера. В полуразрушенном доме, на почти заброшенной улице, практически без присмотра. Десять дней во вражеской школе. Четырнадцать ночей в городе, полном хулиганов, где нет ни комендантского часа, ни правил.

И Хантер больше не намерен защищать свою младшую кузину.

Пираты придут за мной. А как иначе? Пират никогда не упустит возможность повеселиться.

Только я никогда не нуждалась в защите или спасении, потому что, помимо всего прочего, Пират никогда не отступает.

Посвящение

Mercury’s Antennae – Beneath the Serene

Holy Wars – BORN DARK

…And You Will Know Us by the Trail of Dead – Caterwaul

Charlotte Gainsbourg – Deadly Valentine

LØLØ, Maggie Lindemann – Debbie Downer

Pierce The Veil – (Don’t Fear) The Reaper

Olivia Rodrigo – Driver’s License

MXMS – Gravedigger

LUNA AURA – HONEY

MEG MYERS – Jealous Sea

Fever Ray – Keep the Streets Empty for Me

ZAND – Luci

Olivia Newton–John – Magic

Weyes Blood – Movies

YONAKA – Seize the Power

Alter Bridge – Slip To The Void

Adelita’s Way – The Collapse

Halflives – Victim

Tate McRae – You Broke Me First

От автора

Глава 1. Дилан

Глава 2. Дилан

«Ты будешь истекать потом в этом доме.…»

Я открываю глаза и вдыхаю утренний воздух полной грудью. Тёплое дыхание всё ещё щекочет ухо, футболка прилипла к телу, и слова уплывают вверх, вверх, вверх, сквозь развевающиеся занавески.

Это звучало так реально. Я касаюсь места под ухом, пока различаю над собой потолок, моя кожа все еще слегка влажная. И я не могу пошевелиться. Не хочу. Снова закрываю глаза, мысли возникают и уплывают так же быстро.

Утро…

Свет…

Бриз врывается в комнату…

Я оставила окно открытым на ночь?

Мир перекашивается у меня за веками, сердце слегка трепещет, словно я на американских горках. Всего на секунду.

Хантер в Уэстоне. Вот как он узнал, что меня обменяли. Он был на причале или где–то ещё, наблюдал.

Это он заваливал Фэрроу звонками вчера в машине. Хантер видел, как меня взяли в заложники, и либо ему это не понравилось, либо он сказал Фэрроу, где меня разместить. Или и то, и другое. Не похоже, что этот дом был частью плана, пока они не узнали, что это я еду, и определённо звучало так, будто Хантер не хотел меня здесь видеть.

Я чувствую, как уголки рта тянутся в улыбку, глаза всё ещё закрыты.

Ты не одна в этом доме.

Что он имел в виду?

Со мной что–то случится?

Они попытаются запереть меня в багажнике и столкнуть с моста, как все верят, случилось с той пираткой, которая приезжала сюда?

Они будут поить меня и смотреть, что я сделаю? Может, выложат в сеть?

Они заставят меня сделать что–то, из–за чего меня арестуют? Мне придётся бежать и прятаться в Карнавальной Башне?

Я открываю глаза, наблюдая, как тени от листьев на дереве за окном танцуют по потолку.

Я буду сопротивляться всему этому или с радостью попрошу большего?

Будут ли ночи долгими? Моя постель всегда будет такой тёплой?

Я буду кричать?

Они будут меня пугать?

«Ты будешь истекать потом в этом доме.…»

Моя футболка трётся о чувствительную кожу на груди, и соски затвердевают. Я снова закрываю глаза и выгибаю спину, отрываясь от кровати, вдыхаю полной грудью и чувствую, как мышцы тела горят от напряжения.

В голове туман, внизу живота нарастает жар, я прижимаю руки к телу, сжимаю грудь и чувствую, как она трётся о футболку.

Ты не одна в этом доме.

Я провожу кончиками пальцев по животу, снова опускаясь спиной на постель, а затем опускаю руку под простыню.

Я одна.

Проскользнув рукой внутрь трусиков, я просто касаюсь. Позволяю ей блуждать, пытаясь представить, понравилось бы кому–то другому то, к чему я прикасаюсь. Прижимаю палец к твёрдому бугорку, поднимаю колено и упираюсь в кровать, выгибая спину против матраса, пока волосы падают на лицо. Я задыхаюсь, чувствуя его тело на своём.

Я не сбегу. Я давно была готова повзрослеть.

Ещё раз. Я тру себя и снова выгибаюсь.

Но именно в этот момент… звонит мой телефон, пронзая ухо, и я широко открываю глаза. Чёрт.

Я дёргаю руку прочь и сажусь, но, как только делаю это, замираю.

Хантер сидит в кресле в углу.

Хантер…

Я не могу сглотнуть. Вена на шее пульсирует. Он сидел там…

Он сидел там всё это время.

Я сжимаю простыню, убеждаясь, что укрыта. О, нет.

Он сидит там, его выражение лица нечитаемо, но полностью сосредоточено на мне. Глаза его матери, зелёные, смотрят на меня неумолимо, пока он сжимает оба подлокотника мягкого кресла.

Я знала, что не оставляла окно открытым на ночь.

Я не знаю, как долго смотрю на него и как долго звонит телефон, но в конце концов он кивает подбородком в сторону моей тумбочки, показывая, чтобы я ответила.

Нужна секунда, но я смотрю туда, хватаю телефон с зарядки, которую они мне оставили. Замечаю кучу уведомлений, которые, должно быть, пришли ночью. Сообщения и пропущенные звонки, которые задержались. Я бы увидела часть из них перед сном.

Её рука двигалась под одеялом…

Я лежу на скамье для жима, высоко поднимая штангу.

А затем опускаю обратно.

Вверх.

И затем вниз.

Её рука…

Она трогала себя. Мне следовало подать голос. Прочистить горло или что–то вроде того. Когда зазвонил телефон и она остановилась, я одновременно испытал облегчение и раздражение.

Господи.

Фэрроу стоит надо мной, подстраховывая, пока я жму лёжа, но он смотрит на меня сверху вниз, и я не могу сейчас смотреть на его чёртово лицо. Я поднимаю вес, опускаю его на стойку и быстро сажусь, незаметно прижимая свой стояк.

Она всё ещё такая же проблемная. Я слышал это по телефону вчера вечером. Коварная, озорная, разрушительная – всё так же вызывающая привыкание.

Её тело в этих простынях. Под ними…

– Что ты делаешь? – спрашивает Фэрроу. – Ты сделал всего шесть повторов.

Я хватаю полотенце, встаю на ноги и направляюсь к турнику. Кэлвин работает на соседнем тренажёре, Лука, Андерс, ТиСи и Констин слоняются вокруг клетки.

– Мало поспал прошлой ночью? – дразнит он.

Я устанавливаю груз на сто сорок фунтов, сажусь и тянусь вверх, чтобы ухватиться за рукоять обеими руками.

– Если ты так беспокоишься о ней в том доме, – говорит он, облокачиваясь на тренажёр рядом со мной, – почему просто не сказал мне отвезти её домой, чтобы она переночевала у нас? Киаран потребовал бы этого, если бы знал, что она в Уэстоне.

Я тяну рукоять, сводя лопатки при каждом повторе.

– Я не беспокоюсь. – Я выдыхаю. – Просто пришлось дописать твой чёртов лабораторный отчёт. Засиделся допоздна.

Мой дед абсолютно точно потребовал бы, чтобы я привёл свою кузину в его дом по соседству. Он знает, насколько небезопасен Нок–Хилл, даже когда он в городе. А его сейчас нет. Он почти всё время живёт в своём доме под Чикаго.

Дом в Уэстоне – одно из многих укрытий, которые у него были в те времена, когда он зарабатывал деньги очень плохими способами.

– Я ожидал, что ты будешь больше её опекать, – говорит Фэрроу.

– Ну, а я не буду.

Мышцы начинают гореть уже сейчас, и я чувствую, как струйка пота скатывается по груди.

– Даже если я дам ей байк? – спрашивает он.

– Она знает, что делает.

Он понижает голос до шёлковой бархатистости.

– Даже если я буду задерживать её допоздна?

Я пожимаю плечами.

– Я прихожу и ухожу, когда хочу.

Вдох.

И выдох.

Вдох.

Выдох.

Затем он наклоняется ближе.

– Даже если вся команда будет задерживать её допоздна?

Я приподнимаю бровь, бросая на него взгляд. Он, блять, решил меня разозлить. Вот почему у него есть место в сердце моего деда, и он живёт в его доме – со мной – бесплатно. Мой дед думает, что мне нужны люди вокруг, которые будут бесить меня время от времени.

– Ты её семья, – указывает он.

– Да, но не парень. – Я отпускаю гриф, встаю, хватаю полотенце и вытираю пот. – Я хочу, чтобы моя кузина делала именно то, что хочет.

Она всегда так и делала в любом случае. Я никогда не имел на неё влияния.

Я беру немного пудры для рук, растираю её между ладонями и запрыгиваю на перекладину, снова и снова подтягивая подбородок над ней.

– Она симпатичная, – говорит Фэрроу за моей спиной. – Не то чтобы очень сексуальная, но…

– Не согласен, – вставляет Кэлвин. – Эти пацанки чертовски привлекательны. Когда ты оказываешься над такой, ты словно открываешь что–то совершенно новое, что создано только для тебя. То, чего ты раньше по–настоящему не видел.

Я крепко сжимаю перекладину, в голове проносится воспоминание о том, как одеяло двигалось вместе с её рукой.

– Её волосы прилипали к влажной коже, – мурлычет он. – Гладкость каждого сантиметра, тот горячий язык…

Я подтягиваю подбородок раз, два, ещё три раза, челюсть напряжена.

– Всё становится мягким, – говорит он нам.

Я слышал, как утром из неё вырвался тихий стон.

– А потом ты переворачиваешь её, – выкрикивает ТиСи. – Ставишь на колени и показываешь, для чего она, чёрт возьми, на самом деле создана.

Раздаётся взрыв смеха, я отпускаю перекладину, спрыгиваю на пол. Резко поворачиваю голову из стороны в сторону, разминая шею.

– Мы уверены, что она девственница? – спрашивает Кэлвин.

Не знаю, ко мне ли вопрос, но вместо меня отвечает ТиСи.

– Надеюсь, что да.

– Надеюсь, что нет, – парирует Кэлвин. – С ними легче оказаться в постели, если они уже делали это раньше.

Я разворачиваюсь, срываю полотенце со стойки, куда его кинул. Фэрроу наблюдает за мной.

Констин проходит мимо, садится на гребной тренажёр.

– Мне не нравится, когда легко.

Я хватаю свой телефон со скамьи, где оставил его, и направляюсь к беговой дорожке. Запрыгиваю, начинаю нажимать кнопки.

– Она тусуется с кучей парней, – добавляет Кэлвин. – На той трассе, в мастерской её отца… В смысле, Ной Ван дер Берг живёт в её чёртовом доме, ради бога, и девчонки от него без ума. Спорю, им бы тоже хотелось видеть его в полотенце так же, как она, наверное, уже видела.

Какого чёрта? Я поворачиваю голову, сверля Кэлвина взглядом.

Его лицо меняется.

– Прости, Хантер.

Они возвращаются к работе, а я увеличиваю скорость, начиная бежать трусцой.

Не могу думать об этом сейчас. Не могу беспокоиться о парнях вокруг неё. Мы должны сосредоточиться на предстоящей игре. Она будет отвлекать нас, а я ждал этого. Я ждал год, чтобы встретиться с братом на поле и победить. Наша игра против Пиратов через неделю в пятницу. Вот на чём мы должны сосредоточиться.

Я долго и сильно моргаю.

Мне просто нужно, чтобы она уехала домой.

Мой телефон загорается, я смотрю вниз и вижу на экране имя Кейда. Сердце замирает, я схожу с дорожки, останавливаю тренажёр.

Я избегаю большинства звонков из дома. Просто потому, что не хочу напоминать себе, как сильно по ним скучаю. По родителям, дядям и тётям, сестре…

Я ничего не потеряю, если проигнорирую и этот звонок, но да, этого я и ждал, верно? Неделя соперничества.

Провожу пальцем по экрану и подношу телефон к уху, слышу тишину несколько мгновений.

– Ты никогда не отвечаешь, – наконец говорит он.

– А ты никогда особо не стараешься.

– Разве тебе не надо быть на уроке? – спрашивает он.

Ухмылка изгибает мои губы. Так вот почему он позвонил сейчас? Потому что думал, что я не смогу ответить, и тогда мне придётся перезвонить?

– Командная тренировка на первом уроке, – говорю я. – А разве тебе не надо быть на уроке?

– Наверное.

Я слегка улыбаюсь, несмотря ни на что. Кейд всегда делал то, что хотел. Я ненавидел его за это.

Но он и никогда не притворялся, что сожалеет об этом, и поэтому я ему завидовал.

– Так вот, у меня была забавная идея, – сообщает он мне.

– Да?

– Да, – говорит он. – Я подумал, тебе стоит подстричься.

Я стою, слушая. Мои волосы не длинные, но никогда не были такими уложенными, как у него. Может, в детстве мне бы и хотелось расчёсывать их. Даже укладывать. Но как только он начал ко мне придираться в одиннадцать лет, если я не выглядел как его точная копия, я решил, что никогда больше не буду их укладывать. Я расчёсываю их пальцами.

– Заведи приличных друзей, улыбнись хоть раз… – дразнит он. – Одолжи одну из моих футболок, которая пахнет мной… Может, тогда она на тебя посмотрит.

Я сжимаю телефон, слыша, как он тихо смеётся.

Дилан не имеет значения. Она не фактор в том, что происходит между ним и мной. Мне стоит сказать ему это.

Но он хочет, чтобы я спорил, потому что это ставит меня в оборонительную позицию.

Я вижу краем глаза Фэрроу, наблюдающего за мной, и теперь осознаю напряжение в мышцах. Жёсткость позвоночника. Сжатую челюсть.

Я отворачиваюсь, мне хочется сказать что–то в ответ Кейду, но секунды растягиваются. Момент становится длиннее и дальше, пока не исчезает, и теперь он знает, что победил.

Я отрываю телефон от уха и сбрасываю звонок.

Качаю головой. Чёрт.

Я сжимаю кулак вокруг телефона, слыша, как он трещит в руке. Всё, что мне было нужно, – это что–то сказать. Какую–нибудь тупую, гребаную колкость, которая подошла бы, если бы я просто произнёс её уверенно.

Но нет. Мозг отключается, как обычно, когда дело касается его.

Его тень.

Я растворяюсь рядом с ним.

Оказывается, спустя год он всё ещё лучше.

Фэрроу становится рядом со мной.

– Это был твой брат?

Я спрыгиваю с беговой дорожки.

– Забудь.

Я уже собираюсь уйти, но он хватает меня за руку.

– Ты что, чёрт возьми, сбросил его звонок?

Я отмахиваюсь от него, но он вцепляется мне в затылок, и я рычу, когда он прижимает меня к полу. Он опускается мне на спину, вдавливая в мат. Я стискиваю зубы, тяжело дыша.

– Он произнёс последнее слово? – кричит на меня Фэрроу.

Я переворачиваюсь, хватаю его за голову и пытаюсь зафиксировать её под мышкой, но он перекидывается через мои плечи и обхватывает рукой мою шею.

– Так? – рычит он, пока все прекращают тренировку, чтобы наблюдать за нами.

Выворачиваясь, я поднимаюсь, и он тоже, но я прижимаю его к мату, прежде чем у него появляется шанс встать на ноги. Я забираюсь ему на спину, рыча ему в ухо.

– Отвали. Последнее слово будет за нами… когда мы выиграем.

– А она? – допытывается он. – Ты и на неё зол?

К чёрту. Я слезаю с него и встаю. Он следует за мной, отряхивая невидимую пыль с груди.

Подойдя к стойке со штангой, он достаёт сигарету и прикуривает.

– Ты и на неё злишься, – указывает Фэрроу. – Почему?

Я просто смотрю на него, тяжело дыша. Я не злюсь на неё, кроме того, что она отвлекающий фактор, который мне сейчас не нужен. Она занимает внимание команды.

Фэрроу приближается ко мне.

– Он любит её?

– Конечно, любит, – говорю я сквозь зубы. – Она его семья.

– Он хочет её? – спрашивает он так, будто объясняет мне очевидное.

Они все знают, что Дилан не связана кровным родством ни с Кейдом, ни со мной. Мы семья только юридически.

– Она хочет его? – спрашивает он дальше.

Я щурюсь.

Он подходит ближе, хватает меня за затылок и притягивает к себе.

– Мы увидим его на игре, – говорит он. – Ты выиграешь, проживёшь самый охрененный год в своей жизни, а потом уедешь в Чикагский университет и навсегда оставишь его и его круг влияния позади.

– Чёрт возьми, да.

– Но сейчас она у нас, – указывает он. – Она может быть первой.

– Мне плевать на неё…

– Потому что, если мы победим их на поле, – продолжает он, – а он всё равно сможет вернуться домой и иметь её на побегушках, ты всё ещё будешь чувствовать, что что–то выиграл?

Я смотрю на него, но мой взгляд недостаточно убедителен.

– О, Господи Иисусе. – Он слегка отстраняется, глаза сверкают от осознания. – Не могу поверить, что действительно угадал. – У него хватает такта говорить тихо. – Она – причина разлада между тобой и Кейдом. Она причина всего этого.

Нет. Мои проблемы с Кейдом – не вина Дилан.

Она никогда не была мне интересна, кроме как в качестве друга.

Мне никогда не было больно, когда она хотела быть с ним, а не со мной.

– Блять, – бормочу я.

Фэрроу сжимает мой затылок.

– Она тоже должна заплатить, – говорит он мне. – Твоё веселье… начинается сейчас.

Яблоко действительно упало недалеко от яблони. Я не только позволила себе мерзкие высказывания в адрес незнакомых людей в классе, но и до сих пор не чувствую себя виноватой.

Это странно. Я поняла, что поступила неправильно, как только это сказала, и знала почему. Но даже сейчас, несколько часов спустя, когда я иду на обед, меня не одолевает чувство вины.

Я совсем как мой отец.

Я всегда понимала, что у него были проблемы в школе. Он потратил годы не только на то, чтобы заставить себя ненавидеть мою мать, но и активно – и несправедливо – вымещать это на ней. Жестокое обращение с ней, как он говорил, ощущалось лучше, чем лицом к лицу встретить всё, что причиняло ему боль. Его прошлое, его родители, его отсутствие надежды на будущее, его зависть к чужому счастью…

И его страх, что она слишком хороша для него.

Страх.

Мы всегда делаем что–либо либо из любви, либо из страха, и я определённо сказала те вещи сегодня утром не из любви.

Я не хочу быть такой, каким был мой отец в молодости. Озлобленной.

Я останавливаюсь у своего шкафчика, поднимаю тетрадь и две выданные мне книги – экземпляр «Кокни Рэдс» и учебник по экономике, – но как только открываю стальную дверцу, наружу высыпается целый рой мелких бумажек. Я смотрю, как они опускаются на плитку у моих ног. Клочки разорванной линованной школьной бумаги с неровным, словно у серийного убийцы, почерком.

Я, не глядя, засовываю свои вещи на полку и приседаю, поднимая с пола одну записку и разворачивая её.

Я сбрасываю капюшон толстовки и оставляю спортивную сумку в машине.

– Хантер!

– Мне нужно в душ, – бросаю на ходу Фэрроу.

Мы все ходим в барбершоп по понедельникам, но на сегодня с меня уже достаточно их общества.

Он с силой захлопывает дверь моей машины как раз в тот момент, когда рев моторов их байков заполняет улицу. Те резко тормозят у обочины, а я поднимаюсь на тротуар и направляюсь к дому.

– Она идет со мной в «Глотку Филана»! – кричит Фэрроу.

– Плевать.

Я взбегаю по ступенькам в спортивных штанах и кроссовках, открываю дверь ключом, но замок уже не заперт. Толкаю ее и проскальзываю внутрь. Вслед мне летит крик Фэрроу:

– Тебе кто–то должен отсосать, ты в курсе?

Я слышу их смех за спиной, прежде чем захлопываю дверь и закрываю глаза.

Мудак. Прямо как дома, с Кейдом.

Я почти не общался с Кейдом целый год, а сегодня поговорил с ним уже дважды.

Не хочу разговаривать с ним снова до игры. Не сейчас, когда я так близок. Если уж нам суждено это как–то пережить, пусть подождет, пока я не разгромлю его на поле. После – с удовольствием поговорю.

Хотя сомневаюсь, что он по–настоящему этого хочет. Он звонил утром, чтобы влезть мне в голову. У него была Дилан, а теперь нет. Он чувствует, что теряет контроль.

Он ни капли не изменился.

Корал Лапински проносится мимо, неся мусорный мешок в гостиную.

– Привет.

Я направляюсь к лестнице, бросаю взгляд внутрь и вижу, как Коди Гандри, Корал и Арлет Роудс подметают, вытирают пыль и собирают коробки от пиццы, оставленные Фэрроу и его ребятами.

– Я же говорил, вам не нужно этого делать, – ворчу я.

Арлет скидывает охапку пивных банок в мешок, который держит открытым Корал.

– Фэрроу говорит, нужно.

Я качаю головой.

– Моя мать никогда не убирала дерьмо за отцом, – говорю я. – А она за него замуж вышла. Фэрроу Келли не влюбится в вас за это. Бросьте.

– А кто сказал, что мы приходим сюда ради него? – дразнит Корал.

Я приподнимаю бровь.

Глаза Арлет блестят.

– Ты симпатичный.

– И милый, – добавляет Корал.

– Умный.

– И богатый, – снова вступает Арлет.

Обе смеются.

– И, – продолжает последняя, – вас двое.

Они смеются еще громче, а я отворачиваюсь. Примерно то же самое было и в Шелбурн–Фоллз.

Коди может торчать здесь сколько угодно, но Фэрроу нужно сказать, чтобы он держал других девиц подальше. Свое дерьмо пусть убирает сам.

Поднимаюсь по лестнице, чувствую, как в толстовке вибрирует телефон. Засовываю руку в карман, а сзади слышу голос Арлет:

– К твоим услугам, Хантер Карутерс, – напевает она.

На экране светится имя отца. Беру трубку:

– Привет.

– Значит, ЭйДжей собрала все брошюры и письма от колледжей, что приходят, – говорит он без ответного приветствия. – Откладывает для тебя.

Я слегка улыбаюсь, открывая дверь в свою комнату. За моей младшей сестрой всем тяжело угнаться, но я не хотел бы, чтобы она была другой.

– Она все изучает, – продолжает он, – читает от корки до корки и рассортировала их по местоположению, а потом по специализации. Она уже шесть раз меняла свою специальность, Хантер.

Не могу сдержаться. Меня сотрясает беззвучный смех, который я не даю ему услышать. ЭйДжей девять лет, и до колледжа ей еще девять, но это не мешает ей быть проактивной в отношении своего будущего. Уверен, все эти письма от колледжей, которые получаем мы с Кейдом, подстегнули ее воображение.

– Мне же придется проходить через это с ней еще раз по–настоящему, когда придет время, – ворчит отец. – Ты дашь мне передышку?

Отодвигаю телефон от уха, стягиваю через голову толстовку вместе с футболкой.

– Скажи ей, что я не пойду в колледж.

– Ты что? – вырывается у него. – Если ты думаешь, что просто…

– Не–не, пойду, – успокаиваю я его, скидывая кроссовки. – Я сказал: скажи ей, что не пойду. Посмотрим, как у нее голова взорвется.

ЭйДжей очень целеустремленная. Будучи взрослой, она была бы пугающей. А в детстве это даже жутковато. Но мне это нравится, хотя я и немного волнуюсь. Когда она подрастет и начнет воплощать все эти грандиозные планы, то обнаружит, что ничто не пойдет так, как она хочет. Появятся люди, и все сломают.

Отец замолкает на мгновение, готовясь перейти к серьезной теме. Когда ему нужно с нами поговорить, он старается начать с чего–нибудь смешного. Не уверен, это черта Мэдока Карутерса или политика вообще, но он умеет мягко входить в личное пространство. Со мной он начинает с сестры, потому что знает – я ее обожаю.

– Я согласился на это, – говорит он строгим тоном, – только потому, что ты сказал: это все расставит по местам.

– Так и будет.

Мой отец не хотел, чтобы я сюда ехал. Он скучал, когда я уехал в Сэнт–Мэтт, но это хорошая школа, так что он смирился. Уэстон никого в хорошие колледжи не отправляет.

– Двенадцать дней, – его тон ясен и тверд. – Ровно через двенадцать дней ты перешагнешь порог нашего дома, вернешься к матери, победишь ли ты или проиграшь.

– Помню, – отвечаю я, но это звучит скорее как повторное согласие с нашими условиями.

– Я люблю тебя, – говорит он.

– Я тоже, пап.

– Пока.

Кладу трубку и швыряю телефон на кровать.

Выдыхаю.

Мне повезло с родителями. Они не были настолько глупы, чтобы поверить моему деду, когда тот заявил, что переедет из своего особняка в чикагском пригороде сюда, чтобы жить со мной. Но я не Кейд. Я не заставляю их волноваться из–за пьянок, драк или мелких правонарушений.

И не таскаю девушек к себе в комнату.

Подхожу к окну, вижу, как Дилан проходит мимо своей кровати и открывает шкаф. Исчезает внутри.

Только одну девушку я все–таки протащил к себе.

Я выжимаю газ, почти прижимаясь животом к баку, и несусь вниз по дороге. Слева течет река, я проношусь мимо железнодорожного моста, с которого прыгала в Ночь вражды два месяца назад, и замечаю другой мост выше по течению, по которому я проезжала прошлой ночью, когда меня взяли в заложники.

Включаю повышенную передачу, сердце болезненно распирает грудь, но за шлемом я не могу перестать ухмыляться.

Обожаю это.

Я превышаю скорость на тридцать миль, но судя по разросшимся кустам, нависающим над дорогой, вряд ли ею кто–то пользуется. Как и большей частью этого городка.

Сжимаю руль, и гул мотоцикла пронизывает все тело. Распечатать копию своих прав мне не удалось, но устоять не могу.

Мне это нужно.

Из головы не выходит картинка: Фэрроу и ребята выходят на поле к Хантеру и принимают наказание вместе с ним сегодня.

Кейд никогда бы так не поступил. Никто в Фоллз не поступил бы так ради Хантера.

Не думаю, что он вернется.

Пролетаю мимо моста, на секунду сбрасывая газ. Может, и мне стоит бросить монетку. Но отбрасываю эту мысль и снова ускоряюсь. У меня нет монет, да и бросают их, когда пересекаешь мост. А я пока не покидаю Уэстон.

Поворачиваю направо и взлетаю вверх по холмам, мимо обветшавших домов: на крыльце одного из них покосились качели, подвешенные на сломанной цепи, а на двух окнах второго этажа – многолетние наклейки какого–то подростка.

Всем домам нужна свежая краска и новые крыши, но в окнах горит свет и видны старания: кое–где венки на дверях. Один дом украшен самодельными хэллоуинскими декорациями во дворе. Скелеты одеты в старую одежду отца, а вдоль тротуара на лужайке выстроились пенопластовые надгробия.

Забираясь на холм, я наклоняюсь вперед как можно сильнее, пока подъем становится круче. Дома исчезают, и меня окружает лес, густая стена деревьев по левую и правую руку.

Взглянув в одно из боковых зеркал, я вижу далеко позади себя фары. Несколько пар.

Мотоциклы.

Я прибавляю газу. Дорога старая, асфальт выцветший, но у нее состояние получше, чем у разбитых наводнением улиц в центре.

Достигнув вершины первого холма, я с визгом тормозов останавливаюсь и приподнимаю визор (прим. пер.: забрало шлема), осматривая дорогу впереди. Тропу окружают густые заросли и сорняки; годами опадающая листва покрывает края дороги. Знак «Дорога закрыта» наполовину сдвинут с проезжей части в сторону для тех, кому плевать, безопасно здесь или нет.

Мои ноги достигают земли, и я заглушаю двигатель и снимаю шлем. Сзади нарастает гул моторов, приближаясь, а я смотрю вперед, зная, что заброшенная плоская дорога передо мной, словно темный тоннель под сенью деревьев, становится одной из самых сложных для проезда, если углубиться внутрь.

По крайней мере, так гласит молва. Я здесь никогда не была.

Позади меня байки один за другим останавливаются и глохнут. Я оборачиваюсь и вижу Констина, Кэлвина и всех остальных. Фэрроу мчится прямо на меня.

– Думали, я сбегаю? – спрашиваю я, а на губах играет улыбка. – И что вы собирались сделать? Остановить меня?

– Да.

Я снова поворачиваюсь вперед.

– Я говорила, что хочу прокатиться.

– Но не говорила, куда. – Он останавливается рядом, упираясь руками в сиденье и руль моего байка. Нависает надо мной. – Сюда никто не приезжает один. Повторишь и…

– Отберете ключи?

Я поворачиваюсь к нему лицом, нос к носу.  Его глаза блестят, а светлые волосы развеваются на ветру.

– Отберу одежду.

Мой рот закрывается, зубы смыкаются сами собой. В остальном я не дрогнула, хотя знаю – он не блефует.

– Кто–то должен быть рядом, чтобы спрятать твое тело, когда разобьешься.

Он звучит прямо как мой отец.

Как раз в этот момент в нашу компанию врывается еще один байк. Водитель в шлеме плавно, словно по льду, виляет влево–вправо на своем эндуро (прим. пер.: – dirt bike – мотоцикл для бездорожья, в профессиональной среде обобщенно называют эндуро), лавируя между другими мотоциклами, и останавливается прямо позади меня.

Фэрроу выпрямляется, оценивая новоприбывшего взглядом.

– Я не одна, – наконец отвечаю я ему. – За мной присматривает Ной Ван дер Берг.

Ной снимает шлем. Его экипировка – штаны, джерси, ботинки, защита – уже испачкана после дня тренировок с моим отцом. Но он улыбается, и по его виду не скажешь, что он устал. От пота его волосы торчат во все стороны, а загорелая кожа блестит.

Я позвонила ему из дома и попросила приехать, потому что Фэрроу прав. Даже я не настолько безрассудна, чтобы быть здесь одной. По крайней мере, не в первый раз.

Слезая с байка, он осматривает мой, пока подходит. Хватает мой шлем.

– Это не твой…

Но мне не нужно отвечать. Он знает, какую марку использует мой отец, и это не она.

Он впихивает шлем обратно Фэрроу, а мне протягивает свой.

Я высвобождаю ремешок шлема, который закреплю под подбородком, пока Ной берет наушник и вставляет мне в ухо. Обычно мы ими не пользуемся, но мы здесь без разрешения отца, и он не хочет терять со мной связь, если потеряет из виду.

Фэрроу сверлит Ноя взглядом.

– Мы присмотрим за ней.

– Я тоже.

Ной занят подключением Bluetooth и своего собственного наушника.

Фэрроу понижает голос.

– Тебе нужно уйти.

Но Ной лишь насмешливо бросает в ответ:

– Ты же знаешь, будет веселее, если я останусь.

Он не смотрит на Фэрроу, а я чувствую, как от того исходит жар.

– Мне нужен кто–то, кому я доверяю, – объясняю я Фэрроу.

– Ты сначала прошла трассу пешком? – тихо спрашивает Ной.

Я качаю головой, и он смотрит мне в глаза, молча меня журя.

– Держи скорость ниже пятидесяти в первый раз, – говорит он. – Мне нужно изучить трассу.

И с этими словами он крепит камеру GoPro на липучку Velcro спереди моего шлема.

– Ищи соединительные участки, – инструктирует он, – и прибавляй газу.

Я киваю, натягиваю шлем на голову и застегиваю ремешок под подбородком.

– Локти выше, следи за весом… – продолжает он, пока я поправляю наушник. – И разговаривай сама с собой. – Он ухмыляется мне. – Тебя никто не услышит.

– Ты услышишь, – указываю я.

– И я пойму.

Да. Обычно мы не держим связь, и я могу говорить, петь, кричать – делать что угодно, чтобы подстегивать себя и держать голову сконцентрированной на трассе. Мой отец так не делал, а Ной – да. Он говорит, что когда думает, то теряет фокус, а если говорит – не думает. Мне кажется, это говорит о чем–то глубоком в его личности, но сейчас не до того.

Но однажды я последовала его совету насчет разговоров, и с тех пор делаю так постоянно.

Наконец, он поднимает взгляд и встречается глазами с Фэрроу.

– Есть что добавить? – спрашивает он его.

– Нет, – отвечает тот, и в уголке его губ играет улыбка. – Пятьдесят звучит неплохо.

Я слегка прищуриваюсь. Мне не нравится, как он это сказал.

Сзади раздается сдержанный смех.

Ной садится на свой байк, достает закрепленный позади запасной шлем. Надев его, он заводит двигатель и подъезжает ко мне вплотную. Он один раз кивает, и я тоже. Поднимает большой палец, и я поднимаю свой. А затем он слегка приподнимает правую руку, отсчитывая.

Три.

Два.

Я нажимаю кнопку на GoPro.

И один.

Мы стартуем.

Ной позволяет мне взять лидерство, и я раскачиваюсь из стороны в сторону, огибаю знак «Дорога закрыта» и устремляюсь вперед. Наклонившись под ветер, я сканирую дорогу, замечая трещины и выбоины, и резко ухожу в поворот, избегая их. Сердце колотится как бешеное, потому что я не знаю, что нас ждет впереди.

Спускаясь по заброшенной дороге, я проваливаюсь в низину, а затем слышу, как мотор взвывает громче, когда байк взлетает на холм, – вот и начало подъема «Глотки Филана».

Я превышаю пятьдесят, поддаю газу еще чуть–чуть до пятидесяти пяти. Бросаю взгляд назад: Ной держится рядом.

Деревья образуют над нами свод, толстые стволы огораживают нас по бокам, а кроны скрывают от солнца. Я разгоняюсь до шестидесяти.

– Давай, давай, давай, – повторяю я.

– Держи глаза открытыми, – слышу я его голос в наушнике.

Для чего? Ради оленя? Это единственная опасность, которую я ожидаю прямо сейчас.

Тропа резко уходит влево, я сбрасываю скорость ровно настолько, чтобы коснуться ногой земли, и снова ускоряюсь. Навстречу мне – выбоина, и я вовремя уворачиваюсь.

– Мы не гоняем, – напоминает он.

Я игнорирую его, потому что он говорит это только для того, чтобы в случае моей травмы сказать, что предупреждал. Ной такой же, как я. Мы не ездим медленно.

Смысл именно в скорости.

Мы огибаем повороты, дорога впереди расширяется, и я жму на газ, мчась на полной скорости. Я дергаю руль влево и вправо, объезжая ямы и выбоины, и чувствую, как сердце уходит в пятки от того, как быстро появляются препятствия. Выворачиваю руль вправо, чуть не падаю и смеюсь от охватившего меня возбуждения. Опускаю ногу, выравниваю мотоцикл и прибавляю скорость, мчась вперед.

Ветер бьет в лицо, прохладный воздух проникает в щель в шлеме прямо над шеей, и я чувствую запах коры деревьев.

Быстрее.

Но пока дорога проносится подо мной, поднимаясь все выше, выше и выше, что–то сверкает на старом асфальте в лучах солнца.

Я продолжаю бросать взгляд вниз, снова замечая это.

И снова.

Что–то медно–коричневое.

Мое лицо вытягивается, меня накрывает дежавю. Монетки.

На дороге лежат монетки.

Я сбрасываю газ, понимая это слишком поздно, когда Ной проносится мимо.

О, нет.

– Ной, стой! – кричу я, но забываю про визор. Сдвигаю его вверх. – Ной! – снова воплю.

Он газует вверх по склону, но затем его колеса отрываются от земли, байк взмывает в воздух, и я ахаю, когда он обрушивается обратно на землю, а его тело отделяется от мотоцикла как раз в тот момент, когда он исчезает из виду.

– Ной! – вскрикиваю я.

Подъезжаю к вершине холма, держа низкую скорость, потому что не представляю, что ждет по ту сторону. Останавливаюсь и вижу Ноя, распластанного на склоне, его голова беспомощно болтается. Его байк лежит на боку в двадцати ярдах дальше. Спускаюсь к нему, ставлю свой мотоцикл на обочину и соскакиваю. Подбегаю, срываю шлем и бросаю его на землю.

Он кряхтит, одно колено согнуто, он стягивает шлем и откидывает голову обратно на землю.

– Вот почему… – тяжело дышит он. – …нужно сначала пройти трассу пешком.

Я бегло осматриваю его, отмечая ссадины на локтях и под плечами. Не вижу крови, но сегодня вечером ему будет непросто сидеть.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Но как раз в тот момент, когда он собирается ответить, рев моторов нарастает, приближаясь все ближе и ближе, пока один, два, три, четыре, пять и шесть байков внезапно не врываются на холм с визгом тормозов. Ной поворачивает голову вместе со мной, и все происходит в замедленной съемке: Фэрроу и ребята срываются в занос, а затем наклоняются вправо, почти ложась на свои чертовы бока, но так и не касаясь земли, пока входят в крутой поворот, который начинается прямо за вершиной холма.

Один за другим они все выравниваются обратно. Ни один из них не может сравниться по опыту с Ноем Ван дер Бергом, но никто и не падает.

И вот тогда я наконец понимаю, откуда это название. «Глотка Филана». Это то, что мой отец все пытается вбить мне в голову. Гонки – это не про скорость.

Это наука. «Глотку Филана» не победить одной храбростью. Есть метод, как не позволить ей тебя проглотить.

Все они сбрасывают скорость, останавливаются, разворачиваются и подъезжают обратно к нам.

– Не рассказывай об этом своему отцу, – шепчет Ной, будто они могут услышать сквозь рев моторов. – Ведь он расскажет моему.

Я тихо усмехаюсь. Я никогда не встречала Джейка Ван дер Берга, но Ной избегает его так же, как я избегаю домашних заданий.

Через мгновение парни уже подходят к нам.

– Мелкий говнюк, – говорит Ной, хмурясь. – Мог бы предупредить.

Фэрроу лишь улыбается, выглядит самодовольным.

– Да кто я такой, чтобы учить Ноя Ван дер Берга и дочь Джареда Трента?

Он широким шагом подходит, хватает меня и оттаскивает от моего друга.

– Эй! – взвизгиваю я.

– Как я и говорил, мы справимся и без тебя, – говорит он Ною. – Больше не появляйся без приглашения.

И обвивает рукой мою талию, унося меня прочь. Он усаживает меня на свой байк сзади, сам садится впереди и заводит двигатель.

Фэрроу срывается с места, бросая мой байк, а я рефлекторно хватаюсь за его талию и смотрю назад на Ноя, пока мы уносимся прочь.

Глава 8. Хантер

Кажется, я совершила ошибку.

Я сжимаю обе грипсы, поддавая газу.

– Могли бы поехать только ты и я, – говорю я Хантеру. – Не обязательно ехать всем.

Он бросает вещи в багажник своей машины, Фэрроу и Констин сбегают по ступенькам особняка Хантера, и все они готовы к полномасштабному вторжению.

– Неделя соперничества, – говорит он, словно это все объясняет.

Я стискиваю зубы и снимаю шлем с задней части своего байка. Или байка, который дал мне Фэрроу. К счастью, он забрал его из Глотки Филана.

Когда Хантер сказал «мы прокрадемся…», я подумала, что он имел в виду его и меня. Нас, вместе. Я думала, мы побудем наедине хоть немного.

Но он решил не рисковать встречей с Кейдом без подмоги.

Конечно, они подерутся. И, вероятно, будут драться еще с десяток раз из–за чего–то, в чем я не уверена, но в конце концов крики прекратятся, и они заговорят. Я просто знаю, что ничего не изменится, если они не увидятся.

Мэйс и Корал садятся на байки, Мэйс едет на своем. Арлет задерживается по другую сторону машины Хантера.

– Не стоит ли подождать хотя бы до десяти или около того? – настаиваю я. – Люди все еще будут на улицах.

– Неделя соперничества, – повторяет он.

Он думает, что Кейда не будет дома. Сейчас только семь вечера, и после ужина Кейд часто снова уходит с друзьями или с кем он там встречается.

Хантер сможет проскользнуть со мной в дом, забрать кулон и уйти, пока никто не заметил. Но на всякий случай он берет с собой всю разношерстную компанию, и, эй, они могут сделать несколько фото или видео, чтобы выложить в сеть и похвастаться, что пробрались в дом мэра Шелбурн–Фоллз с моей помощью.

Арлет бросает на меня взгляд и подходит к Хантеру.

– Я поеду с тобой, – говорит она ему.

Он захлопывает багажник и кивает, не глядя на нее. Именно она сидела рядом с ним в столовой в понедельник. Они вместе?

Она запрыгивает в машину, а он направляется к водительской стороне. Он смотрит на меня через капот, но я говорю, прежде чем он успевает сказать мне, что делать.

– Я встречу вас там.

Он кивает мне, и все трогаются. Хантер садится в свою машину. Я вижу, как он поправляет зеркало заднего вида, пока я натягиваю шлем.

Он уносится вниз по улице вслед за друзьями, а я хватаюсь за руль и откидываю подножку.

Но как только он заворачивает за угол и скрывается из виду, я глушу двигатель и снимаю шлем. Достаю телефон и набираю Кейда.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Они едут к вам домой.

Он молчит мгновение, и я слышу музыку и десяток разговоров на заднем фоне. Похоже, он в Ривертауне.

– Они… – бормочет он. – Хантер с ними?

– Да.

– Хорошо.

Он кладет трубку, а я снова убираю телефон, надевая шлем. Наверное, это был не самый честный поступок, но у плана Хантера был предсказуемый исход. Теперь его нет.

И Бунтари забывают... Я все еще Пиратка.

Сжимая рукоятки руля, я набираю скорость, и звук моего двигателя эхом разносится по Нок–Хиллу, прежде чем я спускаюсь в район мельниц. Я поворачиваю на Ривер–Роуд, мчусь мимо рыбаков и полуразрушенных лодочных сараев. Свернув налево, на тот самый мост, по которому я ехала в воскресенье вечером, я на мгновение замираю, потом достаю из кармана монетку и бросаю ее за перила, на дно, к затонувшей машине. За проезд нужно заплатить.

Интересно, ныряет ли кто–нибудь, чтобы ограбить ее призрак. Там должно быть несколько сотен долларов, учитывая, что я ни разу не видела, чтобы кто–то расплачивался мелочью. Как будто чем больше заплатишь, тем больше уважения окажешь. Хотя в том, чтобы так превозносить Пиратку, нет смысла. Интересно, откуда вообще взялась эта традиция.

Съезжая с моста, я поворачиваю налево и снова еду параллельно реке, сбрасывая скорость, поскольку прав у меня с собой нет.

К тому же, я хочу держать Бунтарей достаточно далеко впереди, чтобы они свернули направо с Хай–стрит в сторону дома Карутерсов, прежде чем увидят, что я движусь в противоположном направлении. Моего кулона никогда не было в доме Хантера и Кейда. Я просто хотела свести их вместе, но раз Хантер решил привести всех, пусть сам идет в засаду, которую, я не сомневаюсь, Кейд уже приготовил.

Продвигаясь в город, я сбрасываю скорость еще немного, высматривая машины родителей. Проезжаю мимо Ривертауна, не видя пикапа Кейда или кого–либо из его друзей, а значит, они уже рванули к его дому, чтобы перехватить Хантера.

Я проношусь мимо ничем не примечательного протяженного красного кирпичного здания между Ривертауном и «Глазурью», пекарней Куинн, – только мне и горстке других людей известно о старом спикизи, скрывающемся между этими двумя заведениями. Куинн еще не знает. Владелец Ривертауна не знает. Хантер не знает.

Доехав до знака «Стоп», я не вижу следов Бунтарей, поворачиваю налево, включаю вторую передачу, затем еще одну. Резко сворачиваю направо на пустую школьную парковку.

Луна блестит на окнах второго этажа. Я проношусь вокруг стадиона и с визгом останавливаюсь перед той же дверью, в которую мы с Аро вломились в воскресенье вечером.

Припарковавшись, я спрыгиваю с байка и роюсь в кармане в поисках набора отмычек. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Подбегаю к двери, вставляю инструменты в замок, нахожу защелку и задерживаю дыхание, поддевая ее. Поворачиваю ручку, дверь открывается, и я улыбаюсь, представляя, как бы мной гордилась Аро.

Спрятав инструменты обратно в карман, я распахиваю дверь, вхожу с легким разворотом и закрываю ее за собой. Бегу по коридору, включаю фонарик на телефоне и вхожу в раздевалку. Направляюсь к шкафчику, который мы с Аро взломали, набираю комбинацию и открываю черную стальную дверцу. Свет фонарика падает на зеленую ленту, я хватаю кулон с окаменелым отпечатком пальца моей матери в детстве, который никто на самом деле никогда не носит. Запихиваю его в карман джинсов и захлопываю дверцу шкафчика, бегу обратно тем же путем.

Хватаюсь за ручку двери раздевалки и дергаю.

Но она не открывается.

Сердце замирает.

Тяну сильнее.

– Какого черта? – шепчу я.

Дергаю снова и снова, но дверь раздевалки, через которую я только что вошла, теперь заперта.

Прижимаю ухо к двери, слышу скрип чьих–то подошв о пол по ту сторону.

– Эй! – кричу я. – Алло!

Уборщик еще здесь? Может, они просто закрываются.

Хватаюсь за ручку обеими руками, рыча, пытаясь сорвать дверь с места.

– Пожалуйста…

Мой телефон начинает звонить от уведомлений. Затем вибрирует.

– Алло? – кричу я, стуча кулаком по двери. – Выпустите меня!

Раздается низкий, отдаленный вой, за которым следует смех другого человека.

– Кто там? – вскрикиваю я. – Что происходит?

Мой телефон сходит с ума, издавая один сигнал за другим, и я достаю его, пролистывая уведомления.

Нажимаю на фото, где я бегу по школе всего несколько минут назад, и хотя оно размытое, на нем я точно узнаю себя. Подпись: «В&П».

Взлом и проникновение. Опубликовано с аккаунта, который я не узнаю. Местоположение: Старшая школа Шелбурн–Фоллз.

Выдыхаю весь воздух, на мгновение закрывая глаза.

– Черт.

Разворачиваюсь, мчусь к другому концу раздевалки, вылетаю через дверь в спортзал и бегу через баскетбольную площадку.

Пролетаю через дверь в школьный коридор, мимо витрин со всем этим дерьмом выпускников, воспоминаниями и винтажными шкафчиками.

Но я замечаю синюю линию, нарисованную баллончиком на стеклянной витрине. Замедляюсь, позволяя взгляду скользить дальше, видя, что она продолжается через двери офисов и по стенам.

У меня в животе все сжимается. Телефон продолжает вибрировать и пищать.

– О нет. – Я останавливаюсь, разглядывая синие завитки и крестики, распыленные поверх фотографий всех игроков на доске объявлений. – Нет, нет, нет…

Они последовали за мной.

Они не пошли к дому Хантера.

Смех слышится из одного из боковых коридоров, а в периферийном зрении мелькают красные и синие огни. Я резко разворачиваюсь, вижу две полицейские машины, мчащиеся через парковку, и слышу, как далеко слева от меня хлопает дверь.

– Черт, – беззвучно произношу я, закрывая глаза.

Я бегу, слышу, как заводятся двигатели – один из них точно принадлежит машине Хантера – и срываются с места. Я врываюсь в здание через заднюю дверь и вижу полицейские машины, едущие вдоль футбольного поля.

Прямо на меня.

Желчь подкатывает к горлу. Меня посадят под домашний арест до конца жизни.

Черт. Я бросаюсь к своему байку, залезаю на него и ускоряюсь. Их сирены взвывают в воздухе, когда они видят, что я сбегаю. Я не знаю, что, черт возьми, делаю, но не готова сдаваться.

Вырываюсь с парковки, замечая камеру наблюдения на фонарном столбе выше.

И я только что дала ей чертовски хороший, полный обзор моего лица. Отлично.

Ее губы дрожат.

– Там люди. Внизу.

– Да. – Я отпускаю занавеску, не отрывая от нее глаз. – Они веселятся. И на улице тоже. – Я понижаю голос. – Но сюда никто не войдет.

Я опускаю взгляд на то, как она сглатывает ком в горле, и смотрю на розовую бретельку бюстгальтера, которая сползла с ее плеча и лежит на руке.

– Я просто… – Она сжимает челюсть. – Хочу, чтобы все было как раньше.

– А я говорил, что это невозможно. – Я делаю шаг ближе. – Если бы ты сама так не думала, ты бы уже была голая и мылась.

Мы выросли. Теперь все иначе. Я всегда любил ее, но сейчас…

Ее взгляд перебегает ко мне, затем вниз, и я вижу, как ее грудь вздымается от глубоких вдохов. Мне просто стоит дать ей отступить. Я знал, что она сдастся. Я на самом деле не хотел заманивать ее в душ, но…

Она скрещивает руки на талии, хватается за край майки и стягивает ее через голову. Поднимая глаза на меня, она задирает свой дерзкий маленький подбородок и бросает футболку на пол. В ее глазах вспыхивает огонек.

Требуется все усилие, чтобы не улыбнуться в ответ, потому что сердце трепещет, а тело пробуждается от всего, что я вижу, даже когда я приковываю взгляд к ее лицу. Розовый цвет кружева как жевательная резинка. Золотистая кожа живота и груди. Её грудь, удерживаемая чашечками с цветочками. Совсем не то, что, как я представлял, носит Дилан.

Прядь волос скользит по ее ключице вниз по прекрасной коже, и я наконец опускаю глаза, наблюдая, как она завивается над ее грудью, плоть под ней выглядит мягкой и полной.

– Теперь ты, – говорит она.

Я снова встречаюсь с ее глазами.

– На мне уже нет футболки.

Я теперь позволяю себе легкую улыбку, и, к ее чести, она не сопротивляется. Пока она расстегивает джинсы, я чувствую, как в паху разгорается жар, наблюдая, как она стягивает штаны по бедрам, затем слегка ими покачивает, пока джинсы не падают на пол душевой.

Стон почти вырывается из моего рта, но я смыкаю губы и заставляю дыхание замедлиться, пока она выходит из штанов, отталкивая их ногой в сторону. Ее черное нижнее белье выглядит как нижняя часть стрингов–бикини, соединенная чуть ниже бедер с обеих сторон тонкой лямкой. В своей голове я слышу, как она рвется в моей руке.

Проходит мгновение, но когда она просто продолжает стоять там, я вспоминаю, что теперь моя очередь. Расстегиваю ширинку и сбрасываю штаны, почти жалея, что на мне есть трусы. Я чувствую себя более уязвимым, чем если бы просто пошел ва–банк и шокировал ее до чертиков, не надев под джинсы вообще ничего. Я не смотрю вниз, чтобы увидеть, что видит она. Я знаю, что у меня стояк. Чувствую, как он пытается прорваться сквозь ткань.

– Ты когда–нибудь видел обнаженную девушку? – спрашивает она меня. – Ну, кроме тех, что развлекаются с Фэрроу и остальными у машин?

– Да.

Ее взгляд дрогнул.

– Кто она?

Я запрокидываю голову назад, смачивая волосы.

– Первая или последняя?

Ее большие глаза сужаются, и она хмурится. Я сдерживаю улыбку.

Она – единственная, кого я когда–либо видел обнаженной, помимо публичных представлений в Уэстоне.

Она тянется за спину, расстегивая бюстгальтер.

Я поднимаю голову, руки слабеют, пока я зачесываю волосы назад на макушку и наблюдаю за ней.

– У тебя сейчас нет девушки, да? – спрашивает она меня, пока возится с крючками.

Я смотрю на ремешки на ее плече, ожидая, когда они ослабнут. Есть ли у меня девушка? Нет. Я качаю головой.

Розовый бюстгальтер расстегивается, и она снимает его, ее грудь открывается для меня. Я глубоко вдыхаю, и бюстгальтер исчезает. Не знаю, куда.

– Меня никто никогда не видел обнаженной, – шепчет она.

Боже, она прекрасна. Розовые соски уже твердые, изгибы ее тела идеальны, и я умираю от желания прикоснуться к ней. Хочу почувствовать ее в своих руках.

Дилан стоит там, пар клубится вокруг ее влажной кожи, она начинает поднимать руки, но затем снова опускает их, сопротивляясь инстинкту прикрыться.

Я видел ее обнаженной раньше, но впервые она это осознает.

И она дарит это мне.

Я опускаю глаза, внезапно чувствуя вину. Это все была игра. Блеф. Она не должна была отдавать мне это.

Но она никогда не убегает, даже когда должна. Дилан по–детски упряма и часто раздражает, но она чиста. Что видишь, то и получаешь, и она просто хочет, чтобы мы все были счастливы. Ничто из того, что она делает, не исходит из плохих намерений. Она отдаст тебе последнюю рубашку.

Мне не стоит сейчас издеваться над ней.

Но я не хочу уходить.

– Можешь повернуться? – прошу я ее.

Она поворачивается, и я сбрасываю остальную одежду, подхожу к ней и останавливаюсь в дюйме от нее. Она стаскивает трусики по ногам, и после того, как наша одежда забыта, а горячая вода течет вокруг нас, я смотрю вниз на ее задницу и на свой член, пульсирующий от желания к ней.

– Извини, что у меня нет игрушек для ванны, – шучу я.

– У меня есть.

Это всего лишь шепот, но я слышу его, и требуется мгновение, чтобы осознать, что она имеет в виду. Я выдыхаю со смешком.

– Серьезно?

У нее есть вибратор?

– Серьезно, – говорит она. – Он водонепроницаемый. Мы с Аро купили их онлайн как–то ночью, напившись рома.

Она тянется к полке и берет новое мыло. Я забираю его у нее, смачиваю мочалку и намыливаю. Передаю ей через плечо, искушаемый желанием вымыть ее сам.

– Я его даже не распаковала. – Она продолжает стоять ко мне спиной, медленно проводя мочалкой по груди. Я смотрю сверху через ее плечо, наблюдая за ней.

– Я так нервничала, когда он пришел по почте, – шепчет она. – Думала, на коробке может быть написано «Гигантский Вибрирующий Член».

Я усмехаюсь, несмотря на боль в паху. Ее отец бы это не одобрил. Я забираю у нее мыло и начинаю намыливать грудь.

– У меня еще не было возможности опробовать его, потому что дома всегда кто–то есть. – Ее намыленные пальцы массируют грудь, прежде чем скользнуть к животу. – Я просто спрятала его в моем сундуке надежд.

– Твой сундук надежд…

Я помню его. Огромный сундук с сокровищами, стоящий в ногах ее кровати и хранящий ее мечты. Традиционно девушки в старину складывали туда вещи для обустройства дома с мужем после замужества. Постельное белье, фарфор, семейные фотографии.

Дилан, дочь Татум Брандт, никогда не учили этому. Она использовала его, чтобы хранить свои секреты. Фотографии знаменитостей, в которых была влюблена, эмблему с капота Mercedes, которую она сорвала с машины врача, укравшего повышение у ее мамы в больнице, когда Дилан было тринадцать, и ее окровавленные бинты, запечатанные в пакет с zip–застежкой, после того как она содрала кожу с руки в своей первой аварии на мотоцикле, о которой ее родители так и не узнали.

Она также хранила там фотографии мест, куда хотела поехать, записки, которые они с друзьями передавали на уроках, и прах Безумца, любимой собаки ее родителей. Их почетного «первенца».

Не знаю, что она держит там сейчас. Кроме секс–игрушки, я имею в виду.

– Аро говорит, что оргазм от вибратора в десять раз лучше, чем от моих пальцев, – говорит она мне. – Надеюсь, это правда.

Мыло выскальзывает прямо из моего кулака и падает на пол. Господи, Дилан. Мое сердце пытается пробить дыру в груди. Какого черта?

В голове проносятся картинки с ней в ее комнате дома – на ее кровати, в которой я валялся сотни раз, – и мне кажется, что я потею. Я делаю глубокий вдох, но в этом месте нечем дышать.

– Можно уже повернуться? – спрашивает она.

Она начинает разворачиваться, но я сокращаю расстояние между нами, прижимаясь грудью к ее спине и останавливая ее.

К сожалению, к ее спине прижимается не только моя грудь. Она замирает.

Я дрожу. Черт. Я не хотел, чтобы она это видела, но она определенно, черт возьми, это чувствует.

– У тебя… стоит? – тихо спрашивает она.

– Да.

Она движется едва заметно, будто собирается повернуться, но не делает этого. Я хватаю шампунь и выдавливаю немного ей на макушку, а затем себе.

– Не ищи в этом скрытого смысла, – говорю я ей. – Мне восемнадцать. Он всегда стоит.

Уголок ее рта выдает улыбку.

– Можно посмотреть?

Я не отвечаю. Вместо этого я отступаю с ней на несколько шагов назад, используя воду из душа, чтобы вспенить ее волосы. Растираю ей кожу головы обеими руками.

Меня никто никогда таким не видел. Не знаю, хочу ли я, чтобы мой член был первым из тех, что она увидит.

– Помнишь ту неделю снежных каникул, кажется, четыре года назад? – спрашивает она меня, ее голова движется, пока я мою ее волосы. – Это было в феврале, кажется?

– Помню. – У нас было четыре выходных дня подряд. Деревья падали, в некоторых домах в сельской местности отключили электричество.

– Я ненавидела это, – ворчит она. – Лишнее время вне школы означало только, что нам придется наверстывать пропущенные дни, что сократит наши летние каникулы, но… – Она делает паузу. – Больше всего мне надоел снег. Был лютый холод. Все всегда было мокрым. Мертвая тишина, потому что никто не выходил на улицу.

Я погружаю пальцы в ее пряди, смутно вспоминая, как ей было скучно в тот год. Мне было совершенно все равно, быть на улице или нет. И ей, и Кейду нужно было чувствовать ветер. Не мне.

– Везде было серо, – продолжает она. – Серый дым из труб. Серый снег от грязных машин и шин. Я хотела плавать. Кататься на велосипеде. Чувствовать запах гриля моего отца в округе.

Я слегка тяну ее назад, запрокидывая ее голову и смывая шампунь. Наблюдаю, как пена стекает по ее заднице и бедрам.

Я опускаю губы к ее волосам, закрывая глаза. Черт.

– Так что ты сказал мне, – продолжает она, не осознавая, как сильно я возбужден. – Ты сказал мне «сделать это красивым».

Я сказал что?

Она продолжает:

– Ты сказал, что почти во всем можно найти красоту. Думать о вещах, которые мне нравятся, и применять их к тому, как я смотрю. Обрамлять это так, чтобы это казалось привлекательным.

Хм, я действительно так сказал, да?

– Ты указал, что я люблю ночное время и дерево за окном моей спальни, и как оно шумит на ветру, – говорит она, – и ты напомнил мне, что я люблю пробираться тайком и люблю видеть новые вещи.

Да, к четырнадцати годам я знал о Дилан все.

Я провожу руками по ее волосам, убирая оставшееся мыло.

– А потом ты тайком вывел меня из дома той ночью. – Ее голос звучит так, будто она улыбается. – Отвез меня на озеро Блэкхок, и мы по глотку делили ягермайстер твоего отца, пока лежали в снегу. Мы слушали, как зимний ветер проносится сквозь голые, черные ветви, тянущиеся в ночное небо. Я услышала скрип дерева, которого никогда не замечала летом, потому что слышу только шелест листьев или пение птиц. – Она опускает голову, медленно смывая мыло с рук. – Но когда зимой их нет, можно услышать сосульки. Увидеть, как они сверкают в лунном свете, и как страшна тишина.

Я не помню, чтобы говорил ей все это. Видимо, ягер все–таки был хорошей идеей.

– Или как ты сказал просто улыбнуться, чтобы изменить перспективу, – добавляет она. – Ты сказал, что если улыбаешься, что–то уже становится красивее, потому что ты смотришь на что–то добрыми глазами.

Определенно похоже на какую–то странную фигню, которую я мог сказать в том возрасте.

– Я начала понимать, почему ты тогда так часто носил наушники. Музыка тоже делает вещи красивыми.

Я замедляю движения рук в ее волосах. Отец всегда придирался ко мне за то, что я отгораживался от мира этими наушниками.

Но…

– Ты давно практикуешься создавать что–то красивое в своей голове, правда? – спрашивает она меня. – И это работало, пока не перестало.

В горле образуется ком. Она права.

Не думаю даже, что я осознавал, что делал тогда, пока она не сказала это сейчас, но наушники помогали мне любить окружающий мир. Они задавали настроение. Они были мне очень нужны.

Но в конце концов их стало недостаточно. Мне пришлось уехать.

Она слегка поворачивает голову.

– Можно уже повернуться?

Я все еще возбужден.

– Твои глаза будут добрыми, – говорит она почти шепотом, и я понимаю, что она тоже нервничает, что я увижу ее.

Я обхватываю ее плечо, слегка разворачивая ко мне лицом.

Наши взгляды встречаются, но ненадолго. Ее взгляд скользит вниз по моей груди, и чем ближе она, тем сильнее я возбуждаюсь.

Она облизывает губы и глубоко вдыхает, рассматривая меня, и в дюймах между нашими телами я впитываю ее. Я не спешу, потому что она позволяет мне.

Капельки воды усеивают ее грудь, делая ее похожей на потную, и я знаю, что изгиб ее талии идеально ляжет в мою ладонь. Я опускаю взгляд на ее плоский животик и тонкую полоску волос между ног.

Я хмурюсь.

Волосы так не растут. Она делает эпиляцию. Зачем?

Моя мама всегда открыто заявляла, что терпит это испытание только ради моего отца.

Но я расслабляюсь. Она сказала, что никто никогда не видел ее обнаженной, так что я знаю – это не для парня.

– Ты когда–нибудь… дрочил?

Я поднимаю глаза к ее лицу, осознавая вопрос.

Дрочил? Занимаюсь ли я самоудовлетворением? Она шутит?

Я приподнимаю бровь, а она усмехается, закатывая глаза.

– В смысле, как часто ты это делаешь?

Я смеюсь, потирая челюсть.

– Ча… часто, – наконец отвечаю. – А ты?

Ее щеки розовеют, и она застенчиво отводит взгляд.

– Часто.

Грудь распирает от чертовой сотни эмоций. Не могу поверить, что мы говорим об этом.

Она поворачивается к стене, ставит ногу на выступ, берет бритву и проводит ею вверх по ноге. Я не могу оторвать глаз от изгиба ее задницы, подтянутых бедер, воды, стекающей по ее телу. Она видит, что я смотрю, ее взгляд снова падает на мой член. Она открывает рот, смотрит на меня, закрывает, а затем снова открывает.

– Можно я…?

Но она не заканчивает вопрос.

– Что? – подталкиваю я.

Она качает головой, снова отводя взгляд.

– Ничего.

Что она хотела спросить? Можно ли ей потрогать его?

Я снова скольжу глазами по ее телу. Она позволила мне помыть ей волосы. Может, позволит посмотреть, как она трогает себя.

– Что? – спрашивает она.

Я поднимаю взгляд, понимая, что она уставилась на меня. Мне нужно выбираться отсюда. Хватаю полотенце с перекладины и открываю занавеску.

– Ничего.

Обмотав полотенце вокруг талии, я выхожу. Она заканчивает и выключает душ, следуя за мной.

– Ты сделаешь это сегодня? – спрашивает она.

– Что?

Она не отвечает, а я смотрю на нее в ожидании. Что–то озорное вспыхивает в ее глазах, и она снова бросает взгляд на мой член, теперь уже прикрытый полотенцем.

– Не льсти себе, – говорю я ей, хватаю с полки единственное оставшееся полотенце и протягиваю ей.

Я хочу подрочить. Сильно. Но я ей этого не скажу.

Она улыбается, очень довольная тем, что попыталась.

– Кулон забрала? – спрашиваю я.

Она кивает, заворачиваясь в полотенце.

– Запирай двери, поняла? – Я щипаю ее за подбородок, заставляя сосредоточиться. – На этой улице повсюду глаза, следящие за твоей безопасностью, но это не значит, что твои старые друзья не попытаются добраться до тебя.

Фэрроу попытается остановить их, но не тогда, когда он в отключке. Ей нужно запереться и быть начеку. Я беру телефон с раковины и поворачиваюсь, чтобы открыть дверь, но она говорит:

– Я могла бы переночевать у тебя.

Я оглядываюсь на нее через плечо, жар собирается внизу живота. В моем доме ей отнюдь не безопаснее.

– Ты останешься здесь.

Она пожимает плечами, а я открываю дверь и выпроваживаю ее.

– В шкафу, когда я приехала, лежали какие–то мужские спортивные штаны. Если хочешь, – предлагает она.

– Да. – Я следую за ней в коридор, по направлению к ее комнате. Лучше не выходить на улицу в полотенце.

Но я делаю лишь три шага, когда натыкаюсь на нее.

– Дилан, что ты делаешь?

Она останавливается в коридоре, и я следую за ее взглядом на первый этаж внизу.

Фэрроу, Кэлвин и Констин стоят в прихожей с пивом, окруженные другими учениками, которые болтают и смеются, звучит музыка. Но внимание почти всех приковано к нам, пока Кэлвин держит телефон, снимая.

– Черт возьми, – рычу я.

Я толкаю Дилан через коридор в ее комнату, затем разворачиваюсь вокруг балюстрады и бросаюсь вниз.

– Удали, – рявкаю я.

Люди шарахаются в стороны, девушки визжат, некоторые хихикают, пока Кэлвин поспешно печатает.

– Минутку… – напевает он.

Я прижимаю его к стене, и он заканчивает публикацию, вскидывая руки в знак капитуляции.

– Отдай чертов телефон. – Вырываю устройство из его руки и нажимаю кнопку питания, но нужен код для разблокировки. Сверлю его взглядом, швыряя телефон обратно ему в грудь.

– Отлично. Большое спасибо.

Кто–то уже сделал скриншот, я уверен.

Через две секунды мой телефон начинает вибрировать, и Фэрроу смеется.

– Это Кейд?

Я смотрю вниз, видя имя Хоука. Нет. Хуже. Он уже увидел фотографию – снимок Дилан и меня, выходящих из ванной полуобнаженными вместе, – и если он не вырвет каждый волосок на моей голове, то это сделает ее отец.

– Валите! – кричу я. – Все вон!

Фэрроу усмехается, опираясь на друзей, пока все вываливаются на улицу.

– Да, рад, что вам всем весело! – огрызаюсь я, захлопывая дверь за ними.

Они лишь смеются еще громче.

Глава 11. Дилан

– Расправить плечи! – кричит тренер Девитт.

Я отступаю назад, останавливаюсь, упираюсь правой ногой, отвожу руку назад и бросаю мяч через поле.

– Еще!

ТиСи вбрасывает мяч. Я ловлю его.

– Шнуровкой вверх! – орет Девитт.

Я быстро раскручиваю мяч, отступая назад, и, держась мизинцем и безымянным пальцем за шнурки, бросаю его в зачетную зону.

Мяч проскальзывает по траве задолго до этого, вращение заставляет его нырнуть слишком быстро.

– Ты не слушаешь. – Тренер подбегает ко мне, хватая мяч из корзины по пути. – Локоть вперед… – Он держит мяч, демонстрируя. – Поверни запястье, а затем выпрями локоть. Продолжай делать так – вывихнешь плечо и окажешься в мире боли.

– Я играю в защите, – говорю я ему. – Я всегда был в защите. Зачем вы ставите меня на позицию квотербека?

Фэрроу – квотербек. Почему я заменяю его в этой игре?

Девитт бросает мяч, редкий дождь оставляет капли на его светло–голубой футболке.

– Что это за тон?

Он щурит глаза, а я смыкаю губы, собираясь с мыслями.

Сегодня День прогулов, но он вызвал нас на мини–тренировку, хотя на самом деле нужен был только я. Я раньше играл в нападении, но с тех пор, как присоединился к команде, был таклайном (прим. пер.: один из пяти игроков линии нападения). Это значит, у меня есть шансы захватить моего брата – квотербека Шелбурн–Фоллз, – поскольку его эго часто требует, чтобы он сам бежал за ярдами, вместо того чтобы передать мяч кому–то другому.

Я резко встряхиваю головой, слышу хруст в шее. Насмешка Кейда с того вечера все еще сидит в голове. Я старался не срываться на Дилан, поэтому в основном держался от нее вчера подальше. Не мое дело, где она спала той ночью.

Мне просто нужно сосредоточиться на игре, а дела идут не очень. Я слишком много думаю о нем, о ней… Постоянно. Ее тело, ее улыбка… Каково это – обладать ею… Он знает?

Тренер сокращает расстояние между нами, смотря на меня строго.

– Нам плевать, кто твой отец, понял?

Я знаю. Знаю, что не могу разговаривать с ним так, как Кейд разговаривал с нашим тренером в Фоллз, и я никогда раньше не грубил тренерам.

Но…

– Если я в нападении, – объясняю я, – то не выйду на поле одновременно с моим братом. Это единственная причина, по которой я вступил в эту команду.

Ну, не единственная причина, но это было обязательным условием, это точно.

– Он знает, что я играю в защите, – указываю я. – Если я внезапно перейду, он подумает, что я боюсь столкнуться с ним.

– А я думаю, что твои личные проблемы на поле вредят нашим шансам, – отвечает Девитт.

Я перевожу взгляд в сторону, вижу, как ребята дурачатся у скамеек. Кэлвин стоит без майки, пот стекает с его волос, пока он оживленно рассказывает, наверное, какую–то историю. Все остальные слоняются вокруг, слушая и смеясь.

Девитт отправляет ТиСи обратно к команде, оставаясь со мной наедине, и снова поворачивается ко мне.

– Думаешь, кому–то из нас есть дело до того, как ты и Кейд Карутерс сведете счеты? – спрашивает он. – Я уже стар, парень. Видел тысячи тех, кто приходил и уходил. – Он оглядывается через плечо и продолжает. – Констин через пять лет получит двадцать лет пожизненно. Готов поспорить на миллион.

Я нахожу Констина в группе – татуировки уже покрывают его руки и половину груди. Его отец умер в тюрьме, и он работает на Грин–стрит, чтобы помочь с оплатой счетов.

– У Луки через семь лет будет три матери его детей, – добавляет тренер. – Кэлвина не станет года через три. Наверное, умрет от передозировки. А нескольких из них подстрелят. – Он снова смотрит на меня. – Например, Фэрроу, потому что ты же знаешь, что ему ничего хорошего не светит.

Весь воздух пытается покинуть мои легкие, но я сохраняю самообладание. Снова смотрю на ребят, не представляя, где Фэрроу. Он ушел некоторое время назад.

Девитт прав. Фэрроу работает на Грин–стрит, как и Констин, но Фэрроу готовят к большему. Констин отчитывается перед ним. И не только он. Мой дед знает об этом?

– Это последний год, когда они по–настоящему свободны, – говорит мне тренер. – Эта игра может стать кульминацией их жизни.

Но не моей. Он знает, что у меня все впереди, и я оставлю это место в пыли, как только закончу школу.

Я смотрю на лица моей команды, пока они улыбаются и шутят. Через десять лет у большинства из них будет жизнь, которую никто не захочет.

– Валите! – кричит тренер на них. – Убирайтесь отсюда!

– Да! – воют они.

Я направляюсь за ними, но Девитт останавливает меня двумя пальцами в грудь.

– Ты бежишь, – приказывает он мне. – Три мили. Потом можешь идти.

Он подталкивает меня, и я смотрю, как все собирают свое снаряжение и расходятся, чтобы насладиться выходным.

Сдерживаю вздох – знаю, что заслужил это, – разворачиваюсь и направляюсь к беговой дорожке, огибающей футбольное поле. Ступив на потрескавшуюся, выцветшую глину, я начинаю первый из двенадцати кругов, стараясь быть быстрым, но в конце концов вхожу в легкий ритм, наслаждаясь тишиной и легкой моросью.

Девитт прав. У меня туннельное зрение. Я хочу победить, но использую их, а раньше я был лучше этого. Делать все только для себя – значит быть не лучше Кейда, а мне здесь нравится. Мне нравятся эти люди.

Я был хорошим ребенком. Мне нравилось ставить научные эксперименты и проводить исследования просто так. Из любопытства.

Я читал и коллекционировал, исследовал и пробовал новое, а теперь…

Теперь я – это он.

Он тоже раньше не был таким. Самоуверенным, высокомерным и самодовольным. Он всегда был смелее меня, но он меня любил.

Какой смысл выигрывать игру, если он меня изменил?

Не знаю, сколько кругов я пробежал, но я замечаю, как Дилан и Фэрроу уезжают на его байке, и ускоряюсь. На ней ее куртка – та самая, которую украла Мэйс несколько дней назад, – и они с Фэрроу мчатся прочь, будто куда–то спешат. Сегодня ее день рождения. Мне бы что–то сказать…

Пробегаю еще пару кругов для порядка и забираю свои вещи из шкафчика в спортзале, даже не переодеваясь.

Выходя на парковку, я вижу Констина в компании с несколькими другими.

– Дай мне свой байк и забирай мою машину, – говорю я ему, протягивая ключи.

Он смотрит на мою руку, затягиваясь сигаретой. Он не из тех, кому можно что–то приказывать, особенно после того, как я набросился на него тем утром за то, что он был в доме Дилан.

Но он достает свои ключи и бросает мне, потому что моя машина стоит куда больше, чем его байк. Я отдаю ему свои и, взяв его шлем, забираюсь на мотоцикл.

Я еду домой.

Приму душ, переоденусь… Может, заеду в Фоллз, повидаю родителей. У Пиратов сегодня учеба, так что Кейда в городе не будет.

Но первое, что я проверяю, подъезжая к дому моего деда, – это байк Фэрроу. Я вбегаю в дом Дилан, нахожу дверь незапертой и не вижу никаких ее следов.

Мне требуется около двух секунд, чтобы понять, куда он ее увез.

Снова запрыгиваю на байк, скатываюсь с холма к докам и поворачиваю на Ривер–роуд. У меня нет прав на мотоцикл и большого опыта, так что еду медленно; байк слегка покачивается, пока я лавирую по ухабистым дорогам и объезжаю выбоины.

Рад, что Дилан не видит меня сейчас, но нужно заметить, к моему удовлетворению, Кейд ездит на байке не намного лучше меня. У него есть один, но он предпочитает свой пикап. Он подходит его компании.

Останавливаюсь у знака, прямо перед холмом, приподнимаю визор и достаю телефон. Поднимаю его, приближаю в объективе камеры изображение на тропе, вьющейся через деревья все выше и выше, и замечаю Дилан и Фэрроу, то появляющихся, то исчезающих из виду.

Она на другом байке. Черт возьми. Он что, сводил ее на Грин–стрит, чтобы достать ей один? Я убью его.

Вот она снова в объективе, но затем я теряю ее из виду, когда она проходит поворот. Задерживаю дыхание, пока она скользит по Глотке и исчезает.

И затем… вот она. Я выдыхаю, когда она завершает поворот и ускоряется.

Я наблюдаю, как они проезжают Глотку Филана несколько раз, оба исчезают на время, когда Фэрроу, вероятно, дает ей указания, и каждый раз она едет плавнее и быстрее.

Затем я вижу, как он направляет свой байк вглубь деревьев, съезжая с трассы, и она следует за ним.

Приближаю изображение на камере, пытаясь разглядеть хоть что–то, но они не возвращаются. Они не катаются. Что они делают?

– Привет, Хантер.

Я опускаю руки, вздрогнув. Поворачиваюсь и вижу, как машина Корал подъезжает к знаку «Стоп», старый «Корвейр» забит девушками. Арлет высовывается из пассажирского окна.

– Что делаешь сегодня? – спрашивает она.

Без понятия.

Хотя, думаю, мне не помешает отвлечься. Убираю телефон.

– К вашим услугам, – предлагаю я.

Она широко улыбается и выпрыгивает из машины.

– Вообще–то это должно было быть только для девочек, но мне бы не помешала помощь.

Она запрыгивает сзади, а я снимаю шлем и протягиваю ей.

– Куда едем? – спрашиваю я.

– К Глотке Филана, – отвечает она, натягивая шлем. – Сначала заберем Фэрроу и ту Пиратку. – А затем поворачивается к девушкам в машине: – Встретимся в Фоллз!

В Фоллз?

Они уезжают, а Арлет обвивает меня руками, прежде чем я трогаюсь. На низкой скорости я крепко сжимаю руль, делая все, чтобы она не догадалась, что я никогда раньше не возил пассажира.

Но через минуту я прибавляю газу. Она наклоняется, когда наклоняюсь я, не сопротивляется распределению веса. Неплохо. Она умеет ездить вдвоем.

Мы поднимаемся на холм, приближаясь к середине пути на вершину, и я вижу Дилан и Фэрроу справа, в деревьях. Он сидит позади нее на ее байке, держа ее за бедра, и что–то сжимается у меня в животе.

Мы останавливаемся, и Фэрроу смотрит на меня. Дилан держится за руль, и на ее лице появляется легкая улыбка, когда она меня видит.

– Хантер, – говорит Фэрроу.

Он слезает с байка Дилан, и мои руки начинают ныть, прежде чем я осознаю, что сжимаю руль.

– Ты дал ей еще один байк?

Он приподнимает бровь, будто не обязан отчитываться. Я смотрю на Дилан.

– Где твой шлем?

Она наклоняется и поднимает его с земли. Дилан улыбается еще шире, но я не отвечаю ей тем же. Ее взгляд скользит к девушке за моей спиной, и ее выражение лица меркнет.

– Твой друг собирался дать мне урок секса, – выпаливает она.

Что?

– Ну, больше тебе никто не даст. – Говорит Фэрроу Дилан. Но смотрит он на меня, когда произносит это.

– Преодоление Глотки – это вопрос ритма, – говорит он. – Движение вместе с машиной, контроль над ней и знание, когда не нужно контролировать. – Он натягивает толстовку поверх своей белой майки без рукавов. – Посмотри на Арлет. – Он кивает подбородком в нашу сторону. – Посмотри, как ее тело расположено по отношению к нему.

Я замираю. Их взгляды оценивают нас, и я чувствую, как руки Арлет сжимаются вокруг меня.

– Она расположена так, что может положить голову и уснуть, – указывает он. – Она полностью доверяет ему. Ее бедра обнимают, а не держатся; в этом и есть разница, Дилан.

Ноги Арлет, голые в шортах, хотя сегодня всего около шестидесяти градусов, прижимаются к моим, и я наблюдаю, как взгляд Дилан скользит по нашим телам.

Взгляд Фэрроу поднимается немного выше.

– Ее грудь прижата к его спине, ее киска – к его телу.

Я долго и сильно моргаю. Арлет тихо смеется.

И теперь все, что я чувствую – это тепло между ее ног, и мне это не нравится. Такое ощущение, будто я связан. Или сдавлен.

– Он двигается, она двигается, он наклоняется, она наклоняется, – продолжает он. – Он управляет байком, она управляет им.

Мой взгляд опускается на бедра Дилан в обтягивающих черных джинсах. В сознании всплывают образы той ночи и того, как она выглядит под одеждой.

Он становится напротив нее и хватает ее руль, пристально глядя на нее.

– Этот байк – твой чертов парень. Обхвати его бедрами и позволь ему двигаться.

Дилан невозмутимо смотрит на него.

– Все готово? – Фэрроу смотрит на Арлет.

– Они будут там, когда мы приедем, – говорит она им.

Я не знаю, о чем они говорят, но предполагаю, что мы направляемся туда, куда поехала Корал.

Дилан надевает шлем, глядя на девушку позади меня.

– Тебе было бы безопаснее ехать со мной, – говорит она Арлет, застегивая ремешок под подбородком. – Это что, твой второй раз на байке, Хантер?

– Хочешь прокатиться с Дилан? – спрашиваю я Арлет через плечо.

Она обнимает меня крепче.

– Нет, мне и здесь хорошо.

Спрашиваю Фэрроу:

– Так куда мы едем?

– Поле Хелма. – Вместо него отвечает Дилан.

Она заводит свой новый байк и улетает, а мы трое следуем за ней.

Я вхожу в скользящий поворот на Петле, беру последний левый перед тем, как пронестись через финишную черту. Сжимаю руль, переключаюсь обратно на четвертую, затем пятую, и чувствую, как машина дрожит подо мной, когда задняя часть уходит в занос на следующем повороте.

Я не гоняла на машине по Петле уже больше года. Кажется, это был последний раз, когда отец помогал мне с чем–либо. Он был бы рад, если бы я гоняла на машинах. Это немного безопаснее, особенно когда мое имя традиционно мужское, и никто не видит меня внутри. Многие предполагают, что я парень, пока не вылезу и не сниму шлем. Может, так я привлекала бы меньше внимания и меньше агрессии на трассе, скрываясь таким образом. И, эй, я все еще могу кататься на мотоциклах в качестве – делаю воздушные кавычки – хобби.

А еще есть Хантер и вся эта ерунда, с которой он снова носится.

Сегодня вечером я выключу звук. Выключу все – голоса всех остальных – и буду наслаждаться своим днем рождения.

Трасса все еще пуста – Пираты только что вышли из школы – и я проношусь вокруг последнего поворота, машу ребятам в вышке, которые работают здесь каждый день, готовясь к вечерним заездам. Мне стоит убраться отсюда, прежде чем кто–то появится.

Оставляю «Мустанг» – один из многих, что есть у отца – на задней парковке его мастерской и забираюсь на байк, который дал мне Фэрроу. Он не новый, но новый для меня, и я поняла, что, если и этот утоплю в реке, он отправит меня туда же.

Мчась обратно домой, я замечаю машину отца у обочины и резко сворачиваю направо, к навесу для машин Моники Свенсон, через два дома. Она медсестра в больнице, где работает мама. Надеюсь, она задержится там еще ненадолго.

Вылезаю и бегу к своему дому, высматривая родителей. Мне просто нужно на минуту зайти в свою комнату.

Запрыгиваю на дерево между моим домом и домом Хоука, взбираюсь по нему до своей спальни. Перегибаюсь через перила высотой по бедро, открываю французские двери и прыгаю в комнату.

Хочу взять ноутбук. Может, косметику. Прокручиваю список в голове, пока собираю вещи.

Мешкаясь у ящика с бельем, я вытаскиваю еще один симпатичный комплект. На всякий случай. Не знаю, окажусь ли я снова в ситуации, когда кто–то наблюдает, как я раздеваюсь в душе, но быть готовой к этому – не преступление.

Бросаю вещи на кровать, хватаю рюкзак и запихиваю все внутрь, прихватив еще и спрей для тела и пару сережек, которые купила мне Джульетта.

Я останавливаюсь, кое–что вспомнив. Бритва. Мне нужны сменные кассеты. Хотя бы одна. Крадусь к двери и заглядываю в коридор, замечая, как мой младший брат поднимается по лестнице. В одной руке у него газировка Polar, в другой – пачка Fritos. Он сует в нее лицо, захватывая чипсы ртом.

Когда он достигает верха, я хватаю его, разворачиваю, и он собирается крикнуть, но я зажимаю ему рот ладонью.

– Где цель? – рычу я ему на ухо.

– Мф мф мф мф.

Убираю руку.

– На кухне, – шепчет он с набитым чипсами ртом.

– Он вооружен? – спрашиваю я.

– Всегда.

Мы прислушиваемся к звукам отца внизу. Захлопывается шкафчик, затем дверь с кухни в гараж.

– Я превысила потребление энергии, – сообщаю я Джеймсу.

– Перезарядка конверсионного источника энергии? – предлагает он.

– Отрицательно. Мой костюм в химчистке.

– Что будем делать? – спрашивает он.

– Радиоактивные пауки?

– Слишком опасно, – ворчит он. – Помнишь, что случилось в прошлый раз.

– Молот?

– Он мой, – рычит мой братишка–Тор.

Как раз в этот момент мой отец проходит через прихожую внизу, направляясь в гостиную.

– О, он выслеживает. – Я отступаю, уводя брата глубже в коридор. – На этот раз он может меня достать.

– Нам нужен Брюс, – настаивает он.

– Беннер или Уэйн?

И мы оба синхронно говорим:

– Беннер.

Я отпускаю его, и он поворачивается с улыбкой.

Я взъерошиваю его светлые волосы, точь–в–точь как у нашей мамы.

– Звони, – говорю я ему.

Он отдает мне честь.

– С днем рождения, – говорит он, прежде чем нырнуть в свою спальню, наверное, играть в видеоигру.

Единственное утешение в этой семье – то, что мой отец находит примерно столько же общего языка с моим братом, сколько и со мной в последнее время. Но он все же любит нас. И мы это знаем.

Осторожно прокрадываясь, я забираю новую кассету для бритвы из ванной и возвращаюсь в свою комнату, собираясь схватить вибратор и убраться отсюда, но на краю моей кровати сидит потрясающая блондинка. Я закрываю дверь, взвизгивая как можно тише.

– Боже мой, – шепчу я, подбегая и обнимая Куинн.

– Привет. – Она крепко обнимает меня, покачивая из стороны в сторону.

Младшая сестра моего отца только начала второй год в Нотр–Даме. Я думала, что не увижу ее до праздников.

– Что ты делаешь дома? – спрашиваю я, прижимая палец к губам, чтобы она знала, что нужно быть тише.

– Осенние каникулы, – говорит она. – У меня длинные выходные. Я собиралась встретить тебя по дороге из школы, но увидела, как ты пробираешься в спальню, и сделала то же самое.

– Да, я не хотела сталкиваться с твоим братом.

– Ты имеешь в виду, твоим отцом?

– Неважно. – Закатываю глаза. – Я пленница Уэстона на Неделе соперничества, так что провела там последние несколько дней, но сегодня День прогулов, так что я прокралась домой за вещами.

Ее карие глаза расширяются.

– Ты заложница? Первая девушка с тех пор, как…

– Единственная девушка, кроме ты–знаешь–кого, – поправляю я ее.

Я разглядываю ее волосы, на несколько дюймов длиннее и с пробором посередине. Не такие, как прошлым летом. Ее кожа сияет, крошечная родинка на щеке красиво смотрится на раскрасневшихся щеках.

– Ну, ты выглядишь невредимой, – наконец говорит она, осматривая меня с ног до головы.

Я киваю, кладу остальные вещи в рюкзак.

– Там довольно спокойно, если можно в это поверить.

– Ты сейчас возвращаешься?

Я киваю, шевеля бровями.

– И ты едешь со мной. Сегодня мой день.

– Угу, – говорит она. – Я знаю.

Она достает с кровати коробку, которую я не заметила.

Она вручает мне подарок на день рождения, а я снимаю крышку с коробки и достаю красную кожаную куртку с серебряными пряжками и молниями. Поднимаю ее, разглядывая.

– Ого.

– Это мотоциклетная куртка.

Я смеюсь, опускаю коробку и держу куртку за плечи. Кожа очень тонкая, и я не уверена, что смогу даже застегнуть ее.

– Не уверена, что это защитит меня от чего–либо, – дразню я. – Похоже, она даже не налезет на меня.

– Налезет. – Она упирает руки в бока. – Не обязательно ее носить. Я просто решила рискнуть.

– Спасибо.

Обнимаю ее, складываю куртку и запихиваю в рюкзак.

– Нам стоит убраться отсюда, – говорю я ей.

Я начинаю двигаться, но она притягивает меня назад и заставляет сесть за мой письменный стол. Я смотрю на нее в зеркало перед нами, пока она стоит позади.

– Он не посмеет сказать тебе ни черта, пока я здесь, – говорит она, распуская мой хвост.

Она, наверное, видит выражение моего лица, потому что все, кто знаком с моим отцом, знают, что моя мать – единственный человек, перед которым он следит за языком, да и то едва.

– Ладно, в моем присутствии он скажет меньше, – шутит она.

Ладно, ладно.

– Давай приведем в порядок эти волосы.

И она берет расческу с моего стола и принимается за работу.

– Ага, – отвечаю я. – Это я.

Сам не знаю, что делаю, но слова вырываются сами по себе.

Вот о ком она подумала. Первый, кого увидела, когда я открыл дверь. Кейд.

Если честно, мы сейчас сложены одинаково, и я редко ношу кепку. А он – часто.

Но он пользуется одеколоном, да и держимся мы по–разному. Неужели она и правда не понимает, что это я?

Я прижимаюсь к ней всем телом, пытаясь игнорировать то, как хорошо она ощущается подо мной.

– Тише, Дил, – добавляю я для верности. Она ненавидела, когда Кейд звал её так в детстве, и, возможно, я хочу, чтобы она и дальше думала, что это он.

Может, я боюсь, что она разочаруется, узнав, что это не он. А может, мне просто любопытно увидеть, какая она с ним, когда вокруг никого нет.

Я сползаю по её телу ниже, принимаясь развязывать шнурки на роликах.

– Как дела? – спрашиваю я, пытаясь скопировать хриплый, но расслабленный тон Кейда.

Она шевелится, её руки зажаты между спиной и сиденьем.

– О, знаешь… я никогда ни в чём не виновата.

Я улыбаюсь.

– Всё, что отвлекает внимание родителей от меня, так?

Она смеётся, и эта лёгкая близость, всегда бывшая между ними, обрушивается на меня тяжёлым грузовиком.

– Тш–ш–ш, – предупреждаю я, как следует завязывая ей шнурки. Бежать в роликах, если придётся, она не сможет, но на этой свалке слишком много всего, о что можно поранить ноги. Ролики лучше, чем ничего.

Я проверяю окна. Впереди движется одна фигура, светя фонариком в машины.

Достаю нож и переворачиваю её как раз настолько, чтобы перерезать стяжку на запястьях.

Она с облегчением выдыхает, растирая запястья.

– Почему так долго?

Я убираю нож в ножны. Почему он так долго…

Как будто на него всегда можно положиться, будто он придёт и спасёт её.

Я засовываю нож обратно в карман.

– Ты меня ждала?

– Не уверена, что это подходящее слово, – дразнит она, – но я всегда на тебя рассчитываю.

Я снова опускаюсь на неё, и она не сопротивляется. Ни капли.

Её дыхание сбивается, и она вздрагивает.

– Замёрзла? – спрашиваю я. Но не жду ответа. Приподнявшись совсем немного, я прижимаю кепку к голове и стягиваю футболку. Накрываю её, замечая, как сквозь тонкую ткань майки вырисовываются твёрдые соски.

– Спасибо, – говорит она.

Она прижимается ко мне, согревая пальцы о мой живот.

Она, блин, ледяная. Руки просто ледышки. Они задерживаются на животе, медленно скользя тыльной стороной, а затем ладонями по моей коже.

В ночном воздухе прорезаются свистки.

– Можешь бежать! – кричит Столи.

За ним подхватывает Дирк:

– Мы всегда за!

Я качаю головой. Они никуда не ходят без Кейда. Он это санкционировал? Какого чёрта?

Но она всё ещё думает, что он сделан из золота.

– Хантеру правда плевать, да? – Я смотрю на неё, наши губы в сантиметрах друг от друга. – Где он, чёрт возьми?

Но, кажется, она смотрит не на меня. Её веки опущены, но не закрыты. Я вижу, как она моргает. Она уставилась на свои руки у меня на животе.

– Всегда ближе, чем я думаю, – бормочет она.

Её пальцы становятся легче, теперь она скорее касается меня, чем греется, и раздвигает бёдра подо мной, позволяя моему телу удобно устроиться.

Жар растекается по низу живота, когда я прижимаюсь пахом к ней.

– Скучала? – шепчу я.

Она кивает.

– Но я не вернусь домой.

– Если не будешь осторожна, они тебя и не возьмут обратно.

– А ты возьмёшь?

Мой член дёргается.

Пока я не вспоминаю, что она думает, будто говорит с моим братом.

– Я тебя защищаю, – говорю я ей. – И я же наказываю.

Её нос касается моего, и клянусь, я чувствую, как она подаётся бёдрами навстречу, стягивая с себя мою футболку.

– Мне прямо сейчас нужна твоя защита, – говорит она, звуча так невинно.

– Дилан…

Моя боль разливается повсюду, когда я обвиваю рукой её голову, жаждая ощутить каждый её сантиметр.

Она впивается пальцами в мои бёдра, и я не знаю, кто из нас инициатор, но мы давим друг на друга всё сильнее. Она это чувствует.

– Это просто притворство, – шепчет она, и голос её так тих. – Когда они найдут меня, они не станут мешать тебе, что бы ты ни делал. Они уйдут. Просто притворись.

Она ласкает мой живот, и я стону, захватывая её рот.

Электрический разряд пронзает губы, бежит вдоль челюсти, и я просто не могу остановиться. Я углубляю поцелуй, мне нужно больше. Её мягкий рот, вкус, ощущать ее между моих зубов... На секунду я просто беру. Мне плевать, за кого она меня принимает.

Я погружаюсь в рот Дилан, её язык снова и снова касается моего, и я чувствую, как её стон отдаётся в ней вибрацией.

О Боже, я хочу этого. Только она и я, наедине в комнате. Я хочу держать её в объятиях, видеть её улыбку, обращённую ко мне. Она позволяет мне чувствовать себя таким живым.

Её стон долетает до моего уха, но он не принадлежит мне. Он не из–за меня.

Я отрываюсь.

– Мы не можем.

Она проводит пальцами вверх по моему животу, касаясь моей челюсти губами.

– Надо было думать об этом раньше, Кейд, – говорит она, – прежде чем платить Бунтарям, чтобы они меня похитили и связали. Моему отцу это не понравится.

Я резко приподнимаюсь, обхватываю её горло рукой и прижимаюсь лбом к её лбу.

– Ты мне угрожаешь?

Она вздрагивает, хватая меня за запястье обеими руками, но я замечаю, как на её лице проступает улыбка. Она не сопротивляется.

– Мы уже близко! – кричат снаружи. – А вы?

Но я смотрю вниз, на её обнажённый живот под тонкой майкой. Я провожу рукой по её груди, просовываю палец под пояс и замираю, чтобы понять – будет ли она сопротивляться? Когда она не сопротивляется, я начинаю водить пальцем вперед–назад, понемногу задирая майку всё выше, над её грудью.

Мой член напряжённо упирается в джинсы, пока я разглядываю её силуэт. Мне нужно больше света. Чёрт, мне нужно прикоснуться к ней.

– Посмотри, что было у меня внутри семьи, – дразню я. – Это было бы так просто. Наши родители и не задумались бы, оставляя нас наедине, когда бы мы ни захотели.

Она тянет меня за шею, пытаясь притянуть вниз.

– Они уже близко. Я их слышу.

Я хочу опуститься на неё. Хочу почувствовать её кожу на своей.

– Не могу.

– Это просто притворство.

– Не могу.

Я уже зашёл слишком далеко. Она возненавидит меня за то, что я уже сделал, а Кейд никогда не даст мне это забыть.

– Это просто притворство, – снова умоляет она.

Я чувствую себя между её ног, и она приподнимает колено, её ролики стучат о сиденье. Я стону, зная, что от проникновения в неё меня отделяет лишь тонкая ткань одежды.

– Дилан... – умоляю я. – Пожалуйста.

Она вращает бёдрами, её грудь мелькает в лунном свете, и, чёрт… Я опускаюсь, готовясь прикоснуться губами, но...

Я останавливаюсь, замирая в миллиметре от её соска.

Поднимаю руку, вот–вот наконец коснусь её, но отдергиваю её, не сделав этого. Лоб покрывается потом, и она снова опускает руки, лаская мой живот. Не могу. Мы не можем. Я хочу, но она хочет его. Я не могу так.

Её дыхание замедляется, тело успокаивается.

– Знаешь, забавно... – Она скользит ногтями вверх–вниз по моему животу. – Кейд так боится щекотки, – говорит она.

Я открываю глаза, лишь сейчас осознав, что они были закрыты.

– Нельзя вырасти с кем–то бок о бок и не узнать этого, – говорит она мне. – Я никогда не смогла бы касаться его так, не причиняя ему мучений.

Её кончики пальцев бегут по моей коже, и я замираю, пока холодная волна прокатывается по салону.

– Хантер совсем не боится щекотки, – продолжает она. – По крайней мере, не здесь. – Она проводит большими пальцами по моему прессу. Я рычу и пытаюсь приподняться, но она ловит меня, обвивая руками мою талию.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает она меня, глядя мне в глаза, и в ее голосе слышится надрыв.

Она знала? Она знала всё это время? Я мысленно возвращаюсь к моменту, когда она начала касаться меня там. Должно быть, она поняла именно тогда.

– Зачем? – требует она.

– Я не знаю.

– Нет, ты знаешь.

Я пытаюсь отцепить её руки.

– Отпусти.

– Посмотри на меня.

Эта грусть в её голосе. Она заставляет моё сердце остановиться.

Я смотрю вниз, едва различая её глаза в темноте.

– Я не мог поцеловать тебя там, – говорю я, опуская её майку, чтобы прикрыть грудь. – Не тогда, когда ты давала разрешение Кейду.

– А я бы позволила, зная, что ты – не он.

У меня перехватывает дыхание.

Её хватка ослабевает, но я больше не пытаюсь вырваться.

– У тебя пальцы тоньше, – шепчет она, и в голосе слышится улыбка. – Волосы, выбивающиеся из–под твоей кепки, спадают на уши. А у Кейда есть татуировка – три треугольника, как у твоей мамы, – на левом боку.

– Правда?

Она кивает.

– Она отвела его сделать тату в ваш последний день рождения.

А меня там не было. Мама с папой хотели приехать, но у меня были футбольные сборы. Они оставили подарки, а я перенёс ужин и торт. В итоге его тоже отменил.

Я должен был быть там. Моя мама должна была разделить этот опыт с обоими сыновьями. Я бы с радостью сделал себе такую же тату.

Дилан качает головой.

– Ты обвёл меня вокруг пальца на минутку, но только потому, что здесь темно.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки. Не знаю, почему решил, что она не узнает меня. Мы с Кейдом похожи как две капли воды, но все всегда различают нас. Даже до того, как грянул пубертат и у нас появились совершенно разные характеры и стиль, тем, кто нас любит, было нетрудно уловить разницу в языке тела и выражении лиц. Дилан знает меня всю свою жизнь.

И она позволила Хантеру поцеловать себя.

Я ласкаю её лицо, прижимаясь лбом к её лбу.

– Я...

Но тут... дверь позади меня распахивается, и меня выдёргивают из машины. Столи с силой захлопывает дверь, а затем толкает меня в грудь так, что я отлетаю и ударяюсь спиной о неё.

Я поднимаю глаза и вижу, как передо мной встаёт Кейд.

Я замираю, и чувства страха и тоски по брату накрывают меня одновременно. Я не смотрел ему в глаза уже несколько месяцев.

– Как же приятно наконец–то тебя увидеть, – насмехается он.

Я пытаюсь подняться, и он снова отталкивает меня.

– Кейд! – рявкает Дилан, всё ещё находясь в машине за моей спиной. Я слышу, как она пытается открыть дверь, но мой вес прижимает её.

Кейд поднимает мои руки, отводит мой подбородок в сторону, осматривая меня.

– Ни царапин, ни синяков. С тобой обращаются довольно неплохо. Должно быть, ты довольно неплохо с ними сотрудничаешь.

Довольно хорошо. А не «довольно неплохо», поправил бы я его раньше. Но на этот раз пропущу.

– Мне здесь нравится, – я выпрямляюсь во весь рост и смотрю ему прямо в глаза. – Всем плевать на мою машину. Или на моего отца. Хочешь поменяться местами?

– Там есть Starbucks?

Я усмехаюсь. Кейд никогда не извинялся за свои удобства. Мне это в нём всегда нравилось. Если кто–то начинал гнобить его за модную одежду, кофе по оверпрайсу в стаканчике или фитнес–браслет, он просто спрашивал: «А кем мне тогда быть? Тобой? И сколько за это платят?»

Он всегда понимал: никто из тех, кто тебя гнобит, на самом деле не живёт лучше тебя.

И кажется, я наконец это осознал.

– Подумай об этом, – говорю я ему. – Ты мог бы занять моё место на день. Мне всё равно скоро навещать их. Я скучаю по ЭйДжей.

И по родителям. По всем.

Но он лишь усмехается.

– Это Хантер, – он смотрит на Столи и Дирка, стоящих позади. – Не может дышать на моей вотчине, вот и задыхается на своей собственной.

Они ухмыляются, и я чувствую, как машина слегка подрагивает за спиной. Дилан перебирается на переднее сиденье.

– Ты прав. – Я подбираю с земли свою бейсболку, выронив её в тот момент, когда меня вытащили из машины. – Отъезд из Фоллз мало что изменил. Я всё ещё слишком много думаю о тебе, и о том, почему ты был таким долбанутым засранцем по отношению ко мне так долго. – Его брови сдвигаются ещё сильнее, а я надеваю кепку на голову, козырьком назад. – Но я тут кое–что сообразил. Ты ведь тоже явно думаешь обо мне, да?

Его челюсть напрягается.

– Он говорит обо мне? – спрашиваю я его друзей, бросая взгляд между ними. – Наверняка много ноет.

Взгляд моего брата темнеет, и на этот раз он молчит.

– И знаешь, что ещё я выяснил? – говорю я, слыша, как Дилан опускает стекло в старой машине. – В ту ночь она спала не в своей постели. Ты был прав насчёт этого. – Я делаю шаг вперёд. – Но она никогда не спала в твоей.

– Хантер... – зовёт Дилан.

– Она спала в моей, – продолжаю я, опуская голос ниже шёпота. – Но ты это и так знал.

– Что происходит? – Дилан выходит из машины и смотрит то на меня, то на него.

– Она тебе нужна? – спрашиваю я его.

– Перестань, – говорит она мне.

Но я не останавливаюсь.

– Ты всегда вёл себя так, будто нуждался в ней.

Каждый раз, когда я оставался с ней наедине, он втискивался между нами. Унижал меня в её присутствии. Высмеивал.

– Ты всегда вёл себя так, будто я – дерьмо, – говорю я. – Поэтому я уехал. И ради чего? Чего, чёрт возьми, ты хочешь?

Дилан, стоящая рядом с нами на своих роликах, выпрямляется.

– Что вы делаете, ребята? Что всё это значит?

Я смотрю на неё, и вижу, как на её глаза навернулись слёзы.

– Было так много того, чего ты не видела, – тихо говорю я.

Это не её вина. Как Хантер, я хочу её так сильно, как никогда. Всегда хотел.

Как её родственник и друг, я бы посоветовал ей бежать подальше от нас обоих и искать новых друзей.

– Это Хантер, Дилан, – вступает Кейд. – Всё ещё пытается быть лучше меня. Ты никогда не бываешь с ним по–настоящему одна. Я всегда с вами в комнате.

Её глаза наполняются слезами, и я опускаю свой взгляд, понимая, что сейчас мог бы запустить в него целый шквал оскорблений, но ведь он и не соврал. Я просто потратил целый долбаный год, злясь не на тех людей. И в этом тоже не его вина. Только моя, потому что я не был достаточно силён.

Дилан отталкивает меня от машины, открывает заднюю дверь и забирается внутрь за своей футболкой. Но прежде чем она успевает выбраться обратно, с другой стороны появляются Фэрроу и его ребята. Он открывает заднюю дверь и наклоняется.

– Иди сюда, – говорит он ей.

Он не ждёт, а хватает её и поднимает на руки. Слёзы уже текут по её лицу.

– Ты что это делаешь? – рявкает Кейд.

Фэрроу лишь бросает на него взгляд.

– Не сегодня.

И уносит Дилан.

– Давай–ка тебя хорошенько напоим, а? Ты это заслужила.

Констин, Кэлвин и остальные следуют за ними, и через мгновение их уже нет. Кроме одного. Он стоит, уставившись на Кейда, с вызовом. Почти как предостережение. Мне нужно мгновение, чтобы узнать его по фотографиям в сети. Ной Ван дер Берг, новый протеже Джареда.

Взгляд Кейда мечется между ним и мной, и он, видимо, решает, что не хочет, чтобы Ной видел или слышал больше, потому что разворачивается и уходит, увлекая за собой друзей.

Я медленно поворачиваюсь, всё ещё не в силах вдохнуть полной грудью, и тоже лезу в машину за своей футболкой.

– Слушай, я знаю, что мы не знакомы, но я кое–что понимаю в братьях, – Ной говорит мне через крышу машины.

Я натягиваю футболку, избегая его взгляда.

– И у меня есть брат, который часто демонстрировал браваду, как Кейд, – продолжает он. – Ключевое слово – «демонстрировал».

Я хлопаю дверью машины и встречаюсь с ним взглядом.

– И что?

– То, что ты видишь и слышишь от него... – Он не отводит взгляда. – Гарантирую, это лишь прикрытие для проблемы, которая не имеет ничего общего с девушкой.

И что это значит?

Он использовал Дилан, чтобы сделать мне больно? Зачем?

Я никогда не причинял ему зла. У него прекрасная жизнь. Двое потрясающих родителей. Много друзей. Какие проблемы могут быть у Кейда?

Ной уходит, а я остаюсь стоять посреди моря машин, тонущих в тумане.

Все эти автомобили были на дороге, когда двадцать два года назад во время шторма обрушилась плотина. Из–за эвакуации образовалась пробка, и людям пришлось буквально вылезать и бежать. Когда вода отступила, машины сдвинули с дороги, собираясь потом отправить на утилизацию, но так и не отправили. Многие люди так и не вернулись. Город все забыл.

Во всех этих домах когда–то были семьи, но большинство владельцев этих машин давно живут другой жизнью, совершенно непохожей на ту, которая у них была, когда они сидели в этих машинах последний раз.

Всё может измениться в одно мгновение. В одну секунду у тебя есть жизнь, а в следующую – всего, чем ты владел, больше нет.

Весь прошлый год я жил с мыслью, что мы с Кейдом сможем это пережить. Как только я докажу ему, что я так же силён на поле, он начнёт уважать меня.

А что, если этого никогда не случится?

И что, если в процессе я причиню боль Дилан, самому лучшему другу, который у меня когда–либо был?

Я мчу домой со всех ног и вижу, что Нок–Хилл усыпан машинами.

Люди толпятся на улице, а в доме моего деда горят все окна.

Я паркуюсь и поднимаюсь по ступенькам, сердце колотится при мысли, что вот–вот увижу её внутри. Он сказал, что напоит её сегодня.

Открываю входную дверь и вхожу в дом. Мои уши тут же заполняет музыка, грохочущая из колонок, которые Фэрроу расставил по всей гостиной. Я попадаю в прихожую и оглядываю Кэлвина, Мэйса, Арлет, Луку и Корал, сидящих за обеденным столом слева от меня.

Никто из них не пьёт. И не улыбается.

Но справа раздаются оживлённые голоса и смех, и я смотрю на Фэрроу, восседающего в кресле с высокой спинкой, вокруг него толпятся ребята и ещё несколько учеников из нашей школы.

– Привет, Хантер! – щебечет какая–то девчонка.

Я игнорирую её, сосредоточив взгляд на Фэрроу.

– Я был не в курсе, – говорит он.

– Я знаю.

Это были Мэйс и остальные, что сейчас сидят за столом. Фэрроу устроил им выговор.

– Где она? – спрашиваю я его.

– Только что пошла принять душ. – Он кивает в сторону её дома по соседству. – Дал ей бутылку.

Я поднимаюсь к себе в комнату, закрываю дверь и стою так секунды три, прежде чем выхватываю её вибратор из ящика стола.

Всё ещё её день рождения.

Отсоединяю шнур от зарядки, заворачиваю его в полотенце для рук и, прежде чем кто–то успевает меня остановить, спускаюсь вниз и выхожу через парадную. Пробравшись сквозь гуляющих Бунтарей на тротуаре, я захожу в её дом и закрываю за собой дверь. Поднявшись наверх, подхожу к белой двери и стучу.

Дверь резко распахивается, но не до конца. Дилан смотрит на меня через узкую щель, всё ещё одетая, а её губы все еще красные от нашего поцелуя.

– Я принёс твою игрушку для душа, – говорю я ей.

Глава 15. Дилан

На следующее утро я выхожу из ванной в спортивных штанах и вытираю полотенцем мокрые волосы.

Один.

Я был уверен, что она придёт прошлой ночью.

Думал, она прокрадётся в мою спальню через полчаса, не в силах заснуть, потому что будет слишком возбуждена.

Но нет. После всего этого она просто легла спать, и ей больше ничего не понадобилось. В отличие от меня. Мне потребовалась целая вечность, чтобы наконец провалиться в сон, особенно потому, что я просто хотел поскорее заснуть, чтобы проснуться от того, как она перелезает через меня, чтобы добраться до своего вибратора под моей подушкой.

Не то чтобы я злился. Просто... разочарован. Наверное, вибратор оказался не лучше её пальцев, потому что я проснулся двадцать минут назад один.

Или, может, она теперь чувствует себя неловко после всего произошедшего. Я пёк с ней печенье. Ходил с ней на уроки плавания. Делил с ней огромный крендель на ярмарке. Возможно, мне не следовало кончать на неё. Это, наверное, было слишком.

Но это было как безумие. Боже, она была так горяча. И мне до сих пор нравится, как мы играем. Неважно, как это меняется.

– Ты в порядке? – спрашивает кто–то.

Я резко поднимаю голову, и сердце пропускает удар. Я смотрю на Хоука, который стоит прямо передо мной на площадке второго этажа в таунхаусе моего деда.

– Чувак, какого чёрта? – вырывается у меня, и я опускаю руку. – Ты меня напугал.

Я понимаю, что брови у меня сведены, и, наверное, я выглядел страдальцем, когда вышел из ванной, потому что умираю от желания к Дилан.

Я меняю выражение лица; жар душит меня, словно он мог прочесть мои мысли. Дилан приходится ему настоящей кузиной, а Хоук – он как Джекс. Они знают всё, и ты не понимаешь, как они об этом узнают.

Зачем он здесь?

– Как ты попал внутрь? – спрашиваю я, смотря вниз в поисках Бунтарей, но не вижу ни Фэрроу, ни кого–либо ещё.

– Секретный вход, – говорит он. – В доме Дилан по соседству он тоже есть.

Секретный вход? Я спускаюсь по лестнице, заставляя его следовать за мной.

– Откуда ты это знаешь? Я сам этого не знаю.

Он не отвечает, и мы заходим в столовую. Я бросаю полотенце на стол и оглядываюсь.

– Где он? – спрашиваю я.

Он лишь полуулыбается.

– Спроси Дилан, – говорит он. – Если она захочет, чтобы ты знал, она сама тебе расскажет.

– Ну, теперь я точно хочу знать, – рявкаю я. – Мне не нужен отряд Пиратов, вторгающихся в мой дом посреди ночи.

– Если я скажу тебе, ты его запечатаешь, а Дилан может понадобиться проникнуть внутрь ради своей безопасности.

Что?

– Или выбраться наружу ради своей безопасности, – добавляет он.

Я поднимаю бровь.

Но он прав. Я запечатаю его. Не хочу, чтобы мой брат или его команда узнали и проникли внутрь. Хоук расскажет мне, как только Неделя соперничества закончится.

– Так в чём дело? – спрашиваю я, подходя к окну и отодвигая занавеску. Надеюсь, он догадался спрятать машину.

Но всё, что я вижу, – это Констин, прислонившийся к своему мотоциклу перед домом Дилан.

– Я так понимаю, ты был в «Глазури» позавчера вечером? – заявляет Хоук, разглядывая книги, набитые в старом серванте для фарфора.

– Ты имеешь в виду, когда Дилан исчезла сквозь стену?

– Через зеркало, – поправляет он. – Пожалуйста, держи это при себе, ладно?

– Ты думал, я расскажу об этом Бунтарям?

Я никогда не поставлю под угрозу дела Куинн или безопасность своей семьи. И, конечно, не стал бы никому рассказывать, как бы я им ни доверял, прежде чем обсудить это с Дилан.

Я отпускаю занавеску и поворачиваюсь к нему.

– Так что, только наша семья знает об этом?

– Некоторые Пираты тоже.

– Но я – нет?

– Чувак, мы бы рассказали тебе, – парирует он, – но это не совсем та информация, которую можно просто взять и выложить по телефону человеку, которого ты не видел почти год.

Или тому, кто играет в футбол за школу соперников.

– Ладно, – соглашаюсь я, – и, возможно, я бы в итоге рассказал Фэрроу.

– Нет, чёрт, пожалуйста, не делай этого.

По тому, как его лицо искажается от отвращения, я понимаю, что он невысокого мнения о Фэрроу Келли. Я тихо смеюсь, потому что Фэрроу, думаю, никогда не отойдёт далеко, и Хоуку придётся иметь с ним дело больше, чем он пока осознаёт. Я бросаю взгляд на татуировку «Грин–стрит» на шее Хоука, которую, как я узнал, он сделал только для того, чтобы ему без лишних проблем отдали Аро.

– Мы вернёмся к этому разговору в другой раз, – говорю я.

Он достаёт с моей полки книгу, показывая «Алгоритмы для жизни».

– Можно одолжить?

– Конечно.

Всё равно она принадлежит его отцу.

– Так что там? – спрашиваю я. – За зеркалом.

– Комнаты, – он листает книгу. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Но это связано с историей соседнего дома.

Интересно, насколько эта история правдива. Все так шумели по поводу того, что Дилан живёт там, что я не спал почти всю её первую ночь, сторожа дом, но прошла уже почти неделя, и я не увидел никаких призраков.

Но у каждой истории есть начало, а идея потайных комнат между Ривертауном и пекарней Куинн интригует.

– Расскажешь мне после игры, – говорю я ему.

Сейчас мне нужно сосредоточиться.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит он, подходя ближе. – Я скучал по тебе.

– Да, я тоже по тебе скучал. Мне нравится Аро.

По его лицу расплывается улыбка, и его голубые, как лазурь, глаза наполняются чем–то, чего я в них раньше никогда не видел.

Он влюблён.

– А как насчёт тебя? – Он указывает подбородком в мою сторону. – Что, чёрт возьми, происходило на той фотографии, где вы с Дилан в полотенцах?

Я уже собираюсь сказать ему, что не буду это обсуждать, но сверху что–то падает. Мы оба смотрим на потолок.

Это моя комната.

На его лице появляется понимающее выражение.

– Может, твоим родителям стоит знать, что тебе требуется не меньше присмотра взрослых, чем Кейду?

Я подбираю полотенце и сминаю его в комок.

– Не шантажируй меня. – Я швыряю полотенце ему в грудь, будто баскетбольный мяч. – Дедушка подберёт тебе пару цементных ботинок.

Я ухожу по направлению к лестнице.

Он кричит мне вслед:

– Да брось, Киаран мне практически как дедушка. Он обожает моего отца. Больше, чем твоего!

Я едва сдерживаю смех, пока поднимаюсь по ступенькам. Наверное, это правда. Отец моей мамы постоянно вступает с моим отцом в споры. Но, думаю, Киаран понимает, что его дочь не могла найти мужа лучше. Никто не мог.

Я открываю дверь в свою комнату и вижу, как Дилан замерла, наполовину заползшая на мою кровать. Она одета в футболку и шорты для сна и тянется рукой под мою подушку.

Я закрываю дверь и подбегаю к ней, хватая вибратор прежде, чем она успевает до него дотянуться.

– Нет, нет, нет. – Я отвожу его от неё. – Нам пора в школу. Надо было приходить раньше.

Она спрыгивает с кровати и смотрит на меня преданными щенячьими глазами.

– Пожалуйста, мне нужно всего тридцать секунд.

Она протягивает руку, чтобы взять его, но я поднимаю его высоко над головой, пока она пытается уцепиться за мою руку. Я стараюсь не смеяться, но не могу сдержать лёгкой улыбки. Как, чёрт возьми, она сюда попала? Она тоже использовала секретный вход? Потому что дерево между нашими домами не похоже на то, что было у неё дома в Фоллз. Она угробится, пытаясь по нему залезть.

Она хватается за мою шею, подпрыгивая, чтобы выхватить вибратор из моей руки, и я уже готов сдаться, потому что теперь уже не важно, что я почти не спал, желая, чтобы она была здесь всю ночь. Ей определённо понравилось то, что мы сделали, и она хочет большего.

Она бьёт по моей руке, вибратор взлетает и падает на кровать. Мы оба кидаемся к нему, но мои длинные руки оказываются первыми. Я хватаю его, она пытается отобрать, и я падаю на кровать, засовывая его себе в штаны. Она сидит на коленях, а я улыбаюсь и закладываю руку под голову.

– Нет, – говорю я ей. – Не дам.

Но в её глазах вспыхивает огонь, и я почти перестаю дышать, читая её мысли за долю секунды до того, как она двигается.

Она перекидывает ногу через моё тело, забирается наверх и начинает вращать бёдрами, теребя оба члена в моих штанах.

– О, чёрт, – я вздрагиваю, хватая её за талию обеими руками, пока она скидывает с себя футболку.

– Включи его, – тяжело дышит она.

– Дилан... – стону я, засовывая руку внутрь и нащупывая кнопку. Нажимаю её, и дрожь пробегает по устройству и отдаётся в моей промежности. Сердце почти останавливается. Боже мой.

Её губы зависают над моими, пока она на сухую трахает член в моих штанах, её горячее дыхание наполнено стонами и всхлипами, а я позволяю рукам блуждать под её шортами.

Я слегка стягиваю их, жаждая ощутить её кожу, но она понимает намёк и слезает с меня, сбрасывая оставшуюся одежду, а затем снова забирается наверх. Всего за две секунды.

Она садится верхом и начинает раскачиваться взад–вперёд. Я выгибаюсь и беру одну из ее грудей в рот, сосу её, пока она запрокидывает голову с криком.

У меня расширяются глаза. Чёрт.

Я почти собираюсь прикрыть ей рот рукой, потому что уже и сам на грани, и не могу думать ни о чём другом. Я снова и снова дёргаю её за бёдра, прижимая к себе.

– Ты сводишь меня с ума, Дилан. – Я провожу языком по её длинной шее, чувствуя, как её ногти впиваются мне в плечи. – Давай же, трахни меня.

– Хантер, – хнычет она и притягивает меня ближе. Обвивает мою шею руками, прижимается ко мне и двигается быстрее. – Хантер, я...

Но в дверь раздаётся три стука.

– Эй, а где у тебя кофе хранится?

Она вздрагивает, смотрит на меня, и я пытаюсь ответить, но в горле пересохло.

– Чёрт, – шепчу я.

– Это Хоук? – тяжело дышит она.

Но тут её лицо искажается от удовольствия, и она стонет. Я прикрываю её рот ладонью.

– Хантер! – рявкает Хоук.

– Я одеваюсь! – рычу я, опускаясь обратно на кровать, чтобы она могла двигаться сильнее. – На холодильнике.

Она падает на меня, прижимаясь грудью к моей груди и продолжая двигать бёдрами.

Я хватаю её за зад обеими руками.

– Уже близко?

– Да.

Изголовье грохается о стену, и у меня отвисает челюсть от мысли, что это слышно по всему дому. Но потом её губы встречаются с моими, и я забываю, что собирался сказать.

– Он услышит, – шепчет она.

– Не могу думать об этом сейчас. – Я держу её лицо, целую, покусываю. – Давай. Продолжай. Давай же.

Лоб покрывается испариной, внизу живота разливается жар, и я вздрагиваю от её толчков. Я зарываюсь носом и ртом ей за ухо, вдыхая её запах и зажмуриваясь.

О, чёрт. 

– М–м–м, – стону я, чувствуя, как мышцы внутри сжимаются, напряжение нарастает, поднимается и... наконец, наслаждение захлёстывает моё тело взрывной волной жара, и её лицо расплывается передо мной.

Её стоны становятся громче и чаще, я чувствую, как каждую мышцу в её теле сводит судорогой, прежде чем она содрогается и трясётся в моих руках.

А затем обмякает.

Её грудь опадает, и я мягко обхватываю одну рукой, а другую кладу на её бедро. Боже, как бы я хотел быть внутри неё.

Её дыхание успокаивается, тело обмякает в моих объятиях, и я вынимаю вибратор, выключая его. Она двигается сверху, и я морщусь, чувствуя влажность в штанах.

– Думаешь, он услышал? – спрашивает она.

Я прижимаю её голову к своей груди.

– Просто скажу, что делал, как было велено. Заботился о тебе.

Дилан хитро улыбается, слезает с меня и, натягивая шорты, закутывается в простыню. Я поднимаю её футболку и протягиваю ей. Она быстро натягивает её, садится и, облокотившись на руку, смотрит на меня сверху вниз.

Я жду, что она скажет то, что, кажется, хочет сказать, но вместо этого она оглядывается, рассматривая мою комнату.

Она не похожа на мою спальню дома. Или на ту, что в доме деда. Я приехал сюда с одной целью и не вкладывался в обустройство. Ни карт на стенах, ни террариумов на комоде. Ни стопок книг на полу, ни модели дирижабля, которую я собирал с отцом и Кейдом в семь лет. Только стол, комод, кровать, стул и шкаф. Минималистично. Чисто.

Она слезает с кровати и встаёт на ноги.

– Помнишь, как ты расставил во дворе все эти кормушки для птиц, чтобы изучить, какую еду они предпочитают?

Да. Но я не отвечаю вслух, просто наблюдаю, как она разглядывает чеки, которые я вытащил из кармана и положил на комод вместе с медицинским пластырем для футбольных травм.

Она продолжает:

– А потом ты выкинул туда остатки сырой говядины, и это привлекло волков? – Она улыбается, бросая на меня взгляд. – Твой отец был в ярости, но старался сдержаться, потому что не хотел подавлять твоё творческое любопытство или что–то вроде того?

Я сажусь, спуская ноги с кровати. Мне нужен ещё один душ.

– Или как ты выбежал посмотреть на торнадо? – спрашивает она. – Или те CD и сборники, которые ты раньше делал для меня?

Я тру затылок, а затем резко наклоняю голову, чтобы хрустнула шея.

– Ты... – я прочищаю горло. – Ты чувствуешь себя виноватой из–за того, что мы только что сделали? – спрашиваю я её.

– Нет.

– Тогда зачем...

Я замираю, не желая спрашивать, зачем она вспоминает прошлое, потому что она просто спросит, почему я никогда этого не делаю. Я не люблю думать о тех временах. Мне всегда было плохо. Я либо терпел Кейда, либо следовал за ней, а быть собой никогда не помогало мне получить то, чего я жаждал. У нас было очень хорошее утро. Зачем она хочет, чтобы я вспоминал что–либо до этого?

Может, она просто хочет вернуть своего друга? Может, она была здесь, обнажённая на мне минуту назад только потому, что скучает по тому, какими мы были раньше, и это всё, чего она на самом деле хочет.

Я не уверен, что смогу вспомнить время, когда я хотел от неё только дружбы. Мне всегда хотелось большего.

Встав, я достаю свежую одежду, чтобы взять её с собой в ванную.

– Констин припарковался перед твоим домом, – говорю я ей. – Есть мысли, зачем?

– Он постучал в дверь и пригласил меня на выпускной.

Я резко перевожу взгляд на неё.

– И что ты ответила?

– Сказала, что возможно.

– Что ты сказала?

Я хмурюсь, хотя не хотел. Она облизывает губы, широко раскрыв глаза, и выглядит так мило, слегка пожимая плечами.

– Ну, больше меня никто не пр....

Я налетаю на её губы, жёстко целуя. Все остальные не имеют значения. Я всегда буду её парнем.

Я слегка прикусываю её нижнюю губу, прежде чем отстраниться.

– Я избавлюсь от Хоука, – говорю я ей, теперь, когда этот вопрос решён. – А ты иди одевайся. Я отвезу тебя в школу.

Она кивает, улыбаясь, и уходит через мою дверь, а не через окно. Я почти готов последовать за ней, чтобы увидеть этот секретный вход, но, едва сделав шаг, я снова вздрагиваю, чувствуя мокрые штаны.

Сначала душ.

Глава

17.

Дилан

Я загружаю в стиральную машину всю свою грязную экипировку с сегодняшней дневной тренировки, благодаря судьбу за то, что штаны и футболка чёрные. Единственные цветные элементы формы – несколько королевских синих полос на воротнике и рукавах с белой окантовкой. Грязь на них почти не видно. Дьюитт поставил нам в расписание тренировку, несмотря ни на что, а прошлой ночью лил дождь. Поле превратилось в болото, и сейчас снова обещают ливень.

Не то чтобы мы бы и так хорошо играли – половина команды страдает от похмелья после вчерашнего.

Я кидаю капсулу Tide в стиралку и запускаю цикл, возвращаясь наверх, чтобы переодеться. Бросаю взгляд в окно – в комнате нет ни единого признака Дилан.

Но вдали грохочет гром, листья трепещут на ветру, а наэлектризованный воздух заставляет волоски на моих руках вставать дыбом.

Я не видел её весь день.

Она спала, когда я вернулся вчера вечером. Я прокрался в комнату и проверил, как она, когда она не ответила на звонок, просто чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Сегодня она не отвечала на сообщения, только написала, что была в библиотеке.

Дилан не ходит в библиотеку. Она не такая уж плохая ученица, но если она не может найти информацию в телефоне, значит, задание слишком сложное.

Не сомневаюсь, она была в Глотке и тренировалась.

Я подбираю с пола грязное постельное бельё и вываливаю его в коридор, чтобы позже спуститься и постирать. Когда я вчера вернулся домой, в комнате висел странный запах, и никто из моих товарищей по команде, включая Фэрроу, не признался, что трахался на моей чёртовой кровати, пока я был у родителей. Не думаю, что это он. У него своя комната, но кто–то же там был. Моя кровать была в беспорядке, а Дилан не оставила бы её в таком виде, если бы просто пришла за своим вибратором.

К тому же я знаю, как пахнет её тело, и это был не тот запах. Я сорвал простыни и взял запасной комплект из шкафа.

Просовывая руку в ящик стола, я снимаю её игрушку с зарядки, снова мою под обжигающе горячей водой в ванной, вытираю и кладу обратно под подушку. Я почти улыбаюсь, представляя, как бы Кейд позлорадствовал, узнав, что я сплю с членом под головой. Если бы он меня не ненавидел, он бы счёл это уморительным.

Рад, что не встретил его прошлой ночью. Я задержался, испытывая удачу, но его всё ещё не было, когда я прощался с родителями. Я счастлив, что ночь закончилась на хорошей ноте. Мои мама и папа заслужили это.

Натянув худи, я выхожу из дома, запираю дверь и бегу к машине. Фэрроу, наверное, уже в «Рэбел Рэвэл» («Rebel Revel»), на спонтанной вечеринке, которую они устраивают каждый раз при угрозе наводнения. Конечно, мы не останемся сегодня дома, как должны были бы. Опасность для некоторых слишком уж волнующа. Особенно для Дилан.

Я объезжаю улицы, проезжаю мимо «Брейкерс», поднимаюсь к Глотке Филана, затем к библиотеке, но нигде не нахожу ни Дилан, ни новый мотоцикл, который Фэрроу ей дал. Может, она уже в школе.

Листья срываются с деревьев и кружатся в воздухе, пока я еду по пустынной главной улице, мимо заброшенных фабрик, складов и сломанных вывесок давно забытых предприятий. Красный свет светофора мигает и покачивается на тросе надо мной, когда я проезжаю под ним и направляюсь обратно к Нок–Хилл.

Звонит телефон, я выхватываю его из кармана худи, надеясь, что это Дилан.

Но смотрю на экран и вижу вместо этого Джареда. Грудь слегка сжимается. Мой дядя никогда не звонит с хорошими новостями.

Но я всё равно беру трубку.

– Привет.

– Дилан не отвечает на телефон, – сразу же говорит он. – Давно ли ты ее видел?

Я уже готов сказать «да», но это неправда. Я не видел её с прошлой ночи.

– Только сообщение сегодня днём, что она делает домашку в библиотеке, – говорю я ему.

– В библиотеке? – переспрашивает он. – Дилан?

Правильно же?

– Всё в порядке? – спрашиваю я.

То, что он с ней не разговаривал, не кажется странным. Я знаю, что они в ссоре. Но я думал, её мама с ней общалась.

Но он просто отвечает:

– Всё хорошо. Мне просто нужно... поговорить с ней. Попроси её перезвонить мне?

– Конечно.

– Если через час я от неё ничего не услышу, я приеду.

Если он приедет, то увидит, что за ней вообще нет присмотра взрослых.

Я резко поворачиваю направо, сразу направляясь к школе.

– Хорошо.

Я жду, когда он положит трубку, но он не кладёт.

– Как... Как она? – запинается он.

Я знаю, как ему трудно это спрашивать. Показывать свою уязвимость.

Джаред не похож на моего отца, который не стесняется своих чувств. Джаред обнимал меня, но не так, как это делают в моем доме. Мой отец никогда не отстраняется первым.

– С ней всё хорошо, – говорю я ему.

По крайней мере, вчера вечером было.

– Скажи ей, чтобы перезвонила мне.

– Хорошо, – отвечаю я. – Пока.

– Пока.

Молния прорезает небо, за ней следуют раскаты грома, и по коже пробегает электрический разряд. Может, из–за погоды. Может, из–за предвкушения того, что принесёт ночь. Мне всё равно, что случится, я просто хочу побыть с ней наедине хоть немного. Через неделю она соберёт свои немногие вещи и уедет обратно в Фоллз.

Проносясь через школьную парковку, я вижу, что здесь уже собралась целая толпа машин и мотоциклов.

Я притормаживаю, паркуюсь, выпрыгиваю и бегу к зданию. Камеры наблюдения торчат на углу кирпичной стены, есть ещё на фонарных столбах, половина из которых с перегоревшими лампами. Но ни одна камера не работает. Именно поэтому Бунтарям часто удаётся проникать сюда незамеченными. Учителя понимают, что здесь кто–то был, только когда находят банки из–под пива по всей раздевалке.

Направляясь к спортзалу, я стряхиваю с волос листья и прочий мусор, налетевший на меня во время поездки, музыка грохочет по всему коридору. Я распахиваю двери, стробоскопы мечутся вверх–вниз, высвечивая участки и снова погружая их во тьму. Других источников света нет, люди танцуют, и я вижу парочку, которая страстно целуется у стены справа от меня. Я различаю, как его рука залезла ей под юбку, в трусики, и он ласкает её.

Я вдыхаю, сердце бьётся чаще. Осматриваю толпу. Где Дилан?

Арлет выставляет вперёд длинную обнажённую ногу, принимает позу, собирая волосы в хвост, эффектно демонстрируя себя в своём бальном платье без бретелек и на каблуках. Мэйс сидит на трибуне, её рука перекинута через плечо Корал, которая сидит на ряд ниже, между её ног, и они передают друг другу бутылку с водой.

Я нахожу Фэрроу, сидящего на стуле в дальнем углу, он залпом пьёт колу, а затем протягивает банку в сторону, позволяя Кэлвину подлить туда виски.

Большая группа танцует посреди зала, тучи скрывают лунный свет, который мог бы пробиться сквозь стеклянный купол над головой.

Я подхожу к Фэрроу.

– Хей.

– Как дела? – говорит он, потряхивая в мою сторону банкой. – Хочешь?

– Потом. – Я осматриваю спортзал. – Ты не видел...? – Но тут я замолкаю, наблюдая, как Дилан проходит через двери, в которые я только что вошёл.

Она входит в тёмный зал, через плечо перекинут рюкзак, на ней узкие джинсы и ещё более облегающая красная кожаная куртка. Синие и розовые огни отражаются в её пряжках и молниях, мой взгляд падает на её шею, открытую из–за собранных волос.

Затем он опускается на три дюйма голого живота между джинсами и курткой, и моё тело загорается, даже несмотря на облегчение, от того, что она здесь и в безопасности. Она улыбается, и я следую за её взглядом к девчонкам на трибунах. Она подходит к ним и передаёт Корал рюкзак.

Корал заглядывает внутрь, улыбается, затем откручивает крышку своей фляжки и, стараясь не пролить, доливает себе в бутылку из рюкзака.

Молния ударяет в небо, грохочет гром, и все взвывают, а в зале будто поднимается вихрь.

– У–у–у! – воют они.

Я делаю шаг, пытаясь поймать взгляд Дилан. Прядь волос спадает ей на лицо, но даже отсюда я вижу расслабленность на её прекрасном лице.

– Ты выглядишь прекрасно, – шепчу я, хотя знаю, что она не слышит.

Кто–то вкладывает ей в руку маленький пластиковый стаканчик с порцией чего–то золотистого внутри.

Я приближаюсь и останавливаюсь перед ней, её глаза всё ещё устремлены к стакану. Я игнорирую девушек на трибунах справа.

Наклоняюсь, чтобы она меня услышала.

– Ты выглядишь прекрасно.

Великолепно.

Она поднимает глаза и дарит мне лёгкую улыбку.

– Всё в порядке?

Она кивает.

– Да.

Она подносит стаканчик ко рту и запрокидывает голову, выпивая залпом.

– Твой отец хочет, чтобы ты ему перезвонила, – говорю я ей.

– Перезвоню.

Она возвращает стаканчик Корал, и я думаю, что она собирается взять ещё один.

– Пей с перерывами, ладно?

– Больше не буду. – Она качает головой. – Я не остаюсь.

Она начинает уходить, и я делаю шаг.

– Что? Куда ты идёшь?

– Всюду. – Она ухмыляется мне. – Хорошо повеселись сегодня.

Что?

Она уходит, а Арлет хватает меня.

– Давай. Танцуй.

Но я почти не слышу её, пока она тащит меня на танцпол. Дилан исчезает в дверях, и я, блин, в растерянности, потому что, если она злится на меня, она бы дала это понять. Если нет, то в чём проблема? Все здесь. Дилан не любит тусоваться в одиночку. Она любит людей. Почему она уходит?

Не успеваю я выйти на танцпол, как в дверях спортзала вспыхивает переполох, и весь зал затихает, кроме музыки.

– Мы пришли за предателями! – объявляет Столи в окружении Пиратов.

Он стоит там как минимум с десятком других парней, свет за их спинами слепит меня настолько, что я не могу всех разглядеть. Кейд здесь?

Они врываются внутрь, музыка, кажется, становится громче – или, может, это от криков, – и я слышу, как по трибунам спускаются чьи–то шаги.

Люди разбегаются и кричат, злясь, но одновременно и возбуждаясь.

Я хватаю Фэрроу за руку.

– Никакого оружия!

– Не обещаю!

Он уносится прочь, а я провожу рукой по волосам.

– Господи Иисусе.

– Выдайте их! – кто–то кричит в микрофон диджея.

Они пришли сразу после того, как ушла Дилан. Она была в курсе?

Телефоны наготове, все фоткают и снимают видео, а мне не хочется в этом участвовать.

Ученики спасаются в раздевалках, другие падают в толкотне, когда стробоскопы гаснут, а музыка становится только громче.

– Вызовите полицию! – кричит кто–то.

– Как будто они приедут, – говорит другой.

Я бегу к выходу, пробегая мимо Корал.

– Куда пошла Дилан?

– Она упомянула что–то о катании под дождём, – кричит она поверх шума.

Господи.

Я выбегаю на парковку, гром раскатывается по небу, а ветер рвет волосы.

– Дилан, где ты? – шепчу я себе.

Запрыгиваю в машину, еду по улицам, высматривая ее. Листья и мусор проносятся по дорогам, деревья гнутся под напором, и дождь вот–вот начнется. Ей не стоит ездить в такую погоду. Ей не стоит ездить даже с каплей алкоголя в крови. Мне не следовало отпускать ее.

Проезжаю мимо Нок–Хилла – переулок пустынный, все внутри – а затем поднимаюсь на Глотку Филана. Она знает, как лучше, но это не значит, что она послушается разума.

Поддаю газу в гору, медленно поворачиваю направо на повороте, выдыхаю, не видя ни следа ее, ни ее байка.

Спускаясь мимо доков, прочесываю район мельниц и замечаю что–то на дороге. Жму на тормоз, слыша, как шины скользят по асфальту.

Переключаюсь на парковку и открываю дверь. Выставив одну ногу, я встаю и смотрю вниз на Дилан, лежащую посреди улицы. На перекрестке.

Да вы издеваетесь.

Мне бы следовало беспокоиться, что она ранена, но ее байк припаркован у обочины, ее руки раскинуты прямо, ноги скрещены в лодыжках, и на лице – безмятежное выражение, пока волосы развеваются по щекам.

Я оглядываюсь – ни души. Ни машин.

– Что ты делаешь? – кричу я ей.

Она не открывает глаза, а я иду и останавливаюсь, стоя над ней. Тело гудит, взгляд притягивает полоска обнаженной талии ниже ее куртки.

– Ты знала, что Пираты собираются вломиться на вечеринку по случаю наводнения?

Мне даже не особо важно. Она чертовски ослепительна сейчас. Опасная, глупая и живая. Она моргает, глядя на меня.

– Пираты там? – спрашивает она.

И я понимаю, что она понятия не имела.

– Что ты делаешь? – снова настаиваю я.

Легкая улыбка трогает ее губы.

– Все улицы пусты, – говорит она мне. – Я всегда хотела попробовать это.

И несмотря на раздражение, которое, кажется, всегда со мной в последнее время, – беспокойство, досаду и смятение, – я больше всего хочу, чтобы этот момент длился всю ночь. Боже, она потрясающая.

Протягиваю руку, поднимаю ее на ноги, потому что она не может оставаться на улице, как бы сильно я ни хотел, чтобы она была счастлива.

Она отряхивает одежду.

– Мне не нужна защита, Хантер.

Я знаю. Но это не остановит меня от желания быть рядом с ней.

Она опускает глаза, и мне не нравится выражение на ее лице.

Сегодня с ней что–то происходит. Что случилось? Почему она не искала меня?

– Мне пора домой, – спокойно говорит она.

Домой.

В Фоллз?

Что это значит?

Она говорит это с окончательностью, будто все решила и нашла то, что искала, или смирилась с тем, что не нашла, и готова к тому, чтобы все это закончилось.

Что случилось?

– Дилан…

Но у меня нет шанса спросить ее. Черный грузовик Кейда с визгом тормозов останавливается рядом с нами, я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дирк и Столи выскакивают, хватают Дилан и втаскивают ее на заднее сиденье.

– Мы возвращаем ее! – кричит Столи, захлопывая дверь и высунувшись из окна со смехом.

В грузовике еще двое парней, но я не знаю, есть ли среди них Кейд.

Они уносятся, а я наблюдаю.

Но недолго.

Засовывая руку в карман за единственным, что у меня есть, я хватаю телефон, заношу руку и запускаю его, как чертов футбольный мяч, прямо в боковое зеркало со стороны водителя. Оно разбивается, он жмет на тормоз, а я впиваюсь пятками в асфальт, подбегаю к чертову грузовику и дергаю, чтобы открыть заднюю дверь.

– Мудак! – ревет Дирк, выпрыгивая.

Но мои глаза устремлены только на Дилан, которая сидит сзади с широко раскрытыми глазами. Я хватаю ее за ноги и притягиваю к себе, поднимая на руки.

Дирк хватает меня за плечо, но как раз в этот момент подъезжают Фэрроу и ребята.

Я ухожу от всего этого.

– Как мило с вашей стороны облегчить нам задачу, – издевается Фэрроу над ними, и за моей спиной начинается драка.

Но я просто продолжаю идти. Все, что я вижу, – это она.

Я передвигаю ее так, чтобы она обхватила ногами мою талию.

– Целый год ты принадлежала только ему, – говорю я ей, глядя вверх в ее голубые, как буря, глаза. – Еще неделю ты моя.

Хантер выходит из комнаты, громко хлопнув дверью.

Я сжимаю вибратор под подушкой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Я отпускаю игрушку и переворачиваюсь, зарываясь лицом в одну из его подушек, чтобы заглушить рыдания.

Я хочу быть его. Мы не просто играли. Для меня это было не так. Я не хочу, чтобы кто–то другой меня касался.

Я чувствовала его взгляд на себе с того момента, как вошла сегодня вечером в «Рэвэл».

«Ты выглядишь прекрасно».

Моя кожа горела. Простые слова, которые он говорил, когда мы были детьми, своим добрым голосом, смотря на меня большими глазами.

Я чувствую каждое слово так же, как каждое прикосновение. Я чувствую каждый взгляд так же, как его губы.

Я не хочу быть той маленькой девочкой, с которой он вырос. Я хочу, чтобы он касался меня, увёл куда–нибудь в тихое место, целовал меня и...

Я дрожу от слёз.

Я опять всё неправильно поняла?

То, как он вцепился в мои волосы в ванной. Его дыхание у меня в ухе. Его глаза и ощущение, что он борется с собой, чтобы не смотреть на меня всё время.

То, как он спросил, может ли он сделать со мной то, что сделал той ночью в ванной.

Я вообразила всё, что, как мне казалось, он чувствует. Мне хотелось услышать в его голосе желание или отчаяние, или что–то подобное, и я услышала. Я вообразила, что я – его.

Я вдыхаю, осознавая, что на этих простынях прошлой ночью он был с кем–то другим, и начинаю отстраняться.

Но они хорошо пахнут. Свежевыстиранные. Он пытался скрыть то, что сделал?

Дверь внизу снова и снова хлопает, и через минуту я слышу смех и музыку, разносящуюся по дому. Шаги становятся ближе, поднимаются по лестнице, а затем закрывается ещё одна дверь, возможно, напротив через коридор.

Фэрроу и его друзья вернулись. Доставая телефон из кармана, я начинаю набирать Кейда, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Мне не важно, кто выиграл ту драку после того, как Хантер вытащил меня из его грузовика, но я хочу убедиться, что он в безопасности.

Но вместо этого я просто проверяю Snapchat и вижу фотографию его руки, выложенную десять минут назад, на фоне приборной панели его грузовика. Его костяшки содраны.

Я качаю головой. С ним всё в порядке. Пусть весь мир знает, что он подрался – это же так круто.

Мне нужно убраться отсюда, и я не хочу, чтобы Хантер меня видел. Я иду спать, а завтра у меня тренировка.

Не успеваю я встать, как звонит телефон. На экране – имя Куинн.

Я отвечаю, делая паузу, прежде чем поднести его к уху.

– Привет, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Чем занимаешься?

– Ты так хорошо выглядела в той куртке, – напевает она.

Как...

Я вздыхаю, смахивая слёзы. Кто–то, должно быть, выложил моё фото. Опускаю взгляд, пытаясь натянуть куртку на живот.

– Она очень обтягивающая.

– Сказала бы, что идеальная.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки, её голос смягчает боль.

Я поднимаюсь с кровати, почти хватаю свой вибратор, но не хочу рисковать, чтобы вся чёртова школа внизу его увидела. Придётся вернуться за ним в другой раз.

– А ты чем сегодня занимаешься? – спрашиваю я её.

– Тусуюсь с родителями. – Я слышу, как она что–то жуёт. – Весь день провела в пекарне. Провела инвентаризацию, приготовила кое–какие вкусняшки для мамы.

– Завтра возвращаешься?

– Да, – отвечает она. – Но я вернусь на праздники.

А я её почти не видела, пока она была здесь.

– Извини, что меня... похитили прямо у тебя на глазах, – говорю я ей, не то чтобы я тогда сильно горевала, учитывая, чем закончилась та ночь, но сейчас я зла на это. Мы с ней и Аро здорово проводили время на катке.

Но она говорит:

– Всё в порядке. Визит удался. Мой отец был рад видеть Хантера прошлой ночью. Он на самом деле улыбался. Хантер, имею в виду.

Я киваю, потому что не знаю, что ещё сделать.

– Он был и у вас? – спрашиваю я. – После родителей?

– Нет, я тусовалась с Джаредом. Мы поехали к Мэдоку и задержались там, когда появились Джекс с Джульеттой. – Я слышу улыбку в её голосе. – Хантер и ЭйДжей играли в прятки на улице часа два, а потом мы все присоединились, но всё как–то заглохло, когда Джекс начал целоваться с Джульеттой и забыл искать остальных.

Я улыбаюсь, представляя, как они все прячутся за камнями и на деревьях полчаса.

– Мы все не ложились до полуночи, – продолжает она. – Прямо как в старые времена, только без тебя и Кейда.

Полуночи?

Он был в Фоллз до полуночи?

– И Кейда тоже не было? – спрашиваю я её.

– Я его вообще не видела, – говорит она. – Он куда–то ушёл после игры.

Я подхожу к окну, наблюдая, как дождь струится по стеклу, а молнии прорезают небо. Верёвка, ведущая на чердак, раскачивается на ветру.

– Ага, – бормочу я.

И тут всё, что я уже знала, но не хотела признавать, накрывает меня разом.

Я же знала.

И да, я так легко поверила. Потому что это было больно. Меня тошнило от мысли, что он не со мной.

– Завтра наверстаем, – говорю я. – Мне пора, ладно?

– Спокойной ночи, – щебечет она.

Я кладу трубку и засовываю телефон в задний карман, глядя в окно.

Он такой упрямый. Он позволяет мне думать о нём самое худшее, прямо как тогда, когда из его спальни вышла Джемма Леджер, и нам было по шестнадцать.

Конечно, позже я узнала, что он прятал её для Кейда, но я не понимала, зачем ему позволять, чтобы его так неправильно понимали.

Пересекая комнату, я высовываю голову в дверь и вижу, как из ванной выходит Мэйс. Она показывает мне язык по пути обратно вниз. Я слегка улыбаюсь, потому что я ей нравлюсь. Если бы нет, она бы просто проигнорировала меня.

Внизу грохочет музыка, комнаты наполнены воплями и громкими разговорами; я спускаюсь и вижу Хантера, Констина и Фэрроу за маленьким столиком. Хантер бросает кости, затем Фэрроу забирает их, чтобы сделать свой ход. Остальные стоят или сидят, заполняя гостиную слева и столовую справа. Автомобильные ключи Хантера лежат на столе рядом с ним, в центре разбросана куча наличных.

Я останавливаюсь рядом с ним.

– Я хочу прокатиться.

Я чувствую на себе взгляды остальных, но Хантер просто подбрасывает ещё купюр в кучу и снова бросает кости. Мой мотоцикл всё ещё в районе фабрик, но я не особо хочу кататься на нём. Я хочу ненадолго уехать отсюда с ним.

Он не смотрит на меня.

– Идёт дождь.

Фэрроу видит результат броска Хантера, усмехается и забирает все деньги.

– Мне скучно, – говорю я Хантеру.

– Иди наверх, – говорит он. – Ложись спать.

– Мне скучно.

Его челюсть напрягается, и я хочу, чтобы все просто ушли. Я хочу его для себя.

– Тогда прячься, – предлагает Фэрроу.

Он смотрит на меня, развлечённый, затем встаёт и объявляет:

– Все девчонки прячутся.

Круговая тишина, за которой следуют вздохи возбуждения.

– Только девчонки? – спрашивает какой–то парень.

В глазах Фэрроу вспыхивает озорная искорка – ну разве не старомодно предполагать, что мужчинам иногда тоже не нравится быть добычей.

– Да пофиг, – говорит Фэрроу. – Все, кто хочет, чтобы я их нашёл.

Раздаются визги и шарканье, пока все разбегаются, а я наклоняюсь, жду, пока Хантер не посмотрит мне в глаза, и в этот момент стаскиваю его ключи со стола и прячу в кулаке.

– Спорим, не ты первый меня найдёшь, – тихо говорю я.

Отступая, я избегаю лестницы, направляясь по коридору на кухню. Он не хочет играть, но здесь полно парней, которые захотят.

Ему это не понравится.

– Раз, два... – начинает отсчёт Фэрроу. – Три...

Развернувшись, я несусь на кухню, скрываясь из виду, и проскальзываю в узкую дверь на лестницу. Коди сидит за кухонным столом, рисует. Она поднимает на меня глаза и снова опускает их.

Я закрываюсь на винтовой лестнице и нажимаю на стену слева от себя, наблюдая, как панель скользит вправо.

Ступени здесь деревянные, в отличие от каменных в моём доме. Я бегу вниз, снова закрываю панель и спускаюсь в подвал. Я заметила вчера утром, когда мчалась через него, чтобы прокрасться в его спальню (по этой винтовой лестнице можно подняться прямо на второй этаж), что эта часть дома была отремонтирована, в отличие от моей. Логично, если этим домом пользовался Киаран, а соседний оставили разрушаться.

Быстрым шагом я прохожу через дверь подвала во двор, окружённый стеной, в то время как мой обнесён ржавым сетчатым забором. Дождь обрушивается на меня, мгновенно прилипая к выбившимся прядям на лице.

Держа ключи в руке, я выхожу через деревянную калитку слева, пробираюсь под окнами его дома и под деревом рядом с моим.

Его машина припаркована там, где он её оставил, когда вытащил меня, перекинул через плечо и понёс к себе в комнату.

Ему следовало просто прокатить меня, как я хотела. Теперь мне придётся бросить его Camaro в центре города, потому что я еду за своим мотоциклом.

Вставляя ключ в замок, я поворачиваю его и распахиваю дверь, но чья–то рука вылетает вперёд и снова захлопывает её.

Сердце замирает, когда я смотрю на узкие загорелые пальцы с проступающими под кожей венами. Вода стекает по его руке, а в окне, в свете с крыльца, я вижу наши отражения.

Он прижимается к моей спине, его подбородок лежит у моего виска.

– Я еду за своим мотоциклом, – спокойно говорю я. – Придётся меня остановить.

– Думаешь, я не смогу?

– Думаю, не сможешь.

И я наблюдаю, как он смотрит на меня в окно, пока я расстёгиваю молнию на узкой короткой курточке, которую дала мне Куинн, показывая, что под ней ничего нет. Ни футболки. Ни лифчика. Я не улыбаюсь и не ухмыляюсь.

Моё сердце пытается вырваться из груди.

Очертания моей груди вырисовываются из–под ткани, и он тяжело выдыхает, прижимая меня к мокрому стеклу.

– Дилан, – тяжело дышит он. – Мы на улице. Прекрати.

– Не могу.

Его рука обхватывает моё горло спереди, он склоняет голову, упираясь лбом в мои волосы, его дыхание согревает мне ухо.

– Ты вообще поняла бы сейчас, Кейд я или Хантер? – спрашивает он низким голосом. – Потому что ты, кажется, часто нас путаешь.

– Я знаю, что ты Хантер. – Я прижимаюсь к нему спиной. – Ты ощущаешься как он.

– И каков он на ощупь?

Жар его тела окутывает мою спину, я вдыхаю, поворачиваю голову и целую уголок его рта.

– Такой, что я позволю ему получить своё удовольствие, – говорю я. – На этот раз без игрушек.

Я подталкиваю его носом, захватываю его губу зубами, он стонет, и его рука слегка сжимается у меня на горле.

– Забирайся в машину, – приказывает он мне в ухо.

И я бы не смогла отказаться, даже если бы захотела. Он открывает дверь, и я, не выпуская из рук куртку, забираюсь внутрь.

Он залезает следом, закрывает дверь и зачесывает мокрые волосы назад.

– Ключи, – рычит он.

Я сжимаю их в кулаке, наблюдая, как в его глазах вспыхивает раздражение оттого, что я не подчиняюсь.

– Чёртовы Тренты обожают затевать драки, да? – выплёвывает он.

Да, пошёл ты. Я открываю дверь со стороны пассажира и хватаюсь за ручку, но не проходит и секунды, как он уже стоит на коленях, запирает дверь и хватает меня за ноги, так что я падаю на спину. Он нависает надо мной, хватает меня за запястье, и я пытаюсь вырваться, пока он выхватывает ключи из моего кулака.

Я вскакиваю, но он толкает меня обратно на кровать, не сводя с меня глаз. Он смотрит на мою грудь – моя куртка расстегнута, и твердые соски направлены прямо на него.

– И точно как Карутерс, ты не умеешь доводить дело до конца, – дразню я.

Он улыбается – вызов принят. Садясь на своё место, он заводит машину и включает передачу. Я пытаюсь приподняться, но он снова прижимает меня и хватает за пояс джинсов, удерживая лёжа на спине.

Он выезжает из Нок–Хилл, а я ворчу, пытаясь скинуть его руку. Я почти начинаю пинаться, но не хочу, чтобы он разбился.

Я слегка брыкаюсь, и он время от времени переводит на меня взгляд, наблюдая, как моя грудь покачивается в такт борьбе.

Мы едем вверх по склону, в лес, прежде чем он притормаживает и паркуется под деревьями. Он глушит двигатель, фары гаснут, а дождь заливает все стёкла.

Я наблюдаю, как Хантер встаёт на колено, стягивает через голову свою футболку и нависает надо мной. Он начинает одной рукой расстёгивать ремень, и моё сердце подскакивает к горлу. Я вздрагиваю, отрываю его руки от джинсов и взвизгиваю, когда он стягивает с меня куртку.

– В машине? – выдыхаю я. – Разве Карутерсы не делают это на сатиновом постельном белье с плотностью в тысячу нитей? Разве твоя кожа не слишком нежная для обивки сиденья?

Я сбрасываю его тело с себя и переворачиваюсь, тянусь к двери, но он стягивает с меня куртку до конца и снова прижимает меня спиной к сиденью.

– Мой отец никогда не возражал против заносчивости твоего отца, – шепчет он мне на ухо, одной рукой упираясь в подлокотник, а другую просовывая мне под грудь. – И знаешь почему? Потому что он знал, что последнее слово будет за ним. Он знал, что однажды один из его сыновей как следует повеселится с тобой.

Он толкается в мою задницу, нас разделяют джинсы, но я все равно чувствую его. Я закрываю глаза и чувствую, как становлюсь еще более влажной.

В заднем кармане вибрирует телефон, затем раздаётся звонок. Я тянусь к нему, но он успевает первым.

– Кейд, – говорит он. – Хочешь, чтобы я ответил?

– Что...

– Думаю, он приедет и спасёт тебя, если ты попросишь, – говорит он мне.

Но вместо этого Хантер опускает стекло, и я успеваю увидеть, как мой телефон вылетает в окно.

– Какого чёрта? – взрываюсь я, теперь сопротивляясь по–настоящему.

Боже, там идёт дождь! Я написала отцу, что позвоню завтра. Он спросит, почему я звоню с незнакомого номера, когда я воспользуюсь телефоном, который дал мне Хоук.

Я хватаюсь за дверь, пытаясь выкарабкаться из–под него, пока он снова поднимает стекло. Дождь брызгает на мои руки.

Он отпускает меня, я разворачиваюсь, отползаю к своей двери, скрещиваю руки на груди и хмурюсь.

Он стоит на одном колене, другая нога на полу, и мой взгляд скользит вверх по его длинному, подтянутому торсу, наконец опускаясь туда, где свободно сидят его джинсы.

– Я долго этого ждал, – говорит он мне.

Ждал чего?

Но он уже открывает свою дверь и вылезает. Без лишних слов он наклоняется, хватает меня за лодыжки и вытаскивает с переднего сиденья, беря на руки. Дождь падает на мою кожу, стекает с ресниц, пока он смотрит на меня, и, не успеваю я опомниться, как он захлопывает переднюю дверь и открывает другую, укладывая меня на заднее сиденье.

Я опускаю руки вдоль тела, обожая то, как его глаза скользят по мне.

– Я иногда так на тебя зла.

Он начинает забираться внутрь, дождевые капли с его волос падают мне на грудь.

– Насколько зла? – спрашивает он. – М–м?

Ныряя вниз, он захватывает один из моих сосков зубами и слегка покусывает. Я вздрагиваю, а затем постанываю.

– Настолько зла? – спрашивает он меня.

Затем он слизывает с меня воду, беря в рот как можно больше моей груди.

Мои веки трепещут, мурашки бегут под кожей.

Я выгибаю спину, давая ему больше.

– Ещё.

– Настолько зла? – продолжает он, целуя и лаская языком.

Расстёгивая мои джинсы, он стягивает их с бёдер, обнаруживая, что на мне нет трусиков, так же как не было и лифчика. Он смотрит на меня, между моих ног, и я жду, когда он начнёт расстёгивать ремень. Расстёгивать свои джинсы.

Но вместо этого он сжимает моё бедро, проводит большим пальцем вдоль, раскрывает меня, прежде чем опуститься ниже и накрыть мой клитор своим ртом. Я содрогаюсь, влажное тепло его языка посылает ударную волну по всему моему телу.

– Пожалуйста, Хантер, не делай этого.

Он мгновенно останавливается, его губы замирают надо мной, а я чувствую его тяжёлое дыхание, вцепившись ему в плечи.

– Я... – Я не знаю, как спросить. – У... У меня нормальный вкус?

Он опускает голову, его мокрые волосы скользят между моих ног.

– Я не хочу останавливаться, – умоляет он. – Пожалуйста, не останавливай меня снова.

Я киваю, и он стаскивает с меня остатки одежды, приподнимает мои колени и широко раздвигает ноги. Я инстинктивно пытаюсь слегка прикрыться от смущения, но он уже снова наклоняется, чтобы попробовать меня на вкус. Я стону, обхватываю его голову и подаюсь бёдрами навстречу его рту, пока он сосёт, лижет и проникает в меня языком.

Я вздрагиваю.

– Ах...

– Чёрт, – шепчет он, проводя кончиком языка вверх по обеим сторонам моего клитора, а затем мягко засасывая его.

Я стону, двигая бёдрами. Его рука поднимается, сжимая мою грудь, пока я трахаю его рот, а я вплетаю пальцы в его волосы, чувствуя, как нарастает оргазм. Он снова и снова лижет меня, затем сосёт, и я слышу его стон.

Оргазм накатывает, но я не хочу кончать вот так.

Часть его тела всё ещё под дождём, я впиваюсь пальцами в его спину, чувствуя холодную кожу. Я сажусь, заставляя его подняться, и начинаю расстёгивать его ремень.

– Закрой дверь, – говорю я ему, глядя в глаза. – Я хочу, чтобы ты был внутри меня.

Я расстёгиваю его джинсы, но он хватает меня за запястья.

– Ты уверена? – спрашивает он.

И я улыбаюсь, потому что он, как всегда, в первую очередь думает обо мне.

Я высовываю язык и провожу им по его животу, прежде чем слегка прикусить его зубами.

– А как ты думаешь, почему я вообще только с тобой так себя веду, Карутерс?

Он прижимает меня обратно к сиденью, вжимается в меня всем телом и накрывает мой рот своим. Я обвиваю руками его шею, чувствуя на его губах свой собственный вкус. Я стону, поцелуи становятся жёстче и быстрее, под моей кожей будто взрываются хлопушки, пока его губы скользят вниз по моей шее. Он продолжает двигаться ниже, под грудью, по животу, а затем кусает изгиб, где бедро переходит в таз.

– Хантер, – стону я.

– Ты всё ещё принимаешь противозачаточные? – выдыхает он.

Я киваю. С пятнадцати. В нашей семье все всё знают друг о друге. Мама сказала, что это чтобы наладить цикл, но я почти уверена, что все родители используют это оправдание.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Можно без презерватива? – спрашивает он. – Я хочу... – Он сглатывает. – Я хочу всё чувствовать в свой первый раз.

Его первый раз...

Мы оба первые друг для друга.

Я смотрю ему в глаза и шепчу:

– Можешь кончить в меня.

Я хочу этого.

Он снова набрасывается на меня с поцелуями, и я чувствую только его. Запах Хантера, который я знаю всю свою жизнь, – запах его кожи, зубной пасты и геля для душа.

Он нащупывает и высвобождает себя, и головка его члена касается моего входа. Я задерживаю дыхание.

– Что ты там говорила про Карутерса, который не доводит дело до конца? – дразнит он.

Я моргаю. Что?

– Да, я так и думал, что ты это скажешь, – ухмыляется он, скользя своими губами по моим.

– Заткнись, – задыхаюсь я.

Он входит в меня, и я вздрагиваю.

– Хантер... – всхлипываю я. – Я волную...

Но он уже снова делает толчок.

И ещё один.

Я дышу поверхностно, чувствуя, как растягиваюсь, когда он погружается в меня, его бёдра вновь и вновь прижимаются ко мне. Я обнимаю его тело, чувствуя, как он задыхается, и после ещё нескольких движений боль уходит.

Я прижимаюсь лбом к его груди, сжимая его бёдрами, на минуту застыв в оцепенении.

Он берёт моё лицо в руки и откидывает мою голову назад, глядя мне в глаза.

– С тобой всё в порядке?

Я слегка расслабляю ноги, раздвигая их шире.

– Не останавливайся. – И целую его в губы, снова откидываясь на сиденье и позволяя ему смотреть на меня, пока я двигаюсь под ним.

Меньше чем через минуту его губы снова на моих, наш ритм ускоряется, он хватает меня за задницу, погружаясь всё глубже.

Его член ударяет в нужную точку, заставляя всё моё тело содрогнуться, и я стону ему в губы.

– Продолжай делать так, – умоляю я. – Прямо там. Да.

Упираясь одной рукой в дверь, он приподнимается, чтобы видеть меня, пока движется.

– Так хорошо... Ты туже, чем моя, блять, рука.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. Мне нравится это слышать.

Он скользит внутрь и наружу, а я вращаю бёдрами в такт ему, глядя вниз, как он входит и выходит. Я притягиваю его к себе сильнее и быстрее, оргазм снова нарастает, дразня и поднимаясь.

Я снова и снова поскуливаю.

– Кончи в меня, – умоляю я, касаясь его губ своими.

– Скажи ещё раз.

Я касаюсь его губ своими.

– Кончи в меня.

Он стонет.

Я беззвучно шевелю губами: «Кончи в меня».

– О, Дилан...

Он приподнимается, а я выгибаю спину, принимая то, что он уже не может сдержать. Он делает жёсткий толчок, а я обвиваю его ногами, держа его, пока он проникает всё глубже и глубже. Мои глаза закатываются, когда оргазм наконец прорывается, накрывая меня, и я кончаю, дрожа под ним.

Его тёмно–русые волосы прекрасно растрёпаны и падают на глаза, когда он стонет у моих губ.

– Чёрт, Дилан.

Он делает один сильный толчок, затем ещё один, и... ещё раз, изливаясь в меня. Выдохнув весь воздух из лёгких, он опускает свой лоб на мой. Я держу его, проводя большими пальцами по его щекам и чувствуя дождь или пот – я не знаю, но что я точно знаю, так это то, что мне понравилось всё, что здесь произошло.

Через минуту он приподнимается, слегка выходя из меня, и именно тогда замирает, и вздрагивает.

– Что? – спрашиваю я.

Он просто моргает, а затем качает головой.

– У меня нет полотенца.

А затем он смеётся, скорее про себя, и я чувствую, что что–то упустила.

Опустившись снова, он спускается ниже, обхватывая мою голову руками.

Я улыбаюсь, но стараюсь скрыть это.

– Что? – на этот раз спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Я тоже была твоей первой.

Он выбрал меня, как и я выбрала его, но, вспоминая все эти годы, я думаю, насколько это вообще было выбором. Находясь здесь и сейчас, мне интересно, как я не предвидела этого.

– Ну, ночь ещё только начинается. – Он касается своим носом моего. – Хочешь стать также моей второй и третьей?

Я снова обвиваю его ногами и прячу улыбку у него на шее.

Глава 20. Хантер

Я отправилась в единственное место, где хотела быть. Не к Петле. Не к другу, не к Аро и не к Куинн.

Домой.

Я залезаю на дерево между моим домом и домом Хоука, не особо пытаясь спрятаться, но благодарная за укрытие.

И за вид.

Улица, на которой я училась кататься на велосипеде. Улица, которая выглядит потрясающе, усыпанная осенними листьями, в районе, который чудесно пахнет летними вечерами – травой, грилем и репеллентом.

Но я едва могу поднять глаза. Слёзы капают мне на руки, пока я тереблю пуговицу на рубашке.

Я думала, что, возможно, люблю его.

Но нет.

Я приняла нашу связь за нечто большее, чем она есть, и, может, это было необходимо, чтобы оказаться здесь. Нам нужно было почесать эту зудящую рану, чтобы перерасти её, иначе мы бы всегда задавались вопросом.

Но это больно.

Другие девушки, с которыми я говорила, почти всегда говорят одно и то же. Их первый раз был ужасен. Они плохо его помнят, и чувствовали после... только опустошение. Будто они ничего не значили для того человека.

Прошлой ночью я так не чувствовала. Я нервничала, но была уверена. Будто он видел только меня.

Теперь же всё кажется ложью, потому что это была всего лишь гонка. Как тот грузовик, которым они должны были делиться, но который на самом деле всегда был только Кейда.

Очко Хантеру. Счёт сравнялся.

Слёзы продолжают капать.

По улице с рёвом проносится мотоцикл, его двигатель слышен ещё до того, как сам байк появляется в поле зрения. Краем глаза я вижу, как он влетает, резко сворачивает вправо, на нашу подъездную дорожку, и, не поднимая головы, понимаю, что это Ной.

Я сижу, надеясь, что он меня не увидит. Листья на дереве редкие. В это время года я не так уж невидима.

Но через мгновение он снимает шлем и заглядывает за угол дома. Я снова опускаю взгляд, не машу.

Он подходит: одна рука в кармане, в другой – прозрачный пластиковый пакет с чем–то, похожим на сахарную вату. Он останавливается под деревом и смотрит вверх, но, когда я ничего не говорю, просто подпрыгивает и забирается ко мне.

Карабкаясь по веткам, он плюхается на ту, что тянется к моей комнате, и поворачивается ко мне лицом.

Мой голос хриплый.

– Я не хочу разговаривать.

– Ничего, – говорит он. – Я привык быть тем, кто болтает.

На самом деле я хотела сказать «я хочу побыть одна», но я не могу быть грубой с Ноем.

Можно было бы подумать, что он захочет съехать и жить отдельно, но нет, он обожает жить в семье. Даже если его постоянно поучают в наших попытках его цивилизовать. У моего отца чуть не случился припадок, когда приехала полиция из–за того, что Ной сжигал мусор у нас во дворе.

Тогда–то он и узнал, что мусор у нас выставляют на обочину для вывоза – прямо как в семьях по телевизору.

А моя мама завизжала, когда зашла в гараж и увидела, как Ной спускает кровь с обезглавленного оленя, которого купил у одного из своих новых друзей, ходившего на охоту утром. Он собирался приготовить нам рагу или что–то вроде того.

Она убежала, ее чуть не стошнило. Джеймс просто включился и стал помогать Ною.

Он обожает здесь жить. Говорит, что ему ещё нужно взрослеть.

Он открывает пакет, отщипывает немного сахарной ваты и протягивает ее мне.

Я беру немного. Синяя – моя любимая.

Кладу её в рот, сахар рассыпается на мелкие крупинки, а вкус ярмарок и праздников тает на языке. Солнечный луч на мгновение падает на щёку, и я почти улыбаюсь.

– Вкусно.

Он кивает, откусывает ещё и смотрит на улицу. Наверное, взял ее на параде. Он видел драку?

– Я вырос в окружении тысяч деревьев, – говорит он. – Но почти никогда на них не лазил.

Он снова протягивает мне пакет, и я беру ещё немного.

– Люди едут в Чапел–Пик ради гор, катания на лыжах зимой, пеших походов и внедорожников летом, пейзажей...

Я моргаю, и ещё одна слеза скатывается по щеке.

– Звучит красиво, – бормочу я.

– Я ненавидел это.

Я резко поднимаю на него глаза, и он усмехается.

– Мне нравятся люди. – Он пожимает плечами, жуя и проглатывая. – Я хотел соседей, шум, культуру...

Культуру? Я хмурю брови, он замечает и откидывается назад с видом оскорблённого.

– Да пошла ты, мне нравятся пьесы и всё такое.

Наконец я слегка улыбаюсь.

Он продолжает, снова уставившись на улицу.

– Мы были так изолированы там, наверху, и я не помню времени, когда эти величественные горы не казались бы мне стенами.

Не могу представить, как можно заскучать от такого вида каждый день, но уверена, что это так. Ко всему привыкаешь.

И уединение было бы тяжёлым. Я похожа на Ноя. Мне нравится движение.

– А когда мы кого–то и видели, – говорит он, – это была всё та же старая хрень. Ты меняешь одних и тех же девиц в своей постели, решив жить настоящим, потому что единственное, что поднимает тебя с утра – мысль о банке пива, которую ты откроешь в пять вечера, и о том, кого трахнешь этой ночью.

Я смотрю, как он уставился на улицу, и сердце вдруг начинает биться чаще. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил.

Не уверена, шокирована ли я или просто ценю, что в этом доме со мной разговаривают не как с ребёнком.

– Но я продолжал это делать. – Его голос звучит напряжённо. – День за днём, год за годом, потому что я не знал, найду ли то, что хочу, если уеду. – Он замолкает, тяжело дыша. – Не думаю, что я бы вообще уехал, если бы она не уехала первой.

– Кто?

Наконец он смотрит на меня.

– Сводная кузина, вообще–то. – Он достаёт ещё сахарной ваты. – Как ты с Хантером и Кейдом.

Он предлагает мне ещё, но я забыла съесть то, что у меня в руке. Я запихиваю её в рот.

– Я оставался несчастным, – он сглатывает, – потому что слишком боялся уехать и рискнуть потерпеть неудачу. Калеб не проронил ни слова с четырёх лет. А мой отец перестал понимать, зачем он живет. Страх разлагал нас.

Он рассказывал о Калебе. Его старшем брате.

– И однажды, – он говорит, делая паузу, чтобы улыбнуться, – она приходит в наш дом, и мы снова начинаем бороться за свою жизнь, потому что теперь у нас есть то, что мы не хотим терять.

– Её там больше нет?

– Нет.

Он сказал, она уехала первой.

– Она нашла то, чего хотела, но не то, что ей было нужно. – Мы оба тянемся за новой порцией сахарной ваты. – Так что... эта восемнадцатилетняя девушка, отчаянно влюблённая, разбивает себе сердце и уходит, потому что не хочет тратить ни секунды больше на того, кто лишает её душевного покоя.

Грудь ноет и сжимается, глаза снова наполняются слезами, и я не знаю, почему. Мой дедушка говорил, что люди, которых ты пускаешь в свою жизнь, должны оставаться в ней, потому что делают её лучше. Если они делают её хуже, тогда...

Просто трудно, когда иногда это так приятно.

Взгляд Ноя смягчается.

– И я подумал: если она смогла, смогу и я. И когда она так и не прибежала назад, мой брат сделал то, чего никогда раньше не делал, – тоже уехал из Чапел–Пик. Чтобы найти её.

Чтобы последовать за ней.

Так что...

Я широко открываю глаза.

– Вы делили девушку с братом?

Он смотрит на меня секунду, затем отмахивается.

– М–м–м, не только с братом, но расскажу тебе подробнее, когда вырастешь.

Что?

Я моргаю, качая головой. Неважно.

– Я к тому, – продолжает он, – что ты сильно опережаешь график.

Я не отвожу от него взгляд. Правда?

– Ты точно знаешь, кто ты, и для чего создана.

Он имеет в виду – в отличие от него.

– Не забывай об этом и продолжай двигаться вперёд.

Я пытаюсь улыбнуться, но подбородок дрожит слишком сильно.

– Выбора нет, – говорит он.

Да, я знаю, кто я. Мне нравится быть той, кто я есть.

И я точно знаю, чего хочу.

Мой отец подъезжает на одном из грузовиков JT Racing, сзади на прицепе закреплены два мотоцикла и снаряжение. Ной сминает пустой пакет от сахарной ваты, бросает на меня последний взгляд и спрыгивает вниз, чтобы присоединиться ко всем.

Джеймс вылезает с заднего сиденья, мой дядя Джекс – с другой стороны, а мама выходит из передней.

Папа подходит к заднему борту, поднимает крышку и достаёт холодильник. Они все были на параде, но он не приносит работу домой. Должно быть, они собираются на какое–то мероприятие.

Я вытираю глаза и слезаю, стараясь не прятать руки в карманы, пока подхожу, но всё равно прячу.

Папа смотрит на меня, прерывая свои дела.

– Привет, – говорю я.

Он смотрит на меня несколько секунд, в глазах – улыбка.

– Привет, малышка, – почти шепчет он.

Джекс проходит мимо, за моей спиной.

– Держишься подальше от неприятностей?

– Никогда, – дразнюсь я вполголоса.

Я моргаю, всё ещё чувствуя слёзы. Знаю, что глаза красные.

Я указываю подбородком на прицеп с мотоциклами.

– Что по расписанию на сегодня?

– Авиашоу, – говорит он мне. – У них будет ангар для выставок, инженеры...

– Робототехника, – вставляет Джеймс.

Я наблюдаю, как мой младший брат проходит мимо с ящиком всяких приспособлений и передаёт его нашему отцу.

– Мы писали и звонили, – добавляет Джеймс. – Чтобы узнать, не хочешь ли ты поехать с нами, но кто–то не любит отвечать на телефон.

– Тш–ш–ш, – говорит ему папа.

Я не говорю им, что мой телефон сейчас лежит на мокрой лесной земле в Уэстоне.

А значит, и Хантер не может до меня дозвониться, если пытается. Пока что меня это устраивает.

Я сглатываю, делая небольшой шаг ближе к отцу.

– Нужна помощь?

Он слегка улыбается, и его плечи заметно расслабляются.

– Да.

Я не выдерживаю, не могу смотреть ему в лицо, но всё равно подхожу, обнимаю отца за талию и прижимаюсь головой к его груди. Он тут же обнимает меня в ответ.

Не знаю, думает ли он, что мне грустно из–за нашей ссоры, или он видел драку на параде и понимает, что что–то не так, но он просто спрашивает:

– Хочешь поговорить?

– Пока нет.

И он не настаивает. К счастью.

Мама подходит, достаёт с переднего сиденья подстаканник и протягивает мне клубничный молочный коктейль.

Я смеюсь, принимая его.

– Так вот зачем тебе понадобился лишний, – говорит папа ей.

– А откуда ты знала, что я буду здесь? – спрашиваю я её.

– Твой папа и Джекс установили несколько камер. – Она указывает на одну у входной двери и на другую на углу дома. – У нас всех есть приложения на телефонах. Он был уверен, что кто–то проник в дом позавчера ночью.

Хантер.

Я потягиваю коктейль через соломинку, ничего не говоря. Если я скажу им, что он пробирался внутрь, придётся объяснять, зачем.

Джекс и Джеймс продолжают носить снаряжение, укладывая всё в кузов грузовика.

– У меня есть время на быстрый душ? – спрашиваю я.

Папа кивает.

– Я упакую холодильник.

– Я возьмусь за закуски! – кричит Джеймс.

Но мама останавливает его.

– Ты упакуешь только чипсы. – Она обнимает его за плечо, ведя в дом. – Давай–ка ты поможешь мне с закусками, как насчёт этого?

Я только слышу его недовольные крики, пока следую за ними.

– Мам, даже ты сама не хочешь есть миндаль и морковные палочки, которые ты упаковываешь, – говорю я ей.

Она возражает, не оборачиваясь:

– Но мне всё равно нужно класть их туда, чтобы казаться хорошей матерью.

Папа и Джекс усмехаются позади нас.

– Эти Пираты... – Дикон смеётся, потирая висок, пока мы слушаем, как Пират и Бунтарь выясняют отношения наверху, прямо над нашими головами. – Гребаные кролики, – говорит он, держа между пальцев зажжённую сигарету. – Прямо как она.

Она.

Он смотрит на меня, пока я сижу в одном из наших мягких кресел в гостиной, а изголовье кровати наверху бьётся о стену.

Мы стояли на кухне, когда она вбежала. Мы слышали шаги на лестнице, приглушённые разговоры, спор, ощущение борьбы, так что мы остались поблизости, но затем послышались стоны.

И что–то вроде криков, но это были крики от удовольствия. Те, что мужчины обожают слышать, потому что делают что–то правильно, а не плохо.

Нам стоит уйти сейчас.

Дилан Трент снова кричит, и я закрываю глаза, почти вспоминая вкус таких стонов. Почти.

Уинслет МакКрири не заслужила того веселья, что испытала в этом доме.

– Прямо… как… она, – воркует Дикон, улыбаясь мне. – В той комнате было так темно, что она почти не различала нас.

Он отводит взгляд от Дикона, вспоминая, как они с Уинслет впервые оказались в той самой комнате, где сейчас находятся Дилан и Хантер.

Она знала, кто есть кто. Она всегда знала.

Она, блин, выставила меня. После того как я дважды довёл её до оргазма.

Она провела больше времени с моими друзьями на этой неделе, чем со мной. Если она не тренируется с Мэйс или Фэрроу, то остаётся после уроков помогать Коди и Корал рисовать плакаты для чирлидерш в художественном классе. Я почти не разговаривал с ней с тех пор, как мы разошлись в её комнате в понедельник.

Я стою перед зеркалом, сжимаю штангу обеими руками и сгибаю руки в локтях. Снова и снова поднимаю гриф к груди.

Я не выдержу ещё одной ночи без неё.

Фэрроу усаживается на скамью рядом со мной, начинает качать пресс с мячом.

– Ты идёшь сегодня.

– Знаю, – отвечаю я.

Не так много людей, которым я позволю указывать мне, что делать или куда идти, но от вечеринки Кейда я прятаться не буду.

– Она с тобой? – спрашивает он.

– Это ей решать.

– Типичный ответ Карутерса. – Он садится, поворачивается из стороны в сторону и снова ложится. – Скажи как Пирс.

– Пошёл ты.

Он усмехается.

– Уже лучше.

И это всё ещё не ответ. У меня его нет. Дилан знает о сегодняшней вечеринке у бассейна. Игроки и их пары. Я пытался загнать ее в угол, но она не заслуживает того, чтобы снова оказаться между мной и Кейдом, и я уверен, она этого тоже не хочет.

– Знаешь, я многому научился у твоего деда, – говорит Фэрроу, почти не сбивая дыхание. – И одна из самых важных вещей – то, что по–настоящему важное нельзя доверять никому другому.

– Что мне делать? – Я расправляю плечи и начинаю новый подход. – Притащить её силой?

– Да.

– Её гордость не позволит ей сдаться, – говорю я ему. – Я не заслужу её таким образом.

– И это то, что тебе нужно понять о той, кто в тебя влюблён, Хантер. – Он бросает мяч и садится. – Она хочет тебя. Она отчаянно хочет тебя, но она злится, и ты, скорее всего, это заслужил. Поэтому, чтобы она не чувствовала, что сдаётся и теряет власть, тебе придётся с ней бороться. – Он хватает полотенце, вытирая пот со лба. – И я обещаю, она этого хочет. Не бойся борьбы, чувак. Пусть злится. Она может злиться на вечеринке. Мне плевать.

Он берёт штангу, нацепляет блины, снова ложится на скамью и делает французский жим.

Той, кто в тебя влюблён...

Он прав? В понедельник днём в её комнате всё было не нежно. Это был почти секс из ненависти. Мы оба злились, устали, были на взводе и неистовствовали, она даже была немного жестокой. Эти укусы, господи.

Но ей тоже было мало.

Я бросаю взгляд на Фэрроу.

– Я никогда не знаю, ты на самом деле мудр или просто говоришь чушь с такой уверенностью, что мне хочется тебе верить.

Он хмыкает, снова и снова поднимая штангу.

– Если сегодня ляжешь спать один, думаю, мы это выясним.

Я невольно усмехаюсь.

– А кого приведёшь ты?

– Ты шутишь? – повышает он голос так, что его слышно на всю клетку. – У всех Пиратов будут пары. Вопрос не «с кем я иду?», а «кого из них я выбираю?»

Парни заходятся в вое и хохоте, Кэлвин колотит кулаком по сетке.

Мне хочется позвонить родителям и убедиться, что они знают, во что ввязываются, но я подозреваю, что Кейд затеял вечеринку в среду вечером именно потому, что их случайно не будет в городе. Он выложил приглашение в свой секретный аккаунт, в конце концов, чтобы они не увидели.

Саботировать это было бы свинством, и я не хочу, чтобы он думал, будто я боюсь появляться.

Я моюсь в раздевалке, дополнительная вечерняя тренировка – последняя перед игрой. Тренер велит нам отдыхать до пятницы. Проходя мимо художественного класса, я вижу, что он пуст, а когда выхожу на парковку, мотоцикл Дилан и машина Корал уже исчезли. Должно быть, они закончили с плакатами.

Я еду домой, слова Фэрроу крутятся у меня в голове.

Я люблю её.

Она общительная. Я – нет. Она обожает толпу и шум. Я – нет. Она ненавидит школу, а я мог бы учиться вечно. Она готова рисковать жизнью ради острых ощущений, в то время как я слишком долго взвешиваю решения. Она так похожа на Кейда, но так идеально подходит моему сердцу, словно была вырезана из него. Оно всегда принадлежало ей.

Я паркуюсь у обочины перед домом. Её мотоцикл стоит у соседнего, я вылезаю и колеблюсь.

У меня осталось четыре ночи с ней. Я больше не буду драться.

Флетчер протирает окна гаражных ворот, которые служат стеной в его мастерской, и я подхожу. Заходя внутрь, я провожу рукой по волосам и киваю ему.

– В понедельник тебя не хватало, – говорит он, откладывая тряпку и чистящее средство.

– Проблемы с девушкой.

Он улыбается.

– Это хорошие проблемы.

Если ты так говоришь.

Он кивает.

– Вижу, ты подстригся.

– Без обид, – я усаживаюсь в его парикмахерское кресло. – Мамы, понимаешь? Но побриться не помешало бы.

Не то чтобы у меня уже росла полноценная борода, но перед сегодняшним вечером нужно освежиться.

Кресло откидывается, и я вместе с ним. Закрываю глаза, пока он оборачивает моё лицо горячим полотенцем.

Возможно, я здесь в последний раз. У меня осталось всего четыре ночи, прежде чем я вернусь домой, как и обещал родителям.

Хотя я мог бы приезжать сюда каждую неделю, правда? Отец был бы рад делать это со мной. Это могло бы стать нашим еженедельным ритуалом.

Жар проникает в щёки, создавая ощущение, будто волоски втягиваются под кожу, но в хорошем смысле. Я слышу, как Самсон достаёт инструменты, вытирает их, а затем подходит и плотнее прижимает полотенце к моему лицу.

А Кейд хотел бы приходить сюда? Не представляю его сидящим спокойно во время бритья. Кажется, он тормозит ещё меньше, чем я.

Через минуту полотенце убирается, тёплая пена ложится на кожу, и Самсон ведёт опасной бритвой вверх по моей шее, пока я запрокидываю голову.

Я смотрю на фотографии на стене.

– Мой дед часто сюда заходил в те времена? – спрашиваю я.

– Заходил. – Самсон скользит бритвой по моему горлу. – До сих пор иногда заглядывает.

– Почему он позволил этому городу прийти в упадок, если он так его любил?

Самсон сосредоточен на своём деле, вытирает лезвие о ткань на плече и снова подносит к моему лицу.

– Он не Бог, Хантер.

Я знаю, но посмотрите, что моя семья – и семья Дилан – сделала для Шелбурн–Фоллз за то же время. Фоллз не считался богатым районом, когда рос мой отец. Наш дом был одним из первых такого размера, когда его построили, а теперь там целый квартал таких же. С Джексом, управляющим треком и летним лагерем, Джаредом и ДжейТи Рэйсинг, и моим отцом, привлекающим новый бизнес, город стал местом, куда приезжают люди. Мой дед не менее умён и не менее вовлечён. Он, в конце концов, сохранил здесь дом.

Мне нужно знать, почему он позволил ему попасть в руки Грин–стрит, особенно с учётом...

Я медленно выдыхаю, пока бритва скользит по моей щеке.

– Ты знаешь, что Фэрроу – сын моего деда, да?

Самсон не дрогнув вытирает бритву и снова ведёт по моей коже.

– Ты знаешь, что она в том доме не одна, да?

Я сжимаю пальцы на подлокотниках, забывая о деде и Фэрроу.

Я не видел ни одного человека, входящего или выходящего из того дома, кого бы я не знал.

Но...

К тому же, он никогда не казался по–настоящему заброшенным. У него всё ещё есть владелец.

Флетчер заканчивает, я расплачиваюсь и иду через дорогу к дому Дилан.

Поднимаю руку, чтобы постучать, на мгновение замирая.

Карутерс покончил бы с этим сейчас. Перекинул бы её через плечо, невзирая на то, как сильно она бы брыкалась и кричала.

Пирс знает, что получит желаемое – в конце концов – так что наслаждается прелюдией.

Я стучу, и через несколько секунд Дилан открывает.

– Ты нужна мне сегодня вечером, – говорю я ей.

Мой Хантер.

Он всегда был моим Хантером, правда?

Но я не могу быть его, входить в этот дом с грузом гнева Кейда и делать вид, что мы сможем быть счастливы на барбекю, днях рождениях и в Рождество. Не сможем.

Я распахиваю одну из стеклянных дверей и вылетаю на палубу бассейна.

– Ты грёбаный лжец, – говорю я в спину Кейду, и мне плевать, кто меня слышит.

Он наливает себе выпить.

– И не только...

– Я тебе не нужна, – рычу я. – Его здесь не было целый год. А я была. Мы были вдвоём. Зачем ты устраиваешь всем этот ад?

Он перескакивает от одной девушки к другой, но никогда не приглашал меня и даже не пытался остаться со мной наедине.

Он поворачивается ко мне лицом, на его губах застыла ленивая улыбка.

Я не могу остановиться. Выбиваю стакан у него из рук, и он улетает куда–то в сторону.

– О–о–о... – бормочет кто–то, когда всё больше людей замечают нас и начинают наблюдать.

Кейд приподнимает бровь, приближаясь ко мне.

– Если бы я сделал шаг, что бы произошло?

Он впивается в меня понимающим взглядом, и я сжимаю челюсть.

– Ты бы позволила мне продолжать? – настаивает он. – Позволила бы, да?

Я прищуриваюсь, сжимая кулаки.

– Да, думаю, ты бы позволила. Может, Хантеру стоит это знать, – дразнит он. – Что он просто утешительный приз, Дилан.

Я замахиваюсь и бью его по лицу. Его голова дёргается в сторону, по моей ладони разливается огонь, но я не жалею. То, как он говорит о Хантере...

Я сокращаю расстояние и говорю тихо, почти шёпотом.

– Среди девчонок вокруг не было никого, кто любил бы то же, что и я, – говорю я дрожащим голосом. – Кататься на квадроциклах или мотоциклах. Никто из них не интересовался машинами. У меня были ты и Хантер. – Я смотрю на него, его лицо всё ещё повёрнуто в сторону, глаза опущены. – Я равнялась на тебя. Особенно, когда мы были младше, потому что ты занимал собой всё пространство в любой комнате, и тебе правда было плевать, что думают люди. – Слёзы текут по моему лицу. – Я смотрела на тебя и поняла, что твой секрет не в том, чтобы быть собой. А в том, чтобы любить быть собой. Если бы я смогла найти это в себе, тогда... мне не о чем было бы волноваться. Ни о чём из того, что я могла контролировать, по крайней мере.

Кейд когда–то был таким впечатляющим. Я не хотела его. Я боготворила его.

– Ты заступался за меня, когда мы были детьми, – шепчу я, сдерживая рыдания. – Ты был сильным, и ты всегда выигрывал.

Всегда. Я думаю, когда–нибудь его сила в работе с толпой, заключении сделок или распространении влияния, будет соперничать с отцовской.

Я пожимаю плечами.

– Ты выиграл.

Его брови хмурятся, и я вижу, как напрягается его челюсть.

– Через несколько дней я вернусь домой, – говорю я ему, – а следующим летом уеду – в колледж или на тренировки, и Хантер останется один. И я останусь одна, но оно ведь того стоило? – Я делаю паузу, пытаясь сдержать печаль. – Я рада, что это был он.

Я забираю со столика свою одежду и рюкзак и ухожу, проходя обратно через дом и выходя за парадную дверь.

Натянув одежду, я сажусь на мотоцикл и срываюсь с места, вылетая с подъездной дорожки прежде, чем Аро или кто–то ещё попытается меня остановить.

Когда я выезжаю на шоссе, я замечаю в зеркале заднего вида Хантера, выходящего из дома и смотрящего мне вслед.

Я плачу под шлемом, слёзы так застилают глаза, что мне приходится съехать на обочину. Я снимаю шлем и даю слезам волю.

А потом улыбаюсь сквозь рыдания.

Каким же инстинктивным это было в тот момент. В тот миг, когда он признался, что сделает то, что причинит ему самую сильную боль, если это сделает меня счастливой.

И в то же мгновение я поняла... К нему я тянулась. Не к Кейду.

Я никогда не хотела отпускать Хантера.

Если бы она любила меня, то не теряла бы надежды. Она бы пыталась. Да, праздники и вечеринки будут отстойными из–за того, что Кейд злится – а я не хочу, чтобы он страдал, – но теперь эти мероприятия будут не менее неловкими. Каждый раз, когда я буду видеть ее, я буду хотеть ее, и она будет это знать.

Я закрываю глаза, разминаю шею и перехожу к жиму от груди. Делаю глубокий вдох, пытаясь выбросить ее из головы.

Тренер велел нам не ходить в зал и отдыхать, но мы уезжаем на игру через несколько часов, а мне не хочется сидеть дома с Фэрроу. Лучше занять себя.

Сквозь дверь автомастерской я слышу, как машины с визгом вылетают с парковки. Сегодня на занятиях был полный хаос – никто не думал ни о чём, кроме игры. Команда поддержки и оркестр в спортзале уплетают сэндвичи, приготовленные на заказ родителями, а моя команда загружается углеводами у Флетчера – его жена помогла парням с ужином в стиле завтрака: яйца, рис, овсянка, индейка с беконом и картошка.

Мне стоило бы быть с ними. По крайней мере, это бы меня отвлекло. Дилан не разговаривала со мной с вечеринки у бассейна в среду вечером, и я тоже не навязывался.

Два дня.

Она не ответила мне взаимностью.

Я не скажу этого снова, и не буду врываться в её пространство, как в понедельник после школы, каждый раз, когда мне захочется её трахнуть. Этого недостаточно.

Я сажусь на скамью и начинаю качаться, мечтая, чтобы завтра наступило уже сегодня. Я проснусь, зная, что мы уже победили, и начну заново работать над своим заявлением в Чикаго, готовясь начать свою жизнь в конце года. Для меня есть и другие девушки.

– Кейд не будет выматывать себя перед игрой.

Я замираю, слыша за спиной голос Дилан. Она вошла через автомастерскую.

Я продолжаю поднимать и опускать руки, напрягая каждую мышцу.

– Просто разминаюсь, – говорю я ей.

Слышу её шаги по мягкому покрытию пола, прежде чем она появляется передо мной. Я смотрю прямо перед собой, но вижу, что на ней всё ещё та же одежда, в которой она была сегодня в школе. Высокие джинсы с винтажной коричнево–розовой курткой Sukajan, под ней топ. Она ещё не была дома. Наверное, переоденется в форму Пиратов к игре.

Она смотрит на меня сверху вниз.

– Если выиграешь, что будет?

Я рычу, выталкивая штангу вверх.

– Нам будет хорошо.

– Тебе?

Я не встречаюсь с ней взглядом. Да, будет хорошо. Будет, блин, просто отлично – заткнуть ему рот.

Она засовывает руки в карманы.

– Если проиграешь, что будет?

Я опускаю руки, слыша, как гриф с лязгом встаёт на место. Вскидываю глаза на неё, поднимаясь.

– Уходи отсюда.

Я хватаю полотенце и иду к гребному тренажёру.

– Если он выиграет... – говорит она, следуя за мной. – Ты вообще думал? После игры? Что будет тогда? Если он выиграет?

Я швыряю полотенце на пол и разворачиваюсь, сверля её взглядом.

– Что ты будешь делать, когда будешь стоять на поле, пот будет стекать по твоему лицу, ты запыхаешься и будешь вынужден смотреть, как он празднует победу со своей командой?

Я сжимаю челюсть так сильно, что начинают болеть зубы.

– Он будет питаться этим кайфом годами, – продолжает она.

Нет. Я отказываюсь просыпаться завтра с мыслью, что проиграл.

– Он может выиграть, – продолжает она, – а я уеду домой, и что ты будешь делать тогда? Продолжать бежать, думая, что твоё счастье где–то там, и всегда чувствовать себя на втором месте, потому что ты ничему не научился? Потому что решил, что победа в игре сделает его победителем?

– Замолчи.

– Потому что ты вложил всю свою ценность в то, чтобы доказать что–то тому, кто никогда не проигрывает, даже когда проигрывает.

– Замолчи, – выдавливаю я.

– Потому что, если ты сделаешь это из корыстных побуждений, я буду видеть в тебе не того мужчину.

Сука...

Я отворачиваюсь от неё, хватаю штангу и швыряю ее в зеркальную стену. Стекло разлетается вдребезги, трещины расползаются на полметра.

Я дрожу, всё ещё чувствуя её за спиной, спокойную и наблюдающую.

Не того мужчину...

Я делаю это не по неправильным причинам. Каждому нужно в какой–то момент доказать свою состоятельность. Я не...

Не неправильно – хотеть преуспеть, чтобы он это увидел, а затем смотрел, как я ухожу с поля, не оглядываясь, будто всё это ничего не значило.

Но я колеблюсь, пока она стоит там, и чувствую, как капля пота стекает по затылку.

Это что–то значит.

Целый год это значило всё.

Что, если он выиграет?

Вернусь ли я всё равно домой в воскресенье?

Я, черт возьми, не могу вернуться в этот дом в таком же положении, в каком был, когда уходил. Когда он будет знать, что выиграл все. Когда он будет знать, что победил меня во всем.

Я стою на месте, тяжело и часто дыша, воздух с шумом выходит из носа.

Глаза горят. Я поворачиваюсь к ней, беру её лицо в свои руки, провожу большим пальцем по щеке.

– У тебя ещё две ночи в Уэстоне. Мы не закончили.

Я ухожу, предупреждение всё ещё висит в воздухе, пока я ныряю в раздевалку, чтобы принять душ.

Он выиграет...

Второе место...

Она так думает?

Я долго и сильно моргаю, стоя под струями воды, отгоняя эту мысль. Мне нужно прочистить голову, оставаться в моменте и делать своё дело.

Это всего лишь игра. Моя очередь.

Несколько минут спустя, одеваясь, мой мозг снова соскальзывает в сомнение, и я снова прогоняю его.

Оно поднимается снова, когда одни из нас забираются в машины, а другие – в автобус, направляясь на поле Хелма.

Мы дадим отпор.

Как и всегда.

Мы выиграем.

Но чем больше я пытаюсь себя настроить, тем более пустым себя чувствую, и мне приходится заставлять дыхание замедляться, пока мы переодеваемся в их раздевалке, и я чувствую, как стены начинают сжиматься, когда мы выбегаем на поле.

Если мы проиграем, что тогда?

Я поворачиваю голову, хрустя шеей, пока стадион заполняется и люди проходят на свои места с напитками и попкорном.

Что тогда?

– Это не последняя игра сезона, – гремит диктор над стадионом, – но, безусловно, наша любимая! Добро пожаловать всем и каждому на пятничный вечерний футбол! Игра спонсируется...

– Твои родители здесь? – спрашивает Фэрроу рядом со мной.

Я оглядываюсь, осматривая боковую линию Пиратов, а затем места на пятидесятиярдовой линии напротив меня. Мой отец захочет лучший обзор.

– Они бы не пропустили, – говорю я ему, всё ещё не находя их.

– Ну, по крайней мере, Киаран на твоей стороне, – говорит он.

Я следую за его взглядом к моему деду, сидящему в первом ряду позади нас и что–то печатающему в телефоне.

Мой дед не стал бы выбирать сторону между своими внуками.

Он бы пришёл поддержать своего сына. Я перевожу взгляд с Фэрроу на поле.

Натягиваю шлем и нахожу Кейда на другой стороне поля в окружении своих парней, которые слушают указания тренера.

Как раз в этот момент он вскидывает руку в воздух, смотрит на концевую зону, будто машет кому–то. Я бросаю взгляд и наконец вижу наших родителей. Они сидят на плоской крыше павильона, под которой находится парочка пикниковых столиков, за воротами и сетчатым ограждением. Я улыбаюсь, различая маму, папу и ЭйДжей, а также Джареда, Джекса и их семьи. С ними ещё пара ребятишек, думаю, это брат и сестра Аро, которых взяли под опеку Джекс и Джульетта.

Хоук и Аро тоже здесь, все сидят в походных креслах, вокруг пара холодильников.

Они нашли способ смотреть игру, не выбирая сторону.

Кто–то одет в цвета Пиратов, а некоторые – как Джаред – в принципе не заморачиваются командной принадлежностью. Мой отец в оранжево–чёрной футболке, но в шапке с волчьей мордой. Я трясусь от смеха, глядя на длиннющую морду, торчащую у него со лба – он поддерживает обоих сыновей и плевать хотел на то, как глупо выглядит.

Я изучаю каждую фигуру вдалеке, но Дилан среди них нет.

Ни с Аро. Ни с её родителями.

Я оглядываюсь – не вижу её ни с Мэйс, ни с Корал. На другой стороне тоже нет. Может, она где–то здесь. Людей слишком много.

Я не слушаю диктора и понимаю, что пора на подбрасывание монеты, только когда Фэрроу хлопает меня по животу.

– Пошли.

В шлемах мы – я, Фэрроу, Констин и Кэлвин – выходим на центр поля, Кейд со своей командой идёт навстречу.

– Добрый вечер, джентльмены, – говорит судья. – Давайте проведём весёлую, честную игру...

Но Кейд начинает говорить, не дав ему закончить.

– Переметнулся, значит? – спрашивает он меня. – А я надеялся увидеть, как ты за мной бегаешь.

Я перевожу взгляд на судью.

– Орёл. – Он показывает нам монету, затем подбрасывает. – Решка. – Указывает на нас. – Вы гости. Называйте, пока монета в воздухе, пожалуйста.

Он подбрасывает её, и я слышу, как Фэрроу говорит:

– Решка.

Монета падает на газон, судья наклоняется посмотреть.

– И выпала решка.

– Мы берём мяч, – объявляю я.

Мои ребята начинают уходить, команда Кейда тоже.

Кейд смотрит на меня.

– Я пообещал по пятьдесят хрустящих баксов за каждый раз, когда тебя уложат, – говорит он мне. – Постарайся, чтобы я не слишком разорился.

Он усмехается и уходит. Я поворачиваюсь, Фэрроу рядом.

– Ну и мудак, – бормочет он.

Но я просто смотрю на трибуны в поисках Дилан.

Почему её здесь нет?

Она настолько уверена, что я проиграю?

Да?

Я кружу на месте, хожу взад–вперёд, пока тренер даёт указания, но я почти не слушаю.

Её здесь нет.

Звучит свисток. Мы выходим на поле, и я чувствую Кейда. Он слева, наблюдает за мной с боковой линии, а я смотрю на лица его команды. Столи, Дирка и всех остальных.

– Расслабьтесь, парни, – говорит Столи своей команде. – Хантер – дерьмовый игрок.

Жар разливается по рукам, грудь распирает от гнева, и я, блять, рычу:

– Два–семьдесят! – Ей не обязательно быть здесь. Я могу справиться без неё. – Два–семьдесят!

Лука вбрасывает мяч, я ловлю его, моё нападение рвётся вперёд. Констин бежит, Дирк преследует его, я вижу, как Пираты прорываются сквозь мою линию и несутся ко мне.

Я резко поворачиваю голову влево, затем вправо – Констин мой единственный вариант. Я колеблюсь, а затем... бросаю мяч, смотрю, как он летит десять ярдов – затем двадцать – прежде чем тело врезается в меня, утягивая на землю.

Моё колено выворачивается, я морщусь, сдерживая крик, пока Пират – а затем второй – наваливаются сверху.

Толпа ликует, но я не могу разобрать, чья сторона, и поймал ли Констин грёбаный мяч.

– Долгая у тебя будет ночка, предатель, – говорит кто–то, вдавливая колено мне в живот, поднимаясь.

Я перекатываюсь, тяжело дыша, выпрямляя ногу.

Я не жду. Не доставлю ему такого удовольствия. Отталкиваясь, я встаю, иду, затем бегу к двадцатиярдовой линии, возвращаясь в строй, пока моя команда празднует удачный пас.

– Ты в порядке? – спрашивает Кэлвин.

Я не отвечаю. Смотрю на тренера, слежу за его сигналами, а затем кричу команде:

– Синий сорок два! Синий сорок два, готов, пошёл!

Мяч вбрасывают, я ловлю его, и все схлёстываются в кучу, мои ребята оттесняют их защиту. Я пасую Кэлвину, он отдаёт назад, я замахиваюсь, чтобы бросить Констину, но кто–то врезается в меня, и я лечу на землю. Толпа беснуется, Пираты прыгают на меня, вдавливая рёбра в футбольный мяч, зажатый между мной и землёй.

Я стону, когда сверху наваливается ещё больше веса – я, блять, еле дышу. Какого хрена?

Звучит свисток, тяжесть спадает. Кто–то протягивает руку, чтобы помочь, но я отталкиваю ее, всё ещё сжимая мяч.

Констин и Столи толкают друг друга, часть трибун ликует, часть свистит, а я сдерживаюсь, чтобы не смотреть на брата.

– Что за цирк, – цежу я.

Не могу смотреть на родителей.

Кэлвин идёт рядом, мы всё ещё в первой серии.

– Не думаю, что твой брат успокоится, пока что–нибудь не сломает, – говорит он.

Без дураков. Две атаки – и я уже просадил ему сотню баксов.

Время идёт, я занимаю позицию и объявляю комбинацию. Мяч летит ко мне, я бросаю – пас не принимают.

– У–у–у! – ликуют Пираты, Дирк толкает меня в грудь. – Ещё! Ещё!

Констин отталкивает его.

– Пошёл ты, – говорит он.

Они сцепляются лицом к лицу, Лука толкает Пирата, я вклиниваюсь.

– Хватит!

Мы снова в игре. Констин рвётся в концевую зону, я вонзаю носок бутсы в газон и бросаю мяч. Он ловит его, вбегает в зону, и я почти успеваю улыбнуться, прежде чем меня снова сбивают с ног.

Боль простреливает бок, я хриплю, чувствую, как что–то бьёт по уху, внутри шлема, когда сверху обрушивается ещё одно тело.

Чёрт... Где же фол?

Пираты слезают с меня, мои ребята рядом, переворачивают.

– Ты в порядке? – спрашивает Кэлвин.

– Помоги встать.

Они поднимают меня на ноги, я вздрагиваю от боли во всём теле. Бунтари беснуются на трибунах, парни возбуждённо переговариваются, мы выстраиваемся для реализации. Где Дилан?

Где ей быть, если не здесь?

Счет на табло, нападение уходит на боковую, Фэрроу выходит в защите – Кейд выходит на поле.

Он занимает позицию, показывает на меня пальцем. Я стягиваю шлем, но не могу смотреть. Я пялюсь в землю, зная, что он набирает ярд за ярдом, приближаясь к зачётной зоне. Наши валятся на газон, я слышу ругательства и оскорбления – и всё ещё не смотрю на свою семью.

Мне не нужно на них смотреть, чтобы знать: им тошно на это смотреть.

Мне не нужно на них смотреть, чтобы знать: Дилан здесь нет.

Мы можем выиграть, а можем и проиграть – но завтра я проснусь один.

Она нас бросила. Поэтому её здесь нет. Ей плевать на игру. Она не может смотреть, как мы это делаем.

Кейд забивает тачдаун, в нападение выходим мы, потом снова они, и к концу второй половины счёт семнадцать – семь, Пираты ведут.

Оркестр марширует, люди покидают места – в туалет или за едой, команды уходят в раздевалку.

– Хантер, перерыв! – зовёт Дьюитт.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы он услышал меня через плечо.

– Я остаюсь здесь.

– Живо!

– Я остаюсь здесь!

Они уходят, я не сажусь. Я стою, пью воду и киплю, но дерьмо забивает голову, как ведро – льётся, пока не переполняет, и вдруг голова падает назад, плечи опускаются.

Я даже не особо люблю футбол. Никогда не любил.

Я играл, потому что знал: отцу нравится, когда его дети занимаются спортом, и если Дилан была на играх, я хотел, чтобы она смотрела на меня так же часто, как на Кейда.

Я смеюсь – здесь нет никого, кто бы это услышал.

– Ты любишь своего брата? – спрашивает голос рядом со мной.

Я поднимаю голову и вижу маму.

Я смотрю на неё какое–то время, не хочу ей врать, но, Боже, прошло так много времени с тех пор, как Кейд был моим братом. Я забыл, каково это.

– Я хочу, – говорю я ей.

Она кивает.

– Это просто игра, Хантер. Она ничего не решит. Его поражение не смирит вас. Зачем ты здесь на самом деле?

Я смотрю в её глаза, слёзы не падают, и мне больно думать о том, как моя семья это видит.

– Я хочу встретиться с ним лицом к лицу.

Она качает головой.

– Ты гораздо лучше этого. Зачем ты здесь?

Я отворачиваюсь, сглатывая колючки в горле.

– Злиться можно, – говорит она, – но нельзя позволять злости становиться твоей единственной сущностью.

Раньше так не было. Присутствие Дилан показало мне, как это приятно – быть счастливым. Я хочу этого каждый грёбаный день.

– Ради команды, – говорю я ей. – Я хочу этого для Фэрроу и ребят. Им это нужно.

Она едва улыбается, глядя на меня с гордостью – наконец–то.

– Я так и думала.

Она возвращается к отцу, команды выходят, судьи занимают позиции, начинается вторая половина.

Подбегая к парням на поле, я натягиваю шлем.

– Левая сторона. Двадцать пятый, розыгрыш.

Они таращатся на меня.

– Ты уверен? – спрашивает Кэлвин.

Я смотрю на Констина.

– Левая сторона. Двадцать пятый, розыгрыш. (в оригинале «Spot left. Twenty–five dive», что значит, что точка атаки начинается с левой стороны поля, 25 – номер игрока (бегущего защитника, раннинбека), который получает мяч. В данном случае это Констин (у него 25–й номер), и «дайв» – розыгрыш, при котором квотербек сразу отдаёт мяч бегущему для скоростного прорыва, то есть квотербек (Хантер) быстро передаёт мяч бегущему, и тот сразу «ныряет» в линию, пытаясь прорваться за счёт силы и скорости.)

Он улыбается.

– Готовы? – спрашиваю я.

Они хлопают.

– Готовы.

Мы выстраиваемся, лицом к защите Пиратов, и над стадионом разносится Оззи Осборн.

Я смотрю налево, направо.

– Жёлтый тридцать два! – ору я. – Жёлтый тридцать два!

Лука вбрасывает мяч, и словно в замедленной съёмке я вижу, как Пираты несутся вперёд. Констин бежит за мной, я разворачиваюсь и отдаю ему пас. Он прорывается сквозь всё это дерьмо, перепрыгивает игроков и просто, блин, бежит, и к тому моменту, как Пираты понимают, у кого мяч, он уже на десять ярдов впереди. Вонзаясь в землю, он мчит, пока Дирк надвигается на меня. Я уворачиваюсь, смотрю и задерживаю дыхание, кулаки сжаты, тело напряжено, пока...

Констин перелетает через Пирата, пытающегося его схватить, и вкатывается прямо в зачётную зону.

– Да! – взвываю я, прыгая и взбивая кулаками воздух вместе с командой. Я смотрю на стойку ворот за полем, вижу своих родителей, стоящих и ликующих, и отсюда вижу улыбку отца.

Кейд выходит на поле, с трудом набирает ярды, но делает первый даун и тачдаун с паса от пятиярдовой линии. Счёт двадцать четыре – четырнадцать. Наша очередь снова, но нам не удаётся прорвать их защиту. Мы умудряемся забить филд–гол, доводя счёт до семнадцати.

Начинается четвёртая четверть, мы с Фэрроу идём вдоль линии, заводя игроков.

– Сегодня они лягут спать злыми! – орёт Фэрроу. – Мы не отдадим больше ни ярда!

– Ни ярда! – кричу я.

Фэрроу бежит на позицию, Дьюитт хватает меня за руку.

– Идёшь в защиту.

– Что?

– Чтобы этот мелкий засранец больше ни разу не забил, – цедит он сквозь зубы.

Он имеет в виду моего брата, и я почти чувствую укол гордости за Кейда. Я киваю.

Выбегая на линию, я смотрю на Кейда – он тоже заметил меня.

– Отрастил яйца? – дразнит он. – Вот это будет весело!

Я перевожу взгляд на Фэрроу, киваю ему один раз, и Кейд бросает злой взгляд на моего друга, а затем снова на меня.

Он выкрикивает свою комбинацию, ловит мяч и, как мы с Фэрроу и предсказывали, имитирует пас, но вместо этого бежит сам.

Но я уже там, у него на хвосте, преследую его со всей силы. Ветер свистит в ушах, игроки сталкиваются, я вгрызаюсь в газон, догоняя его. Почти рядом, почти... и я валю его на землю, прежде чем он достигает зачётной зоны.

Мяч вылетает у него из рук, и в одно мгновение все срываются с места. Фэрроу подхватывает мяч, разворачивается, а я перекатываюсь, глядя, как все несутся за ним, пока он летит обратно в другую сторону.

– Ах ты ж сукин... – орёт на меня Кейд.

Я ухмыляюсь, запыхавшись и всё ещё лёжа на земле.

– Эй, полегче, это и твоя мама тоже, – дразню я.

Фэрроу забивает тачдаун, и Кейд взвывает:

– Чёрт!

Я смеюсь, но только потому, что после реализации у нас ничья, и Уэстон, возможно, заслуживает этого не больше Фоллз, но они это оценят сильнее.

Стадион гремит от топота тысяч ног, как от раскатов грома.

Я поднимаюсь рядом с Кейдом, глядя, как моя команда празднует, и врезаю эту картинку в память на годы вперёд. Мне не нужно побеждать Кейда. Я не знаю, о чём я, чёрт возьми, думал всё это время, но это ощущается в разы лучше, чем его одобрение, которого бы всё равно никогда не случилось, сколько бы игр я ни выиграл.

– Ты выбил у меня мяч из рук! – рычит он.

Я вскидываю бровь. Я не касался его рук.

Я отворачиваюсь, но он толкает меня на землю, и не успеваю я опомниться, как он уже сверху. Я смеюсь, а судья свистит в свисток, пока команды сбегаются присоединиться к веселью.

Глава 26. Дилан

– Придурок.

– Козёл.

Наши отцы пытаются следить за языком при детях, а мы с Кейдом подходим, пытаясь их растащить.

Мой папа обхватывает Джареда за талию и валит на землю. Оба выскальзывают из нашей хватки. Они борются, кряхтя и рыча. Господи.

Мама взрывается:

– Немедленно прекратите! Оба!

– Джаред! – рявкает Тэйт.

Я стою и смотрю на Кейда в поисках подсказки, но у него уже телефон в руках – он снимает.

Я оглядываюсь. Где Дилан?

– Ты ещё будешь говорить о моём воспитании, – цедит папа сквозь зубы, фиксируя Джареда в каком–то приёме из UFC. – Твоя мать вырастила засранца.

Я смотрю на машину Дилан, на которой приехала Тэйт, – вижу только Джеймса на заднем сиденье.

– Видимо, им такие нравятся! – огрызается Джаред. – Она же вышла за твоего отца, в конце концов!

Папа сжимает руки и ноги.

– Мудак!

Я закатываю глаза и разворачиваюсь, оставляя взрослых разбираться самим. Захожу в дом, всё ещё полуголый и понятия не имея, в какой момент прошлой ночью я потерял футболку.

Я поднимаюсь наверх искать Дилан. Может, она залезла ко мне в кровать, чтобы спрятаться, и если так, я спрячусь с ней.

Вчера Кейд позволил мне отвезти его в Уэстон. Я улыбаюсь, несмотря на головную боль и бурление в желудке от алкоголя, вспоминая, как приятно было чувствовать его рядом. Будто ему не всё равно, будто ему никогда не было всё равно, и мы не потеряли связь.

Прошлой ночью мы заехали в Нок–Хилл, игнорируя взгляды всех тусующихся на улице, и я привёл его в дом, чтобы принять душ и переодеться. Я собирался сразу пойти к Дилан, но когда я вышел из ванной, Кейд уже нашёл запасы текилы Фэрроу и спрашивал о собрании сочинений Рэя Брэдбери, которые дед оставил в серванте. Я отвечал коротко – он просто пытался завязать разговор. Искал общую тему, но мы присели на минутку, и не успел я опомниться, как мы уже выпили по три шота и по пиву, а потом Фэрроу и остальные вытащили нас на улицу играть в футбол.

Я почти подумал, что это плохая идея. Констин играл жёстко. У Кейда меньше, чем через минуту пошла кровь из носа, и я был уверен, что Уэстон на своей территории спровоцирует драку с моим братом, но Фэрроу вмешался, не дав ей разгореться. Он оттолкнул Констина.

Потому что Кейд тоже кровь Фэрроу.

Мы долго играли в футбол, и сколько бы Уэстон ни перегибал палку, сколько бы раз Кейда ни швыряли на асфальт, он каждый раз вставал, и мы всё время были бок о бок, пытаясь защитить друг друга.

Мы ещё выпили, включили пожарные шланги и ввалились в дом Дилан, чтобы вытащить её поиграть, но к тому времени мы уже были готовы отрубиться.

Я хочу снова проснуться с ней. Это будет чертовски сложно, учитывая, как зол её отец, и до окончания школы, когда мы будем предоставлены сами себе, ещё семь месяцев. Но мои родители каждый год в ноябре уезжают на выходные в наш домик в Висконсине, чтобы отметить годовщину свадьбы, когда поток туристов становится меньше. Обычно они отправляют ЭйДжей к кому–нибудь из бабушек–дедушек.

В голове всплывает картинка: мы с Кейдом одни в доме, он просыпается со своей девушкой в своей комнате, а я – со своей в своей. Я стону, представляя ранние утра, как она без слов забирается на меня сверху...

Я создан для неё.

Её нет в моей комнате, и ванная пуста. Я прохожу через комнату Кейда, выглядываю в окно и вижу её в бассейне внизу. Одну. В одежде. Лёгкие капли дождя падают на поверхность воды.

Она, должно быть, замёрзла до смерти. Я не проверял температуру, но бассейн обычно не подогревают, если только не готовятся к вечеринке. Через пару недель отец вообще накроет его, готовясь к снегу.

Я разворачиваюсь, прохожу мимо трёх зелёных шкафчиков, которые теперь стоят в комнате брата, и спускаюсь вниз. Пересекаю кухню, открываю одну из дверей, выхожу наружу и закрываю её за собой.

Её кроссовки лежат у бассейна. Мелкие капли дождя падают мне на грудь и плечи, когда я захожу в воду и подплываю к ней сзади.

Зубы впиваются в кожу от холода ледяной воды, я вижу, как она дрожит, когда приближаюсь. Её волосы зализаны назад, одежда промокла насквозь и облепила тело.

Я сокращаю расстояние. Она поворачивается, и я обхватываю ее руками, прижимая её грудь к своей, чтобы прикрыть её сквозь мокрую ткань.

Все ещё на подъездной дорожке. Я целую её, впиваясь пальцами в её тело.

Она отрывается от моих губ.

– Не здесь.

– Ты меня любишь? – спрашиваю я.

Это всё, что мне нужно знать. Я не хочу спрашивать. Я ждал, когда она скажет это сама, но если она меня любит, я знаю – она моя, сколько бы ни пришлось ждать.

Она просто смотрит на меня, ее лоб хмурится от боли.

– Я думаю, вам с Кейдом нужно всё восстановить.

Я трясу её.

– Ты меня любишь?

Не её дело беспокоиться о нас с Кейдом. Мы с братом всё уладим.

Я вглядываюсь в бурю её синих глаз, пытаясь снова не разозлиться на него. Теперь она думает, что мешала нашему общению в детстве и что нам нужно навёрстывать упущенное.

Нет. Не сейчас, когда я наконец–то заполучил её. Мы с Кейдом взрослые. Мы всё уладим.

Но она просто качает головой.

– Это будет слишком, – шепчет она.

Оттолкнувшись, она вылезает из бассейна, и я вижу, как её лицо искажается от беззвучного крика, когда она ныряет в домик у бассейна.

Я не стою на месте больше двух секунд. Плыву к бортику, выпрыгиваю из воды – она плещется на палубу, а в доме слышны громкие голоса и хлопанье дверей.

Я проскальзываю в тёмный домик у бассейна.

Она оборачивается, я хватаю её, и она тоже обнимает меня.

– Хантер, – тихо плачет она. Слёзы заливают её лицо.

– К чёрту их, – говорю я. – Я люблю брата, и я люблю твоего отца, но к чёрту всех, кто заставляет тебя чувствовать, что ты должна быть менее значимой. Что ты должна исчезнуть. Наша очередь, Дилан.

Я целую её, она отвечает, вцепившись в мой затылок, как за последнюю надежду.

– А когда ты уедешь в колледж? – спорит она. – А? Всё будет намного сложнее, чем ты думаешь. Ты живёшь в мечтах.

Я стягиваю с неё футболку, расстёгиваю джинсы и проскальзываю руками внутрь, сжимая её ягодицы.

– Тогда давай просто трахаться, – дышу я ей в рот. – Как ты на это смотришь?

Из неё вырывается всхлип, прямо перед тем, как она больше не может сдерживаться. Разжимая губы, она впускает меня, скользит языком мне в рот, а я хватаю её за волосы, пока она стаскивает с меня джинсы, а затем и свои.

Я подхватываю её, обвиваю её ноги вокруг себя и бросаю нас обоих на диван.

Я проскальзываю рукой между нами, направляя свой член в неё.

– Они будут нас искать, – выдыхает она.

Но она покусывает мои губы, двигаясь телом подо мной и не прося остановиться. Я скольжу внутрь и провожу рукой по её бедру, глубоко толкаясь.

– А–ах, – стонет она.

Я опускаю рот, замирая над её губами, сжимая рукой подлокотник дивана над её головой и вколачиваясь быстро и жёстко.

– Я снова начну пробираться к тебе в комнату, но спать ты больше не будешь, когда я приду. – Я зажимаю её губу между зубами на секунду, затем отпускаю. – Я буду трахать тебя тихо, когда ты не одна дома, и мы повеселимся, когда ты будешь одна.

Уголки её губ приподнимаются в улыбке.

– Ты будешь трахаться со мной по телефону, когда я буду далеко, в своей комнате в общаге, – дышу я. – И каждый раз, когда тебя кто–то позовёт на свидание, ты будешь просто хотеть меня. Я буду просыпаться утром от того, что ты сосёшь мне, настолько сильно ты будешь хотеть быть моей.

Она рычит, толкая меня назад, и я падаю на другой конец дивана, хватая её, когда она забирается сверху.

Но вместо этого она поворачивается.

Поворачиваясь, она садится на меня верхом и смотрит через плечо, пытаясь оседлать. Я смотрю на ее двигающуюся попку.

– О Боже.

Я никогда не смогу перестать любить ее, не так ли?

Она медленно поднимается и опускается, снова и снова принимая меня в себя.

– О, – всхлипывает она. – О, Хантер.

Я сжимаю ее задницу обеими руками, ее стоны становятся громче.

– Ш–ш–ш, – тихо бормочу я.

– Это так приятно, – стонет она, ее оргазм нарастает.

Я слышу, как хлопает дверь во внутренний дворик.

Черт.

Мой член пульсирует, к нему приливает кровь.

– Тебе нужно быть потише, детка.

Но Боже, она, блять, скачет на мне верхом, покачивая бедрами, ее задница дразнит меня, когда она скользит на мне, принимая мой член внутрь и наружу, внутрь и наружу.

– Дилан... – Я выгибаю шею назад, собираясь кончить. – Боже, ты такая тугая.

Снаружи доносится шум, она стонет, и я начинаю кончать.

– Они приближаются. – Я тяжело дышу. – Они близко.

– Ты хочешь, чтобы я остановилась?

– Черт, – ворчу я.

Я толкаю ее снизу, и она откидывает голову назад, мы оба содрогаемся в конвульсиях, когда наши оргазмы сотрясают нас.

– Боже, ощущения от твоего члена такие невероятные, – выдыхает она.

Я провожу рукой по ее спине, ощущая воду от бассейна или ее пот, но мы остаемся там всего на мгновение, прежде чем она соскальзывает с меня, и мы быстро одеваемся.

– Дилан! – Зовет Тэйт.

Дилан бросает встревоженный взгляд на дверь, а я хватаю её и целую.

– Встретимся сегодня на танцах, – говорит она мне.

И это всё, что она сказала, прежде чем уйти.

– Спасибо за помощь, – говорю я Аро.

Я сижу на стуле в своём доме в Уэстоне – в комнате, где спала Уинслет – и смотрю на Аро в отражении зеркала для визажа, которое она принесла и поставила на стол. Она стоит позади меня, укладывая мои волосы в локоны с помощью плойки.

Она на мгновение встречается со мной взглядом.

– В школе без тебя тоска.

– Уверена, только ты так думаешь.

Она пожимает плечами.

– Переживут.

Я уверена, что несколько человек по мне скучают на уроках, но есть парочка тех, кто затаил обиду, несмотря на то что Кейд заверил меня: все будут знать, что это не я разгромила школу.

Это я украла шкафчик и устроила фейерверк. Он не упоминал ни то, ни другое.

– Ты ведь вернёшься? – спрашивает Аро, но это звучит скорее как утверждение. – Ты не можешь оставить меня там одну.

Я слегка смеюсь, перебирая её помады в сумке с вещами, которую она принесла.

– Мои родители никогда не позволят мне перевестись в выпускном классе.

– А ты бы хотела?

Я смотрю на неё, потом снова опускаю взгляд, думая. Я уговорила родителей разрешить мне остаться здесь в последнюю ночь, несмотря на то что они знают: последние две недели за мной не было присмотра взрослых, – при условии, что у меня будет девичник. Мэйс, Корал и Коди с радостью согласились, так что после сегодняшних танцев они останутся здесь. Хантеру в мою комнату вход воспрещён.

Мне пришлось уйти из его дома до того, как они с Кейдом вернулись сегодня утром, так что я его не видела. Мы с мамой ходили за покупками, выбирали платье, а потом мы с Аро вернулись сюда.

После того как папа успокоился, и они с Мэдоком и Киараном приготовили нам всем завтрак, папа просто обнял меня. Он не извинялся за то, что взбесился, но и не наказывал меня за то, что я врала о проживании в принимающей семье. Думаю, куда бы я ни пошла и кого бы ни встретила в жизни, я всегда буду больше всего похожа на своего отца. Ему нужно прийти в себя в своё время, как и мне. На нас нельзя давить.

– Вообще–то, нет, – наконец отвечаю я Аро. – То есть, мне бы здесь не было плохо, но я хочу вернуться в Фоллз и занять свою позицию.

Я готова вернуться в ту школу, в свой дом и прожить лучший год.

Я глубоко вдыхаю и смотрю на неё, пока она укладывает мои волосы в красивые локоны.

– Где ты научилась всему этому?

Мой стол завален косметикой и средствами для волос. Когда я встретила её, она выглядела как парень–подросток, создающий свою первую метал–группу.

Но она просто улыбается.

– Я всегда умела всё это делать. Но когда ты зарабатываешь на жизнь угоном машин и сбытом техники, лучше не привлекать внимания тех, кто считает женщин таким же товаром.

– Верно, – бормочу я. Её губы тёмно–розовые, а подводка делает глаза почти кошачьими. Она великолепна, и я могу представить, как много людей, чьего внимания она не желала, было вокруг неё.

Она не особо рассказывает о своей жизни здесь, в Уэстоне, но, как и Ной, она кардинально изменилась, чтобы построить жизнь, которую хочет.

– Твой первый раз... – начинаю я. – Он был нормальным?

Она выпускает локон и берёт следующий в зажим плойки.

– Мне было четырнадцать.

Я прищуриваюсь.

– Он...

Я не хочу произносить это.

Но она быстро добавляет:

– Он бы остановился, если бы я попросила.

Я выдыхаю.

– Я просто была слишком мала, чтобы понимать, на что соглашаюсь, – указывает она.

– Ты жалеешь?

– Жалеть бессмысленно, – говорит она мне. – Я ничего не могу изменить.

Ей стоит сказать это моему отцу. Он жалеет о многом, и, думаю, он знает, что проецирует это на меня. Он думает, что я пожалею о гонках и о том, что не пошла в колледж, если решу не поступать.

– Но это было плохо, – продолжает она. – И то, как он потом ко мне относился, тоже было плохо. Иногда я хотела бы не иметь этих воспоминаний. – Она смотрит на меня в зеркало. – В другой раз я понимаю, что именно из–за них я осознала, кем для меня является Хоук. Он – моя любовь.

Я улыбаюсь этому. Мой кузен тоже её заслуживает. Он хорошо к ней относится.

– Ты боялась, когда переезжала в Фоллз и всё менялось? – спрашиваю я.

– Да. Но я боялась всё время и до этого, – объясняет она. – Надо выбирать, какого страха ты хочешь. Либо любовь, либо страх, помнишь?

Я киваю. Либо любовь, либо страх. Если я решу отступить от гонок, это будет не потому, что я люблю родителей. А потому что боюсь их расстроить. Или боюсь получить травму.

Она заканчивает с волосами и покрывает их лаком. Я смотрю на свой макияж в зеркале и на платье, лежащее на кровати.

– Ты в порядке? – следующий её вопрос.

Я киваю.

– Да.

– Хочешь о чём–то поговорить?

В её глазах загорается озорство, и я смеюсь, понимая, что она хочет поговорить о сексе теперь, когда я тоже им занимаюсь.

– То есть, нужен ли мне совет по самой оптимальной позе для достижения множественных оргазмов?

– Дай мне знать, когда будешь готова. У меня есть ответ.

Я встаю, щёки горят.

– Думаю, я хочу разобраться сама.

Я надеваю чёрное платье с открытой спиной, на тонких бретельках и с вырезом, спускающимся до середины живота. Талия облегающая, а юбка широкая, до середины бедра. На ногах – чёрные кеды на высокой подошве, и через полчаса мы выходим за дверь.

Свист разрезает воздух, и я вижу Корал, Мэйс и Коди, стоящих у машины Корал.

Коди – в джинсах и худи, Мэйс – в своих обычных чёрных джинсах и кожаной куртке. Но глаза её подведены, губы красные, и на ней забавная готическая белая блузка, оставляющая половину живота открытой.

Корал одета в облегающее короткое чёрное платье с длинными рукавами и стратегически расположенными дырами, подол потрёпан на бёдрах и выглядит очень апокалиптично.

– Взаимно, – говорю я.

Я встречаю их у подножия лестницы, засовывая телефон в маленькую сумочку на запястье.

– Ты должна пойти, – говорит Корал Аро. – Мы можем раздобыть тебе платье, если хочешь, но, вообще–то, это тоже нормально. – Она указывает на чёрные шорты Аро, которые почти не видны, потому что почти скрыты её огромным чёрным худи. Её длинные ноги и стройные бёдра выглядят великолепно до самых чёрных ботинок на высоком каблуке. – Есть люди, которые были бы рады тебя увидеть.

Но Аро стучит по телефону. Она поднимает взгляд.

– Может, на выпускной. – Она вздыхает, глядя на меня. – Сегодня вечером в Фоллз, оказывается, огромные гонки. Джекс и Джаред звонят мне, я им нужна, и Хоук уже в пути. Мне нужно ехать.

– Гонки?

– Да, какая–то команда из Лос–Анджелеса едет через нас в Питтсбург? – объясняет она то, что ей, видимо, только что написали. – Твой отец только узнал, так что он разрешил им специальное выступление. У него супербайк, тесты на выносливость, и Ван дер Берг на грязи.

Супербайки...

И тут я внезапно чувствую это. Все люди, огни, звуки моторов, наполняющие воздух... Я не хочу это пропускать.

Но она касается моей руки и начинает уходить.

– Веселись, – говорит она.

– Пока, – говорю я едва слышно. Мгновение – и её нет, а Мэйс открывает одну из дверей машины. – Поехали, – кричит она.

Мы забираемся внутрь: я и Коди сзади, Мэйс и Корал спереди. Мы срываемся с места в сторону танцев.

Но проходит всего несколько секунд, и я понимаю – это не моё место. Я хочу видеть гонки.

– Подожди, – выпаливаю я. – Останови.

Корал жмёт на тормоз, они с Мэйс оглядываются, будто мы сейчас во что–то врежемся.

– Что случилось? – спрашивает Мэйс.

Я не знаю. Просто знаю, что не могу притворяться, будто не понимаю, где именно хочу быть.

Я уже собираюсь сказать им, что нужно развернуться, когда звонит телефон.

Я выуживаю его из маленькой сумочки и вижу, что звонит папа.

– Пап? – отвечаю я.

– Сегодня в семь мотокросс особого формата, – говорит он мне. – И сразу после – выставка супербайков. Я могу пригнать твой мотоцикл сюда.

У меня перехватывает дыхание, глаза наполняются слезами.

– Хочешь участвовать? – спрашивает он меня.

– Правда?

– Наверное? – говорит он так, будто сам напуган.

Я слегка смеюсь и вытираю нос. Он приглашает меня участвовать в гонках... на мотоцикле.

– Я уже еду, – говорю я ему.

Мы прощаемся, и я смотрю на Мэйс и Корал.

– Разворачивайтесь.

– Что?

– Пожалуйста, – умоляю я Корал. – Мне нужно на трек.

Она медлит мгновение, а затем жмёт на газ и выкручивает руль, разворачиваясь. Мы летим обратно вниз по Нок–Хилл.

Но мы проезжаем дом мимо.

– Я могу взять мотоцикл, – выпаливаю я.

– Нет, мы тебя отвезём, – говорит она.

– Хочешь переодеться? – Мэйс смотрит на меня, потом на Корал.

Но дом мы уже проехали. Я смотрю на Коди.

– Давай свою одежду.

Её брови взлетают чуть ли не до линии волос.

Она начинает раздеваться, и через пару минут я уже в её джинсах, а она – в моём платье. Я натягиваю её худи через голову.

– Не знаю, есть ли у Хантера телефон, – говорю я всем, кто слушает. – Можете написать кому–нибудь на танцах? Попросите передать ему, что я сильно задержусь?

Мэйс берёт телефон и начинает печатать.

Мы въезжаем в Фоллз и с трудом пробираемся сквозь толпу – здесь много машин и людей. Корал в итоге просто выруливает настолько вперёд, насколько возможно, и паркуется.

– Спасибо, ребята. – Я выпрыгиваю. – Извините, что притащила вас сюда!

Я срываюсь с места, но замечаю, что Корал выключает мотор, и все вылезают. Они подходят ко мне, поправляя одежду.

– Тебе же нужно будет вернуться, – говорит она.

– Я найду кого–нибудь, – отвечаю я ей. – Вы уверены?

Но тут лицо Мэйс озаряется. Ну, настолько озаряется, насколько она вообще способна веселиться.

– Ни хрена себе. – Она осматривает трек, толпу и пролетающие мимо байки. – Я здесь никогда не была.

Коди смотрит во все глаза, жуя жвачку, и я улыбаюсь.

– Пошли, – говорю я им.

Мы заходим, минуя металлоискатели, и я киваю Паксу, одному из охранников в чёрном поло.

– Привет, Дилан, – говорит он.

– Они со мной, – говорю я ему, указывая на подруг.

Он пропускает нас, и я веду их к трибунам.

– Еда вон там. – Я указываю налево и машу рукой в сторону мест. – Садитесь где хотите.

Супербайки несутся слева, а где–то вдалеке, за холмами, на треке глубоко в поле, слышны мотогонки. Люди рассредоточились повсюду: стоят у ограждений, смотрят, некоторые сидят в своих собственных креслах, которые принесли с собой. Пиво льётся рекой, и я чувствую запах фургонов с едой, торгующих бургерами, сэндвичами и крендельками.

Мой брат сидит в комментаторской кабинке, на шее висит бинокль, которым он не пользуется, потому что играет в игры на папином телефоне.

Я подбегаю, запрыгиваю на край кабинки и перекидываю ноги. Снимаю с него бинокль и надеваю на себя.

– Эй! – выпаливает он.

Но сопротивляться он и не думает.

Я смотрю в бинокль и вижу Ноя в зелёно–серой форме: он взлетает над холмом, в воздухе, и легко приземляется. Он даже близко не на первом месте.

– Давай же...

– Ван дер Берг стоит на подножках, ноги на земле, пробивается сквозь колею, – говорит толпе Шейн Бенчли.

– Синклер, Фаль и Вейсман взлетают вверх, – добавляет другой, кажется, Дюбуа. – Рихтер откатывается на пятое.

– И вот он, последний круг...

Я смотрю, как Ной ускоряется, мчится всё быстрее и быстрее.

– Стюарт сокращает отставание, – говорит Дюбуа. – Мы видели, как Вейсман вильнул, заднее колесо попало в колею, и Ван дер Берг срезает четыре секунды с отрыва Синклера...

Мой отец стоит в яме, в наушниках, наверное, говорит с Джексом в башне.

– И Ван дер Берг вырывается вперёд! – кричит Бенчли. – Быстро приближается!

Ной проносится через финишную черту, и я выдыхаю, широко улыбаясь.

– Ску–у–ука, – стонет мой брат.

Я смеюсь и возвращаю ему бинокль. Не то чтобы он им пользовался.

Спрыгнув обратно, я бегу к папе. Он стоит рядом с моим мотоциклом, на котором нет ни следа грязи с прошлой поездки.

– Мама всё ещё в больнице, – говорит он мне, протягивая мою экипировку.

Я открываю сумку, пропускаю штаны и, хватая куртку, стягиваю худи Коди.

Застегнув молнию, я забираюсь на байк и беру у него шлем.

– Так, ты не садилась на байк пару недель, – говорит он.

Я вздрагиваю. Могу сказать ему, что это не совсем так, но подожду до победы.

– Эти парни...

Но я перебиваю.

– Спортсмены, гонщики...

Есть куча других слов, которые он может использовать, включая меня.

– Спортсмены, – поправляется он, – едут в Питтсбург отбираться на чемпионат. – Он впивается в меня строгим взглядом. – Шесть кругов. Это показательное выступление. И всё. Ты едешь, учишься, держишься в своем темпе. Не больше. Поняла?

Я улыбаюсь, но колени дрожат.

В животе всё переворачивается, и сердце, кажется, плавает где–то в горле.

Мне страшно.

Но я вспоминаю слова Аро. Либо любовь, либо страх.

Я наклоняю голову к отцу.

– Я справлюсь.

Он помогает мне надеть шлем, я вставляю наушник и слышу, как приближаются другие байки. Они проезжают мимо, один смотрит на меня, пока не проезжает так далеко, что уже не может видеть. Я дышу чаще, застёгиваю ремешок и натягиваю перчатки.

Папа смотрит на меня, я встречаю его взгляд.

Он выглядит так, будто затаил дыхание.

– Я не сказал матери, что разрешил тебе это, так что...

– Я не умру.

Он смеётся, целует мой шлем и замирает, будто хочет передумать.

Но не передумывает.

– Я люблю тебя, – говорит он.

Он отступает, я завожу мотор и кричу:

– Я тебя тоже люблю!

Я выезжаю на стартовую линию, встраиваясь в ряд с другими гонщиками – все мужчины, все гораздо опытнее, в чём я, наверное, виню своего отца, но, эй, я ещё и младше.

Подбородок дрожит, я сжимаю руль, пытаясь заставить руки работать. Всё горит от адреналина, а конечности кажутся ватными.

Ты меня любишь?

Я слышу голос Хантера, будто пробую его на вкус.

Ты меня любишь?

Зубы дважды стучат, прежде чем я их останавливаю, и почему–то глаза наполняются слезами. Это волнение. Только и всего.

Ты меня любишь?

Я ищу его взглядом вокруг.

Я не сказала ему. Надо было попытаться позвонить.

Я закрываю визор и произношу слова, видя его лицо перед собой.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

Достаю телефон, захожу в свои приложения, но тут вспоминаю, что так и не скачала ничего на новый телефон.

Но как только я открываю его, вижу готовый плейлист.

Он называется «Pirate Girl».

Я широко улыбаюсь, но никто этого не видит.

Он сделал мне плейлист.

Я просматриваю песни, некоторые узнаю, но вижу одну из любимых песен моей мамы из моего детства. Я не слышала её целую вечность, но мы орали её в машине, когда были вдвоём.

Я нажимаю «плей», прибавляю громкость, диктор объявляет нашу гонку, и в ушах начинает играть «The Collapse» Adelitas Way.

Вокруг меня ревут моторы, становясь всё громче и громче, кто–то из команды отца ходит вокруг нас, фотографирует, а другие, уверена, снимают видео, чтобы потом изучать.

Рокот байков учащается, и моё сердце колотится, пока я смотрю на сигнальные огни. Они загораются зелёным, я делаю вдох, и мы все одновременно срываемся с места, мои ноги находят подножки.

Байки проносятся мимо сбоку, музыка гремит в ушах, я вижу руки, взметнувшиеся в толпе, люди кричат. Кто–то узнает меня как дочь Джареда Трента, но не знаю, объявляли ли, что я тоже на треке.

В любом случае, я здесь. Сжавшись почти в комок, я плетусь за всеми, с трудом поспевая, не то что обгоняя. Мир проносится мимо размытым пятном, ветер врезается в меня, сердце бешено колотится, и я чувствую себя канатоходцем: вопрос не в том, упаду ли я, а когда. В любую секунду.

Я не могу... Это слишком быстро.

– Давай, давай, давай! – ору я, выжимая газ сильнее. Я подтягиваюсь, поравнявшись с гонщиком на последнем месте, мы все наклоняемся влево, вписываясь в поворот.

Настоящая гонка супербайков может длиться более двухсот миль. Огромный круг повторяется несколько раз. Фоллз не может этого вместить, и, наверное, никогда не сможет, но это позволяет моему отцу и его конкурентам мериться силами. «Забавная» демонстрация их конструкций.

Билли Уотерс, гонщик из Техаса, виляет передо мной, и я вздрагиваю, дёргая руль. Он оглядывается на меня через плечо, а парень рядом со мной, которого я не знаю, скользит взглядом за своим визором по моему телу вниз и снова вверх. Он дёргает колесом, пугая меня, и у меня трясутся руки.

Чёрт...

Я сбрасываю газ, снова начиная отставать. Они продолжают пялиться на меня.

Как будто я диковинка, а не настоящий участник.

Так всегда бывает. Если я выигрываю, это потому, что они позволили. Если проигрываю – ну это ожидаемо. Ничто из того, что я сделаю, не будет для них заслуженным.

И от этого чувствуешь, что у холма нет вершины. Что этому не будет конца.

Когда мы заканчиваем третий круг, я замечаю отца, стоящего со скрещёнными руками и наблюдающего. Я снова поворачиваюсь вперёд, но вижу Хантера.

По крайней мере, мне показалось, что это был он.

Он стоял перед комментаторской кабинкой, это было быстро, но на нём был чёрный костюм и белая рубашка, а руки в карманах.

Он смотрел, как я пролетаю мимо, и я снова слышу его слова в голове. Может, единственный способ победить его – это остаться.

Знать, что мы можем контролировать, а что нет. Знать свой собственный разум и то, что мне не нужно разрешение или одобрение, особенно от людей, которых я не знаю или не люблю.

Припев в ушах заряжает мои руки и ноги, я крепче сжимаю руль, влетаю в поворот, потом в другой и скольжу по траектории, как учил Фэрроу.

Я обхожу парня на последнем месте, потом Билли Уотерса и обхожу чёрный байк с красными акцентами. Я выхожу в середину, понемногу увеличивая скорость, и оказываюсь на хвосте у лидеров.

Они ускоряются, я тоже прибавляю, и они снова увеличивают темп. Я улыбаюсь под шлемом, сердце замирает где–то в горле.

Мы летим круг за кругом, я вписываюсь в повороты, держась наравне. Финишная черта приближается, и я выжимаю ещё немного, пока...

Мы проносимся мимо, пролетая через финишную черту под флагом и продолжая движение, медленно сбавляя скорость. Третья.

Кажется, я была третьей.

Я трясусь от смеха, объезжая круг до старта и останавливаясь сбоку. Я не смотрю на других парней и не буду переживать о том, что они скажут.

Когда–нибудь мы повторим это. Помяните моё слово.

Отец подбегает, за ним Хоук, Аро, Мэйс, Коди и Корал.

Я сияю.

– Это было так весело, – говорю я отцу.

Он смотрит на меня так, будто я превысила все планы, но я вижу, как на его лице проступает улыбка, пока он помогает мне снять шлем, и я стягиваю перчатки.

– Ты гонялась, – говорит он. – Кто тебя этому научил?

Я сверкаю ему широкой улыбкой во все зубы, но не разжимаю их, и он понимает – сегодня ответа не получит. Может, когда–нибудь я расскажу ему о Фэрроу, когда буду уверена, что папа его не убьёт.

Чёрт, если я смогу тренироваться у отца и получать наставления от Фэрроу и Ноя, меня ничто не остановит, и уж тем более никто не догонит. Хотя у Фэрроу и Ноя совершенно разные стили. Не думаю, что они сработались бы вместе.

– Вторники и четверги, с четырёх до шести, – говорит папа. – Здесь, на треке. Принято?

Я быстро киваю. Он будет меня тренировать?

Он передаёт мой шлем Аро.

– И я договариваюсь для тебя с персональным тренером в «Astrophysics», – говорит он.

Я морщусь.

– Тренировки?