Автор: Пенелопа Дуглас.

Серия: Безрассудные.

Книга 3: Тихони (пара: Куинн Карутерс & Лукас Морроу).

Куинн:

В моей жизни всегда было слишком много мужчин. Мой властный отец. Мои деспотичные старшие братья. Мои бесцеремонные племянники. Тренты и Карутерсы заправляют этим городом, и хотя я никогда не давала им повода для беспокойства, они обращаются со мной как с хрустальной.

Но они ошибаются. В двадцать один год я досрочно закончила колледж, у меня свой бизнес, я плачу налоги, не хожу по вечеринкам и никогда не нарушала закон.

Но у меня есть один секрет: я спешила повзрослеть на случай, если он когда–нибудь вернется домой.

Лукас Морроу вырос вместе с моими братьями и моей семьей, но он уехал, когда мне было тринадцать. Я ждала нашей встречи, надеясь, что всё будет просто идеально.

Но я поняла, что так можно прождать всю жизнь. Пора двигаться дальше. Может, съехать от родителей.

И, кажется, завести новых друзей.

Скоро лето. Пикники, Четвертое июля, Ночная Поездка… Я хочу свободы.

В конце концов, я же сестра своих братьев. Неужели они правда думали, что яблоко упало так далеко?

Плейлист

Цикл «Безрассудные» является продолжением «Потерянной дружбы». Это истории детей главных героев.

Прочитать первую серию романов будет полезно, но не обязательно. Родители появляются часто, как и отсылки к прошлым сюжетным линиям, поэтому, если вы хотите сначала ознакомиться с предысторией, то порядок чтения такой: «Агрессор», «До тебя», «Соперник», «Падение», «Пламя».

Мы впервые встречаем основных персонажей «Безрассудных» в эпилоге новеллы «Объятые пламенем», также они активные участники «Практически никогда». Помимо этого, я написала несколько бонусных сцен, положивших начало их приключениям.

Повторюсь, читать все – не обязательно, но если вам хочется познакомиться со вселенной Шелбурн–Фоллз, стоит начать с «Агрессора».

Приятного чтения!

Пролог. Куинн

9 лет спустя

Я заглядываю в маленькое окошко на кухонной двери и вижу, что тот мужчина все еще допивает свой кофе. Он сидит за столиком перед высоким настенным зеркалом и торчит там уже два часа. Терпеть не могу выгонять людей, но…

Ой, кого я обманываю? Я никогда никого не выгоняла.

Обычно я рассчитываю, что они заметят, как я переворачиваю табличку на двери и начинаю убираться, и тогда до них доходит, что я закрываюсь.

Но вот я здесь. Посуда вымыта, стойки протерты, мусор вынесен, тесто на завтра готово, полы подметены и вымыты. Мне осталось только упаковать остатки выпечки и пересчитать кассу, а это я отказываюсь делать, когда остаюсь в магазине одна с незнакомым покупателем. Хейли, моя кассирша, и Ноэль, моя бариста, ушли несколько часов назад.

Но, будто услышав мои мысли, этот одинокий парень встает, застегивает пиджак и задвигает стул. Милота. Никто так не делает. Я улыбаюсь, когда он выходит из пекарни, толкнув дверь.

– До скорого, – кричу я ему.

Он не отвечает, лишь слегка поворачивает голову, показывая мне профиль, и один раз кивает.

Как только он уходит, я запираю за ним дверь и выключаю свет. Направляюсь к его столику, забираю чашку с блюдцем, смахиваю салфетку и нахожу под ней телефон.

Смотрю на окна, потом на телефон, хватаю его, ставлю посуду и бегу к двери.

Открываю и выглядываю наружу.

– Сэр?

Смотрю в обе стороны, но вижу только посетителей, сидящих на улице справа от меня, в «Ривертаун Гриль», и пару проезжающих машин. Он исчез.

Снова запираю дверь и осматриваю телефон, наконец замечая, какой он старый. Грубая текстура оставляет черные следы на моей руке, подношу его к носу и чувствую запах гари. Открываю раскладушку, нажимаю кнопки – он разряжен. Такими уже никто не пользуется. Странная вещь, чтобы носить с собой.

Пожимаю плечами. За ним вернутся.

Снова забрав посуду, я иду на кухню, кладу телефон на стойку и ставлю все в раковину. Поворачиваюсь и перекладываю оставшуюся выпечку с подноса в коробку.

Но не успеваю я начать, как в распашную дверь со стороны зала врывается Дилан.

Я подпрыгиваю, когда она несется на меня.

– Нет, нет, нет! – кричит она, подбегая к шоколадно–кокосовым пончикам. – Они мне нужны!

Хантер смеется, заходя следом, за ним – Хоук и Аро, девушка Хоука.

Дилан врезается в меня, и мы начинаем по очереди толкать друг друга бедрами за право обладать оставшейся выпечкой.

Я выхватываю у нее пончик, прежде чем она успевает откусить.

– Нет, тебе нужно отвезти их в центр для пожилых и помочь мне.

Я провожу тестовый запуск на лето, чтобы понять, смогу ли я держать пекарню и предлагать что–то легкое на обед. Сэндвичи, пицца на лепешках, супы…

Но я работаю допоздна, а попытки вернуться сюда в половине четвертого утра, чтобы печь, лишают меня времени на спортзал, семью и любой сон.

Если я скоро не войду в ритм со своим бизнесом, этот эксперимент провалится. Я думала, бизнес–школа научит меня более практичным вещам, но я все еще борюсь с тайм–менеджментом. Я выучила маркетинг и бухучет, легко освоила такие вещи, как стратегия, налоги и коммуникация. Но лидерство? Лучше бы я пошла в подмастерья, прежде чем открывать свою пекарню. Джаред бы сказал, что настоящий рабочий опыт всегда важнее учебы. Я не совсем в это верю, но мне было бы лучше, если бы я не торопилась.

Хантер стоит по ту сторону стойки, берет пончик с подноса и протягивает его своей девушке.

– Мы отвезем их, – говорит он мне, целуя Дилан в висок.

– Как вы, ребята, вошли? – Я оглядываю их. – Я заперла входную дверь.

Аро избегает моего взгляда, Хантер дарит мне натянутую улыбку, а Дилан опирается локтями на стойку и пожимает плечами.

– Нет, не заперла.

Я приподнимаю бровь, а Хоук фыркает, доставая шоколадное молоко из холодильника.

Хантер смотрит на него.

– Пора рассказать ей, чувак.

– Расскажем, когда она будет готова этим пользоваться, – отвечает Хоук, будто меня здесь нет.

Дилан набивает рот выпечкой и с восторгом смотрит на меня.

Я обвожу пальцем комнату.

– Вы знаете, что я старше всех вас, да?

Они все смеются.

Они уже какое–то время на что–то намекают. Я знаю, что они исследуют какую–то городскую легенду, и знаю, что они бывают здесь после закрытия и в межсезонье тоже. Я дала им всем ключи на случай, если кому–то из них понадобится доступ, чтобы, например, перекрыть лопнувшую трубу, пока меня нет в городе, или если им понадобится дополнительное место для праздничной готовки.

Но что–то происходит, и единственная причина, по которой я не настаиваю на правде, в том, что не хочу знать. Если узнаю, то почувствую, что должна быть ответственной, потому что я старшая. Лучше не буду портить им веселье.

Я знаю, что я не веселая. Я неопытная по сравнению с ними, и это отстой. У меня есть диплом колледжа. Свой бизнес. Я дисциплинированная, пунктуальная и плачу налоги. Почему я чувствую себя младше их?

– Давайте, нам нужно возвращаться. – Хантер отряхивает руки. – Отбой через тридцать минут.

Они все работают в летнем лагере «Блэкхок», как и прошлым летом. У них есть пара часов свободного времени, пока у детей вечерний костер.

Я протягиваю Хантеру две коробки, чтобы отвезти в центр для пожилых.

– Где Кейд?

– Удовлетворяет потребности. – Дилан чистит зубы языком. – Что бы это ни значило.

– Даже я знаю, что это значит, – говорю я, провожая их к черному ходу.

Как и Дилан, Хантер и Аро, Кейду девятнадцать, и он предпочитает проводить лето, занимаясь одним и только одним. Достаточно сказать, что он выжимает максимум из своих двух часов свободного времени до отбоя.

– Эй, что это? – спрашивает Дилан.

Она поднимает телефон, который оставил покупатель, вертит его в руке.

– Кто–то забыл на столике, – говорю я ей. – Положу в бюро находок.

– Похож на тот, что был в моем столе, когда я жила в Уэстоне, – объясняет она. – Я про него забыла.

Они с Хоуком обмениваются знающим взглядом.

– Ты видела, кто его оставил? – спрашивает меня Хоук.

– Какой–то мужчина. – Я забираю телефон из рук Дилан и ставлю обратно. – Я его толком не разглядела. А что?

Хоук молчит, затем делает глубокий вдох и качает головой.

– Да так, ничего. Просто оставь в бюро находок. Кто–нибудь придет за ним, я уверен.

Аро бросает на него взгляд, пока я толкаю заднюю дверь, выпроваживая их наружу. Не то чтобы я их не люблю, но у меня ровно два часа, прежде чем нужно будет ложиться спать.

Дилан откусывает еще кусок и стонет.

– Куинн, серьезно. Тебе надо выходить на мировой уровень.

– Угу.

– Хотя бы на внутренний рынок!

Я улыбаюсь и слегка подталкиваю ее.

Но она разворачивается.

– Или участвовать в том кулинарном конкурсе!

– Точно! – Я изображаю энтузиазм. – Фестиваль в Шелбурн–Фоллз… Оленей… Каштанов… Безвкусных свитеров, резвых, танцоров, чудес, ангелов! – дразню я. – Обязательно!

Хантер смеется, потому что я пекарь в маленьком городке и слышала все эти хэллоуинские шутки.

Они машут, Дилан посылает мне воздушный поцелуй – я ловлю его, закрываю и запираю за ними дверь.

Я обожаю их всех. Мне нравится, какие они счастливые. Они это заслужили.

Но сейчас я чувствую себя белой вороной как никогда.

А Кейд не считается. Он любит быть свободным.

Я отмахиваюсь от этих мыслей, мне нужен свежий воздух. И мои наушники.

Переодеваюсь в ванной: на мне черные леггинсы, спортивный топ, белый кроп–топ–майка и черная куртка поверх. Заплетаю косу, натягиваю светло–голубую кепку Chicago Cubs, засовываю удостоверение и ключ от магазина в карман на ноге и вставляю наушники в уши. Включаю любимый плейлист, выхожу через черный ход и запираю дверь.

Только начало девятого. Темно, но не поздно. На улицах еще кипит жизнь. Особенно теплым июньским вечером.

Выхожу из переулка на Первую, поворачиваю на Хай–стрит. Расправляю плечи, вытягиваю руки над головой и позволяю ветерку омывать тело, а в воздухе еще немного витает аромат цветов в горшках на тротуарах.

Дважды завязываю шнурки на кроссовках и начинаю бежать, минуя свою пекарню, «Ривертаун» и боулинг. Поворачиваю направо в жилой район и чувствую прилив энергии в ногах – наконец–то свободна. Огибаю деревья и почтовые ящики, лавирую между припаркованными у обочины машинами. Затем перехожу улицу и ныряю между домами.

Мистер Зеллерс сидит на своем заднем крыльце, я машу ему, спускаясь по небольшому травянистому холму к общественному бассейну, обнесенному забором. Пробегаю мимо, вдыхая запах хлорки, и вспоминаю свой первый и последний раз, когда я здесь плавала. У меня был бассейн дома, когда я росла, – и сейчас есть, – но если в подростковом возрасте ты хотел оказаться на виду у всех, то это было самое подходящее место. Как оказалось, я не особо хотела быть на виду.

Я бегу по асфальту, уже вспотев, и сворачиваю направо на Мейн–стрит.

Сзади подъезжает грузовик, обгоняет меня, и я вижу красную краску и эмблему JT Racing на заднем борту. Задерживаю дыхание, меня охватывает страх, но я продолжаю бежать, даже когда замечаю, как загораются его стоп–сигналы. О нет. Машина останавливается посреди улицы, я расправляю плечи и продолжаю бег.

Джаред выходит со стороны водителя. Я не сбавляю шаг.

– Не волнуйся, я держусь освещенных мест…

Но мой брат подхватывает меня и перекидывает через плечо.

Черт бы его побрал! Я стискиваю зубы, но лишь один раз дергаю ногами от досады. Бороться дальше бесполезно.

Джаред несет меня к грузовику, а Джекс выпрыгивает с пассажирской стороны и открывает ему заднюю дверь.

Джаред усаживает меня внутрь, я пытаюсь выскочить, но Джекс захлопывает дверь прямо у меня перед носом. Я вырываю наушники и колочу кулаком по стеклу.

Не верю.

В шесть лет мне это даже нравилось. В одиннадцать начало бесить. Сейчас мне двадцать один.

– Бегай по утрам, – говорит Джаред, забираясь в кабину.

– Утром я работаю в пекарне! – я кричу громче, чем следовало бы. – Это единственное время, которое у меня есть.

Он переключает передачу и жмет на газ.

– Шелбурн–Фоллз – безопасное место, – указываю я.

– Пока однажды ночью не заедет путешественник и не вырежет всю семью, – спорит Джекс, – и люди не начнут говорить: «это был такой безопасный городок, мы раньше двери не запирали…»

Я откидываю голову назад и сцепляю руки на затылке.

– Я в тюрьме.

– Нет. – Джаред убавляет музыку. – Ты наша младшая сестра. И красавица. Прирожденная мишень.

Для кого? Для мужчин, которые могут захотеть со мной поговорить?

Я встречаюсь с его глазами в зеркале заднего вида и смеюсь.

– Вы хоть представляете, чем твоя дочь, – показываю на Джекса, – и твой сын, кстати, занимаются в том лагере со своими вторыми половинками?

– Не беси меня, – цедит Джаред.

– Не заставляй меня блевать, – хмурится Джекс.

Это отчасти причина, почему я чувствую себя младше своих племянников и племянниц. Джаред и Джекс прекрасно знают, что их дети влюблены – и действуют соответственно, – а я слишком хрупкая, чтобы выходить на улицу ночью.

С минуту мне кажется, что он везет меня обратно в пекарню – или к родителям, где я все еще живу, потому что только закончила школу и не успела снять квартиру, – но он останавливается через квартал, перед новым спортзалом, который открылся пару лет назад.

Который мне было интересно посетить, но, опять же, не нашлось времени.

Они затаскивают меня внутрь, где за стойкой улыбается молодая женщина.

– Здравствуйте, добро пожаловать в «Астрофизику». Могу я вам помочь?

– Смотри, Куинн, беговая дорожка. – Джаред указывает наверх, и я вижу бегунов, наматывающих круги по зданию на втором этаже.

Джекс засовывает руки в карманы и одобрительно кивает.

– Крытый, с камерами и с нормальным освещением… мне нравится.

Я выдавливаю девушке натянутую улыбку, пока Джаред шлепает своей кредиткой по стойке.

– Оформите ей абонемент.

Я должна бы сопротивляться, и у меня есть все намерения как следует досадить братьям, когда появится больше времени, но я просто слишком устала. Уходит двадцать минут на заполнение анкеты и подписание бумаг. Я отказываюсь от экскурсии, назначаю фитнес–тест на другой день, хватаю полотенце и направляюсь через холл.

Джекс работает с телефоном за маленьким круглым столиком у дверей. Джаред сидит с ним, опершись локтями о колени и очищая апельсин, который взял из вазочки с угощениями.

– Вы так и будете тут сидеть? – спрашиваю я. – Все время?

Будто они не доверяют мне добраться до дома самой?

Джаред лишь поднимает на меня глаза, но ничего не говорит, и я снимаю куртку и захожу в спортзал. Жаль, что здесь нет Мэдока. Он намного разумнее. Он бы заставил их уйти.

Снова вставляю наушники, включаю «The Boys of Summer», оставляю полотенце и куртку на скамейке. Выхожу на трехполосную беговую дорожку, жду, пока пробежит другой бегун, и быстро следую за ним. Стрелка на стене указывает направление бега, рядом табличка сообщает бегунам, что одиннадцать с половиной кругов равны одной миле. Я ускоряюсь, наслаждаясь слегка амортизирующим покрытием – бежать легче, чем по асфальту, – и проношусь под электронным табло у нас над головами, показывающим минуты и секунды, если хочешь следить за темпом.

Неплохое место, на самом деле. Но я просто хочу бежать. На внешней стене висят зеркала, прерываемые окнами, на внутренней стене есть проходы для желающих покинуть дорожку и отправиться в зоны для тренировок. Два десятка силовых тренажеров расположены на овальном поле в центре дорожки, я оглядываюсь, вижу несколько женщин, но в основном мужчин. Огромный парень с длинной седой бородой поднимает над головой массивную гантель одной рукой, сидя на скамье и наблюдая за собой в зеркало. Другой прислонил телефон, чтобы снимать себя на видео во время приседаний.

Я скольжу взглядом по залу и замечаю мужчину в черных спортивных штанах и белой толстовке, подтягивающегося на турнике. На секунду задерживаю взгляд. Высокий, стройный, широкоплечий… Блондин.

Мой обзор перекрывает стена, и я моргаю, сердце внезапно начинает колотиться как бешеное.

Пытаюсь сглотнуть, но не могу. Стена снова открывается, я резко поворачиваю голову и смотрю в зону тренировок. Он продолжает, подтягивая подбородок выше перекладины, а я смотрю на его профиль и затылок… но он слишком далеко, чтобы быть уверенной. Его волосы мокрые от пота, у него, как и у меня, наушники.

Я снова теряю его из виду. Не могу разглядеть лицо. Еще одна стена, и затем я попадаю на другую сторону спортзала, выходящую в иную тренировочную зону. Я стараюсь не делать этого, но ноги сами ускоряются, чтобы снова обогнуть круг и попасть на ту сторону.

Прошло восемь лет с тех пор, как он уехал из города. Если бы он вернулся, Мэдок и Фэллон устроили бы из этого шум. Я бы услышала.

Кепка «Cubs» сидит туго. Его кепка «Cubs». Я продолжаю бежать, коса подпрыгивает на груди, но когда я снова оказываюсь у его тренажерного зала, его там нет. Бегуны обгоняют меня, я дважды просматриваю зал краем глаза.

Затем…

Я вижу его.

У меня переворачивается живот. Он лежит на скамье, держит штангу над телом, затем опускает и снова выжимает, снова и снова. Его длинные ноги согнуты, кроссовки на полу, и хотя на нем гораздо больше одежды, чем на других мужчинах здесь, я не могу перестать смотреть на все, кроме его лица. Накачанная грудь под толстовкой. Узкая талия. Подтянутые плечи и сильные руки. Мышцы на верхней части бедер чуть выступают под черными штанами.

Стена снова разделяет нас, и когда открывается проход, я быстро бросаю взгляд и вижу, как он кладет штангу и садится. Он встает, хватает полотенце и поднимает голову, встречаясь со мной глазами.

Мое сердце падает к желудку.

О Боже.

Лукас?

Я отвожу взгляд, скрываясь за очередной стеной и входя на другую сторону спортзала.

Грудь горит. Останавливаюсь, касаюсь наушника, чтобы поставить музыку на паузу, и прохожу в еще одну тренировочную зону. Слегка пошатываясь, подхожу к питьевым фонтанчикам у стены, наклоняюсь и нажимаю кнопку. Пью, смачивая пересохшее горло.

Какого черта?

Как он мог здесь оказаться? Как он может быть здесь хотя бы час, а я бы не услышала об этом от кого–то?

Но он просто тренируется, будто уже несколько дней здесь.

Я выпрямляюсь, вытирая рот. Он меня узнал?

Наверное, стоит поздороваться. Я выросла с ним, хоть и была намного младше.

После колледжа он работал с Фэллоном архитектором, а потом, много лет назад, уехал строить небоскребы в Дубай.

Мне было тринадцать, когда он уехал за границу, и его бейсболка – все, что у меня осталось. Я обменяла ее на свой компас в его последнюю ночь в городе. У него все еще есть компас? Наверное, он бы его не носил. Я опускаю голову, пряча кепку, щеки горят от смущения.

Но я ловлю свое отражение в зеркале за фонтанчиком. Волосы растрепаны, макияж смылся, я уже вспотела. К счастью, усталые глаза скрыты под козырьком кепки.

Нет, будет неловко. Не так я представляла нашу встречу.

Я подхожу к одному из тренажеров и забираюсь на него. Запускаю тренировку Lanebreak, выключаю музыку и просто следую заданному темпу и сопротивлению, рассеянно читая заголовки, бегущие по нижнему краю экрана телевизора над головой. Сквозь наушники слышу лязг штанг и топот беговых дорожек, я почти вхожу в ритм, когда он проходит позади меня с другом.

– Давай кардио, – говорит его приятель.

Его друг запрыгивает на беговую дорожку слева от меня, Лукас – на ту, что с другой стороны от друга. Я яростно кручу педали, поглядывая на них обоих в зеркало на стене перед нами. Его друг поворачивает голову ко мне, короткие темные волосы падают на лоб. На нем черные шорты и серая безрукавка с вырезанными боками, демонстрирующая загорелые мускулистые руки и грудные мышцы.

Это… Лэнс?

Он поворачивается к Лукасу с другой стороны.

– Ненавижу, блять, тренироваться по ночам, – говорит он. – Что делать с эндорфинами, когда уходишь?

Лукас не отвечает. Видимо, вопрос был риторический. Я продолжаю смотреть вперед, занимаясь своим делом.

Лэнс – старый друг Лукаса еще со времен колледжа. Я видела его, может, пару раз, когда росла, но Лукас держал свой круг общения довольно обособленно.

– Мне нужна моя жена, – замечает его друг с усмешкой, бегая трусцой. – Слава Богу, я женился на женщине с таким же запасом энергии, как у меня.

– Девчонке, – поправляет его Лукас. – Ты женился на девчонке на десять лет младше себя.

– Мне пришлось забросить сеть пошире, чтобы найти родственную душу.

Они явно думают, что мои наушники включены и я не слышу.

И если он того же возраста, что и Лукас, то его жена старше меня. Она не девчонка.

Но его друг прав. Ненавижу тренироваться по ночам. Потом дольше успокаиваешься, когда идешь домой и пытаешься уснуть.

Лукас касается наушника.

– Лукас Морроу.

У меня внутри все переворачивается, когда я слышу, как он произносит свое имя. Руки почти соскальзывают с руля, но я вытираю пот с ладоней о шорты и снова обхватываю пальцами велотренажер. Прячу улыбку.

Почему я не знала, что он здесь? Он не поддерживал связь, ушел от нас так, будто хотел смотреть только вперед, оставив прошлое в прошлом, но… когда–то мы были так близки. Разве он не захотел бы увидеть меня?

Но… с чего бы? Я была просто ребенком. Он, скорее всего, сначала заинтересовался бы поисками старой подруги.

Его друг продолжает бежать рядом, Лукас слушает собеседника на другом конце провода.

– Я ненадолго уеду, – говорит он кому–то. – Переоборудовали? Нет. Этой лодке пятьдесят лет. Он не будет за это платить.

Я смотрю на него: его квадратные плечи очерчивают грудную клетку, которая стала больше и шире с нашей последней встречи. Было бы ощущение, что я в коконе, если бы он обхватил меня руками. Я облизываю губы, кровь теплеет от этой мысли.

Он только что сказал кому–то, что ненадолго уедет. Неужели он уедет, так и не узнав, что я была в городе?

– Он может поставить свой док у своего офиса, если город согласует, – говорит Лукас. – Вали сроки на них.

Его голос звучит ниже, и я пытаюсь разглядеть его глаза в зеркале, но они опущены. Он вообще не обращает на меня внимания с тех пор, как встал на беговую дорожку.

Он кивает.

– Пока.

И заканчивает звонок.

Он бежит трусцой, делает глоток из бутылки с водой. Хмурит брови, и мне не нравится, что на его лице все еще это выражение, которого у него не было в колледже, но которое точно появилось до его отъезда.

– Тебе стоит задержаться подольше, – говорит его друг.

– Приезжай в Дубай почаще.

– На меня странно смотрят, когда проверяют багаж.

Его друг ухмыляется ему в зеркале, Лукас поднимает глаза, и я резко опускаю взгляд.

– Хватит путешествовать с наручниками, – тихо говорит Лукас.

Мой рот слегка приоткрывается.

Но затем его друг спрашивает:

– И пользоваться веревкой?

У меня снова пересохло во рту. Какого черта?

Его приятель улыбается Лукасу в зеркале.

– Наверное, они не срабатывают на металлоискателях.

Я замедляю темп, комната слегка плывет. Моргаю несколько раз, чтобы сфокусироваться. Я помню, как впервые поняла, что у Лукаса была целая жизнь за пределами того, что он мне показывал.

Его челюсть напрягается, а затем, будто он знает, что я была здесь все время, он поднимает подбородок и встречается с моим взглядом в зеркале.

Я не могу отдышаться, сердце колотится как бешеное.

– Лукас! – знакомый голос кричит позади нас.

Я вздрагиваю, увидев в зеркале Мэдока, который открывает дверь на корт с двумя ракетками и мячом в руке.

– Ракетбол, – кричит он.

Меня он пока не замечает.

И теперь я понимаю. Он знал, что Лукас здесь. Может, это значит, что он приехал только сегодня.

Лукас соскакивает с беговой дорожки, хватает свои вещи и бросает полотенце в друга.

– До завтра.

Тот кивает один раз.

– До завтра.

Лукас и Мэдок исчезают на корте, и я даже не замечаю, что парень рядом со мной ушел, пока моя тренировка не заканчивается. Я вообще не следила ни за скоростью, ни за сопротивлением. Все время была потеряна в мыслях.

Он сказал по телефону, что ненадолго уедет. Значит, он не остается.

Мне стоило поговорить с ним.

Может быть, я посмотрю ему в глаза, увижу, как он мне улыбается, и вдруг пойму, что моя глупая детская влюбленность лучше всего сохранилась в моей памяти. Может быть, тогда я избавлюсь от этой фантазии о нем.

Я еще полчаса тренируюсь с отягощениями, а потом иду в буфет за смузи. Краем глаза все еще вижу Джареда и Джекса, ждущих меня, и поднимаю палец, показывая, что я на минуту. Завязываю куртку вокруг талии, надвигаю кепку, но тут слышу голос Мэдока.

– Фэллон будет рада тебя видеть.

Я смотрю вверх, потом снова вниз – Мэдок и Лукас, уже принявшие душ и снова в костюмах, стоят в очереди передо мной.

Мэдок проводит картой и протягивает Лукасу трубочку.

– Встретил ее сегодня в офисе, на самом деле, – говорит Лукас ему. – Она тебе не говорила?

– Она сказала убедить тебя остановиться у нас.

Мое сердце снова колотится. Идеальный момент, чтобы заговорить.

– Мило. – Голос Лукаса звучит не так, как надо. – Я подумаю.

– Теперь любишь побыть один, да?

Лукас слегка пожимает плечами.

– Привык.

Я могла бы попросить свой компас обратно. Такова была наша сделка. Он должен был вернуться, хотя бы для того, чтобы вернуть мне компас и отцовскую бейсболку.

– Оставайся на лето, – предлагает Мэдок. – Сейчас почти каждый может работать удаленно, и она могла бы пригодиться тебе здесь.

Я вижу, как Лукас поворачивается и бросает взгляд через плечо на меня.

– Э–э… – Он снова поворачивается к Мэдоку. – Мне нужно возвращаться как можно скорее, на самом деле.

Нет.

Он снова слегка поворачивается, и я знаю, что он смотрит на меня. Я поднимаю глаза, встречаясь с ним взглядом.

– Извините. – Он слегка смеется над собой, глядя на меня. – Просто… у меня раньше была такая же кепка.

Я не могу говорить. Не могу моргать. Просто смотрю на него снизу вверх.

Мэдок забирает напиток.

– Это и есть твоя кепка. Это Куинн, чувак.

Лицо Лукаса вытягивается, и Мэдок обнимает меня за шею, целуя в висок. Кажется, я вдруг забыла родной язык. Я думала, он узнал меня раньше, когда смотрел, но судя по выражению его лица, он удивлен.

– Эй, ребят, –Мэдок зовет Джареда и Джекса, уходя поговорить с ними.

Я стою и умудряюсь скрыть, как сильно колотится сердце.

Лукас моргает, и вот сейчас – я знаю, что ничто в моей памяти не было лучше. Мне нравились его длинные волосы в юности, его повседневная одежда, когда он любил скалолазание и валяние дурака на озере, но теперь я лучше вижу его голубые глаза, поразительные на фоне жесткой челюсти и загорелой кожи. Я опускаю взгляд на его безупречную белую рубашку и галстук, туго обхватывающий шею.

– Не верится, что я тебя не узнал, – говорит он.

Я сглатываю.

– Прошло… много времени.

У него нет соцсетей. Единственные его фото, что я видела, – с мероприятий, выложенных в соцсети их компании или в новостях.

Он расплывается в улыбке, качая головой и приближаясь.

– Младшая сестра моего старшего брата. – Он обнимает меня. – Как ты?

Я встаю на цыпочки, закрывая глаза. От него пахнет как из одного из тех магазинов, куда меня водит мама, где есть дресс–код. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала его руки, и слезы наворачиваются на глаза. Я так по нему скучала.

Его руки легко – как и подобает – лежат на моих плечах: одна на затылке, другая – на талии. Но его шея прижимается к моей щеке, и мои губы сами собой приоткрываются, желая ощутить гладкую, теплую кожу. Я почти обнимаю его крепче.

Но быстро отстраняюсь.

– Я… вспотела. Извини.

Я облизываю губы, слушая болтовню братьев, и знаю, что он видит, как я нервничаю. Сколько раз я представляла его возвращение домой, но не могу поверить, что этот момент настал.

Прочищаю горло.

– Так как долго ты здесь?

Я знаю ответ. Слышала, как он говорил Мэдоку и еще кому–то по телефону.

Но его улыбка гаснет, он слегка щурится, глядя на меня.

– Не знаю…

Вена на его шее мерно пульсирует, и я беру свои слова назад. Мне не особо нравится его костюм. Мне нравился он с растрепанными волосами и без рубашки, как в тот день в летнем лагере.

– Э–э, сколько тебе сейчас? – спрашивает он. – Около двадцати?

– Двадцать один.

– Учишься в колледже? – допытывается он.

Я открываю рот, но тут появляется Мэдок, обнимая меня за плечи.

– Наша маленькая Куинн закончила Нотр–Дам за три года, – говорит он с гордостью. – Теперь управляет «Глазурью» на Хай–стрит.

Лукас переводит взгляд с моего брата на меня.

– Пекарня.

– Да, – отвечаю я.

Он снова улыбается.

– Помню твою стряпню. Мне не хватало твоей пиццы.

Все мое тело теплеет. Слишком сильно. Я просто киплю.

– Ты в порядке? – спрашивает меня Мэдок.

– Да, – говорю я, но это больше похоже на одышку. – Меня нужно подвезти домой, раз мне нельзя ездить на велосипеде или бегать в темноте.

Мэдок смеется, а Джаред и Джекс подходят к нам.

– Мы подбросим тебя, – говорит Джекс.

Да, знаю. Где–то в глубине сознания, наверное, было бы потрясающе, если бы Лукас подвез меня, но я знаю, что этого бы не случилось.

Они начинают уходить, и Лукас берет свой напиток, но роняет трубочку. Я наклоняюсь, но и он тоже, случайно сбивая кепку с моей головы. Длинные пряди, не убранные в косу, выпадают, и мы замираем в полуприседе, лишь в нескольких дюймах друг от друга. Тот день на озере возвращается с кристальной ясностью, когда мы были под пирсом. Я смотрю на него сквозь упавшие на лицо волосы.

Он больше не улыбается. И я снова не могу дышать.

Я поднимаю кепку.

– Вот. Ты сказал хранить ее до твоего возвращения.

Протягиваю ему.

Но он качает головой, мягко возвращая ее мне.

– Оставь еще ненадолго. Заберу перед отъездом.

Значит, я увижу его еще раз, прежде чем он уедет?

Я встаю, и он тоже.

– Спокойной ночи, – говорю я.

Он не отвечает, просто смотрит на меня с потерянным видом. Его взгляд задерживается на мне, прежде чем он хмурится и сглатывает.

– Куинн? – зовет Джекс.

Но мои ботинки пускают корни, удерживая меня перед Лукасом еще мгновение. Потом еще одно. Ты мог бы подвезти меня, как раньше, хочется сказать ему. Мог бы сказать моим братьям, что нам надо поговорить. Сказать, что хочешь увидеть пекарню.

Но я не жду, что он это скажет. Поворачиваюсь и ухожу, сопротивляясь желанию оглянуться, потому что братья смотрят, и я уже знаю, что они подумают.

Мы с Лукасом Морроу уже слишком взрослые, чтобы играть вместе.

Мышцы рук напрягаются, пока я смотрю на потолок своей старой спальни. Та же ветка за окном скребется о стекло на ветру, а в воздухе витает аромат ванильных свечей, которые жгла моя мама.

Я всегда запоминаю такие вещи.

Мелочи.

Они застревают в памяти сильнее, чем лица или разговоры.

Сильнее, чем любые праздники.

Сильнее, чем похороны отца. Они были туманом. Но, наверное, так и должно быть. Мне было всего восемь.

Я помню запах ремня безопасности в его старом «Бьюике». Звук тяжелых дверей, захлопывающихся с щелчком. Их ссору с мамой о том, является ли свет над плитой ночником или нет, и жестковатое ощущение моего банного полотенца, когда я оставлял его сушиться на радиаторе снежной декабрьской ночью.

Я помню Мэдока.

Как я боялся встретиться с ним в первый раз, и как он улыбался весь тот день, и как я не понимал, как сильно нуждался во всех этих улыбках.

Как он сидел и разговаривал со мной после того, как меня побили в восьмом классе, хотя я не помню, что он говорил. Я просто помню, что он был рядом.

Как он учил меня водить, когда мне было пятнадцать, и как надевал на меня свои запонки перед выпускным – те, что его отец подарил ему. Он просто смотрел на мои рукава, пока застегивал их. Даже не смотрел мне в глаза, наверное, потому что боялся, что меня смутит гордость на его лице и любовь, которую он ко мне испытывал.

Гордость…

Если бы он только знал.

Я разжимаю кулаки, жидкое тепло разливается по груди, пока я сбрасываю простыню и свешиваю ноги с кровати.

Опускаю локти на колени и зажмуриваюсь, проводя рукой по волосам. Бля.

Взяв компас с прикроватной тумбочки, я открываю его и нацеливаю стрелку, моя голова слегка поворачивается вправо, определяя северо–северо–запад.

Он указывает из дома, на улицу, за пределы старого района, к пустынной проселочной дороге и в лес. Туда, где всегда и указывает.

Снова захлопываю его, кладу на столик и вытираю пот с затылка. Ладони шершавые от грязи, которой там уже нет. Мелочи…

Напольные часы внизу бьют три, и я встаю. Я уже не усну.

Спускаясь по лестнице в старом доме моей мамы, я не зажигаю свет и прохожу на кухню, мимо пустой гостиной и коробок с фотоальбомами из кладовки. Наполняю стакан водой и выпиваю, набирая снова.

И, поворачиваясь на северо–северо–запад, я на мгновение замираю, чувствуя натяжение той невидимой нити. Я знаю: если пойду вперед – через кухню, сквозь стену, мимо забора и шесть миль по прямой, с этого самого места, я смогу покончить с этим. Перестану бояться разочарования, которое причиню, и начну терпеть его.

Вместо этого я бреду в гостиную. Паркет сияет в лунном свете, льющимся сквозь голые окна. Уборщики оставили дом в безупречном состоянии вчера, и, кроме пары оставшихся вещей, которые нужно сдать в хранилище, дом готов к продаже. Моя мать уехала два месяца назад, процветая в сообществе для пожилых в Аризоне, но она позаботилась о том, чтобы оставить одно напоминание о нашей семье, зная, что я никогда не позволю грузчикам или какому–нибудь риелтору выбросить это в мусор. Это был ее способ заставить меня вернуться домой. После восьми лет.

Я улыбаюсь своему отцу, глядя в его серые глаза.

– Я выше тебя теперь, – говорю я ему.

Его парадный китель и фуражка Береговой охраны висят на кронштейне, где раньше были шторы. Его любимое кресло, на котором они когда–то висели, стоит в камере хранения, которую я арендовал вчера. Я еще не решил, куда деть китель и фуражку. Забрать с собой обратно в Дубай или оставить здесь, в хранилище? Все еще думаю.

– Но ничего не изменилось, – продолжаю я. – Как ты и говорил. Я знал, что ты прав.

Я сглатываю, глядя в стакан с водой. Его глаза впиваются в меня, и я почти съеживаюсь.

– Но я все еще никому не рассказываю, – кручу воду. – И я все еще уеду через несколько дней.

Мой отец был очень похож на Мэдока. Но мой отец мертв, так что ему никогда не придется стыдиться.

Снова поднимаю взгляд на его фотографию на стене, рассматриваю фуражку над его светлыми волосами и улыбку героя, из–за которой он выглядит намного моложе меня, хотя ему было столько же, сколько мне сейчас, когда он умер. Он тоже много улыбался. Прямо как Мэдок.

Мне понравилось играть с ним в ракетбол сегодня.

И видеть Куинн. Господи. Как она смотрела на меня из–под козырька той кепки. Те же большие глаза… Я заметил это в ней давно. То, как она смотрела только на меня. Будто чего–то ждала.

В груди поднимается болезненная волна.

– Боже, как я скучаю по ним, пап.

По всем.

И не могу дождаться отъезда. Я забыл, какой маленький этот город, как все всё замечают и как медленно все движется. Мне нравится город. Суета Дубая затягивает. Там всегда есть с кем встретиться. Что посмотреть. Куда пойти. Еда, музыка, работа…

Шелбурн–Фоллз – гребаный аквариум.

Мой отец смотрит на меня, но ничего не говорит. Он перестал говорить со мной много лет назад.

Ставя воду, я поднимаюсь по лестнице, натягиваю спортивные штаны, кроссовки и ту же белую толстовку, что была на мне вчера в спортзале. Через минуту я уже в наушниках, телефон удобно лежит в кармане штанов, а в наушниках играет песня Bother. Я запираю дверь и выхожу из дома.

Я оглядываю улицу. Пусто, если не считать старого белого «Малибу», который стоит здесь с тех пор, как я учился в колледже. В большинстве домов темно, горят только фонари на крыльце. Я снова оглядываюсь, чувствуя, как по спине побежали мурашки, и спускаюсь по ступенькам на тротуар.

Его больше нет в городе. Я чувствовал себя спокойнее, возвращаясь, когда узнал это, но никто не знает, где он и…

Другие заняли его место.

Чем дольше я остаюсь в городе, тем выше вероятность, что они узнают.

Я уеду, как только дом выставят на продажу, а вещи, которые оставила мама, будут надежно упакованы.

Я прохожу мимо нескольких заросших лужаек, прерываемых аккуратными газонами, но почти каждому дому требуется покраска, ремонт крыши или водостоков. МакКелти по–прежнему любят эту уродливую сетчатую изгородь, но… они хотя бы заменили ее. Ржавчины больше нет.

В детстве район был неплохим, и даже сейчас нельзя сказать, что он плохой, но это не район Мэдока. И это не Фолл–Эвей–Лейн. Мы поддерживали наш дом в порядке, даже без отца – вернее, моя мать поддерживала. Дом может продаться очень быстро.

Или может продаваться вечность. Он далеко от школ, а район слишком стар, чтобы меняться, большинство домов унаследованы или принадлежат стареющему населению, что не идеально для новых семей.

В любом случае, мне все равно. Пусть продается хоть всю жизнь, лишь бы мне не пришлось здесь быть ради этого.

Я бегу в город, мимо мастерской Джареда, «Астрофизики» и магазина, где я в детстве покупал все свои велосипеды. Сейчас на витрине среди прочих стоят электровелосипеды.

Дойдя до конца улицы, я останавливаюсь, собираясь повернуть направо к школе, но крошечная щетина на щеке твердеет, как иголки, – чувство опасности окружает меня.

Мне даже не нужно смотреть налево, чтобы знать, куда ведет та дорога.

За город, в сторону, где путь темнеет, уходя все дальше от города и вглубь леса.

Отталкиваясь, я бегу прямо, но не успеваю пробежать и квартала, как на Хай–стрит показывается пекарня Куинн. Я касаюсь наушника, выключая музыку.

«Глазурь».

Пересекая Первую авеню, я бегу по противоположной стороне улицы от ее магазина и замечаю свет в окнах. Там, в глубине, за дверями кухни, теплится огонек.

Силуэт проходит мимо и снова исчезает, а я делаю глубокий вдох, вспоминая прошлую ночь в спортзале.

– Так сколько ей…? – просвистел у меня за спиной мой друг Лэнс, когда я смотрел, как Мэдок уезжает с Куинн на пассажирском сиденье своей машины. – Лет на десять младше тебя?

Он дразнил меня за то, что я подкалывал его насчет возраста его жены.

Но что–то шевельнулось в груди, когда я увидел, как Джаред и Джекс прутся за ними, будто для безопасности их сестры нужен целый чертов конвой.

– Я не смотрел, – сказал я ему.

Он просто рассмеялся и пошел к своей машине у обочины.

– А она – да.

Я забыл, каким проницательным бывает Лэнс. Когда я приехал в город, я даже не собирался ему звонить, но я часто вижу его, когда он путешествует, а он только что женился. Он бы взбесился, если бы я не связался с ним, не приехав на свадьбу.

А Куинн на двенадцать лет младше меня. Теперь его жена не кажется такой уж молодой.

Мне действительно стоило узнать ее прошлой ночью. Вместо этого я смотрел, как она смотрит на меня, и думал, что, может, переживу этот визит с приятным отвлечением вроде нее в моих руках на пару дней.

Черт.

Я смотрю на магазин и снова вижу ее на кухне. Вчера вечером она на меня не смотрела. По крайней мере, не так. Когда–то я был для нее важен. Уверен, ей было странно видеть, как я изменился.

Я перебегаю улицу, огибаю здание и захожу в переулок. Подходя к служебному входу, я замечаю велосипед, пристегнутый к водосточной трубе. Стучу в дверь.

К сожалению, я солгал Лэнсу. Я смотрел на нее. Еще до того, как узнал, кто она такая, и увидел, как она бежит по дорожке. И мне очень нравилось на нее смотреть.

Она смотрела на меня, постоянно ловя мой взгляд, когда я поворачивался в ее сторону. Я такой идиот. Она смотрела, потому что узнала меня. А я смотрел, потому что…

– Кто там? – доносится из–за двери тихий, немного робкий голос.

Да, молодая женщина, работающая здесь одна в пустом центре города посреди ночи? Ей не нужны таинственные стуки в дверь.

– Куинн, это Лукас.

Она не отвечает, и дверь не открывается.

Проходит несколько секунд, я наклоняюсь ближе, забавляясь.

– Лукас Морроу, – уточняю я.

Проходит еще секунда – и снова тишина.

Я открываю рот, чтобы сказать что–то еще, но понятия не имею, что.

Затем щелкает замок, и дверь распахивается. Куинн стоит, держась за ручку.

– Извини, – говорит она, запыхавшись, засовывая кухонное полотенце в задний карман. – Я была… да.

Она отмахивается, глядя на меня из–под козырька моей кепки. Моя улыбка гаснет, теряясь на мгновение в свете лампы, отражающемся на ее губах. Мне стоило узнать ее прошлой ночью. У нее такие же карие глаза. Все всегда сравнивали ее с матерью и Джаредом, описывая этот оттенок как шоколадный, но у Куинн они другие. В них была золотинка, как у каштанов.

И у нее, кажется, такая же привычка не задерживать ни на ком взгляд дольше трех секунд. Или только на мне.

Она окидывает взглядом мою одежду.

– Опять тренируешься?

– Джетлаг. – Я захожу, пока она придерживает для меня дверь. – Увидел у тебя тут свет и решил заглянуть.

Останавливаюсь прямо у входа, поворачиваясь к ней лицом, пока она снова запирает дверь.

– До твоего отъезда, ты имеешь в виду? – спрашивает она, словно заканчивая мою фразу.

В ее тоне сквозит резкость. Я опускаю взгляд и вижу, как она облизывает губы, еще несколько раз дергая дверь, чтобы убедиться, что она заперта.

– Ты злишься на меня? – спрашиваю я.

Слегка ухмыляюсь, поддразнивая, но ее широко раскрытые глаза просто смотрят вверх. Не обиженно и не вызывающе, но… она и не отвечает мне.

На ней джинсовые шорты и розово–белая футболка–реглан с фартуком вокруг талии. Коса свисает спереди через правое плечо, на голове снова моя старая кепка.

Она что, носит ее каждый день? Я отдал ей ее в прошлый раз, когда мы виделись. Мы были на Петле. Мэдок и Джаред должны были гоняться, но ее отец появился и забрал ее домой. Ей было тринадцать, и я дал ей кепку, чтобы облегчить чувство вины, но тогда она обменяла ее на свой золотой компас, чтобы убедиться, что я когда–нибудь вернусь. Он лежит у меня в кармане, упираясь в бедро.

Она проходит мимо, обводя рукой свою пекарню.

– В прошлый раз, когда ты был дома, здесь было пусто, да?

Дом…

Я оглядываю старое здание. После всех лет, что я проходил мимо, когда жил здесь, внутри оно выглядит не таким старым, как я думал.

Она ведет меня через кухню в магазин.

– Я купила его сразу после окончания школы.

– Как ты себе это позволила?

Она проходит мимо стоек и поворачивается ко мне лицом среди столиков.

Я выдыхаю нервный смешок, осознавая.

– Извини, бестактный вопрос.

Как быстро я снова вживаюсь в роль человека, который достаточно близок к ней, чтобы лезть не в свое дело.

Она пожимает плечами.

– Я получила инвестиции от мамы. А здание принадлежало моему отцу, так что мне сделали скидку.

Она сжимает губы, избегая моего взгляда, будто в этой истории есть что–то еще.

Витрины пусты, подносы еще не расставлены для утреннего наплыва покупателей, а корзины свисают с крюков, занимая целую стену, на которой, вероятно, представлен ассортимент хлеба и булочек, батонов и пирожных. Фасад магазина почти полностью состоит из витрин, и я вижу тротуар через дорогу, на котором стоял несколько минут назад.

Вокруг меня несколько столиков, и еще больше на тротуаре снаружи, и я знаю, что она делала все это не одна. Я могу представить себе ее семью – за исключением меня – проводящую целый день вместе: красят, прокладывают проводку и заносят мебель и мешки с мукой. Из динамика орет Three Days Grace или Five Finger Death Punch. Джекс, наверное, принес пиццу. Мэдок – пиво.

– Строго летний бизнес, пока я училась в колледже, – говорит она, позволяя взгляду скользить по комнате. – Но теперь, когда я закончила…

Она проводит рукой по прилавку, и я замечаю прядь волос, выбившуюся из–под кепки и упавшую ей на щеку. Она продолжает:

– Я смогу делать больше сезонных сладостей – пончики с яблочным сидром, тыквенные пирожки, мятную помадку на Рождество. Скоро добавлю что–то легкое на обед…

– Пиццу?

Она улыбается.

– Да.

Но то, как она это произносит, почти интимным шепотом, но с такой радостью, словно... словно целует.

Не знаю, что происходит, но дышать становится больно, и я бы с удовольствием услышал, как она скажет это снова.

Я моргаю, сглатывая, и отворачиваюсь, ища, чем отвлечься. Показываю на тротуар за окном.

– Столики для пикника летом?

Она кивает, и я вижу радость в ее глазах. Ей нравится то, что она делает.

– Я бы с удовольствием сдавала это место для детских вечеринок с выпечкой по случаю дня рождения, – объясняет она. – Для книжных клубов, встреч...

– Для этого понадобится лицензия на алкоголь.

Она смеется, а я отвожу взгляд. Мое внимание привлекает зеркало в пол на стене, в котором отражается мое лицо. Оно размером с дверь, в богато украшенной позолоченной раме, с трещинами и потертостями. Но оно потрясающее.

И сбивает с толку. Это здание шире снаружи. Я бы с удовольствием взглянул на чертежи. Кажется, эта комната должна быть больше.

– Как там Дубай? – слышу я ее вопрос.

Я моргаю.

– Влажно. – Вздыхаю. – Но… хорошо. Люди там немного добрее.

– Да?

– Ну, наказание за грубость суровее, – замечаю я, вспоминая, что даже нецензурная брань и жесты могут привести к штрафам или тюрьме в Дубае. – Как и наказание за преступление. – Я прохаживаюсь, разглядывая кованые светильники и прекрасные столешницы из разделочных колод. – Судя по тому, как твои братья до сих пор с тобой носятся, полагаю, наказание за преступление здесь тоже суровое.

Смеясь, она засовывает руки в карман фартука.

– О, ты заметил это прошлой ночью, да? Когда я тусовалась с тобой, они ослабляли поводок, – шутит она. – Но после того, как ты уехал… Достаточно сказать, что в старшей школе у меня было не много свиданий.

Она стоит слева от меня, и эта сторона моего тела пылает от жара. Хорошо. То есть не очень. Ей бы не помешал нормальный школьный опыт, но сколько свиданий ей нужно? Может, только на выпускном? Вот и все.

А колледж? В колледже у нее должны были быть парни.

Я прочищаю горло. Не мое дело.

Тишина затягивается, я все еще не смотрю на нее.

– Так тебе нравится? – наконец спрашивает она. – Пекарня?

Я киваю. Это похоже на нее. Но самое главное, что она сама всем заправляет. Куинн, которую я знал, была бы в восторге от той независимости, которую дало бы ей это место. Она все еще так считает?

– Позволь показать мою любимую часть, – говорит она взволнованно. – Это пока секрет.

Она ведет меня обратно на кухню, и я следую за ней мимо большой стальной стойки, по короткому темному проходу, где по обе стороны стоят коробки.

Я стою позади нее, пока она отпирает щеколду, и вдруг две темно–зеленые створки распахиваются. Меня обдает утренним воздухом, и я обхожу ее, касаясь рукой ее талии. По моей руке пробегает дрожь, и сердце едва не останавливается.

Я убираю пальцы, пытаясь выровнять дыхание.

Глядя на тротуар боковой улицы, я замечаю достаточно места для парковки у обочины. Первая авеню никогда не была очень оживленной. И пешеходный трафик был легким.

Отступая, я замечаю за ней холодильник, а за мной пустые полки. У окна широкая стойка для заказов.

– Ларек с мороженым? – догадываюсь я.

Она выглядывает из–за створок, и в ее глазах сверкает огонек.

– Столики вдоль этой стороны. – Она машет рукой направо, потом налево. – Но не с этой, потому что здесь будет очередь.

Она кивает так уверенно и совершенно убежденно, что я не могу удержаться от поддразнивания.

– Несомненно, – говорю я ей.

– Здесь навес от дождя, – говорит она, глядя наверх, прежде чем развернуться, слишком взволнованная, чтобы остановиться. – Посыпка и соусы, и помимо рожков и стаканчиков, у меня будут два фирменных десерта, рецепты которых я еще продумываю.

Не знаю, то ли дело в том, как она жестикулирует, показывая мне, где что будет стоять, то ли я просто вспоминаю, какой педантичной она была. Я помню, как она сидела одна на полу, который мы с ее отцом и Мэдоком только что построили и который должен был стать ее домиком на дереве. Она часами сидела там с блокнотом, рисовала план и составляла список вещей, которые нужно туда перенести. Мне приходилось спускаться за ней, когда наступало время ужина.

– Люблю, как пахнет в моем магазине. – Ее голос становится почти шепотом. – Каждый запах – хороший. Но ничто не пахнет так, как мороженое.

– А как оно пахнет?

Она вдыхает, опираясь на маленькую стойку, а я смотрю на нее сверху вниз.

Тень улыбки играет на ее губах.

– Как отсутствие школы и домашних заданий, и… – Она вздыхает. – …как отсутствие того, кто бы указывал тебе, что делать. Как лето и жаркий день, когда ты катаешься на велосипеде и теряешься в пространстве. – Она смотрит мне в глаза. – Какой бы вкус ни был, он всегда пахнет свободой. Но особенно ореховый.

Я выдыхаю смешок. И на секунду чувствую, что действительно вернулся домой. Я помню те летние дни. Фруктовый лед, стрекот сверчков и запах горячей травы и хлорки. Я всегда находил ее в парке или на кладбище, где–нибудь в тихом месте, где она могла кататься на велосипеде.

Кого теперь посылают ее братья присматривать за ней?

Я отгоняю эту мысль, мне не нравится раздражение, ползущее по затылку. Раньше это была моя работа.

Мои глаза опускаются на ее губы, и она размыкает их, делая быстрый вдох.

– Так… – Она прочищает горло и сглатывает. – Эм, Джекс сказал мне прошлой ночью, что ты вернулся выставить дом твоей матери на продажу, – добавляет она. – Мне было грустно, когда она решила переехать в Аризону. Но я поняла. – Она снова смотрит в открытые створки. – Здесь ее мало что держит.

Нет.

Мало что здесь есть. Ни семьи. Ни внуков. После того как я уехал восемь лет назад, я ни разу не возвращался. Я покупал маме билеты, чтобы она приезжала ко мне, и встречался с ней в разных городах, где мог работать, но…

Нет смысла держать дом ради одного человека. Она счастлива на Западе. Там у нее есть друзья, сообщество и приемлемая погода.

Срабатывает таймер, и Куинн разворачивается, возвращаясь на кухню.

– При всех наших технологиях, – кричит она мне, пока я снова закрываю створки, – казалось бы, ты мог бы все уладить из Дубая.

Я наблюдаю, как она достает противень с круассанами и ставит другой, снова включая таймер.

Мне не пришлось бы возвращаться, если бы мать нарочно не оставила вещи отца в доме. Поскольку я бы не хотел, чтобы их выбросили на помойку, мне пришлось вернуться за ними.

Но я не скажу этого Куинн. Не хочу, чтобы она знала, что я бы не вернулся, если бы не пришлось. Я бы продолжал делать вид, что их не существует, потому что это был единственный способ не скучать по ним так сильно.

Я огибаю ее рабочий стол и сдергиваю свою кепку с ее головы.

– Но ты же рада, что я вернулся?

– Эй! – Ее волосы падают на глаза.

Я подгоняю размер под свою голову.

– Тебе вообще–то полагается носить сетку для волос, – говорю я ей.

– Но…

Я хватаю горячий круассан с ее противня.

– Мне пора.

– Эй! – рявкает она громче. – С тебя два шестьдесят пять.

Я разламываю выпечку и откусываю огромный кусок.

– За муку и воду? – дразню я, зная, что круассаны – это в основном масло.

Она не теряется.

– Это дешевле, чем в «Старбакс».

Она уперла руки в бока, и я почти снова улыбаюсь. Прямо как в старые добрые времена.

Нежная, маслянистая текстура тает на языке.

– Очень вкусно.

Я начинаю уходить, слыша ее голос за спиной.

– А мой компас?

– Увидимся позже.

Не знаю, почему я просто не говорю ей, что она может забрать его обратно. Уговор есть уговор.

Но я не готов. Я носил его с собой каждый день восемь лет. Никогда не выхожу из квартиры без него, не говоря уже о стране.

Отпираю и толкаю заднюю дверь, выходя в переулок, прежде чем она успеет еще раз накричать на меня.

– Спасибо. – Я протягиваю небольшой пакет и кофе покупательнице, женщине в белых брюках прямого кроя и рубашке в синюю полоску. – Хорошего дня.

Она уходит с улыбкой на лице, и я смотрю ей вслед, любуясь ее рабочей одеждой. Я здесь так не одеваюсь, но, думаю, могла бы выглядеть более профессионально.

Смахиваю муку с футболки и отхожу от прилавка, убирая пустой поднос с витрины. Передаю его Хейли, кассирше с двумя вечно растрепанными пучками на макушке, похожими на рожки.

– Можешь забрать? – Выдвигаю другой, кладу сверху. – И этот тоже. Спасибо.

Она пятится через кухонную дверь, крутясь с подносами в руках. Я проскальзываю мимо Ноэль, работающей за эспрессо–машиной, ее массивные серебряные кольца поблескивают на солнце.

Я подхожу к следующей покупательнице, и она уже открывает рот, чтобы что–то сказать, но тут появляется Мэйс.

Она вмешивается.

– Срочно.

– Мэйс, – упрекаю я, бросая взгляд на девушку, с которой она пришла. Ее мышино–каштановые волосы закрывают глаза. Я ее не узнаю.

Та, что потемнее, ровесница Дилан, одетая как рокерша с телом сексуального морпеха, хватается за край витрины между нами. Татуировка Грин–стрит темнеет на ее загорелой шее.

– Мне нужно две дюжины брауни, – говорит она мне.

– Нет.

Я делаю шаг, пытаясь обслужить покупательницу, которую она оттеснила.

Женщина нервно улыбается, ее взгляд мечется между мной и Мэйс.

Но тут Мэйс появляется снова, и я вздыхаю.

– Когда? Как срочно?

– Восемь секунд назад.

Я качаю головой, снова поворачиваясь к покупательнице.

Невозможно. Я не могу просто все бросить.

Покупательница быстро выпаливает:

– Две буханки хлеба и, пожалуйста, скажите, у вас еще осталось то чесночное масло для макания? – Она слегка морщится. – Я не видела его на полках.

Я поднимаю палец.

– Да. Есть. Одну минуту.

Разворачиваюсь, спешу на кухню и ныряю в кладовку за коробкой. Мэйс следует за мной по пятам, а за ней и ее подруга.

Я ставлю коробку на стол и тянусь за спину за ножницами на верхней полке.

– Можешь забрать – то есть купить – две дюжины того, что у меня осталось, – рычу я Мэйс.

– Но Хьюго хочет брауни.

Я вскрываю коробку.

– Меня пугает, что твой босс–гангстер вообще знает, кто я такая. Лучше бы он этого не знал. – Я достаю банку с чесночным маслом. – И какие преступники любят брауни?

– Это для одного его знакомого. – Она скрещивает руки на груди, черная кожаная куртка поскрипывает. – У их ребенка что–то вроде ярмарки в школе. Я пообещала, что все устрою.

Хейли выносит поднос с выпечкой обратно в зал, и я замечаю на рабочем столе коробку без крышки, в которой вчера вечером лежал старый сотовый телефон. Кто–то...

Ай, ладно, не до того. Слишком занята.

– Мэйс, у меня запара.

– Я знаю! – Она хватает девушку рядом за футболку и подтаскивает ближе. – Поэтому я привела тебе помощь. – Она кивает на девушку. – Она поработает бесплатно сегодня и завтра.

Я оглядываю девушку, замечая ее светло–каштановые волосы, убранные за одно ухо, и старую синюю толстовку на два размера больше. Ей хотя бы есть шестнадцать? И она вообще согласна?

Я приподнимаю бровь, глядя на Мэйс, и у меня перехватывает дыхание, когда она достает нож из заднего кармана – свое последнее средство. Она открывает лезвие, сжимая его в руке, и смотрит на меня.

Мне нужно лишь мгновение, чтобы сообразить.

– Ты серьезно? – Я почти смеюсь.

Может, я бы почувствовала угрозу, когда встретила ее месяц назад. К тому времени Дилан и Аро уже регулярно тайком водили своих друзей из Уэстона и мелких преступников с Грин–стрит в Фоллз. Но теперь–то я знаю. Она раскрасила мне ногти фломастером, когда я уснула на вечеринке на прошлой неделе. Она как плюшевый мишка, если ты ей нравишься. А я ей нравлюсь.

Она щурится и снова закрывает нож.

– Ладно, я шучу, – бормочет она. – Но просто знай: я могла бы сделать тебя своей рабыней по брауни, если бы захотела.

Я на мгновение колеблюсь, а затем качаю головой, потому что, кажется, никогда не могу никому отказать.

– Через два часа они будут лежать в коробках на этом столе, – говорю я ей. – Это лучшее, что я могу сделать

– Отлично. – Она расплывается в улыбке. – Они и не нужны были до двух, пока он в школе.

Конечно, не нужны. Срочно, как же.

Она достает сигарету и начинает прикуривать, но я выхватываю ее у нее изо рта.

– Фу. – Я сминаю ее в кулаке и выбрасываю в мусорку. – А теперь дай мне работать.

Я выталкиваю ее за дверь, возвращаюсь в пекарню и быстро поворачиваюсь к девушке, которую она привела с собой.

– Я Куинн.

Некогда пожимать руки.

– Коди, – почти шепчет она.

Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но даже не могу понять, какого цвета у нее глаза. На ней мешковатые джинсы, подвернутые до щиколоток, а ногти накрашены потрескавшимся розовым лаком. Из–за лица в форме сердечка она кажется совсем юной, но тонкая талия, виднеющаяся под свободными джинсами, наводит на мысль, что она нарочно прячется, чтобы не привлекать к себе внимания. В любом случае она выглядит достаточно взрослой, чтобы легально работать.

Я указываю на зал.

– На всех полках есть этикетки, – объясняю я, жестом указывая на склад за моей спиной. – Не могла бы ты взять оттуда все необходимое, чтобы пополнить запасы?

Она быстро кивает раза четыре.

– Когда закончишь, пожалуйста, протри и убери все столики внутри и снаружи. – Я хватаю банку, которую просила покупательница, и кричу через плечо. – Шестнадцать баксов в час, плюс чаевые пополам, – говорю я ей.

Не знаю, потяну ли я помощницу, но не могу не платить ей. И это всего на пару дней.

Проходит еще час, прежде чем я освобождаюсь от утренней спешки и ставлю брауни для Мэйс в духовку. Пока они пекутся, я ставлю супы на обед и начинаю подготавливать формы для пиццы с тестом. Обычно я предпочитаю как можно больше времени проводить на кухне, потому что летом постоянно заходят бывшие одноклассники, которые хотят поболтать, когда я занята. Или мой отец, который всегда подмигивает мне, когда настаивает на том, чтобы заплатить за кофе, будто это мой лимонадный киоск.

Он просто пытается меня поддержать. Но вся моя семья заставляет меня нервничать.

Мои братья заходят только чтобы проверить, все ли в порядке, чтобы убедиться, что никто меня не достает, и узнать, подвезут ли меня домой. А их жены боятся заказывать торты на день рождения, думая, что пользуются своим родством, чтобы получить заказ в последнюю минуту. Неужели они не понимают? Я хочу, чтобы они все полагались на меня. Чтобы я угощала их кофе, тортом или пончиками. Приятно, когда в тебе нуждаются и относятся к тебе как к взрослому, у которого есть что предложить.

Единственные члены семьи, с которых мне, пожалуй, хотелось бы брать плату за их угощения, – это мои племянники и племянницы. Они берут еду, потому что думают, что у меня кишка тонка их остановить. Это другое.

Однако сегодня я постоянно борюсь с желанием выйти из кухни и вернуться в зал. Время от времени я слышу мужской голос, и у меня учащается пульс, или же я не могу удержаться и выглядываю в окно в надежде, что мимо пройдет Лукас.

Было трудно сосредоточиться.

Где он сейчас? Что делает?

Но он не появлялся. По крайней мере, насколько мне известно.

Было странно оказаться с ним наедине этим утром. Я боялась, что он заметит, как я краснею, или что я едва могу дышать каждый раз, когда он на меня смотрит. Какой я ему показалась? Я все прокручиваю в голове свои слова, думая о том, что нужно было сказать иначе.

Девушка, Коди, молча работает, загружая одну за другой тарелки с грязной посудой, наводя порядок на полках и обходя все вокруг с веником и совком. Она даже пополняет запасы салфеток, сама находя их в кладовой, и пододвигает стулья, когда видит их не на своем месте. Я не слышала, чтобы она сказала больше одного слова, но знаю, что она может. Одна девушка откинулась на стуле к настенному зеркалу, и не знаю, что Коди ей сказала, но та остановилась и поставила стул на все четыре ножки. Должно быть, в Уэстоне такое же суеверие. Мы здесь не прислоняемся к зеркалам.

Не знаю, почему. Что–то вроде того, что это дверные проемы или какая–то другая сверхъестественная чепуха. Хоук знает. Он изучает все городские легенды. Есть еще одна, общая для Уэстона и Шелбурн–Фоллз. Плата за проезд. Нужно бросить монетку – подношение – через мост между нашими городами. Я тоже не знаю, откуда пошла эта традиция.

Есть и другие, но меня они никогда не касались. Я откидывалась к зеркалам и переходила мосты без платы, и, может, за мной там и сям следовала машина с выключенными фарами… Просто приятно думать, что это не правда.

Ну, может, и не приятно.

Утешительно. Нам нужны наши традиции. Они дают надежду на то, что в мире еще остались тайны.

Но ее нет. Поэтому у нас есть книги. И фильмы, и театр, и видеоигры, чтобы сбежать. Многие люди в наших двух городах любят такие отвлечения.

Как гонки. Они катаются по кругу, и никуда не доезжают. В чем смысл? Я просто хочу двигаться вперед.

Запах пиццы наполняет магазин, и я открываю входную дверь, чтобы впустить свежий воздух. Забирая еще два пустых подноса с витрины, я снова бросаю взгляд на зеркало, улыбаясь при мысли о том, чтобы как–нибудь ночью испытать судьбу и посмотреть, как долго я смогу откидываться, пока не испугаюсь и не убегу. Может, я немного и верю в это.

Проходя через дверь на кухню, я слышу звон посуды и оборачиваюсь. Мама стоит у раковины в одном из моих фартуков.

– Мам, что ты делаешь? – Я бросаю пустые подносы на рабочий стол.

Мама стоит, опустив руки в воду для мытья посуды, потому что считает, что так быстрее, чем мыть в посудомоечной машине, и так тратится меньше воды. Но это не так. Я знаю, что делаю.

– А как еще я смогу тебя увидеть? – она смотрит на меня, берет шланг от смесителя и моет одну тарелку за другой. – Ты приходишь домой после ужина – иногда даже после того, как я ложусь спать, – а потом уходишь до того, как я просыпаюсь.

Я подхожу к ней и закрываю кран. Заправляю прядь ее темно–каштановых волос в заколку, которой она собрала остальные.

– Я войду в ритм. – Протягиваю ей сухое полотенце для рук. – Дела пойдут на спад.

– Когда? – огрызается она. – В январе?

Я замолкаю и тут же вижу, как она вздрагивает. Она знает, что последнее, что может помочь, – это намек на то, что я ее разочаровала. Я просто буду думать, что мне нужно работать еще усерднее.

Наконец, она улыбается, медленно моргая в знак извинения, и меня почти раздражает, как быстро она может переключаться. Но к тому времени, как она стала Кэтрин Карутерс, она уже знала, как управляться с моим отцом, тремя сыновьями–подростками и зависимостью. Я почти жалею, что у меня не было более неопытных родителей, но к моему появлению они уже знали все трюки. Они были дома каждый вечер к ужину и пекли блины по воскресеньям. И пока они забирали у меня телефон на ночь, чтобы заставить высыпаться, они делали вид, что не знают о планшете и ноутбуке.

Она берет тарелку и вытирает ее полотенцем.

– Ты жалуешься, что людям нравится моя пекарня? – спрашиваю я, но не жду ответа. – Я занята. Это хорошо.

Да, я занята больше, чем хотелось бы, и я бы с удовольствием нашла время на личную жизнь – и сон – но я справляюсь. Мы знали, что на это уйдет время.

– Это хорошо, – говорит она. – Я так тобой горжусь.

– Я могу справиться сама. – Я мягко забираю у нее полотенце, и сама вытираю посуду. – У меня есть персонал.

Она опускает взгляд, ее теплые глаза полны беспокойства и невысказанных слов. Вещей, из–за которых она до сих пор чувствует вину перед моим братом.

– Я знаю, что ты рядом, если ты мне понадобишься, – говорю я ей.

Это лучшее, что я могу сделать, чтобы успокоить ее. Я знаю, что она рядом, даже если ее не было рядом для Джареда.

Мы молчим, я вытираю еще несколько тарелок и убираю их, чувствуя ее внимание на себе.

Смотрю на нее, вижу, что она слегка приоткрыла рот, будто хочет сказать больше.

– Что? – спрашиваю я.

Она, кажется, на мгновение задерживает дыхание, наконец качая головой.

– Ты сможешь освободиться в субботу после двух? На весь остаток дня?

– Зачем?

– Мэдок и Фэллон приглашают всех. – Она забирает у меня еще тарелки, складывая на полку. – У Лукаса рейс поздно вечером. Они устроят пикник, фейерверки…

Я выключаю раковину, не слыша, как стекает вода, из–за стука сердца в ушах.

Он едва задержался.

Как только он продаст дом, у него не будет причин возвращаться. Никогда.

Я проглатываю ком в горле.

– Я постараюсь.

Если он уезжает, то, наверное, я не хочу его видеть. В чем смысл? Отдавать ему целый вечер, когда он никогда больше не уделит нам и пяти минут?

Мама проходит мимо, направляясь к выходу, но останавливается и поворачивается в мою сторону.

– Я не пытаюсь переусердствовать, – уточняет она, будто прочитав мои мысли.

Я смотрю на нее, серьезное выражение ее лица говорит мне, что она осознает тот груз, который все еще несут ее сыновья.

Она грустно хмурится.

– Я просто хочу увидеть, как ты веселишься.

Я встряхиваю полотенце, сжимая челюсть.

– Я веселюсь. – Я улыбаюсь ей. – Мне все нравится. Обещаю.

Она молчит, но не двигается, а я заканчиваю складывать посуду на полки.

– Ты просто всегда такая занятая, – говорит она мне. – Учеба и кружки в школе. Окончила колледж на год раньше, кулинарные курсы в свободное время, эта пекарня летом… Такое чувство, будто ты всегда спешила стать если не тридцатилетней, то кем–то в этом роде.

Мир передо мной расплывается.

Она не ошибается. Я просто надеялась, что никто не заметит. Или если заметят, то скажут, что я «целеустремленная» или «трудоголик». Но правда в том, что мне никогда не нравилось учиться в колледже. Я была рада его закончить. Мне никогда не хотелось ехать на весенние каникулы с друзьями. Были способы потратить это время с большей пользой.

Я всегда мчалась к финишу.

Чтобы повзрослеть.

Я снова поворачиваюсь к раковине, ополаскивая пену, прежде чем она успевает заметить, как у меня дрожит подбородок.

Кажется, мне весело. Наконец–то я закончила. Я доучилась и открыла свое дело. Теперь я готова к…

Не знаю. Чего я теперь хочу?

Своей собственной жизни. Не жизни вдали от семьи, а той, где я ведущая. Где я сама принимаю решения, где у меня есть личное пространство, и я не чувствую, что вечно за кем–то следую.

Она не давит, просто касается рукой моей щеки.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Но я не смотрю на нее, потому что не хочу, чтобы она видела мое лицо. Через мгновение ее уже нет.

Я давно смирилась с тем, что моя мама – самый умный человек из всех, кого я встречала. В смысле житейской мудрости. Умнее, чем мой отец, Мэдок, Джаред или даже Джекс, потому что моя мама совершила почти все ошибки, какие только можно. Когда она говорит, это исходит из опыта. Не из злости, не из власти, не из травмы.

Упаковав брауни для Мэйс, я ставлю их на стол и отношу оставшиеся на витрину. Складываю их в коробку, но меня останавливает покупатель.

– Можно я их куплю? – спрашивает он. – Выглядят отлично.

– Конечно.

Упаковываю то, что осталось, и выставляю на прилавок, а потом поднимаю глаза и вижу Аро и Дилан через окно. Они стоят прямо снаружи, рядом с одним из столиков на тротуаре.

Они машут мне через стекло, Дилан – обеими руками.

Какого черта они делают? Я быстро машу в ответ, возвращая внимание к покупателю и парню, который пришел с ним.

– Вам что–нибудь нужно? – спрашиваю я второго джентльмена, пока он изучает ассортимент.

Аро передает Дилан стопку больших белых листов картона. Она поднимает их, чтобы я увидела через окно.

Она смеется. Почему меня это бесит?

Он улыбается, она краснеет, они разговаривают, а я бегу чуть быстрее, чтобы они меня не обогнали. И они снова улыбаются. И разговаривают, и разговаривают, и разговаривают.

Я думал, что увижу ее сегодня здесь, но не знаю, почему решил, что она будет одна.

Наверное, это просто напоминание о том, что мир продолжает жить без тебя. Раньше Куинн хотела, чтобы я был рядом.

Теперь у нее есть чужое внимание.

Я резко поворачиваю голову в сторону, хрустя шеей. Хорошо, что вокруг нее есть люди. У него по крайней мере мягкий подход. Беззаботные глаза, которые смотрят на нее так, будто ему семь и она несет тарелку с печеньем. Не как у того другого, который смотрит на нее так, будто уже знает, чем закончится этот вечер, и все будет в его пользу.

Я схожу с беговой дорожки, хватаю со скамейки полотенце и бутылку с водой и вытираю пот со лба, которого на самом деле нет. Я бегал всего несколько минут, стараясь не думать о том, что я специально пришел в то время, когда она могла бы появиться.

Мэдок был здесь прошлой ночью. Я просто хотел еще немного пообщаться с ними обоими до отъезда. Но я его еще не видел.

Направляюсь к кулеру и вижу, как они пробегают мимо, ее партнер по бегу держится всего в паре дюймов, его глаза опускаются на ее задницу.

Ной Ван дер Берг.

Мэдок рассказал мне о нем сегодня на треке – новое почетное дополнение семьи. Он в гоночной команде Джареда, живет с ним и Тэйт и играет роль псевдо–старшего брата для их сына, Джеймса. К тому же он хороший друг Дилан.

Вообще, он дружен со всеми, как я слышал.

Я мельком видел его на Петле – он сидел на мотоцикле и заигрывал с какими–то девушками. Я могу с расстояния в милю разглядеть молодого парня, который недавно приехал в город и наслаждается обилием новых лиц. Они не против, что он развлекается, но будут против, если он начнет развлекаться с Куинн. Я это гарантирую.

Делаю глоток из своей бутылки.

– Он сегодня придет? – слышу я чей–то голос.

Я делаю еще один глоток и замираю. Кажется, это другой парень, с которым была Куинн.

– Во сколько? – спрашивает он.

Он говорит по телефону.

– Во сколько? – спрашивает снова, но уже жестче.

Делаю шаг, потом еще один и замечаю за углом другого блондина, стоящего спиной к стойке с полотенцами. В руке у него телефон, в ухе – наушник.

– Думаешь, я хочу занять его место? – ухмыляется он. – Сначала я займу твое.

Он запускает руку под черную футболку и потирает живот.

– А потом Ривз, блять, узнает, как недолговечна власть, когда за тобой нет людей.

Я снова отступаю за стену.

Ривз.

Дрю Ривз?

– Я не опоздаю, – слышу я его голос. Но затем он смягчается. – Ну, может, опоздаю. Мне нравится то, на что я сейчас смотрю.

Делаю еще шаг и вижу, как он провожает глазами Куинн, бегущую с Ноем.

– Не жди меня.

Он заканчивает звонок, убирает телефон в карман облегающих серых спортивных штанов и поворачивается.

И тут я это вижу.

Слово «RIVER», вытатуированное вертикально по боку шеи, с чертой, перечеркивающей слово.

У меня внутри все обрывается. Блять.

Я стою и смотрю, как он возвращается к Ною и Куинн, которые перестали бежать и подошли к тренажерам. Что–то скручивается в животе, пока я сжимаю зубы.

Татуировка. Чертова татуировка.

Грин–стрит.

Он сказал «а потом Ривз узнает…»

…узнает.

Как будто он все еще здесь.

Но его здесь нет. Я проверил. Два года назад его вывезли. Продажный коп из Шелбурн–Фоллз, который заправлял бандой Грин–стрит в Уэстоне и попался на том, что использовал конфискованные товары в своих интересах и втягивал кучу подростков в свои грязные дела. Он сбежал, а власть перешла к одному из подручных.

Но восемь лет назад Дрю не был копом. И он был не один.

Мне здесь больше не рады ни при каких обстоятельствах, но я не мог сказать об этом матери, когда она заставила меня приехать. Даже Лэнс не знает, что случилось.

И Мэдок никогда не узнает.

Грин–стрит доставляет ему проблемы? Если я вижу кого–то с татуировкой всего через два дня после приезда, значит, группировка процветает.

Ни один из этих гребаных парней не должен находиться рядом с Куинн.

Лэнс подходит ко мне, закончив с беговой дорожкой.

– Ноги? – спрашивает он.

Я забыл, что он здесь.

Я смотрю, как Куинн идет к тренажеру для жима плеч, а ее друзья крутятся рядом.

– Верхняя часть тела. – И я ухожу.

– Но мы делали это вчера.

Я не останавливаюсь, и он не спорит.

Забираясь на тяговый тренажер, я смотрю на Куинн в зеркале, вижу ее примерно в двадцати футах позади меня с парнями. Она начинает подходы, Ной рядом с ней на скамье для жима, а другой топчется позади нее. Как его зовут?

Куинн не смотрит на меня, ее подбородок опущен.

Но затем… она поднимает голову и ловит мой взгляд в зеркале. Она одаривает меня маленькой улыбкой, и мое сердце подскакивает к горлу.

Я забыл, как все ее лицо озаряется, когда она так делает.

– Ну, и как тебе Фоллзтаун? – Лэнс зависает передо мной, его руки сжимают перекладину над головой.

Я стряхиваю наваждение, пытаясь скрыть стук в груди.

– Было весело. – Я поднимаю груз и снова тяну вниз. – Хорошие трассы.

Фоллзтаун. Слава богу, я не задержусь здесь надолго, чтобы привыкнуть к этому новому названию.

Мэдок позволил мне сделать пару кругов на своей машине. А потом показал, как нужно было. Улыбка трогает уголки моих губ, когда я вспоминаю, каково это было, когда он учил меня водить в пятнадцать.

Вообще–то, в тринадцать, но я никому не должен об этом говорить.

– Было весело, и… – дразнит он.

Я почти усмехаюсь. Мой друг меня знает.

– И я рад, что они сменили название, потому что это больше не Петля. – Куинн смотрит на меня, за ней Ван дер Берг, без сомнения, подслушивает. – Чисто, по расписанию и корпоративно. – Вместо дикого, хаотичного и захватывающего. – Петли больше нет, – говорю я немного громче, чем нужно. – Обидно.

Мое эго берет верх, и почему–то вещи, которые никогда не приходили мне в голову, теперь меня бесят. Например, то, что в ее жизни есть люди, которые даже не знают, кто я такой. И то, что я знаю больше, чем они, обо всем в этом городе, и мне не нравится, что они просто, блять, разгуливают тут без разрешения.

– Да, уже не то, что раньше, – вставляет Лэнс.

Я знаю, что мыслю неясно. Я веду себя глупо. Это просто чувство угрозы и собственничества по отношению к жизни, которой у меня больше нет, но я не могу от этого избавиться.

И мне все равно. Не совсем. Это просто собственничество по отношению к моей истории здесь, которая далеко не так хороша, как моя жизнь сейчас за границей. Просто в ретроспективе все всегда кажется лучше, чем было.

Куинн отходит от тренажера для жима плеч и занимает место Ноя у штанги, Ван дер Берг и другой помогают ей настроить вес.

– Но у нас есть и другие предложения, – добавляет Лэнс.

Ной встает за ней.

– Я подстрахую.

– О, я помню, – отвечаю я, поднимая глаза на друга. – Уединение маленького городка, камеры скорости и блины на ужин.

Трудно избежать внимания такого сплоченного сообщества.

– Нет, я тебя слышу, – говорит Куинн, и я вижу, как парни улыбаются ей сверху вниз, пока она слушает их через наушник.

– У нас есть тайны. – Лэнс подходит ближе, понижая голос. – В городе можно удовлетворить любой аппетит, и всем плевать. Маленький городок – это то место, где боишься, что тебя поймают. Вот где веселье. Кто с кем изменяет? Кто тайный внебрачный ребенок начальника полиции?

Кто прячет тело…?

Да, я понял. Я стряхиваю раздражение, давящее на плечи.

– Именно отношения в маленьком городе делают все запутанным… – он замолкает.

– Спасибо, – говорит Куинн, и я смотрю в ее сторону, наблюдая, как Ван дер Берг берет штангу, пока она садится.

– Люди, которых ты видишь каждый день, делают твои секреты опаснее, – говорит мне Лэнс. – И стоящими большего.

Один наушник падает на пол. Куинн замечает это, но продолжает подход.

Я отпускаю свой гриф, отвечая:

– Может, я бы так и думал, до того, как вернулся и увидел, как теперь развит город.

Здесь больше не тихо.

Наклоняясь, я подбираю наушник и сдуваю с него грязь и пыль.

Я подхожу, осторожно беру Куинн за ухо и вставляю наушник обратно. Пальцы дрожат от прикосновения к ее мягкой коже и прядям волос, зажатым за мочкой. Я прикасаюсь к ней очень осторожно, словно к тонкому фарфору.

– Петля раньше была мокрой и грязной, – говорю я Лэнсу, игнорируя парней и чувствуя, как Куинн замирает, сжимая гриф в руках. – Незаконной и опасной. Веселье было в том, что мы делали то, что не должны были.

Она поднимает на меня глаза, парни рядом с ней словно статуи в уголке моего глаза. Я чувствую, как они наблюдают за нами, и я задерживаю взгляд на ней еще на секунду – и еще на одну – усиливая каждое мгновение, когда она не отталкивает меня, показывая им, что она меня знает. Показывая, что я все еще самый близкий ей мужчина не по крови.

– Но чем больше растет город, тем больше люди боятся потерять то, что имеют. Тайна рассеивается в пользу общей безопасности.

Отступая, я сажусь на тренажер рядом с ней и начинаю качаться, несмотря на то что сердце колотится все быстрее с каждой секундой. Лэнс берется за канат с другой стороны и тянет вниз снова и снова, тренируя трицепсы.

Я не смотрю на Куинн, дышу медленно и спокойно, будто ничего не случилось.

– Так, – спрашиваю я Лэнса, сглатывая. – Я познакомлюсь с твоей женой?

Куинн возобновляет сгибания рук, и я медленно выдыхаю.

– Конечно. – Он кивает. – Когда у тебя самого появится жена. Я не подпущу ее к тебе, когда ты один.

Я выдавливаю смешок, пытаясь делать вид, что Куинн – не единственная, кого я замечаю.

– Как будто я когда–нибудь… – шучу я.

– Но она может.

Я качаю головой.

– Приводи ее в субботу. Чем больше, тем веселее у Карутерсов.

Я не хотел вечеринки. Но могу подарить Мэдоку один вечер.

– Она будет там? – бормочет он тихо, показывая на Куинн.

Я надеялся, что он не заметит ее и то, что это та же девушка, которая тренировалась рядом с нами прошлой ночью.

Сжимая гриф, я слезаю с жима для плеч, понижая голос:

– Раз она сестра Мэдока, уверен, что будет.

Он тоже встает и задерживается рядом, когда я перехожу на его тренажер.

– Хочешь, чтобы я проследил, что их там не будет? – дразнит он.

Ван дер Берг устраивает для Куинн представление, напрягая бицепсы, поднимая штангу. Другой наклоняется к ее уху, шепча что–то сзади. Тень веселья трогает уголки ее губ.

Я отпускаю рукоять, звук лязгающих друг о друга блинов заставляет остальных в зале вздрогнуть.

Поворачиваюсь к другу, поддразнивая:

– Только не надо подсылать к ней кого–нибудь из наших старых приятелей, чтобы он обзавелся своей молодой женой под стать твоей, после того как я уеду, ладно? Она ребенок. – Я беру гриф. – И оставь их в покое. – Указываю на парней, с которыми она занимается. – Ты остепенился, нашел семейное счастье. Пусть так и будет.

Надо было мне в свое время быть таким же умным, как он, тогда бы я сейчас не был в таком дерьме.

Он обходит меня с другой стороны.

– Видел его татуировку? – тихо спрашивает он.

Я бросаю взгляд на парня с Грин–стрит рядом с Куинн.

– Да.

Я спрошу Лэнса о Грин–стрит позже. Это избавит меня от расспросов Мэдока. Я надеялся вообще избегать упоминаний о клубе, но теперь понимаю, что это невозможно.

Мы с Лэнсом начинаем разминку, и я не свожу глаз с Куинн через зеркало перед нами.

– Качаем пресс. – Ной показывает ей на пол. – Посоревнуемся?

Она выдыхает смешок.

– Нет.

Куинн переходит к тренажеру для грудных мышц, садясь на сиденье и выпрямляясь с прогнутой спиной. Я отвожу взгляд от ее бедер в обтягивающих леггинсах.

– Оставь ее, – вмешивается другой. – Ты все равно не впишешь ее в свой график, Ван дер Берг.

Последний просто улыбается ему.

– Хочешь посоревноваться? – повторяет он.

– Не особо. – Парень с Грин–стрит пожимает плечами. – Мы уже знаем, что я лучше езжу.

– Тебя вообще в бар пустят?

– А когда пустят, – он приближается к Ною, – что ты тогда будешь делать?

– Отведу Куинн в другой.

Она фыркает, быстро зажимая губы зубами, чтобы не рассмеяться.

Я хмурюсь.

Она встает с тренажера, берет в каждую руку по гантели и поднимает обе руки над головой. Но останавливается, даже не начав, поворачиваясь к Грин–стрит, который маячит за ней.

– Выходи вперед, – командует она, указывая.

Он усмехается.

– Слушаюсь, мэм.

Он выходит вперед, ничуть не смущаясь, что она поняла, что он пялился на ее задницу.

Куинн снова и снова поднимает руки в воздух.

– Так я слышала, ты ухватился за шанс переехать сюда, – говорит она Ван дер Бергу. – Ты живешь в свое удовольствие?

Почему я с ней не разговариваю? И если я с ней не разговариваю, то почему, черт возьми, я не валю отсюда в другую зону?

Ной ставит ногу на скамью, опираясь плечом о тренажер, и игриво улыбается ей.

– Ты имеешь в виду, весело ли не просыпаться в половине пятого утра, чтобы разгребать снег с похмелья, потому что интернета не было неделю из–за бури, и единственное, чем можно заняться – это постоянно быть пьяным? – парирует он. – Когда просыпаешься каждый день и знаешь, что ни одного часа не будет потрачено на несчастье – да, это жизнь в удовольствие.

В ответ она улыбается. Мягко, искренне, и эта улыбка не сходит с ее лица.

Мелкий засранец. Он определенно умеет разговаривать с женщинами. Он чувствительный, общительный, мудрый… Он мне не нравится.

– Тушé, – выдыхает она и затем поворачивается к другому. – А ты? Живешь в свое удовольствие?

Он не теряется.

– Единственный выход – сквозь. – Он бросает взгляд на Ноя. – Я своих не бросаю.

Глаз Ноя дергается, но он не спорит.

Значит, они оба здесь живут. Или по крайней мере рядом. Парень с Грин–стрит моложе Куинн и Ван дер Берга. Но, наверное, всего на год или два. Я это уловил.

Ной опускается на пол, делает одно отжимание, но тут же перед ним падает его напарник, и они оказываются лицом к лицу.

– Кто последний до двадцати, тот идет домой? – предлагает Грин–стрит. – Сейчас.

Он может быть немного моложе, но он крупнее. Может, на дюйм выше, но и шире в плечах. Похож на спортсмена.

Как мотогонщик, Ной, наверное, старается держать вес.

– Уверен? – ухмыляется он.

– Уверен. Готов?

– Почти. – Ной смотрит вверх. – Куинн?

Я нахожу ее в зеркале.

– Ложись мне на спину, – инструктирует он ее.

Что, простите?

Она замирает на середине упражнения, и мне кажется, ее взгляд метнулся ко мне, но слишком быстро, чтобы понять наверняка.

– Нет.

– Пожалуйста?

Он говорит это так чертовски нежно, и даже спустя столько времени я знаю, что Куинн не изменилась. Ей трудно отказывать людям.

Мышцы горят, пока я смотрю, как она ставит гантели, опускается к нему на пол и прижимается грудью к его спине. Носки ее кроссовок касаются его пяток, пока она кладет предплечья ему на плечи.

– Так? – спрашивает она, и я жду, что она снова посмотрит на меня. Но нет.

Ной улыбается.

– Идеально.

– Готовы? – обрывает другой.

– Начали, – объявляет Ван дер Берг.

Все напрягается, пока я смотрю, как оба парня опускаются и поднимаются, выжимая вес своего тела – а в случае Ван дер Берга еще и Куинн – от пола.

Снова.

И снова, они подпрыгивают вверх–вниз со скоростью пули.

Куинн улыбается, и у нее, наверное, внутри все переворачивается, потому что именно это происходит, когда мы катаемся на аттракционах. Что за черт…

Она смотрит на Грин–стрит, и ее глаза сияют. Несколько человек останавливаются, чтобы понаблюдать, один достает телефон и снимает.

– Эй, – выпаливает Лэнс. – Ты делаешь одно и то же упражнение уже около ста повторений.

Я замираю. А?

Вспоминаю о грифе в руках и бросаю его, только сейчас замечая, как тяжело дышу. Руки горят.

Поворачиваю голову через плечо, наблюдаю с другом, как Ной подпрыгивает, а она начинает соскальзывать.

– Держись крепче! – кричит он взволнованно.

Она вцепляется ему в плечи, зажмуривается и смеется, даже когда он замедляется примерно на двенадцатом повторе. Другой обгоняет его, и Ван дер Берг сбавляет темп все больше и больше, теряя силы, но они с Куинн все равно сияют, даже зная, что проиграют.

Умный парень. Ему не нужно было побеждать, и Грин–стрит знает это, когда заканчивает первым, но не радуется. Ван дер Бергу не нужно было доказывать свою мужественность. Он разделил с Куинн момент. Свой собственный. Его и ее.

Другие люди будут делать ее счастливой.

– Я победил, – говорит Грин–стрит, когда все поднимаются.

– Правда? – Ной отряхивает штаны. Он берет Куинн за руку, помогая ей встать.

– Лучше бы мэру не видеть, как его сестра скачет на тебе верхом, – предупреждает другой. – Или… может, ему стоит это увидеть.

Я хватаю полотенце, пока он указывает на камеру безопасности в углу за головой Ван дер Берга.

– Я бы больше волновался о другой половине ее семейного древа, – вмешиваюсь я, снова садясь за тренажер для жима руками. – Один Трент убьет вас обоих, а второй закопает.

Я не хотел этого говорить – и вообще вмешиваться, – но с этими двумя придурками она все равно не получит качественной тренировки. В глубине души я понимаю, что несу чушь, но это достаточно веское оправдание. Она занята и пришла сюда потренироваться.

Лэнс понимает намек, отходит, чтобы позвонить, а я начинаю подходы, не глядя ни на одного из парней.

– Ты кто? – спрашивает Ван дер Берг.

Но Куинн отвечает прежде, чем я успеваю что–то сказать.

– Это Лукас Морроу. – Она стоит у тренажера, уперев локти в бока, и просто двигает предплечьями, опуская штангу. – Раньше он со мной нянчился.

Нянчился?

Я хмурю брови. Зачем она это сказала? Будто я намного старше.

И этим придуркам не нужно знать мое имя.

Я встаю и наклоняюсь, меняя штырь на ее тренажере, добавляя вес.

– Я не нянчился с тобой. – Я приподнимаю уголок губ в улыбке. – Это было удовольствием.

– Морроу… – шепчет кто–то.

Я выпрямляюсь и смотрю на Грин–стрит. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови, и я вижу, как в его голове крутятся мысли. У меня на шее пульсирует вена.

– Как дела с домом? – спрашивает меня Куинн.

Ной касается ее плеча, кивает ей и уходит, приняв поражение.

Когда он уходит, я отвечаю.

– Все хорошо.

– Думаешь, быстро продастся?

Ее глаза сияют, пряди волос выбились из хвоста и падают на щеки и плечи. Я собирался вернуть ей кепку, но… приятно видеть ее лицо.

– Почему спрашиваешь? – говорю я. – Не терпится от меня избавиться?

Она переходит к следующему тренажеру.

– Просто начинаю задумываться, не нужно ли мне свое жилье.

В смысле, она хочет купить дом моих родителей? Я на мгновение замираю, давая мысли улечься.

Это было бы неплохо.

Я бы знал, что он остается в семье, так сказать, и она бы за ним присматривала. Я никогда не собираюсь возвращаться в Фоллз, но в этом доме я встретил Мэдока. Пережил хорошие воспоминания. Стал взрослым. Мне было бы приятно знать, что он достанется кому–то, кто будет относиться к нему с уважением.

Но ей не нужно свое жилье. Я смотрю на Грин–стрит. Где у нее может быть личная жизнь…

Я делаю тяжелый вдох.

– Живи с родителями, – говорю я ей, направляясь к турникам с полотенцем и водой. – Пока можешь. Поверь мне.

Не нужно брать на себя ипотеку, особенно если, как говорит Мэдок, она и так проводит в магазине по восемнадцать часов в день.

Я прохожу мимо Грин–стрит и смотрю ему в глаза, которые находятся всего в нескольких сантиметрах от моих.

– Ты тоже можешь идти, – почти шепчу я, даже не спрашивая. – Я провожу ее домой.

Он сглатывает, впервые за сегодня замолчав.

И в этот момент я понимаю, что он точно знает, кто я такой.

Прочищая горло, он говорит:

– Увидимся позже, Куинн. – Но смотрит при этом на меня. – Мне пора.

– Пока, – отзывается она.

И он уходит, исчезая внизу лестницы.

Мне не стоило этого делать. Он расскажет тому, чьего внимания мне не нужно.

Но Куинн уже назвала ему мое имя, и теперь я знаю… В Уэстоне меня помнят. Остается надеяться, что я уеду до того, как что–то пойдет не так.

Я оглядываюсь в поисках Лэнса, замечаю его снова на беговой дорожке. Он держится на расстоянии, потому что думает, что у меня сейчас будет секс.

Я стою рядом с тренажером Куинн.

– Я узнал Ноя Ван дер Берга, – говорю я ей. – Мэдок упоминал его. А тот, что только что ушел, кто..?

Грин–стрит…

– Фэрроу Келли, – отвечает она. – Закончил Уэстон пару лет назад, кажется. Дружит с Хантером и Дилан.

Она знает, что значит его татуировка? Я открываю рот, чтобы сказать ей, что стоит держаться от него подальше. Даже если он милый и с хорошими намерениями, его окружают проблемы. И они будут окружать всех, кто ему дорог, всю его оставшуюся жизнь.

Но я не хочу говорить о нем.

По крайней мере, сегодня вечером я здесь, чтобы подвезти ее.

Я делаю глоток воды и улыбаюсь ей сверху вниз.

– Тот круассан сегодня утром был очень вкусным.

Ее глаза загораются.

– На что он был похож по вкусу?

– На… хлеб?

Она едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.

– О чем ты подумал, когда откусил?

– Уф, твои вопросы… – Я вздыхаю, но улыбаюсь. – Некоторые вещи не меняются.

Она встает, хватая полотенце.

– Круассаны напоминают мне сонный старый чердак, – говорит она мечтательным голосом. – Теплый свет льется из окон, отбрасывая старинное сияние на какой–нибудь забытый старый темно–зеленый сундук. На вкус они как целый день, проведенный в поисках маленьких сокровищ. А слои и крошки? – Она почти подпрыгивает на месте. – Звук как от оберточной бумаги, когда в нее вгрызаешься, правда? Как будто откусываешь от подарка.

Я смотрю на нее, разрываясь между желанием закутать ее в пузырчатую пленку, чтобы защитить навечно, чтобы она никогда не менялась, и желанием узнать, играет ли она так только со мной. Как раньше.

Со всеми остальными она была тихой. Тихоня Карутерс. Тихая сестра. Тихая дочь.

Вместо этого я просто усмехаюсь и сжимаю свою черную бутылку, брызгая водой ей в лицо.

Она вздрагивает.

– Эй. – Но смеется, вытираясь.

Я подталкиваю ее к клетке.

– Иди растягивайся.

Мы закончили тренировку. Мне нужно рано встать, чтобы ответить на звонок, и я не оставлю ее здесь одну.

Она занимает одну сторону клетки, я – другую, и мы висим на перекладинах, растягивая руки и ноги. Она зацепляет ногу за перекладину позади себя, растягивая переднюю часть бедра, и на мгновение я не могу оторвать глаз от этих подтянутых ног, обнаженных в коротких черных шортах.

Ее длинная черно–серая камуфляжная толстовка Under Armour закрывает живот и доходит до шеи, но она облегающая и подчеркивает каждый изгиб. Я обнимал ее прошлой ночью, но только слегка, за плечи. Каково было бы обхватить руками ее талию?

Я медленно и сильно моргаю. Господи…

Но быстро замечаю мужчину на тренажере за ней, который тоже разглядывает ее фигуру.

Я стискиваю зубы и двигаюсь, вставая между ним и ней.

Глядя на ее волосы сверху вниз, я вдыхаю аромат ее шампуня. В прошлый раз, когда я видел ее восемь лет назад, она доставала мне примерно до сердца. Теперь макушка ее головы на уровне моего рта.

Но дело не только в этом. Я могу разговаривать с ней как со взрослой. И, Боже, часть меня этого хочет. Мне нужно с кем–то поговорить. Она связана со мной, как Мэдок, но, в отличие от него, она не давит на меня и не смотрит с постоянным вопросом в глазах, и не сдерживает гнев за время, которое я у нас отнял, когда уехал.

Но ей нужно оставаться такой же. Я не хочу, чтобы она когда–либо менялась.

Я почти касаюсь ее волос. Оставайся такой.

Вместо этого я хватаюсь за перекладину и делаю глубокий вдох, отгоняя мысли.

– Двадцать секунд, – говорю я, прижимая ее голову обратно вниз и удерживая в наклоне для растяжки.

Она кряхтит, ее хвост волочится по полу.

– Ты мне больше не нянька.

– Я все еще старше. – Я держу руку на ее затылке, пока делаю глоток воды. – Я всегда буду старше.

– Значит, когда мне будет двадцать шесть, а тебе тридцать восемь, – спорит она. – Все еще будет так?

Двадцать шесть.

Тридцать восемь.

Когда ей будет двадцать шесть, сколько мужчин успеют ее полюбить? Скольких полюбит она?

– Лукас?

Я выдыхаю.

– Нет, – говорю я ей. – К тому времени ты получишь полную автономию. Обещаю.

Но правда в том, что к тому времени она будет кому–то принадлежать. И намного раньше, судя по всему. Мужчины не любят, когда другие мужчины трутся рядом с тем, что принадлежит им, и им не понравится, что я рядом с ней. Даже если я просто друг семьи. Если я не кровный родственник – я угроза.

Я опускаю взгляд, с тоской вспоминая то время, когда я был частью ее жизни. Кто–то придет на мое место, не зная, что я что–то значил для нее, и будет вести себя так, будто меня никогда не существовало. У него будет больше лет, чем те тринадцать, что я провел с ней.

Но я ведь это знал, да?

Мы забираем свои полотенца и выходим из спортзала к моей арендованной машине на задней парковке.

– Тебе нужно получить права. – Я открываю машину и распахиваю перед ней дверь. – И машину.

Она забирается внутрь и ждет, пока я открою водительскую дверь.

– Я понимала этот аргумент, когда мне было тринадцать, – кричит она, когда я сажусь, – но сейчас у нас есть Uber и Lyft.

– Безопаснее иметь собственную машину и возможность выбора. – Я закрываю дверь и пристегиваю ремень. – И не быть во власти мужчин, ищущих повод подвезти тебя домой, верно?

Завожу машину и засовываю телефон в консоль, но прежде чем отъехать от обочины, смотрю на нее. Она смотрит в никуда с серьезным выражением на лице.

– Что? – спрашиваю я.

Она просто пожимает плечами.

– У меня есть права. Я умею водить, – признается она. – Мои братья ни за что не потерпели бы, чтобы кто–то в семье не умел управляться с механикой, но…

– Но?

Она кривит губы.

– Велосипеды тихие. – Ее голос робкий, она поворачивается ко мне. – И нет ремней безопасности. Мне нравится свежий воздух.

Мое сердце смягчается, и я снова вижу в Куинн детскую любовь к мелочам. Она всегда делала все чуть медленнее, чем остальные члены семьи. Ей нравилось гулять, чувствовать ветер и любоваться двориками, мимо которых мы проходили.

Я хочу, чтобы она каталась на велосипеде.

Но не по снегу и не в темноте.

– Вождение – это навык, – объясняю я. – Чем больше у тебя навыков, тем ты сильнее. Верно?

И я не хочу, чтобы она каталась с озабоченными малолетками, у которых есть руки, пресс, выносливость и все такое.

– Уже темно. Поехали. – Я переключаюсь на первую передачу. – Или я могу позвонить Джареду или Джексу, чтобы они отвезли тебя домой, если хочешь.

Она хмурится, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

– Твои угрозы жестоки, – говорит она.

Я жму на газ, улыбаясь.

– Пристегнись.

Дилан была права.

Лукас был дружелюбным только после того, как Ной и Фэрроу вчера вечером ушли из спортзала. Он был раздражен? С чего бы? Он их не знал. И если он уезжает, разрывая последнюю связь с прошлым, продав дом и не собираясь возвращаться, как не приезжал последние восемь лет, то ему не должно было быть дела до того, что он не может со мной поговорить. Какой в этом смысл, верно?

Он ведь даже не знал наверняка, буду ли я там вчера…

Если только…

Я лежу в постели и смотрю в потолок. Мягкое сияние фонарей на подъездной дорожке у дома родителей отражается на потолке моей темной спальни. Сейчас чуть больше четырех, но я уже полчаса не сплю и прокручиваю в голове вчерашние события в спортзале.

Мог ли он… ревновать?

Я переплетаю пальцы, лежащие на животе. Я едва могла удержаться от того, чтобы не пялиться на него прошлой ночью. Когда мы с Ноем бежали вместе. Когда парни помогали мне с тренажером.

Когда я легла на спину Ноя.

Надеюсь, Лукас не заметил, как я украдкой на него поглядывала.

Сначала мне казалось, что мы чужие друг другу, потому что я не поздоровалась, а он не поздоровался в ответ, и чем дольше мы молчали, тем более неловкой становилась обстановка, но, черт возьми, мне это нравилось. Мое сердце билось так быстро. Я всегда гадала, не пройдет ли моя влюбленность, если я снова его увижу. Теперь я знаю. Моя кожа покрылась испариной, грудь пылала, и я могла думать только о нем.

И даже больше, с каждой минутой, потому что он оставался рядом. Он не ушел играть в ракетбол или делать жим лежа со своим другом.

Я выдыхаю, и на затылке у меня выступает легкая испарина.

В голове проносится фантазия: Лукас в костюме, как позавчера вечером, забирает меня из спортзала и везет не домой.

Я медленно моргаю, пытаясь прийти в себя. Нет. Для него я как младшая сестра. Он никогда не забудет все эти годы и не посмотрит на меня как на другую женщину.

Он не ревновал. Он просто защищал меня. Как мои братья.

Но две вещи можно сказать точно. Когда мы были наедине в пекарне вчера утром и в спортзале прошлой ночью, все было как раньше, в самом лучшем смысле. Мне легко с ним, как ни с кем другим. Я расцветаю в его присутствии.

И… я все еще хочу его.

Так же сильно, как когда мне было шестнадцать, и я думала о нем и скучала по нему. И когда мне было восемнадцать и двадцать, и я была готова ко всему, и вспоминала его без рубашки в машине после дня на озере.

Он дал мне свой номер, когда высаживал прошлой ночью, на случай если снова понадобится подвезти меня домой.

Может, сегодня вечером…

Моя футболка прилипла к груди, и я прерывисто дышу. Скользнув рукой вниз, я провожу ею между ног по простыне, испытывая почти непреодолимое желание раздеться. Меня так сильно трясет.

– Мне нужно снять свою квартиру. – Вздыхаю я.

Все три года в Нотр–Даме я жила в общежитии, но решила, что мне не нужна соседка по комнате. Так у меня было больше личного пространства. Не то чтобы я никогда не мастурбировала, пока родители были дома, но, может, я больше не хочу быть тихой. Или ограничиваться своей спальней.

Я все равно опаздываю. Мне нужно в «Глазурь».

Стону и сажусь, сбрасывая одеяло. Хватаю телефон, провожу пальцем по экрану и снимаю блокировку, вижу два пропущенных от Хоука.

Что ему нужно? Проверяю время уведомлений. 12:08 ночи. Последнее – 12:45.

Вот поэтому я и включаю режим «Не беспокоить», Хоук.

Если кто–то пострадал, позвонят моей маме. Те крохи сна, которые мне удаются, жизненно важны, а мои младшие родственники любят присылать мне рилсы в час ночи или ждать до 11 вечера, чтобы позвать меня куда–то на выходные.

Я кладу телефон на тумбочку и спускаюсь вниз. В доме тихо, только напольные часы отбивают четыре раза. Даже лестница не скрипит, потому что наш дом не очень старый, а мама постелила на ступеньках ковер. Этот дом построили незадолго до моего рождения. Мэдок получил дом, в котором вырос, чуть дальше по нашей же тихой улице. Не знаю, почему мой отец отказался от своего дома, только чтобы построить другой в том же районе. Это одна из семейных тайн, которую я до сих пор не разгадала.

Но мне нравилось расти здесь, за пределами центральной части города. Здесь было тихо, чисто и приятно пахло. Окружающий лес – отличное место для пеших прогулок, походов на природу и наблюдения за животными.

Хотя людей моего возраста здесь уже почти нет.

Обогнув перила, я направляюсь к кухне. Мои родители обычно просыпаются около половины седьмого, и я думаю, что это одно из моих любимых занятий в моей профессии. Я ненадолго остаюсь дома одна перед тем, как отправиться на работу. Это совсем не то же самое, что засиживаться допоздна. К тому времени у меня уже позади целый день, я устала и могу разве что посмотреть Netflix и перекусить. Утром у меня есть силы, чтобы насладиться одиночеством.

Завернув за угол, я направляюсь к кофемашине, но, когда я насыпаю кофе в кофемолку, краем глаза замечаю какие–то темные силуэты.

Я оглядываюсь и вижу четверых мужчин, сидящих в темноте за кухонным столом.

Я ахаю и резко оборачиваюсь, роняя ложку.

– Господи! – Я таращусь на своих братьев, сидящих за круглым столом, и на Лукаса, стоящего слева от Джекса.

Какого черта?

Что они здесь делают? И почему сидят молча в темноте?

– Что вы тут делаете? – выпаливаю я, опираясь на стойку, чтобы отдышаться. У меня чуть инфаркт не случился…

Пульс стучит как отбойный молоток, отдаваясь эхом в ушах.

Но затем я замираю. Хоук звонил среди ночи. И они сейчас здесь. Он пытался меня о чем–то предупредить?

Я скольжу взглядом по всем их лицам, задерживаясь на Лукасе чуть дольше, чем на остальных.

– Что? – спрашиваю я их.

Что–то случилось?

Джаред сидит между Джексом и Мэдоком, спиной к окну. Я не вижу его глаз, но он открывает рот.

Мэдок останавливает его, говоря вместо него:

– Мы бы… – Он колеблется, будто подбирая слова. – Мы бы предпочли, чтобы ты не тусовалась с Ноем Ван дер Бергом или Фэрроу Келли.

Я теряюсь.

А?

– И уж точно не вместе, – вставляет Джекс.

Мэдок кивает.

– Да, точно не вместе.

Что?

Я снова стреляю глазами в Лукаса, который делает глубокий вдох, прежде чем переступить с ноги на ногу.

Поэтому они здесь?

– Четыре утра, – указываю я.

Джекс садится прямее.

– Мы…

– Четыре утра… – цежу я сквозь зубы, снова хватая ложку. – Утра. – Они хоть понимают, как безумно это выглядит?

Я резко поворачиваюсь к Лукасу.

– Ты им рассказал?

Откуда еще они могли узнать, что я вчера тренировалась с Ноем и Фэрроу?

Его глаза расширяются.

– Я…

Но вмешивается Мэдок.

– Все знали, кроме нас, – рявкает он, вылетая из–за стола и протягивая мне свой телефон.

Он дает мне его, и я вижу видео: Фэрроу, Ной и я, отжимания. Лукас и его друг маячат на заднем плане, качают железо, но наблюдают.

Я приподнимаю бровь, глядя на Мэдока. Это то, что привело их в мой дом посреди ночи?

Я нажимаю на комментарии, первый гласит: #прелюдия. У него восемьдесят девять лайков.

Я стискиваю зубы, узнавая имя пользователя. Дилан…

И все видели это видео. Во всяком случае, весь город.

Клиенты видят меня в соцсетях, в обтягивающей одежде, якобы флиртующую с двумя молодыми парнями…

Я сую телефон обратно Мэдоку. Отворачиваясь, я мелю зерна и включаю кофеварку.

– Хантер очень близок с Фэрроу, – спокойно объясняю я. – А Дилан очень близка с Ноем.

Если они достаточно хороши в качестве друзей их детей…

– Ной и Фэрроу не пытаются переспать с ними, – указывает Мэдок.

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть.

– Я способна принимать разумные решения.

– А такие мужчины, как они, – рявкает Джекс, – очень умело подталкивают красивых молодых девушек к таким решениям.

– Хорошо, что они не учились с вами в одной школе, – выдавливаю я, но не оборачиваюсь, потому что Джаред подозрительно молчит, и я боюсь спросить почему. – Конкуренция была бы жесткой.

– Мило, – язвит Мэдок. Затем он отходит от меня. – И что ты делал? Смотрел все это время?

Я наблюдаю, как он направляется к Лукасу, который хмурится.

– Кто привез ее домой? – возражает он. – Я избавился от Фэрроу, разве нет?

Он избавился от Фэрроу?

Из–за него Фэрроу вдруг ушел?

Но Мэдок не останавливается.

– Я с ним разберусь. – Затем он кивает на Джареда. – А ты поговори с Ноем.

Я впиваюсь пятками в пол, выходя из–за островка.

– Ничего не говорите Ною! – огрызаюсь я, но подбородок все еще дрожит. – Я серьезно!

Ной любит Джареда. Я не допущу, чтобы он чувствовал, будто чем–то его разочаровал.

Они сидят там, а я сдерживаю желание посмотреть на Лукаса. Если он увидит влагу в моих глазах, которая всегда появляется, когда я расстраиваюсь, он пожалеет меня.

Я смотрю на них по очереди, не совсем помня, когда именно узнала, что у Джареда и Мэдока было хреновое детство из–за моих родителей. Но я помню момент, когда поняла, что хочу быть хорошей сестрой. Что хочу быть достойной.

Открывая рот, я пытаюсь придумать, что сказать, чтобы всех успокоить. Утихомирить ситуацию, заставить их доверять мне и одновременно сделать их счастливыми, но… я просто качаю головой.

– Мне нужно на работу. – Выдыхаю я. – Ной и Фэрроу меня не интересуют.

Разворачиваюсь обратно к стойке и достаю чашку. С грохотом ставлю ее на стол, теперь больше раздраженная на себя, чем на них. Что, по их мнению, они смогут сделать, если я захочу встречаться с кем–то, кто им не нравится? Накажут меня?

Но я всегда та, кто прекращает напряжение, потому что не хочу, чтобы они на меня злились.

Я знаю, они желают мне лучшего. Они хотели, чтобы я была тем единственным ребенком, у которого было безоблачное детство, чтобы они могли жить этой мечтой через меня, но разве они не видят? Именно в неприятностях они поняли, из чего сделаны.

Горло сжимается от слез. Я почти не знаю, кто я. Я всегда делаю то, что мне говорят.

Джаред до сих пор молчит. Он сейчас за миллион миль отсюда.

Я жду, пока включится кофемашина, и даже не оборачиваюсь, когда слышу, как они медленно встают из–за стола и бредут по коридору в гараж. Они закрывают дверь, и через несколько секунд я слышу, как заводятся их машины.

Кто–то подходит ко мне сбоку, и я смотрю на Лукаса, который тянется к шкафчику у меня за спиной.

Кажется, я все–таки была права. Он остался со мной прошлой ночью не потому, что хотел. Он сделал это, потому что до сих пор видит во мне маленькую девочку.

– Раньше ты был моим другом, – говорю я ему, чувствуя себя смелее с ним, чем с братьями. – Раньше ты всегда меня поддерживал, пока я росла. – Я киваю в сторону коридора, где только что скрылись мои братья. – Теперь ты на их стороне?

Когда я была ребенком, он доверял мне больше.

– Потому что они правы, – говорит он строгим, но тихим голосом. – У Ноя Ван дер Берга и Фэрроу Келли есть репутация.

Я качаю головой.

– Молодые парни с репутацией? Вот так скандал.

Как будто он или мои братья были ангелами в их возрасте.

– Я не шучу, Куинн, – говорит он, ставя чашку. – Ной – бабник, а Фэрроу опасен. Они не хотят быть твоими друзьями. Они хотят одного.

– Это неправда, – выплевываю я, вцепившись в стойку позади себя. Но затем смягчаю голос, подыгрывая. – Я так хорошо готовлю, что уверена, им захочется горячего завтрака, когда мы проснемся утром.

Он с грохотом захлопывает шкафчик рядом со мной, и я подпрыгиваю. Но почти улыбаюсь впервые с тех пор, как спустилась сегодня утром. Сердце колотится. Мне нравится дерзить.

– Ты мне не брат, – говорю я ему и бормочу себе под нос: – А мои братья мне не родители.

Я взрослая.

Он смотрит на меня сверху вниз, и я сжимаю челюсть.

– Нет. – Он качает головой. – Я тебе не брат, не отец и не дядя. – Его голос опускается до шепота. – И я прошу тебя держаться от них подальше.

Что–то сжимается у меня в груди, когда его грудь вздымается и опускается почти вровень с моей. Я чувствую его дыхание на своих волосах.

Я опускаю глаза.

– Но ты уезжаешь завтра вечером, – напоминаю я, прежде чем снова поднять взгляд. – Верно?

Если Ной будет моим напарником по тренировкам или если Фэрроу подвезет меня до дома, что он будет делать?

Я ухожу, чувствуя его взгляд на своей спине.

Капли дождя стучат по окнам, как дротики, и я вздрагиваю, выныривая из транса.

– Какого черта… – выдыхаю я, уставившись на настенное зеркало, которое распахнулось, как настоящая дверь.

Хлопаю себя по ноге, нащупывая телефон. Быстро достаю его из кармана.

Между этим и сценой со старым «Доджем» я не могу отдышаться.

Разблокирую экран, размышляя. Джаред? Джекс? Могла бы позвонить им. Они ближе.

Но они среагируют слишком бурно. Должен быть вариант получше.

Дилан? Кто–то из племянников?

Но я пролистываю телефон, задерживаясь на имени Лукаса.

Он бы пришел. Немедленно.

Пытаюсь отогнать закрадывающееся в голову подозрение, что это просто повод с ним увидеться, но дело не в этом. Я… я просто не хочу ни о чем просить свою семью. Не успев обдумать, что скажу, я набираю Лукаса. Прижимаю телефон к уху, слышу гудки, но, словно очнувшись, резко отодвигаю его от уха.

– Черт.

Я сбрасываю звонок до того, как он отвечает, хотя он все равно увидит, что я звонила. Мне не нужна его помощь. Не после сегодняшнего утра.

Делаю шаг, начинаю двигаться к кухне, но останавливаюсь. Там может кто–то быть. Кто–то должен был открыть зеркало. Они заходили или выходили?

Я могла бы выйти через парадную дверь, но машина может быть там.

Звоню Хоуку. Это он настоял, чтобы я оставила это чертово зеркало.

Но пока линия гудит, в голове проясняется.

Он заставил меня оставить зеркало…

Вообще–то, он был непреклонен. «Оно красивое… придает характер… отлично подойдет для фотографий клиентов для Инстаграма…». «И ты понятия не имеешь, какие проблемы могут возникнуть, если его убрать. Разберемся потом», – сказал он.

Сердце колотится в ушах, заглушая остальные звуки.

Он знал об этом.

Они все знали об этом. Кейд, Аро, Хантер, Дилан…

В памяти всплывают случаи, когда они просто появлялись, а я не видела, как они заходят в магазин. Или когда за ночь пропадала еда, а я не получала уведомления о том, что кто–то заходил в магазин, с камер наружного наблюдения.

У меня отвисает челюсть, шок и ярость захлестывают меня с головой.

Гудки прекращаются, Хоук берет трубку.

– Ты поздно встала.

Я просто стою и молчу, слова вертятся на языке, но они не те, и я не умею хитрить. Я не такая, как они.

Хочу ли я вывести его на чистую воду?

– Д–да, – заикаюсь я. – Извини.

Я не уверена, что ссора – это то, что мне сейчас нужно. Мне нужно быть уверенной, что он мне солгал.

– Просто хотела напомнить, пока не забыла, – говорю я ему, сглатывая, чтобы смочить горло. – Тебе так нравилось зеркало в моем магазине. Хочешь его забрать, прежде чем я его выброшу? Я завтра его снимаю…

– Нет, не надо…

Жар мгновенно охватывает мои мышцы, и я выдыхаю.

О, он точно знал. Все это гребаное время.

Я открываю рот, чтобы накричать на него, и не только потому, что я должна была знать о потайном входе в мой магазин, но и потому, что он мне солгал. Они все мне лгали. Как долго?

В голове проносятся воспоминания о том, как они заходили в магазин и выходили из него, пока я была в колледже, но я думала, что они просто присматривают за мной и проверяют, все ли в порядке. Или развлекаются на кухне.

Почему они не сказали мне?

Глаза щиплет. Они мне не доверяли.

– Почему я не должна от него избавляться? – спрашиваю я его.

– Это… – Он замолкает, затем продолжает. – Это сюрприз. Твой день рождения скоро, так что наберись терпения.

Сюрприз…

Я подхожу к открытому зеркалу, и боль в груди становится острой и холодной.

– Конечно.

Он молчит мгновение, затем спрашивает.

– Ты не уберешь зеркало?

– Нет.

Наступает напряженная тишина, и я не думаю, что он успокоился. Как только мы закончим разговор, он, скорее всего, позвонит Дилан, чтобы та подняла тревогу. Я бы улыбнулась, если бы не была так зла.

Останавливаюсь у входа.

– Спокойной ночи, – говорю я.

– Спокойной.

Я кладу трубку, забыв о Хоуке, еще до того, как убираю телефон от уха. Если они были здесь, значит, здесь безопасно.

Подойдя к двери, я останавливаюсь, не успев сделать шаг, и заглядываю внутрь.

– Алло?

Передо мной длинный черный туннель, и мне кажется, что я вижу просвет, но больше ничего не разглядеть. Черные стены, темный пол, пахнет как в пещере. Сырой камень, земля, глубина...

Включаю фонарик на телефоне, светя внутрь.

Туннель пустой и голый, длинные стены черные или темно–серые. Я шагаю внутрь и разворачиваюсь, закрывая за собой дверь и видя свой магазин через двустороннее зеркало.

– Маленькие засранцы, – цежу я сквозь зубы.

Изнутри это не зеркало. Это окно. Я вижу все в магазине. Кто приходит и уходит, кто работает, что на полках, касса с наличными… Но никто снаружи не сможет меня здесь увидеть.

Поднимая телефон, я нахожу защелку вверху слева и закрепляю ее, теперь понимая, почему отпечатки пальцев, которые я нашла прошлой ночью, выглядели так, будто их оставили, схватившись за зеркало сзади.

Я снова открываю защелку и открываю зеркало, убеждаясь, что знаю, как выбраться. Снова закрываю, на случай если кто–то из семьи войдет с ключами. Поворачиваюсь, свет от телефона указывает мне путь.

Мои кроссовки скрипят по полу, пока я иду по длинному коридору, слабый свет в конце становится все больше.

Останавливаюсь в конце, поворачиваю фонарик в сторону коридора справа и снова направляю его на комнату, которая простирается передо мной.

Все вокруг вдруг становится огромным. Потолок высотой в три этажа, больше и выше, чем в прихожей у моих родителей. Высокие окна, мокрые от дождя. Ржавая винтовая лестница в дальнем левом углу ведет к потолочной двери. На кухне на столе лежат недоеденные пакеты с чипсами, а за ней – гостиная с огромным телевизором, диванами, приставкой PlayStation и бутылками спиртного на кофейном столике. Я пробегаюсь взглядом по латинским словам, нарисованным густой белой краской на задней стене.

Глава 7. Лукас

Я кладу руку на живот, надеясь, что это успокоит тошноту. Просто продолжай идти, говорю я себе, чувствуя его взгляд на своей спине. Если я буду ловить каждое его слово, пока он не уйдет, боюсь, я расплачусь. Так будет лучше.

– У меня есть тринадцать минут. – Я иду по лужайке, Дилан и Аро по бокам. – Пицца в печке.

У него еще полно времени, чтобы вернуться на вечеринку и начать прощаться со всеми.

– Полно времени, чтобы заставить его понервничать, – поддразнивает Дилан.

Ной перекидывает себя через край первого батутного городка и исчезает внутри. Мы начинаем подниматься по лестнице из пластиковых ступенек.

– Заставить кого понервничать? – спрашиваю я, все еще поддерживая видимость, что каждое мое решение с тринадцати лет не было принято с мыслью о Лукасе Морроу.

Дилан смотрит на меня сверху вниз.

– Куинн.

– Дилан, – передразниваю я, но резче.

Я хочу, чтобы меня оставили в покое, а моя семья умеет читать язык тела не лучше, чем древнегреческий. Пусть видят сталь в моих глазах. Неужели они настолько глупы, что не могут представить, что я сейчас чувствую? Что я с ужасом жду каждой минуты и что завтра я проснусь без надежды на то, что он когда–нибудь вернётся домой? Что бы она чувствовала, если бы это был Хантер?

Не говоря уже о том, что я все еще зла на них за то, что они держали тайное убежище прямо у меня под носом. Кроме того, что я заперла его, я все еще решаю, стоит ли их сейчас выводить на чистую воду.

Я больше не потерплю вмешательства в мою жизнь, и это касается и Лукаса.

– Это была влюбленность, – заявляю я, преуменьшая значение, пока мы все забираемся на вершину горки. – Когда мне было тринадцать.

– И когда тебе было двенадцать, и одиннадцать, и десять…

– Просто прекрати, – говорю я ей, оглядываясь и на Аро. – И мне не нравится, что вы двое считаете справедливым использовать Ноя или Фэрроу, чтобы заставить его ревновать.

Посылать их в «Астрофизику», ставить на моем пути и не говорить им зачем?

Но Аро возражает сзади:

– Уверяю, они заинтересованы только в том, чтобы ты их использовала.

– Бл… – Я запрокидываю голову, и ругательство застревает у меня в горле.

Мне трудно говорить «блять» при других.

Дилан усмехается, и я чувствую улыбку Аро за спиной.

Мы достигаем вершины и прыгаем вниз, в полосу препятствий.

– Все лучше видится в ретроспективе, – объясняю я.

Мне не нужно быть на двадцать лет старше их, чтобы это знать.

– Лукас изменился. – Я пожимаю плечами. – Он больше не такой дружелюбный. Почти сноб, на самом деле.

Я не признаюсь им, что некоторые вещи стали намного лучше, чем я помню. Как он смотрит на меня, как задерживает взгляд. Его тело, и каким сильным оно стало. Электрический ток, бегущий по венам, когда он рядом.

Другие вещи испортились. Он никогда не вел себя так, будто воспитывает меня, и начинать сейчас уже поздно. Когда я была ребенком, он относился ко мне больше как к взрослой.

Я продолжаю.

– Такое чувство, будто никакой связи, которую я выдумала подростком, никогда не было. Это все было у меня в голове. – Я замечаю, что нахмурилась, и расслабляю лоб. – Он теперь чужой, – говорю я им, надеясь, что звучу убедительно. – И старый.

– И чертовски горячий, – выпаливает Дилан. – Мужчины становятся лучше с возрастом. Ты его нюхала?

Я оглядываюсь и замечаю Хантера, идущего за ней. Хмурящегося.

– Его тело такое, будто его сделали на самой элитной фабрике, – говорит она, совершенно не подозревая, что ее парень прямо за ней.

Он обхватывает рукой ее шею спереди и притягивает к себе спиной.

Запрокидывая голову, она смотрит на него, ее глаза расширяются.

– Ну, я не пыталась…, – заикается она, пока он разворачивает ее и прижимает к стене. – …лапать его. Я просто обняла его, и было трудно не заметить.

– Что не заметить?

Она сжимает губы, потому что вот–вот улыбнется.

– Какое. У него. Сильное. Тело.

Ее голос полон озорства и смеха, и Хантер прикусывает ее нижнюю губу. Я подавляю возмущение, поднимающееся при виде моих племянника и племянницы. Нет, они не кровные родственники – их отцы сводные братья, но к этому все равно нужно привыкнуть. Я выросла, считая всех нас семьей, и меня не было рядом последние двадцать с лишним месяцев, что они вместе, чтобы привыкнуть видеть, как они друг друга терзают.

Она выдыхает, краснея, глядя на него снизу вверх.

– Я забыла, что хотела сказать дальше.

Я оставляю их, взбираясь с Аро по надувной стене–скалодроме. Мы спускаемся по маленькой горке и начинаем пробираться через лабиринт колонн.

– Дилан просто пытается помочь тебе получить то, что ты хочешь, – говорит она сзади. – Она желает добра.

– Я знаю.

Я знаю, что они так думают. Они все желают мне добра.

– Но ты расстроена, что он уезжает, – как ни в чем не бывало говорит Аро.

– Я расстроена, что мои младшие члены семьи, включая тебя, по сути, – я бросаю на нее взгляд, – считают меня жалкой и несчастной, потому что я не влюблена.

– Ты счастлива?

– Дело не в этом! – возмущаюсь я. – Это бестактно!

Я не хотела кричать, но я хочу раз и навсегда поставить их на место. Я не неудачница только потому, что не буду играть в игры, чтобы соблазнить свою детскую влюбленность в его последнюю ночь в городе.

Хотя я и пытаюсь избегать мыслей о том, что бы я делала, если бы он остался. Хотя бы еще на одну ночь.

Мне стоило остаться с моей пиццей у печи. Я просто разозлилась. Не хотела доставлять ему удовольствие быть в центре моего внимания, будто он что–то значит. Когда мы для него явно ничего не значим.

– Ты права, – мягко говорит Аро. – Но такова уж семья, я это понимаю. – она улыбается. – Они – единственные, кому мы позволяем увидеть себя такими, какие мы есть. Но это значит, что и ты видишь их без фильтров, с советами, о которых никогда не просила, с их прекрасной удушающей заботой.

Ага.

Я закрываю рот, вспоминая, что у нее не было родителей. Не у многих людей они были, и она явно предпочитает свою новую жизнь, полную вмешивающихся родителей и людей, на которых можно положиться. Я не права? Сейчас трудно мыслить ясно.

Я поднимаюсь по следующей лестнице, она следует за мной.

– Если бы ты хотела Лукаса, – осторожно заговаривает она. – Куда бы ты его отвела?

– Аро…

– Давай. – Ее голос звучит игриво. – Я знаю, ты вообще об этом не думала, но где бы ты это сделала?

Я достигаю вершины и смотрю направо, видя его в белой рубашке, которая идеально на нем сидит. Нетрудно представить, что под ней. Он стоит на террасе, но голова повернута к батутному городку.

Я выдыхаю, бормоча:

– К нему, наверное.

– Он продает свой дом.

Верно.

Мысли крутятся, думая о том, как это могло бы произойти.

Неконтролируемо. Вот слово, которое приходит на ум. Он бы не смог себя контролировать, и мы оба не смогли бы остановиться.

– В его машине, – тихо говорю я.

Она улыбается.

– Ах, – вздыхает она, глядя так, будто погрузилась в воспоминания. – Я лишила Хоука девственности в машине.

В голове всплывает нежеланная картина: они вдвоем на каком–то тесном заднем сиденье, их кожа блестит от пота, прилипшего к потрескавшейся коже машины.

– Фу… – ворчу я. Это кажется таким неловким, и я даже не про машину. Эта семья слишком откровенна.

Мы спрыгиваем вниз, теряем равновесие и падаем на животы. Я впервые смеюсь.

Она поворачивается на бок, и мы продолжаем покачиваться от движений, которые создают другие на полосе препятствий.

– Тебе нужно свое место, – говорит она. – Может, пора нам помочь тебе с этим.

Слова Хоука пару дней назад проносятся в голове. «Расскажем, когда она будет готова этим пользоваться».

Они говорили о своем убежище. Вот что имеет в виду Аро. Место, где я могу развлекаться, как они.

– Может, у меня уже есть место. – Я сажусь, стена, с которой мы только что спрыгнули, качается и дергается, потому что кто–то поднимается с другой стороны. – Сегодня я подала заявку на покупку дома.

Она вскакивает.

– Что?

– Никому не говори. – Я понижаю голос, но не могу сдержать радости на лице. – Я не хочу связываться с братьями, пока не станет слишком поздно отступать.

– Почему ты говоришь мне?

– Потому что, думаю, ты лучше всех умеешь хранить секреты, – объясняю я, – и я слишком взволнована, чтобы молчать.

Она таращится на меня, и мне становится еще приятнее. Я ее удивила. Я никого не удивляю.

Я позвонила Мэйс, та позвонила Фэрроу, который помог мне осмотреть мой собственный дом. У него есть собственное жилье, он знает окрестности, и я доверяю ему, потому что, если он знает что–то, чего не знает правящая элита Шелбурн–Фоллз – мои братья, – это может его позабавить.

Я все еще нервничаю. А вдруг это огромная ошибка? Это съест почти всю мою финансовую подушку в банке, и дом нуждается в ремонте. По крайней мере, ипотека будет невысокой.

Я представляю, как стою у окна в своей новой гостиной, смотрю на улицу в своем новом районе и не могу унять невероятное тепло, разливающееся по груди и рукам.

Мои братья будут так злы.

– Тогда я рада за тебя. – Она встает и помогает мне подняться. – Новое место для вечеринок.

Ах да. Джаред, Мэдок и Джекс вообще не будут волноваться, если они будут в моем доме, потому что Куинн никогда не устраивает вечеринки.

Я замираю, задумавшись. Будут ли у меня гости? Уверена, что да, но не могу сказать, что мысль о попойке с кучей людей, многие из которых младше меня, кажется заманчивой. В голову приходят образы маленьких посиделок, и это могло бы быть приятно. Девичники. Интимные беседы с друзьями. Внезапно по ногам бегут мурашки, идея собственного пространства укрепляется в голове. Мне это нравится. Никаких больше постоянных вопросов. «Ты дома?», «Когда будешь дома?», «Не рановато ли для работы?», «Кто звонил?»

Я делаю глубокий вдох, такой глубокий, что даже не подозревала, что мои легкие могут вместить столько воздуха. Скоро я смогу готовить на домашней кухне, и рядом не будет никого, кто беспокоится обо мне или, может быть, любит меня слишком сильно, кто давит на меня или задает вопросы, как будто мне все еще пятнадцать. У меня будут пустые комнаты, которые будут принадлежать только мне, и я смогу возвращаться домой, когда захочу, потому что ключ есть только у меня.

Мы продолжаем путь через туннель, и я оглядываюсь в поисках Дилан, но она, должно быть, все еще занята Хантером.

Боясь, что Аро может начать расспрашивать о моей недавней покупке, я ищу, как сменить тему.

– Ты когда–нибудь видела в городе старый черный «Додж»? – спрашиваю я ее.

Я хотела спросить в любом случае, и сейчас самое время получить информацию, пока нас не окружила вся компания.

– Старый? – Она собирает волосы в хвост. – Насколько старый?

– Я плохо разбираюсь в машинах, – бормочу я. – Может, 60–х или 70–х?

Мы выбираемся наружу и проходим через еще больше надувных колонн.

После паузы она наконец спрашивает:

– Почему ты хочешь знать?

Почему ты не отвечаешь на вопрос?

– Я бегала на днях вечером, – говорю я ей. – Он…

Я не хочу, чтобы она тоже волновалась.

– Я просто не узнала его, но подумала, что он выглядит знакомо, – говорю я, уклоняясь от ответа. – Вы все знаете всех, у кого есть машины, вот я и подумала спросить.

Она поворачивается, и я не могу понять, поверила она или нет. Аро умная.

– Есть черный «Додж» 72–го года из Уэстона, – наконец говорит она мне. – Учебная машина в школьной автомастерской. Многие на ней ездят.

Учебная машина…

Ладно. Мне уже легче, по крайней мере. Это просто дети веселились.

Толпа врывается позади меня, и Аро перепрыгивает через небольшую стену, чтобы уйти с дороги.

Блондинистая голова несется на меня, и дыхание застревает в горле, когда я вижу Лукаса, но это всего лишь Ной.

– Хочешь попрыгать? – спрашивает он, подпрыгивая на месте.

Я мрачнею, но быстро беру себя в руки и собираюсь ответить.

Фэрроу проходит мимо, вмешиваясь:

– Ты просто хочешь увидеть, как подпрыгивают ее сиськи, – говорит он Ною.

– Ты что–то сказал? – ворчит Ной. – Опять?

Я опускаю глаза, чтобы убедиться, что моя грудь полностью прикрыта. До этого момента я не волновалась.

Я начинаю скрещивать руки на груди, внезапно застеснявшись, но снова опускаю их, не желая выглядеть неловко.

Ной, должно быть, заметил мою неуверенность, потому что снимает футболку и протягивает ее мне.

Я смотрю на нее. Потом на него.

Его мягкая улыбка отражается в глазах, на лице нет ни намека на скрытые намерения. Он такой милый, правда?

Я беру футболку, глядя на его загорелую грудь и мощные руки. Дилан говорит, что раньше он часто колол дрова, но я не была уверена, не имела ли она в виду что–то сексуальное.

– Спасибо, – говорю я ему.

Я натягиваю футболку через голову, а он убегает, подхватывая Коди, когда она и Мэйс падают со стены.

Он хватает ее за талию сзади.

– Поймал.

Она оглядывается через плечо, и на ее лице застывает то же безмолвное выражение, устремленное на него, как и на всех, включая меня в магазине весь день.

Он ставит ее на землю, но, как только она отходит, Фэрроу хватает ее за пояс джинсов и рывком притягивает к себе.

– Ты просила его о помощи? – рычит он, глядя на Ноя и прижимаясь губами к ее уху.

Она медленно качает головой, и я хмурюсь, готовая вмешаться.

Она из Уэстона. Как и Фэрроу. Я знаю, они оберегают своих, но…

– Ты хочешь, чтобы он тебя трогал? – спрашивает Фэрроу.

Еще одно качание головой.

Коди стоит как вкопанная, даже не пытаясь вырваться, и хотя я провела несколько минут в компании Фэрроу сегодня, гадая, как он может быть преступником, сейчас это не кажется удивительным. Он быстро меняет лица.

Я тянусь, чтобы оттащить ее от него, но в тот же миг он отпускает ее. Перепрыгивая через стену, он исчезает из виду.

Я понимаю, что дышу коротко и часто, и теперь еще больше рада своему новому дому. Я присмотрю за ней. Не знаю, было ли это из–за Ноя, или Фэрроу намеренно запугивает ее на регулярной основе, но мне это не нравится.

Может, Ной – именно то, что ей нужно.

– Она работает на меня. – Я иду с ним. – Тебе стоит заглянуть к ней.

– Я лучше трахну шишку, чем буду связываться с этим…

Я на мгновение замираю, а потом начинаю смеяться. Думаю, учитывая, что Фэрроу держит на поводке каждого жителя Уэстона, Ной не захочет нарываться на неприятности. Вполне понятно.

Он мягко толкает меня в живот.

– Быстрее.

Затем он перекатывается через стену, кувыркаясь в следующую секцию.

Он мне нравится. С ним легко. Легче, чем с Лукасом.

И Фэрроу тоже. Он более игривый, чем Ной, но я никогда не боялась общаться с ним. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя неловко.

Кроме, конечно, недавнего эпизода с Коди.

Мне нужны люди вокруг, которые не были бы моей семьей. Не то чтобы я не могла положиться на каждого Трента и Карутерса, но ради собственной независимости мне нужно не подвергаться их влиянию во всем.

Фэрроу твердо останется во френдзоне. Он недостаточно серьезен. Я никогда не была бы уверена, нравлюсь ли я ему по–настоящему, или он просто играет.

Ной, однако… Не знаю.

Может быть…

Но… мое сердце не замирает, когда он на меня смотрит. Не так, как с…

Я останавливаюсь, стискивая зубы. Хватит думать о нем! Почему он в каждой второй мысли? Черт.

– Что значит «заперто»? – слышу я злой голос Кейда.

Я поворачиваю голову на его голос.

– Карнавальная Башня! – слышу я, как цедит Хоук. – Я только что оттуда, и она, блять, заперта.

Я останавливаюсь и подхожу к импровизированному окну, отделенному от внешнего мира сеткой. Прижимаюсь к стене рядом с окном и слышу, как они идут по траве.

– Я не понимаю, – говорит Дилан.

– Чего тут не понимать? – у Хоука перехватывает дыхание. – Я не могу войти. Куинн предупредила меня о ремонте, который она планирует, поэтому я пошел забрать кое–что необходимое, и там было заперто!

Карнавальная Башня. Значит, они так это называют.

Я закусываю губу, сдерживая смех.

– Ты пробовал через крышу? – вмешивается Хантер.

– О, да, – насмешливо говорит Хоук. – Надо было так и сделать. Совсем забыл. – Затем рявкает: – Да, я пробовал через крышу! И через «Ривертаун» тоже. Телефоны там, а я еще не закончил собирать данные с того, что оставили в магазине Куинн!

Я выпрямляюсь. Телефон, оставленный в моем магазине? Я сжимаю челюсть. Хоук забрал тот телефон из бюро находок?

Что, черт возьми, происходит? Мои легкие сжимаются от боли. Какого хрена?

Какие еще телефоны? Какие данные? Что, черт возьми, они творят?

– Это Манас или Дикон, – говорит Дилан. – Должно быть, они. Один из них оставил ей телефон, так же как они продолжают оставлять нам телефоны, чтобы мы знали, что они рядом.

– По крайней мере, один из них, – добавляет Хантер.

Манас и Дикон… Они опасны?

– Почему они заперли бы нас сейчас, спустя годы? – спрашивает Аро.

– Потому что они сами сейчас ей пользуются? – предполагает Хантер.

Кто–то еще выдыхает:

– Блять.

Манас и Дикон. Два человека, которых они знают и которые оставляют им телефоны. Зачем? Телефоны, похожие на тот, что оставили в моем магазине? Старые?

Не эти двое заперли Башню, но кто–то оставил телефон в моем магазине. Тот мужчина на днях вечером. В костюме, который засиделся допоздна и не разговаривал.

Он оставил его, чтобы я нашла. У него есть доступ в убежище? У меня дрожит подбородок.

– Пора ей рассказать, – говорит Кейд.

– Манас не причинит ей вреда.

– А если это Дикон? – возражает он.

– Это не совпадение, что они оставляют еще один телефон и запирают Башню сразу после того, как она вернулась домой, – заявляет Хоук.

У меня в голове все перемешалось. Неужели эти люди следили за мной?

Дилан шепчет:

– Она похожа на Уинслет.

Боже мой. Я не знаю, что и думать. Все происходит слишком быстро.

– И она только что спрашивала меня о черном «Додже» 72–го, – говорит им Аро.

Я опускаю голову и снова прислоняюсь к стене. Из глаз текут слезы. Они все ведут этот разговор обо мне без меня. Как будто эта тайная жизнь, которой они все жили, и не включали в нее меня. Почему?

Чертовы парочки.

– Он преследовал ее на днях вечером, – продолжает Аро. – У кого он сейчас?

– Понятия не имею, – говорит ей Хантер. – Я не видел его около года. Спрошу у Фэрроу.

– Осторожно.

– Надо было рассказать ей давным–давно, – упрекает Дилан. – Она часто бывает там одна. Это никогда не было на сто процентов безопасно.

– Мы не были уверены, что они пробираются в Башню, – спорит Хоук.

Но Кейд рявкает.

– Чушь собачья!

Мои мысли лихорадочно мечутся от всей этой новой информации. Двое мужчин, которых они, кажется, знают, но боятся, пробираются в убежище и оставляют для них подсказки. Зачем? Для той истории, которую они собирают по кусочкам на стене внутри? Как они могли быть такими глупыми? Подвергать опасности себя и меня, сами того не подозревая. Я как будто… Как будто я их отец, которому они не доверяли, потому что не знали, как он отреагирует.

Черт возьми, я бы среагировала. И так я и сделала. Они больше туда не попадут.

Хоук понижает голос.

– Это Ночная Поездка.

– Что? – спрашивает Аро.

– Аро сказала, что она спрашивала о черном «Додже», – указывает он. – Карнавальная Башня, Неделя Соперничества и Ночная Поездка. Следующая глава.

Что это значит?

Я стою там, слушая дальше, но ничего не слышу. Выглядываю в окно: они ушли.

Я натыкаюсь на другой батутный городок, блуждая и теряясь в мыслях. Как долго все это продолжается? Хоук отговорил меня убирать зеркало много лет назад, еще до того, как я уехала в колледж. Я даже не могу перечислить все причины, по которым злюсь. И кто такие Манас и Дикон? Я вернусь в Башню позже, посмотрю, смогу ли разобраться в тайне, которую они по кусочкам собрали на стене.

Двое незнакомцев меня беспокоят, но если моя собственная семья не предупредила меня… И кто такая Уинслет? Фотография девушки всплывает в памяти.

«Мне от этого умереть хочется».

Она была красивой. Где она сейчас?

В Башне творится что–то странное, туда приходят и уходят незнакомцы, а мои племянники и племянница думают, что я ничего не знаю.

Я стою там, покачиваясь от прыжков, и…

Они думают, что я ничего не знаю.

Я слегка улыбаюсь.

Что мне делать?

Проходят минуты, ЭйДжей и Джеймс проносятся мимо, и мы продолжаем прыгать. Может, я сама разыграю Хоука и остальных. Я высоко подпрыгиваю и соревнуюсь с Ноем в гонке через стену–скалодром, следую за Фэрроу, и мы оба кувыркаемся через туннель с водяным разбрызгивателем. Может, я разгадаю следующую главу, о которой он говорил.

Я смеюсь, потею и отпускаю ситуацию, предвкушая новые ночи в своем новом доме, и на секунду перестаю считать минуты.

Я падаю в оранжевом туннеле, волосы закрывают мне лицо, футболка Ноя прилипла к коже.

Пицца. Черт.

Но почему–то я не вскакиваю и не вылетаю из батутного городка. Мечтательные образы моей – надеюсь – новой спальни с протекающей крышей и сырым, необработанным полом заполняют мысли.

«Мне от этого умереть хочется». Его шепот касается моих губ.

Да.

Вот куда бы я его отвела. На пол в моей новой спальне.

– Куинн?

И я открываю глаза.

Лукас? Его голос звенит в голове, как сон, в реальности которого я не уверена.

Но затем он зовет снова, прямо за спиной.

– Куинн?

Я стою на траве у входа в надувной туннель и жду, когда она ответит.

Она лежит там, в полумраке. Она спит?

– Куинн? – снова зову я.

– Я здесь.

Чувство дежавю накрывает меня. Вспоминаю лагерь «Блэкхок» много лет назад. Последний раз, когда она пряталась. Я слушал, как все звали ее тогда, все время зная, где она. Я даже не слышал ее там. Я просто знал, как работает ее голова. Куинн играет только тогда, когда знает, что может выиграть. Поэтому она редко играет.

Я забыл о том дне. О том, как она увидела мою татуировку и как я поспешил ее прикрыть. Помню, как в тот момент меня раздражало ее молчание. Но благодаря этому она стала лучше слушать. Она была наблюдательнее. Я знал, что она редко что–то упускает из виду, и запаниковал, что она может кому–нибудь рассказать, но мне было неловко просить ее хранить секрет.

Но она никому не рассказала. Насколько я знаю. Мэдок никогда об этом не спрашивал.

Когда она не двигается, я спрашиваю:

– Ты можешь выйти?

– Заходи.

Я смеюсь и залезаю внутрь. Когда я подхожу к ней, она садится и прислоняется спиной к стене туннеля.

– Я достал пиццу, – говорю я ей, – но Джаред и Мэдок уже едят ее.

Она усмехается.

– Спасибо.

Мне не удалось урвать еще кусочек, к сожалению. Меня так и подмывает провезти в багаже баночку ее соуса.

– Я хотел кое–что отдать тебе перед отъездом.

Я сажусь напротив нее, сердце колотится так, что кажется, будто оно вот–вот выпрыгнет из груди. Который час?

Я вдыхаю немного воздуха, не в силах сделать полный вдох. Достаю кепку Cubs из заднего кармана и протягиваю ей. Я ходил к машине за ней и не знаю, почему не подождал до самого отъезда, но…

Она смотрит на нее, выражение лица нечитаемое.

Но тут нас прерывает голос.

– Куинн, не намочи мою футболку!

Она поднимает глаза, обращаясь к кому–то за пределами туннеля.

– Поздно!

Я замечаю темно–зеленую футболку, которую она надела поверх купальника и которую я до сих пор не видел.

Футболка Ноя? По ткани разбрызганы капли воды.

Я сжимаю челюсть. Они быстро стали лучшими друзьями, да?

Я протягиваю ей кепку.

– Ее дом здесь, – говорю я ей.

Ее лицо смягчается, когда она берет ее.

– Ты имеешь в виду, я могу оставить ее до твоего следующего возвращения?

До моего следующего возвращения… Что–то в том, как она это говорит – по–доброму, но с какой–то обреченностью, словно зная, что я не вернусь, – заставляет меня почувствовать тяжесть в животе. Куинн все замечает.

– Она твоя, – говорю я ей.

Она не смотрит на меня, просто проводит пальцами по красной букве «С» на передней части кепки. Она была у нее долгое время. Я и не надеялся, что она снова окажется у меня.

Но она возвращает ее мне.

– Правда, все в порядке. – Она кладет ее мне на колени. – Я бы предпочла, чтобы эта часть твоего отца была с тобой. К тому же, ты прав. Мне все равно полагается носить сетку для волос.

Она улыбается с тем же расслабленным видом, будто уже попрощалась.

Я сжимаю в кулаке козырек кепки – частичку себя, которая ей больше не нужна. Которую она не хочет видеть в зеркале. Я ищу в ее глазах хоть малейший намек на слабость – брешь в ее броне. Неужели ей так легко это дается? Как будто я тоже исчезаю из ее прошлого.

Но чего я на самом деле от нее хочу? Если бы она выглядела грустной – заплакала, – что бы я сделал? В прошлый раз, когда я уходил, она была расстроена. Но, похоже, сейчас все по–другому.

Я смотрю на футболку, которая на ней надета, и у меня щиплет глаза. Теперь у нее есть отвлечения.

– Сними его футболку, – говорю я сквозь зубы.

Я сжимаю кепку в руке, чувствуя, как она замирает.

– Прости? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза, заставляя резкость в голосе немного смягчиться.

– Пока твои братья не увидели. – Я прохожу мимо нее, вылезая из туннеля. – Это взбесит Джареда в мою последнюю ночь здесь, а ты знаешь, он как пуля. Раз выстрелил – не вернешь.

Надеюсь, я звучал убедительно. Злить Куинн – последнее, чего я хочу в этот момент, но я не смог сдержаться.

Она следует за мной, и я медленно пробираюсь через полосу препятствий и поднимаюсь на следующую стену, спрыгивая, а не скатываясь с другой стороны.

Она съезжает вниз, все еще в футболке.

Я встречаюсь с ней взглядом.

Она смотрит на меня, выпрямив спину, и не моргает, пока наконец не стягивает футболку через голову, обнажая свое тело в откровенном бикини. Ее слегка влажные волосы рассыпаются по плечам. Волосы прикрывают ее грудь, привлекая внимание к изгибу локона, ниспадающего на ее упругую кожу.

Господи Иисусе.

В животе разливается жар, тело приходит в движение, и мне кажется, что она сжимает мой воротник и притягивает меня к себе. Мои пальцы ноют от желания. Если бы... если бы она была любой другой женщиной. Боже, любую другую женщину я бы загнал в угол и поцеловал.

Черт возьми. Она точно знает, что делает.

Незнакомые дети пробегают мимо, высоко прыгая и падая повсюду. Куинн хватает меня за руку, чтобы удержаться, и я резко вдыхаю, мгновенно обхватывая пальцами ее руку. Я почти закрываю глаза, по руке пробегает дрожь.

Боже, возьми себя в руки. Этого не может случиться.

Она выпрямляется, но я не отпускаю ее, и мы оба прислоняемся к стене.

– Это пройдет, – смеется она, теперь уже обеими руками держа меня за руку. Я беру у нее футболку Ноя и вешаю ее на свой карман.

Дети прыгают снова и снова, дом под нами раскачивается, и я упираюсь рукой рядом с ее головой, чтобы удержаться.

Она тихо смеется.

Я смотрю на нее сверху вниз и пытаюсь не обращать внимания на то, как близко она ко мне. К полуночи я уеду. Назад, туда, где я твердо стою на ногах. Туда, где мое место. Что она будет делать завтра?

Или завтра вечером? Этот момент, прямо сейчас, скоро исчезнет. Через час. Через десять минут. И еще через тридцать секунд меня не будет здесь с ней. Так близко, чувствуя ее запах и касаясь ее там, где никто не видит. Я отворачиваю голову, чтобы она не видела, как я едва дышу.

– Почему они тебе нравятся? – спрашиваю я, пытаясь удержать ее при себе как можно дольше.

Мой голос едва слышен, но я не хочу звучать так, будто раскрываю секрет.

Она выглядит задумчивой, затем слегка пожимает плечами.

– Может, было бы приятно иметь человека, с которым можно поговорить, в конце концов.

– У тебя есть семья.

– Это не одно и то же. Они ведь не могут со мной по–настоящему разговаривать, правда? – настаивает она. – Хочу ли я на самом деле знать, чем мои члены семьи занимаются за закрытыми дверьми?

Мимо проносится еще больше детей, прыгая и падая.

– Если я буду делиться, они тоже будут, а меня, честное слово, не интересует мысленный образ Хантера, ныряющего с головой под простыни Дилан. – Она одаривает меня легкой улыбкой. – Но это значит, что и я не могу рассказывать им личные вещи.

Я щурюсь. Например, о ком–то под ее простынями?

Она отводит взгляд.

– Мне нужно с кем–то поговорить.

Мы качаемся, словно на лодке, и я открываю рот, чтобы что–то сказать, но не знаю, что. Если бы это было десять лет назад, я бы сказал ей, что она может поговорить со мной. Раньше она могла.

И я бы сказал ей, что она может дружить с кем захочет. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой.

Но сейчас все иначе. Неужели я действительно так боюсь, что ее обидит какой–то парень? Честно говоря, это, наверное, лучшее, что может случиться с каждым. Она, вероятно, поплачет из–за троих или четверых, прежде чем найдет того, кто ей предназначен.

Брызги воды попадают в нас, и мы с Куинн резко поднимаем глаза, видя дочь Мэдока и сына Джареда, стреляющих из водяных пистолетов.

– Шалунишки! – поддразнивает их Куинн.

Одиннадцатилетки хихикают и кубарем скатываются с горки, ЭйДжей несется прямо на нас.

Куинн врезается в меня, взвизгивая, и мы падаем на пол. Я пытаюсь ее удержать, но она упирается коленом мне в пах, и по телу разливается жидкий огонь. Я ахаю и зажмуриваюсь от ощущения, будто пятнадцать гребаных иголок пронзают мои яйца, посылая разряд молнии по бедрам и животу.

Я кряхчу, начиная рефлекторно сворачиваться в клубок.

– О, черт. – Я пытаюсь не заплакать, вместо этого издавая болезненный смешок.

Она ахает и отталкивается.

– О Боже. – Она смотрит на меня в ужасе. – Ты в порядке? Я…

– Да, ты немного задела меня, – цежу я сквозь зубы, пытаясь дышать. – Бля.

Я не знаю, куда делись дети, но их нет, и я просто пытаюсь лежать неподвижно, пока боль не становится более невыносимой, прежде чем окончательно пройти.

Тело Куинн дрожит на мне, и я приоткрываю один глаз. В ее глазах поблескивает смех, губы зажаты между зубами.

– Ты смеешься? – выпаливаю я.

– Я не хотела. – Она морщится. – Я могу что–нибудь сделать?

Я осознаю, что обнимаю ее, моя ладонь на изгибе ее талии. Я слегка двигаю пальцами, от прикосновения к ее коже кончики моих пальцев начинают вибрировать.

– Да, слезь с меня, – шучу я, убирая руку. – Чтобы я мог убраться отсюда, пока ты меня не убила.

Но когда я поднимаюсь и протягиваю ей руку, ее улыбка меркнет, а на лице появляется растерянность. Я не имел в виду «убраться» из страны. Только из батутного городка.

Наконец она берет мою руку, и я поднимаю ее.

Я смотрю на нее сверху вниз, легко теряясь в ее карих глазах. В глазах, которые видели меня мальчишкой и рассчитывали на меня, когда я стал мужчиной, доверяли мне и смотрели сквозь меня, как и сейчас. Ее взгляд притягивал меня, в нем было столько вопросов, доброты и легкости.

– Ты можешь найти кого–то получше, знаешь? – говорю я, продолжая наш разговор о Ное и Фэрроу. – Ты не из тех девушек, которые встречаются с такими парнями. По крайней мере, я никогда так не думал.

Ее лицо искажается, в глазах появляется боль, но я не пытаюсь извиниться. Это было глупо, но я хотел задеть ее чувства. Я забыл, каким человеком был в ее глазах, и надеюсь, что так же быстро забуду об этом снова.

Прежде чем она успевает отойти, нас окружают. Появляется Кейд с рюкзаком, а также Хоук, его девушка, Хантер, Дилан и Фэрроу.

– Хорошее местечко для пряток. – Кейд смотрит на нас с Куинн, роясь в рюкзаке. – Давайте выпьем.

Который час?

Он начинает швырять в меня какие–то розовые тюбики, которые, как я понимаю, являются шотами.

Дилан ловит один.

– Дааа.

Я смотрю на часы. Осталось полтора часа.

Мне стоит просто уйти сейчас. К черту.

– Хочешь один, босс? – слышу я чей–то голос и поднимаю глаза, видя Фэрроу, протягивающего мне тюбик.

Босс…

Блеск в его глазах встречает гнев в моих, и я оглядываюсь – никто особо не замечает. Или не придает значения его выбору слов.

Когда я не отвечаю, он убирает шот с легкой улыбкой, все открывают свои и поднимают тост.

– За то, чтобы не ходить в школу и не читать книги, – объявляет Кейд.

– О, ты любишь книги, – огрызается Хантер.

– Отвали, – ворчит его близнец. – Ты же знаешь, я едва умею читать.

Все смеются, но я смотрю, как Куинн опрокидывает свой шот и достает еще один из рюкзака Кейда. Она единственная достаточно взрослая, чтобы пить, кроме меня, но я слежу за ней внимательнее всех. Она напьется через пятнадцать минут.

– За Фоллзтаун и озеро, – вступает Дилан.

За ней Фэрроу:

– И за веселое лето!

– Ой–ой–ой! – воют Кейд и Хоук, все высоко поднимают напитки и затем глотают.

И когда Хоук и его девушка опрокидывают свои, вытягивая шеи, я вижу их. Татуировки, точно такие же, как у Фэрроу.

У меня внутри все обрывается, чернила на моей спине, которые Куинн заметила много лет назад, внезапно начинают гореть.

Они тоже с Грин–стрит? Какого черта происходит?

Куинн бросает второй пустой тюбик обратно в рюкзак Кейда и уходит, перепрыгивая через низкую стену. Мне стоит поговорить с Хоуком.

Я раздумываю мгновение, но затем следую за ней через стену и еще одну, спускаясь по маленькой горке. Она выходит на траву, находит свои шлепанцы и идет через лужайку обратно к террасе.

Я цепляюсь ногами, устремляясь за ней и бросая футболку Ною, когда прохожу мимо. Вижу, как он смотрит на меня, но я не останавливаюсь.

Как глубоко Уэстон проник в Шелбурн–Фоллз? Хоук бы не занимался ничем незаконным, правда? Джекс воспитал его лучше, и у этих детей есть выбор.

Блять.

Все едят, пьют и смеются, разбившись на маленькие группки у бассейна, пока из динамиков льется музыка. Я направляюсь прямо к Куинн, но тут возникает Джаред, обнимающий ее за плечи и притягивающий к себе.

Я замираю.

Мне стоит извиниться. Я хочу оставить ей хотя бы одно хорошее воспоминание обо мне.

Я не вижу лица Джареда, но он говорит с ней, держа в руке сложенный кусок ее пиццы. Она кивает, и они выглядят счастливыми.

Просто уходи. Она, наверное, уже устала смотреть на мое гребаное лицо.

Стискивая зубы, я поворачиваюсь.

Но передо мной стоит Мэдок и лучезарно мне улыбается.

– Как раз вовремя. – Он обнимает меня за плечо и разворачивает обратно к толпе. – Прошу вашего внимания!

А, черт.

– Я знаю, что большинство из вас постарались быть здесь, – объявляет он, с напитком в руке, – потому что у меня всегда открытый бар, но есть и более глубокая причина.

– Мэдок… – умоляю я его остановиться.

Музыка замолкает, и краем глаза я вижу, как Куинн и Джаред поворачиваются к нам.

– Когда мне было шестнадцать, – рассказывает всем Мэдок, отпуская меня и обращаясь к гостям. – Я встретил парнишку, которому, предположительно, нужно было сильное, уравновешенное, позитивное и благонравное мужское влияние.

Вокруг бассейна раздаются смешки и фырканья.

– Но вместо этого он получил меня, – шутит он, бросая на меня взгляд. – Я пытался быть ему старшим братом, показывать пример, давать советы и учить его жизни, но чем больше времени я с ним проводил, тем большее влияние на меня оказывал он. – Его тон смягчается, становится задумчивым. – Я снова начал смотреть мультики, вспомнил, какие вкусные хлопья на завтрак, и начал болеть за «Cubs».

– Вперед, «White Sox»! – кричит кто–то.

Другие хлопают и радуются.

Но я не могу разжать челюсть, глаза всех присутствующих ощущаются как лава на моей коже.

Я так нервничал, когда впервые встретил Мэдока, но зря. Он был профи. Мне потребовалось всего четыре минуты, чтобы привязаться к нему.

– Предполагалось, что это он во мне нуждался, – говорит Мэдок хриплым голосом. – Но правда в том, что у меня самого было разбито сердце, когда я встретил его. Я потерял очень важного человека в своей жизни.

Я поднимаю глаза и нахожу его жену на другой стороне бассейна. Она слабо улыбается сквозь дрожащий подбородок и слезы на глазах.

Годы спустя я узнал, что, пока я терял отца, Мэдок был подростком, терявшим девушку, которую любил. В день нашей встречи он тоже страдал, хоть и не показывал виду.

– И я вел себя как мудак из–за этого, – объясняет он гостям. – Этот восьмилетний ребенок напомнил мне, каким я был, когда был счастлив, и я больше не хотел оставаться бесчувственным. Я хотел, чтобы он был счастлив вместо всего этого. – Мэдок оглядывает толпу, все замолкают и слушают. – Мой отец однажды сказал мне, что если ты хороший отец, то твои надежды и мечты передаются детям с самого их рождения. Они на первом месте.

Отец Мэдока также и отец Куинн, и ему следовало знать. Он не был внимательным отцом для своего сына. Но он научился.

– Так что я стал болеть за гребаных «Cubs», – продолжает Мэдок, и на лицах у бассейна появляются улыбки. – И подписался на журнал MAD. И собирал модели самолетов, и ел хот–доги три раза в неделю, потому что они были его любимыми, и я был благодарен за каждую секунду… – Он встречается со мной глазами. – Потому что, думаю, все это было нужно мне больше, чем тебе.

Мои глаза жжет, и я знаю, он это видит. Я моргаю, опуская взгляд, и почти задыхаюсь. Они не знают меня. Не по–настоящему. Он бы не говорил всего этого, если бы знал.

– Я ожил, когда встретил тебя, – шепчет он так, что слышу только я.

Я качаю головой. Пожалуйста, остановись.

– Я тебе не отец, – говорит он, – но я считаю тебя своим сыном.

У меня перехватывает дыхание, и я едва сдерживаюсь. Они мне не семья, говорю я себе. Они не…

Когда он заканчивает, я слышу улыбку в его голосе.

– И я надеюсь, что ты не будешь так долго отсутствовать перед следующим возвращением.

Он притягивает меня к себе, и я не могу удержаться, чтобы не обнять его в ответ и не прижать к себе. В последний раз.

Вокруг бассейна раздаются аплодисменты, и Мэдок наконец отстраняется, все теперь смотрят на меня.

Я должен что–то сказать. Я знаю, что это мое место, и не могу больше убеждать себя, что у меня нет здесь дома, потому что история этой семьи это опровергает. Мать Джареда взяла к себе Джекса, когда он был подростком. Джекс и его жена, в свою очередь, взяли к себе девушку своего сына и ее братьев и сестер. Эта семья находит место для всех.

Но я не могу здесь оставаться. Если я не уеду, Мэдока могут впутать в то, что я натворил. Мне нужно уходить.

Я прочищаю горло.

– Я… – Я смеюсь. – Вообще–то, я просил хот–доги, потому что думал, что они нравятся тебе, – объявляю я. – Ну, ты же ел их три раза в неделю, так что…

Все разражаются смехом, Мэдок качает головой, глядя на меня.

Нужно было сказать больше человеку, который так много мне дал. Его жене, которая была для меня старшей сестрой, второй матерью, наставником и другом.

Людям, которые подарили мне общество и семью, готовые прийти на помощь в любой момент. В любой момент.

Я встречаюсь глазами с Куинн.

– Я буду по вам всем скучать, – говорю я им.

Куинн хмурится, и я вижу, что она пытается сдержать слезы, а у меня в горле встает ком. Но потом она опускает глаза, смотрит на свой напиток, и я жду, но она больше не смотрит на меня.

Мне больше нечего сказать.

Во внутреннем дворике становится тихо, и я чувствую себя полным ничтожеством, но вот и все. Все кончено.

Улыбка Мэдока слегка гаснет, но он быстро приходит в себя, подходя для еще одного объятия.

Я игнорирую взгляды всех, кто ожидал большего. Они не понимают, потому что не могут. Все так, как есть.

Кроме Фэрроу Келли. Я ловлю его взгляд, когда он стоит как вкопанный, смотрит на меня и понимает, что, наверное, он единственный здесь знает, почему мне лучше уехать.

Ко мне подходят другие: Фэллон, Джульетта, Тэйт, Джекс и Джаред, некоторые обнимают меня в последний раз, другие пожимают руку. Я благодарю их за то, что пришли.

Когда я наконец поднимаю голову, Куинн нет.

Сердце замирает, я незаметно оглядываю территорию у бассейна и лужайку. Она не могла уйти…

– Я сейчас вернусь, – говорю я Мэдоку.

Я снова иду вокруг дома, к террасе нижнего уровня, но ее там нет. Проскальзываю в подвал, взлетаю по ступенькам, захожу на кухню и направляюсь к входной двери. Как только открываю ее, вижу ее, идущую через подъездную дорожку, натягивающую белую рубашку поверх топа от бикини.

– Куинн? – окликаю я.

Какого черта? Она проходит мимо машин, будто уходит.

Она поворачивается, ее рубашка все еще расстегнута.

– Ты куда? – спрашиваю я.

– Домой. – Она не смотрит на меня. – Это просто короткая прогулка.

Она поворачивается и продолжает путь к концу подъездной дорожки и тихой улице за ней.

Я срываюсь с места.

– Подожди.

Она останавливается, и я вижу, как она выдыхает, прежде чем развернуться.

Я делаю шаг к ней, снова достаю кепку из заднего кармана. Я начинаю протягивать ее, но она усмехается. Горько.

– Я не хочу ее.

Она смотрит на меня исподлобья, сжав кулаки.

И я вижу момент, когда занавес в ее сердце закрывается. Ни напряженной челюсти, ни мягкости в глазах, ни гнева, ни дрожащего подбородка…

Только решительный конец.

– Ты спрашивал, злюсь ли я на тебя, – говорит она.

Я спрашивал? А, да. Несколько дней назад. В ее магазине.

– Да, – отвечает она. – Я злюсь на тебя.

Я сглатываю сквозь боль в горле. Я не хочу этого слышать.

Она подходит ближе.

– Со временем я начала понимать, что ты не просто уехал все те годы назад. – Она смотрит на меня в упор. – Ты сбежал.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю через нос, укрепляя свою позицию.

– Я вспомнила мелочи, которые тогда казались ничего не значащими, – говорит она мне. – Как ты становился тише в последние месяцы. Как ты стоял в углу, засунув руки в карманы, будто не мог дождаться, чтобы убраться от нас.

Головная боль распространяется по правой стороне черепа, и я поворачиваю шею, хрустя ею.

– Как телефонные звонки, казалось, раздражали тебя, и как ты похудел.

– Куинн, хватит…

Но она продолжает.

– Когда я стала старше, я все это вспомнила, но особо не переживала, потому что с тех пор прошло много лет, и я слышала, что у тебя все хорошо в Дубае. Говорили, ты очень успешен.

Ага. Я успешен. Я сжимаю челюсть. Возможности, которые открылись от жизни в большом городе, намного превосходили все, что я мог найти здесь, так что…

Она понижает голос, в ее глазах стоят слезы.

– Мэдок только что сказал тебе, как сильно он тебя любит. – На ее лице читается боль. – Как много ты для него значишь. А ты не смог придумать ничего получше, зная, что больше никогда его не увидишь?

Я моргаю, сбиваясь с мысли. Мэдоку не нужно ничего говорить. Он знает, что я его люблю.

Но она просто качает головой.

– Я думала, мне будет радостно видеть тебя дома, но даже сейчас…

Я почти делаю шаг ближе. Я хочу обнять ее.

– Даже сейчас, – продолжает она, – такое чувство, будто мы ничего для тебя не значим, когда ты значил для нас так много.

– Куинн…

Но она останавливает меня.

– В каждой комнате, где тебя не было последние восемь лет, была дыра, и я сыта этим по горло, – рычит она сквозь слезы. – Ты мне больше не семья.

Рядом заводится мотоцикл, и у меня щиплет глаза. Она меня ненавидит.

Я делаю шаг к ней.

– Куинн…

Но она протягивает руку.

– Мой компас, – требует она.

Я открываю рот, затем закрываю, чувствуя его тяжесть в кармане брюк у бедра.

– Я оставил его в Дубае.

– Ты помнишь, где именно в Дубае ты его оставил? – выплевывает она, будто он не дорог мне и я не знаю, где он находится каждую секунду. – Может, валяется где–то на дне ящика?

Я расправляю плечи.

– Где–то.

Она делает глубокий вдох и отступает, опуская руку.

– Фэрроу? – зовет она.

Я поворачиваю голову и вижу его, сидящего на мотоцикле по другую сторону подъездной дорожки, пока она идет к нему.

Не знаю, что она ему говорит, но она запрыгивает на заднее сиденье, и он протягивает ей свой шлем. Они вылетают с дорожки, ее руки крепко обхватывают его, рубашка развевается за спиной.

Я опускаю голову.

Блять, мне нужен алкоголь.

Слышу звонок телефона, будто из другой комнаты. Рассеянно хлопаю по карману, доставая его. Отвечаю:

– Хей?

– Привет! – отвечает риелтор. – Извините, что звоню так поздно, но я хотел застать вас до вылета.

Мой самолет. Который час?

– У нас есть предложение. – Его веселый голос режет ухо. – К сожалению, не очень хорошее, но зато за наличные.

Я смотрю в конец подъездной дорожки, где только что исчезла Куинн.

– Кто?

– Они хотят остаться анонимными.

Точно. Она не хочет больше слышать мое навязчивое мнение, без сомнения.

– Они предлагают…

– Просто отдайте его им, – говорю я.

– Простите?

Я слышу, как дверь за мной закрывается, и поворачиваюсь, видя, как Ной Ван дер Берг натягивает футболку обратно и достает ключи.

– Мне плевать, какое предложение, – говорю я Девни. – Пусть она его получает.

Ной садится на мотоцикл, ставя телефон в держатель.

– Х–хорошо, – заикается Девни. – Я позвоню им и отправлю документы вашей матери по электронной почте.

Я вешаю трубку, даже не попрощавшись, и снова и снова провожу пальцами по волосам. Мне станет легче, когда я вернусь домой. В мой настоящий дом, в мой офис, в мой привычный ритм.

Далеко–далеко от Куинн, ее вопросов, ее любопытных глаз и ее запаха. Я сжимаю кулаки.

Черт возьми.

– Нужно выпить? – спрашивает парень.

Я выдыхаю, как воздух, выходящий из проколотой шины. Он прочитал мои мысли.

– Джекс еще открыт на Каунти–роуд–5?

Не знаю, что, черт возьми, я делаю и серьезно ли я, но слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить.

– Та забегаловка сразу за лагерем «Блэкхок»? – спрашивает он. – Пока да.

Нахрен это. У меня есть время.

Я лезу в карман за ключами и направляюсь к машине.

– Я поведу.

Я не смотрю, следует ли он за мной. Могу выпить и один. Забираюсь в арендованную машину и завожу двигатель, прежде чем вижу, как он подходит и открывает пассажирскую дверь.

Он садится рядом, пока я пристегиваюсь.

– Ты меня не убьешь? – спрашивает он.

Я смеюсь. Искренне смеюсь, и это чертовски приятно.

Включаю передачу.

– Я выезжаю в аэропорт через час.

У меня нет времени так уж сильно напиваться.

Глава 10. Куинн

Вена на моей шее пульсирует, я едва могу дышать.

Я смотрю на нее через жалюзи на дверцах шкафа. Она лежит обнаженная, извиваясь на кровати, широко раздвинув колени и зажав руку между бедер.

Какого черта.

Ее длинный торс выгибается на матрасе, одной рукой она сжимает внутреннюю поверхность бедра, а другой ласкает себя. И пока ее рука медленно и нежно скользит между ног, она извивается и стонет, ее грудь колышется, как будто...

– Ах, – стонет она. – Ах, ах, ах.

…как будто ее трахают.

Я закрываю глаза, чувствуя жар внизу живота. Ты не можешь на нее смотреть.

Она еще ребенок. Для меня она всегда была ребенком, и я могу смотреть на это – чувствовать это – с любой женщиной. Далеко отсюда.

Ее тихий стон удовольствия доносится до меня, и я открываю глаза, пытаясь не смотреть на нее.

Но не могу.

Длинные стройные ноги. Гладкий живот. Круглая пышная грудь. Мои руки сжимаются в кулаки, но в них ничего нет. Я приоткрываю губы, почти ощущая ее твердые соски у себя во рту, и представляю, как впиваюсь зубами в ее тело.

Я стискиваю зубы, мой член напрягается в штанах.

Надо было прочистить горло. Сделать что–то, чтобы ее остановить. Если бы я знал, что в дом входит она, я бы не прятался. Но уже поздно, я пьян, и в доме больше нет чертовых ножей на случай, если это Грин–стрит устроила мне засаду. Я чертовски опаздываю в аэропорт, но не могу перестать думать о том, что она сказала мне на вечеринке. Мое сердце разрывалось на части, когда я услышал, как много я для нее значу, и оно чуть не остановилось, когда она сказала, что я ей больше не семья. Я не мог забыть об этом, пока пил с Ноем, и убеждал себя, что просто хотел оставить для нее кепку и компас здесь, в доме. Она бы нашла их, когда переехала.

Но я услышал, как внизу хлопнула дверь, и спрятался в шкафу, чтобы посмотреть, с кем имею дело. И вот мы здесь.

– Ах, – стонет она. – Ах.

Она выгибается навстречу тому, кого представляет на себе.

Меня?

Она думает обо мне? Что она видит? Как я выгляжу? Что я с ней делаю?

Она дергается, запрокидывая голову, снова и снова, и мое лицо вспыхивает огнем, когда я наблюдаю, как она ласкает себя пальцами, словно у нее между ног устроился гребаный парень.

Я не могу поверить в происходящее.

Куинн?

Это она, но этого не может быть.

Куинн робкая. Нежная. Она не небрежна. Зачем она это делает? Она, черт возьми, не была в меня влюблена. Я думал, это было увлечение, которое закончилось, когда ей было десять.

Но я смотрю, как она отводит колени назад, пока не вижу ее…

Я опускаю глаза, и у меня сжимается грудь. Куинн. Тихий ребенок. Немного одинокая. Всегда оказывающаяся рядом со мной. Она действительно стремилась вырасти ради меня?

– Я хочу прикоснуться к тебе губами, – шепчет она.

Кожа на сосках твердая и напряженная, плоть вокруг мягкая и полная, и она начинает двигать своей рукой быстрее, почти рыча.

Такая грубая с собой. Куинн не бывает грубой.

Я стону, прислонившись рукой к дверному косяку, и смотрю на нее, поправляя свой член. Кровь бурлит, член твердеет, и я не могу уйти, пока она не закончит, но и оставаться так я не могу. Я прижимаю член к штанам. Блять.

Она как будто знает, что я смотрю, – настолько хорош вид.

Но это не так. Теперь это ее дом, и она думает, что я уже уехал.

Мне и следовало бы, но я не смотрю на часы. Кепка и компас должны быть здесь. Мне пришлось вернуть их. Я также не попрощался как следует с Мэдоком и Фэллон. Это необходимо сделать.

И Грин–стрит… Должен ли я был знать, что ничто не останется похороненным навсегда?

Если я прерву ее сейчас, она поймет, что я наблюдал за ней несколько минут. Я не могу уйти.

И я не могу отвести взгляд. Произнеси мое имя одними губами.

Она сказала, что готова, только не для меня.

О ком же тогда она мечтает, если не обо мне?

– Скажи это, – шепчу я так тихо, что никто не слышит.

Но потом…

Она переворачивается на живот и отводит колено в сторону. Опираясь на одну руку, а другую все еще держа между ног, она трахает матрас.

– Ты можешь двигаться жестче, – выдыхает она.

Мой член твердеет, как камень, я не свожу глаз с ее задницы.

– Давай же, – выдыхает она. – Пожалуйста, Ной. Сильнее.

Я вздрагиваю, каждый мускул во мне твердеет, как сталь. Что, черт возьми, она сказала? Я скалю зубы, наблюдая, как она раскачивается взад–вперед. Ной?

Я хватаюсь за свой член, готовый выскочить из этих дверей и выбить эти гребаные мысли у нее из головы. Проклятье. Я тверд как скала.

Я все еще вижу в ней девушку. Это то, о чем она думает? Что другой мужчина увидит ее такой, потому что я не могу?

Я не хочу, чтобы кто–то еще видел ее такой. Я…

– Кончи со мной, – говорит она так нежно. Волосы падают ей на лицо, когда она оглядывается через плечо на того, кто, как ей снится, трахает ее. – Кончи со мной, кончи со мной…

У меня вырывается стон, и я прикусываю губу, чтобы подавить его.

Она откидывает волосы назад, пряди рассыпаются по спине, задевая ее попку, и каждый волосок на моем теле встает дыбом. Я вижу, как моя рука пробегает по ее спине, хватая за волосы, после того как я отодвигаю с дороги того, кого, по ее мнению, она хочет. Я чувствую, как мое тело толкается в нее сильнее, когда мои губы находят её.

Я забочусь о ней. Никто другой.

Боже, Куинн…

Я тянусь к двери, собираясь ее открыть. Пути назад не будет.

– Кончи со мной, – шепчет она, и я смотрю на нее. Чувствую, как она садится на меня сверху, скачет на мне, как на матрасе, как я сжимаю ее ягодицы и чувствую ее дыхание на своих губах. Кончи со мной… Запах ее кожи, вкус ее губ, влажная теплота ее лона…

Все мое тело пылает и искрится под кожей, и я закрываю глаза, слушая, как она кончает, почти готовый кончить в штаны. Я сильнее прижимаю руку к паху.

Она стонет, а потом начинает всхлипывать.

Затем слышится тихое, прерывистое дыхание, которое постепенно стихает.

Я открываю глаза, но не смотрю на нее. Я смотрю в пол, и из–за раскаленных углей в голове все вокруг расплывается.

Она совсем взрослая.

Красивая, страстная молодая женщина, которая может любить мужчин этим невероятным телом, и им понравится то, что они увидят.

И почувствуют.

Я сжимаю челюсть.

Когда я наконец поднимаю глаза, она одевается, опустив взгляд.

Она берет мою толстовку, и я думаю, что она ее наденет – оставит себе – но нет.

– Хотела бы я, чтобы это был Ной, или Фэрроу, или кто–то еще, но тот, о ком я думала, – это ты. – Она тяжело выдыхает. – И я вытравила тебя из себя. Наконец–то.

Она бросает толстовку в угол комнаты, на пол, и я щурюсь, глядя, как она уходит.

Она закрывает дверь внизу, а я выхожу из шкафа, подходя к кровати.

Наклоняясь, я провожу рукой по матрасу, находя крошечное влажное местечко.

Я провожу по нему большим пальцем, все еще чувствуя ее тепло. Знал ли я в тот момент, когда увидел ее в спортзале в первую ночь, что ни на какой самолет я в ближайшее время не сяду?

Я сглатываю. Нет ни единого шанса, что Ной Ван дер Берг или Фэрроу Келли увидят Куинн вот такой. Этот город – мой дом, Мэдок – моя семья, а Куинн – моя, чтобы защищать. Так было всегда.

И я знаю, ты не вытравила меня из себя, маленькая нахалка.

Почему, черт возьми, он остался?

И надолго ли?

Я бы не опустилась до того, чтобы спрашивать его об этом, когда он подошел к моей стойке. Я была очень занята, и мое намерение выпроводить его из Фоллз – и из своей головы – было сильнее, чем когда–либо.

Не буду описывать, как у меня упало сердце и как я едва сдерживала дрожь, охватившую все тело при виде него. Я была потрясена. И я так рада его видеть, но ненавижу себя за то, что чувствую это в такой момент. Почему он не может просто позволить мне жить своей жизнью?

Прошлой ночью я не могла уснуть, но не из–за того, что была расстроена. Я была скорее в оцепенении, но все, о чем я могла думать, – это о том, что через много лет он неизбежно появится на моей свадьбе или... на моих похоронах. Может быть, я буду замужем. С детьми. Может быть, у меня будет дом и целая жизнь с собственной семьей, но в глубине души я буду знать, что все, что я делала до этого, было лишь предвкушением того, что он подумает, когда наконец увидит мою семью. Понравится ли ему мой муж? Будут ли они ладить? Будет ли между нами по–прежнему висеть напряжение каждый раз, когда он будет смотреть на меня?

Или я все это выдумала? Ревность, которую я чувствовала, когда занималась с Ноем и Фэрроу в спортзале? Он не проявляет такой защиты ни к кому, кроме меня? Он постоянно искал меня?

То, как мое тело оживало всякий раз, когда он ко мне прикасался?

И даже когда нет.

Прошлая ночь и моя маленькая вылазка в его старый дом проносится в голове, и я чувствую, как жар заливает лицо. Боже, он все еще был в городе, пока я… занималась тем, чем занималась, на его кровати. Я почти содрогаюсь, думая о том, как легко меня могли застать.

Но мне больше некуда было идти. Чтобы чувствовать его запах там, ощущать его одежду на себе и представлять, что мы тайком встречаемся, но мне было все равно, потому что он хотел меня. Это так заводило. Я думала, если вытравлю это из себя, то на этом все закончится.

Но теперь…

Я качаю головой. Ему нужно уехать. Я не буду счастлива – может быть, какое–то время не буду, – но я справлюсь. Теперь мне нужно жить для себя.

И я, черт возьми, намерена это сделать, несмотря на то что он там задумал. У меня свои планы.

Я хожу вокруг рабочего стола на кухне «Глазури», в пустом и темном магазине, и смотрю на чертежи, которые нашла в Башне прошлой ночью.

В груди нарастает радость.

– Это мое.

Я изучаю планировку здания, включая мой магазин и Башню, сравнивая квадратные метры с оригинальным актом, который я получила в мэрии сегодня днем.

Я широко улыбаюсь. Мое.

Не уверена, обращал ли мой отец внимание, когда покупал это место много лет назад, но Карнавальная Башня – часть оригинальной планировки «Глазури», а не «Ривертауна». Что бы я могла сделать с этим пространством…

Стулья снаружи опрокидываются на ветру, с грохотом падая на тротуар, и я выбегаю и поднимаю их все. Должно быть, я выгляжу как идиотка, которая не может перестать улыбаться от бабочек в животе, пока складываю стулья у витрины.

Мой низкий хвост хлещет по плечу, я запрокидываю голову и закрываю глаза, чувствуя солнечный свет на лице, пока шелест листьев и порывы ветра наполняют уши. Для человека, который ненавидит скорость, я люблю ветерок, и теперь, когда я гордая владелица более чем тысячи дополнительных квадратных футов, будущее сулит всяческие возможности. Моя работа, мое новое место и, может, друзья и хобби…

И со временем я начну мечтать о другом мужчине.

Я захожу внутрь и закрываю дверь магазина, запирая ее. Я все еще в черных брюках и поварском фартуке – форма, которую я полностью надела сегодня.

Я всегда чувствовала себя скорее бизнесвумен, чем пекарем, потому что не училась в кулинарной академии. Я посещала семинары и мастер–классы по выходным в колледже или в Чикаго во время каникул, но в основном просто бралась за дело и пачкала руки. Постоянно, с самого детства.

И немного смотрела YouTube.

Но я пекарь и практик кулинарного искусства, и если я хочу, чтобы все видели во мне взрослую, мне нужно перестать носить футболки и шорты на работе.

Я все еще в кроссовках, но по крайней мере это чистые белые «Sambas» с черными полосками. Они сочетаются с одеждой, а это признак зрелости.

Мимо проезжает машина, я открываю глаза и вижу, как мимо проносятся трое детей на скейтбордах и самокатах. Сегодня я всех отпустила вовремя. К двум часам все посетители ушли, к трем – персонал, и вот уже несколько часов я работаю одна.

За это время я успела многое сделать. Приготовила три торта, тарты, отмерила ингредиенты для утренней выпечки, а еще обновила меню и суп дня на завтра.

Убедившись, что все заперто, я хватаю чертежи и быстро оглядываюсь через окна, не смотрит ли кто, прежде чем быстро открыть зеркало в Карнавальную Башню.

Зайдя внутрь, я закрываю убежище и иду по туннелю, включая свет.

История моих родителей все еще лежит на стойке, не тронутая, насколько я могу судить.

Я сворачиваю направо по туннелю и включаю лампу на столе Хоука, хотя ненавижу так его называть. Это скорее командный центр с двумя рядами мониторов, все включены с прямой трансляцией города, а на одном какой–то сайт, которого я не узнаю.

Я беру чертежи и раскладываю их, видя дату, нацарапанную выцветшим карандашом в углу.

1 декабря 19–го.

Первое декабря 1919–го? Должно быть. Страницы пожелтели, бумага пахнет затхлостью, как старое дерево. Ее покрывают пыль и грязь.

Изучая планировку, в голове всплывают образы.

Расширение. Больше посадочных мест, большая кухня, больше духовок, отдел доставки для онлайн–заказов, может быть, целый магазин сладостей и мороженого, отдельная комната для вечеринок... Возможности безграничны.

Я хватаюсь за края бумаги, сердце трепещет от радости.

– Боже…

Если я думала, что сейчас занята… Я смеюсь вслух.

Но тут звонит телефон. Я вздрагиваю. Кладу чертежи на стол, достаю мобильник. Глядя на экран, готовлюсь увидеть имя Лукаса, раздраженная тем, что он снова лезет в голову, но… это незнакомый номер. Просто местный код. Может, покупатель.

– Алло? – говорю я, прижимая телефон к уху.

Но на том конце тишина.

Я жду, пока наконец… не слышу дыхание в трубке.

Я выпрямляюсь.

– Кто это?

Проходит мгновение, потом два, и я слышу, как незнакомец снова дышит, прежде чем я почти готова повесить трубку.

Но затем он говорит.

– Ты заперла Башню, – говорит мне мужчина с гладким голосом, которого я не узнаю. – Не так ли?

Каждая мышца в моем теле напрягается, и я выхожу из комнаты наблюдения, не спуская с нее глаз.

– Кто это?

Я пытаюсь придать голосу твердость, но он дрожит.

– Я тот, кто оставил ее открытой для тебя.

Ухмылка в его тоне ползет по позвоночнику.

Проходя в главный зал, я медленно кружусь, осматривая каждый угол.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Хотел посмотреть, что ты будешь делать.

Значит, он был здесь. И в моем магазине тоже. Это он оставил телефон той ночью?

– Что ты будешь делать? – спрашивает он.

– Ты Дикон? – вместо ответа спрашиваю я. – Или Манас?

Его низкий, глубокий смех звучит прямо у меня в ушах, и мне становится не по себе.

– Ты быстро сообразила.

– Откуда ты знаешь, что я не собирала это по кусочкам с моей семьей с самого начала?

– Потому что я тоже слышу их разговоры, – возражает он, прежде чем добавить. – Куинн.

У меня мурашки бегут по коже. Он знает мое имя.

Может, его было нетрудно выяснить. Все, что нужно, – зайти на мой сайт.

Но я все равно подавляю дрожь. Он наблюдал за мной из–за зеркала. Ночью. Ранним утром, когда я была одна.

Я сглатываю, смачивая пересохшее горло.

– Где ты?

– На крыше.

Я бросаю взгляд на люк и вижу, что велосипедная цепь все еще обмотана вокруг ручки.

– Не пытайся вызвать помощь, – говорит он. – У меня это получается лучше, чем у тебя.

Я отступаю, поднимаясь на две ступеньки вверх на кухню, откуда могу видеть туннель к моему магазину и все еще наблюдать за люком на крыше.

– Где Манас?

– Все еще в Новом Орлеане, полагаю. Но он скоро будет здесь. – Голос Дикона непринужденный. – Ему нетрудно будет выяснить, куда я делся.

Я не была уверена, который из них он. Просто предположила, основываясь на впечатлении, которое получила от других на вечеринке прошлой ночью. Дикон казался тем, кого они опасались больше.

Я почти чувствую его дыхание в ухе.

– Открой дверь, – шепчет он.

Я смотрю на крышу, сердце болезненно колотится.

– Нет.

– Он наблюдает за тобой, знаешь? – без паузы. – Все время.

– Кто?

– Ты знаешь кто.

Лукас?

– Он, может, никогда не решится на это, – объясняет Дикон. – Он очень противоречивая личность. Он знает, что произойдет, но все равно сопротивляется.

О Боже.

Он тоже наблюдает за ним.

– Но в глубине души, – продолжает он, – он отдал бы тебе все, что ты захочешь, и сделал бы все, что ты попросишь.

Волосы на руках встают дыбом. Мне страшно, но я хочу знать.

– Откуда ты знаешь? – бормочу я.

– Когда он рядом с тобой, ничто не движется. – Голос Дикона хриплый, мягкий. – Только его грудь. Это значит, что его сердце бьется быстрее, и он пытается это скрыть.

Я закрываю глаза, и под моей кожей вспыхивают бенгальские огни.

– Он многого боится, – добавляет Дикон.

Правда?

Как он это замечает? Никто другой не замечает. Или, по крайней мере, не говорят мне об этом. Ни Мэдок, ни Фэллон. Ни Дилан. Никто, кажется, не замечает того, что замечаю я.

До сих пор.

Я знала, что Лукас уделял мне много внимания в последние несколько дней. Он был навязчивым, защищающим, почти собственником. Постоянно рядом.

Он остался из–за меня?

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Я хочу смотреть на тебя.

Смотреть, как я делаю что?

– Ты следил за мной на днях вечером? – спрашиваю я вместо этого. – В машине?

– В чем?

– В старом черном «Додже».

Он не отвечает какое–то время, будто удивлен.

– Это был не я, – наконец говорит он. – Интересно.

Почему интересно? Он не спросил, что делала машина или почему я волновалась. Значит ли это, что он знает о ней?

– Похоже, ты популярная девушка, – замечает он.

Хватит.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу смотреть на тебя.

– Смотреть, как я делаю что?

– Иметь свои собственные секреты, – отвечает он. – Хоук и Аро были милыми. Горячими и милыми друг с другом. Дилан и Хантер были живыми. Неистовыми и живыми.

Мой желудок сжимается, и я прищуриваюсь. Он наблюдал за нами годами.

– Но тебя я ждал с нетерпением, – говорит он задыхающимся тоном. – Ты волнуешь меня.

– Потому что я похожа на нее?

На линии повисает тишина, и я не могу поверить, что вопрос вырвался прежде, чем я смогла себя остановить. Я жду, секунда тянется к десяти, и я даже не слышу, как дышит Дикон.

Мне не стоило этого спрашивать. Было бы глупо с моей стороны не предполагать, что этот парень опасен, и кто знает, что его спровоцирует?

– Алло? – говорю я.

Проверяю телефон – звонок все еще идет, но он молчит. Я собиралась спросить его о телефоне, который он оставил. Что на нем было и почему он хотел, чтобы он был у меня? А дневник? Он тоже его оставил?

Но я смотрю на дверь под потолком, и от его молчания у меня мурашки по коже. Я заканчиваю разговор и кладу телефон на стол, не сводя глаз с верха.

В моей жизни внезапно появилось много мужчин. Но об этом я никому не могу рассказать. Они среагируют как раз тогда, когда я обретаю немного свободы.

Он, кажется, долгое время следил за моей семьей без происшествий. Стоит ли мне бояться больше?

Какова цель Дикона? Не я.

И не Хоук с Аро или Дилан с Хантером.

Более того, мои члены семьи, похоже, никогда не видели ни его, ни его брата. Они разговаривали с кем–нибудь из них? Они спрашивали, где эти люди живут, работают или какова их конечная цель? Это длится годами, и это невероятное терпение ради ничего. Должна быть причина.

Он сказал, Манас в Новом Орлеане? Это теперь их постоянное место жительства? Мне нужно составить список того, что выяснить, когда – если – я заговорю с ним снова.

Мой мобильник вибрирует в руке, я смотрю вниз и вижу сообщение от Хейли.

«Здесь».

Черт. Я вылетаю обратно из убежища, беспокоясь за нее так же, как за себя. Она сидит в своей машине в переулке одна. Одно дело строить догадки о своей собственной безопасности, но подвергать опасности людей, которые на меня работают?

Мне нужно избавиться от Дикона и Манаса, кем бы они ни были.

Выходя из зеркала, я закрываю его и осматриваю улицу на предмет чего–то подозрительного, прежде чем нырнуть на кухню. Джульетте нужны закуски для персонала утром, и я предложила отвезти ей остатки. Мне нужно было время все разобрать и закрыться, так что Хейли съездила домой, приняла душ и поела.

Забирая пакеты с коробками выпечки, я локтем выключаю свет и толкаю дверь, протягивая ей еду.

Она улыбается, забирая все.

– Спасибо, – щебечу я, прежде чем развернуться и запереть дверь.

Я слышу, как она заводит двигатель своей «Toyota RAV4», и быстро бросаю взгляд вверх, беспокоясь, что увижу Дикона, смотрящего вниз с крыши. Выдыхаю, утешенная тем, что мне не нужно возвращаться до утра.

Подняв обе руки, я ловлю ее ключи, как баскетбольный мяч, и иду к водительской стороне, пока она запрыгивает на пассажирское сиденье.

Я не часто вожу, но делаю это, когда необходимо. Например, когда не хочу заставлять своего младшего сотрудника возить меня, хотя мне приходится пользоваться ее машиной.

Полагаю, какой–нибудь внедорожник или фургон для бизнеса был бы хорошей идеей. Может, в следующем году.

Я еду в лагерь «Блэкхок» и сжимаю руль, соблюдая все ограничения скорости, будто учусь водить заново. С тех пор как получила права пять лет назад, я садилась за руль всего пару десятков раз. Когда сажусь, приходится переучиваться.

Поворот к лагерю уже рядом, я начинаю замедляться, выбившиеся пряди волос танцуют перед лицом на ветру из открытых окон.

Но фигура выскакивает на дорогу.

Я замираю, резко нажимая на тормоз, когда молодая девушка перебегает шоссе и ныряет в кусты. Я медленно проезжаю мимо, вглядываясь направо, и вижу, как Томасин Дитрих – пятнадцатилетняя местная проблема – бежит в лес.

Ее белый хвост развевается на ветру, тело с ног до головы покрыто черными штанами и футболкой с длинными рукавами.

Кончики ее волос теперь красные, сменили черный цвет прошлым летом и голубой до этого.

Она оглядывается на нас.

– Что она задумала? – бормочу я себе.

На ней рюкзак, она не одета для летнего лагеря, и сомневаюсь, что у нее есть какие–то дела в «Блэкхок». По крайней мере, законные. Ее отец ненавидит моих братьев, и наоборот. Она бы не стала тусоваться где–то рядом с моей семьей.

Она резко разворачивается и исчезает в лесу. Ее дом находится недалеко от дороги.

Я поворачиваю руль, шины стучат по гравию, когда мы подъезжаем к лагерю. Думаю позвонить Дилан или Хоуку, чтобы вышли и забрали вещи, но мне нужно быть в другом месте, и нет времени болтать. Мы оставляем угощения и быстро уезжаем, направляясь в мой район.

Укол вины пронзает меня, даже когда я поджимаю губы, сдерживая улыбку.

Я не хочу, чтобы моя семья злилась, но в кои–то веки приятно быть в центре внимания. Я хранила этот секрет целые сутки, и он очень важный, так что они точно будут заинтересованы.

Дилан может провернуть что–то подобное. И Аро точно может.

Но Куинн не нарушает правил. Никогда.

Подъезжая к дому, я вижу, что гаражи закрыты, и вспоминаю, что мои родители уехали на неделю. Они заезжали, пока я была занята на работе, чтобы обнять меня и сообщить, что уезжают на курорт. Это идеально, на самом деле. Я могу спокойно съехать.

– Спасибо, – говорю я Хейли, когда она обходит машину, и я протягиваю ей ключи.

– Без проблем!

Она запрыгивает на водительское сиденье, улыбается и машет, а я достаю свой ключ и проскальзываю в дом.

Я набираю сообщение Фэрроу. «Приезжай, когда будешь готов».

Я бегу наверх, и тут приходит ответ. «Войти, когда буду готов?»

Я закатываю глаза и засовываю телефон в задний карман.

Еще одна остановка, прежде чем лечь спать сегодня. Надо бы сходить в спортзал, но завтра полный день, нужно готовить несколько заказов на Четвертое июля. Мне нужен отдых.

После душа я расчесываю волосы и натягиваю джинсы, заправляя в них бежевый топ. Хватаю телефон и подхожу к комоду, вдеваю золотые гвоздики в уши и наношу немного блеска для губ.

Собираюсь уходить, но замечаю из окна спальни машину, которой не было, когда я приехала. Отодвигая штору, я сразу узнаю старый «Мустанг» Джареда.

У меня внутри все сжимается. О нет.

Он устроит скандал, если увидит, что Фэрроу Келли меня забирает.

С удостоверением, кредиткой и наличными в заднем кармане, я сбегаю вниз и сразу чувствую запах одеколона, который был на Лукасе прошлой ночью. Я замираю.

На кухне по полу скребут ножки стула, и горячая кровь бурлит в моих жилах.

Я иду туда, и Лукас появляется в поле зрения, сидя за столом, наклонившись и завязывая кроссовок. Свет выключен, уходящее солнце тускнеет, на нем спортивные штаны, футболка лежит на столе.

Я не вижу Джареда.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я.

Голос тихий, но ровный. Я не хочу злиться на него, но не хочу и видеть его здесь.

Он не поднимает глаза, завязывая другой кроссовок.

– Я продал дом матери, – говорит он мне. – Твои родители были так добры, что позволили мне остаться, пока они на Бермудах.

Значит, он остается на неделю? Или дольше?

Должно быть, он вернул арендованную машину и взял одну из многих запасных машин Джареда.

– Мне не нужна нянька, – заявляю я.

Было время, когда я была бы вне себя от счастья иметь Лукаса только для себя. Если бы только он не начал вести себя так, будто я его собственность, а не друг.

Наконец он поднимает глаза.

– Я тебе не нянька, – говорит он.

Вставая, он подходит ко мне, и я выпрямляюсь, осознавая его обнаженную грудь и сознательно стараясь не смотреть.

– Прости меня за мое поведение. – Он останавливается передо мной. – Ты была права.

Я была права?

– Я наделал… ошибок в прошлый раз, когда был дома, – объясняет он. – Это никогда не было связано с тобой или семьей. Это было из–за меня.

Я смотрю в его глаза, но гордость не позволяет мне спросить. Какие ошибки? Если бы я знала, что случилось, я бы поняла. Разве он не понимает?

Он снимает синюю кепку со стойки рядом со мной. Медленно поднимает ее над моей головой, и я смотрю на него, забыв обо всем на свете. Я уже сотни раз стояла перед ним вот так и смотрела в те же прекрасные глаза.

Он надевает кепку мне на голову, убирая длинную челку с глаз.

Тяжело сглатывает.

– Пожалуйста, возьми, – шепчет он.

Кожа покрывается мурашками. Он стоит так близко. На кухне темно. Он мог бы остаться у Мэдока, но он здесь. Что ему от меня нужно?

Я не отдам ему компас обратно.

– Я встречаюсь с Мэдоком. – Он смотрит мне в глаза, слегка улыбаясь. – Хочешь сходить в спортзал?

Он не просит компас обратно. Я все равно оставила его в пекарне.

Он просто хочет, чтобы у меня была кепка.

Хочу ли я пойти с ним в спортзал? Боже, да.

Я не могу сказать ему нет. Никогда не могла. Никогда не хотела.

Но это то, что делают женщины, да? Что моя мать делала все эти годы, будучи любовницей моего отца? Она бросала все, когда он хотел, чтобы она была рядом. Потому что была зависима от того, как хорошо ощущалось его внимание.

Снаружи, как раз вовремя, сигналит машина, и я делаю прерывистый вдох.

– Фэрроу… – тихо говорю я. – Я уезжаю с ним ненадолго.

Глаза Лукаса сужаются, но затем выражение его лица смягчается.

– Куда… – Он откашливается, пытаясь скрыть раздражение. – Куда ты едешь?

Его тон мягкий, но я вижу, что он хочет мне запретить.

– Я могу отвезти тебя, куда тебе нужно, – предлагает он.

Моей матери стало лучше только тогда, когда она взяла на себя ответственность за себя. И мой отец признал ее только тогда, когда она показала ему, что не нуждается в нем.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он останавливает меня.

– Куинн.

Я оглядываюсь через плечо.

Его грудь поднимается от вдоха, который он не выдыхает.

– Ты не скажешь мне новость? – спрашивает он.

Какую новость?

– Ты купила дом.

Я расправляю плечи. Откуда, черт возьми, он это знает?

Он снова подходит.

– Ты не… – Он так старается не быть навязчивым. – Ты не боишься, что немного торопишься? – спрашивает он меня.

Боюсь?

– Ага. – Я улыбаюсь ему. – Но мне это даже нравится.

Я знаю, каково это – быть мной. Я устала быть предсказуемой.

Я ухожу с телефоном и кепкой, и Лукас не останавливает меня, когда я отхожу от него и выхожу за дверь. Идя по подъездной дорожке, я не знаю, кажется мне или нет, что он смотрит мне в спину, но я чувствую его взгляд на себе, когда сажусь на мотоцикл. Ухмылка расползается по щекам Фэрроу, когда я сажусь сзади, и он врубает музыку, пока я застегиваю шлем. Через минуту мы срываемся с подъездной дорожки, мчимся со скоростью восемьдесят миль в час по шоссе. Натяжение между мной и местом, где я оставила Лукаса, похоже на веревку, готовую лопнуть. Я просто держусь, напоминая себе дышать, пока сердце колотится в груди.

Мы пересекаем реку, и я смотрю, как Фэрроу кидает монетку через перила моста. Мы поднимаемся на холмы в район Фэрроу, к Нок–Хилл – когда–то элитным таунхаусам из коричневого камня, которыми гордился Уэстон. Все еще впечатляющие на вид, они в основном пустуют с тех пор, как было наводнение. Я осматриваю улицу, вижу несколько машин, которые, кажется, брошены – с отсутствующими дверями или пивными бутылками на капотах, но деревья все в цвету, отбрасывают приятную тень на переулок и наполняют воздух запахом дерева и травы.

Барбершоп Флетчера справа от меня, и я вспоминаю, как отец Фэллон говорил, что до сих пор туда захаживает. Старое заведение из тех времен, когда город бурлил жизнью и ценил романтику неспешности.

Фэрроу паркуется перед своим домом. Технически, домом Киарана Пирса – отца Фэллон. Не знаю, почему Киаран позволяет Фэрроу там жить, но он там жил вместе с Хантером какое–то время в старшей школе. Хантер уехал в колледж, а Фэрроу остался. Верен Уэстону.

Я перекидываю ногу через байк и снимаю шлем. Не говоря ни слова, Фэрроу забирает его, а я смотрю в сторону, видя женщину в черной юбке–карандаш и серой короткой водолазке с коротким рукавом.

– Хорошо провела день? – окликает она меня, держа в руке папку.

Я иду к ней, оглядываясь на Фэрроу, который поднимается по ступенькам своего дома без прощания. Он знает, что скоро увидит меня.

Поворачиваюсь обратно к женщине, у нее светлые волосы, как у меня, но глаза голубые.

Я улыбаюсь.

– Мисс Дусе?

Она протягивает руку.

– Просто Элизабет.

– Куинн Карутерс. – Я пожимаю ей руку. – Приятно наконец познакомиться.

Я оборачиваюсь и смотрю на дом рядом с Фэрроу, на черной табличке рядом с дверью золотыми цифрами написано «01». Насколько я знаю, Дилан была последней, кто здесь жил – пару недель два года назад, когда ее взяли в заложники в рамках обмена пленными между школами. Она так и не рассказала мне, что именно произошло, но сказала, что ей нравилось то, кем она стала в этом доме.

Мне этого достаточно.

– И да, – отвечаю я, вспоминая вопрос мисс Дусе. – По крайней мере, день заканчивается хорошо. Вам не обязательно было проделывать весь этот путь. Я знаю, что для вас это долгая поездка.

Она не отвечает, просто смотрит на таунхаус. Протягивает мне ключ. Теперь мне будет немного сложнее добираться до работы, но я еще минуту наслажусь этим, прежде чем решу, что делать с дорогой.

– Я не ожидала, что это произойдет так быстро. – Я смотрю на ключ.

– Мы знаем, где вас найти, если чек не пройдет.

Я смеюсь.

– Обещаю, этого не случится.

Здесь уже несколько десятилетий никто толком не жил, но мой кредит до сих пор не одобрили. Я думала, сначала нужно будет это уладить. Наверное, нет.

Ветер развевает мои волосы, кепка Лукаса сдерживает их.

Ему будет что сказать по этому поводу, когда он узнает, где мой новый дом.

Как и всем остальным. Лучше было бы купить дом матери Лукаса. В тот вечер, когда мы с ним разговаривали в спортзале, я минутку обдумывала эту идею. До пекарни недалеко, и он все еще в Фоллз, рядом со всеми.

Но когда я смотрю вниз по улице, на пустые крылечки и отсутствие машин – ни Трентов, ни Карутерсов – я наконец чувствую, что сама по себе. Даже больше, чем когда открывала «Глазурь».

К моей новой входной двери ведут десять ступенек, над которыми возвышаются два этажа. Огромный дом, в котором больше спален, чем мне нужно, но...

Место для роста.

– 01, Нок–Хилл. – Элизабет стоит рядом. – Район – то, что от него осталось – будет проявлять к вам любопытство. Насколько я понимаю, этот дом – часть местных легенд.

Мой взгляд прикован к окну на чердаке, меня всегда больше всего интересовали высокие комнаты, будто там больше секретов.

До меня наконец доходит, что она сказала, и я поворачиваюсь к ней.

– Что?

– Я просто хотела повторить свое предупреждение, – указывает она. – Некоторые считают этот дом своего рода достопримечательностью. Они могут не совсем радушно отнестись к тому, что кто–то другой вступит во владение им. Вы понимаете?

Я замечаю какое–то движение в соседнем доме и вижу, как Фэрроу и какой–то парень стоят у бокового окна, повернувшись ко мне, и щиплют друг друга за соски.

Я смеюсь и отворачиваюсь, пытаясь скрыть это кашлем.

– Я не волнуюсь, – выдавливаю я.

У меня есть влиятельный друг рядом, который меня поддержит.

Мисс Дусе теребит сережку в ухе, прежде чем проводить меня вверх по лестнице.

– Давайте еще раз осмотримся, прежде чем я оставлю вас в вашем новом доме.

Мотоцикл Фэрроу урчит на ее подъездной дорожке, а я стою на кухне, застыв на месте, словно мои ноги пустили корни в пол.

Заставь ее остаться. Здесь тихо, как она любит. Мы могли бы быть только вдвоем, без назойливых старших братьев, родителей или любопытных глаз. Мы могли бы приготовить ужин и посмотреть фильм, но…

Я слушаю, как она уносится прочь, закрывая глаза с сердцем в гребаной глотке, потому что все, о чем я мог думать, пока она была в комнате, – это она, голая на моей кровати прошлой ночью. Я не могу выкинуть из головы эти образы и то, что я чувствовал, когда узнал, что она мечтает обо мне. Могу ли я теперь быть ей другом? Могу ли доверять себе оставаться с ней наедине?

Блять.

Она скоро переедет. Я буду рядом, но не слишком близко. Мне нужно держать себя под контролем, чтобы она снова мне доверяла. Я не хочу, чтобы она привязывалась к Ною или Фэрроу только потому, что у них есть транспорт.

Мой дом был куплен за наличные. У Куинн действительно есть доступ к таким деньгам? Без кредита?

Тогда она вполне может позволить себе собственное транспортное средство. Двое парней, которых она едва знает, и которых не будет рядом всю ее жизнь, не оправдание, чтобы откладывать неизбежное.

И… они не будут давать ей что–то просто так.

На следующее утро я захожу в мастерскую Фэллон – бывшую мастерскую по ремонту дымоходов, расположенную в доме из черного кирпича в стороне от дороги, с плющом, оплетающим стену справа от двери. Скрип сетчатой двери напоминает о пятидесятых, и я снова мысленно обращаюсь к Куинн. Наверное, она настояла, чтобы Фэллон оставила эту ржавую алюминиевую дверь, потому что она скрипит громче, чем дверной звонок, но зато дает понять, что в дом пришли не незнакомцы. Она бы сказала, что это означает «друзья», и этот звук заставил бы нас улыбнуться.

Или что–то странное в этом роде. Всё заставляет Куинн чувствовать, и то, как она взаимодействует с миром, во многом основано на памяти. И я – часть этой памяти.

Мне хочется снова смеяться с ней. Так сильно. И я хочу, чтобы Мэдок, Фэллон и все остальные снова были в моей жизни. Когда моя любовь к Дубаю начинает отступать на задворки сознания, а Фоллз занимает ее место, я понимаю, что то, от чего я здесь отказался, того не стоило.

– Кто там? – зовет Фэллон.

Я огибаю стеклянную перегородку, украшенную растениями, и вхожу в большую комнату с несколькими столами, чертежными столами и зоной отдыха в углу. Стены выложены изумрудно–зеленой плиткой, и я поднимаю голову, чтобы увидеть через стеклянные стены наверху небольшой конференц–зал.

Фэллон здесь одна. Мэдок говорил, что она часто наставляла студентов и брала к себе стажеров, но по большей части у нее не было сотрудников. Только ее небольшие проекты, которыми она увлекалась. Формально она взяла длительный отпуск в компании, в которой мы оба работаем, но это значит, что она может вернуться к работе в любой момент. Думаю, дети и политические амбиции Мэдока были для нее предлогом, чтобы снова обрести творческую свободу.

Она стоит посреди комнаты, в VR–шлеме, проводя руками, чтобы перемещаться по тому миру, в котором находится.

Я тихо усмехаюсь, снимая с нее шлем.

– Что это?

Она кружится, вздрогнув.

– Лукас.

Я надеваю шлем на себя. Передо мной простирается район, и я поворачиваюсь, осматривая новый мир.

– Мэдок упомянул, что ты остался, – говорит она, пытаясь звучать беззаботно, хотя я знаю, что она просто хочет меня допросить. – Надолго?

– Ненадолго, – говорю я, быстро меняя тему. – Ты не ответила на мой вопрос.

– О. – По тону слышу, что она улыбается. – Это мой маркетинговый план. Ты же знаешь, я ненавижу печатать.

Она надевает на меня перчатки, и я взмахиваю руками в воздухе, чтобы переместить графику и перейти на следующую улицу. Мы учились проектировать модели на компьютере, но это действительно было бы преимуществом. Возможность поместить клиента в будущее, чтобы увидеть свой небоскреб или дом – исследовать интерьеры – еще до того, как он построен? Невероятно.

Но когда я двигаюсь дальше, мимо предприятий и по улицам, появляются знакомые ориентиры. Мастерская Джареда, спортзал, статуя спящей лисы, сидящей на скамейке перед деревом в средней школе…

– Это… – Я кружусь, всматриваясь в другие строения и детали, которых не узнаю. – Шелбурн–Фоллз?

– Ага.

Но улицы не те. Некоторые строения новые, другие изменены.

– Я не… – Я замолкаю, и меня осеняет догадка. – О, я вижу. – Мой взгляд мечется от одного объекта к другому, пока я вожу руками по экрану, перемещая изображение с Хай–стрит на Фолл–Эвей–Лейн и обратно в центр города, к ратуше, полицейскому участку и гриль–бару «Ривертаун». Окна больше, козырьки длиннее. – Проекты альтернативных источников энергии, – говорю я. – Зеленые крыши, сбор дождевой воды, открытые зеленые пространства…

На этом рисунке показан Шелбурн–Фоллз, спроектированный с учетом энергоэффективности.

– Улицы, удобные для пешеходов и велосипедистов, – добавляет она.

Я смотрю вниз на дорогу, вижу добавленную велосипедную дорожку.

– Фоллз развивается быстрыми темпами, – слышу я ее голос, продолжая исследовать. – И сейчас говорят о поездах для пассажиров до Чикаго и обратно…

Я киваю, понимая.

– Мэдок волнуется об урбанизации. Но разве это обязательно плохо?

– Не обязательно, – соглашается она. – Больше людей означает больше рабочих мест и предприятий. Пока это не «Макдоналдс».

Я смеюсь, снимая шлем и протягивая его ей.

– Фэллон, старожилы никогда на это не согласятся.

– И я бы никогда не пыталась их убедить. Ты же знаешь, я ненавижу говорить.

Они с Мэдоком доказывают старую поговорку, что противоположности притягиваются. Мэдок процветает в толпе. Фэллон терпеть не может никого, кроме своего узкого круга. Я не ее ребенок. Но мог бы быть, учитывая, как я на нее похож.

Она откладывает VR–шлем.

– Ты меняешь людей, показывая им, а не рассказывая. Мы начинаем ремонтировать наши дома в следующем году.

Ремонтировать…

– Ты имеешь в виду… всю семью?

Она один раз кивает.

Я не могу сдержать легкую усмешку.

– Джаред никогда на это не согласится.

– Джаред гораздо больше не любит расстраивать жену.

Верно.

Я немного прохаживаюсь, осматривая ее мастерскую с открытыми пространствами и местом наверху для встреч с потенциальными клиентами. Все их дома? Фэллон, Джульетты и Тэйт. Это огромный вызов, и за это я люблю их еще больше. За то, что они не боятся пробовать новое и подают пример.

– Куинн понравятся велосипедные дорожки, – говорю я ей.

– О ней я и думала. – Фэллон улыбается. – Она всегда слышала музыку так, как никто другой, и сколько бы ее братья ни приставали к ней с машиной, я помогу ей продержаться как можно дольше.

Я опускаю глаза, чувствуя вину. Куинн нужно больше таких, как Фэллон, рядом.

– Это круто. – Я указываю на шлем. – Придется забрать эту идею с собой обратно в Дубай.

Клиенты смогут по–настоящему понять мое видение.

– Но я все еще неравнодушен к твоим старым школьным макетам, – говорю я. – Я любил смотреть на них – мечтать, что живу внутри них.

– Ну, не забывай свой старый школьный макет.

Она кивает подбородком вверх, на лестничную площадку. Следуя за ее взглядом, я замечаю несколько столов, перед конференц–залом, и могу разглядеть миниатюры домов, офисных зданий и других построек.

Мой макет? И тут до меня доходит. Горнолыжный курорт, который я когда–то думал построить.

Я смотрю на нее с насмешливым видом.

– У тебя его больше нет.

Она сияет.

Качая головой, я не могу удержаться. Я взбегаю по лестнице и сразу нахожу его, стоящим на столе, дерево, краска и деревья немного пыльные, но в остальном в том же состоянии, в котором я их оставил.

Я изучаю его более опытным взглядом, видя, что масштаб совсем не тот. Шале слишком близко к склонам, недостаточно вариантов питания, и где спа? Должен быть один.

И почему–то я думал, что каждый лыжник будет экспертом, потому что не вижу ни одной зеленой или синей трассы.

– Ну, слава богу, это никогда не построили! – кричу я ей вниз. – Думаю, этот дизайн убил бы всех лыжников на горе!

Я смотрю на него, слыша ее голос:

– Мечта безупречна, пока ты не решаешься сделать первый шаг.

Она уходит, возвращается к работе, а я смотрю на свою первую модель, вспоминая, как представлял, что когда–нибудь буду гулять по нему. Это было сделано тогда, когда у меня все было впереди.

Я снимаю пиджак, ослабляю галстук и начинаю разбирать макет, чтобы начать заново.

Глава 14. Куинн

Мы с Ноем выпрыгиваем из кузова JT Racing и хватаем по несколько флагов, уже развешанных на шестах, чтобы закрепить их на фонарных столбах вдоль Хай–стрит. До парада в честь Дня независимости осталось меньше трех дней, так что все помогают с украшениями.

– Спасибо, что заплатил за выпивку на днях, – говорит Ной.

Я вставляю конец шеста в крепление.

– Мне она была нужнее, чем тебе, – отвечаю я. – Наверное, я был не очень хорошей компанией. Извини.

Мы почти не разговаривали, а как только мы пришли, вокруг него тут же собрались местные фанаты, чтобы поглазеть. Но я был ему благодарен. Не хотелось пить в одиночестве, но я понимал, что много не наговорю.

– Все было нормально, – говорит он. – Как будто выпивал с братом.

– Ты часто бываешь в том баре?

– Никогда. – Он переходит к следующему фонарному столбу, одаривая меня улыбкой. – Обычно я беру бутылку и иду к реке или пробираюсь в парк Игл–Пойнт. Куда–нибудь, где можно побыть одному, – говорит он мне. – И послушать звуки дома, по которым, как я никогда не признаюсь отцу, я вроде как скучаю.

У меня сложилось впечатление, что он не мог дождаться, когда уедет из Колорадо, но, похоже, он тоже по ним скучает. Он такой же, как и все остальные, у него тоже есть своя история, свои сложности и чувства, с которыми он не знает, что делать.

Он не тот парень, которым я его считал, и я знаю по наблюдениям за Мэдоком, что мужчины с вечными улыбками на лице тоже что–то скрывают.

– Тебе нужна девушка. – Я бросаю ему последний флаг, и он вставляет его в крепление. – Или парень?

Он усмехается, и мы оба запрыгиваем обратно в кузов пикапа, которым управляет один из техников Джареда, пока мы занимаемся украшениями.

– Можно мне вон ту? – Он показывает на витрину «Глазури», и я смотрю туда, узнавая фигуру Куинн, которая разносит кофе по столикам. Ее волосы распущены, одна прядь заправлена за ухо, и мне нравится ее фартук.

Я приподнимаю бровь, бросая на мелкого засранца убийственный взгляд.

– И соревноваться с Фэрроу Келли? – язвительно спрашиваю я.

Ной определенно угроза, но я не знаю… Это как поверхностное очарование. Он прячется за ним. Что–то мне подсказывает, что Куинн тоже его раскусит.

Он пожимает плечами.

– Фэрроу просто предложит разделить ее.

У меня падает сердце.

Мы останавливаемся, и Ной спрыгивает с моими флагами. Я следую за ним, вставляю шест в землю, но у меня дрожат руки.

– Куинн не такая, – говорю я ему.

– Они все такие.

Я опускаю руки, оставшиеся флаги волочатся по земле. Твою ж мать.

Ной встречает мой взгляд, переходя к следующему столбу.

– Людям нравится, когда их хотят, особенно хорошим девочкам, которые не привыкли к повышенному вниманию, – говорит он мне своим уверенным, высокомерным тоном. – Они немного глупые. Двое мужчин хватают их горячими руками, и все, что им остается, – это держаться за них.

За кого он себя принимает? Я сгребаю флаги с земли, готовый броситься на него.

– У каждой девушки есть две стороны, – объясняет он. – Одна – для скромного платья, другая – для позы раком.

Я рычу, швыряя флаги в кузов пикапа и бросаясь на него. Обхватываю рукой его гребаную шею и прижимаю к фонарному столбу. Он просто улыбается, доставая из кармана стодолларовую купюру.

– Как насчет пари? – дразнит он.

– Как насчет урока, мелкий засранец?

Но он просто продолжает.

– Ты скажешь, что не думаешь о ней так, а я скажу, что ты хочешь ее именно так.

В памяти всплывает лицо Куинн, которая смотрела на меня прошлой ночью, и, боже...

Я мог бы ехать с ней так вечно. Черт, я хотел куда–нибудь ее отвезти. Это так очевидно?

– Если я ошибаюсь, ты выиграл. – Он засовывает деньги в карман моих джинсов. – Если я прав, ты мне должен.

Я тяжело дышу, отталкивая мелкого засранца. Он не стоит усилий.

– Я буду ждать, – говорит он, запрыгивая в кузов пикапа и бросая мне остальные флаги.

Я не могу сглотнуть. Во рту пересохло.

Я снова достаю деньги из кармана и бросаю в него.

– Она ребенок.

– Нет.

Он бросает купюру обратно, и она падает на землю.

– Она практически семья, – рычу я.

– Но не семья.

Брукс, один из механиков Джареда, начинает ехать.

– Она слишком молода! – рявкаю я на Ноя.

– Ладно! – кричит он. – Пусть перетрахается с парочкой парней, а когда тебе будет сорок, и мы с Фэрроу Келли уже хорошенько ее отымеем, ты сможешь собрать ее сердце по кусочкам.

Две женщины на тротуаре резко останавливаются, разинув рты, и я долго и пристально смотрю на них.

Блять.

Ной заходится хохотом.

– Назначаю тебя своим новым старшим братом! – кричит он. – Я скучаю по нему. Ты подойдешь. Спортзал сегодня. В семь.

Я бы заорал на него, но он уже слишком далеко, даже если я все еще вижу его глупую гребаную ухмылку отсюда. Брукс везет его в парк расставлять столы и стулья.

К тому же я взрослый.

Образы его, Фэрроу и Куинн атакуют мой мозг, и я не знаю, позволила бы Куинн случиться чему–то подобному, но они точно никогда бы не отказались. А она неопытна. Кто–то должен за ней присматривать.

И у меня сейчас не все в порядке с головой. То, что я наблюдал за ней позапрошлой ночью, когда она лежала на кровати, а прошлой ночью ее голова лежала у меня на коленях, сбивает меня с толку. Я мог привязаться к ней, когда мы были моложе, и это было безопасно, но сейчас все по–другому. Мое тело реагирует. Это неправильно.

Быстро развесив остальные флаги, я достаю телефон и набираю Изобель.

– Доброе утро, сэр, – отвечает она.

Там уже почти половина десятого вечера.

– Скажи, что я нужен. – Мой голос звучит как вызов. – Скажи, чтобы я вернулся домой.

Я слышу ее звенящий смех.

– Ты пока отлично справляешься по телефону и компьютеру, – говорит она. – Возьми еще пару дней.

Я так и думал, что она это скажет. Ей нравится руководить моим офисом.

– Не хочешь заняться исследованиями? – спрашиваю я вместо этого.

– О, что случилось?

Я медленно поворачиваюсь, проверяя, не подкрадывается ли кто–нибудь ко мне сзади, и оглядываю улицу в поисках «Трэверса».

Замечаю Кейда, подъезжающего к обочине на своем грузовике, с парой друзей в кабине. Джекс стоит на холме, перед историческим обществом, устанавливая звуковую систему.

– Запиши эти имена, – говорю я ей. – Хьюго Наварре, Дрю Ривз, Ной Ван дер Берг – В–А–Н–Д–Е–Р–Б–Е–Р–Г, и Фэрроу Келли. Ф–Э–Р–Р–О–У. – Я даю ей несколько секунд, слыша, как она печатает. – Также… – Я сглатываю, понижая голос. – Мэдок Карутерс, Джаред Трент и Джексон Трент.

Я снова оглядываюсь в поисках подслушивающих ушей.

– Мне нужны досье, которые затмят то, что ты вела на ту девчонку, которая обрушила кривую успеваемости в твоём классе по матанализу в старшей школе.

Кейд обходит свой грузовик спереди, пока его друзья вылезают. Я смотрю, как он вытягивает руку и показывает средний палец какому–то парню, проезжающему на мотоцикле. Молодая девушка с бело–светлым хвостом и красными кончиками сидит сзади.

– Откуда ты знаешь об этом? – ахает Изобель.

Я усмехаюсь.

– Это всплыло в проверке биографии.

– Ты проверял мою биографию?

– А ты разве не проверяла мою? – парирую я.

Она любопытная и навязчивая. Конечно, проверяла.

Она уходит от вопроса.

– Пф.

Парень и девушка на мотоцикле проезжают мимо, и я замечаю, что он намного старше ее, с седеющими волосами и неопрятной бородой. Я смотрю еще раз, узнавая его.

Это…?

Он смотрит на меня, и я отвожу взгляд. Черт, это Нейт Дитрих. Он был соперником Мэдока в школе. Или Джареда. Наверное, Кейд поддерживает традицию.

– О, – замечает Изобель, прежде чем отпустить меня. – У тебя сегодня свидание. Хочешь отменить его сам?

Я подавляю стон, прежде чем он становится слышен.

– Я сам разберусь.

Искушение позволить Изобель отменить то, что стало просто встречей двух перегруженных работой людей, которым нужно выпустить пар, велико, но это не та ситуация, в которую хороший человек ставит своего помощника.

– Я свяжусь с тобой, когда файлы будут готовы, – говорит она мне.

– Спасибо.

Мы вешаем трубку, и я иду к Джексу. Перехожу улицу и поднимаюсь по ступенькам на холм, где под навесом разложена электроника.

– Привет, – говорю я, и теплый ветер развевает мои волосы.

Он поднимает взгляд.

– Привет.

– Нужна помощь?

– Не, я почти закончил, – говорит он мне.

Я киваю, оглядывая оборудование и провода на столе, а под ними – коробки с дронами. Я не могу вернуться к Карутерсам. Там слишком тихо.

Мог бы пойти в мастерскую Фэллон, но машина Мэдока была там раньше, а у меня нет ответов на вопросы, которые он отчаянно хочет задать.

– Хочешь поговорить об этом? – предлагает Джекс.

Я провожу рукой по лопасти дрона.

– Нет. – Я замолкаю, затем продолжаю. – Просто скажи мне, что я всегда желанный гость в Фоллз, что бы ни случилось.

– Почему я?

Я встречаюсь с ним взглядом.

– Потому что ты был в самых ужасных местах и все еще здесь.

Я не должен была знать, что в детстве он подвергался жестокому обращению или что, когда ему это надоело, он убил девушку своего отца и их друга. Однако Мэдок ничего от меня не скрывал и хотел, чтобы я понял: все не так, как кажется. Невозможно знать все о каждом человеке, и мы всегда должны давать презумпцию невиновности.

И есть только один человек, которого мы знаем по–настоящему. Если нам повезет.

– Иногда меня опекали. – Джекс одаривает меня мягкой улыбкой. – Джаред, Мэдок… И она.

Мне не нужно спрашивать, чтобы понять, что он говорит о своей жене.

– Когда мое сердце больше не могло меня выносить, я просто отдал его ей, – говорит он.

Я сжимаю челюсть, глядя, как он закрывает кейс, и убираю руку с коробки камер наблюдения, когда он накрывает стол тентом.

На кого я возложу свое дерьмо?

Я плохой парень и подвергаю всех вокруг опасности. Кому я позволю это увидеть?

Глава 16. Куинн

Черт, я мог бы быть внутри нее прямо сейчас. Погрузиться по самые яйца в эту мягкую, нежную кожу, прильнуть губами к телу, которое на ощупь как гребаное облако.

Ее грудь, живот, бедра… Гладкие, как шелк, и пахнущие лучше, чем в раю. Понятия не имею, как, черт возьми, пахнет в раю, но если как–то иначе, то я туда не хочу. Я никогда не прикасался ни к кому, кто посылал бы электрический разряд одновременно в мой член и мозг. Я имею в виду, что за хрень? Я был на взводе, и причиной тому Куинн.

Куинн.

От одной мысли о том, что я мог бы сейчас с ней делать – она одна, спрятана от всех, в моих руках, – у меня так подскакивает температура, что я весь вспотел, хотя на улице всего 22 градуса и работает кондиционер.

Что, черт возьми, мне теперь делать? Я слишком сильно ее люблю, чтобы просто взять и бросить, как любую другую. Я бы вскрыл себе вены, если бы ей это было нужно.

Но я не могу заниматься с ней любовью. Тогда я потеряю ее навсегда.

Переключив машину на более высокую передачу, я мчусь сквозь ночь прочь от нее, как будто у меня на спине обезьяна. И я еду в единственное место, которое поможет мне взглянуть на все по–новому.

В железнодорожный туннель, как сказал Хьюго.

Когда он это сказал, на меня нахлынули воспоминания, и я вдруг увидел себя таким, каким был много лет назад. Вне своего тела. Все было как в тумане, потому что я чувствовал себя таким маленьким.

Что–то маленькое внутри мужского тела, спрятанное глубоко в голове, которую я больше не узнавал.

Это было так, словно я смотрел в бинокль своими собственными глазами на себя издалека.

Как, черт возьми, я мог забыть о туннеле?

Я знал, что тело было в лесу рядом с шоссе.

Я даже помнил, что это было до лагеря «Блэкхок», а не после.

Но той ночью я мало что осознавал.

Припарковавшись, я иду пешком, дождь хлещет по моим обнаженным плечам и груди. Я смотрю на старые листья, покрывающие темную землю, и провожу рукой по гладкому камню.

– Уезжай, – сказал Дрю. – Или двадцать человек поддержат меня, когда я расскажу копам о том, что ты сделал. И Мэдок Карутерс погубит свою репутацию, погрузившись в судебную тяжбу из–за тебя на следующие пять лет.

Глядя на мягкий холмик земли, я сжимаю кулаки, чтобы они перестали дрожать.

– Прости.

Подбородок дрожит, глаза наполняются слезами.

– Я поступил правильно, – шепчу я, дождь стекает с губ. – Я не мог сделать ничего, блять, хорошего тогда, но я мог защитить их.

Кто знает, что бы Дрю сделал, чтобы напасть на Трентов и Карутерсов? У него была гребаная банда.

Но в глубине души я хотел сбежать. Это было легче, чем смотреть в глаза тем, кто меня любил. Моей маме, которая и так уже через многое прошла, потеряв моего отца, и Мэдоку с Фэллон, и их миру, такому прекрасному и совершенному.

Меня тошнило от себя. Я ненавидел себя.

Однако нет ничего благородного в том, чтобы позволить душе гнить в могиле, которую никто никогда не посетит.

Куинн заслуживает кого–то получше, чем я.

Я отказался от всего, чтобы не делать самое трудное. Какой же я кусок дерьма…

Я покидаю могилу и сажусь обратно в машину, мчусь через Шелбурн–Фоллз обратно к дому родителей Куинн.

Закрывая гараж, я выключаю свет и захожу в дом, запирая за собой дверь. Сбрасываю грязную обувь и бросаю ее в раковину в подсобке. Нужно бы взять полотенце, чтобы вытереть грудь и спину, но гнев все еще кипит, и это меня охлаждает.

Поднимаясь по черной лестнице, я иду в гостевую комнату, закрываю дверь и сажусь на край кровати.

– Что, блять, мне делать? – шепчу я себе.

Что, если Изобель ничего не найдет в своем исследовании? Я заставил ее рыть землю в поисках любой информации о Трентах и Карутерсах, чтобы быть на шаг впереди, если у Хьюго есть туз в рукаве. Не то чтобы я думал, что Джаред, Джекс или Мэдок что–то скрывают, но лучше быть уверенным.

Но что, если она не найдет ничего, что я смогу использовать как рычаг против Ривза или Наварре? Каков мой следующий шаг?

Этот человек, безусловно, заслуживает достойного захоронения. И я не уеду, пока он его не получит. Но сначала мне нужно остановить Грин–стрит. Если я этого не сделаю и меня арестуют, я не смогу защитить свою семью. Или Куинн.

Я остался, потому что слухи о застройке этой земли вынуждают меня с этим разобраться. Я остался, потому что Грин–стрит разрослась и представляет опасность. Я остался, потому что люблю Фоллз и я ничто без этих людей в моей жизни.

Но на самом деле все из–за Куинн. Я остался, потому что не могу уйти от нее.

Она причиняет мне боль, когда злится, и причиняет боль, когда смягчается.

У меня туннельное зрение по отношению к ней.

Гребаные туннели. Длинные, темные, и единственный выход – сквозь них.

Я качаю головой, стиснув зубы. Боже, как же мне хотелось трахнуть ее сегодня. Мне нравилось возвращаться в тот город и знать, что татуировка в одно мгновение превратит эту комнату в руины. Мне нравилась эта власть, и я ненавижу себя за то, что она мне нравилась. Она снова превращает меня в того человека.

Я мог бы с тем же успехом трахнуть ее, учитывая, что Джаред, Мэдок и Джекс не увидят разницы между тем, что я был внутри нее, и тем, что я снял с нее одежду сегодня.

Я достаю из кармана ее трусики и смотрю на белый хлопок. Откинув одеяло, а потом и простыню, я ложусь в постель, представляя, что она рядом, обнаженная и готовая, и от этой фантазии у меня напрягаются мышцы. Все до единой.

Мне стоило привезти ее домой в Фоллз, когда в Уэстоне отключили свет. Я просто не хотел еще одной гребаной ссоры.

Доставая телефон, я открываю приложение и проверяю камеры, все еще не видя света. Входная дверь закрыта и, надеюсь, заперта.

Может, мне стоит вернуться. Что, если отключение света было намеренным? Я никому там не доверяю.

Но когда я проверяю камеру, установленную рядом с окном ее спальни, то вижу ее на кровати в комнате. На прикроватной тумбочке стоит что–то вроде походного фонаря, а она сидит в моей темно–серой футболке и смотрит на свои колени.

Горло сжимается, но я не могу оторвать от нее глаз. Я не направлял камеру на ее спальню и не направлял ту, что спереди дома, в гостиную. Может, это был ветер. Может, она, но как только я увидел, что у нее вечеринка с Ноем и Фэрроу, мне стало все равно. Я продолжал смотреть.

И когда я увидел, как она поднимается наверх с Ноем, я вдавил педаль газа в пол, и мне повезло, что меня не остановили за превышение скорости.

Она делала это нарочно, но я не был до конца уверен, как далеко она зайдет, чтобы доказать, какая она взрослая, так что я, блять, позволил ей это сделать. Я не жалею.

При виде ее скрещенных голых ног и светлых трусиков, выглядывающих из–под них, у меня теплеет в груди.

И тут я это вижу. Так быстро, что я едва не проглядел, но это было очевидно. Она проводит пальцами по лицу, а затем сразу же под носом, после чего опускает руку на кровать.

Почему она плачет?

Нажав на кнопку вызова, я набираю ее номер и включаю громкую связь, чтобы видеть ее. Раздается звонок, и через мгновение она поворачивается и шарит рукой по кровати в поисках телефона. Она смотрит на экран и отвечает, приложив телефон к уху.

Ее дыхание доносится до меня.

– Все еще не спишь? – спрашиваю я, прежде чем она успевает сказать «алло».

– Нет.

– Врешь.

Она выпрямляет одну ногу, делая вдох.

– Ты следишь за мной?

Она бросает взгляд на камеру, расположенную примерно в двадцати футах от ее окна.

– Я, кажется, не могу остановиться, – шепчу я.

Я знал, что она узнает о камерах. Если бы не заметила их сама, кто–нибудь в районе увидел бы, как я их устанавливал утром, и предупредил бы ее.

– Что случилось? – тихо спрашиваю я.

Она опускает голову, и я не могу разглядеть ее лицо, чтобы понять, плачет ли она еще.

– Мне так жарко, – выдыхает она.

Жарко?

– У тебя… нет кондиционера? – спрашиваю я.

– Я не это имела в виду. – Я слышу, как она сглатывает и кладет руку на внутреннюю сторону бедра. – Мне больно.

Я закрываю глаза, член дергается.

– Я знаю.

В паху пульсирует, горячая кровь приливает к ногам, и мне нужно положить трубку. Ради нас обоих.

Я снова сажусь на край кровати, упираюсь локтями в колени и смотрю на нее.

– Мне понравилось все, что ты делал раньше, – говорит она едва слышно, срывающимся от слез голосом. – Ты чувствовал то же самое с другими женщинами. Я никогда этого не делала, и мне кажется, что я тону на дне океана, все дальше и дальше от воздуха. Ты только усугубил ситуацию.

Мы могли бы поспорить о том, кто был виноват в том, что произошло, когда я был рядом, но я ее не виню.

Она чувствует то же, что и я, независимо от того, стою я у нее на пути или нет, и, может быть, я ожидал, что она сама справится со своей болью, как и я собирался сделать, когда уйду от нее, но, видимо, нет.

– Продолжай, – шепчу я.

Она разгибает другую ногу, слегка сгибает ее в колене и откидывается на одну руку.

– Что, если я скажу, что ненавижу тебя? – выдыхает она, покачивая бедрами. – Что, если я скажу, что ты не тот человек, которым я тебя считала, и мы больше не ладим, и какая бы связь у нас ни была, она просто исчезла?

Мой член давит на джинсы. Ненавидит ли она меня?

Кончики моих пальцев гудят, я снова чувствую, как с нее течет. Я подношу руку к носу, все еще ощущая ее запах.

– Что, если я скажу, что собираюсь позволить себе познакомиться с кем–нибудь прямо сейчас?

Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть болит.

– Что, если я скажу, что мужчина в моей кровати – единственный, кому я позволю теперь меня защищать? – продолжает она. – И ему не понравится, если кто–то другой ступит на его гребаный газон.

Сердце ноет, я морщусь. Блять. Если кто–то другой войдет в ее жизнь, он установит границы. Если он чего–то стоит. Я знал это, но теперь знает и она.

– Тебе будет хорошо только с хорошим мужчиной, – рычу я, с трудом сдерживая контроль. – Не растрачивай себя на придурков.

– Я таких не встречала.

– Куинн... – Предупреждаю я.

Ты со многими встречалась.

Но она смотрит прямо в камеру.

– Лукас.

Ее грудь поднимается и опускается, ее горячее дыхание доносится до моего уха, и я почти закрываю глаза.

– Где мои трусики? – Спрашивает она.

Пот выступает у меня на затылке, и я оглядываюсь, представляя ее в этих трусиках и свой рот на треугольнике ткани.

– В моей постели, – говорю я ей.

– Почему?

Я разжимаю челюсти, не в силах остановиться.

– Потому что я хочу почувствовать их на своем члене сегодня вечером.

Я слышу, как она втягивает воздух.

Я протягиваю руку, кладу ее на трусики Куинн и сжимаю пальцы в кулак.

К черту все это.

Нахуй.

Я люблю ее больше, чем когда–либо могли любить Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг. Если сегодня кто–то и будет с ней, то это буду я.

– Куинн, – шепчу я. – Подними футболку.

Мой голос звучит сдавленно, член напрягается под одеждой, пока я смотрю на нее на экране.

Держа одной рукой телефон у уха, она опускает глаза и наблюдает, как сама задирает мою футболку, обнажая живот, а затем и грудь. Темно–розовые соски смотрят на меня, подчеркивая идеальную форму ее нежной кожи. Пышная и безупречная. Приподняв футболку чуть выше груди, она откидывается назад, глядя на меня снизу вверх.

Я, черт возьми, больше не могу думать.

– Раздвинь ноги...

Она разводит согнутые колени, и у меня пересыхает во рту от желания ощутить гладкую кожу на внутренней стороне ее бедер.

Я стону:

– Шире, детка.

Она прикусывает нижнюю губу и раздвигает ноги еще шире.

– Шире.

И она раздвигает их так широко, что одна нога спускается с края кровати, а другая по–прежнему остается согнутой. Ее тело находится на виду у всех; она лежит, полностью раскинувшись на кровати, и от вида этого я испытываю дикий голод.

– Ты знаешь, что делать, – выдыхаю я. – Я наблюдаю за тобой.

Положив телефон на кровать, она откидывается назад, опираясь на одну руку, а другую засовывает под трусики, и через минуту ее голова откидывается назад, а пальцы обхватывают бедра.

Она не знает, что я уже видел, как она это делает, но я мог бы смотреть на это миллион раз.

– Где ты? – кричит она, и я понимаю, что она включила громкую связь.

Поднимаясь, я смотрю на нее, одновременно расстегивая джинсы.

– В комнате для гостей.

– Расскажи мне, как ты выглядишь.

Мы могли бы пообщаться по видеосвязи, но мне нравится видеть ее такой. Как будто я украдкой подглядываю за чем–то, что, по ее мнению, она делает одна.

Я обхватываю рукой свой член, поглаживая его по всей длине.

– Просто мышцы, малыш. Я сейчас похож на одни только мышцы. Все напряжено. Все мое тело.

Я так сильно хочу войти в нее – пальцами, языком, членом…

Беря ее трусики, я опускаюсь на кровать и засовываю их себе в штаны. Прохладный хлопок касается моего члена.

Я стону, медленно и нежно поглаживая их вверх и вниз по всей длине.

– Тебе приятно? – спрашивает она, поглаживая себя.

– Я чувствую, что от них одни неприятности.

Она тихонько смеется.

– Ты хоть представляешь, что бы я почувствовала?

– Я никогда не узнаю, – утверждаю я, и это правда. – Я не тот, кто тебе нужен, Куинн.

К моему удивлению, она говорит:

– Я знаю.

Так ли это? Я стараюсь не обращать внимания на разочарование – или обиду – из–за того, что она так легко сдается.

Я хочу, чтобы она забыла меня.

Мне нужно, чтобы она забыла меня.

– Ты не можешь бросить жизнь в таком городе, – продолжает она, – и вернуться сюда, на пятничные вечера на «Петле», распродажи выпечки и пикники Четвертого июля. – Она стонет. – И мои братья никогда не будут смотреть на тебя по–прежнему, не так ли?

Я опускаю взгляд, моя сперма смачивает ее трусики. По моей коже начинает разливаться огонь, мышцы горят.

Скажут ли они мне, что я не могу ее трахнуть? Я знаю, что скажут. Они убьют меня. Но от ее слов это становится более реальным.

– Я бы не хотела, чтобы Мэдок на тебя обижался, – говорит она мне. – Я знаю, что это будешь не ты. Это будет кто–то другой.

Я медленно качаю головой.

– Могу я показать тебе, какой я хочу видеть нашу с ним жизнь, кем бы он ни был?

Она двигает бедрами, выгибая спину и приподнимая талию снова и снова.

Если бы я остался, то не смог бы удержаться и попробовал бы ее на вкус, пока она бы не закричала.

Я держу телефон над головой и смотрю на нее, откинувшись на спинку кровати.

– Я смотрю.

Она снимает трусики со своей задницы и спускает их вниз по ногам.

– Хорошо, – поддразнивает она, – потому что это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он был одержим наблюдением за мной, и я хочу когда–нибудь видеть тебя на семейных торжествах, зная, что тебе тоже нравилось наблюдать за мной.

Она достает из прикроватной тумбочки веревку, но, когда она наматывает ее на столбик у изножья кровати, я вижу, что это вовсе не веревка. Это длинная нитка жемчуга – около 60 сантиметров. Обычно такие нитки женщины обматывают вокруг шеи два или три раза.

Я едва могу дышать, наблюдая, как она снимает футболку и становится на колени на кровати, закрепляя нитку бус.

Оседлав эту импровизированную веревку, поставив одно колено на кровать, а другую ногу на пол, она заводит руку за спину, туго натягивая жемчужины, а другой рукой берется за столбик кровати и начинает насаживаться на них.

– Куинн... – Я выдыхаю.

Какого хрена? Она скользит своей киской вверх и вниз по узкому ожерелью, каждая маленькая жемчужина щекочет ее клитор. У нее вырывается стон, затем хныканье, становящееся все громче и громче.

Где она этому научилась?

– Он впивается пальцами в мои бедра, – говорит она, трахая своего воображаемого мужчину, – и смотрит на меня так, словно хочет, чтобы это продолжалось всю ночь.

Я смотрю на нее на экране, как будто она сейчас сидит на мне.

– Он тяжело дышит, приподнимая бедра и проникая все глубже... – воркует она. –...и глубже в меня.

Я сжимаю свой член, потирая ее трусики о вытекающую смазку.

– В комнате темно, – говорит она дрожащим голосом. – Воздух спертый, и он засовывает мне в рот большой палец, чтобы все его друзья в соседней комнате не услышали, как я кончаю.

Я двигаю бедрами, сжимая член в руке. Так что все ее братья в соседней комнате ее не слышат…

Покачивая бедрами, она двигается быстрее, ее груди подпрыгивают.

– Но ему просто становится все равно, – говорю я ей, присоединяясь к разговору, – потому что он притягивает тебя к себе и накрывает ртом твою грудь.

Она следует моему примеру, наклоняясь вперед, и я чувствую, как моя рука обхватывает ее за талию, прижимаясь губами к ее плоти.

– Он скользит языком по твоему соску, – говорю я.

Она хнычет.

– Это приятно.

– Какой он на ощупь?

– Твердый. – Она начинает кричать. – И толстый, как будто в меня входит стержень.

– Трахни его, – умоляю я. – Трахни его, детка.

Я, черт возьми, хотел бы быть на его месте.

– С меня течет по его члену.

– Трахни его сильнее, – рычу я.

– Я сделаю это.

Я заворожен тем, как ее задница подпрыгивает. Ее пышные бедра двигаются так же красиво, как перышко на ветру. Она делала это раньше. Подозреваю, в своем собственном доме она не будет вести себя так тихо.

– Сильнее, – шепчу я.

Я так прикован взглядом к Куинн, к ее волосам, рассыпавшимся по плечам… Я так ярко чувствую себя под ней, за ней и еще в пяти других позах, что не замечаю, как перестал двигать рукой. Всё, что я хочу – это смотреть на нее. Если я не могу ее коснуться…

Пот покрывает мою грудь.

– Ты такая красивая. – Я почти чувствую ее вкус на губах. – Он вылижет тебя своим гребаным языком.

Я знаю это, потому что я бы именно так и сделал.

Она выпрямляется, выгибая спину, и откидывает голову назад, вскрикивая. О чем она думает? Думает ли она обо мне? Кого она трахает?

Оргазм разливается по ее телу, сначала парализуя дыхание, а затем заставляя резкие толчки смениться мерным покачиванием. А потом… она медленно затихает.

Я не замечаю, что мой рот открыт, словно я прошел через это вместе с ней, пока в горле не пересыхает, как в пустыне. Я смотрю на нее, умирая от желания обнять ее. Не думаю, что смогу пройти через это снова. Мне нужно почувствовать запах ее кожи.

– Ты еще здесь? – слышу я ее тихий вопрос.

Она сейчас такая мокрая. Я знаю это.

– Куинн… – выдыхаю я.

Это был восьмой пункт в ее списке на день рождения. Устроить перед кем–то представление.

– Как думаешь, ему понравится? – спрашивает она.

– Еще бы. Ему чертовски повезет. – Я сглатываю несколько раз, чтобы увлажнить рот. – Никто не достоин тебя.

Она слезает с жемчуга и опускается на колени на кровати, садясь на пятки. Ее соски всё еще смотрят на меня.

– Я не влюблюсь в Фэрроу или Ноя. Обещаю. – Она смотрит в камеру, на меня. – Если с правильным человеком будет так же хорошо, то я его подожду.

Да.

Когда–нибудь я буду на ее свадьбе, и это останется нашей тайной, о которой мы никогда не расскажем ее братьям. Но я не могу сдержать надежду в сердце, отражающуюся на моем лице, которую она увидела бы, если бы могла. Мне нравится смотреть на нее.

– Надень что–нибудь.

– Ладно. – Она улыбается, берет телефон и подносит к уху. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я завершаю звонок и закрываю приложение камеры. Мой член твердый как камень, и мне следовало бы кончить, но по голове будто бьют киркой. Не знаю, то ли я так возбужден, то ли я просто кусок дерьма, но я точно не смогу уснуть.

Через три минуты я уже в спортивной одежде в машине Джареда и на полной скорости выезжаю с подъездной дорожки.

Уже больше десяти, в спортзале никого нет, и будет здорово, если я сегодня вообще не лягу спать. Я рассчитываю, что завтра меня вырубит и я не смогу к ней подойти.

Я включаю музыку погромче, въезжаю в город, паркуюсь и бегу в здание, сразу поднимаясь наверх. Вставляю наушники, и в ушах у меня звучит песня, которая играла в машине, – «Hats Off to the Bull», – и я прыгаю на дорожку. Я просто иду, не сбавляя темп, упираясь пятками в землю и бегая так быстро, что, надеюсь, упаду и убьюсь. Я этого заслуживаю.

Даже если бы мои ошибки не висели над головой дамокловым мечом, я слишком стар для нее. В смысле, она же совсем девчонка. Я помню себя в этом возрасте. Я был идиотом, причем хуже многих, но никто не хочет того же самого, чего хотел в юности, когда становится старше. Какая часть мозга отвечает за принятие здравых решений? Префронтальная кора? Она созревает последней, и это происходит только к двадцати пяти – тридцати годам. Мне должно быть стыдно.

Одно дело, если бы ею воспользовался парень ее возраста, но я? Черт!

Я пробегаю четыре мили, ни капли не устав, потому что чем больше я бегу, тем больше думаю. И тем больше злюсь. Еще одна чертова вещь, которую я не могу отменить или вернуть назад.

Я перехожу к весам, когда телефон вибрирует – звонит Лэнс.

Я сбрасываю вызов. С другим мужчиной, не из нашей семьи, сейчас было бы неплохо поговорить, но рядом с ним мне хочется жить так же, как он. Когда я вижу, как он счастлив, и при этом ничем не может помочь, я думаю, что влюбиться в кого–то помоложе – неплохая идея. Он хочет, чтобы у меня здесь была женщина. Чтобы я влюбился и остался.

Я поднимаю гантель, сгибая руку снова и снова.

Не прикасайся к ней больше. Не прикасайся. Не смотри.

Она красивая, нежная и светлая. Она замечает мелочи, будто они завернуты в шоколад. Она – мой оазис, и я отчаянно нуждаюсь в нем. Отчаянно нуждаюсь во всем, что она собой представляет, но принимаю дерьмовые решения, как будто мне столько же лет, сколько ей.

Потому что она заставляет меня надеяться на будущее.

Она заставляет меня думать, что ничто другое не имеет значения.

Я кусаю губы, и воспоминания о ней согревают мое тело.

Не смей, блять, прикасаться к ней больше. Я не хочу стать для нее плохим воспоминанием.

Я делаю рывок рукой со слишком большой силой, и гантель улетает через мое плечо. Обернувшись, я вижу, как она с грохотом падает на ковровое покрытие, а какой–то мужчина успевает отдернуть ногу в последний момент.

– Черт, – выпаливаю я, подбегая к нему. – Прости. – Я поднимаю гантель. – Ты в порядке?

Джентльмен с проседью на висках даже не сбивается с ритма. Он продолжает тянуть рычаг тренажера, ухмыляясь мне через плечо.

– Мне стоит польститься? – спрашивает он.

– А?

Затем его глаза опускаются на мои штаны, и я смотрю вниз, видя чертов стояк, который снова начал пробиваться при мысли о Куинн.

Я отворачиваюсь. Сукин сын.

– Шучу, – кричит он вслед. – Я знаю, кому это, наверное, адресовано. Видел тебя на днях, ты тренировался здесь с ней.

– С кем?

– С Куинн Карутерс, – говорит он. – Местным пекарем.

Я резко разворачиваюсь. Кто этот парень? Зеленые глаза сверкают на фоне слегка обветренной кожи и пятидневной щетины. Может быть, на десять лет старше меня, но он в хорошей форме. Я его не узнаю. Мэдок, должно быть, знает его. Он знает всех.

Заметил ли он что–то между мной и Куинн?

– Это не… – запинаюсь я. – Это не то…

– Приятно тренироваться здесь так поздно, правда? – перебивает он меня. – Пусто, тихо, никаких лишних глаз…

Я хмурюсь.

Он снова улыбается мне.

– Когда у тебя есть особенное место, хочется оставить его только для себя. Я прав?

Я замираю. Похоже, мы говорим вовсе не о спортзале.

Он отпускает рычаг, берет полотенце и подходит ко мне.

– Хотя я не против делить это место с тобой, – говорит он, жестом указывая на мои штаны. – До тех пор, пока ты держишь эту штуку подальше от гребаных душевых.

Понятия не имею, что он несет, но я выдавливаю смешок на его последнюю шутку. Перед уходом я протягиваю ему руку.

– Лукас Морроу, – представляюсь я.

– Дикон, – говорит он, пожимая мою руку. – Доран.

Я киваю. Никогда о нем не слышал. Может, он всё–таки не знает семью Куинн.

– До встречи.

И я запрыгиваю на беговую дорожку, твердо намереваясь не слезать с нее, пока не устану настолько, что не смогу думать ни о чем, кроме как о дыхании, не говоря уже о трусиках, которые все еще лежат в моей постели.

Сидя за рабочим столом на кухне в своей мастерской, я листаю дневник Уинслет, пытаясь сосредоточиться на чем–то, кроме Лукаса.

Я не признаюсь ему в этом, но прошлый вечер понравился мне не только из–за оргазма. Он снова стал мне близок – так, будто он все еще принадлежал мне, как в детстве. Все иначе, но нас по–прежнему двое. Он присматривает за мной. Потакает моему любопытству и моей жажде знаний, хранит это в секрете... вот только теперь мы взрослые, и мне нужно нечто большее.

О боже. Я не ненавижу его так, как говорила.

Просто мне хочется, чтобы его внимание не выбивало меня из колеи. Половину времени я словно натыкаюсь на стену, а вторую половину он нежен, как дуновение ветра.

Тяжело выдохнув, я заставляю глаза сфокусироваться на дневнике. Я увижу его позже, а «думать» о нем буду сегодня вечером, когда останусь одна.

Я листаю страницы, пытаясь вычислить хоть какую–то хронологию по зацепкам.

Записи Уинслет похожи на те, что я делаю в своих блокнотах, но они не выстроены в хронологическом порядке. Мы обе не рассказываем истории.

Я составляю списки.

А она выплескивает ярость в виде отдельных мыслей, будто она заперта глубоко в собственной голове и даже не знает собственного языка.

Между каракулями, заметками и нарисованными от руки картами появляются пустые страницы. Синяя ручка, в которой закончились чернила, сменяется карандашом, маркером или перьевой ручкой, но позже снова появляется в дневнике.

Но почерк везде один и тот же. Я переворачиваю страницу, вижу перевернутый текст и, нахмурившись, поворачиваю тетрадь, чтобы прочитать. Похоже, она хватала дневник в припадках, открывала на первой попавшейся странице и выплескивала эмоции там, где находила место.

Единственные моменты, когда она проявляет хоть какое–то подобие контроля – это когда она рисует. Машины – общая тема. Черно–белые иллюстрации автомобиля под водой. Еще одна: шарф, свисающий из багажника, пока чья–то рука приоткрывает крышку. Черный пиратский флаг средней школы Шелбурн–Фоллз украшает край ткани прямо перед кисточками. Это ее шарф? Или она пытается сказать, что машина принадлежала Пирату? Если бы они планировали сбросить кого–то в реку (особенно своего), они бы не оставили улик в машине.

Там есть рисунки и второго автомобиля. Я переворачиваю страницу и расширяю глаза от удивления: набросок черного «Доджа» 72–го года – того самого, что преследовал меня той ночью.

Дождь разбивается о лобовое стекло, машина мчится по безлюдной лесной дороге; с простой растушёвкой это выглядит как кадр из комикса. Вокруг сцены парят слова:

– Спасибо, что подбросил, – кричит Аро, хлопая дверью машины Джареда.

Я быстро выбираюсь наружу и спрашиваю:

– Он тебя обидел?

Она останавливается, и я смотрю на нее через крышу автомобиля. Дрю обожал женщин, и потребовалось много времени, чтобы понять – ему нравятся совсем юные.

Аро поворачивается, и я заставляю себя не смотреть вверх на ступеньки, где стоит Куинн. Дрю бы дорого отдал, чтобы увидеть меня сейчас – теряющего голову из–за девчонки на двенадцать лет младше.

– Он причинял боль другим, – говорит Аро.

Она с трудом встречается со мной взглядом. Из того немногого, что я узнал о ней, я понял: она не боится говорить то, что нужно. Но больше она ничего не сообщает. Она не хочет ворошить прошлое, и, честно говоря, я ей за это благодарен. Мне было бы тошно это слушать.

Она подходит ближе к машине и понижает голос, пока Куинн медлит у своей двери, вероятно, гадая, чем мы тут заняты.

– Я знаю, почему ты уехал, – говорит она. – Все здесь знают, так что лучше расскажи ей сам, пока кто–нибудь другой не объяснил это на свой лад.

Я поднимаю глаза на Куинн. Она отворачивается и начинает отпирать дверь.

– А еще я знаю, что ты ненавидишь то, во что превратилась Грин–стрит, – продолжает Аро. – Так что даже не думай снова сваливать. Теперь на тебе лежит ответственность.

– Я знаю.

Грин–стрит пустила корни в Шелбурн–Фоллз – и в семьи Трентов и Карутерсов – чего я не учел, когда уезжал. Мне нужно избавиться от Хьюго Наварре и Дрю Ривза. Когда те, кого я люблю, будут в безопасности, я всё расскажу Мэдоку.

Аро разворачивается и идет по улице, маша рукой Куинн:

– Увидимся завтра!

Куинн машет в ответ и ныряет в дом, чтобы переодеться для спортзала.

Оглядывая Нок–Хилл, я замечаю парикмахерскую через дорогу. Вчера, когда я устанавливал камеры у дома Куинн, я видел, что она работает. «Сэмсон Флетчер» одно из немногих заведений, которые еще функционируют. В Уэстоне есть два ресторана, заправка, школа и еще кое–что по мелочи, но в целом ничего особенного. Даже собственной полиции нет.

Вот почему Дрю так долго удавалось все скрывать. На самом деле он не давал полиции вернуться сюда, вероятно, убедив Шелбурн–Фоллз взять на себя ответственность, чтобы укрепить свои позиции.

Мне нужно снова поговорить с Фэрроу.

Но сначала мне нужно несколько минут наедине с Куинн. Я смотрю на ее входную дверь, из окон льется теплый свет.

Она не захочет слушать извинения, да мне и в голову не пришло бы извиняться вчера вечером. Удивительно, как по–разному всё выглядит при свете дня. Будто чувство вины отходит на задний план, когда садится солнце.

Я установил камеры у неё дома без разрешения, постоянно подвергал сомнению её решения, не говоря уже о том, что опозорил её, вломившись вчера на вечеринку. Я мог бы заявить, что просто беспокоился о ней или что от старых привычек трудно избавиться, но правда в том, что я не хочу видеть её с кем–то другим, хотя и не могу заявить на неё права. Это полное дерьмо.

Мимо проезжает машина, я забираюсь обратно на сиденье и чуть прибавляю звук радио.

Но тут я замираю, осознав, что только что увидел.

Я высовываю голову в окно, глядя вслед проехавшей машине. У неё не горели фары.

Она подъезжает к знаку «Стоп», вспыхивают стоп–сигналы – но габариты не горят – и машина медленно поворачивает налево. Так медленно, словно она на охоте.

Дрю. Может и нет, но вполне возможно.

Я хватаюсь за руль, готовый сорваться в погоню, но пассажирская дверь открывается, и Куинн садится рядом со мной.

Я замираю, вспомнив, что мы должны ехать в зал. Я не могу просто бросить её и уехать. И я не могу преследовать кого–то с ней в машине, подвергая её опасности.

Вместо этого я включаю первую передачу, наблюдая в зеркало, как тот автомобиль исчезает, и отъезжаю от обочины. Я внимательно слежу за обстановкой, пока мы покидаем Уэстон. Она следила за нами досюда?

Может, это пустяки. Но мне придется присматривать за ней так же, как и за тем «Траверсом». На всякий случай.

Мы переезжаем мост, и когда нервы немного успокаиваются, я замечаю, что не слышал от Куинн ни звука с тех пор, как она села в машину. Я кошусь на нее: жилка на шее напряжена, она смотрит в окно. Мне хочется коснуться её: провести тыльной стороной пальца по затылку – но она не смотрит на меня, и я боюсь, что она отпрянет. Я опускаю руку.

По радио играет «Drive», мягкая, чувственная мелодия наполняет салон, а ветер перебирает выбившиеся пряди у её лица.

Я писал ей раньше, чтобы узнать, не хочет ли она потренироваться сегодня, и, к счастью, она согласилась.

– Куинн...

– Я не хочу разговаривать, – спокойно говорит она.

Голос нежный, ровный. Но яснее и быть не могло.

Я снова перевожу взгляд на дорогу, чувствуя себя еще более паршиво. Неужели она чувствует себя дерьмово из–за вчерашнего? Из–за того, что я трогал её? Черт.

Почему я не уехал три дня назад, как должен был? Я всё испортил. Всё. Ей приходится строить догадки, потому что я ничего ей не рассказываю. Кто знает, что у неё в голове?

Трахнул бы я её вчера, будь она кем–то другим? Будь она просто очередной девушкой, встреченной мной, с её любопытными вопросами, заразительной улыбкой и детским восторгом от мелочей?

Нет. В первый раз я бы не стал её просто трахать. В первый раз я бы действовал медленно, смакуя каждую секунду, будто это пища, которую я могу пробовать на вкус, вдыхать и поглощать. Я бы зацеловал каждый сантиметр, едва отрываясь от её тела, чтобы вдохнуть.

В следующий раз мы бы уже трахались. На кухонном столе. На диване. У стены. В машине.

Я прижимаю свой член рукой, бросаю злой взгляд в окно и переключаюсь на четвертую скорость. Будь на её месте кто–то другой, кроме Куинн, я бы, может, и чувствовал вину из–за разницы в возрасте, но не настолько, чтобы остановиться.

Я подъезжаю к спортзалу, паркуюсь через дорогу, и мы выходим, направляясь к входу.

Просто дай ей немного пространства, – говорю я себе. Зайдем внутрь, выпустим пар на дорожке, и напряжение спадет. Если я буду терпелив, мы снова станем друзьями.

Но как только мы входим, я вижу всех троих её братьев – они идут мимо стойки регистрации с ракетками в руках. Черт побери!

Мэдок звонил мне сегодня, а я просто проигнорировал звонок. Наверное, он хотел позвать меня с ними. Черт.

Я просто хотел побыть с ней вдвоем. Я смотрю, как она отмечается и берет полотенце, и собираюсь пойти за ней.

Но тут через вестибюль проходят еще и Ной, Фэрроу, Дилан и Хантер.

Я стискиваю зубы.

Дилан сгребает Куинн в охапку, игриво покачивая из стороны в сторону, прежде чем отпустить.

– Идем на велотренажеры, если хочешь с нами.

Куинн обращается к Фэрроу:

– Я думала, ты не занимаешься кардиотренировками.

– Моя выносливость – это то, о чем можно только мечтать, – дразнит он, проходя мимо нее своей дурацкой, самоуверенной походкой. – Завтрашние трусики уже мокрые.

Что, прости? Я делаю шаг вперед.

– От пота, – уверяет меня Фэрроу, делая лишний шаг назад. – Я это имел в виду.

Ага, блять.

Он разворачивается и следует за Дилан в комнату, Ван дер Берг ворчит ему вслед:

– Ты вообще можешь заткнуться, блять?

– Когда мой рот занят.

Ной качает головой, и я представляю ухмылку Фэрроу, когда они оба исчезают за дверью.

Куинн поворачивается ко мне, её грудь вздымается.

– Ну что ж... – Она слабо улыбается. – Спасибо, что подвез.

Она направляется к лестнице, вероятно, на беговую дорожку. Я хочу пойти за ней, но тут появляется Джаред.

Он подходит к ней, вскинув бровь:

– Мы доверяем твоим решениям. – Он усмехается, Мэдок и Джекс стоят позади него. – Но приятно знать, что в деле участвует еще один взрослый.

Он бросает на меня взгляд, думая, что Куинн живет со мной в доме, и ему даже в голову не приходит беспокоиться. Я потираю затылок.

Джекс захватывает сестру в «замок»:

– Ты думала, что повеселишься этим летом, да?

Джаред и Мэдок посмеиваются, пока Куинн пытается вырваться, пока наконец не наносит брату удар в живот. Он рычит, отпуская её, и все снова смеются.

Она смотрит на меня и произносит:

– Они думают, что ты священник. – Она пронзает меня острым взглядом. – А ты священник?

Сердце начинает колотиться. Я знаю, что она намекает на прошлую ночь, и единственное, что удерживает её от того, чтобы сделать меня мишенью для кулаков её братьев – это выбор слов.

Я сохраняю ровный тон:

– Для тебя – да.

– Но ты собираешься повеселиться этим летом?

Мой член дергается, братья прислушиваются к каждому слову. Они увидят это по моему лицу. По моему дыханию.

Я держу голос ровным:

– Это не твое дело.

Я здесь взрослый.

Мэдок притягивает её к себе, целуя в макушку:

– Границы, малявка.

Она сверлит меня взглядом, а я слегка улыбаюсь – так, чтобы видела только она.

Она может рассказать им, что между нами было, но и я могу. Про то, как она ласкала себя на моей кровати, как сняла квартиру рядом с Фэрроу Келли и поила алкоголем своих несовершеннолетних племянников.

Она сдергивает полотенце с плеча и топает вверх по лестнице на второй этаж.

– Уходим в девять! – кричу я ей вслед.

Я хочу пойти за ней, но это будет выглядеть подозрительно.

– Спасибо, что помогаешь, – говорит мне Мэдок. – Прости, что меня почти не было рядом. Ты как сам?

Я смотрю вверх, провожая её взглядом.

– Нормально.

Он поднимает ракетку:

– Партию?

– Думаю, я лучше побегаю.

Я направляюсь к лестнице, но он тянет меня назад:

– Да ладно тебе, нам нужен четвертый.

И я закатываю глаза, потому что до сих пор не могу сказать этому парню «нет». Будто боюсь, что он расплачется или типа того.

Следуя за ними на корт, мы с Мэдоком встаем сзади, а Джаред и Джекс – спереди. Мэдок подает, мяч с грохотом ударяется о стену и отскакивает к нам, эхо разносится по всему залу.

– С ней всё в порядке? – спрашивает Мэдок, кряхтя при ударе. – Возвращается вовремя, высыпается?

– У неё куча энергии. – Я бегу за мячом. – Вечно куда–то подрывается.

– Она тебя бесит? – шутливо спрашивает Джекс.

Мы обмениваемся ударами. Джаред ловит мяч, Мэдок снова гасит.

Она определенно меня бесит. Но так, как я не могу им рассказать.

Я прыгаю за мячом:

– Она всё такая же… какой была всегда.

Я не знаю, что сказать. После прошлой ночи и той странной машины, от которой веяло настоящим преследованием, я не могу соображать.

– Да, родители хорошо постарались. – Мэдок жадно хватает воздух. – Она лучшая из нас. Выросла в достатке, но ничего не принимала как должное.

Наши глаза встречаются, прежде чем он делает очередной удар.

– Она никогда не рискнет тем, что у неё есть, ради чего–то призрачного, что кажется лучше, – говорит он мне.

Я замираю, и мяч пролетает над моей головой. Мэдок кривится и идет за ним.

Хорошо там, где нас нет – вот что он имеет в виду.

Куинн знает, как ей повезло. Этот урок не помешал бы и мне много лет назад, когда я искал себе друзей, которых Мэдок никогда бы не одобрил.

– Мы не хотим, чтобы она была одна вечно. – Джекс взмахивает ракеткой. – Мы просто не хотим, чтобы она когда–либо узнала, какими ужасными могут быть люди.

Я дергаю головой вправо–влево, разминая шею. Но ведь люди, которых ты любишь больше всего, могут ранить сильнее всех. Он должен это знать. В любви она будет страдать так же, как и во всём остальном.

– Так какой план на завтра? – спрашиваю я, отбивая мяч и нуждаясь в смене темы.

Мэдок прыгает, промахиваясь: – Парад в десять, – рычит он, – обход точек барбекю, начинаем с Игл–Пойнт в полдень, фейерверк в девять.

– Во сколько мне вставать? – ворчит Джаред.

Я сжимаю ракетку.

– В пять утра, – отвечает Мэдок.

– Черт.

Джекс хохочет.

Я не смеюсь. Опускаю руку, позволяя мячу снова пролететь мимо. – Парни, я не в настроении сегодня. Прости, Мэдок, – говорю я ему. – Мне надо на дорожку или типа того.

Мне нужно уйти отсюда и прочистить мозги. Мне нужна тишина.

– Аминь. – Джекс разворачивается и идет мимо меня, как будто думал о том же самом. – Пойду проплыву пару кругов.

Джаред идет за братом:

– А я домой, на кардио.

Я выхожу следом за ними, Мэдок кричит нам вслед:

– Я думал, вы любите ракетбол!

Я сам удивляюсь своей улыбке. Я люблю их, хотя мне и жаль, что никто из нас не в настроении потакать его затеям. Наконец–то я чувствую себя дома.

– Увидимся завтра! – кричу я ему в ответ. Ни свет ни заря.

Выйдя на дорожку, я засекаю время и начинаю бежать. Держу ровный, медленный темп, круг за кругом пролетают незаметно. Куинн крутит педали на велотренажере и один раз встречается со мной взглядом.

Но больше не смотрит. Каждый раз, когда я прохожу мимо, она погружена в музыку или тренировку, и я оставляю её в покое.

Спортзал постепенно пустеет, и когда я прохожу мимо нее в очередной раз, её уже нет на тренажере. Я нахожу её у тренажеров для ног: она смотрит кулинарное шоу по телевизору во время подхода.

Всё еще учится. Вечно любопытная. Она сидит на тренажере для сгибания ног, но не работает, всё её внимание приковано к шоу по украшению тортов. Глаза широко открыты. Губы слегка приоткрыты. Я сглатываю, не в силах не смотреть на неё. Она прекрасна. Просто смотреть на неё – уже удовольствие. И то, что она говорит... всё это складывается в этот «мир по версии Куинн», в котором мне нравится жить.

Я ни за что, мать твою, не оставлю её жить в одном городе с Хьюго Наварре и Грин–стрит. Она остается. Они уходят.

– Лукас.

Я замедляюсь и поднимаю голову: у края дорожки стоит женщина в черном поло «Астрофизика» и черных шортах. Тяжело дыша, я подхожу к ней и останавливаюсь. Узнавание происходит почти мгновенно.

– Сара?

Рыжеватые волосы, красиво вьющиеся, голубые глаза и веснушки – она все такая же, как и раньше. Бывшая девушка.

Она улыбается, и я напрягаюсь, собираясь обнять её, но не делаю этого. В последний раз, когда мы разговаривали, она сказала, что моя жизнь будет дерьмом, и швырнула в меня молочным коктейлем, который разлетелся по всей машине.

Глядя на её бейдж, я вижу, что она здесь работает.

– Слышал, ты вышла замуж, – говорю я, пытаясь отдышаться.

– Да. – Она говорит мягко. Гораздо добрее, чем в прошлый раз. – Не сложилось.

– Мне жаль.

– Век живи – век учись. – Она осматривает меня с ног до головы. – Рада тебя видеть.

Я игриво склоняю голову:

– Правда?

Она отмахивается:

– Ой, с тех пор много воды утекло. Я подостыла, – подначивает она. – И повзрослела. А ты?

Мы расстались по моей вине. Она мне нравилась, но я не любил её. Я не хотел больше тратить её время. Но теперь...

Я издаю безрадостный смешок:

– Мы никогда не оказываемся там, где планировали быть к определенному возрасту, верно?

Она хмурится:

– Это точно. Нас об этом не предупреждали.

Это уж точно.

Она была милой. Нам было весело. Я причинил ей боль, но знал, что это было правильное решение. Но теперь... нас обоих помотала жизнь.

– Дети есть? – спрашивает она.

Я качаю головой:

– Нет. А у тебя?

– Нет. – Она облизывает свои губы, слегка подкрашенные оранжевым блеском в тон рыжим волосам. – Женат?

Я снова качаю головой.

– Ты вернулся насовсем? – спрашивает она.

– Сейчас я работаю за границей, – отвечаю я. – Просто приехал домой по семейным делам.

Я перевожу взгляд на Куинн: она переключает канал, её шорты и спортивный топ открывают взору сияющую кожу и каждый изгиб её бедер. Какой–то парень стоит неподалеку, поглядывая украдкой.

– О чем–то задумался? – спрашивает Сара.

Я снова смотрю на неё, расплываясь в улыбке.

– Я никогда не умел расслабляться.

– Я помню.

Да уж, уверен, она помнит.

Она достает планшет и что–то пишет на визитке. Протягивая её мне, говорит:

– Я также помню, как сильно ты любил выпускать пар.

Я беру карточку и вижу на обороте её адрес.

– Я дома каждую ночь после десяти, – говорит она мне. – Ключ под ковриком.

Что–то сжимается у меня в груди, и я вскидываю на неё глаза – этот легкий игривый блеск в её взгляде в точности такой же, каким я его помню.

Она уходит, бросая на меня прощальную улыбку, и у меня внутри всё переворачивается, а во рту становится сухо, как в пустыне.

Она не позвала меня на свидание. Не дала свой номер. Просто: «вот ключ, приходи после десяти». Много ли найдется одиноких мужчин, которые откажутся от предложения хорошего траха без обязательств?

Я иду к фонтанчику и жадно пью воду.

Было бы полезно пойти к ней. Я всё еще на взводе после вчерашнего, мне нужна разрядка. И мы оба старше, немного циничнее и готовы принять час бегства от реальности таким, какой он есть. Ей плевать, люблю я её или нет.

Я бы никогда не смог использовать Куинн для такого бегства.

О, Куинн...

Моя Куинн.

Я резко выпрямляюсь, сглатывая, и натыкаюсь на кого–то.

– Прошу прощения, – говорю я.

– Не обращай внимания.

Я отстраняюсь и вижу того самого чувака со вчерашнего вечера. Как его звали? Дикон?

Но он не идет к фонтанчику, а просто прислоняется к стене, глядя на меня. Я собираюсь уйти, но прохожу всего два шага, понимая, что он продолжает пялиться.

Он что, следит за мной?

– Что тебе нужно? – спрашиваю я.

– Просто смотрю.

Я поворачиваюсь к нему, расправляя плечи.

– Ты кто такой, черт возьми?

Но он переводит взгляд на Куинн, на мгновение погружаясь в свои мысли, и мне это совсем не нравится. Я делаю шаг, чтобы закрыть ему обзор, но он заговаривает первым:

– Она похожа на одну мою знакомую, – бормочет он. – Которой больше нет.

Я смотрю на Куинн: она откладывает штангу и поправляет хвост.

– Тебе придется «упиться» ею, – говорит он мне.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

– Куда бы ты ни поехал, – продолжает он, – кого бы ни встретил и сколько бы времени ни прошло, ты будешь хотеть её, когда она будет с кем–то другим. Когда ей будет тридцать. Когда ты будешь в одной комнате с ней... Ты будешь хотеть её, пока не насытишься ею сполна.

Что за херня?

Но мой взгляд снова невольно тянется к Куинн – всего на миг.

Неужели это правда?

Она начинает прыгать через скакалку, её хвост подпрыгивает, и годы впереди начинают выстраиваться в голове. Её карьера идет в гору. Моя работа в Дубае всё больше напоминает тюрьму. Кто–то другой ложится в постель рядом с ней по ночам. Я получаю её приглашение на свадьбу по почте... Стою рядом с ней в комнате и смотрю, как кто–то другой делает её счастливой.

Я не замечаю, когда этот парень уходит, но когда прихожу в себя – его уже нет.

Я оглядываюсь и вижу, как он исчезает за дверью, которая, кажется, не предназначена для клиентов. Кто он, черт возьми, такой?

Глядя на часы, я вижу, что уже почти девять. Мне нужно поговорить с ней, и здесь я этого сделать не смогу. Никто не сядет к нам в машину, когда я повезу её домой. Никто не потащит меня пить. Мне нужно с этим разобраться.

Спустившись вниз, я захожу в раздевалку, беру полотенце, раздеваюсь и иду в душ. К счастью, зал пустеет, и я один. Надеюсь, того психа здесь нет. Он странный, а я не хочу, чтобы меня беспокоили.

Я провожу рукой по голове, смывая пену.

Он странный, но он знает. И если это видно незнакомцу, то Мэдок, Джекс и Джаред не замечают этого только потому, что не хотят замечать. Кто–то из них должен отвезти её домой сегодня. «Упиваться» ею – не выход. Мне нужно вытравить её из себя.

Закончив мыться, я выключаю воду, вытираюсь и оборачиваю полотенце вокруг талии. Выхожу из душа и иду обратно в раздевалку. Но как только я подхожу к своему ряду, я вижу, как Куинн копается в моем шкафчике.

Я бросаюсь к ней.

– Что ты делаешь?

– Забираю машину брата, – огрызается она. – Найдешь другой способ добраться домой.

Я подлетаю и хватаю её за запястья, убирая её руки от своих вещей. Но когда она вскидывает на меня глаза, я вижу румянец на её щеках и то, как напряжена её челюсть. Она в ярости.

Я вдыхаю, пытаясь сдержать всё то дерьмо, что закипает у меня в груди.

– Ты видела меня с Сарой.

Я не пытался заставить её ревновать...

Нахмурившись, она выплевывает:

– Видела тебя с кем? – и выхватывает что–то из моего шкафчика, швыряя в меня визитку. – О, ты про это? Мне плевать.

Визитка Сары падает на пол, я на мгновение закрываю глаза. Может, позлить её еще сильнее и сказать, что я запомнил адрес с одного взгляда? Мне не нужна эта чертова карточка.

Но нет. К своему стыду, я почти в восторге. Она следит за мной так же пристально, как и я за ней, и мы оба в полной заднице.

Она ищет ключи от «Мустанга» Джареда.

– Я больше не хочу о тебе думать.

Я знаю.

– С меня хватит. – Её голос дрожит от слез, которые она не дает себе выплакать. – Я просто хочу быть свободной.

И я действую. Не знаю, головой я соображаю или инстинктами, но я хватаю её и притягиваю к себе. Глядя в её темно–карие глаза и на розовые губы, распухшие от того, что она их кусала, я шепчу:

– Ты – единственная, о ком я думаю.

Я впиваюсь в её губы, целуя малышку Куинн впервые по–настоящему, и не могу остановиться. Кожа такая нежная, что её хочется съесть... О боже. Она стонет, и я обхватываю её талию одной рукой, прижимая к себе, а другой держу её за лицо. Я целую её снова и снова, наклоняя голову и проникая глубже. Черт. Я впиваюсь пальцами в её бедро и прижимаюсь к ней, пробуя ее на вкус.

И она отвечает мне тем же, сжимая мою талию и жадно отвечая на поцелуй.

Я прижимаю её спиной к шкафчикам, открываю глаза и оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. Моё тело пронзают тысячи электрических разрядов, и любые доводы рассудка тонут в этом жаре.

Я говорю ей:

– Я не могу перестать смотреть на тебя и хотеть прикоснуться...

– Я хочу чувствовать свою кожу на твоей, – всхлипывает она.

Вместе мы стягиваем её спортивный топ через голову, и я сжимаю её грудь ладонью, пока она снова прижимается ко мне.

– Она предложила мне перепихнуться, если мне нужно выпустить пар, – тяжело дышу я между поцелуями, прежде чем впиться в её шею.

– Но ты хочешь выпустить пар со мной, – говорит она.

Да. Куинн – единственная причина, по которой мой мозг и тело на взводе. Подходит только она.

Я начинаю стаскивать её шорты.

– Твоя семья здесь.

– Мне плевать.

Я не собираюсь трахать её в мужской раздевалке. Но мне нужна разрядка. Мне нужно её почувствовать.

Она сбрасывает шорты, оставаясь почти голой в своих стрингах, и я подхватываю её, позволяя ей обвить меня ногами. Она стонет снова и снова, осыпая моё лицо поцелуями.

Боже, я больше ни о чем не могу думать. Она такая невероятная на ощупь. Как дом.

– Мне нужно в душ, – шепчет она.

Мне стоит отвести её в душевую кабинку – подальше от глаз и под шум воды. Но её будет трудно удержать, если она будет мокрой. Я знаю, чего я хочу.

– Не сейчас.

Я сажусь на широкую скамью в центре ряда и позволяю ей оседлать меня, а сам срываю с себя полотенце. Опираясь на руку, другой я обхватываю ее за талию, и она начинает тереться об меня. Твердый, как камень, член трется о ее мокрые трусики.

Она наклоняется, двигаясь быстро и яростно, и целует меня.

– С тобой я в безопасности. Покажи мне, что тебе нравится.

Я стону, откидывая голову назад, когда она прикусывает мою шею.

– Мне нравишься ты.

Впервые почти за десять лет я теряю рассудок от желания. И кто–то хочет меня. Приятно снова чувствовать силу в своих руках. Страшно, что её семья меня просто прикончит, но я хочу её больше, чем боюсь их.

В животе разливается жар, и я слегка толкаюсь вверх, вжимаясь членом в тонкую ткань её трусиков.

– О боже. – Она двигает бедрами быстрее, её клитор снова и снова проходится по моему члену. – Не останавливайся.

Она прижимается ко мне лбом и скачет на мне.

– Ты знаешь, что делать, – тяжело дышу я. – Вот так.

Немного отклонившись назад, она делает резкие толчки, её оргазм нарастает, дыхание сбивается. Я не могу оторвать глаз от её груди, подтянутого живота и того, как она двигается на мне.

– Ты можешь просто отодвинуть трусики и войти в меня, – подначивает она.

Черт...

Я рычу, чувствуя приближение оргазма. От одной мысли о том, какая она тугая и горячая, у меня кружится голова.

Я подаюсь вперед, сжимая её бедра обеими руками и проводя кончиком языка по её челюсти. Так, мать твою, горячо. Пожар разливается по телу, приливая от каждой конечности к самому центру.

– О боже, – выкрикивает она. – Я хочу чувствовать тебя внутри. Пожалуйста, Лукас. Это так хорошо.

Я знаю, малышка. Я тоже хочу заполнить тебя до краев. Но не здесь.

Она снова откидывает голову, вскрикивая так громко, и я не останавливаю её, потому что не могу. Я рычу, зажмурившись, вывожу член из–под неё и делаю несколько резких движений рукой, изливаясь прямо ей на живот.

– О, детка. – Я жадно хватаю воздух. – О боже.

Она делает еще несколько движений бедрами, содрогаясь в оргазме, а я просто смотрю на свою сперму на её коже, стекающую на её трусики.

Черт возьми.

Я притягиваю её к себе и впиваюсь в её губы, не чувствуя ни капли чертовой вины.

Мы целуемся какое–то время, пока она наконец не издает тихий звук, отстраняясь, чтобы вдохнуть.

– Спасибо, – говорит она.

Я целую её в губы, в нос, в лоб, провожу большим пальцем по соску.

«Упиться» ею.

Я чувствую себя опустошенным, но не пресыщенным. Нам придется это повторить. И не раз.

Она снова прижимается лбом к моему, улыбаясь мне.

– Я хочу съесть замороженный йогурт внизу, прежде чем ты отвезешь меня обратно в Уэстон, – тяжело выдыхает она. – Иначе я расскажу братьям, насколько крутое у меня на самом деле лето.

Я вскидываю бровь. Но тоже улыбаюсь. Ну, этого мы допустить не можем, верно?

Вчерашняя жара все еще согревает тротуар, наполняя предрассветный воздух дурманящим ветерком, который напоминает мне о вчерашней раздевалке. Там было влажно от его душа, а его кожа – особенно шея – была словно огненное одеяло. Я могла попробовать его на вкус.

Я проезжаю по мосту и в темноте направляюсь к Шелбурн–Фоллз, отпустив руль. Я вытягиваю руки, балансируя на велосипеде с рюкзаком за спиной.

Он поцеловал меня.

Я выдыхаю смешок, не в силах сдержать его. Он целовал меня так, будто не мог остановиться.

Его руки были такими сильными, и они оставили синяки на моих бедрах. Я смотрю вниз на левую ногу, вижу фиолетовый след, и осознаю, что совсем не против. Я знала, что он не сделает мне больно, и знала, что он остановится, если я попрошу, но я позволяла ему сжимать меня, держать в объятиях, потому что мне казалось, что он хочет привязать меня к себе, чтобы никогда не расставаться. На несколько минут это чувствовалось именно так.

Мои губы припухли, и за те несколько часов, что прошли с тех пор, как он поцеловал меня на ночь и отвез домой, я думала не столько о том, каким твердым он был, сколько о его поцелуях и о том, как хорош был оргазм.

Он вытерся о мой живот, но я не стала стирать белье. Не уверена, что когда–нибудь постираю. Утром он проснется с чувством вины и позже будет вести себя как придурок, но у меня останутся эти трусики как напоминание о том, что он кончил из–за меня, и неважно, как сильно он будет пытаться все испортить.

Подъезжая к центру города, я оглядываюсь через плечо. За моей спиной тихая и туманная улица. Светятся фонари на крыльце, деревья качаются на ветру, вдоль обочин стоят машины, пустые и темные. Я не вижу облаков над головой, но чувствую их запах. День обещал быть ясным, так что, надеюсь, так и будет.

Проносясь по Хай–стрит, я собираюсь свернуть налево, чтобы объехать здание и зайти сзади, но у моей входной двери кто–то ждет. Я узнаю миссис Джеймисон.

– Доброе утро! – кричу я.

Она машет рукой, и явно рада меня видеть.

Я замедляюсь и спрыгиваю с велосипеда, качу его по тротуару и достаю ключи.

– Спасибо, что пришли так рано, – говорит она.

– О, без проблем, – я отпираю магазин. – Дел полно, я бы все равно уже встала.

Оставив табличку «Закрыто» повернутой наружу, я придерживаю дверь открытой, чтобы она могла вынести свой заказ.

Шелби Джеймисон замужем за человеком, с которым когда–то встречалась Тэйт, жена моего брата. Для Джареда это всегда болезненная тема, хотя Бен отличный парень и оставляет моему персоналу хорошие чаевые. Ему потребовалось много времени, чтобы найти свою половинку, но теперь у них четверо детей, и они прекрасные клиенты. Мне нравится любой, кто заставляет Джареда нервничать.

Я паркую велосипед в стороне и впускаю её внутрь.

– У тебя есть расписание маршрута? – спрашивает она.

– Прямо здесь, – я хлопаю по прилавку, к которому приклеено расписание празднеств. – Игл–Пойнт, дом мэра, Хай–стрит, лагерь «Блэкхок» и Фоллзтаун.

Я выучила этот «Барбекю–марафон» наизусть, потому что поставляю еду на две остановки. Открыв холодильник на кухне, я захожу внутрь и достаю с полки один из её заказов.

– Твой брат будет развозить выпивших на автобусе? – кричит она.

– Конечно, – я выношу капкейки и поднос с мясными деликатесами и маленькими десертами. – Нужно же проследить, чтобы веселье продолжалось.

– Чудесно, – воркует она, заходя на кухню. – Мы уложим детей спать после уличного праздника и как раз успеем на «Ночной лагерь для взрослых».

Я посмеиваюсь: мне нравится, как мои братья планируют всё так, чтобы взрослые могли вести себя как вечные подростки. Например, Джекс составляет график детских смен в летнем лагере так, чтобы Четвертое июля выпадало между ними. В домиках нет детей, и вместо них развлекаться приходят взрослые.

– Ну, я к тому времени уже буду в постели, – отзываюсь я.

– Тебе уже двадцать один.

Я выношу оставшиеся два заказа из холодильника и ставлю их на стол.

– И я не могу быть пьяной, когда буду готовить вам всем кофе утром, – отвечаю я ей.

– Это верно.

Я приподнимаю крышку подноса с угощениями.

– Куинн, вау! – Она откидывает крышку сильнее, а затем открывает коробку с капкейками. Её глаза загораются; праздничные десерты благоухают фруктовыми ароматами.

– Подождите, это еще не всё, – щебечу я, убегая обратно в холодильную камеру. – Вы взяли помощника?

– О, Куинн, – продолжает она восторгаться. – Это выглядит потрясающе. Слишком красиво, чтобы это есть!

Мое сердце учащает ритм. Обожаю слышать такой тон в голосе клиента.

Я выношу еще одну маленькую коробочку всего с четырьмя капкейками.

– К Бриджит сегодня придет та подруга, у которой аллергия на клубнику?

– Да, но не волнуйся, – она не может оторвать глаз от фруктовых шашлычков. – Я купила другие закуски.

Поставив перед ней маленькую коробку, я приоткрываю крышку и показываю четыре капкейка, идентичных тем, что я уже дала ей. Но эти – для подруги её дочери.

– Без клубники.

Она сияет, рассматривая угощения.

– Как ты узнала?

– Вы говорили, что у неё будет ночевка, так что я догадалась, что придет её лучшая подружка.

– Спасибо, – она выглядит так, будто почти готова расплакаться. – Это сделает их вечер.

Пока я пробиваю чек, её сын подъезжает к обочине, и мы начинаем закреплять коробки на заднем сиденье.

– Спасибо! – кричит она, когда они отъезжают.

Я машу рукой:

– Веселитесь, увидимся позже!

Приезжает Хейли, и мы переносим подносы и коробки с лакомствами в её машину, припаркованную в переулке. С первыми лучами солнца на мой телефон начинают сыпаться уведомления: семьи готовятся к празднику и отмечают меня на фотографиях своих украшенных террас и тортов, печенья и других вкусностей, которые они у меня купили. Хейли берет последние рисовые хлопья и красные, белые и синие макаруны, а я улыбаюсь, просматривая все эти красивые посты в соцсетях.

Слово «стресс» даже близко не описывает всю подготовку, которая потребовалась, чтобы приготовить эти блюда и сладости, а также скоординировать выдачу и доставку в узкое временное окно. И мне придется заниматься этим в каждый крупный праздник, если повезет.

Перспектива расширения в Карнавальной Башне заставляет меня дышать свободнее. Больше холодильных камер, больше кухня, огромный тестомес, больше рабочих поверхностей… И выход на крышу! Сотрудники смогут выходить туда на перерыв подышать свежим воздухом… Я могла бы разбить там сад с травами.

– Готово! – кричит Хейли с улицы.

Она заводит свою «RAV4», а я бегу через кухню, чтобы закрыть переднюю дверь. В этот момент с тротуара кто–то заходит внутрь.

– Здравствуйте, – улыбаюсь я, забирая кассу из регистратора. – Простите, мы закрыты для посещения из–за…

Мое последнее слово затихает, когда я вижу его, стоящего в темном дверном проеме, окутанного тенью. Он стоит неподвижно.

Совершенно неподвижно.

Я слышу пульс в ушах, разглядывая его знакомую фигуру: очертания короткой скульптурной стрижки и идеально сидящий костюм. Как будто для него сегодня не национальный праздник.

Это тот же костюм, в котором он был, когда оставил здесь телефон?

Это с ним я говорила по телефону, когда была внутри Башни?

Его фигура напоминает мне Лукаса – та же широкая, напряженная стойка, словно броня.

Дыхание становится неглубоким, я делаю шаг назад, но замираю. Я хочу знать, кто он.

Обойдя прилавок, я дюйм за дюймом приближаюсь к нему.

Он отступает на фут, и я останавливаюсь.

Электрический ток пробегает по моим рукам, шее и доходит до макушки. Он просто хотел заскочить под видом клиента и незаметно понаблюдать за мной?

Или…

Ему страшно? Судя по тому, что я поняла из «карты убийств», эти братья долгое время жили в тени.

Я бросаюсь к нему, он резко сворачивает вправо и исчезает. Я бегу к двери, но слышу крик Хейли:

– Куинн! Помоги! Капкейки!

Я хватаюсь за дверную раму, удерживая равновесие, и колеблюсь. Смотрю на тротуар – его нигде не видно.

– Куинн!

Я глухо рычу себе под нос. Черт возьми.

Это было глупо с моей стороны, но если бы он хотел причинить мне боль, думаю, он бы уже это сделал.

Схватив дверь, я с грохотом закрываю её и запираю, прежде чем бежать обратно через кухню.

Пора втягивать Хоука. У меня появился сталкер, возможно, даже два, если считать черный «Додж», и я не хочу погибнуть из–за собственного упрямства.

Но я не позволю ему взять всё под контроль. Я напомню ему, что я старше.

Как будто это поможет.

Подбежав к Хейли, я подхватываю верхнюю коробку в стопке как раз перед тем, как она готова опрокинуться, и помогаю ей затянуть ремни, удерживающие груз.

Забрав контейнер, я закрепляю всё остальное, сажусь на пассажирское сиденье и кладу коробку на колени. Мы мчимся к парку.

Проведя быструю мысленную проверку, я вспоминаю все замки, которые закрыла. В Башню он попасть не сможет.

Но всё же… В течение следующих пары часов я беру Хейли или Ноэль с собой, когда мы возвращаемся – просто на всякий случай, – пока мы делаем несколько рейдов, перевозя еду в наш киоск в парке. Другие торговцы тоже обустраиваются, подъезжают фудтраки.

Я с тоской смотрю на них. Фудтрак… Отлично подошел бы для выездных мероприятий, как сегодня, или как мобильная вторая точка. Он мог бы стоять у университета. Или у шоссе, по дороге к летнему лагерю и пешеходным тропам.

Я качаю головой. Мне не хватит и всей жизни, чтобы воплотить все эти мечты. «Просто сосредоточься на том, чтобы сделать «Глазурь» успешной, а свой дом – пригодным для жизни», – говорю я себе. «Хотя бы на ближайшие несколько лет».

Я должна напоминать себе, что не обязана спешить. Мне вообще не следовало этого делать.

В памяти снова всплывает прошлая ночь, и у меня перехватывает дыхание.

Мне это понравилось.

Я была в восторге.

Но всё ощущается не так, как я думала. Точнее, я сама чувствую себя не так, как ожидала. Не было смысла так спешить стать той, кого он захочет, чтобы в итоге превратиться в человека, которого я сама не люблю. Я пропустила все важные этапы взросления, чтобы оказаться здесь, и теперь, когда у меня есть собственное место, я хочу большего.

Для себя.

Только для себя.

Я запираю магазин в последний раз, Хейли уезжает на своей машине, а я вывожу велосипед из переулка на улицу. Почти десять утра, солнце уже припекает. Я достаю кепку Лукаса и натягиваю её, пробираясь на велосипеде сквозь плотную толпу, выстроившуюся по обе стороны Хай–стрит.

Он может быть здесь. Где–то.

Дикон.

Парад только начинается, оркестр наполняет воздух праздничными нотами, все вокруг пестрит красками. Взрываются петарды, подростки прыгают и смеются.

Приподнявшись на цыпочки, я замечаю Мэдока и Фэллон – они сидят на заднем сиденье классического кабриолета. Мой брат сияет, машет рукой и радостно кричит друзьям в толпе. Фэллон, напротив, всегда выглядит так, будто мучается на уроке высшей математики. Я посмеиваюсь про себя. Она молодец, стойко переносит публичность, связанную с тем, что её муж – мэр. Впрочем, она нашла секрет выживания: сосредоточиться на детях. Она улыбается и машет всем малышам, доставая мячики из коробки на заднем сиденье и бросая их детям.

Я вижу еще одну светловолосую голову, и мое сердце замирает, пока я не понимаю, что это всего лишь Хантер. Рядом с ним Кейд. Они проходят мимо, выгуливая свою собаку Танка и разбрасывая футболки в толпу, чтобы пропиарить свое братство. В это время ЭйДжей едет верхом на Дилан, пока они с Аро изображают солдат–повстанцев, в шутку сражающихся с Хоуком – британским солдатом в красном мундире. Они похожи на троицу из «Трех балбесов», подначивающих друг друга и пинающих друг друга под зад.

Я не нахожу Лукаса в толпе.

ЭйДжей бросает конфеты зрителям, Джеймс делает то же самое со своего квадроцикла. А ему разве можно ездить на нем по улице?

Я нахожу Джекса и Джульетту, которые стоят на обочине с одним из братьев Аро, которого они взяли на воспитание.

– Разве это не нарушение техники безопасности? – спрашиваю я, указывая на своего десятилетнего племянника на четырехколеснике.

Джекс стоит позади жены, обнимая её.

– Наверняка.

Я вздыхаю, глядя на все эти телефоны, снимающие происходящее.

– Мэдок изо всех сил старается, чтобы его «отменили».

Только подождите, пока кто–нибудь в интернете не возмутится этим.

– И всё же, его все просто обожают, – говорит Джекс с оттенком гордости. – Что думаешь, дорогая?

Джульетта откидывается на Джекса, подставляя шею под его поцелуи.

– Я думаю, что скоро у нас в кармане будет сенатор.

Джекс смеется, а я снова перевожу взгляд на Мэдока и вижу, как он, словно баскетбольный мяч, забрасывает один из шаров Фэллон в пустую коляску; родители смеются и хлопают, держа малыша на руках.

– Если вы его не обуздаете, – бормочу я, – у вас в кармане будет президент.

Они посмеиваются.

Я – нет.

Они перестают улыбаться, понимая, что я не шучу.

Лицо Джекса вытягивается, а у Джульетты тревожно расширяются глаза.

– Джаред его убьет, – говорит Джекс.

– Фэллон убьет его первой, – отвечает она.

Я продолжаю свой путь, забавляясь. Мы все могли бы пытаться удержать Мэдока, но несчастный Мэдок – это как морское чудовище. Ты не уверен, существует ли оно, но не хочешь выяснять это на самом деле.

Я пробираюсь сквозь толпу, перехожу улицу и сажусь на велосипед. Налегая на педали, я добираюсь до парка Игл–Пойнт; воздух наполнен запахом свежескошенной травы и древесного угля для барбекю. Петарды и ракетницы хлопают и свистят, когда я проезжаю мимо домов, а музыка парада следует за мной, лишь слегка затихая за деревьями в парке.

Я еду по инерции, соскакиваю с велосипеда и, стоя на одной педали, качусь до своего киоска. Коди уже пришла и помогает расставлять угощения, а Хейли пополняет запас салфеток.

– Сегодня я точно сожгу кучу калорий, – шучу я, останавливая велосипед и паркуя его за палаткой.

Люди начинают подтягиваться, пока остальные всё еще заняты установкой сеток и лужаек для игр с детьми.

Я подхожу к Коди.

– Спасибо, что пришла.

Она смотрит на меня сквозь пряди волос, упавшие на глаза, и я быстро оглядываю её одежду. На ней шорты, но сверху висит всё та же поношенная темно–синяя футболка.

– Парад скоро закончится, – говорю я им обеим. – Нас завалят заказами.

– Я только за, – откликается Хейли. – Чем больше чаевых, тем круче будет мой вечер.

Коди ничего не добавляет. Что она делает сегодня вечером? Фэрроу говорит, что Уэстон может появиться, но я их пока не видела.

Я касаюсь руки Коди.

– Присядь.

Я указываю на стул, и она колеблется. Но садится.

Достав расческу из рюкзака, я осторожно беру её длинные волосы и начинаю распутывать кончики, сначала слегка, на случай если она занервничает.

Но Коди не сопротивляется, и вскоре я уже провожу расческой по всей голове. Я расслабляюсь, видя, как её голова немного откидывается назад, а глаза закрываются.

Сделав пробор посередине, я заплетаю две французские косы, закрепив их резинками со своего запястья. Затем я тяну за её синюю футболку:

– Можно?

Она напрягается, но через мгновение кивает. Я осторожно стягиваю её через голову, оставляя Коди в белой майке, которая теперь скорее сизо–серая, чем белая.

Сняв синюю кепку Лукаса, я надеваю её на неё и касаюсь её губ красной помадой Аро.

– Вот так, – я улыбаюсь. – Красный, белый и синий.

Я включаю камеру на телефоне и пытаюсь показать ей результат, но она отворачивается.

Она злится? Она сглатывает, но затем снова смотрит вверх и кивает с едва заметной улыбкой. Но в камеру не смотрит.

Я убираю телефон, и она встает к первому покупателю.

– Коди, мило, – Мэйс одобрительно кивает, воруя маффин и откусывая кусок.

Коди отворачивается, но я вижу маленькую улыбку, которую она пытается скрыть.

Через час парк уже битком, и я вижу Дилан и Аро, гоняющихся за ЭйДжей, Джеймсом и братом Аро, Мэтти. Ной слоняется вокруг киоска, уплетая два чизкейка, четыре печенья, два рисовых батончика и целый пакет красных, белых и синих шоколадных крендельков. Он протягивает Коди деньги. Он смотрит на нее, я смотрю на нее, она не смотрит на него, я смотрю на него, он смотрит на меня, отводит взгляд, и я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку. Ему нравятся тихие, да?

– Что, черт возьми, случилось с твоей ногой?

Я слышу голос Джареда и делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться к нему. Лукас стоит прямо за ним и разговаривает с Мэдоком и Джексом, но все внимание приковано ко мне. Лукас слегка приоткрывает рот, сжимая в руке стакан с замороженным напитком. И вдруг синяки, которые раньше лишь слегка покалывали, начинают гореть. Все смотрят на следы, оставленные его пальцами прошлой ночью.

– О, эм… – я качаю головой, пытаясь придумать ложь.

Черт, даже Ной уставился на меня.

Лукас делает шаг вперед, собираясь что–то сказать Джареду, но я прихожу в себя.

– Я переспала с парнем в спортзале вчера вечером, – шучу я. – Мы терлись друг об друга прямо в раздевалке.

Дилан, которая, как я не заметила, была совсем рядом, прыскает со смеху, а Мэдок закатывает глаза.

Джаред ворчит:

– Мне не смешно.

Ха. Они думают, я лгу. Я почти оскорблена тем, что они считают меня неспособной на такое.

Я пополняю запас бумажных пакетов, передразнивая:

– Ну, вы закончили? Я работаю.

Они отходят, Джекс и Мэдок прихватывают по бесплатному угощению, и я рискую взглянуть на Лукаса. Он едва дышит.

Если мгновение назад он нервничал, то теперь его взгляд задерживается на моих ногах, будто он заново проживает каждую секунду прошлой ночи, как и я.

Он подойдет ко мне. Он не сможет себя сдержать.

Он возьмет меня за задницу и притянет к себе. На глазах у всех.

Ной бы так и сделал. Фэрроу бы сделал. Мои братья так делают со своими женами. Хантер и Хоук с Дилан и Аро.

Но, выглядя так, будто у него в груди заперто два мешка воздуха, он разворачивается и идет за моими братьями.

Я прикрываю глаза, вздыхая.

Развернувшись, я собираюсь швырнуть оставшиеся пакеты обратно в коробку, но вижу, что Ной пристально смотрит на меня, стоя между моим киоском и соседним торговцем. Его брови взлетели чуть ли не до линии роста волос – он, без сомнения, видел, как мы пожирали друг друга глазами. Он ухмыляется, и я уверена: теперь он точно знает, откуда у меня синяки.

Когда я снова смотрю на Лукаса, он уходит. Подойдя к Мэдоку, он допивает свой напиток, сбрасывает обувь и присоединяется к нему на волейбольной площадке.

– Куинн? – зовет Ной.

– Что?

Он прислоняется к одной из стоек тента.

– Я понял это еще тогда, когда он ввалился на твою вечеринку на днях. Он был сам не свой.

Взяв щипцы, я раскладываю оставшиеся ватрушки и накрываю их крышкой.

Ной запрыгивает задницей на стопку холодильников, прихлебывая пиво из пластикового стакана.

– Он ревновал.

– Ничего не было, – шепчу я, проверяя, обслуживают ли Коди и Хейли клиентов с другой стороны. – И слезь оттуда.

Я в шутку шлепаю его по щеке, отчитывая.

Но он не слезает, наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд.

– Джаред его убьет.

Посмотрев в сторону площадки, я вижу, как Лукас срывает с себя футболку; он уже блестит от пота, мышцы рук и груди перекатываются, когда он наносит удары по мячу. Его влажные волосы местами торчат, местами развеваются на ветру, и он снова выглядит на двадцать лет. Вчера ночью мои ноги обвивали это тело.

– Боже, мне плевать, – выдыхаю я со смехом.

Я бы предпочла не признавать, что хоть в чем–то похожа на своих братьев, но теперь я понимаю. Когда дело доходит до желания обладать кем–то, я не могу остановиться.

– Хорошо, – говорит Ной. – Потому что, судя по тому, как он на тебя смотрит, он готов похитить тебя и увезти обратно в Дубай, где вам никто не помешает.

Я встречаюсь взглядом со своим новым другом, чувствуя, как краснеют щеки, а сердце учащает ритм. Лукас действительно на меня смотрит?

Ной выдыхает с тоской во взгляде.

– Я скучаю по этому чувству.

– По какому чувству?

Он подбирает слова.

– Ты не можешь соображать, – говорит он. – Не слышишь голос разума. Не можешь принять ответственное решение, которое, как ты знаешь, должен принять, потому что не хочешь переставать чувствовать её. Просто не можешь.

– И сколько раз ты это чувствовал?

Он на мгновение задумывается, затем пожав плечами:

– Недостаточно.

– И что мне делать дальше?

Ной соскальзывает с холодильников, идет к соседнему торговцу и заговаривает с Брионн Шервуд, которая продает юбки с запахом, гавайские рубашки и платья. Принеся мне сарафан в красно–белую клетку на тонких бретельках, он протягивает его мне.

Я хмурюсь. Узор точно такой же, как на пледе для пикника из моего детства.

– Доверься мне, – говорит он.

Я приподнимаю бровь. Снимаю платье с вешалки и иду за киоск, чтобы убрать его в рюкзак. Надену его на вечеринку к Мэдоку.

Но у Ноя другие планы.

– Надень его сейчас! – кричит он мне вслед.

Я замираю в нерешительности. Не хочу постоянно поправлять его, или чтобы ветер задирал юбку.

Я выглядываю наружу и вижу, как Лукас смеется, обнимая Мэдока за плечо; мой взгляд прикован к линии мышц, уходящей под его шорты. Мамы, сестры, жены, студентки – все крутятся вокруг площадки, наблюдая за парнями. Лукас – единственный одинокий мужчина в игре.

Я ухожу за киоск, натягиваю платье, снимая шорты и футболку. Распускаю волосы и достаю помаду, которой красила Коди. Слегка подкрашиваю губы, уже наслаждаясь прохладным ветерком, ласкающим бедра.

Выйдя из–за киоска, я замечаю, что Ной исчез. Но я почти сразу чувствую на себе взгляд Лукаса.

Я не смотрю в его сторону, просто наслаждаясь бабочками в животе.

«Доверься мне», – сказал Ной.

В чем именно – я не уверена. Но день еще только начинается. Уверена, я это выясню.

Есть только один способ, которым местоположение того тела могло стать известно кому–то, кроме Ривза и меня. Ривз рассказал Хьюго Наварре.

И, должно быть, рассказал совсем недавно, потому что на днях возле магазина Фэллон Хьюго, казалось, ничего не знал.

Дрю в городе. Я понял это еще на второй день после возвращения в Шелбурн–Фоллз и больше никогда не стану игнорировать свое нутро. Я это знал.

Может, Хьюго блефует. Чтобы заставить меня уехать. Чтобы я совершил ошибку. Но лучше исходить из того, что он не врет.

– Он оставит тебя в покое, если ты отдашь ему здание, – говорит мне Фэрроу. – Он хочет встретиться.

Запустив пятерню в волосы, я качаю головой. Значит, шантаж. Я почти впечатлен. Он мог бы просто меня убить.

Возможно, мне стоит больше опасаться Фэрроу. Он мог бы сделать это прямо сейчас, без лишних усилий.

Но, с другой стороны, кто знает, что станет со зданием, если я умру? Им нужен документ на право собственности.

– Где? – спрашиваю я.

– Он на крыше «Ривертауна». – Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня, неловко переминаясь с ноги на ногу.

Чертовски здорово. Прямо здесь, рядом со всеми людьми, которые мне дороги, под прикрытием хаоса под названием «Барбекю–марафон».

Я иду к своей машине, Фэрроу не отстает. По крайней мере, я рад, что Куинн в безопасности, с семьей.

– В туннеле Ривер–Хилл кто–то зарыт? – спрашивает Фэрроу.

Одна из живых изгородей рядом с нами шуршит; я опускаю взгляд и вижу выпорхнувшую птицу.

Кто–то зарыт? Неужели Фэрроу это действительно волнует?

Я не питаю иллюзий – он видел достаточно дерьма задолго до моего появления.

– Нет, – быстро отвечаю я, удивляя самого себя. Останавливаюсь у «Мустанга» и достаю ключи. – Кто–то зарыт снаружи него.

Я не смотрю на него и не знаю, почему рассказал. Доверяю ли я ему? В какой–то степени. Но уж точно без веских на то причин. Ему нужна Грин–стрит. Он сам сказал мне об этом в ту ночь, когда я узнал, что он купил мой дом.

Он захочет «чистить» Уэстон не больше, чем Хьюго, и может видеть во мне такую же угрозу, как и в своем боссе.

Я просто устал лгать. И что–то подсказывает мне, что ему дороги те же люди, что и мне.

Он изучает меня взглядом.

– Почему бы тебе просто не отдать ему Грин–стрит?

– А стоит? – спрашиваю я.

Этого ли он хочет?

Он замолкает, а затем кривит губы в отвращении.

– Нет. Куинн не заслуживает труса.

– И почему избавление от Грин–стрит сделает меня трусом?

– Потому что ты просто переложишь ответственность с себя на Мэдока Карутерса, – указывает он. – Тогда Хьюго станет его проблемой.

Именно. Я рад, что он согласен. Я могу сбросить Грин–стрит со своих плеч за секунду, но что дальше? Я не оставлю людей, которых люблю, расхлебывать кашу, которую сам заварил.

Волосы на затылке встают дыбом – кажется, за нами наблюдают. Но когда я оглядываюсь, сзади никого нет.

Чертов Дрю где–то рядом. Я это знаю.

– Значит… – Я снова поворачиваюсь к нему, сглатывая. – Тогда я её закрою, – объявляю я. – Или продам.

Фэрроу отводит глаза.

– Делай что хочешь.

Я почти улыбаюсь. Я вижу его насквозь.

Ему нужно здание. Это с Хьюго он говорил той ночью в спортзале, пока Ной и Куинн бегали на дорожках. Он метит на место Хьюго.

Да, я доверяю ему. Но лишь немного.

– Тебе приходится платить? – я стискиваю зубы. – Или ты получаешь всё бесплатно от девчонок, которых ломаешь?

Он улыбается сквозь насмешку.

– Мы и парней поставляем. Мы расширились с твоих времен.

Я распахиваю дверцу машины и сажусь внутрь; он наклоняется, заглядывая в открытое окно.

Глядя вперед на дом Мэдока, я чувствую запах разгорающегося гриля и слышу музыку.

– Я просто не мог… принять то, во что это превратилось, – говорю я ему. – Во что это превратил Дрю Ривз. Это был социальный клуб, понимаешь? Мы нашли эту дешевку, копов поблизости не было. Я думал, мы соберем парней, которые любят сноуборд зимой и отдых на озере летом. Будем пить и устраивать вечеринки для всего квартала. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Может, заведем связи, когда все обзаведутся карьерой. Начнем бизнес в округе и снова оживим город. Может, проведем конкурс мокрых футболок, чтобы собрать деньги для детей или типа того.

– Как ты обычно и делаешь.

Я смеюсь.

– Точно.

Но затем лицо моё мрачнеет при воспоминании о драках, крови и взглядах людей – таких, будто они жалели, что мы вообще здесь появились.

– Девчонки, оружие… – бормочу я. – Торговля наркотиками – это срок не меньше десяти лет, парень. За первое же нарушение.

– А за убийство – пожизненное.

Да уж.

– Я вляпался по уши, – признаюсь я, – потому что вбил себе в голову, что Мэдок достаточно долго заменял мне отца, поэтому я пытался создать свою собственную семью и всё проебал.

– Ты видишь это так только потому, что у тебя было что–то получше, – парирует он.

Его слова заставляют меня замолчать; чувство вины прокрадывается внутрь из–за того, что у меня были все те привилегии, которых не было у других. Я понимаю, о чем он. То, что у него есть на Грин–стрит, стоит для него спасения, потому что для него это в каком–то смысле и есть семья.

Но в конечном итоге это нисходящая спираль, которая ведет в никуда. Никогда и никого.

Я выравниваю голос и сухо констатирую:

– Любой другой вариант будет лучше для людей, которые любят тебя, Фэрроу.

Есть кто–то, кто любит его и не хочет для него такой жизни.

Мне следовало остаться. Я мог бы направить всю свою энергию на то, чтобы найти способ искупить вину. Я сделал неправильный выбор.

Я завожу машину.

– Кое–что мне всё же нравилось, – задумчиво произношу я. – Мне нравилось чувствовать себя важным. Нравились девчонки, которым нужен был мальчик из колледжа. Нравилось, каким темным становился город по ночам. Поездки по холмам. Глотка Филана. Кладбище машин.

Нам действительно было весело.

Я слегка усмехаюсь.

– Мне нравилось, что никто из тех, кого я любил, не знал о моей тайной жизни, как будто всё это было не по–настоящему. Какое–то время. – Я пристально смотрю на него. – Но это была всего лишь фантазия.

Всё заканчивается, и за всё всегда приходится платить.

Он смотрит на меня, и я знаю, что его не тяготит совесть того же рода. Его отец, кем бы он ни был, – очень богатый человек, который ни в чем ему не откажет. Фэрроу не обязан быть здесь, но я знаю, почему он здесь. Я понимаю его верность.

И всё же, это выбор. Он парень с возможностями, который охотится на тех, у кого их нет. Прямо как Ривз.

Я жду, что он ответит, но он молчит, и я переключаю передачу на задний ход.

Но он кричит вслед:

– Это было не из–за того, что ты учился в колледже.

Я бросаю на него взгляд и вижу блеск в его глазах.

– Им нравятся блондины, – говорит он.

Уходя, он прячет свою блондинистую голову в шлем, но я и отсюда чувствую торжество в его взгляде.

Я не хочу, чтобы он мне нравился.

Хотелось бы, чтобы это было не так.

Примерно так же мне когда–то нравился Дрю. Пока не перестал.

Я едва могу отдышаться, пока он целует мою шею, спускаясь все ниже.

Мысли несутся вскачь. Он убил кого–то?

Или похоронил?

Лукас тянет лямку моего платья вниз, и я смотрю на него, мои глаза наполняются слезами, потому что теперь – наконец–то – этот сукин сын хочет прикоснуться ко мне на глазах у всех.

Чего бы я только не отдала, чтобы он сделал то, что делает сейчас? На глазах у всех, кто расскажет об этом моей семье, даже несмотря на то, что из–за дождя мы все словно оказались в своих собственных мирах. Хай–стрит раскачивается, как гигантская платформа для парада, вокруг нас танцуют, целуются и плывут по течению в своем собственном ритме.

Мы могли бы быть просто еще одной парой, как они, но сейчас я жалею, что это не кто–то другой, а он. Знала ли я его вообще?

Я сжимаю рубашку на его плечах.

– Посмотри на меня, – говорю я ему.

Он тяжело выдыхает, просовывая палец между моих ног, под белье. Я извиваюсь в его хватке. Нет.

– Фэрроу знает правду, а я нет? – выплевываю я. – Это и есть причина, по которой ты скрывался от нас? Из–за Дрю Ривза?

Из–за того, кто никогда не знал его так, как мы, и не любил так, как я? Он отказался от всего из страха перед ним?!

Его грудная клетка вздрагивает, он запрокидывает голову, подставляя лицо дождю. Я дергаю его за плечи, заставляя снова посмотреть на меня. Белки его глаз покраснели.

– Поговори со мной, – требую я.

Он ищет что–то на моем лице, будто выход из ловушки, но его нет.

Если бы он хоть раз заговорил со мной как с человеком, который заслуживает знать чертову правду, я бы поняла почти всё. Неужели он этого не знает?

Когда он бросил меня у дома, я последовала за ним, потому что больше не могла этого выносить. Я подслушивала в кустах, а потом нырнула в Карнавальную Башню и прокралась к люку на крыше.

Он скрыл преступление.

И он владеет Грин–стрит.

И Хьюго поставил ему ультиматум, потому что видит в Лукасе угрозу.

Это всё, что я знаю. Он уехал, потому что его заставили? Или из–за чувства вины?

– Выкладывай всё, Лукас. Хватит уже.

Его веки опускаются.

Но лишь на мгновение.

– Жизнь – это сила сама по себе, – говорит он мягким, спокойным тоном. – Так или иначе, по счетам приходится платить. И особенно тогда, когда ты, наконец, осознаешь, чего хочешь больше всего на свете.

Он крепко держит меня, глядя только на меня, пока вокруг шумит вечеринка. Аро и Дилан где–то рядом, но я почти не шевелюсь, боясь, что он остановится. Неужели я и есть то единственное, чего он хочет?

– Жизнь всегда берет свое, – размышляет он с грустной улыбкой. – Я делал то, что считал лучшим для Мэдока, для тебя и для… – Он замирает. – …и для себя.

Я качаю головой, в горле застревает рыдание, которое я не выпускаю наружу. Я не понимаю. Он мог потерять свободу и, возможно, уважение нескольких людей, если бы остался и разобрался с тем, что случилось, но разве он не потерял всё это в итоге? Он не свободен.

Он не был свободным. Не в действительности. Он отказался от всего.

Схватив меня за ягодицы обеими руками, он прижимает меня к себе, выдыхая мне в рот.

– Я не хочу совершить еще одну ошибку, – шепчет он. – Не сегодня. Я хочу отвезти тебя в мой старый дом и заняться с тобой любовью в моей старой комнате и не переставать касаться тебя ни на миг до самого рассвета. – С тяжелым вздохом он смотрит на мои губы. – Впервые в жизни я точно знаю, где я должен быть, Куинн.

Сердце плавится, и это почти больно. Я закрываю глаза, когда его рот накрывает мой. Он тянет мои губы, посасывает и пожирает их, будто умирает от голода. Запустив руку в мои волосы, он прижимает нас друг к другу, и я чувствую всё. Стук его сердца о мое. Остроту его зубов на моей губе, подбородке, челюсти…

И я чувствую всё то, чего нам не хватало. Ту радость, которая была на его лице, когда он говорил со мной в детстве. То чувство безопасности, которое я всегда ощущала рядом с ним. Спокойствие, легкость и доверие, которые он внушал одним своим присутствием.

Его зубы прихватывают мою кожу через платье, и я судорожно вдыхаю воздух.

Двадцать тысяч вдохов. Так сказал Хьюго.

Что случится после двадцати тысяч вдохов?

– Лукас… – задыхаюсь я, пытаясь вырваться из его объятий.

А что будет завтра? Утром, когда ему снова придется со всем этим столкнуться? Думает ли он об этом сейчас? Думает ли он вообще обо мне?

Упершись ладонями в его грудь, я отталкиваю его.

– Лукас.

– А что будет завтра? – спрашиваю я.

Его брови сходятся, но он молчит.

Секунда. Вторая. Пятая.

Боже, он понятия не имеет.

– Почему ты хочешь меня сейчас? – настаиваю я.

Он не занимался со мной любовью тогда ночью в моем доме или прошлой ночью в раздевалке. Почему сейчас?

Это из–за того, что он думает, будто его арестуют или убьют? Стал бы он так поступать, если бы над его головой не нависла угроза? Он не в себе. Действительно ли я ему нужна или я просто последний гвоздь в крышку гроба?

Нахрен это.

Я вырываюсь из его объятий и опускаюсь на землю.

– Я не хочу тебя таким. – Я качаю головой. – Мне неприятно.

Он должен сесть, притянуть меня в свои объятия и поговорить со мной, и я не должна ему этого говорить.

Я отступаю, а он надвигается.

– Иди сюда, – тяжело дышит он.

– Нет. – Я проглатываю ком в горле. – Я хочу большего.

Это все – о нем, а должно быть о нас.

Я начинаю искать глазами Аро и Дилан – мой транспорт, чтобы убраться отсюда, пока я еще этого хочу – но крики привлекают наше внимание.

– Она сказала нет! – рявкает Фэрроу.

Лукас резко оборачивается через плечо, и мы оба видим, как Фэрроу оттаскивает Коди от Ноя.

Я отступаю еще на шаг, пока Лукас отвлекся.

Ной нависает над Фэрроу. Вокруг них никто больше не танцует, все расступились, давая им пространство.

Я смотрю на Коди, решая, не схватить ли ее, пока есть возможность. Она просто стоит за Фэрроу, куда он ее поставил, глаза опущены, лицо бесстрастно. Как всегда.

– Она не говорила нет, – возражает Ной. – Она едва говорит, спасибо тебе!

– Я сказал нет. – Фэрроу склоняет голову набок, бросая вызов. – Хоук купил Аро татуировкой. Хочешь трахнуть кого–то из нас – знаешь, что делать.

– Ты меня бесишь.

Глаза Фэрроу вспыхивают в ответ на гнев Ноя.

– Ну и что ты со мной тогда сделаешь?

Кто–то из друзей Ноя по гонкам оттаскивает его; хотя угроза все еще витает в воздухе между их взглядами, и рано или поздно разразится еще больше дерьма.

Танцы возобновляются, Фэрроу и Коди теряются в толпе людей, и мне почти кажется, что я вижу тот «Додж» далеко за Лукасом, скользящий к следующему кварталу. Все как в тумане. Сердце колотится в груди.

– Я не твоя предсмертная записка. – Едва сдерживая дрожь в голосе, обращаюсь я к Лукасу.

Он оборачивается ко мне, хмурит брови и тяжело дышит, на шее у него блестят капли пота.

Я не стану его последним танцем на пути к самоуничтожению.

– Почему мне вдруг кажется, что я тебя не знаю? – спрашиваю я скорее себя. – Я хочу того, кто будет бороться за меня. Кто всегда будет бороться за меня.

Резко развернувшись, я проскальзываю сквозь толпу, ища глазами Аро и Дилан.

– Куинн! – рычит Лукас позади.

Я оглядываюсь и вижу, как его фигура ростом метр девяносто пробирается сквозь толпу.

Останавливаясь перед Дилан, я протягиваю руку.

– Дай мне ключи.

Она перестает танцевать и щурится, рассеянно доставая их из кармана.

– Что ты задумала?

Я выхватываю их, слыша за спиной Лукаса.

– Куинн!

Я вздрагиваю, его крик превращается в рычание.

– Куинн? – тут же переспрашивает Дилан.

Я оборачиваюсь к ней, но не успеваю ответить – я снова вижу его. Далеко за её головой, на улице.

– Черный «Додж», – шепчу я.

Аро и Дилан оборачиваются, успевая заметить, как он скрывается в переулке.

– Куинн! – снова ревет Лукас.

Я трясу головой в попытке прояснить мысли. Мне нужно убираться отсюда.

Я срываюсь с места, оглядываясь на бегу: Лукас смотрит мне прямо в глаза, отпихивая какого–то парня с дороги. Петарды трещат над головой. Он прекрасен. Промокшая рубашка облепила каждый изгиб его торса, на челюсти – однодневная щетина. Я ждала этой ночи с ним почти всю жизнь, но это уже не он. Он прячется, он боится, он лжет.

Я бегу, кроссовки стучат по асфальту к месту, где Дилан припарковала один из «Мустангов» моего брата. Девчонки несутся за мной.

– Куинн! – кричит Лукас.

Я судорожно вдыхаю, глядя вверх по улице и замечая, как задние огни «Доджа» исчезают за правым поворотом.

– Что мы делаем? – выпаливает Аро, когда мы запрыгиваем в машину.

Я вставляю ключ в зажигание.

– Не знаю. – Я дрожу. – Может, для разнообразия проследим за этим «Доджем».

– О–о–о, – азартно тянет Дилан.

Я не знаю, зачем я это делаю, но всё внутри меня горит. Я сжимаю кулак, едва не ударив по приборной панели.

Проклятье.

Мне нужна разрядка. Я проверяю зеркало заднего вида, оглядываюсь, чтобы не было встречных машин, и резко отъезжаю от бордюра, даже не потрудившись пристегнуться.

По багажнику Дилан приходится глухой удар.

– Куинн! – кричит Фэрроу мне вслед.

В боковом зеркале я вижу его и Лукаса; нахмуренное лицо Лукаса исчезает вдали, пока я уезжаю.

Кручу руль, поворачиваю направо, потом еще раз и еду за «Доджем». Аро что–то быстро печатает в телефоне.

Я сжимаю руль так сильно, что ногти впиваются в пальцы.

– Кому ты пишешь?

Мне не нужны помехи.

– Хоуку.

Дилан перевешивается через мое сиденье.

– Зачем?! – выпаливаю я.

– Потому что он мой парень.

Да, еще он навязчивый и властный, и он расскажет Лукасу или моим братьям, что мы делаем.

Но затем…

Я передумываю.

– Скажи ему, чтобы проверил камеры наблюдения.

Не помешает, чтобы он был полезен, прежде чем начнет нас отчитывать.

Сворачивая снова направо, я вглядываюсь в пешеходов, но главным образом ищу ту машину, когда мы проезжаем мимо «Астрофизики». Я приковываю взгляд к двум красным задним огням, сворачивающим налево.

– Вон она.

Вдавливая педаль газа, я мчусь, чтобы догнать и сократить расстояние между нами и «Доджем».

Никто не говорит. Старая черная машина катит прямо перед нами, даже не пытаясь удрать.

– Что нам делать? – шепчет Дилан, будто нас могут услышать.

Краем глаза я вижу Аро.

Я не привыкла принимать решения за других. Особенно в этой компании.

Пульс учащается, мне страшно заговорить или ослабить хватку, потому что меня колотит.

Но я продолжаю ехать. Следовать. Вызывая его – или её – вести меня за собой.

Телефон Дилан подключается к аудиосистеме машины, начинает играть следующий трек – «You Stupid Girl». Я едва сдерживаю смех. Если это не знак, что мне пора отступить, то я не знаю, что тогда знак.

Вглядываясь в одинокую фигуру в машине впереди, я замечаю легкое движение в их зеркале заднего вида.

Они тоже следят за нами.

Я протягиваю руку и выключаю фары. Сердце замирает.

– Куинн? – встревоженно окликает Аро.

Машина ускоряется. Я тоже.

Что я буду делать, если они остановятся?

Но они едут дальше, уводя меня прочь от вечеринок и огней. В какое–то тихое место.

Я слышу, как пальцы стучат по экранам, и понимаю, что Дилан и Аро сдают меня.

– Ой, да ладно вам, ребят, – дразню я под нос. – Теперь моя очередь.

Дилан выдыхает со смесью смирения и злости, понимая, что они с Аро натворили достаточно глупостей. Может, я уже слишком стара для этого, но, полагаю, это зависит от того, с кем себя сравнивать. Мои братья до сих пор постоянно творят глупости.

«Додж» рванул вперед, и я вдавливаю газ.

– Быстрее, – подгоняет Дилан.

– Пешеходы, – парирую я.

Я справлюсь, но рисковать жизнью людей не собираюсь.

«Додж» поворачивает, я за ним. Волоски на руках встают дыбом. Я не люблю скорость и безрассудство, но каждая секунда затягивает меня в опасность, и я чувствую себя другим человеком. Грудь наполняется предвкушением завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и всех последующих.

Машина впереди срывается с места. Девчонки начинают кричать.

– Давай, давай! – вопит Дилан.

Аро подхватывает:

– Не упусти их!

Я давлю на газ, проезжая очередной поворот. Шины визжат, когда «Додж» резко уходит вправо, потом влево, и я вхожу в занос вслед за ним.

Но когда я поворачиваю снова – его нет.

Я замираю.

– Что…?

Мы медленно катимся по улице; все прильнули к окнам, сканируя переулки. Куда, черт возьми, он делся?

А где Лукас? Он бы последовал за мной.

Подъезжая к мастерской Джареда, я вижу, что весь свет погас, никого не видно, и фейерверки закончились. Черная ночь давит на машину со всех сторон, я едва дышу, вглядываясь в любые признаки движения. Или фары.

Черт.

– Что нам делать? – Аро всматривается в свое окно сквозь струи дождя. – Вернуться на вечеринку?

– Оно здесь, – говорю я им.

Я знаю, что здесь.

Я высажу их, если они действительно не хотят в этом участвовать, но Преследователь рядом. Он играет со мной.

Телефон Аро вибрирует, освещая ее лицо, когда она смотрит вниз.

– Хоук, – говорит она нам. Она открывает сообщение и читает: «У вас за спиной».

Они с Дилан резко оборачиваются, а я поднимаю глаза к зеркалу заднего вида.

Он там, в темноте, далеко позади нас. Без фар. Со старой решеткой радиатора. С погнутым номерным знаком. С затонированными стеклами.

Я сдерживаю трепет, клокочущий в груди, шепча:

– А вот и ты.

Моя кожа ощущается как пена на стакане газировки. Миллион восхитительных маленьких пузырьков, пока длится погоня. Я переключаю передачу и жму на газ, машина срывается с места.

– Куинн? – Аро упирается одной рукой в дверь, а другой в спинку моего сиденья, держась.

Струйка пота скользит по виску. Я перестаю дышать, вдавливая газ еще сильнее.

Давай.

– Куинн? – говорит Дилан сзади.

Знак «Стоп» впереди становится все больше. Я снова смотрю в зеркало заднего вида. Далеко за «Доджем» появляются фары.

Лукас.

Аро снова вступает.

– Куинн?

Я резко торможу, останавливая машину у знака. Слева и справа от меня сгущается темнота, пока мы стоим прямо перед шоссе.

Позади меня машина подъезжает ближе. Фары не горят. Никакого движения внутри.

– Куинн?

Но я не отвечаю Дилан. Втянув воздух, я поворачиваю руль вправо и так сильно жму на газ, что педаль проваливается в пол. Под нами визжат шины, Дилан и Аро ахают, и мы срываемся с места, набирая скорость так быстро, что порыв ветра врывается в окна и треплет мои волосы.

– Куинн! – кричит Аро.

Машина ревет, рассекая тьму.

Аро проверяет окно позади нас, пока у Дилан звонит телефон.

– Пап? – отвечает она.

Ой–ой. Лукас позвонил ему?

Нет, не стал бы. Если мои братья рядом, он не может со мной разбираться.

– Нет… – заикается она отцу. – Мы…

Она замолкает, когда мой брат кричит, и я дергаю руль, сворачивая влево, шины скрежещут под нами. Под колесами взлетает гравий, и я выворачиваю руль вправо. Я мчусь по очередной пустой проселочной дороге.

Аро раскачивается на сиденье, подпрыгивая на неровностях, и кряхтит, когда я наезжаю на выбоины.

– О Боже мой. Успокойся, – говорит Дилан отцу. – Ч–что? Алло?

Великолепно. Он повесил трубку. Все скоро будут здесь.

Додж появляется в зеркале заднего вида – ближе.

И ближе.

Я перевожу взгляд. И еще ближе.

Он несется прямо на меня – одна, две, три пары фар позади него.

– Когда я остановлюсь, мы выйдем из машины и побежим, – говорю я Аро и Дилан.

– Куда? – выдавливает Дилан.

Но Аро отвечает раньше меня.

– Туда, куда ты захочешь, чтобы Хантер пришел тебя искать.

Мы обмениваемся взглядами, моя благодарная улыбка встречает подмигивание. Все обо мне волнуются. Аро решила подыграть.

Впереди из–за деревьев выглядывают домики, мягкий свет лагерей освещает крыльцо и пирсы. Места пустуют до следующей недели, когда начнется новая смена, но Джекс и Джульетта держат охранное освещение почти круглый год.

Кроме глухой зимы, когда лагерь пуст.

Машина прямо за мной. Я бы не увидела ее фары, даже если бы они горели.

– Вы готовы, ребята? – выпаливаю я.

– Ага.

– Конечно. – скулит Дилан.

Я ускоряюсь, увеличивая расстояние, затем врезаю по тормозам, резко сворачивая направо. Мы резко останавливаемся, я заглушаю двигатель, и мы все выскакиваем из машины.

Я оборачиваюсь, «Додж» стоит в шести метрах от меня, но я не могу разглядеть, что там внутри, потому что фары включены. Они ослепляют меня.

Я щурюсь, выставляя руку против света. Это тот самый «Додж»?

В смысле, был, но…

– Куинн? – кричит Аро.

Я смотрю на них обеих.

– Бегом!

Он не может преследовать троих.

Я захлопываю дверь, делая вид, что следую за ними, пока они бегут в лагерь, ко всем остальным зданиям и укрытиям на выбор.

Но я не бегу. Пока нет. Я смотрю на «Додж». Где другие машины?

Где Лукас?

Как раз в этот момент позади Преследователя появляется мотоцикл Фэрроу, фары «Доджа» мгновенно тускнеют, и свет Фэрроу заливает сцену передо мной.

И я вижу, что это вовсе не «Додж».

Он был там, но, должно быть, свернул где–то среди деревьев и темной дороги. Я не знаю…

Вместо этого Лукас открывает дверь «Босса» моего брата и выходит, поднимаясь с сиденья и поворачиваясь ко мне лицом. Подбородок поднят, и вид у него совсем не веселый.

Мое лицо вытягивается, электрический ток пронзает до макушки.

О, черт.

И вот так просто я возвращаюсь в тот момент, когда мы были здесь вместе – в этом лагере. Только теперь он охотится за мной, а не помогает мне.

А как же Преследователь? Куда делась старая черная машина? Если Лукас видел, как она свернула, он решил преследовать меня вместо нее.

Разворачиваясь на носках, я бегу, врезая каблуки кроссовок во влажную почву. Я ныряю в лес, раздвигая ветки, перепрыгивая и мчась по старым листьям к пустым домикам. Тут же я соскальзываю к стеллажу с каноэ и приседаю, выглядывая между штабелями лодок.

Навостряя уши, я прислушиваюсь к Аро или Дилан.

Но они не зовут. Они могут быть где угодно. Астрономическая башня, стрельбище, сарай, столовая, в одном из домиков…

Душевые…

Лукас появляется из–за деревьев, но не бежит, и это почему–то пугает еще больше.

Фэрроу нигде не видно.

Я смотрю, как Лукас осматривается по сторонам, поглядывая то в сторону главного здания, то в сторону озера. Он не замечает меня, стоящую в пятидесяти футах от него.

Он хватает подол промокшей футболки и стаскивает ее через голову, бросая на землю.

Его плечи расправляются, когда он движется в мою сторону, и я зажимаю рот рукой, когда его взгляд скользит по мне. Я заставляю дыхание замедлиться, боясь, что он увидит, как моя грудь вздымается и опускается между каноэ. Я не хочу, чтобы меня нашли. Это не прелюдия. Если он поймает меня, я могу сказать что–то, о чем пожалею. Или, что хуже, позволю ему закончить то, что он начал, когда удерживал меня.

Легкие капли дождя покрывают мои волосы и заставляют его грудь блестеть в свете единственной лампы на верхушке электрического столба. Я никогда раньше не убегала от него. Мне этого не хотелось.

Но он уже не тот, кем был раньше, а я любила его таким. Что будет завтра?

Глядя в мою сторону, он, кажется, не видит меня, медленно выдыхая. Я думаю, он пойдет дальше, через лагерь, продолжит поиски, но вместо этого он поворачивается. Уходит.

Я открываю рот, но останавливаюсь, и он тоже замирает на месте.

Я хочу, чтобы он ушел. «Додж» где–то здесь. У меня свое собственное приключение.

Просто уходи.

Я смотрю, как он опускает голову, и вижу только его профиль. Нахмуренный лоб устремлен в землю, будто ему больно. Может, он думает, не отпустить ли меня? Так ему не придется ничего объяснять, верно?

Просто оставь меня в покое.

Горло словно наполнено иглами, в голове рисуется картина, как он садится обратно в машину. Может, по дороге домой он навестит ту женщину, Сару, с которой встречался раньше. Может, сегодня он ляжет с ней в постель, чтобы забыть меня.

Ком подступает к горлу, слезы жгут глаза, и та Куинн, которая никогда не хотела быть вдали от него, хочет побежать к нему, прыгнуть в его объятия и сказать, что вместо этого он может получить меня.

Но я не бегу к нему. Не в этот раз.

Он начинает уходить, и я заглатываю воздух.

А затем…

Он разворачивается и бежит дальше по лагерю, хмурясь и преследуя меня, пока не скрывается за домиками.

– Черт, – бормочу я.

Он выглядит злым.

К счастью, это мне на руку. Чем дальше в лагерь он уйдет на поиски, тем дальше будет от машин.

Я смогу вернуться на дорогу.

Бесшумно ступая, я возвращаюсь к машине Дилан, сжимая в кулаке подол платья, а дождь стекает по моим рукам и ногам. Где–то там, снаружи, стоит черная машина. В любом случае она ищет меня, и моя грудь вздымается, пока я бреду по мокрой траве, а в голове всплывают чужие воспоминания.

Как ветер щекочет мои волосы. Как каждый палец на моей ноге давит на землю через ботинок. Деревья смыкаются вокруг меня, словно стены, пара глаз – или даже два – смотрят на меня из темного леса.

Я словно на мгновение оказываюсь в ее шкуре.

Это ее ботинки стучат по мягкой земле. Ее уши навострились от свиста фейерверков вдалеке. Ее легкие вбирают в себя туманный воздух, как много лет назад, а может, и здесь, задолго до того, как это место стало летним лагерем. Откуда–то доносится чей–то голос, и я резко оборачиваюсь, но никого не вижу. Хлопанье птичьих крыльев звучит как ветер, ударяющий в парус, и я качаю головой.

Я знаю, это просто адреналин. Он заставляет меня слышать каждое жужжание жучков и чувствовать, как каждый волосок на руках встает дыбом. Это то, что чувствовала она?

Или то, что чувствовали ее жертвы?

Выходя из–за главного корпуса, я оглядываю огромную лужайку перед собой и смотрю на дорожку, по которой мы с Дилан бежали много лет назад, прямо к причалу на озере. Не сводя глаз с дороги, я ускоряю шаг и подхожу к машинам, от которых мы убежали несколько минут назад.

«Camaro» 67–го Хантера стоит за мотоциклом Фэрроу, и я замираю, убеждаясь, что никого не вижу в окнах. Аро говорила с Хоуком по дороге сюда. Он мог быть с Хантером, оба, вероятно, разыскивают своих девушек.

Я бегу к «Мустангу» Дилан. Они могут отвезти Дилан и Аро домой. Я угоню ее машину. Тянусь к ручке, рывком открываю дверь, но пустое пространство за «Мустангом» наконец доходит до сознания. Машина Лукаса исчезла.

Я замираю, пытаясь вспомнить. Он подъехал ко мне сзади, а за ним – Фэрроу. Лукас вышел и побежал за мной.

Он не возвращался. Я бы увидела.

Хьюго Наварре мог ее забрать. Лукас, наверное, оставил ключи внутри, когда побежал за мной. Без транспорта он может быть в опасности.

Я начинаю садиться в машину. Лукас не хочет, чтобы ему помогали. Я больше не буду ему навязываться. Фэрроу здесь. Он проследит, чтобы тот добрался домой.

Но тут в темноте на дороге вспыхивают фары. Две машины, подпрыгивая на неровностях, мчатся навстречу, а я сижу на месте и не узнаю их, пока они не подъезжают на расстояние пятидесяти метров от меня.

«Дарк Хорс» Джареда рычит, как медведь, бегущий в атаку.

– Черт, – шиплю я, захлопывая дверь и отступая.

Блять!

Я могла бы просто встретиться с ними лицом к лицу. Придумать что–нибудь, прыгнуть в машину и пообещать сразу же вернуться домой. И я должна предупредить Мэдока, что Лукасу нужна его помощь. Мне не нужно рассказывать ему то, что я подслушала на крыше «Глазури» ранее – это дело Лукаса – но Мэдок должен знать, что ему угрожают.

Однако надежда на то, что все пройдет гладко, быстро тает. Джаред не разрешит мне взять машину Дилан, пока не найдет ее, да и потом он или Мэдок могут настоять на том, чтобы самим отвезти меня к родителям.

Каждая мышца на ногах напрягается, и я раздумываю лишь секунду, прежде чем броситься прочь от машины. Черт.

Стремительно направляясь обратно к главному корпусу, я ускользаю между зданиями, укрываясь в темноте, под деревьями. Я выйду на тропу Эрроухед и сделаю круг. К тому времени, как я снова доберусь до машин, они уже будут в лагере.

Сзади гудят клаксоны, мои братья, вероятно, пытаются привлечь наше внимание, чтобы им не пришлось прерывать то, что они не хотят видеть. Я представляю, как Аро и Хоук ничего не замечают в Астрономической башне, а где Дилан и Хантер предпочитают устраивать свои маленькие встречи? В амбаре? Я уверена, что, раз уж все четверо проводят здесь лето, они знают, где их не найдут.

И все же. Они не заставят Джареда перерывать весь летний лагерь в их поисках. Потому что он бы это сделал.

Они сами к нему придут, так что у меня не так много времени. Впиваясь пятками в землю, я лечу мимо каноэ, за которыми только что пряталась, и сворачиваю налево перед душевыми, выбегая на грунтовую тропу, которую отдыхающие используют для прогулок на природе или чтобы соединиться с тропой Хедж, ведущей туристов на вершину водопада. Топая по тонкой грязи, я слизываю воду с губ, дождь превращается в изморось. Петляя между домиками и спортзалом, я не перестаю водить глазами, готовая к любой встрече.

– Куинн! – кричит Мэдок где–то далеко.

Я резко оборачиваюсь, но я одна. Дилан и Аро, должно быть, все еще прячутся в каком–то здании, мои братья вернулись к главному корпусу, а Лукас исчез.

Я выдыхаю, поворачиваясь.

Но на моем пути стоит Фэрроу, и я замираю. Черт. Я пытаюсь остановиться, но уже слишком поздно. Он хватает меня. Мои ноги отрываются от земли, он перекидывает меня через плечо, и через секунду я оказываюсь в воздухе вниз головой.

– Фэрроу! – кричу я.

Я брыкаюсь и пытаюсь оттолкнуться от его спины, но он уже идет, прежде чем я успеваю удержаться.

– Тсс. – Он хлопает меня по задней стороне бедра. – Ты правда хочешь, чтобы тебя нашли твои братья? У меня есть идеальное укрытие.

Как бы не так.

Он на стороне Лукаса.

Он шагает обратно вверх по небольшому холму, унося нас глубже в лес, пока дождь наконец не прекращается. Я верчу головой из стороны в сторону, пытаясь понять, куда мы идем, но волосы просто прилипают к лицу.

– Я не знала, что вы с ним такие хорошие друзья, – выплевываю я.

Я чувствую, как смех покидает его грудь, прежде чем слышу его.

– Может, сейчас так не кажется, но я и твой друг тоже.

Ага, конечно.

Каждый мужчина в моей жизни думает, что знает, что для меня лучше. Бич моего существования.

Я резко выпрямляюсь, хватаю его за лицо и толкаю с такой силой, что он теряет равновесие.

– Ай! – рычит он.

Я вырываюсь из его объятий и падаю на землю, небольшая ветка впивается мне в задницу. Но я не жду. Перевернувшись, я вскакиваю на ноги и взлетаю. Размахивая руками и отталкиваясь изо всех сил, я огибаю деревья, сворачиваю с тропинки и пробираюсь между кустами.

– О, лучше беги! – кричит он мне вслед.

Я перепрыгиваю через камень, вертя головой во все стороны, потому что Лукас где–то здесь, но я даже не уверена, где именно я нахожусь. Я сбилась с тропы и никогда не проводила здесь много времени. Где, черт возьми, озеро? Там, на пляже, за пределами лагеря, будут люди, чтобы посмотреть фейерверки. Если они еще будут после дождя. Тогда я смогу найти свою машину. Она припаркована недалеко от лагерного пирса.

Взлетая на бревно, я спрыгиваю, продолжая бежать, но кто–то движется впереди.

Ной идет ко мне, подняв руки, чтобы остановить меня. Я врезаюсь кроссовками в грязь. Он склоняет голову набок, на его лице играет улыбка.

Он тоже помогает Лукасу, не так ли?

Разворачиваясь, я пытаюсь убежать другим путем, но Фэрроу там. Он последовал за мной.

Я поворачиваюсь, вижу, как Ной приближается, и отступаю, держа их обоих в поле зрения, пока они подходят.

– Летний лагерь должен быть пустым, – упрекает нас обоих Ной, словно обращаясь к детям.

Я не могу отдышаться, грудь быстро вздымается и опускается.

Он смотрит на Фэрроу и обратно, и соперничество между ними очевидно. Ной здесь не для того, чтобы помогать ему или Лукасу. Он здесь с моими братьями.

– Давай, – говорит он, жестом подзывая меня. – Джаред так разозлился, что потерял дар речи.

Я почти смеюсь. Он пытается привлечь меня, как лошадь?

Но Фэрроу говорит раньше меня.

– Тебе за это платят? – дразнит он Ноя. – Может, тебе стоит работать на меня.

Ной двигается ко мне, и я пытаюсь сбежать, но он берет меня за руку.

– Я тебе не нравлюсь, – напоминает он Фэрроу, удерживая меня.

Фэрроу ухмыляется, глядя на Ноя так, будто нашел новую игрушку.

– Но мне нравится, что ты всегда делаешь то, что тебе говорят. – Он прищуривается, цель захвачена. – Такой хороший мальчик.

Я пытаюсь вырвать руку.

– Для нужных людей, – шепчет Ной.

Я замираю от его выпада. Кажется, я что–то упускаю. Фэрроу собирается причинить ему вред? Я думала, это дружеская перепалка, но мне не нравится их тон.

Глядя на Фэрроу, я вижу, как его улыбка гаснет, и момент тишины затягивается.

Ной смеется, сияя, и я не хочу быть здесь во время какой–то разборки. Я теряю время.

– Дилан! – Джаред кричит в темноту, а за ним тут же следует Мэдок:

– Куинн!

Ной сжимает меня крепче и тащит за собой. Порыв ветра треплет мои волосы и платье, и я спотыкаюсь на неровной поверхности, пытаясь высвободить руку.

– Я не хочу домой, – говорю я ему тихим, но твердым голосом. Я тяну, пытаясь остановить его.

Но пронзительный свист разрезает воздух, и мы с Ноем разворачиваемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фэрроу бросается на него.

Он бросается вперед, Ной отпускает мою руку, чтобы поймать его, и я отпрыгиваю в сторону как раз в тот момент, когда Фэрроу валит Ноя на землю.

Ной тяжело падает, жилы на его руках вздуваются, когда он сжимает рубашку Фэрроу.

Я спотыкаюсь, когда они катятся ко мне, сердце подскакивает к горлу.

– Прекратите! – шепчу я.

Я не хочу, чтобы они причиняли друг другу боль. Господи!

Но Фэрроу смотрит на меня, Ной теперь удерживает его внизу.

– Беги! – рычит он.

У меня внутри все обрывается, и я смотрю, как он толкает Ноя обратно, кряхтя, прижимая его к земле.

Я знаю, что должна остановить их, но я просто бегу. Они могут позаботиться о себе сами, как и все остальные, впрочем.

Мчась через лес, я натягиваю лямки платья обратно на плечи.

– Куинн! – ревет кто–то, но ветер слишком быстро свистит в ушах, чтобы разобрать, кто.

Осматривая местность, я ищу что–нибудь знакомое. Тропу. Указатель. Может, дорогу? Если мне удастся добраться до машины раньше, чем братья найдут меня, это будет чудом.

Впереди я вижу поляну, может быть, стоянку у начала тропы. Под ногами хрустят ветки, я верчу головой влево–вправо, ускоряя шаг. Мимо проносятся ветви, меня окутывает ночь, и я вижу человека...

Мурашки покрывают кожу, и я ахаю.

Что…?

Я моргаю, тяжело дыша, продолжая бежать.

Мужчина. Стоит неподвижно, одетый в темно–синий костюм, смотрит, как я пролетаю мимо.

Я оглядываюсь, но место, где он стоял у дерева, теперь пусто.

Я тяжело выдыхаю. Какого черта это было?

Я…

Я замедляюсь до бега трусцой, поворачиваясь и осматривая кусты вокруг.

Куда он делся? Он был прямо там.

Я его знаю? Я перебираю в голове лица – друзей моих братьев и родителей, покупателей, владельцев бизнеса в городе… Темные волосы, чуть с проседью, но красивый. Загорелый, с ухоженной щетиной на лице. Примерно возраста Джареда и Мэдока, может, чуть старше. Он был не в походной одежде. Какого черта?

Мне кажется, я никогда не выберусь из этого леса.

Резко разворачиваясь, я врезаюсь в стену. Голова у меня кружится так сильно, что я не сопротивляюсь, когда кто–то поднимает меня на руки. Одной рукой он придерживает меня за ягодицы, а другой обхватывает мое бедро, прижимая к себе. Его горячее дыхание ласкает мою щеку, и я тихо вскрикиваю.

В ночи свистят фейерверки, освещая землю под нами, и я смотрю в лицо Лукаса, а в его глазах мерцают красные и золотые отблески.

От пота у него взмокли волосы на висках, на шее пульсирует вена, а грудь тяжело вздымается под моими руками. Я пытаюсь сглотнуть и облизать губы, но он не сводит с меня глаз, как будто только что вернулся с работы и весь день думал обо мне. Я смотрю в его голубые глаза. Разве я только что от чего–то не убегала? Что–то странное только что произошло позади меня. Что это было?

Быстрые шаги грохочут по земле у меня за спиной, и Лукас даже не отводит взгляда, чтобы посмотреть, кто это.

– В лес, – говорит он кому–то. – Не смотрите и проследите, чтобы никто не пришел сюда.

Не смотреть?

Я дергаю головой, Ной и Фэрроу встречаются со мной глазами на мгновение. Затем, обменявшись хмурыми взглядами, они расходятся в разные стороны в лес, как велел Лукас.

Фэрроу знал, что я наткнусь на Лукаса. И Ной, возможно, работает на моего брата, но он явно не собирается стоять у Лукаса на пути. Я запомню это в следующий раз, когда им понадобится моя помощь.

Лукас поворачивается со мной на руках, и я замечаю машину как раз перед тем, как он разворачивает нас и направляется к ней. Фэрроу, наверное, переставил ее, когда Лукас бросился за мной. Он ведь не хочет никому объяснять, почему его машина здесь, да?

– Куинн, – шепчет Лукас, глядя на мой рот.

Жар его живота прижимается между моих ног, его твердое тело заставляет меня пульсировать. Я ожидала, что он будет зол. Он выглядел сердитым, когда отправился за мной. Но его пальцы нежны, дыхание спокойно.

Приподнимая мой подбородок носом, он утыкается в мою шею, проводя губами по коже.

Я дрожу, но все же…

– Нет. – Я отталкиваю его и выпрыгиваю из его рук.

Приземляясь на ноги, я отступаю. И продолжаю.

Он хмурит брови, и я смотрю, как его пальцы сжимаются в кулаки.

– Ты врешь, – говорит он глубоким голосом.

Вру ли? Мое тело ноет, и я не могу успокоить свое гребаное сердце, но я не позволю ему использовать меня, чтобы избежать того, с чем ему предстоит столкнуться.

– Я не вру, – отвечаю я. – Я не такая, как ты.

Я не боюсь говорить ему то, что он не хочет слышать.

Его челюсть напрягается, и он шагает ко мне, пока я отступаю.

– Я знаю, что ты врешь, – цедит он, продолжая наступать, пока я двигаюсь. – Какой у тебя был план, когда я наконец вернулся домой, а?

Я щурю глаза. Мой план?

Он кривит улыбку, склоняя голову набок.

– Давай, Куинн, – дразнит он. – Я знаю, ты думала о том, как это будет.

Я поднимаю подбородок, глядя, как блестят его глаза. Он не знает меня так хорошо, как ему кажется.

Но его голос падает до шепота, почти умоляя:

– Скажи мне.

Я спотыкаюсь о камень, быстро выравниваясь.

У меня не было планов. Фантазии, может быть.

Он смотрит на меня сверху вниз.

– Ты думала о том, что я мог бы затащить тебя в свои объятия, пока твои братья не видят? – спрашивает он. – За дверью? В темном углу? В дальней спальне?

Я сглатываю ком в горле, и в голове всплывают все дурацкие сценарии и фантазии, которые я придумывала.

– Или, может, ты думала, что я увижу тебя в красивом платье на одном из маминых благотворительных вечеров, – продолжает он, наступая на меня, пока я отступаю, огибая машину, – и не смогу оторвать от тебя глаз. Так?

Мои глаза сужаются, пылая огнем.

Он просто думает, что я дни напролет страдала, тоскуя по нему.

Какая пустая трата времени.

Он продолжает преследовать меня.

– Или, может быть, однажды ты идёшь домой из пекарни. Тебя застает дождь, и ты залезаешь в мою машину, когда я проезжаю мимо. – Лукас смотрит мне в глаза, и я понимаю, что эта сцена тоже проносится у него в голове. – Мы смеёмся и болтаем, как в старые добрые времена, а потом… я где–нибудь паркуюсь.

Я натыкаюсь спиной на край багажника, шипя от боли, прострелившей задницу. Обойдя машину, я снова встречаюсь с ним взглядом и сверлю его глазами.

– В глухом лесу, – продолжает он. – Ты садишься ко мне на колени, и через какое–то время мы уже не понимаем, мокрые ли мы от дождя или от пота.

Я тяжело дышу, меня переполняет гнев. Но я не могу избавиться от этой фантазии: от звука дождя, стучащего по крыше его машины, пока мы целуемся внутри. Его руки под моим платьем. Его язык на моей груди.

Отгоняя образы, я отскакиваю на несколько шагов, увеличивая расстояние между нами.

– Ты издеваешься надо мной.

Я хотела его.

Он мне небезразличен. Я за него волнуюсь.

Но я, черт возьми, говорю ему «нет».

– Должно быть, это была палка о двух концах, – говорит он мне. – Ты хотела, чтобы я вернулся домой, но не слишком скоро, иначе ты была бы слишком молода.

Пошел ты…

– Но и не слишком поздно, – добавляет он, – иначе я мог бы жениться на ком–то другом.

Я качаю головой.

Но я знаю, что все, что он говорит, правда, даже если я не признаюсь ему. Кроме той части, где он украл меня в свои объятия в темном углу. Это был подвал Мэдока, на самом деле. И это был не жаркий полдень в его машине. Это была зимняя ночь в разгар декабря.

Где, черт возьми, мои братья? Я бы убила за то, чтобы Джекс появился прямо сейчас. Его боятся больше всех.

– Ты так стремительно старалась повзрослеть. – Он бросается ко мне и хватает за руки. – И вот для чего это было.

Нет!

Я отталкиваю его с криком.

– Это было ради мечты! – кричу я. – О ком–то, кто никогда на самом деле не существовал!

Я была ребенком. Глупым ребенком, который хотел идеала, которого не существовало. И я знала это тогда. Я знала это, когда мне было шестнадцать, когда было восемнадцать, и сейчас. Чем больше мечтаешь, тем меньше вероятность, что это случится.

Он выпрямляется, поднимая подбородок.

– Поздравляю, – говорит он насмешливым тоном. – Теперь ты официально повзрослела.

Мой рот открывается, и я не знаю, хочу ли рычать или плакать. Как он смеет пытаться затащить меня в постель, а потом насмехаться надо мной, когда я отвергаю его.

Что, черт возьми, с ним случилось?

Я не замечаю, что на глазах выступают слезы, пока не моргаю.

– Ты правда кого–то убил? – спрашиваю я его.

– Все твои тщательные планы разбиты в хлам, – продолжает он, игнорируя меня.

Я горько усмехаюсь, опуская глаза в землю. Что мне делать? Хьюго Наварре охотится за ним.

А он просто хочет потрахаться?

Поднимая глаза, я впиваюсь в него взглядом.

– Раньше ты чувствовал себя великаном рядом со мной. – Слова застревают у меня во рту, как пепел. – Ты все знал и никогда не боялся. Сильный, уверенный в себе и, боже, такой высокий.

Он казался мне таким высоким.

– Но детский мозг видит то, что хочет видеть, – говорю я ему, – и на самом деле ты мне совсем не нравишься.

Его дыхание остается ровным, пока он продолжает шагать ко мне.

– Мы только и делаем, что ссоримся, – указываю я. – Мы несовместимы.

Тошнота подступает к горлу от этих слов.

Он шепчет:

– Нет, несовместимы.

И делает еще один шаг ко мне.

Я вдыхаю, отступая, пока он надвигается.

Я сглатываю.

– Я ошибалась, считая тебя идеалом, которым ты никогда не был.

Он кивает.

Еще шаг.

Что теперь будет? Они идут за ним?

Что будет завтра? Он уедет домой в Дубай?

– Ты другой. – Я хмурю брови, чувствуя, как рыдание поднимается из груди. – Как призрак, то появляешься, то исчезаешь.

– Ага.

Я его не знаю. Не по–настоящему. Знала ли когда–нибудь?

– И я не думаю, что я тебе тоже особо нравлюсь. – Мой тон становится жестким. – Я для тебя ребенок.

Он наклоняет голову, не сводя с меня глаз. Он не отрывал их от меня с тех пор, как поймал несколько минут назад.

Хьюго собирается причинить ему боль? А если он, черт возьми, умрет?

– Я для тебя ребенок со своими детскими фантазиями, – говорю я ему.

Его затуманенный взгляд следует за каждым моим движением.

– О том, как ты спасаешь меня от дождя и везешь домой самой долгой дорогой, – признаюсь я. – О том, как ты напиваешься в стельку, больше не можешь сопротивляться и прижимаешь меня к стене в темном углу.

Его грудь тяжело вздымается, лицо искажено болью и отчаянием.

Я перестаю отступать.

– О том, как ты учишь меня кончать с мужчиной внутри.

Он приближается, обхватывает мое лицо одной рукой и прижимается открытым ртом к моему виску. Его горячие губы выжигают след на моей коже.

Я хочу его. Я всегда его хотела, и если что–то должно случиться, я хочу любить его хотя бы одну ночь. Я хочу, чтобы Лукас Морроу был у меня первым.

Скользнув руками по его груди к шее, я прижимаюсь к нему всем телом.

– Научи меня кончать, когда мужчина внутри меня, – шепчу я. – Всего один раз. Первый раз.

– Ох, блять, – стонет он, снова подхватывая меня на руки: одной рукой придерживая за ягодицы, а другой – за колено. Я впиваюсь в его губы, и волосы у меня на затылке встают дыбом от охватившего нас жара.

Всего один раз...

Отступая вместе со мной, он прижимает меня к двери машины моего брата.

Я едва могу дышать – он вжимается в меня, доминируя, глубоко проникая языком в мой рот, полностью подчиняя себе. Его язык задевает мой, посылая электрический разряд по всему телу, прямиком к клитору. Я вздрагиваю, хватая ртом воздух.

В его глазах вспыхивает огонь, он снова накрывает мои губы, его рычание отдается у меня в горле, когда он проникает между моих ног.

– Ах, – стону я.

Черт.

Я прерываю поцелуй и выворачиваю шею, чтобы посмотреть, не видят ли нас другие. Нам нельзя здесь находиться. Я буду слишком шумной.

Я не удивлюсь, если Ной и Фэрроу наблюдают за нами из леса, где они стоят на страже. Если только они не поубивали друг друга.

Не говоря уже о моих братьях и их детях где–то неподалеку…

Лукас снова притягивает мои губы к своим.

– Нам нужно уйти в другое место, – шепчу я между поцелуями.

Но он спускается поцелуями ниже, опускаясь на колени и прижимаясь ртом к моему животу через платье. Он стягивает мои трусики вниз по ногам.

О боже.

Подняв взгляд на меня, он задирает подол. Мои глаза расширяются, когда он накрывает меня ртом.

Его горячий язык прижимается к моему клитору, и он начинает посасывать его, отчего меня бросает в дрожь. Вцепившись в машину за спиной, я запрокидываю голову и закрываю глаза, чувствуя прохладу воздуха на верхней половине тела.

Все тревоги забыты, каждая клеточка кожи оживает, внизу живота нарастает жар.

– Не останавливайся, – умоляю я.

Он движется медленно, но сильно, кружит языком вокруг моего клитора, и моя улыбка почти превращается в слезы, потому что это так приятно. Он поднимает мою ногу и закидывает себе на плечо, впиваясь пальцами в мою плоть, а я не смотрю на него. Я не открываю глаза. Я просто чувствую. Чувствую его и наслаждаюсь этими поцелуями. Впервые.

Покачивая бедрами, я хватаю его за затылок, толкаясь в его рот, пока он то сосет, то лижет, покусывая клитор и целуя его. Он целует всё. Мои бедра, мою киску, и затем одним резким движением проникает языком внутрь меня.

Я вскрикиваю:

– О боже.

Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся…

Я прижимаю его к себе, насаживаясь на его язык. Удовольствие нарастает, по моей коже струится жар, и я подаюсь к нему, стремясь к оргазму.

– Черт, – хнычу я. – Вылижи меня, пожалуйста.

Он выписывает круги языком, и я содрогаюсь от удовольствия, глядя на него.

– Лукас, – задыхаюсь я. – Лукас.

Я хватаю ртом воздух, оргазм разрывает меня на части, молния пронзает мои бедра, и все мое тело сотрясается, пока я цепляюсь за него, как за спасательный круг.

На мгновение мне становится плевать на всё. На братьев, которые нас ищут. На всех, кто может меня услышать.

Я просто хочу, чтобы он трахнул меня. Я хочу, чтобы он тоже это почувствовал.

Поднявшись, он разворачивает меня спиной к себе и стягивает платье до талии, его руки находят мою грудь, а губы касаются виска.

Его член упирается мне в ягодицы, и я больше не могу ждать. Я не хочу медленно. Повернув голову через плечо, я целую его, сминая его губы и пробуя его язык.

– Я любила тебя больше всех, – выдыхаю я, – а ты думаешь, что я знаю тебя меньше всех.

Его ладонь скользит по моему затылку, пальцы сжимаются в кулак на моих волосах.

– Ты заслуживаешь лучшего, чем я.

Я стону, снова приникая к его губам:

– Я знаю.

Он рывком распахивает дверцу своей машины, дергает рычаг, откидывает переднее сиденье и встречается со мной взглядом.

– Мои братья идут, – хриплю я, едва дыша.

Он качает головой:

– Плевать на них.

Я улыбаюсь. И в тот же миг я валюсь на заднее сиденье, когда он толкает меня, сгребая платье в кулак и разрывая его посередине. Я ловлю его в свои объятия, наши губы сливаются, потому что ни одному из нас уже не важно, правильно ли это. Мы хотим этого, и нам не важно почему.

Обхватив мою голову рукой, он ласкает мой язык своим, пока платье, теперь превратившееся в лохмотья, свисает с моего тела. Через секунду его зубы прикусывают мою челюсть, язык прокладывает огненный путь по шее, а рот накрывает грудь, заставляя меня выгнуться навстречу.

– О да, – стону я.

Его рот переходит к другой груди, посасывая ее и покусывая.

Я прижимаюсь к нему, глядя, как его рука скользит вниз и расстегивает джинсы. Засунув руку внутрь, он вытаскивает свой уже твердый член и гладит его. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться в темноте. Я почти вижу, как он поднимается, тянется ко мне, двигая рукой, – мышца толстая, напряженная и блестящая. Из меня вытекает теплая влага.

Ноги раздвигаются шире в ожидании.

Я припадаю к его губам, просовывая язык внутрь, в то время как моя рука скользит по его телу вниз. Я ласкаю его, впервые чувствуя его так. Вены пульсируют под кончиками пальцев, и я впитываю всё. Мягкую кожу поверх твердых мышц. Смазку, уже вытекающую из него. Жар его тела. То, как он пульсирует в моем кулаке.

Я такая мокрая.

– Сейчас, – умоляю я.

Я не боюсь, что он остановится, потому что, думаю, он знает: если он это сделает, я его убью.

Впрочем, он и не колеблется. Приподнявшись, он хватает меня за бедра и притягивает к себе.

Я хнычу; его грубые руки полны собственничества. Спустив джинсы ниже задницы, он разрывает упаковку презерватива, надевает его, и мои глаза расширяются, когда я осознаю, что сейчас произойдет. Он нависает надо мной, прижимает головку члена к моему входу, а я обхватываю его талию бедрами, сплетая наши губы за секунду до толчка.

Я судорожно вдыхаю, зажмурившись от резкой пронзительной боли.

Господи. Это чертовски больно. Так жжет.

Он медленно скользит в меня снова. Затем еще раз, заглушая мой крик поцелуем и издавая стон, когда полностью погружается в меня.

Боль утихает, но давление оказывается сильнее, чем я думала. Он зарывается в меня, растягивая, раскрывая.

И он не замедляется. Приподнявшись ровно настолько, чтобы видеть мое лицо, он вращает бедрами, и я чувствую, насколько я мокрая. Он скользит всё легче и легче, давление сменяется удовольствием, его член проникает глубже, и всё снова начинает ощущаться божественно.

Я хватаюсь за его затылок и за талию, подстраиваясь под его ритм. Наши губы соприкасаются, но мы не целуемся. Только тяжело дышим и стонем, пока трахаемся; моя спина прилипает к кожаному сиденью машины брата.

– Только не забудь об этом утром, – предупреждаю я его. – Это ты меня выследил.

Машину озаряет свет – над головой взрываются фейерверки, и его единственный ответ – поцелуй. Он запускает пальцы в мои волосы, кожу головы покалывает, его темп ускоряется, наши тела с хлюпаньем сталкиваются. Я отстраняюсь от его губ, глядя вниз и наблюдая, как он движется между моих бедер.

Черт, дверь открыта. Плевать.

Я не могу не возбуждаться, глядя на нас. Наконец–то.

Он не смог остановиться. Он не смог внять голосу разума, потому что я не была его последним прощанием.

Нет.

Он должен был получить меня.

Его дыхание прерывается, он дрожит, а затем делает толчок, кряхтя и постанывая, и на его лице читается полное изнеможение. Он сжимает одну из моих грудей, когда кончает, а я смотрю на него, завороженная выражением его лица. Закрытые глаза. Раскрытый рот. Пот на лбу. Это то, чего я ждала с самого его возвращения. Страсть.

И слава богу, она предназначена мне.

Я веду губами по его челюсти, пока его оргазм затихает.

– Не просыпайся, – шепчу я. – Не сейчас.

Ни сожалений. Ни паники. Не порть момент, Лукас.

Он открывает глаза и смотрит на меня сверху вниз, крепко обнимая.

– О, Куинн.

Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.

– Откинься назад, – говорю я ему. – Теперь я хочу контролировать тебя.

Я хочу прикоснуться к нему.

Он снимает презерватив и находит что–то, чтобы вытереться, прежде чем сесть на сиденье. Я сажусь на него верхом, протягиваю руку и закрываю дверь.

Всего один раз или всего одна ночь?

Одно и то же.

Пот стекает по моей шее. Блять, как же жарко.

Прямо как в Новом Орлеане.

Музыка доносится сквозь деревья издалека, и я вслушиваюсь, различая знакомые голоса, смех и крики внизу, у лагеря.

В кустах мелькают силуэты – ищут, охраняют… Но нас они пока не видят.

Со шприцем в руке я делаю шаг ближе.

Он снова двигается.

Я следую за ним, подстраиваясь под его шаг, чтобы заглушить хруст старых листьев под своими ногами.

Он смотрит на машину, спрятанную под кронами деревьев, – две тонны стали, раскачивающиеся в ночи. Сквозь запотевшие окна едва различимо видно обнаженное тело девушки на мужчине.

Он крадется.

Я подбираюсь ближе, шорох травы подо мной теряется в звуках его собственных движений.

Он делает еще шаг. Потом еще, приближаясь к машине, и я вдыхаю, бросаюсь вперед и хватаю брата, прижимая его к земле.

Он возмущается за моей ладонью, пока игла входит ему в шею.

Ветер развевает мои волосы, донося запах костра, и я прижимаю его грудь к земле, пока он бьется в конвульсиях.

Затем он расслабляется, и я вынимаю шприц и переворачиваю его.

Его голова мотается из стороны в сторону, пока он выдыхает.

– Она здесь, – выдыхает он, наркотик действует быстро, веки закрываются. – «Додж»…

Наблюдая, как он погружается в блаженное забытье, я качаю головой. Его бред, его одержимость, его отсутствие контроля… Дикон – гребаная работа на полный день.

Я только надеюсь, что нашел его до того, как он натворил действительно больших глупостей. Что он собирался здесь делать сегодня вечером? Зачем он направлялся к той машине?

Достав из кармана пиджака стяжку, я фиксирую его запястья.

– Иногда, – шепчу я ему, белки его глаз едва видны сквозь щелочки век. – Я представляю, какой была бы жизнь, если бы я выбрал ее, а не тебя. Но вы оба были, блять, безумны.

Поднимаясь, я осматриваю местность, убеждаясь, что нас не обнаружили. Блондины – Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг – расходятся в противоположных направлениях, но двигаются слишком медленно, расхаживая взад–вперед. Я перевожу взгляд с них на машину.

До меня наконец доходит: они охраняют их.

Глядя вниз на Дикона, я приседаю и проверяю его пульс.

– Это наша девочка в том «Мустанге»? – дразню я.

Я не видел, как пара садилась в машину, но зачем еще моему брату интересоваться их трахом?

– Ты имеешь к этому отношение? – поддразниваю я, стряхивая грязь и траву с его лица. – Бьюсь об заклад, да.

Я достаю клейкую ленту из пиджака.

– Она будет счастлива с ним.

Я не знаю, с кем она, но она будет предана ему и никогда не заставит его сомневаться в этом.

Я отрываю полоску ленты.

– В отличие от Уинслет с нами…

«Манас, обними меня», – ее голос снова звучит у меня в голове.

Ее задыхающийся шепот до сих пор щекочет мне ухо, и я на мгновение закрываю глаза.

– Она никогда не любила нас настолько хорошо, чтобы заменить то, что забрала, – бормочу я, больше себе, чем Дикону.

Он хочет, чтобы она была жива. Я никогда не пойму, почему.

«Я люблю тебя…» Ее голос, ее запах – все это до сих пор в моей памяти.

Я заклеиваю ему рот лентой, потому что он будет бороться со мной, если проснется. Это не первый раз, когда он сбегает из Нового Орлеана, и не последний, когда мне придется за ним гнаться. Иногда он приезжает сюда. Иногда отправляется в другие места поиграть.

– Она мертва, – говорю я ему.

«Манас…» – слышу я ее снова.

Я повторяю себе:

– Она мертва…

Но все же я понимаю его нежелание признавать это, когда мы здесь. Дома. Здесь трудно не чувствовать ее. Невозможно забыть, насколько правильной она казалась, и как никто из нас не мог ею насытиться.

Хотя я никогда не выбирал ее. Я всегда собирался быть с братом.

Поднимая глаза, я вижу маленький островок, темнеющий на озере вдалеке.

– Ее нет.

Как раз в этот момент до меня доносится шорох, и я резко поворачиваю голову. В двух метрах от меня стоит молодая девушка в костюме колониального солдата. Полагаю, это одна из Карутерсов. В этом городе нас больше никто не знает, но мы знаем большинство местных.

Она таращится на меня, ее взгляд опускается на бессознательного Дикона со связанными спереди запястьями и заклеенным ртом.

Она делает шаг назад, но, когда я не бросаюсь за ней, останавливается.

– Ты не собираешься… – Ее глаза снова опускаются на Дикона и возвращаются ко мне, – …убить меня?

Я прячу усмешку.

– А ты не собираешься бежать?

Она хмурит брови.

– Я собиралась, но ты не двинулся. Ты не боишься, что я кому–нибудь расскажу?

Я поворачиваюсь обратно к брату, поднимая шприц, закрываю его колпачком и засовываю обратно в карман.

– Нет.

– Что это значит? – выпаливает она. – Я могла бы кому–нибудь рассказать, если бы захотела.

– Я знаю. – Я успокаиваю ее гордость. – Меня это просто не волнует.

– Почему?

Я тяжело вздыхаю и выпрямляюсь.

– Мы все живем благодаря удаче, и моя когда–нибудь закончится, как и твоя. – Я поворачиваюсь к ней. – Если сегодня тот самый день, я готов.

– Ты убил много людей?

Она думает, что мой брат мертв.

– Я никогда не убивал детей, – говорю я, уклоняясь от ответа. – Это одна из многих границ, которые я не переступлю. Так что иди и расскажи кому–нибудь. Что бы со мной ни случилось, так тому и быть.

Но она не двигается, наклоняясь в сторону, чтобы видеть меня. Я даже не разочарован. Я все еще могу заставить людей бежать от меня, но мне неинтересно пугать ребенка.

– Что ты с ним сделаешь? – спрашивает она.

Я пока даже не уверен. Вывезу его за пределы штата, скорее всего, но прямо сейчас не могу вернуть его в Новый Орлеан. Слишком легко сбежать.

– Мне нравится твой костюм. – Я улыбаюсь. – Что ты делаешь здесь так поздно?

– Папа сказал ждать в машине.

Я усмехаюсь про себя. В их семье, похоже, воспитывают независимых женщин. Аро Маркес, Дилан Трент и даже застенчивая, тихая Куинн Карутерс. Я встаю между девочкой и машиной, чтобы она меня не увидела.

Протягиваю руку.

– Манас Доран.

Она подходит ближе и пожимает ее, ни капли не робея.

– ЭйДжей.

Теперь я вижу сходство.

– Ты похожа на своего отца, – говорю я ей. – Твои братья больше похожи на маму.

Она склоняет голову набок, озадаченная. Теперь она спросит у отца, знает ли он меня, а он даже не поймет, о ком речь.

Повернувшись к брату, я осматриваюсь, чтобы убедиться, что мы ничего не уронили.

– Что значит ЭйДжей?

– Адалия–младшая, – говорит она. – В честь няни моего отца.

– Адалия. – Я киваю. – Мне нравится. Тебе стоит называть себя именно так.

– Я пробовала, но людей трудно переучить.

Я снова смеюсь.

– Понимаю.

Поднимая взгляд, замечаю Фэрроу Келли, двигающегося за деревом. Он защищал наш с Диконом дом на Нок–Хилл от всех, кто хотел его заполучить, но почему–то уступил Куинн Карутерс. И правильно сделал.

– Может, когда уеду в колледж, я его сменю, – говорит мне ЭйДжей. – Я хочу в Тулейн. Моя бабушка живет в Новом Орлеане.

Я замираю, поднимая глаза на остров вдалеке.

– Вот как? – шепчу я.

Я не знал, что у Карутерсов есть семья там.

– Интересно.

– Она всегда привозит мне пралине – небольшой лань–яп*, который не достается мальчикам.

Я киваю и начинаю поднимать брата с земли.

– Вы оба оттуда? – спрашивает она. – Или только ты?

Я замираю, ошеломленный и неподвижный. Как, черт возьми, она узнала..?

– Твой костюм, – указывает она. – Это сирсакер. Такую ткань носят южане летом.

Поворачиваясь и смотрю ей прямо в глаза.

– И ты не спросил меня, что такое «лань–яп». – Она слегка усмехается. – Потому что ты уже знал, а никто не знает, что это значит. (примечание: луизианский диалект (там и находится Новый Орлеан), означающее «небольшой бонус»).

Я не могу отвести от нее взгляд и внезапно теряю способность двигаться. Сколько ей лет? Одиннадцать?

Еще семь лет, и она уедет в колледж.

– Мы отсюда, – наконец признаюсь я.

И тут у меня возникает идея.

– Ты умеешь хранить секреты? – спрашиваю я ее.

Она дергает подбородком, кивая.

– Ты хочешь сохранить секрет? – допытываюсь я.

Я знаю, что заговорю с ней снова, но не знаю, когда. Я хочу, чтобы она была готова.

Она один раз опускает подбородок.

Я понижаю голос.

– Когда все твои братья, сестры и кузены однажды появятся в Новом Орлеане в поисках меня – будешь ли ты с ними или уже там – ты найдешь меня, хорошо?

Я достаю ключи из кармана и отцепляю брелок, протягивая ей. Бронзовая флер–де–лис* свисает с бронзовой цепочки, и она берет ее, разглядывая. «Chimney Wind»* выгравировано на обратной стороне. (примечание: «Chimney Wind» – «Ветряная труба», название места (возможно, бара или отеля), флер–де–лис – украшение в виде лилии, символ Нового Орлеана).

Она одаривает меня скептическим взглядом.

– С чего ты взял, что они все однажды поедут в Новый Орлеан?

Я улыбаюсь, вставая и делая глубокий вдох.

– Потому что вы все умнее, чем я думал.

Снова разворачиваясь, я хватаю брата с земли и перекидываю его через плечо.

Поворачиваясь, я прощаюсь с ней.

– До новых встреч, Адалия–младшая.

Я ухожу, двигаясь вправо и не сводя глаз с маленького островка на озере, пока не оказываюсь достаточно далеко.

Каждый раз, когда она выдыхает, я вдыхаю ее.

Спрятавшись в доме ее родителей, я прижимаю ее к стене душевой кабины и целую в губы.

Я не могу остановиться. Глотаю, пробую на вкус, вдыхаю, пожираю…

Нам стоило вернуться к ней, но я хотел в большую душевую кабину. И на большую кровать в гостевой комнате.

Я кусаю ее за нижнюю губу, и мой член снова встает от желания. Такое ощущение, что я не трахался лет десять.

Двадцать тысяч вдохов…

Я уже не помню, сколько часов осталось до того, как Хьюго начнет действовать.

Схватив ее за задницу, я слышу, как она всхлипывает, когда я поднимаю ее и обхватываю ее бедрами свою талию.

Солнце еще не встало. Когда рассветет, я займусь делами. А до тех пор…

Я наклоняюсь и впиваюсь зубами в ее нежную плоть, ее сосок касается моей щеки.

– Мне нужно поесть, – стонет она.

Но затем она давит мне на плечо, приподнимаясь выше, и подносит сосок к моим губам. Я втягиваю его в рот, лаская языком, пока горячая вода омывает нас.

– Боже, что я наделал? – выдыхаю я.

Впиваясь в нее пальцами, я целую ее грудь, шею, челюсть, а затем губы, изнывая от желания снова оказаться внутри нее.

Простит ли меня ее семья, если я скажу им, что люблю ее?

А я люблю?

Она дрожит.

– Ты дал мне только то, о чем я умоляла, – отвечает она, читая мои мысли.

Она оставляет невесомый поцелуй на моей щеке. Потом еще один, повыше.

– Я могла бы развлекаться с любым другим парнем, – дразнит она, – но мои братья не захотели бы, чтобы ты это допустил. Ты увидел свой долг и сделал все сам.

Я не могу скрыть веселья, чувствуя, как ее губы тоже расплываются в улыбке, когда она целует меня.

– Да, я не сомневаюсь, что они увидят это именно так.

Ага, чувак. Ей это было нужно. Либо я, либо они. Я позаботился об этом.

Но она парирует:

– Они увидят это по–моему. – Она наклоняется к моему уху. – Я однажды сказала тебе, что выберу кого–то, кто понравится моим братьям.

И тот день в летнем лагере, когда она пряталась на чердаке, снова всплывает в памяти.

Боже мой.

Я отстраняюсь, глядя ей прямо в глаза.

– О, ты маленькая нахалка.

Я отказываюсь верить, что она планировала это, но…

Она знала, что принадлежит мне, в то первое утро в пекарне. Было бы все так же, если бы я остался восемь лет назад? Испытывал бы я такое же влечение к ней – такое же собственническое чувство – если бы мы были просто друзьями, и я наблюдал бы, как мужчины хотят ее, когда она становится женщиной?

Мы целуемся раз. Потом снова, глядя друг другу в глаза, пока движемся, дышим и касаемся.

Люблю ли я ее? Или она для меня просто место, где можно спрятаться?

Я смотрю в ее прекрасное лицо и хочу большего. Это единственное, в чем я уверен.

Думаю, она тоже этого хочет. Я знаю, она говорила, что хочет, чтобы я был с ней в ее первый раз. Чтобы я показал ей, как кончать с кем–то, но…

Она смотрит мне в глаза, и я приоткрываю губы. Нам обоим нужно что–то сказать. Я хочу, чтобы она знала, что мне больше никто не нужен.

Вместо этого мы снова целуемся, крепко обнимая друг друга и не считая секунд и вздохов. Что будет дальше? Я не могу думать об этом прямо сейчас.

Я провожу губами по её губам.

– Я никогда не делал этого трижды за один вечер.

– Мы сделали это только дважды.

Я беру ее руку и провожу ею вниз по своему телу, прижимаясь своим твердым членом к ее ладони.

Ее грудь наполняется воздухом, а лицо озаряется восторгом.

– Каково это? – спрашивает она. – Я имею в виду, внутри него?

Внутри моего члена?

Я чуть не смеюсь. Вопросы, вопросы, вопросы… Иссякнет ли когда–нибудь её любопытство? Я хотел бы это выяснить.

– А каково это – быть внутри меня? – шепчет она мне в губы.

Я не отвечаю ей словами. Скользя внутри нее, я двигаюсь вперед и назад, ее влажное тепло обволакивает меня так плотно, что я закрываю глаза, и блаженство разливается от паха по всему телу.

Я говорю ей об этом всем своим видом. Тем, как дрожит моё тело от того, насколько теплое и жадное её нутро.

Она не останавливает меня. Только откидывает голову назад и стонет, вращая бедрами в такт моим движениям.

– Что нам делать, если мои родители вернутся домой? – всхлипывает она.

Но я целую ее в губы и в лоб.

– Тсс. – Я дрожу. – Хватит вопросов.

Думаю, у меня осталось всего около тринадцати тысяч вдохов.

Каждый из них – для нее.

Глава 25. Куинн

Все толпятся вокруг нас. Все три брата Куинн, их жены, Дилан, Хантер...

Хьюго маячит по ту сторону танцующей толпы в окружении двух своих людей, и каждый из них следит за мной. Он прибыл пятнадцать минут назад, и с тех пор я пытаюсь увести отсюда Куинн – за запертую дверь, в охраняемом помещении.

А потом я иду к Джексу. У него есть доступ к городским камерам и хорошие отношения с полицией. Я смогу узнать, где сейчас Дрю, прежде чем что–то предприму.

– Тебе не пора экипироваться? – рявкает Джаред на Ноя.

Но Куинн отвечает за него.

– Он занят.

Она одаривает его одной из своих улыбок, и я опускаю взгляд на их животы. Они соприкасаются.

Ну, их футболки соприкасаются, но он определенно может чувствовать ее тело.

– Его уволят, если он не перестанет к тебе прикасаться, – рычит Джаред.

Чертовски точно. Но вмешивается Тэйт.

– Как будто эта пустая угроза остановила бы тебя в свое время.

Он рычит на жену.

– Меня бы это не остановило и сегодня утром! Что ты пытаешься сказать?

– Что весь этот спектакль «Делай, как я говорю, а не как я делаю» какое–то время заводил, но теперь ты просто кажешься… – Она размышляет. – Как это называется?

– Мизогинным? – предлагает Дилан.

– Осуждающим? – выплевывает Фэллон.

– Патриархальным, – наконец добавляет Тэйт. – Как учитель или директор. Старпер.

Глаза Джареда округляются, он скалит зубы.

Мэдок фыркает, но его жена быстро его осаживает.

– О, только посмей! – укоряет она его за веселье. – Это в точку. Куинн – ангел по сравнению с вами тремя в ее возрасте.

– Пусть она наделает ошибок, – упрекает Джульетта.

– Ты хочешь, чтобы она прошла через все то же, что и мы? – спорит он.

– Это ее выбор.

Нахер это.

Я делаю шаг вперед.

– Вообще–то, не ее. – Щелкая пальцами, я отдаю приказ Фэрроу, который не нуждается в объяснениях. – Мистер Келли?

И я указываю на Ноя.

Все замолкают, Фэрроу ухмыляется и сразу же хрустит костяшками.

– С удовольствием, босс. – Он встречается глазами с Ноем Ван дер Бергом. – Я умираю от желания до тебя добраться.

Фэрроу пронзительно свистит, и его команда мобилизуется.

Он хватает Ноя, а я уволакиваю Куинн, и возникает суматоха, которую я не замечаю, когда подхватываю ее на руки и уношу прочь.

До моих ушей доносятся крики.

– О, черт!

– Не трогай его!

– Блять!