— Ты правда думала, что я выберу «пустышку» вроде тебя вместо настоящей волчицы?

Голос Марка, еще вчера шептавший мне клятвы о вечной любви, теперь хлестал по лицу больнее ледяного ветра. Мы стояли на священной поляне у кромки леса. Вокруг — вся стая. Десятки пар глаз, светящихся золотом в предвкушении Ночи Первого Бега. Воздух дрожал от коллективного возбуждения, пах хвоей, адреналином и тем особым, звериным жаром, который я должна была разделить с ним.

— Марк, нам было по пятнадцать, когда ты назвал меня своей, — я сделала шаг к нему, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел сквозь меня. — Шесть лет. Мы вместе шесть лет! Ты обещал, что сегодня мы обернемся парой.

— Шесть лет я ждал, когда в тебе проснется хоть что-то, кроме человеческой слабости, Лия, — он скривился, и его кожа на шее начала мелко подрагивать — зверь рвался наружу. — Если бы не мать, я бы никогда на тебя не взглянул. Мне не нужна дефектная девка, от которой пахнет просто... человеком.

Мое сердце пропустило удар, а потом рассыпалось в пыль.

— Дефектную? — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

— Ты называешь меня так после всего, что между нами было?

— Между нами была детская, наивная влюбленность, — Марк обернулся к Селене, которая стояла чуть поодаль, дерзко выставив бедро. Она уже начала раздеваться, сбрасывая одежду перед оборотом, и ее тело светилось здоровьем и первобытной силой.

— А теперь началась взрослая жизнь. И в этой жизни мне нужна она.

Селена подошла к нему, по-хозяйски положила ладонь на его грудь и обернулась ко мне с торжествующей улыбкой.

— Не мучай парня, Лия. Иди домой. Почитай книжку или что вы там, люди, делаете по вечерам?

Вокруг послышались смешки. Стая одобряла выбор Марка. Им не нужна была тихая Лия, им нужна была яростная рыжая сука, способная перегрызть глотку врагу.

В этот момент вперед вышел Бета стаи. Он поднял руку вверх, ловя последние лучи заходящего солнца. Альфа был в отъезде, и сегодня право дать сигнал принадлежало его помощнику.

— Ночь началась! — пробасил он, и этот возглас утонул в первом коллективном вое.

Поляна заполнилась хрустом костей и тяжелым дыханием. Марк упал на четвереньки, его тело выгнулось, мышцы под кожей перекатывались, как живая сталь. Секунда — и передо мной стоял мощный серый волк. Он встряхнул шерстью и, даже не взглянув на меня, лизнул Селену в морду, когда та обернулась вслед за ним.

Они рванули в лес. Вся стая уходила в ночь, оставляя после себя лишь запах примятой травы и поднятую пыль.

Я осталась стоять одна. Единственная, кто не прошел оборот. Единственная, чья одежда осталась на плечах, как клеймо позора.

Ноги подкосились. Я упала в холодную грязь, и слезы наконец брызнули из глаз. Я выла, но не как волчица, а как раненый зверь, у которого вырвали душу. Шесть лет. Каждое воспоминание, каждый поцелуй теперь казались грязной ложью.

Я не знаю, сколько пролежала так, уткнувшись лицом в ладони, пока дождь не превратил поляну в месиво.

И вдруг... тишина стала другой.

Звуки леса исчезли. Даже капли дождя, казалось, замедлили свой бег. Воздух вокруг меня внезапно стал горячим, густым и невыносимо сладким. Горький шоколад и запах грозового неба.

Я замерла, кожей чувствуя чужое присутствие. Кто-то стоял за моей спиной. Кто-то настолько огромный и властный, что само пространство вокруг него прогибалось. Мое сердце, до этого разбитое в хлам, вдруг пропустило тяжелый, гулкий удар. По телу снизу вверх прошел электрический разряд, вызывая странный, пугающий жар внизу живота.

Я медленно, очень медленно обернулась.

Тень у границы леса была плотной, почти осязаемой. Там, в глубине, сверкали два глаза. Янтарные, пылающие, они смотрели прямо в мою душу. Это не был взгляд рядового волка. Это был взгляд хищника, который нашел то, что искал всю жизнь.

Я не могла пошевелиться. Жар от этого взгляда буквально плавил мою кожу. Незнакомец не приближался, он просто... был. Но в этом присутствии было больше силы, чем во всей стае, ушедшей в Бег.

Ветка хрустнула. Тень шевельнулась, и до меня донесся тихий, вибрирующий рокот.

А потом он исчез. Так же быстро, как и появился.

Я осталась одна, тяжело дыша и чувствуя, как внутри меня, глубоко под ребрами, что-то впервые по-настоящему проснулось.

Я еще не знала, что с этого момента моя жизнь больше не принадлежит мне. И пути назад уже нет.

Утро после Первого Бега пахло не триумфом, а старой пылью и мокрым асфальтом.

Я проснулась от тишины, которая буквально давила на барабанные перепонки. В нашем доме всегда было шумно, но сегодня отец ушел на рассвете, даже не заглянув ко мне. Его молчание было громче любого крика — я официально стала его позором. Дочерью волка, которая в двадцать один год осталась человеком.

Я села на кровати, чувствуя, как ломит всё тело. Вчерашняя грязь, кажется, въелась под ногти навсегда. Взгляд упал на тумбочку.

Там, в простой деревянной рамке, стоял наш снимок с Марком. Мы прошлым летом на озере. Он обнимает меня со спины, смеется, уткнувшись носом в мой висок. Я тогда светилась от счастья, уверенная, что этот мужчина — весь мой мир, мой будущий муж, мой собственный Альфа.

Я взяла рамку дрожащими пальцами. Еще вчера это фото было моим сокровищем. Сегодня — я видела на нем лишь двух чужих людей. Один из них оказался предателем, а вторая — наивной дурой.

Я не стала плакать. Просто открыла нижний ящик комода и положила рамку лицом вниз, под стопку старых свитеров. Глухой стук дерева о дно ящика прозвучал как точка в конце долгой, унизительной главы.

В университет я шла, натянув капюшон толстовки почти до носа. Мне хотелось стать прозрачной. Раствориться в тумане, который окутывал наш городок. Но стая не прощает слабости. Стая любит кусать тех, кто уже истекает кровью.

— О, посмотрите, наша «невеста» соизволила явиться, — звонкий, фальшивый голос Селены донесся из центра холла еще до того, как я успела войти.

Они стояли у расписания. Марк, в новой кожаной куртке, выглядел вызывающе красивым. Его зверь после вчерашнего Бега напитался силой, кожа буквально сияла. Он притягивал к себе Селену, чья рука в коротком топе собственнически лежала на его плече.

Я попыталась пройти мимо, но Марк сделал шаг в сторону, преграждая путь.

— Лия, стой. Нам нужно обсудить формальности, — бросил он. В его голосе не осталось и следа той нежности, которой он баловал меня шесть лет. Только холодная деловитость.

— Какие еще формальности, Марк? Ты вчера всё сказал на поляне, — я заставила себя поднять голову.

— Ты больше не член семьи вожаков. А значит, льготы на обучение и проживание в общежитии стаи для тебя аннулированы, — он усмехнулся, глядя на меня сверху вниз. — Но я попросил Совет дать тебе шанс отработать долг. Раз ты не можешь защищать границы в облике волка, будешь приносить пользу руками.

Селена хихикнула, прижимаясь к нему теснее.

— Бета подписал приказ, — добавила она, сверкая глазами. — Тебя зачислили в хозяйственный блок. Будешь убирать главный особняк. Кажется, Альфа вернулся сегодня ночью, и в его доме нужен идеальный порядок.

— Особняк Адриана? — похолодела я.

— Именно, — Марк ткнул меня пальцем в плечо, заставляя пошатнуться. — Постарайся не разбить там ничего, «человечка». У моего брата тяжелая рука. Он не любит, когда под ногами путаются неудачники.

Они ушли, оставив меня под прицелом десятков насмешливых взглядов. Я стояла посреди холла, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. Но это была не волчья ярость. Это была чистая, концентрированная ненависть.

Особняк Альфы стоял в самом сердце древнего леса, отделенный от остального поселка высокой кованой оградой. Это место всегда внушало мне трепет. Грозное здание из серого камня, увитое плющом, казалось застывшим чудовищем, которое только ждет момента, чтобы проснуться.

Экономка, сухая женщина с глазами-щелками, вручила мне ведро и швабру.

— Второй этаж, левое крыло. Кабинет Альфы и библиотека. Чтобы ни пылинки не было к вечеру. И не смей заходить в спальню, если дверь закрыта. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить и слова. Воздух здесь был другим. Густым, наэлектризованным, пропитанным силой, от которой ныли зубы.

В кабинете царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты, лишь узкая полоска света разрезала огромный дубовый стол, заваленный бумагами. Я принялась за работу, стараясь дышать как можно тише.

Я терла полки, переставляла книги, стараясь не думать о том, что еще вчера я мечтала быть частью семьи Марка, а сегодня — я просто грязь под ногтями этой стаи.

Я как раз стояла на коленях, вытирая паркет за массивным креслом, когда дверь за моей спиной открылась. Без скрипа. Без звука. Но по комнате мгновенно понесся запах, от которого у меня потемнело в глазах.

Гроза. Горький шоколад. И дикий лес.

Тот самый запах с поляны.

— Кто позволил тебе здесь находиться? — голос был низким, вибрирующим, он ударил мне прямо в позвоночник.

Я вздрогнула так сильно, что выронила тряпку. Резко обернулась, всё еще сидя на полу, и замерла.

В дверях стоял мужчина. Он был выше Марка, шире в плечах, и от него исходила такая аура первобытной угрозы, что мне захотелось заскулить и прижаться к полу. Черная рубашка расстегнута на пару пуговиц, рукава закатаны, обнажая мощные предплечья. Адриан Мора. Старший Альфа, которого я видела лишь издалека пару раз в жизни.

— Я… я пришла прибраться, — пролепетала я, пытаясь встать, но ноги стали ватными. — Бета прислал меня.

Адриан медленно вошел в кабинет. Каждый его шаг отдавался во мне дрожью. Он не сводил с меня глаз — янтарных, тяжелых, в которых, казалось, плавилось золото. Он подошел почти вплотную, возвышаясь надо мной, как скала.

— Встань, — скомандовал он.

Я поднялась, чувствуя себя до ужаса маленькой и беззащитной. Мы стояли так близко, что я ощущала жар, исходящий от его тела. Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, задержался на покрасневших глазах и опустился к губам.

— Тебя зовут Лия, — это не был вопрос. Он произнес мое имя так, будто уже давно его знал.

— Да, Альфа, — я опустила голову, боясь, что он увидит в моих глазах мой страх. Или что-то другое, чему я еще не знала названия.

Он молчал долго. Так долго, что тишина стала невыносимой. А потом он протянул руку. Я зажмурилась, ожидая удара или толчка, но его пальцы лишь на мгновение коснулись пряди моих волос, выбившейся из хвоста.

От этого прикосновения по моему телу прошел разряд тока. Внизу живота сладко и больно потянуло.

— Завтра придешь на час раньше, — холодно произнес он, убирая руку. — Свободна.

Я буквально вылетела из особняка, не чуя под собой ног. Моё сердце билось так, будто я пробежала марафон.

Дом встретил меня запахом сушеных трав и печеного хлеба — единственное место в поселке, где воздух не был пропитан агрессивным адреналином стаи. Здесь время словно замедлялось.

Мама была на кухне. Она не обернулась, когда я вошла, но я видела, как вздрогнули ее плечи. Она знала. В нашей стае новости разлетались быстрее лесного пожара.

— Лия... — тихо позвала она.

Я не выдержала. Весь тот холодный кокон ненависти и страха, который я выстроила в особняке Адриана, рассыпался. Я просто подошла и уткнулась лбом в ее плечо, как в детстве. Мама пахла домом и спокойствием — ароматом, который Марк назвал «просто человеческим».

Она тут же отложила полотенце и крепко обняла меня, поглаживая по волосам.

— Маленькая моя. Бедная моя девочка.

— Мам, он прав, — мой голос сорвался, превращаясь в приглушенный всхлип.

— Я дефектная. Уже двадцать один, а внутри... тишина. Никакого зверя. Только пустота. Марк нашел другую, он нашел ту, кто сможет бежать рядом с ним. А я... я никогда не встречу свою пару, правда? Истинные не приходят к «пустышкам».

Я подняла на нее глаза, полные отчаяния.

— А вдруг я никогда не обращусь? Вдруг я так и останусь человеком, запертым в мире оборотней? Лишней…

Мама взяла мое лицо в свои теплые ладони. Ее взгляд был серьезным и бесконечно нежным.

— Посмотри на меня, Лия. Слышишь? Никогда не смей называть себя дефектной. Быть человеком — не значит быть слабой. Твой отец и Марк... они видят только зубы и когти. Но это только малая часть настоящей силы.

Она притянула меня к себе, усаживая на диван, и начала медленно расчесывать мои запутавшиеся волосы пальцами. Этот ритм успокаивал, заставляя бешеное сердце замедляться.

— У каждого свой срок, доченька, — шептала она. — Иногда зверь внутри ждет чего-то особенного. Какого-то толчка. Или того, кто заставит его проснуться. Ты не «пустышка», Лия. Ты — чудо, которое они просто не способны оценить. Твой истинный... если судьба его предсказала, он почувствует тебя даже без запаха волка. Почувствует твою душу.

— Но Адриан... — я запнулась, вспоминая его тяжелый взгляд в кабинете. — Он смотрит на меня так, будто я совершила преступление тем, что я существую.

Мама на мгновение замерла, и в ее глазах промелькнула странная тень.

— Адриан Мора — сложный человек, Лия. Он Альфа не только по праву крови, но и по праву силы. Держись от него подальше и просто делай свою работу. Но никогда не забывай: ты стоишь больше, чем вся эта стая вместе взятая.

Она поцеловала меня в макушку и протянула чашку горячего чая.

— Пей. А потом иди спать. Завтра будет новый день, и ты встретишь его с поднятой головой. Ты — моя дочь. И в тебе течет кровь, которая знает, что такое гордость.

В тот вечер я засыпала, окутанная ее теплом. Впервые за долгое время под ребрами не ныло от обиды. Но перед самым сном, в полудреме, я снова почувствовала тот самый запах — горький шоколад и грозовое небо.

Я еще не знала, что мама ошибалась.

Утро следующего дня было серым и липким, словно старая паутина. Туман в горах стоял такой плотный, что соседние дома казались призраками. Я шла в университет, кутаясь в тонкую куртку. Мамины слова о том, что «это только малая часть настоящей силы», еще согревали изнутри, но реальность быстро начала выстужать это тепло.

В главном холле университета воздух был перенасыщен запахами. Оборотни даже спустя сутки после Ночи Первого Бега были взвинчены: гормоны, новая сила, избыток агрессии. Они громко хохотали, толкались, и каждый второй считал своим долгом задеть меня плечом. Раньше, когда я была «парой сына вожака», передо мной расступались. Теперь я была прозрачной. Нет, хуже — я была мишенью.

На лекции по истории я села на самый дальний ряд, надеясь затеряться в тенях аудитории. Профессор монотонно бубнил о великих миграциях прошлого, но я не слышала ни слова. Мои мысли возвращались в кабинет с запахом грозы и горького шоколада. Адриан. Почему он приказал прийти раньше? И почему от одного воспоминания о его голосе по коже до сих пор бегали искры?

Тихий шорох прервал мои мысли. Бумажный самолетик, неровно сложенный из тетрадного листа, плавно приземлился прямо на мою раскрытую тетрадь.

Я замерла. Краем глаза увидела, как на передних рядах Селена обернулась, прикрывая рот ладонью. Рядом с ней сидели ее подружки — такие же «истинные» волчицы, упивающиеся своим статусом.

Я медленно развернула листок.

«Человеческий мусор должен знать свое место. Марк сказал, что ты даже в постели никакая. Когда будешь мыть полы в особняке, виляй задом тщательнее, может Альфа сжалится».

Внизу была пририсована карикатура: облезлая собака с моим лицом, лижущая сапоги стоящего перед ней мужчины.

Кровь ударила в голову. Пальцы мелко задрожали, сминая бумагу. В груди что-то глухо толкнулось — тяжелое, темное, колючее. На мгновение мне показалось, что я сейчас вскочу, вцеплюсь в эти идеальные рыжие волосы Селены и вытрясу из нее всю спесь.

Но я только крепче сжала кулаки. Ногти впились в ладони до боли, возвращая мне контроль.

Не доставлю вам такого удовольствия, — подумала я, глядя в затылок Селене.

— Я не позволю питаться моими слезами и моими страданиями.

Я аккуратно сложила записку, убрала её в сумку и продолжила записывать лекцию, будто ничего не произошло. Я видела, как Селена разочарованно отвернулась, когда не дождалась моей истерики.

Эта маленькая победа стоила мне тысячи нервных клеток. К концу занятий я чувствовала себя выжатой как лимон.

На улице хлынул дождь. Холодные, тяжелые капли мгновенно пропитали одежду. Зонта у меня не было, да он бы и не спас. Я шла по лесной тропе к особняку Альфы, хлюпая кроссовками по грязи. Ветер бросал пряди мокрых волос в лицо, а зубы начали выбивать дробь.

Когда я подошла к тяжелым кованым воротам особняка, одежда уже прилипла к телу, а кожа стала ледяной.

Я зашла через служебный вход, надеясь проскользнуть в прачечную, чтобы хоть немного обсушиться полотенцем, прежде чем идти к Адриану. Но в коридоре, ведущем к хозяйственному блоку, было подозрительно тихо.

— Ты опоздала, моя дефектная Лия, — раздался голос из тени за поворотом.

Я замерла. Из ниши вышел Марк. Он выглядел самодовольным и злым. В его глазах все еще горел тот нездоровый янтарный блеск, который появлялся после первой охоты.

— Марк? Что ты здесь делаешь? Это особняк твоего брата, тебе нельзя...

— Мне можно всё, Лия. Я — будущий вожак стаи, — он шагнул ко мне, и я невольно попятилась, пока не уперлась спиной в холодную каменную стену коридора. — Брат занят в городе, он вернется нескоро. А я решил проверить, как ты справляешься с новой работой.

Он поставил руки по обе стороны от моей головы, блокируя путь. От него пахло лесом и... Селеной. Этот запах вызвал у меня приступ тошноты.

— Уходи, Марк. Мне нужно работать, — я попыталась поднырнуть под его руку, но он резко дернул меня за плечо, впечатывая обратно в стену.

— Куда ты так торопишься? К Адриану? — он зло усмехнулся, придвигаясь ближе. — Думаешь, он посмотрит на тебя? Он — Альфа Альф. Он уничтожит тебя и не заметит. А я... я хотя бы знаю, что тебе нравится.

— Ты сам меня бросил! Ты назвал меня дефектной! — я старалась говорить твердо, но голос дрожал от холода и подступающей паники. Я не хотела привлекать внимание экономки или других слуг. Если нас увидят, виноватой сделают меня. Скажут, что «пустышка» хватается изо всех сил за правящую семью.

— Бросил как пару, но ты все еще моя, — его ладонь грубо скользнула по моей шее, заставляя меня содрогнуться от отвращения.

— Знаешь, чего мне не хватает в Селене? Этого твоего вечного испуганного взгляда. Она слишком доступная, Лия. А ты... ты так забавно сопротивляешься.

Я ударила его по рукам, пытаясь вырваться.

— Оставь меня! Марк, остановись!

— Тише, — прорычал он, и его голос сорвался на звериный рык.

— Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Ты же знаешь, что будет. Тебя просто вышвырнут из стаи в лес, и ты не проживешь там и часа.

Он навалился всем телом, придавливая меня. Его дыхание обжигало щеку. Я извивалась, пыталась ударить его коленом, но он был слишком сильным. Зверь внутри него давал ему преимущество, против которого я, обычный человек, была бессильна.

Его рука грубо нырнула под мою мокрую куртку. — Марк, нет! — я задыхалась.

Когда его пальцы с силой сжали мою грудь, причиняя настоящую, острую боль, что-то во мне окончательно надломилось. Гордость, которую я так бережно хранила весь день в университете, рухнула. Первые слезы — горькие, злые — брызнули из глаз. Я зажмурилась, чувствуя себя абсолютно раздавленной.

— Отпусти её.

Голос не был громким. Но от него по стенам коридора, казалось, пошли трещины. Воздух в мгновение ока стал таким тяжелым, что Марк замер, а потом медленно, как в замедленной съемке, отстранился.

Я открыла глаза через пелену слез.

В нескольких шагах от нас стоял Адриан. Он был в одной черной рубашке, рукава которой были закатаны. Его лицо было бледным, как мрамор, а глаза... они не просто светились янтарным. Они пылали, как два маленьких солнца в преисподней.

Вокруг него физически ощущались волны ярости. Тёмной, первобытной силы было столько, что у меня заложило уши.

— Адриан... брат, я просто... — Марк попытался выпрямиться, натянуть на лицо привычную дерзкую ухмылку, но его голос начал срываться. Он невольно сделал шаг назад, опуская глаза. Инстинкты волка кричали ему подчиниться истинному Альфе.

Адриан не смотрел на брата. Его взгляд был прикован ко мне — к моим мокрым волосам, к дрожащим губам, к следам пальцев на моей шее.

— Марк, — произнес Адриан, и в этом звуке было столько угрозы, что я инстинктивно присела.

— Ты забыл, чей это дом.

— Что ты…? Я же твой брат! — вены на шее Марка вздулись от смеси злости и страха.

— Убирайся, — прошептал Адриан, и в этом шепоте было слышно рычание зверя, способного разорвать сталь.

Марк, бледный как полотно, не стал дожидаться второго приглашения. Он сорвался с места и буквально вылетел из коридора, не оборачиваясь.

Тишина, наступившая после его ухода, была звенящей. Я стояла, прижавшись спиной к камню, и не могла перестать дрожать. Дождь снаружи продолжал стучать по крыше, но здесь, внутри, время остановилось.

Адриан медленно повернулся ко мне. Его глаза всё еще полыхали золотом, а челюсти были сжаты так, что на скулах перекатывались желваки. Он подошел вплотную. Его жар окутал меня, вытесняя холод мокрой одежды.

Тишина в коридоре была настолько плотной, что я слышала бешеный ритм собственного сердца. Адриан стоял так близко, что жар, исходящий от его тела, казался осязаемым — он прошивал мою промокшую одежду, заставляя кожу покалывать.

Он не касался меня. Его руки были опущены вдоль тела, а пальцы сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Но его взгляд... янтарное пламя в его глазах медленно затухало, превращаясь в густой, тягучий мед, который буквально обволакивал меня.

— В мой кабинет. Живо, — голос Адриана прозвучал низко, с хрипотцой, которая заставила мои колени предательски дрогнуть.

Я покорно последовала за ним, стараясь не смотреть на его широкую спину, обтянутую тонкой тканью рубашки. В кабинете он не сел за стол. Он подошел к окну, за которым неистовствовала гроза, и замер, вглядываясь в стену дождя.

— Марк не оставит тебя в покое, Лия. Ты это понимаешь? — он не оборачивался, но я чувствовала, что его внимание сосредоточено на мне, словно невидимый луч.

— Он... он просто зол, — прошептала я, обнимая себя за плечи. Мокрая ткань противно липла к коже.

Адриан резко обернулся. В полумраке кабинета его фигура казалась еще массивнее, еще опаснее. Он сделал один медленный, хищный шаг в мою сторону, и я невольно задержала дыхание.

— Он чувствует твою слабость и упивается ею. В хозяйственном блоке ты беззащитна перед ним. Любой в этой стае считает, что может толкнуть тебя или оскорбить, потому что за тобой никто не стоит.

Он остановился в паре шагов. Расстояние было достаточным, чтобы считаться приличным, но недостаточным, чтобы я перестала чувствовать запах грозового неба и горького шоколада, исходящий от него.

— С завтрашнего дня ты переходишь в мое прямое подчинение, — чеканя каждое слово, произнес Альфа. — Ты станешь моей личной ассистенткой.

Мои глаза расширились. — Но я... я не умею... я же неполноценная оборотница, Адриан. Стая не поймет.

— Мне плевать на то, что поймет или не поймет стая, — его голос стал вибрирующим, проникая прямо под ребра. — Выполняя мои поручения, ты будешь в безопасности. Никто, включая Марка, не посмеет коснуться тебя даже словом, если ты будешь работать со мной.

Он замолчал, и воздух в комнате вдруг стал слишком сухим, наэлектризованным. Адриан медленно опустил взгляд на мою шею, где под воротником куртки медленно расцветали пятна от пальцев его брата. Его челюсть снова сжалась, а ноздри едва заметно дрогнули, втягивая мой запах.

Я видела, каких усилий ему стоит оставаться на месте. Он не поднимал рук, не пытался сократить дистанцию, но само его присутствие действовало на меня сильнее любого прикосновения. По телу разливался странный, пугающий жар, концентрируясь внизу живота.

— Почему? — выдохнула я, почти теряя сознание от этого невидимого давления. — Зачем вам помогать мне?

Адриан посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде было что-то древнее, собственническое и бесконечно притягательное.

— Потому что я не терплю беспорядка в своем доме, Лия. И потому что ты... — он осекся, и на мгновение мне показалось, что он все-таки коснется моего лица.

Но он лишь коротко кивнул в сторону двери.

— Иди. В прачечной возьми сухую одежду. Завтра сразу после пар ты должна быть здесь. И, Лия...

Я замерла в дверях, обернувшись.

— Не смей больше плакать из-за него, — произнес он так тихо, что я скорее почувствовала эти слова кожей, чем услышала.

— Тебе это не идет.

Я выбежала из кабинета, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мое сердце больше не болело от предательства Марка — оно бешено колотилось от осознания того, что я только что попала в поле зрения самого опасного хищника этих лесов.

Весь следующий день в университете я напоминала себе натянутую струну, которая вот-вот лопнет, хлестнув по пальцам того, кто решит её коснуться. В коридорах шептались. Селена, облаченная в облегающее кожаное платье, при виде меня демонстративно поправила высокий воротник, на мгновение открывая свежий, багровый след от укуса Марка.

Метка. Клеймо обладания.

Удар был такой силы, что в ушах зазвенело. Шесть лет. Почти две тысячи дней я просыпалась с его именем на губах, строила наше будущее, как карточный домик, не замечая, что фундамент давно прогнил. Глядя на эту метку, я искала в себе привычную нежность... и не находила.

На месте любви зияла черная, выжженная дыра.

«Хватит, — приказала я себе, стискивая зубы. — Я мысленно беру ту тяжелую дверь, за которой остались наши общие мечты, и с силой захлопываю её. Поворачиваю ключ. Любовь — это слишком дорогое удовольствие. Слишком опасное. Слишком... разочаровывающее».

Я решила: больше ни один оборотень не подойдет ко мне так близко. Мое сердце отныне — мертвая зона.

В восемь вечера я вошла в кабинет Адриана Мора.

Он сидел за массивным столом, окутанный холодным светом мониторов. Черная рубашка, рукава закатаны, обнажая мощные предплечья. Я села за свой стол, пытаясь включить режим «бизнес-ассистентки».

«Это стратегия выживания, Лия. Он — Альфа, гениальный стратег. Ты здесь, чтобы учиться у хищника, а не становиться его добычей».

Но мой «рациональный режим» начал давать сбои уже через полчаса. Воздух в кабинете стал густым, как патока. В солнечном сплетении заворочался жар, похожий на расплавленный свинец. Кончики пальцев покалывало, а кожа стала такой чувствительной, что даже тонкая ткань блузки казалась наждачной бумагой.

— Лия, ты пропустила ошибку в третьем абзаце отчета.

Голос Адриана, низкий, с рокочущей вибрацией, прошелся по моему позвоночнику электрическим разрядом. Я вздрогнула. Он уже не сидел за столом. Он бесшумно обошел комнату и теперь оказался прямо у меня за спиной. Запах горького шоколада, хвои и озона перед грозой окутал меня, лишая воли к сопротивлению.

— Извините, господин Мора... я пересчитаю, — выдохнула я, чувствуя, как по виску стекает капелька пота.

Он наклонился к моему столу, опершись руками по обе стороны от моего кресла. Я оказалась зажата в тесном пространстве между его мощным телом и столом. Расстояние сократилось до нескольких сантиметров.

Я видела каждую ниточку на его рубашке, слышала, как тяжело и мерно бьется его сердце. Но страшнее всего были его глаза — янтарные озера, в которых сейчас бушевал первобытный шторм. Зрачки Адриана были расширены настолько, что почти поглотили радужку.

— Тебе жарко? — прошептал он. Тембр его голоса заставил мои колени предательски дрогнуть.

Он не касался меня, соблюдая дистанцию, но жар, исходящий от него, был осязаемым. Мой внутренний зверь, о существовании которого я не подозревала, вдруг сладко потянулся навстречу его силе. Я видела, как Адриан борется с собой — его челюсти были сжаты, а ноздри едва заметно дрожали, втягивая мой аромат.

— На сегодня достаточно, — внезапно отрезал он, резко отступая. Его голос стал хриплым, как скрежет металла.

— Собирайся. Иди домой.

— Но я еще не закончила...

— Это приказ, Лия! — в его голосе промелькнуло рычание.

— Сегодня полнолуние. Пик активности стаи. Волки будут искать выхода своей ярости и похоти, и они не всегда способны контролировать себя. Для тебя... для тебя сегодня смертельно опасно находиться вне стен дома. Запри все двери. Никого не впускай. И, что бы ты ни услышала в лесу, не смей выходить наружу.

Дома стало только хуже. Я металась по кровати, сбросив одежду, потому что любая ткань казалась раскаленной проволокой. Температура зашкаливала. Перед глазами стояла метка на шее Селены, вызывая тошноту и дикую, неопознанную ярость.

«Я человек... я Лия...» — шептала я, но слова рассыпались в прах.

Инстинкты, которые спали во мне годами, всколыхнулись. Огромная, ослепительно-белая луна заглянула в окно, и я поняла — я не справлюсь. Я не могу оставаться в четырех стенах, они давят на меня, они душат!

Я вылетела на задний двор босиком. Мне отчаянно, до безумия нужно было в лес. Я вбежала под сень вековых дубов, и там меня настиг взрыв боли по всему телу.

Боль была чудовищной. Она не шла ни в какое сравнение с обидой от измены. Казалось, кто-то живьем выламывает мои кости одну за другой, перекраивая само мое естество. Я упала на колени, впиваясь пальцами в землю, и захлебнулась в безмолвном крике. Хруст собственных костей заполнил всё пространство. Каждое сухожилие натянулось до предела и лопнуло.

«Помоги мне... — мысленно звала я, сходя с ума от пытки. — Помоги! Мне больно!»

Я звала его. В своем агонизирующем сознании я видела только янтарные глаза Адриана Мора. Мой безмолвный крик был направлен к нему, к единственному, кто мог усмирить этот хаос. Моя гордость сгорела в огне трансформации, оставив только эту неуместную тягу.

Мир взорвался ослепительной вспышкой. Тьма на мгновение поглотила меня, а когда я, наконец, смогла открыть глаза, боль исчезла, оставив после себя невероятную, пульсирующую силу.

Я тяжело дышала, уткнувшись носом в мох. Зрение стало пугающе четким. Я медленно подняла голову и посмотрела на свои передние конечности.

Это были лапы. Мощные, изящные, покрытые ослепительным белым мехом. Чистейшее серебро, сияющее под лунным светом.

Белая волчица. Легенда, которую считали вымершей сотни лет назад. Дефектная я оказалась той, чье появление должно было перевернуть всю иерархию кланов.

Вдали раздался мощный, вибрирующий вой. Адриан.

Он услышал мой зов. Неужели моя ментальная мольба достигла его, и теперь Верховный Альфа шел за мной. Страх и дикий, первобытный восторг захлестнули меня. Я сорвалась с места, превращаясь в белую молнию, скользящую между деревьями. Я должна была бежать, потому что если он поймает меня сейчас — он никогда меня не отпустит.

Я больше не любила Марка. Я вообще не знала, способна ли я еще на любовь. Но я знала одно: этой ночью началась охота, в которой я была самой желанной добычей.

В те времена, когда леса были старше звезд, а волки говорили на языке ветра, Великая Луна взглянула на землю и увидела, что мир захлебывается в ярости и вечных войнах кланов. Оборотни забыли о чести, ища лишь власти и крови. Тогда Луна соткала из своего холодного сияния и первого зимнего снега дух, подобного которому не знали леса.

Так появилась Белая Волчица.

Старейшины называли её Посланницей. В её жилах течет не просто кровь, а расплавленное лунное серебро, а сердце её чисто и прозрачно, как горный лед. Она — величайший дар и самое суровое испытание для любого Альфы.

Говорят, что Белая Волчица не подчиняется законам стаи. Она сама выбирает ту силу, которую готова поддержать. И тот клан, который она назовет своим, обретет небывалое величие. Пока Белая Волчица находится под защитой стаи, леса будут полны добычи, зимы будут мягкими, а болезни обойдут дома стороной. Удачливость такого Альфы станет легендарной, а враги будут трепетать лишь при виде его знамени.

Но главное скрыто в крови её будущих детей. Щенки, рожденные от Белой Волчицы, — это воины света. Они рождаются самыми сильными, их кости крепче стали, а инстинкты острее любого клинка. В них заложена мудрость предков и мощь самой Луны. Стая, во главе которой встанет потомок Белой Волчицы, обречена на вечное процветание.

Однако Луна предупредила: Белая Волчица приходит лишь туда, где живет истинная верность. Если её предадут, если сердце её разобьют или попытаются сковать цепями против воли — лунный свет покинет этот клан. И тогда наступит бесконечная ночь, а стая, не сумевшая сберечь свое сокровище, рассыплется прахом.

Она не просто волк. Она — благословение. И горе тому Альфе, который примет её за обычную добычу.

Лес превратился в бесконечный лабиринт из теней и лунного света. Я не бежала — я летела, едва касаясь лапами пружинистого мха, но даже этой сверхъестественной скорости мне казалось мало. Моё новое тело, покрытое ослепительно-белым мехом, пульсировало первобытной мощью, однако инстинкты вопили об опасности.

Позади, разрезая ночную тишину, раздался рык, от которого задрожали сами скалы. Это не был просто охотничий клич. Это был рокот господства.

Адриан.

Я чувствовала его приближение затылком. Огромный черный волк, Альфа, чей запах, смешиваясь с ароматом ночного леса, становился назойливо манящим. Он не просто преследовал добычу. Он словно шел за своей собственностью.

Я знала: если его когти сомкнутся на моей холке, если он прижмет меня к земле своим массивным телом, пути назад не будет.

В этом мире Белая Волчица — не благословение, а золотая клетка. Они не преклонят колени перед легендой. Они запрут её в подземельях особняка, превратят в племенную самку, чья единственная задача — производить на свет идеальных воинов, «воинов света» с костями крепче стали.

Моя свобода закончится там, где начнется его «защита».

— Хр-р-р! — огромная тень мелькнула слева.

Адриан был почти рядом. Я видела краем глаза его янтарные огни, пылающие в темноте. Он намеренно загонял меня к обрыву, отрезая пути к отступлению. Его мощные лапы вбивали грязь в землю, сокращая дистанцию с каждым прыжком. Я чувствовала жар, исходящий от его зверя, — тот самый жар, который плавил меня в кабинете, но теперь он обещал не страсть, а плен.

Впереди выросла отвесная стена — узкое ущелье между двумя гранитными скалами, заросшее колючим кустарником. Для обычного волка это был тупик. Для Марка или Селены это была бы ловушка. Но я была тоньше, изящнее.

Собрав всю волю в кулак, я рванула в узкую расщелину. Камень царапал бока, вырывая клочья драгоценного белого меха, но я протискивалась глубже, туда, где массивная грудь Альфы просто не смогла бы пройти.

С той стороны послышался яростный, разочарованный рык, переходящий в протяжный, вибрирующий вой.

Он стоял там, у входа в расщелину, и его зов прошивал лес насквозь. Этот вой преследовал меня всю дорогу до окраины поселка — он требовал, приказывал, умолял вернуться. В каждом звуке слышалось: «Ты моя! От меня не сбежать!».

Я не останавливалась, пока легкие не начало жечь огнем. Только когда впереди показались знакомые очертания нашего забора, я позволила себе замедлиться. Трансформация обратно в человека была болезненной, но уже не такой сокрушительной, как первая.

Дрожа от резкого холода и остаточного жара в крови, я метнулась к бельевой веревке на заднем дворе. Тело горело так, будто я все еще была объята лунным пламенем. На веревке сиротливо висело белье, ставшее влажным от ночного конденсата. Мне было плевать. Я сорвала первую попавшуюся сорочку, натягивая её на влажную кожу. Холодная ткань обожгла, но я даже не вздрогнула — внутренний пожар был сильнее.

— Ну надо же... — из густой тени крыльца донесся хриплый, клокочущий звук, среднее между смешком и кашлем. — Наша «чистокровная» приползла.

Я замерла, вжимаясь спиной в мокрую ткань сорочек. Отец.

Он вывалился на свет луны, покачиваясь, едва удерживаясь на ногах. От него разило перегаром и чем-то кислым, застарелым. Обычно он был тихим пьяницей, но сегодня в его замутненных глазах горела настоящая, осознанная злоба. Зверская.

— Папа, иди в дом, — я попыталась проскользнуть мимо, но он внезапно, с неожиданной для его состояния прытью, выбросил руку вперед.

Резкая боль прошила череп. Он вцепился мне в волосы, наматывая их на кулак, и дернул на себя.

— Куда бегала, дефектная? — прорычал он, обдавая меня вонью спирта. — К нему? К Мору? В ножки кланялась?

— Пусти! — я вцепилась в его запястье, пытаясь разжать пальцы. — Ты пьян, ты не понимаешь…

— Всё я понимаю! — он тряхнул меня так, что зубы клацнули. — Весь поселок ржет. Марк тебя вышвырнул! Как паршивую шавку! А ты и рада? Снова под него лечь хочешь?

— Он предал меня! — выкрикнула я, чувствуя, как по лицу текут слезы бессилия.

— И правильно сделал! — отец внезапно оттолкнул меня. Я не удержалась и полетела на землю, больно ударившись копчиком.

— Ты — пустое место. Слышишь? Ноль! Бракованная сука. Думала, нацепишь кольцо и станешь кем-то?

Он занес ногу, будто хотел пнуть меня, но лишь пошатнулся и сплюнул в грязь рядом с моим лицом. Его лицо исказилось отвращением, словно он смотрел на раздавленное насекомое.

— Тер-пх-ел тебя столько лет, — прохрипел он, едва выговаривая слова. — Терпел тебя в своем доме. Твою рожу...

— Папа… — я застыла, глядя на него снизу вверх.

— Не зови меня так! — рявкнул он, и этот крик сорвался на хрип. — Позорная подстилка… Гнилая кровь.

Он осекся, тяжело дыша. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с лютой ненавистью. Он шагнул ко мне, схватил за воротник мокрой сорочки и отвесил тяжелую, звонкую пощечину.

— Убирайся с глаз, — прошипел он. — Надо было вышвырнуть вас обеих еще тогда. В лес. К одичалым волкам. Там вам и место.

Он развернулся, цепляясь за косяк, и побрел в дом, бормоча под нос проклятия. Дверь захлопнулась с таким грохотом, будто забили последний гвоздь в гроб.

Я осталась сидеть на холодной земле. Щека горела, но внутри было еще жарче.

«Не зови меня так».

Слова отца — или человека, которого я считала отцом — вскрыли во мне рану глубже, чем когти любого зверя.

Мир, который и так трещал по швам, окончательно рухнул. У меня не было стаи. Не было жениха. А теперь у меня не было даже имени, которое я могла бы назвать своим по праву рождения.

Где-то далеко в лесу снова завыл волк. На этот раз в его вое не было приказа.

Только скорбь. Или предвкушение.

Пробуждение не было мягким. Оно обрушилось на меня, как ледяная волна, вырывая из лихорадочного сна, где я всё еще бежала по лесу, ощущая под лапами мокрый мох. Мое тело больше не принадлежало мне в полной мере. Оно гудело, словно высоковольтный провод под напряжением, и этот низкочастотный гул в мышцах не давал забыться ни на секунду.

Каждый нерв превратился в сверхчувствительный датчик, фиксирующий малейшее движение воздуха в комнате, шорох занавесок, отдаленный скрип ступеней под тяжелыми шагами отца.

Я долго стояла перед зеркалом в ванной, вцепившись в края раковины так, что костяшки побелели. Лицо в отражении казалось маской — бледная кожа, искусанные губы, фиолетовые тени под глазами от бессонницы.

Но глаза… они выдавали меня с потрохами. Стоило мне чуть ослабить контроль, и зрачки начинали пульсировать, затапливая радужку тьмой, оставляя лишь тонкое, светящееся золотом кольцо. Взгляд хищника, запертого в человеческом теле.

— Я человек. Я Лия, — прошептала я пересохшими губами.

Но глубоко внутри Белая Волчица уже довольно потягивалась.

Следы пальцев отца на шее и щеке за ночь расцвели багрово-синими пятнами. Глядя на них, я чувствовала не боль, а глухую, ледяную ярость.

Я методично наносила плотный слой тонального крема, вбивая его в кожу, пока гематомы не скрылись под ровным бежевым тоном. Натянула черную водолазку с максимально высоким воротом, перехватила волосы в тугую косу и перекинула её на левое плечо, создавая дополнительную завесу. Маскировка была почти безупречной для любого человеческого глаза. Но я знала: в университете меня ждут не только люди.

И я не ошиблась.

Едва я переступила порог кампуса, мир взорвался мириадами новых запахов. Я чувствовала чужой пот, дешевый кофе, страх первокурсников и… реакцию оборотней. Они начали водить носами еще до того, как я подошла к дверям аудитории.

— Чем это ты набрызгалась, а? — Селена, окруженная своей свитой, преградила мне путь.

Она брезгливо сморщила нос, но в её глазах я увидела тень замешательства.

— Пахнешь, как дряхлая лисица...

— Мама заварила новые травы для ополаскивания, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально ровно, и прошла мимо, не глядя на неё.

— Как по мне, так она очень даже приятно пахнет, — негромко бросил один из парней-бэт, провожая меня странным, оценивающим взглядом.

Весь день я провела как на иголках. Мне казалось, что я свечусь в темноте, что каждый мой шаг выдает мою истинную суть.

Особняк Адриана встретил меня тяжелым молчанием. Здесь воздух всегда был другим — более густым, пропитанным властью Альфы. Мое тело отозвалось мгновенно: по спине пробежали мурашки, а внизу живота вспыхнуло томительное, тянущее чувство, от которого хотелось одновременно убежать и прижаться к самому источнику.

Дверь в кабинет была приоткрыта.

— Входи и закрой дверь, — донесся его голос, ровный, но вибрирующий такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Я вошла. Щелчок замка за спиной прозвучал как финальный аккорд. Пути назад не было.

Адриан стоял у окна, заложив руки за спину. Его массивная фигура в темной рубашке казалась высеченной из камня. Он медленно обернулся, и его янтарные глаза тут же впились в мои. Он не просто смотрел — он вскрывал меня, сдирая слой за слоем всё моё напускное спокойствие.

— Садись, Лия, — он не сделал ни шага, но я чувствовала, как его аура заполняет всё пространство вокруг меня, прижимая к месту. Я опустилась на стул, сложив руки на коленях, чтобы он не видел их дрожи.

Воздух в кабинете был перенасыщен им: гроза, горький шоколад, дикий лес. И теперь этот коктейль действовал на меня иначе. Он взывал к моему зверю, заставляя мою волчицу скулить от желания сократить расстояние.

— Ты принесла отчет по северным участкам? — спросил он, начиная свой медленный, хищный обход комнаты.

— Да… почти. Нужно еще сверить итоговые суммы, — мой голос предал меня, прозвучав сипло и неуверенно.

— Цифры подождут, — Адриан остановился совсем рядом. Жар, исходящий от него, обжигал даже через плотную ткань водолазки. — Меня интересует другое.

Он наклонился, и я замерла, боясь шевельнуться. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего уха. Я слышала его тяжелое, размеренное дыхание.

— Ты сегодня пахнешь иначе, — выдохнул он, и я почувствовала, как его ноздри дрогнули, жадно втягивая мой аромат. — От тебя… от тебя веет лесом перед великой бурей. Древним серебром. Лунным светом, который замерз на снегу. Может ты хочешь мне что-то рассказать, Лия?

Внутри меня всё закричало.

Он знает! Он всё понял!

Я хотела вскочить, но его рука, не касаясь меня, легла на подлокотник кресла, отрезая путь.

— Я… Не-е-т, мне нечего рассказать, — выговорила я, глядя прямо перед собой.

— Мое терпение уже очень скоро иссякнет, — прорычал он прямо мне в шею.

Он резко замолчал, его взгляд, скользивший по моему лицу, вдруг зацепился за линию челюсти. Золото в его глазах мгновенно выцвело, превратившись в черную, кипящую бездну.

Адриан протянул руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провел по краю моей косы, отводя её в сторону. Тень исчезла, и край гематомы, который я так старательно прятала, предстал перед ним во всей своей уродливой красе.

Кабинет мгновенно заполнился такой первобытной, сокрушительной яростью, что задрожали стекла в шкафах. Воздух стал настолько тяжелым, что легкие просто отказались его принимать.

— Это. Что. Такое? — каждое слово он выплевывал, словно куски раскаленного свинца. В его голосе уже не было человеческих интонаций — только рык зверя, готового убивать.

— Я упала… просто споткнулась на крыльце… — я вжалась в спинку кресла, парализованная его гневом.

— НЕ СМЕЙ МНЕ ВРАТЬ! — его крик потряс стены. Адриан вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что дерево под его пальцами жалобно хрустнуло.

— Это следы пальцев. Кто посмел поднять на тебя руку? Марк? Его девка? Имя, Лия! Назови мне имя!

В эту секунду пространство разорвал звонок моего телефона. Звук был настолько резким и неуместным, что я вздрогнула всем телом.

Адриан нехотя отстранился на полшага, его грудь тяжело вздымалась, а зрачки всё еще были затоплены тьмой.

Я дрожащими руками достала трубку. Незнакомый номер. Предчувствие беды ледяными когтями сжало сердце.

— Алло? — мой голос был едва слышен.

— Лия? — в трубке послышался срывающийся на плач голос нашей соседки. — Деточка, беда! Твою маму только что на скорой увезли. Сердце! В Сосновск повезли, в реанимацию. Врачи говорят — состояние критическое… Приезжай сюда, Лия, скорее!

Мир вокруг меня просто перестал существовать. Ледяная пустота вытеснила всё: и ярость Адриана, и мой страх, и даже новые, пугающие инстинкты Белой Волчицы. Остался только один, всепоглощающий ужас потери единственного близкого человека. Я подняла на Адриана остекленевший взгляд. — Мне надо… Мама. Ей плохо.

— Я сама! — мой крик сорвался на хребетный хрип. Я видела, как он сделал шаг ко мне, как его рука метнулась, чтобы удержать, но я выскользнула, словно тень.

Я не помнила, как пронеслась мимо охраны, как гравий летел из-под ног. В ушах всё еще звенел его голос, но теперь в нем не было ярости — только приказ, который я впервые посмела проигнорировать.

Сосновский госпиталь пах смертью.

Не той яростной и честной смертью, что настигает зверя в лесу после схватки, оставляя запах железа и растерзанной земли. Эта смерть была тихой, стерильной, химической. Она сочилась из каждой щели вместе с запахом хлорки, въевшейся в старый линолеум, смешивалась с тяжелым духом лекарств и холодным металлом аппаратуры.

И сквозь этот удушливый миазм пробивался единственный родной аромат — едва уловимый, как ускользающее воспоминание: сушеная полынь и теплый ржаной хлеб. Мама.

Я замерла в дверях палаты, вцепившись в косяк так сильно, что дерево жалобно скрипнуло под моими пальцами. Внутри меня всё клокотало. Моя волчица, напуганная этой «искусственной пещерой» с её мигающими огнями и жужжащими приборами, металась под ребрами. Она чуяла слабость, чуяла беду — и это сводило её с ума, заставляя выпускать когти прямо в мою человеческую душу.

Но человек во мне видел только её. Маленькую, почти прозрачную под белым, как саван, одеялом. Лицо мамы стало пепельным, губы — совсем бескровными. Ритмичный, равнодушный писк монитора отбивал шаткий такт её угасающей жизни.

Я сделала шаг, и мир качнулся. Слух обострился до боли: я слышала шипение кислорода в маске, далекие шаги медсестер и… запах маминого страха. Кислый, болезненный. Мой собственный аромат — озон и ледяная ярость — сплелся с ним в тугой узел.

— Мама… — голос сорвался на хрип.

Её веки вздрогнули. Она открыла глаза медленно, через силу. В этих добрых, всегда ясных глазах теперь плавала мука. И знание. Глубокое, как застарелый шрам.

— Лия… — её губы едва шевельнулись. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Не плачь, доченька. Не надо.

Я не плакала. Слёзы выгорели внутри еще в кабинете Адриана, оставив после себя лишь холодный пепел. Я подошла и осторожно взяла её руку — невесомую, почти прозрачную.

— Врачи сказали… тебя стабилизировали, — прошептала я еле сдерживая дрожь в голосе, ненавидя себя за слабость. — Всё будет хорошо. Мы уедем отсюда.

Мама слабо сжала мои пальцы. Её взгляд, мутный от препаратов, медленно скользнул по моей фигуре, задержался на высоком воротнике водолазки, на том месте, где под слоем грима горело клеймо позора.

— Ты… напряжена. От тебя пахнет… — она прерывисто вдохнула, — Пахнет силой. Чужой силой. Альфа… Мора был рядом?

Я кивнула, не в силах лгать ей сейчас.

— Он… он беспокоился обо мне. А потом мне позвонили.

— Он беспокоился о тебе, Лия? — её голос вдруг обрел пугающую четкость.

Я замолчала. Стыд, едкий и горький, как полынь, сдавил горло.

— Он увидел следы. Увидел, что сделал Алексей.

Мамины глаза расширились. В них не было удивления — только бесконечная, изношенная годами вина.

— Это из-за меня… — выдохнула она. — Всё из-за меня.

— Он назвал меня «гнилой кровью», мама! — слова вырвались из меня острыми осколками. — Сказал, что мы — позор стаи. Почему он нас так ненавидит? За что?

Я старалась сдерживаться, но рядом с мамой я всегда превращалась в ребенка, который искал ее защиты. И сейчас не смогла промолчать.

В палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь писком прибора. Мама отвернулась к окну, где синели густые сумерки.

— Он не всегда был таким, — начала она так тихо, что мне пришлось наклониться к самым её губам.

— Алексей любил меня. Долго, преданно… как верный пес. А я была ослеплена другим. Твой настоящий отец, Лия… он не из нашей стаи. Он пришел из самых глухих чащ, куда не рискуют заходить даже наши лучшие охотники. Он был… другим. Не просто оборотнем. В нем звучала дикая, древняя песня, которой я не могла сопротивляться. Мы прожили одно лето. Самое яркое лето в моей жизни.

Её голос дрогнул, наполняясь давней, неутихающей болью.

— Он ушел, когда я поняла, что жду тебя. Сказал — долг, война, о которой мы здесь и не слышали. Обещал вернуться. Я ждала. Месяц за месяцем. А потом пришел Алексей. Он всё знал. Он видел мой позор и предложил… спасение. Предложил дать тебе свое имя, чтобы стая не растерзала нас. Я была сломлена, Лия. Я согласилась.

Мама зашлась в коротком кашле, и я испуганно придержала её за плечи.

— Но благодарность — не любовь. Алексей видел, что я всё еще жду того, другого. А в тебе… в тебе с каждым годом всё ярче проступала его кровь. Его сила. Его порода. И любовь Алексея превратилась в яд. Он вымещал на тебе свою обиду за то, что так и не смог занять место в моем сердце.

— Почему мы не ушли? — я почти зарычала, чувствуя, как ногти непроизвольно удлиняются, впиваясь в ладони.

— Куда? Без стаи мы были бы никем. Я боялась, что тебя… выследят. Твой отец вернулся лишь однажды, когда ты была совсем крохой. Он смотрел на тебя с таким ужасом и надеждой… Сказал прятать тебя. Особенно — от рода Мора. Говорил, что они ищут такую кровь, чтобы либо подчинить, либо уничтожить. Но потом ты начала отношения с Марком, и я надеялась, молилась, что ты так и не обратишься.

Мора. Род Марка и Адриана. Ледяная волна прокатилась по моему позвоночнику, вышибая воздух из легких. Так вот почему Адриан так одержим моим запахом. Вот почему он «ждал слишком долго».

— Что я такое, мама? — прошептала я.

— Не знаю, доченька… Он не сказал. Только просил беречь тебя. Как икону… или как приговор.

Её дыхание выровнялось, веки сомкнулись — лекарства потянули её в спасительное забытье. Я сидела, не двигаясь, сжимая её холодную руку. В голове гудело от осознания: я — не ошибка природы. Я — результат столкновения двух миров. И Адриан Мора, Альфа этой земли, уже наложил на меня свою лапу.

Ярость внутри меня кристаллизовалась, превращаясь в холодный алмазный клинок. Алексей. Марк. Селена. Теперь я знала, почему они так яростно пытались меня растоптать — они чуяли чужака. Но Адриан… Адриан был опаснее всех.

В кармане завибрировал телефон. Я достала его, и экран на мгновение ослепил меня в полумраке палаты. Сообщение с незнакомого номера. Хотя я знала, кто это, еще до того, как прочитала.

«Госпиталь под охраной. Мои люди на каждом этаже. Ни одна тень не проскользнет мимо них к твоей матери. Отдыхай, Лия. Мы поговорим, когда ты вернешься. Жду тебя. А.»

«Мы поговорим, когда ты вернешься. Жду тебя». Не просьба. Не предложение. Приказ. Он думает, что это забота, а для меня это клетка. Что ему нужно от меня?

Я посмотрела на свое отражение в темном окне. Глаза в полумраке светились расплавленным золотом. И в них больше не было страха.

— Больше ты меня не сможешь прятать, мама, — прошептала я, глядя на её спящее лицо.

В то лето каждый в стае был встревожен. К вожаку прибыл посланник из северных земель — тех закрытых мегаполисов, где оборотни держали в руках власть и армию. Мужчина из высшей касты, чей приезд означал перемены, к которым никто не был готов.

Елена встретила его в первый же вечер у старой лесопилки. Черный внедорожник перегородил ей путь, и когда из него вышел он, воздух вокруг словно выгорел.

Елена застыла, не в силах отвести взгляд. Она видела его впервые, но внутри всё отозвалось такой оглушительной тишиной, какая бывает только перед катастрофой. Их взгляды встретились, и по венам ударил не страх, а узнавание. Древнее, на уровне инстинктов, выжженное в самой ДНК.

«Мой», — прошептал голос зверя глубоко внутри.

Серебряные глаза чужака расширились, поглощая свет заката. Он замер, занеся руку, чтобы закрыть дверь машины, и так и остался стоять, впиваясь в неё взглядом.

— Кто ты? — его голос прозвучал низким рыком, и от этого звука у Елены подкосились ноги. Это не был вопрос. Это было требование подтвердить то, что он уже почувствовал.

— Я… я живу здесь, — выдохнула она, чувствуя, как между ними натягивается невидимая, раскаленная нить.

Он медленно сократил расстояние. Запах стали, пороха и ледяного ветра обрушился на неё, вытесняя привычные ароматы хвои. Он остановился в шаге, и Елена почувствовала жар, исходящий от его тела, — такой мощный, что захотелось зажмуриться.

— Я объездил весь мир, — произнес он.

— Я видел сотни женщин. Но я никогда не чувствовал, как моя кровь закипает от одного взгляда на незнакомку.

— Это… невозможно, — прошептала она, глядя в серебряную бездну его глаз. — Так не бывает...

— Это факт, — он резко сократил последние сантиметры, обхватывая её лицо ладонями. Его пальцы были жесткими, горячими. — Я чую тебя насквозь. Твой страх, твой запах, твой пульс. Ты принадлежишь мне. И ты уже знаешь это так же хорошо, как и я.

Елена прикрыла глаза, не в силах сопротивляться. Истинность накрыла её как лавина.

— У нас есть только три месяца, — прошептал он ей прямо в губы. — Три месяца, чтобы запомнить друг друга навсегда. Потому что, когда я уеду, я заберу твое сердце с собой, и отдам свое взамен.

Так началось их безумие. Девяносто ночей, когда Елена, обманывая всех, бежала к гостевому дому на отшибе.

В их последнюю ночь, когда до рассвета оставалось всего пару часов, в комнате пахло грозой и обреченностью. Он стоял у окна, а она прижималась к его спине, слушая, как бешено колотится его сердце.

— Ты не можешь просто уйти, — прошептала она. — Мы связаны. Ты же чувствуешь… это нельзя разорвать.

Он резко развернулся, притягивая её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание.

— Ты думаешь, я не хочу завыть от боли? — его серебряные глаза потемнели от муки.

— Я — воин Совета. Моя жизнь — это мишени и приказы. Я — приговор для любого, кто мне дорог. Оставить тебя здесь — это единственный способ сохранить тебе жизнь. Но я клянусь…

Он замолчал, зарываясь лицом в её волосы, жадно втягивая запах полыни.

— Я клянусь, ни одна женщина больше не коснется моей души. Я ухожу, но я навсегда остаюсь твоим. Каждым вдохом. Каждой каплей крови.

— Я буду ждать тебя, — Елена подняла на него глаза, полные слез и непоколебимой решимости.

— Слышишь? Даже если пройдут годы. Даже если я состарюсь и забуду свое имя. Я буду ждать тебя до последнего вздоха. Потому что я уже не умею дышать без тебя.

— Моя… — только и выдохнул он, прежде чем накрыть её рот сокрушительным, отчаянным поцелуем, в котором было всё: и клятва, и прощание.

На рассвете внедорожник скрылся в тумане. Он ушел, увозя с собой её сердце, но оставив ей тайну, которая через девять месяцев вспыхнет золотым огнем в глазах маленькой Лии.

И Елена сдержала обещание. Она ждала его всю жизнь, потому что истинность — это не то, что можно пережить. Это то, с чем уходят в могилу.

Тишина в палате, прерываемая лишь мерным писком мониторов, казалась мне наигранной, слишком громкой. Слова матери всё еще вибрировали в воздухе, оседая на коже невидимым пеплом.

«Он просил беречь тебя.»

Каждое слово отдавалось в моем сознании тяжелым ударом колокола. Я смотрела на её бледное лицо, на сеть морщинок у глаз, и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Старая Лия — та, что терпела насмешки Селены и верила в любовь Марка — рассыпалась в прах. На её месте рождалось нечто иное. Холодное. Твердое.

Я почувствовала его приближение за несколько секунд до того, как открылась дверь. Воздух в коридоре вдруг стал плотным, заряженным, как перед ударом молнии. Охрана у дверей вытянулась в струнку — я слышала четкий ритм их сердец, который внезапно ускорился.

Он распахнул дверь без предупреждения.

Адриан Мора не входил в помещение — он его захватывал. Его аура, тяжелая и властная, заполнила каждый угол стерильной палаты, вытесняя запах лекарств своим. На нем был безупречный темный костюм, который казался лишь тонкой оболочкой, едва сдерживающей мощь первобытного зверя.

— Машина внизу, Лия. Собирайся. Твои вещи уже перевезли в мой особняк, — его голос был низким, вибрирующим, и от этого звука по моему позвоночнику скатилась волна ледяного пота.

Я медленно поднялась с кресла, намеренно не торопясь. Я не хотела показывать ему, как сильно дрожат мои пальцы.

— Я никуда не поеду, Адриан. Особенно с тобой, — я вскинула подбородок, глядя прямо в его глаза, где в глубине зрачков уже начинало разгораться опасное золото. — Моя мать только что пришла в себя. Мое место здесь, рядом с ней. А не в твоем доме.

Адриан сделал шаг ко мне. Всего один, но я невольно попятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену рядом с кроватью матери. Он не остановился, пока не оказался вплотную. Его жар обдал меня, как из открытой печи.

— Это не просьба, Лия. И даже не предложение, — он наклонился, и я увидела свое отражение в его расширенных зрачках. — Ты останешься под моим присмотром. В этом городе нет места, где ты была бы в безопасности, кроме моего дома. Твой бывший жених и его новая подстилка уже ищут способ уничтожить тебя.

Я надеялась лишь на то, что Адриан все же не догадался о моем обращении и пошла ва-банк.

— О, так ты теперь мой спаситель? — я выдавила из себя резкий, сухой смешок. — Альфа, снизошедший до жалкой «пустышки»? Не смеши меня, Адриан. Мы оба знаем, что в этом мире ничего не делается просто так. Ты сам знаешь, что заявил Марк на площади. Я — дефектная. Ошибка природы. Зачем я тебе в особняке?

Адриан вдруг резко подался вперед. Его рука взметнулась и легла на стену рядом с моей головой, отрезая путь к отступлению. Я почувствовала, как искры статического электричества затрещали между нашими телами.

— Хватит нести этот бред, — прорычал он, и в его голосе прорезался истинный зверь. — Если Марк идиот, это не значит, что и я слепой. В ту ночь в лесу… когда я гнался за тобой…

Я затаила дыхание. Сердце в груди забилось, как пойманная птица.

— Я видел твою волчицу, ее сила ярче и чище, чем у любого волка в этой стае. Ты думала, я не узнаю тебя? Не замечу? Я почуял твою кровь, Лия. И пахнешь ты породистой волчицей, а не человечкой. Ты пахнешь так, что мой зверь готов вырвать мне ребра, лишь бы добраться до тебя.

— О чем ты говоришь? — мой голос сорвался на шепот. — Какая сила?

— Я искал источник такой силы слишком долго, — Адриан сократил расстояние до последнего миллиметра. Я чувствовала каждое движение его грудной клетки, каждый удар его мощного сердца. — И теперь ты принадлежишь мне по праву этой земли. Я Альфа, Лия. И каждый живущий на моей территории подчиняется мне. Ты — моя. И это не обсуждается.

— Я не вещь! — я вскипела, ледяная ярость захватывала мои тело и разум. — Я могу уйти с твоей территории, можешь не защищать меня больше, я сама в состоянии позаботиться о себе! Ты не можешь просто прийти и заявить на меня права только потому, что тебе так захотелось! Я сама решаю, как мне быть и с кем, Адриан! У меня есть воля! И я остаюсь здесь, с мамой!

Я попыталась оттолкнуть его, уперевшись ладонями в его широкую грудь. Но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу.

— Отойди!

Под моими пальцами перекатывались тугие мышцы, а ткань его пиджака казалась раскаленной. Адриан даже не шелохнулся. Напротив, он перехватил мои запястья одной рукой, сжимая их в стальной захват. Не больно, но так крепко, что я поняла — пути назад нет.

— Твоя мать под моей охраной, — отрезал он, и его голос стал холодным, как арктический лед. — На каждом этаже мои люди. Лучшие врачи региона уже в пути. Но если ты останешься здесь, ты подставишь её. Скоро все узнают о твоем обороте, Лия. И если ты действительно её любишь, ты пойдешь со мной прямо сейчас. Без лишних слов и истерик.

Я посмотрела на маму. Она спала, её лицо в кои-то веки выглядело спокойным. Адриан бил по самому больному, и он это знал. Он просчитал каждый мой шаг, каждую эмоцию.

— Ты ненавидишь меня за это, верно? — его тон внезапно смягчился, стал почти ласковым, но от этого стало еще страшнее. Его свободная рука коснулась моей щеки, большой палец медленно прочертил линию по нижней губе. — Можешь ненавидеть. Можешь кусаться, царапаться, устраивать бунты в моем доме. Мне плевать на твое послушание, Лия. Мне нужна ты. Вся. Даже если я оглохну от твоего крика.

Я задохнулась от его дерзости, от того, как уверенно он распоряжался моей судьбой.

— Ты пожалеешь об этом, — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня что-то откликается на его зов. Что-то дикое, чужое, чего раньше никогда не было. — Ты берешь в дом не покладистую девочку, Адриан. Ты берешь ту, кто разрушит твой покой.

Адриан Мора лишь хищно усмехнулся. В его глазах вспыхнул триумф — темный и первобытный.

— Я на это очень надеюсь, маленькая волчица, — он отпустил мои руки, но тут же властно обхватил за талию, прижимая к своему боку. — А теперь — идем. Дела не любят ждать. Как и я.

Я не оборачивалась, когда мы выходили из палаты. Я знала, что за дверью меня ждет новая жизнь, где я буду заперта в золотой клетке Альфы. Но Адриан ошибался в одном. Я не собиралась быть просто его «собственностью». Если он хочет увидеть мою силу — он её увидит. И, возможно, это будет последнее, что он увидит в качестве хозяина этой земли.

Когда мы вышли на залитую солнцем парковку, черный бронированный внедорожник уже рычал мотором. Адриан лично открыл мне дверь, и в этом жесте было больше обладания, чем галантности.

— Твоя новая жизнь начинается сегодня, Лия Мора, — тихо произнес он, прежде чем закрыть дверь.

Фамилия, произнесенная его губами, прозвучала как приговор. Я закрыла глаза, чувствуя, как машина трогается с места. Битва только начиналась.

Мы ехали долго, и с каждым километром лес становился всё гуще, а деревья — выше. Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье внедорожника, и до белых костяшек сжимала сумочку. В голове крутился десяток едких реплик — я репетировала их всю дорогу, готовясь к очередному раунду нашей бесконечной словесной дуэли в его огромном, холодном особняке.

Но когда машина плавно затормозила, у меня перехватило дыхание.

Вместо серого камня и грозных шпилей замка Мора передо мной стоял уютный двухэтажный коттедж из темного дерева. Он словно вырос из самой земли, обвитый плющом и окруженный вековыми соснами. Здесь не было десятков слуг и вышколенной охраны. Только тишина, запах хвои и мягкий свет, льющийся из окон.

Я так засмотрелась, что не заметила, как Адриан уже обошел машину. Дверь распахнулась, и его высокая фигура заслонила собой полнеба.

— Выходи, Лия, — негромко произнес он, протягивая руку.

Я молчала, пребывая в настоящем шоке. Я никогда не была в этих местах. Куда он меня привез?

— Жить мы будем здесь, — бросил он, заметив мой растерянный взгляд.

— В смысле «жить»? — наконец выдавила я, игнорируя его ладонь и самостоятельно выбираясь из салона. — Адриан, это... это не смешно. Это неприемлемо! В этом доме слишком тесно для нас двоих!

Я замолчала, осознав масштаб катастрофы. В этом домике от него не скрыться. Никаких экономок с ледяными глазами, никаких преград.

Только ОН и Я.

Я и ОН. Проклятье.

Адриан лишь хмыкнул, подхватил сумки с продуктами и скрылся в недрах коттеджа. Я осталась стоять на террасе, чувствуя, как лесной воздух, пропитанный его ароматом — горьким шоколадом и грозой, — заполняет легкие.

Через минуту он вышел снова. Он подошел вплотную, так близко, что я ощутила жар, исходящий от его тела. Волна мурашек сокрушила меня, каждый нерв откликнулся на его близость, и на мгновение я словно утонула в странном, пугающем экстазе.

— Отодвинься! — резко выдохнула я, отступая к перилам. — Вообще не подходи ко мне. Дистанция — минимум метр. Понял?

Адриан басисто, искренне рассмеялся. Этот звук завибрировал у меня под ребрами.

— Готов играть в кошки-мышки, Лия, раз у тебя такие желания, — он сделал шаг назад, в его янтарных глазах вспыхнули лукавые искры.

Он вернулся в дом, а через минуту показался в дверном проеме... уже без рубашки. Мощные плечи, рельефный торс, покрытый шрамами и силой. Моё лицо мгновенно полыхнуло красным. Он что, издевается? Или всерьез решил меня совратить.

Где тот деловой, грозный и вечно хмурый Адриан Мора? Верните его, пожалуйста!

Не выдержав, я развернулась и бросилась прочь. Прямо в лес.

Я бежала, пока ноги не занемели от усталости, а легкие не начало жечь. Остановилась я только у старого мощного дуба. Прижавшись спиной к его шершавой коре, я тяжело дышала, пытаясь унять сердце, выпрыгивающее из груди. Все инстинкты, которые я так долго подавляла, кричали: этот волк идеален. Мощный, красивый, сильный. Любая другая из нашей стаи уже лежала бы у его ног.

Но черта с два! Я не они.

Я опустилась между рельефными корнями, которые обволакивали меня, словно колыбель. Здесь было спокойно, словно в утробе матери. Дерево закрывало меня от остального мира, и постепенно дыхание выровнялось. Я погрузилась в тяжелую, поверхностную дремоту.

Во сне я видела волка. Огромного, угольно-черного, с надежными лапами и теплым мехом. Он не рычал, он просто был рядом, защищая мой покой.

Я проснулась от резкого холода. На лицо упали первые капли дождя. Открыв глаза, я вскрикнула — прямо передо мной, в паре метров, сидел ОН. Тот самый черный волк из сна. Его янтарные глаза светились в сумерках.

Дождь не стал ждать выяснения отношений и в один миг превратился в стену воды. Волк поднял голову и коротко, властно завыл. Я отчетливо уловила его послание: «Либо обращайся сама, либо залезай на спину».

Легко сказать «обращайся», когда внутри всё еще тишина. Я поняла, что на сегодня капризов достаточно. Хотелось есть, а еще больше — оказаться в тепле.

Я сделала шаг вперед и запрыгнула ему на спину, крепко обняв за мощную шею. Как в какой-то нереальной, темной сказке, могущественный Альфа на себе нес меня сквозь бурю к дому.

Он выбирал безопасные тропинки, чтобы ветки не хлестали по мне, бежал аккуратно и постоянно прислушивался к моему дыханию.

Когда мы оказались на террасе, он осторожно пригнулся, чтобы я могла опуститься на доски, а затем зашел в тень. Секунда — и передо мной стоял Адриан. Самодовольный, спокойный и такой уверенный в себе и своей победе.

А еще нагой.

Я остолбенела. На долю секунды — не больше — мой взгляд прилип к его телу. Потом резко рванула головой в сторону, уставившись в слепящую темноту за стеклом окон.

Я ничего не видела. Я ничего не видела…

Я опустила лицо в ладони, чувствуя, как жар стучит в висках. Кого я обманываю? Самовнушение здесь не сработает.

Я впервые. ВПЕРВЫЕ. Увидела обнаженного мужчину.

Да, волки в стае спокойно оборачиваются при всех, но для них я всегда была «человечкой» и не присутствовала на ритуалах. Да и пары во время Бега скрываются в чаще, чтобы сбросить одежду.

Марк не раз пытался уговорить меня на большее, но я твердо стояла на своем: до метки — ни-ни. То ли он бережно ко мне относился, то ли просто не горел желанием… Кто бы мог подумать, что мой первый… подобный опыт будет с самим Альфой.

Адриан, неприступный как скала. Адриан, который, казалось, просто не замечал моего существования. Я списывала это на груз ответственности, который делал его недосягаемым. А теперь? Тесный коттедж, тонна продуктов, личная охрана в лесу, пришел ко мне волком… И в довершение всего — этот дерзкий, демонстративный оборот прямо у меня на глазах.

А моя волчица… у неё текли слюни при виде этого угольно-черного великолепия. И сейчас, судя по дикому трепету внутри, настала моя очередь сгорать от стыда и чего-то другого, о чем кричала каждая клеточка.

Я подняла голову и вздрогнула. Адриан стоял прямо передо мной. Уже в низко сидящих тренировочных штанах. Спасибо небесам.

— Зачем так подкрадываться? — прошипела я, отступая. — У нас был уговор! Личное пространство — минимум метр! — я ткнула в его сторону пальцем, пытаясь выглядеть сурово.

В ответ он лишь наклонился — стремительно и неотвратимо — и коснулся губами моей щеки. Легко, почти невесомо. А потом развернулся и ушел в дом, оставив меня с пылающим лицом и колотящимся сердцем.

— Адриан, стой! — я сорвалась с места, бросившись за ним по ступеням. — Зачем ты это сделал?

— Что именно? — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь.

— Всё! Поцелуй, катание верхом, этот дом! Получается, ты меня просто выкрал, похитил! Я хочу домой!

— Туда ты больше не вернешься, — его голос прозвучал спокойно и окончательно, как приговор.

Я влетела за ним на кухню и на мгновение забыла о гневе.

Вау. Просторно, уютно, вся мебель из темного дерева, клетчатые занавески на окнах, глиняные горшки на полках. Идиллическую картинку нарушал только полуобнаженный атлет с рельефными мышцами, беззаботно чистящий картошку у раковины.

— Лия, — позвал он, не глядя на меня. — В нижнем шкафу чугунный котелок. Наполни его наполовину водой и принеси.

— Что? — мои мысли отставали от реальности, но тело уже повиновалось. Я выполнила просьбу, с трудом подняв тяжелую посудину.

Передавая котелок, я избегала его глаз, разглядывая вместо этого свои руки, его ладони… И замерла. На его сбитых костяшках красовались свежие ссадины, лишь слегка затянутые. Регенерация оборотня не справилась за несколько часов — значит, драка была серьезной. Либо Альфа жестоко избил оппонента, либо второй тоже был не промах.

Ледяная догадка пронзила меня.

— Почему мне нельзя домой? — спросила я, и голос мой вдруг стал тихим и хрупким.

— Потому что теперь ты принадлежишь мне. По всем нашим законам.

— Что ты сделал? — прошептала я.

Он положил нож, медленно вытер руки и наконец посмотрел на меня. В его янтарных глазах не было ни тени сожаления.

— Я вызвал на поединок Алексея. Твоего так называемого отца. Он поднял руку на члена клана и довел свою жену до сердечного приступа. У меня были все основания изгнать его. Но я дал шанс — доказать в честном бою, что он способен защитить свою семью, а не только калечить.

Внутри меня что-то оборвалось. Гнев, горячий и слепой, хлынул в жилы, вытесняя весь воздух из легких.

— Кто дал тебе такое право?! — мой голос сорвался, превратившись в низкое, утробное рычание. — Кто разрешил тебе разносить наши проблемы на весь клан?! Я и так изгой! Ты сделал меня жалкой в глазах других!

Боль накрыла мгновенно, волной, сметающей разум. Это был не плавный переход, а мучительный разлом. Кости заходили ходуном под кожей, сухожилия натягивались, грозя порваться. Я свалилась на пол, пытаясь выползти из дома, чтобы не разрушить всё вокруг, но тело не слушалось. Сквозь пелену агонии я слышала его голос — твердый, но негромкий, пробивающийся сквозь шум в ушах.

— Дыши, Лия. Сквозь боль. Я здесь. Ты не одна.

Что-то теплое и тяжелое легло на мою спину, возможно, его ладонь. И это прикосновение, вместо того чтобы оттолкнуть, стало якорем. Оно не унимало боль, но давало точку опоры, за которую можно было зацепиться, чтобы не утонуть.

Последний хруст, последняя вспышка — и мир перевернулся, обретя новую четкость. Я тяжело дышала, уткнувшись холодным носом в пол. Перед глазами проплывали собственные белые лапы.

Сильная рука осторожно провела по загривку, разглаживая взъерошенную шерсть.

— Вот и всё, — прошептал Адриан где-то очень близко. — Всё позади, маленькая волчица. Ты справилась.

Воздух в доме вдруг стал густым, а пространство невыносимо тесным. Моя волчица, только что обретшая форму, требовала движения, простора, выхода. Каждая мышца дрожала от остаточной боли и переизбытка энергии.

Адриан встал, и его тень накрыла меня. В его янтарных глазах не было ни снисходительности, ни той опасной игривости, что была раньше. Только холодная, сосредоточенная серьезность.

— Твоя сила рвется наружу. Если запереть её в этих стенах, она разорвет тебя изнутри, — его голос звучал низко, не оставляя права на возражение. — Тебе нужно бежать. Сейчас. Я буду рядом.

Он сделал шаг к двери и распахнул её настежь. Ночной лес встретил нас влажным, хвойным дыханием, полным тайн и свободы. Он обернулся ко мне, и в его взгляде я прочитала приказ и… вызов.

— Высвободи всё. Гнев. Боль. Страх. Дай этому выйти через волчицу. Беги.

Последнее слово прозвучало как щелчок стартового пистолета. Что-то внутри сорвалось с цепи. Я рванула с порога, не выбирая пути, вонзив когти во влажную землю. Белый мех сливался с лунными бликами на траве. Позади раздался тяжелый, упругий топот — он бросился вдогонку.

Первый рывок был чистым адреналином, бегством от самой себя. Второй — уже игрой. Я виляла между широкими соснами, резко меняла направление, бросалась в чащу, где черные ветви хлестали по бокам. Он не отставал. Его присутствие ощущалось за спиной — массивное, теплое, неотступное. Его рык, глухой и предупреждающий, вибрировал у меня в костях, заставляя сердце колотиться чаще. Это не была погоня хищника за добычей. Это был танец. Испытание на скорость, ловкость, выносливость.

Но игра кончилась, когда я вылетела на открытую лужайку. Здесь негде было прятаться. Я услышала, как он собрался для прыжка — мощные мышцы сгруппировались, оттолкнулись. Я попыталась рвануть в сторону, но было поздно.

Его вес обрушился на меня сбоку, сбивая с ног. Мы кубарем покатились по мху, и в конце он оказался сверху, прижимая мою холку к земле всей тяжестью своего тела. Игра сменилась чем-то настоящим, первобытным и пугающим.

Рычание, которое вырвалось из его груди, не оставляло сомнений.

Оно не уговаривало. Оно приказывало.

И вместе с ним обрушилась волна его силы — та самая, леденящая аура Альфы, которая заставляла трепетать всю стаю. Давление. Не физическое, а ментальное. Гнетущая, тяжелая воля, которая ползла по позвоночнику, требуя покорности, настаивая опустить голову, поджать хвост, обнажить горло.

В его глазах горело холодное пламя. Он был серьезен. Опасен. Он проверял последнюю границу.

Страх, острый и животный, пронзил меня. Но под ним, глубже, загорелась ответная искра. Яростная, белая, обжигающая.

Нет.

Мое собственное рычание, тихое и высокое, вырвалось из сдавленной груди. И я выпустила навстречу его черной буре свою силу.

Это был не удар, а взрыв. Взрыв лунного серебра, мерцающего и неукротимого. Он не давил, а очищал, разрезая его гнетущую ауру, как лезвие. Там, где его сила требовала подчинения, моя заявляла о равенстве. Воздух вокруг нас затрещал от напряжения, зарядившись статикой. Мох под лапами слегка замерз, покрывшись инеем.

Адриан не отступил. Но его давление внезапно исчезло. Он замер, вглядываясь в меня. Его янтарные глаза, еще мгновение назад полные властной тьмы, теперь отражали странное, почти человеческое чувство — оценивающее, удивленное, удовлетворенное.

Он медленно, очень медленно ослабил хватку и отступил на шаг. Его волк не опустил головы, но и не наступал больше. Он просто стоял и смотрел.

А потом кивнул. Один раз. Коротко и четко.

Этот кивок говорил больше слов: Достаточно. Ты доказала.

Разве он не хотел меня сломить? Я думала, он не остановится…

Он развернулся и негромко боднул меня в шею — уже не жест доминирования, а сигнал:

За мной.

И повел обратно, к дому, чьи окна светились вдали теплым желтым светом.

У порога он обернулся. Его тело начало меняться, уступая место человеческой плоти, кожа сменяла мех. Процесс был быстрым и привычным для него. Он встал на колени перед моей волчицей, его ладони легли на мою морду. Его лоб коснулся моего.

— Теперь вернись, — прошептал он, и его голос был лишен команды, в нем звучала лишь сосредоточенная поддержка. — Вспомни свой человеческий облик. Дыши. Я здесь. Я помогу тебе удержаться.

Через его прикосновение пошел тонкий, направленный поток спокойствия — не сила Альфы, а просто якорь, брошенный в бурю моих ощущений. И, цепляясь за этот якорь, слушаясь его низкого голоса, я начала долгий и трудный путь назад — к себе. И, возможно, к нему.

Возврат в человеческое тело был похож на погружение в ледяную воду после жара. Мышцы сводило судорогой, кожа горела, а сознание медленно склеивалось из осколков. Я чувствовала, что я больше не в шерсти, но всё еще не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Я ощущала его кожей. Всюду. Адриан держал меня, и я буквально висела на его руках — голая, беззащитная, дрожащая от каждого вдоха. Он тоже был обнажен.

Горячая, твердая кожа Альфы соприкасалась с моей, и в тех местах, где мы касались друг друга, проносились странные волны. То ли щекотно, то ли покалывающе, будто по венам пустили слабый разряд тока. Все тело невольно тянулось к нему, в поисках защиты и тепла.

Адриан не спешил. Он просто гладил меня, успокаивая взбудораженную кровь, и держал так крепко, будто я могла рассыпаться. А потом, не говоря ни слова, легко поднял меня и понес вверх по лестнице на второй этаж.

Ванная комната здесь была огромной и светлой. Посреди комнаты, прямо перед панорамным окном, выходящим на темный лес, стояла ванна на витых ножках. Адриан аккуратно опустил меня внутрь и открыл воду.

Пока ванна наполнялась, он опустился на колени рядом и начал медленно разминать мои затекшие плечи. Его пальцы были сильными, но удивительно осторожными.

— Твоя сила уникальна, Лия, — негромко произнес он, глядя на то, как пар поднимается над водой. — Ты должна научиться контролировать её прежде, чем кто-то, кроме меня, узнает о ней. И я тебе помогу.

Я подняла на него глаза, пытаясь унять дрожь.

— Почему? Где гарантии, что ты не просто воспользуешься мной? Я тоже знаю легенду, Адриан. Я знаю, что силой Белую Волчицу не взять, только лаской. Ты можешь просто притворяться… всё это может ничего не значить для тебя.

Он замер на секунду, его взгляд потяжелел.

— Лия, доверяй себе и своему чутью.

И всё.

Я поняла, что прямого ответа не дождусь. Этот мужчина привык действовать, а не объясняться. Придется разбираться самой. Странно, но я поймала себя на мысли, что мне уже не стыдно. В мире оборотней нагота — это естественное состояние после оборота. Это я какая-то зажатая, а они живут инстинктами.

Горячая вода начала обволакивать тело, согревая и расслабляя. Напряжение понемногу уходило, сменяясь приятной тяжестью.

Адриан помог мне выйти, когда вода начала остывать, и укутал в огромный, пушистый махровый халат. Он был мне велик и насквозь пропитан его запахом — грозой и шоколадом. Наверное, это его личный дом, куда он не пускает посторонних.

Адриан отступил и молча пошел в душ, который отделяла лишь прозрачная стеклянная перегородка. Я тяжело вздохнула и, стараясь не смотреть в ту сторону, побрела на первый этаж.

Голова шла кругом. Как во всем разобраться? Тело предательски тянется к нему, волчица внутри признает его волка своим… Но мамины слова набатом били в висках: «Роду Мора доверять нельзя. Им нужна только твоя сила». Как я могу быть уверена в искренности, если любой Альфа в этом мире будет лебезить передо мной, лишь бы обладать таким даром?

Вскоре Адриан спустился вниз. На нем были только свободные шорты. Он прошел на кухню и продолжил готовить, как ни в чем не бывало. Я забралась с ногами в глубокое кресло, кутаясь в его халат, и прислушивалась к новым ощущениям внутри себя. Зверь внутри был спокоен, но внимателен.

— Иди есть, — позвал он. Передо мной на столе появилась глубокая тарелка. Насыщенный бульон, овощи, крупные куски сочного мяса. Запах был такой, что рот мгновенно наполнился слюной. Я не ела — я уничтожала эту порцию, не в силах оторваться. Это было смертельно вкусно.

— Привыкай, — Адриан наблюдал за мной с легкой полуулыбкой. — Зверя нужно кормить.

Я ничего не ответила, доела всё до последней капли и отодвинула тарелку.

— Покажи мне комнату, в которой я буду жить.

Мы снова поднялись наверх. Он завел меня в чудесную спальню: всё надежное, крепкое, ворсистые ковры под ногами, массивный шкаф и просто огромная кровать с горой подушек.

— А где твоя комната? — подозрительно спросила я.

— Это и есть моя комната, — невозмутимо ответил он.

Я замерла, уперев руки в боки.

— Так! Я не соглашалась спать с тобой в одной постели. Я не гордая, посплю на диване внизу. Выдай мне только одеяло.

Адриан промолчал. Он просто подошел к шкафу, достал свежий комплект постельного белья, подушку и одеяло. Вручил это всё мне и застыл, глядя сверху вниз. Я подхватила эту гору белья и зашагала вниз. Он остался наверху, такой же спокойный и непроницаемый.

Я дошла до гостиной, бросила вещи на диван и… топнула ногой. Вот гад! И чего я злюсь? Я же сама этого хотела! Я должна радоваться, что отстояла позицию, что он не стал спорить. Но внутри всё клокотало от обиды — почему он так легко меня отпустил? Хотелось, чтобы этот чертов Альфа возмутился, запретил, заставил…

Я стояла посреди комнаты, надувшись, как мышь на крупу, и сердито смотрела на стопку белья. Взяла наволочку и начала нехитрые манипуляции.

— Ненавижу, — буркнула я под нос.

И в этот момент меня резко подхватили на руки. Я вскрикнула от неожиданности, выронив подушку. А Адриан басисто, по-доброму рассмеялся, видя мою растерянную физиономию.

— Глупая маленькая волчица, — выдохнул он мне в макушку. Он легко унес меня обратно на второй этаж. Зашел в спальню, ногой захлопнул дверь и… повернул ключ в замке. А потом, на моих глазах, совершенно спокойно положил этот ключ в карман своих шорт.

Мои глаза округлились.

— Это… это незаконно! — выпалила я.

— В этом доме законы устанавливаю я, Лия. Спи. И он опустил меня прямо на середину огромной кровати.

Ночь прошла совсем не так, как я ожидала. Когда Адриан повернул ключ в замке, я приготовилась к худшему — к борьбе, к защите своей чести, к тяжелому дыханию и требованиям Альфы. Но он лишь молча уложил меня на огромную кровать, укрыв одеялом до самого подбородка, а сам… сам просто стащил подушку на пол и растянулся на ковре у изножья.

Я долго лежала, глядя в потолок, и слушала его ровное, глубокое дыхание. Моя волчица внутри довольно затихла, чувствуя близость своего вожака, а я — человеческая Лия — терялась в догадках. Он мог взять всё, что хотел, по праву силы, но выбрал спать на полу. Эта тихая, почти рыцарская забота выбивала почву из-под ног сильнее, чем его рычание. Я была благодарна ему за эту паузу. Мне нужно было время, чтобы мои чувства перестали напоминать оголенные провода.

Проснулась я от яркого утреннего солнца, которое ласкало меня своими лучиками. Кровать была пуста, а одеяло на полу аккуратно сложено. В доме пахло свежестью и… жареным мясом.

Спустившись на первый этаж, я застала Адриана на кухне. Он был в простой серой футболке, которая едва сдерживала мощь его плеч. Нож в его руках летал с пугающей точностью, превращая кусок вырезки в аккуратные ломтики.

— Едим и на тренировку, — бросил он, не оборачиваясь. — У меня есть всего два дня, чтобы научить тебя хотя бы оборачиваться нормально.

— А что потом? Через два дня? — я присела за стол, чувствуя, как просыпается зверский аппетит.

— Потом мне нужно съездить в столицу, доложить Верховному Совету об успехах клана. И ты поедешь со мной.

Я чуть не подавилась воздухом.

— Зачем я тебе там? В столице полно высших оборотней, я там буду слишком выделяться!

— Ты до сих пор мой ассистент, — Адриан наконец посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула сталь. — И в университете я тебя уже отпросил.

Точно. Учеба. Лекции, зачеты, язвительные комментарии Селены… За последние сутки произошло столько всего, что моя прошлая жизнь казалась декорациями из старого, забытого фильма. Теперь моей реальностью был этот коттедж и мужчина, который решал мою судьбу одним движением брови.

После завтрака Адриан указал мне на комод в прихожей — там лежала моя одежда, перевезенная из дома. Я быстро переоделась в спортивный топ и легинсы, ожидая изнурительного кросса по пересеченной местности или, как минимум, спарринга.

Но вместо этого Адриан вывел меня на задний двор, где под сенью древних кедров расстилался ковер из мягкой хвои.

— Садись, — скомандовал он, опускаясь на землю в позу лотоса.

— Мы что… будем медитировать? — я недоверчиво выгнула бровь. — Я думала, мы будем укреплять тело, бегать до изнеможения.

— Тело Белой Волчицы крепче, чем любое живое существо в этом лесу, Лия, — Адриан закрыл глаза. — Твоя проблема не в мышцах, а в голове. Ты боишься своего зверя, ты отталкиваешь его. Оборот — это не ломка костей, это соглашение. Сядь.

Я подчинилась. Мы сидели так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его коленей.

— Закрой глаза. Найди внутри ту точку, где рождается холод. Твое серебро.

Я попыталась сосредоточиться. Сначала была лишь темнота, но потом, ведомая его низким, гипнотическим голосом, я почувствовала её. Крошечная искра глубоко под сердцем. Ледяная и чистая.

— Не хватай её, — шептал Адриан. — Просто позволь ей течь по венам. Представь, что это не боль, а свет. Твой зверь — это не захватчик, это и есть ты.

В какой-то момент его рука легла на мою ладонь. Прикосновение было коротким, но через него словно прошел ток. Его воля подтолкнула мою.

— Сейчас, Лия. Не борись. Открой дверь.

И вместо привычного хруста костей я почувствовала… тепло. Ослепительно-белое пламя охватило меня, но оно не обжигало. Оно ласкало. Мир вокруг наполнился звуками: я услышала, как бьется сердце птицы на верхушке кедра, как течет сок под корой деревьев.

Через секунду я открыла глаза, и они были уже другими — золотыми. Я стояла на четырех лапах, и мех мой сиял так ярко, что тени под деревьями отступили. Никакой боли. Только бесконечная, пьянящая легкость.

Адриан медленно поднялся. В его взгляде, обращенном на мою белоснежную форму, было столько неприкрытого восхищения и… голода, что я невольно сделала шаг назад.

— Вот видишь, — он протянул руку и нежно погладил меня между ушей. — Ты — легенда, Лия. И в столице они должны увидеть не испуганную девочку, а королеву, которая знает свою цену.

Он наклонился к моей морде, и на мгновение мне показалось, что он сейчас поцелует меня — даже в этом обличье.

— Потому что там за тобой начнется настоящая охота. И я должен быть уверен, что ты не дрогнешь.

Я тихо зарычала, но не от злости, а от странного согласия. Охота?

Два дня пролетели как в лихорадочном бреду. Адриан оказался безжалостным учителем. Он гонял меня по лесу до тех пор, пока моё обращение не стало занимать считаные секунды. Теперь я не «ломалась» — я перетекала из одной формы в другую, ловя тот самый момент согласия со своим зверем, о котором он говорил.

Мы тренировали скорость, маневренность, а под конец — уход от погони. Он оборачивался своим огромным черным волком и преследовал меня, заставляя использовать каждый выступ скалы, каждую поваленную сосну. В эти моменты я чувствовала, как между нами натягивается невидимая нить. Он не просто учил меня выживать — он приучал меня к себе. К своей силе, к своему запаху, к своей подавляющей воле.

И вот теперь мы ехали в столицу.

В салоне роскошного внедорожника было прохладно, но мне казалось, что я сижу в сауне. Адриан расположился слишком близко. Лучше бы отказался от водителя и вел машину сам. Ведь каждый раз, когда машина плавно поворачивала, его плечо касалось моего, и по моей коже пробегал электрический разряд. Я едва сдерживалась, чтобы не начать чесаться каждую минуту — тело бесконечно покалывало от его близости, а волчица внутри буквально сходила с ума, требуя, чтобы я прекратила притворяться и прижалась к нему.

Ехали мы уже два часа. За окном мелькали огни мегаполиса, но я видела только его профиль — жесткий, властный, идеальный.

— Приехали, — негромко произнес он, когда машина затормозила у величественного особняка в историческом центре.

Этот дом был другим. Холодный мрамор, высокие потолки, антиквариат. Но Адриан удивил меня снова: он распустил почти всех слуг.

— Я не люблю лишних глаз, — пояснил он, видя моё недоумение. — Персонал будет приходить только утром, чтобы приготовить завтрак и убраться. Нам никто не должен мешать.

Как выяснилось, раз в полгода все Альфы собираются в столице, чтобы обсудить дела кланов. И открывает этот съезд роскошный фуршет в бальном зале в самом сердце города.

— Тебе нужно подготовиться, Лия, — бросил Адриан, когда мы поднялись на второй этаж. — Подготовиться? У меня нет подходящего наряда для таких приемов. В моем чемодане только джинсы и пара свитеров. — Зайди в левую комнату. Там тебя ждут платья, заказанные специально для этого случая. Примерь и выбери одно.

Я вошла в указанную комнату и замерла. На манекенах и вешалках висели произведения искусства, а не одежда. Но чем больше я их рассматривала, тем сильнее краснела. Кружевные вставки, прозрачные ткани, разрезы по бедру, доходящие почти до талии… Я никогда не тяготела к глянцу и блесткам. Моей лучшей одеждой всегда были свободные худи, которые скрывали фигуру, а не выставляли её на показ.

В итоге я выбрала максимально простое, на первый взгляд, белое платье. Спереди оно выглядело почти консервативно: высокий воротник-стойка, плотная ткань, облегающая силуэт как вторая кожа. Но когда я повернулась к зеркалу боком, у меня перехватило дыхание. Спина была открыта полностью — до самой поясницы, удерживаясь лишь на двух тончайших, почти невидимых цепочках из белого золота.

Я приняла душ, смывая дорожную пыль, собрала свои локоны в высокий тугой хвост, чтобы открыть линию шеи, и нанесла сдержанный макияж. Когда я застегнула последнюю молнию, по позвоночнику пробежал холодок. Белый цвет делал мою кожу сияющей, а само платье превращало меня в кого-то чужого.

В женщину, которая может принадлежать только Альфе.

В назначенный час я вышла в холл. Адриан уже ждал внизу. На нем был безупречный черный смокинг, который делал его фигуру еще более массивной и опасной.

Пока я спускалась по широкой мраморной лестнице, он не отрывал от меня взгляда. Его зрачки расширились, затапливая радужку тьмой. У меня возникло физическое ощущение, что меня уже раздели этим взглядом, прощупали каждое движение, каждую выпирающую часть тела. Его ладони, лежащие на перилах, сжались так, что камень едва не треснул.

Я покраснела до корней волос и, потупив взор, преодолела последние ступени. Воздух между нами стал таким густым, что его можно было резать ножом.

Адриан молчал долго, просто впитывая мой образ. Затем он шагнул вперед, и я почувствовала запах его парфюма, смешанный с естественным ароматом зверя. Он накинул на мои плечи тяжелую шелковую накидку, но его пальцы на мгновение задержались на моей обнаженной коже спины. Это мимолетное прикосновение обожгло сильнее кипятка.

— Сегодня ты не должна отходить от меня ни на шаг, Лия, — его голос был опасно низким, почти вибрирующим. — В этом зале будет много хищников, которые захотят попробовать тебя на вкус. Но они должны помнить — ты под защитой Мора.

Он предложил мне локоть, и я, помедлив секунду, вложила свою руку в его. Мы вышли в ночь, навстречу огням столицы, и я поняла: сегодняшний вечер либо сделает меня полноправной частью этого мира, либо уничтожит.

Я впервые была в столице и видела эти здания лишь на фотографиях, подъезжая к Бальному залу, я не могла оторваться от окна, жадно впитывая городские пейзажи. И единственное слово, которое проплывало в голове было «потрясающе».

Некоторое время мы стояли в очереди из дорогих автомобилей на подъезде к зданию, а Бальный зал продолжал блистать тысячами огней, ослепляя. Стеклянный купол завершал многоуровневую конструкцию, сквозь него было видно ночное небо и растущую луну.

И сотни сильнейших оборотней были приглашены сегодня на фуршет, они скрывали свирепый и надменный нрав за вежливыми улыбками.

Мы с Адрианом вошли уверенно, не торопясь, Альфа вел меня под руку, и гул голосов на мгновение затих. Я почувствовала, как множество взглядов впивались в мою открытую спину, как оборотни, скрывая любопытство, втягивали воздух, пытаясь разгадать мой аромат. Я больше не пахла, как человечка. Запах древней силы, едва приглушенный волей Адриана, вскружил головы.

— Лия!? — этот голос я бы узнала из тысячи.

Марк стоял у фуршетного стола, сжимая бокал так сильно, что по нему пошли трещины, и пару осколков упало на глянцевый пол. А Селена, которая, видимо, сопровождала Марка на этом мероприятии, буквально задохнулась от злости.

Её облегающее платье алого цвета открывало грудь и бедро в длинном разрезе, и с моим появлением весь ее образ казался вульгарным. Она словно выставляла себя на показ, демонстрируя аппетитные формы, и мужчины, проходившие мимо, жадно облизывались.

Я тоже ощущала эту мощную женскую энергетику, что исходила от Селены. Ее действительно хотели все… Кроме Адриана.

Последние дни я много размышляла, почему Марк был тактильно сдержан со мной, почему он не требовал близости? Это не значило, что я хотела иного к себе отношения, но возможно ли, что это я любила его 6 лет, а он лишь находился рядом и ждал момента, когда сможет заменить меня кем-то более доступным и сексуальным.

— Что это за фокусы? — Марк шагнул к нам, его лицо исказилось от ярости. — Адриан, почему моя бывшая здесь? В твоем сопровождении?

Адриан даже не замедлил шаг. Его аура Альфы ударила по Марку физически, заставляя того пошатнуться.

— Следи за языком, брат, — голос Адриана прозвучал как рычание. — Ты сам отказался от Лии, а теперь держись от нее подальше.

Злость Марка была почти осязаемой, горький и гнилой запах распространился вокруг. Но Адриана это не беспокоило, и мы прошли в глубь зала, где его уже ждали старейшины.

Они радушно приняли Адриана. Я ожидала, что они сразу начнут узнавать о делах стаи и сухой статистике успеха, но они начали подтрунивать над моим спутником, говоря, что неплохо бы уже обзавестись женой и наследниками, стреляя глазами в мою сторону. Один особенно пожилой старейшина с длинной белоснежной бородой сказал: «Не спускай с нее глаз, украдут». А потом одобрительно похлопал моего Альфу по плечу.

Я была поражена, насколько открыто и по-доброму здесь относятся к Адриану Мора. Чем он это заслужил, как смог расположить к себе самых влиятельных оборотней нашего мира? Мы еще долго переходили от одной группы к другой, и все это время он придерживал меня за талию и представлял, как ассистентку. Но тембр его голоса утверждал между строк, что я принадлежу только ему.

Выпив пару бокалов с соком, а пила я, чтобы скрыть волнение и выглядеть более непринужденно, я отпросилась у Адриана в дамскую комнату.

Я проскользнула в дальнюю залу, надеясь, миновать толпу женщин и насладиться тишиной. Но едва дверь за мной закрылась, она тут же распахнулась вновь.

Селена влетела внутрь и щелкнула замком. Её глаза горели агрессивным желтым светом.

— Думаешь, нацепила тряпки от кутюр и стала одной из нас? — прошипела она, наступая на меня. — Ты как была дефектной дрянью, так и осталась! Марк презирает тебя! А Адриан только поиграется с тобой и выбросит, он предпочитает других женщин, уж поверь мне.

Я не реагировала, открыла кран с холодной водой и погрузила под струю ладони. Прохлада исцеляла.

Слова Селены разбивались о мою броню безразличия. Не выдержав, она замахнулась, пытаясь вцепиться мне в лицо своими когтями. Но она не учла одного: я не была прежней Лией. Моя волчица внутри оскалилась. Я перехватила её руку, и в порыве ответной ярости, которую больше не хотела сдерживать, дернула Селену на себя. Раздался треск — дорогое кружево её платья разошлось от плеча до самого пояса, обнажая белье и красную от гнева кожу.

— Еще раз подойдешь ко мне — разорву не платье, а глотку, — мой голос прозвучал низко, с пугающей вибрацией.

Оставив Селену прикрываться ошметками своего наряда, я вышла в холл. Адриан нашел меня взглядом мгновенно. Я видела, как по его телу прошла судорога облегчения, когда он понял, что я цела. Он стремительно подошел, обхватил меня за талию и больше не отпускал до самого конца вечера, буквально рыча на любого, кто пытался заговорить со мной.

Обратно в особняк он вез меня сам. Водитель был отпущен. Тишина в салоне была другой — не напряженной, а какой-то густой, интимной.

Но я все же умудрилась уплыть в свой собственный мир, мир воспоминаний. Комок в груди давил все сильнее, я уже не думала о Марке, пусть забавляется с кем хочет. Мне было обидно за себя. Я чувствовала себя обманутой, как будто меня нагло использовали, но для чего? Мысли заняли все мое внимание, и я не заметила…

Ах!

Машина остановилась, Адриан поспешно вышел и предложил свою руку, приглашая меня последовать за ним. Холодный ветер ударил по коже, но это было ничто по сравнению с красотой передо мной.

Адриан Мора привез меня на смотровую площадку. Город с высоты искрился мириадами огней, которые отражались в темной ленте реки, окружающей столицу. Все сияло, создавая эффект сказочного зеркала. Высокие стеклянные здания отражали луну, а мы словно стояли на вершине Олимпа, наблюдая за жизнью внизу.

Мое дыхание прервалось из-за горячего прикосновения мужских рук. На мои плечи лег тяжелый смокинг, пахнущий им. Адриан обнял меня сзади, притягивая к себе. У меня не было сил сопротивляться. Его поддержка создавала кокон безопасности, в котором хотелось спрятаться от реальности. Я всё еще не верила его мотивам, но здесь и сейчас мне было просто… тепло.

Вернувшись домой, он проводил меня до двери комнаты.

— Спи, Лия, — он нежно коснулся губами моей руки. Его взгляд был странным, таким темным и обещающим.

Он отпустил мою руку и ушёл, и в ту же секунду я почувствовала себя так, словно лишилась чего-то жизненно важного. Его отсутствие ощущалось физически — как внезапная потеря опоры или тепла, которое дарило покой. Без его касаний особняк снова стал чужим и холодным.

Я действовала механически: разделась, приняла душ, досуха вытерлась полотенцем. Даже забралась под одеяло и попыталась сосредоточиться на дыхании, стараясь унять внутреннюю дрожь. Но тело не слушалось — оно требовало действия, движения, продолжения.

Меня спас внезапный, почти болезненный голод. Только им я могла оправдать свое ночное скитание по дому. На фуршете я была слишком напряжена, чувствуя каждый взгляд, а встреча с Селеной окончательно выжгла все мысли о еде, оставив в крови лишь горечь и адреналин.

Из вещей под рукой нашелся только длинный кардиган. Я накинула его прямо поверх короткой шелковой сорочки. Это было даже забавно, ведь именно Адриан перевез вещи из родительского дома в коттедж, и среди них единственной пижамой оказалась именно комбинация…

Тихо, почти не дыша, я вышла в коридор. Ночники на этажах давали слишком мало света, и я двигалась практически на ощупь. Босые ноги обжигала прохлада мраморных ступеней, и холод тонкими иглами пробегал по всему телу.

Пытаясь угадать дорогу к кухне, я заглянула в одну из дальних дверей, но наткнулась лишь на бесконечные стеллажи с книгами. В лунном свете библиотека выглядела пугающе, и я поспешила вернуться в холл.

Очередная дверь поддалась легко. Я вошла, надеясь наконец-то найти кухню, и замерла. Глаза не сразу привыкли к полумраку, но я сразу почувствовала чужое присутствие. Он смотрел на меня из темноты. Не моргая, обжигая взглядом, в котором горел янтарь.

— Ах… Я случайно... — сорвалось с моих губ.

Договорить я не успела. Альфа оказался рядом мгновенно, пространство между нами просто стерлось. Он закрыл дверь и впечатал меня в неё своим телом. Я кожей чувствовала, как вибрирует его грудь от тяжелых, рваных вдохов, а его сердце колотилось в таком бешеном ритме, что я невольно начала дышать в такт.

— Ли-я... не дразни зверя, — выдохнул он мне в губы.

Я не смогла вымолвить ни слова, потерявшись в его власти. Адриан подхватил меня под бедра, оторвав от пола, и понес к столу. Усадив на гладкую, ледяную поверхность, он встал между моих колен. Эта поза, его близость, его сила пугали и одновременно вызывали внутри пожарище.

Я не хотела его оттолкнуть, но и полностью довериться не решалась.

Тяжелая мужская ладонь легла на мою шею, заставляя откинуть голову. Его губы жадно впились в кожу, оставляя след за следом — от скулы до самой ключицы. Щетина царапала шею, дыхание обжигало, и каждая клеточка моего тела отзывалась на это мучительное удовольствие. Он действовал медленно, намеренно растягивая пытку, пока его вторая рука медленно оглаживала мое бедро, поднимаясь всё выше к краю сорочки.

В какой-то момент Адриан словно сорвался. Движения стали требовательными, собственническими. Я плавилась в его руках, отвечая на глубокие поцелуи. Волчица внутри урчала, и я не смогла сдержать стона — это было так ново и так… правильно?

Запыхавшись, мы на мгновение отстранились друг от друга. Не давая мне прийти в себя, Адриан снова подхватил меня на руки и понес в соседнюю комнату. Его спальня. Я успела заметить лишь огромную кровать и массивную мебель, прежде чем он опустил меня на раскуроченные одеяла. Видимо, кому-то тоже не спалось.

Он возобновил ласки, но вдруг внутри кольнула тревога.

Кто я для него? Очередная и проходящая? Или он хочет заполучить дар моей волчицы?

Я уперлась ладонями в его грудь. Адриан замер. Он посмотрел на меня внимательно, почти жестко, читая мои страхи. А затем — отступил.

Я ожидала гнева, ожидала, что он воспользуется своей силой. В голове пронеслись худшие сценарии: отказ властному мужчине редко проходит бесследно. Но вместо того, чтобы разозлиться, Адриан просто притянул меня к себе и невесомо погладил по спине.

— Отнести тебя в твою комнату? — негромко спросил он.

Я потеряла дар речи, чувствуя себя глупой и подозрительной дурой. Он поцеловал меня в лоб, давая понять, что выбор за мной.

— Или, если ты не против, мы можем поспать здесь вместе.

Я молчала, всё еще не веря. И Адриан понял без слов. Он лег рядом, притянул меня к своему горячему телу и накрыл нас общим одеялом, собственнически закинув руку поверх.

Было жарко, скомкано и странно, но в этой близости я наконец нашла тот покой, который искала.

Пробудившись, я долго прислушивалась к шорохам, пытаясь угадать ритм жизни этого дома. Птица постучала клювом в окно и улетела, ветер зашумел в листве, а где-то на первом этаже раздавались почти бесшумные шаги. Но здесь, в спальне, по-прежнему царила густая, обволакивающая тишина.

Я лежала на правом боку, ровно так, как Адриан уложил меня вчера. Кажется, я так и проспала всю ночь, боясь пошевелиться и разрушить тот тонкий, почти прозрачный момент близости, который возник между нами.

Одно неверное движение могло прорвать завесу этого затишья. Медленно, затаив дыхание, я вытянула руку назад, ожидая коснуться его плеча, но пальцы нащупали лишь пустоту. Простыня на его половине уже успела остыть.

Облегченно или обреченно я выдохнула. Сама еще не разобралась.

Пустота в постели одновременно и тяготила, и давала возможность наконец-то вдохнуть полной грудью. Я осторожно коснулась плеч, проверяя реальность собственных ощущений: на мне по-прежнему были сорочка и кардиган. Эти вещи стали своего рода фундаментом наших новых отношений, доказательством того, что Адриан Мора способен слышать и уважать мои границы.

— Спасибо тебе, — прошептала я в подушку, чувствуя, как внутри разливается забытый трепет.

Это ощущение было настолько ярким, что я не выдержала: закуталась в одеяло и несколько секунд просто каталась по огромной кровати, пряча лицо в ладонях и беззвучно смеясь.

Даже если это была всего лишь игра, стоило признать — он меня уже обыграл.

Поддавшись этому настроению, я легко соскользнула с постели. День обещал быть чудесным, и я, почти не касаясь стопами пола, направилась в душ. Пока теплые струи воды скользили по коже, в голове сама собой зазвучала веселая песня. Я поймала себя на том, что подпеваю и покачиваю бедрами в такт.

Стоило мне выйти из ванной, обернувшись мягким полотенцем, как я замерла на месте. У кресла, откуда ни возьмись, материализовался мой чемодан. Сердце предательски пропустило удар.

Когда он успел? Адриан перенес мои вещи совершенно бесшумно. Эта его властная предусмотрительность пугала так же сильно, как и подкупала.

Разбирая вещи, я с легкой досадой вспомнила о волосах.

— Ха! А резинки-то остались там, — сказала я своему отражению.

Пришлось проявить смекалку. Прихватив на тумбе короткий шнурок Альфы, похожий на тканевый браслет, я и перевязала косу. И эта вседозволенность вознесла меня до небес. Выглядело это неожиданно… оригинально.

Из чемодана я достала простой хлопковый комбинезон цвета грозового неба и изумрудные туфли, наряд получился лаконичным, но цепляющим. Мне не терпелось показаться Адриану и снова ощутить на себе его обжигающий взгляд.

Я бодро вышла в коридор, гадая, где его найти, но в доме было подозрительно тихо. Похоже, персонал уже закончил утренние дела и ушел. После ночной прогулки я неплохо ориентировалась: вот кабинет, а там библиотека... Я легонько постучала в соседнюю массивную дверь, но мне никто не ответил.

Вздыхая в полном одиночестве среди мрамора, я почувствовала, как живот сводит от голода. Поиски кухни затянулись. Я долго блуждала в левом крыле, пока наконец не уловила манящий аромат свежеиспеченного хлеба. Слюна моментально подступила к горлу, и я, ведомая этим запахом, вышла в огромное открытое пространство, уставленное печами и современной техникой.

— Вот это да! — не удержалась я от восхищения.

— Ох, вы Лия, верно? — раздалось за спиной.

Я вздрогнула и резко обернулась на голос, едва не задев локтем столешницу. Передо мной стояла пышная женщина с доброй улыбкой, вытирая руки белоснежным полотенцем.

— Господин Мора приказал накормить вас до моего ухода, — пояснила она, выставляя на стол блюда. — Здесь свежий хлеб, буженина с овощами, паштеты... Присаживайтесь, Лия, всё еще горячее.

Я робко устроилась за небольшим круглым столиком. Сначала ела осторожно, стесняясь, но вскоре проснувшаяся волчица взяла свое: мы вдвоем уничтожили добрую половину выставленных деликатесов. Хлеб идеально хрустел, а нежное мясо буквально таяло во рту.

— Спасибо! Всё было безумно вкусно, — искренне поблагодарила я, когда женщина протянула мне сложенный листок.

— Это вам просили передать, — добавила повар. — Я сейчас закончу уборку, и мы увидимся только завтра. Вся еда в холодильнике, не стесняйтесь.

Я взяла плотную бумагу, ощущая её приятную весомость. Сердце радостно подпрыгнуло, но я не стала открывать её сразу. Хотелось оставить это на потом, как нечто долгожданное и ценное.

С загадочной улыбкой я спрятала записку в глубокий карман комбинезона и отправилась в комнату Адриана. Настроение было боевым. У меня созрел план ответной благодарности. Или обольщения.

Открыв ноутбук, я наткнулась на шквал уведомлений из университета, но внимание привлекло фото с фуршета. Адриан обнимал меня за талию, и мы выглядели... близкими. «Он действительно держал меня так?» — жар пронзил тело, заставляя сердце биться чаще.

Отмахнувшись от лишних мыслей, я погрузилась в поиски идеального рецепта. Грушевый пирог на шоколадном корже — это то, что нужно. Адриан пах горьким шоколадом, а Марк когда-то упоминал, что брат любит груши. Переписав рецепт на бумагу его же ручкой, я задумалась: сможет ли он когда-то полюбить меня саму, а не мою ипостась?

Ревизия на кухне показала, что не хватает только главного ингредиента. Карты показали, что рынок был всего в десяти минутах ходьбы, и я, не раздумывая, отправилась в город. Охранники выпустили меня без лишних вопросов, и я с головой окунулась в атмосферу столицы.

Город поражал контрастами: античные колонны здесь мирно уживались с небоскребами, а в воздухе смешивались запахи дорогого парфюма и уличного смога. Я шла, чувствуя себя немного чужой в этой хищной иерархии, но предвкушение вечера придавало сил.

Философские мысли быстро отступили перед практической задачей, когда на горизонте показались пестрые ряды торговых лавок. Я перешла дорогу на зеленый свет, улыбаясь своим планам на вечер, как вдруг дорогу мне преградила тонированная черная машина. Дверь распахнулась в ту же секунду, и прежде, чем я успела вскрикнуть, двое мужчин рывком забросили меня в багажник.

Они хотели похитить меня или просто девушку? Никак не могла понять, я в опасности из-за дара или из-за внешности. И какова вероятность того, что окажусь в борделе или в клетке.

Черти эти ловкие очень резко выскочили, я даже среагировать не успела. А в багажнике и не обратиться, волчице однозначно места не хватит, и нас обеих переломает.

Пыталась сообразить, что сейчас делать? Я могла посчитать количество поворотов, запомнить поверхность покрытия дороги. Но как это использовать? Если мне удастся вырваться, я побегу волчицей, и именно она будет выбирать путь, да и с городом я совершенно не знакома.

Оставалось только расслабиться. К чему тратить силы на сопротивление, если оно еще только впереди.

Я вальяжно развалилась, закинув руки за голову. Пыталась прислушаться к разговору в машине, но улавливала только бубнёж. Асфальт сменился гравием, и все звуки смешались в неразличимое месиво.

Машина остановилась. Единственная возможность вырваться из плена - обратиться сразу, как только откроется багажник. Я приготовилась к обороту, уже нащупала ту нить, что связывала меня с волчицей. Именно так учил меня Адриан. Затаила дыхание и ждала.

Мысли об Адриане запустили волну грусти, если мы еще когда-нибудь встретимся, то он точно будет меня ругать. За то что вышла из особняка, за то что не дождалась его…

- А-а-а! Записка… - стоны сожаления распространились по багажнику.

Хотела прочитать ее в комнате, в одиночестве. Чтобы насладиться каждым словом. Но так увлеклась идеей с рецептом, что забыла. Ударяясь о стенки машины, я немедленно начала перебирать дрожащими руками в карманах, и наконец-то нашла ее.

- Уф-ф-ф, - это был протяжный выдох человека, познавшего облегчение. Она здесь, я ее не потеряла.

Знание того, что маленькая весточка от Альфы со мной, придавало уверенности. Я была не одна, со мной незримо был Адриан Мора.

Шуршащий звук тяжелых шагов раздался снаружи, мужские ноги спустились на землю.

Они вышли.

Я четко улавливала траекторию их движения. Вот они обошли машину сбоку. Из запахи сконцентрировались прямо напротив маня, нас разделяла только металлическая дверца. Их было четверо, я слышала стук ровно четырех сердец.

А потом подошел еще один. И его характерный аромат я узнала бы из тысячи.

Марк.

- Свалили все. Я сам разберусь с девчонкой, - гаркнул он.

- Лия. Попытаешься сбежать, и мои парни жестко пообщаются с твоей мамой. Я сейчас открою багажник, а ты спокойно без воплей выйдешь из него, - медленно проговорил Марк.

Как он мог? Мама - это святое. Что я ему сделала? Я была верна ему все 6 лет, это он бросил меня, он унизил на глазах у всей стаи!

- Грязный, мерзкий подонок! Ненавижу тебя!

- Детка, я тебя прекрасно слышу. А мне не хотелось бы, - также ровно произнес он.

Крышка багажника открылась. Глаза ослепило. Я пыталась быстро проморгаться, чтобы взглянуть в его рожу.

Он был чрезвычайно спокоен. Даже доволен.

Марк подал мне руку, а мне пришлось вложить в нее свою. Шанс бегство был упущен. И осознала я это только сейчас. Ведь вместо укрепления связи со второй ипостасью, я погрузилась в ненависть к Марку и жалость к себе. Он пугал меня, я не могла предугадать его действия, Марк Мора тоже был частью нашей стаи, причем стоял на верхушке, всего на одну ступень ниже Адриана. Маме и правда могла угрожать опасность...

Глаза щипало от подступивших слез.

Какой беспринципный гад.

Он молча повел меня по дорожке к просторному дому. Я насчитала двенадцать охранников по периметру, и это только те, кого я заприметила. Не слишком ли много для меня одной.

Марк рывком открыл дверь и затащил меня в дом. Он не оборачивался, просто тащил за руку, чеканя шаг по длинному коридору. Я видела только его напряженную спину и мелькающие мимо закрытые комнаты. На полпути я попыталась затормозить, вцепилась пальцами в его рукав, дергая на себя, но он даже не качнулся. Горло пересохло — я хотела крикнуть, чтобы он отпустил, но из груди вырывался только сбивчивый хрип.

В конце коридора стоял охранник. Молча, по одному кивку Марка, он толкнул тяжелую металлическую створку.

Меня впихнули внутрь. Я едва удержала равновесие, когда за спиной глухо ударило железо. С виду обычная комната: кровать, стол, блеклые обои. Но когда я бросила взгляд на окно, по коже прошел холод — за стеклом вплотную стояла массивная решетка.

Я обернулась, но было поздно. Замок за дверью сработал трижды: сухо, четко, окончательно.

Бывший двинулся в мою сторону. Его аура начала влиять на меня, она давила, лишала кислорода.

- Прекрати! - лишь хрип вырвался из меня вместе с остатками воздуха.

Но он лишь тесно прижал меня к стене, начиная лапать, а я до сих пор не могла сделать вдох. Так хищники добивались полного контроля над добычей.

- Я ... кх-кх… больше… не принадлежу тебе! - последние силы ушли на слова.

В глазах начало темнеть, а тело обмякать. Я попыталась сконцентрироваться на волчице и нашей связи, нужно было противостоять Марку и его силе.

Но он ослабил воздействие сам.

- Уже легла под Адриана? - выплюнул он.

- Не твое дело.

- Ха! Да он тебя еще не трахнул! Как плешивая собака слоняется за тобой столько лет, - злостно усмехнулся Марк.

- Что это значит? - часто дыша, спросила. Я терялась в догадках, в каком это смысле сам Адриан Мора «слоняется» за мной.

- Так он тебе даже не рассказал. Какой благородный. Зато я не такой.

Марк толкнул меня к стене. Прежде чем я успела выдохнуть, он вплотную вжался в меня, вбивая колено между моих бедер. Его пальцы грубо впились в талию, лишая возможности пошевелиться. Послышался резкий, сухой треск, и ткань комбинезона на груди разошлась. Он с легкостью разорвал ее.

Я зажмурилась, пытаясь нырнуть внутрь себя, нащупать ту самую серебряную нить связи с волчицей. «Ну же, сейчас! Пожалуйста...» - билось в висках. Но внутри была тишина. Оборот не шел. Пустота.

Я почувствовала на коже холод воздуха и его горячее, агрессивное дыхание. Пальцы Марка сжались на мне, вызывая в ответ тошноту. В голове вспыхнуло: если я сейчас не остановлю его, от меня прежней не останется ничего. Я буду сломлена.

Жалость к себе, обжегшая горло слезами, вдруг сменилась ледяной яростью. Хватит.

Я резко распахнула глаза. В этот момент во мне что-то лопнуло. Это был не оборот, это была чистая, концентрированная ненависть.

— Отойди. От. Меня, — я не узнала свой голос. Это был низкий, утробный звук, от которого завибрировал воздух в комнате. Настоящий рык, заставивший Марка на мгновение замереть.

Марк стоял слишком близко, его дыхание обжигало лицо, но страх исчез. Было плевать на разорванную одежду и обнаженную кожу. Я больше не пыталась прикрыться. Напротив — я сжала кулаки до белых костяшек и сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума.

Запрокинув голову назад, я уперлась лицом в его лицо. Марк был значительно выше, но сейчас это не имело значения. Мои глаза сверкали серебром, и я видела, как он на секунду опешил.

Марк отпрянул и вдруг громко, издевательски захлопал. А потом с треском в голосе засмеялся.

— Умница! — он оскалился. — Как мало надо, чтобы вывести тебя. Я так и знал, что ты обратилась. Рано я тебя бросил. Но ты сама виновата: обратилась бы раньше, я бы тебя сразу присвоил, и служила бы мне сейчас, как верная псинка.

Я слышала его через раз. Внутри меня что-то необратимо менялось. Шесть лет верности, шесть лет ожидания и надежд превратились в черную дыру. Ненависть не просто закипала, она выжигала во мне человека, слой за слоем. Я вспомнила каждое его пренебрежительное слово, каждый смешок за спиной, его предательство на глазах у стаи. Вся боль, которую я копила, трансформировалась в одну-единственную потребность: разорвать его. Звериное начало рвалось наружу.

— Красивые сиськи у тебя, — Марк продолжал ухмыляться, оглядывая меня с брезгливым видом. — Но, честно, воняет от тебя знатно. Фигурка нормальная, но трахнуть тебя я так и не смог. Тошно было. Если бы не мать, я бы на тебя и не взглянул.

В этот момент мир вокруг меня окончательно перестал существовать. Сознание затопила холодная, концентрированная ярость. Я перестала воспринимать его как мужчину, как бывшего жениха. Теперь это была только цель, которую нужно уничтожить. Мое тело дернулось, кости начали перестраиваться с сухим, пугающим хрустом. Я опустилась на четыре лапы, и из моей груди вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стекла.

— Ах ты, сука! — Марк перекосился от злости. — Решила запугать меня? Посмотрим. Мне ты не нужна, главное — чтобы ты не досталась Адриану. А помрешь ты сегодня или нет — мне плевать.

Марк обернулся в прыжке. По комнате теперь кружили два зверя: массивный серый волк и черная, как сама ночь, волчица. Он был крупнее, а она энергетически мощнее, а от её густого меха во все стороны летели редкие багряные искры, словно она была соткана из тлеющих углей.

Марк скалился, щелкал зубами и делал быстрые выпады. Он первым пошел в атаку, пытаясь прикусить волчицу за бок, чтобы сбить её с лап и добраться до горла. Но Лия ответила мгновенно. Она уклонилась, пропуская его мимо себя, и тут же вцепилась зубами в его загривок.

Раздался яростный визг и глухое рычание. Они безбожно грызли друг друга, катаясь по полу. Волчица рвала серую шкуру, оставляя глубокие борозды когтями. Марк сумел извернуться и сомкнул челюсти на её плече, прокусывая мышцы до кости. Брызнула кровь, окрашивая черную шерсть в густо-красный. Они сносили мебель, превращая стол и стулья в щепки, разрывая когтями паркет. Комната превратилась в кровавую бойню, где каждый выдох был пропитан запахом меди и жженой шерсти. Энергетика волчицы буквально давила, выжигая пространство вокруг.

На звуки погрома среагировала охрана. Дверь распахнулась, и в комнату вошел массивный мужчина в дорогом костюме. Он окинул их взглядом и брезгливо поморщился, поправляя запонку на рукаве.

— Сукин ты сын, Марк. Исключительный придурок. Испортил волчицу.

Волки на него не реагировали, они грызлись насмерть, сплетаясь в один рычащий клубок. Мужчина бесстрашно подошел к своре сзади. В его руке блеснуло лезвие. Резким, профессионально точным движением он вонзил нож глубоко в бок Марка, проворачивая сталь.

Серый волк заскулил пронзительно и жалостливо. Удар в открытую рану стал последней каплей. Марк разжал челюсти, попытался отползти, оставляя за собой широкий кровавый след, но силы быстро покинули его. Он несколько раз судорожно дернулся и затих.

Он был мертв.

Черная волчица замерла над трупом, её бока тяжело вздымались, с морды капала кровь. Она всё еще была в режиме выживания и следила за человеком, припав к полу и готовясь к последнему прыжку.

— Спокойно, спокойно, — мужчина медленно поднял руки ладонями вверх, в примирительном жесте, не делая поспешных движений. — Я знаю, что живой ты не дашься, мне такие жертвы не нужны. Иди. Ты свободна.

Волчица опасливо пригнулась, её глаза горели диким, первобытным огнем. Не сводя взгляда с незнакомца, она начала пятиться к выходу. У неё были изранены лапы, на боках зияли глубокие укусы, шерсть свалялась от крови. Преодолевая острую, пульсирующую боль в плече, она выбежала из комнаты, пронеслась по темному коридору и скрылась за порогом дома, растворяясь в ночной прохладе леса.

Мужчина посмотрел на труп у своих ног и с нескрываемым отвращением сплюнул.

— Уберите нахрен эту падаль, — бросил он подошедшей охране, указывая на то, что осталось от Марка. — Он больше не нужен. Всё сделано, как надо.

У сказки есть и изнанка, о котором старейшины стараются лишний раз не вспоминать. Говорят, что Луна соткала Посланницу из чистого света, но дала ей живое, уязвимое сердце. И если это сердце растоптать, если предать её верность и попытаться сковать силой — свет гаснет.

И тогда рождается Черная Волчица.

Она не сходит с небес — она вырывается из самого нутра, когда человеческая душа сгорает от лютой ненависти. Это тот случай, когда боль становится настолько невыносимой, что сердце перестает чувствовать что-либо, кроме жажды расправы. Лунное серебро в жилах закипает и чернеет, превращаясь в яд.

Мех такой волчицы не просто темный — он поглощает свет, а багряные искры, летящие от шкуры, напоминают о том, что внутри всё еще полыхает пожар обиды. Это не благословение, это чистая стихия разрушения.

Она больше не приносит стае процветание. Она приносит расплату. Там, где ступает Черная, воцаряется страх, а удача навсегда покидает того, кто её предал. Она не подчиняется законам и не признает власти Альф. Она — дикое начало, рожденное из боли, которую невозможно забыть.

Каждый шаг — это удар раскаленным прутом по ребрам. Кровь, густая и горячая, толчками выплескивалась из разорванного плеча, пачкая черную шерсть и оставляя на белом мхе и опавшей хвое жирные, дымящиеся отметины. С каждой каплей я словно становилась легче, прозрачнее, будто жизнь вытекала из меня.

Мы больше не были Лией и зверем. Мы стали чем-то одним — сгустком боли, ярости и первобытного желания жить всем назло и вопреки. Человеческое сознание не сопротивлялось тьме, оно само нырнуло в неё, ища спасения от того ада, который остался за спиной.

Как оказалось, обиды не проходили мимо, а копились во мне, и выстроенная дамба не выдержала последних слов Марка. В одно мгновение разрушилось все, во что я верила. Образ бывшего всплывал перед глазами, вызывая не слезы, а резкий, судорожный спазм в желудке. Шесть лет я вплетала его в каждый свой вдох, я строила саму себя вокруг его одобрения. Я прислушивалась к его желаниям, старалась соответствовать, была нежна и податлива. А все ради его внимания, крох любви… Но какая же это была любовь, иллюзия, которую я сама выдумала. Он использовал меня. Все это время вместе ничего не значило. Больше трети жизни было вырезано одним днем.

Эта горечь плавно перетекала в другой холод, старый и привычный. Взгляд отца. Теперь я понимала, почему он никогда не смотрел мне в глаза. Я не была дефектной дочерью, я была живым напоминанием о другом мужчине, который когда-то владел его женщиной. Каждый мой жест, даже изгиб моих губ был для него оскорблением, колючей занозой. Он ненавидел меня не за то, что я не оборачивалась, а за то, что я вообще существовала, напоминая о старой боли. Он ведь так и не завладел сердцем мамы. Я была лишней в том доме с самого первого вздоха, подкидышем, которого терпели изо дня в день...

И Адриан… Тот, кто должен был стать спасением. А я ведь и правда поверила, что у нас что-то может получиться… Теперь же Адриан Мора казался самым страшным из всех. Если он действительно все это время наблюдал за мной, даже если что-то испытывал, как он мог позволить Марку приблизить? Он все видел, как меня растоптали. И объявился только после обращения. Это не любовь, это расчет.

Да и после рассказов мамы, как можно верить в метки и истинность? Ее истинный бросил ее. БЕРЕМЕННУЮ.

Они все разорвали мое сердце в клочья, каждый приложил руку.

Я споткнулась, и боль в разорванном плече вспыхнула с новой силой, ослепляя. Перед глазами заплясали багровые точки, сливаясь с тенями леса. Впереди, среди нагромождения скал, я увидела узкую щель.

Время замирает. Оно становится густым и неподвижным, как застоявшаяся вода.

Я втискиваюсь в этот каменный разлом. Шершавая поверхность камня сдирает запекшуюся кровь, и я всхлипываю — тонко, надрывно. Здесь пахнет прелой травой и абсолютным равнодушием. Это место ничего от меня не ждет.

Я рушусь на каменные осколки, и силы оставляют меня мгновенно, словно кто-то перерезал невидимую нить. Я лежу на боку, и чувствую, как подо мной медленно расползается горячая, липкая лужа. Моя кровь пропитывает сухую пыль, смешивается с землей, создавая подо мной тяжелое, багровое ложе. Меня бьет крупная, неуправляемая дрожь. Каждая мышца пульсирует от истощения, каждый импульс боли отдает в мозг монотонным набатом.

Мой мех больше не искрит. Последние багряные огни гаснут, превращаясь в тусклые угли в золе. Я сворачиваюсь в тугой клубок, пряча морду в лапах, пытаясь защитить то малое, что еще осталось живым внутри. В голове — звенящая, ледяная тишина. Я больше не хочу, чтобы меня спасали. Я не хочу, чтобы меня находили. Здесь, в этой колыбели из камня, я наконец нахожу единственный покой — покой существа, которому больше нечего терять.

Больше никто. Никогда. Не тронет моего сердца.

Тьма наваливается сверху, тяжелая и бессловесная. Она заливает мои зрачки, и я проваливаюсь в неё, как в холодный глубокий омут, чувствуя, как сознание гаснет вместе с последним вздохом.

Тьма, в которую я провалилась, не была черной. Она медленно перетекла в бескрайнее, залитое ровным свечением, простанство. Здесь не было ни запаха крови, ни острых камней, ни холода. Я больше не была зверем. Я стояла на чем-то, напоминавшем гладь тихого озера, в своем человеческом теле. На мне не было ран, но внутри по-прежнему зияла пустота.

— Ты слишком глубоко спряталась в свою тень, дитя, — раздался голос, похожий на звон тысячи серебряных колокольчиков, смягченных бархатом.

Я обернулась. Передо мной, словно сотканная из самого чистого лунного сияния, стояла женщина. Её волосы, искрящиеся белым, струились до самых пят, переливаясь перламутром. Она не шла — она просто была здесь, заполняя собой всё пространство. Её красота не пугала, она обволакивала, как теплое одеяло в морозную ночь.

Богиня Луны. Та, кто дала мне эту проклятую силу.

— Как же так получилось? — она подошла ближе, и её ладонь, пахнущая ночными цветами, почти коснулась моей щеки. — Ты была такой светлой девочкой. Твоё сердце светилось, как маяк. Почему теперь оно наполнено только черной, горькой злобой?

Я отстранилась. В этом стерильном мире моя ярость казалась чем-то инородным, но я цеплялась за неё, как за последний рубеж.

— Я не просила этого, — мой голос прозвучал хрипло, надломленно. — Я не просила силы, не просила быть «особенной». Я получила только боль! Ты хотела, чтобы я несла свет тому, кого полюблю? Забудь об этом. Я больше никого не подпущу к себе.

Луна тихо, по-доброму рассмеялась. В этом смехе не было издевки — только бесконечная мудрость того, кто видел рождение и смерть миллионов звезд.

— Маленькое, глупое дитя… — выдохнула она, и её глаза сочувственно сощурились. — Ты думаешь, что одиночество спасёт тебя от боли? Боль — это часть пути. Она приходит и точно так же отступает. И пока ты концентрируешься только на не й, ты в её власти. Тебе нужно научиться смотреть на жизнь сквозь мимолетные чувства, даже сквозь радость и счастье. Ты должна уметь видеть не только поступки, а мотивы. Не результат действий, а предпосылки. И пресекать злые намерения на корню.

— Какие мотивы? — я почти выкрикнула это, чувствуя, как в груди снова закипает яд. — Мотив Марка — как-то использовать меня? Мотив отца — заполучить желанную женщину несмотря на беременность? Мотив Адриана — воспользоваться даром, соблазнив по-быстрому в момент уязвимости. А у биологического папаши мотив весь сместился до тривиального удовлетворения похоти. Разве это справедливо, я к ним с любовью, а они? Что ОНИ?

— Справедливости вообще не существует, — мягко перебила она, и её сияние стало чуть ярче. — Это человеческое слово, Лия. В мире есть только баланс. Но добро и любовь… они не приходят извне. Они не зависят от того, ударили тебя или приобняли. Они живут внутри. Это твой личный источник. Если ты позволяешь злу окружающих влиять на твой свет, значит, ты отдаешь им власть над собой. Ты позволяешь им решать, какой тебе быть.

Она сделала шаг назад, и пространство вокруг начало медленно растворяться, превращаясь в вихрь серебряных искр.

— Не закрывайся надолго, — её голос доносился уже словно издалека. — Ослепленная обидой, ты можешь упустить кого-то истинно важного. Того, кто прошел через свой личный ад, чтобы просто иметь право смотреть на тебя издалека. Смотри не на то, что было сделано, а на то, почему это произошло. Истинная сила не в том, чтобы рвать врагов, а в том, чтобы не дать им превратить тебя в одну из них. И я снова сделаю тебе подарок, Лия.

— Вернись! — крикнула я, пытаясь ухватиться за край её светящихся волос. — Почему ты говоришь загадками!? Не надо! Мне ничего не надо!

Но сияние вспыхнуло в последний раз, ослепляя, и голос Луны прошептал прямо мне в сознание:

— Проснись, волчица. Твой путь только начинается.

Взгляд со стороны

Самуэль ждал у самых ворот, облокотившись на капот своей вызывающе-желтой машины. В руках он держал небольшой бархатный футляр. Как только внедорожник Адриана затормозил, Сэм выпрямился, протягивая коробочку.

Адриан принял её не так, как принимал документы или ключи. Он взял футляр осторожно, почти бережно, и на мгновение приоткрыл крышку. Тусклый свет заходящего солнца мазнул по металлу Браслета Вечности. Это не было просто украшение — это была клятва, отлитая в серебре и запечатанная древним ритуалом.

— Слушай, Адриан, — Самуэль прищурился, внимательно разглядывая друга. — Когда тебя так торкнуло? Ты сам на себя не похож. Я эту вещь три дня выбивал, ритуалы проводил, а ты даже не познакомил меня с этой женщиной. Кто она такая?

Адриан ничего не ответил. Он лишь бросил на него короткий взгляд, в котором читалось «не твое дело», и резким движением убрал футляр во внутренний карман пиджака — прямо к сердцу. Развернулся и быстрым шагом направился к дому. Самуэль лишь присвистнул ему вдогонку, но лезть под горячую руку не решился.

Охрана у дверей стояла невозмутимо, словно каменные изваяния. Проходя мимо них, Адриан заметно напрягся. Он вошел в холл, уже набрав в легкие воздуха, чтобы крикнуть её имя, чтобы заявить о своем возвращении, но в последний момент передумал. Ему захотелось сделать это тише. По-другому.

Он прошел прямиком в свою спальню. Ожидал увидеть её там — читающую или, может быть, спящую. Но комната встретила его безупречным порядком и тишиной. Лии не было.

Проходя мимо рабочего стола, он случайно задел мышку. Экран ноутбука, стоявшего на краю, вспыхнул, разрезая полумрак. Адриан замер. На мониторе была открыта страница с рецептом: «Шоколадно-грушевый пирог».

В груди что-то потеплело. Он невольно улыбнулся, представляя, как она выбирала этот рецепт, планируя их вечер. Не медля больше ни секунды, он развернулся и почти бегом бросился в другое крыло дома, на кухню.

— Лия? — позвал он, врываясь в кухонную зону.

Пусто. Плита холодная, на столе ни крошки, а в помещении царит та особенная темнота, которая бывает только в заброшенных местах. Адриан нахмурился.

Он проверил гостевую спальню, куда изначально поселил ее. Пусто. Свой кабинет, библиотеку, террасу. Тишина.

С каждым шагом его пульс ускорялся, превращаясь в гулкий набат. Спокойствие слетело, как шелуха. Он сорвался на бег. Распахивал двери одну за другой так, что они бились о стены, и кричал — громко, до хрипа:

— Лия! Лия, отзовись!

Дом молчал. Адриан выскочил на крыльцо, где всё так же неподвижно стояли двое охранников.

— Где девушка?! — рявкнул он, и его голос сорвался на звериный рык.

Здоровяк, стоявший справа, вздрогнул. Его глаза округлились, а голос задрожал. — Вышла... днем вышла. Мы думали, вы знаете...

Замах был коротким и сокрушительным. Кулак Адриана с глухим звуком врезался в скулу охранника, отбрасывая того к колонне.

— Куда вышла?! — взревел он, и этот рев эхом разнесся по всей территории. — Почему выпустили?!

Охранник сполз по стене, вытирая кровь, но Адриан уже не смотрел на него. Его глаза зажглись янтарем и обещали скорой встречи со зверем.

— Покараю! Всех! — он обернулся к остальным, выбежавшим на шум. — Искать её! Рассредоточиться по городу! МАРШ!

Тишину вечера взорвал треск рвущейся ткани. Один за другим охранники сбрасывали человеческий облик. Клочья одежды разлетались в стороны, как чертов фейерверк. Огромные волки припадали к земле и серой молнией неслись через ворота, скрываясь в сумерках.

Адриан трясущимися руками достал телефон. Набрал номер поварихи.

— Я просил передать записку. Выполнила? — голос был таким низким, что казался ультразвуком. — Да, Адриан... она прочитала. Сразу же, — пролепетала женщина на том конце.

— Твою ж мать! — он сбросил вызов.

Если прочитала и ушла — значит, это не случайность. Значит, её увели или она бежала сама. От мысли, что её могли забрать силой, шантажировать, в глазах потемнело. Он снова набрал номер.

— Сэм, тащи свою задницу сюда. Немедленно!

Желтая машина взвизгнула шинами у ворот спустя три минуты. Самуэль выскочил, уже не улыбаясь. Вид взбешенного Альфы подействовал лучше любых объяснений.

— Моя женщина днем вышла за пределы дома и не вернулась, — Адриан чеканил слова, хотя его тело уже била крупная дрожь — предвестник смены. — Собери всех. Парни уже в городе, мне нужно подкрепление, чтобы обыскать леса и пригороды. Искать, Сэм. Пока не найдете. Других вариантов нет. Защищать её ценой собственной жизни, если потребуется.

— Принял, — коротко бросил Самуэль.

Адриан не стал больше ждать. Он не мог ждать. Его тело выгнулось, мышцы вздулись, разрывая дорогой пиджак и рубашку. Секунда — и на месте мужчины стоял огромный, иссиня-черный волк с горящими глазами. Он вскинул голову, ловя носом холодный ночной воздух, и, издав протяжный, полный боли и ярости вой, рванул в темноту.

Адриан

Лес вокруг меня превратился в месиво из серых теней и хлестких веток. Я не бежал — я выламывал собой пространство, не чувствуя, как колючий кустарник в кровь раздирает шкуру. Внутри всё выгорело дотла, осталась только черная, липкая пустота, которая требовала одного: НАЙТИ.

Вернуть. Загрызть любого, кто встанет на пути.

В голове коротило от чужих мыслеобразов. Мои волки, связанные со мной клятвой, просеивали город.

«Пусто, Альфа…»

«В жилых кварталах её нет…»

— В чащу! — мой рык отозвался болью в затылке, передаваясь по ментальной связи как удар хлыстом. — Уходите из города. Ищите в лесу. Ройте землю, но найдите след!

Я задыхался. Мир вонял бензином, гарью и чужим, враждебным присутствием — стаей, которая посмела зайти на мою территорию. А потом воздух надломился. Резкий, почти болезненный укол в ноздри.

Лия. И он.

Мой брат.

Запах Марка подмешивался к её аромату как яд, заставляя внутренности скручиваться в тугой, горячий узел.

Я рванул так, что когти начали крошить кору на стволах. Коттедж возник перед глазами внезапно — приземистый, скрытый в гуще деревьев. Двери нараспашку, словно немой крик. Я ворвался внутрь, и моя аура, тяжелая и грязная от ярости, заполнила комнаты, заставляя мебель мелко подрагивать.

На полу — клочья её одежды. Тонкая ткань платья, которую я так хотел снимать бережно, была превращена в клочки. Рядом — тряпки от вещей брата. В глазах полыхнуло красным. Я шел по дому, как заведенный механизм, пока не оказался в спальне на втором этаже.

Кровать. Хаос. Каждая складка на простыне казалась мне личным оскорблением, шрамом на сердце. Я замер у края постели, и в горле полыхнуло кислым. Я коснулся рукой смятой ткани, надеясь поймать хотя бы фантом её тепла, но пальцы наткнулись лишь на холод. Внутри всё скрутило — ревность перемешивалась с животным ужасом.

Моя. Она должна была быть со мной, а не исчезать в этом проклятом лесу, оставляя после себя лишь этот выцветающий аромат лесных цветов и страха.

Именно в эту секунду, когда я захлебывался собственной беспомощностью, они меня и накрыли.

Их было шестеро. Зашли тихо, пока я терзал себя в спальне. Когда я обернулся, кости уже хрустели — они меняли облик.

— Ну давайте, твари, — прохрипел я, не дожидаясь нападения.

Драка была грязной. На втором этаже стало слишком тесно от тел, хрипов и вони звериного пота. Я работал на одних инстинктах. Один прыгнул мне на спину, вгрызаясь в плечо, и я почти обрадовался этой боли — она была ничем по сравнению с той, что грызла изнутри. Я рванул волка на себя, чувствуя, как под когтями лопается кожа, и впечатал его в панорамное окно. Звон стекла, короткий визг где-то внизу, на траве. Минус один.

Я не жалел их. Я бил наотмашь, ломая хребты и вырывая куски плоти. Горячая медь их крови заливала мне пасть, мешая дышать, но от этого я только зверел. Когда последний из них затих, я стоял посреди разгромленной спальни, тяжело роняя капли крови на паркет.

Я вышел из этого дома, шатаясь от опустошения. Сил не было даже на рык. А в голове добивало последнее, едва различимое сообщение от стаи:

«Нашли место бойни… Кровь. Её слишком много, Альфа. И Марк… он мертв».

Мир качнулся. Я не дослушал. Я просто шел, пока ноги не подкосились у подножия какой-то скалы. Тьма накрыла меня быстро, пахнущая хвоей и кем-то еще в пещере неподалеку, но мне было уже плевать. Если Лии нет — пусть весь этот мир сгорит и захватит меня в ту же геенну огненную.

Я очнулся от того, что в нос ударило железом. Кровь. Свежая. Сладкая. Её.

Я вскочил, игнорируя стон растерзанных мышц. Раны не затянулись, шерсть слиплась, но я этого не замечал. В голове было стерильно тихо — связь со стаей словно обрезали. Инстинкт вел меня лучше любого зова.

Я обходил огромную гору, разделявшую местность надвое. Скала была отвесной, приходилось вжиматься в камни, едва не срываясь вниз. Ветер издевался: то подбрасывал запах Лии к самому носу, то уносил его прочь. Пыль и еловые иглы летели в глаза, но я бежал. Озверевший, с пеной на губах, движимый одной лишь одержимостью. Я должен был найти её. Живая или мертвая — она принадлежала мне.

Густые капли ее крови вели к узкой, едва заметной щели между двумя гигантскими валунами.

Я бросился туда, втискиваясь мордой в разлом. Камень встретил меня мертвым равнодушием. Слишком узко. Я был слишком велик. Но через узкий просвет я увидел её.

Там, в глубине пещеры, окутанная тяжелым, липким запахом боли, лежала волчица. Черная. Облезлая. Истерзанная так, что на ней живого места не осталось.

Я замер, и всё внутри меня просто остыло, превратилось в лед. Ощущение было такое, будто меня живьем засыпали землей. Почему след крови моей Лии — нежной, хрупкой Лии — привел меня к этому существу? От неё несло гарью, чужим лесом и старым, въевшимися в шкуру ненавистью и страхом вперемешку. Это была не она.

Не могла быть она!

Но кровь на камнях не лгала. Кровь Лии вела прямо сюда.

Я зарычал — страшно, надрывно, царапая когтями гранит. Я вгрызался в камень зубами, пытаясь расширить щель, чувствуя, как крошатся клыки.

— Убирайся! — мой рык, обращенный к черной волчице, сорвался на хрип. — Где она?! Что ты с ней сделала?!

Я видел это изломанное черное тело всего в нескольких метрах, видел, как оно тяжело и редко вздымается в беспамятстве. Моя ярость смешивалась с безумием. Где моя пара? Почему эта черная тварь лежит там, где же моя Лия?

Я продолжал рвать эту гору, оставляя на камнях собственную кровь вперемешку с её. Я был готов хоть голыми руками разорвать эту скалу, лишь бы найти ответ. Но черная волчица не двигалась. Она была в отключке, а я оставался по ту сторону камня, запертый в собственном аду.

Адриан

Я проскользнул в расщелину, сдирая кожу об острый камень. Человеческое тело — узкое, уязвимое — сейчас было единственным шансом добраться до неё. Волк внутри бесновался, хотел рвать гранит зубами, но здесь нужна была не сила, а тишина и осторожность.

Я полз в вязкой темноте, чувствуя, как острые выступы впиваются в бока. Холод камня обжигал, но боли не было. Воздух здесь стоял тяжёлый, пропахший гарью, старой магией и умирающей плотью.

Она лежала в самой глубине. Чёрная волчица. Израненная, истерзанная, едва дышащая. От неё несло железом, палёной шкурой. Запаха Лии не было. Совсем.

Я протянул руку и коснулся её головы. Шерсть жёсткая, свалявшаяся от запёкшейся крови. Под пальцами — слабое, пугающе неровное биение пульса. И вдруг меня пронзило. Не узнавание — нос и глаза твердили, что передо мной чудовище из легенд. Но что-то глубже, на уровне самой сути, кричало: она здесь. Лия где-то в этой тьме.

Я замер, боясь дышать. Боясь, что если ошибусь — сойду с ума. Запах чужой, цвет шкуры чёрный, аура выжженная. Но внутри пульсировало отчаянное, дикое чувство: она.

А потом волчица чуть приоткрыла глаза. Всего на миг. В этом мутном, залитом болью взгляде мелькнуло золото. То самое, чистое, которое я видел во сне каждую ночь последние шесть лет.

— Лия… — выдохнул я.

Она попыталась отползти, но сил не хватило. Из горла вырвался слабый, жалобный звук. Я прижался лбом к её морде, не чувствуя липкой крови, не чувствуя холода камня. Я чувствовал, как её жизнь утекает сквозь пальцы, и это было страшнее любой битвы.

Чтобы не захлебнуться тишиной, я закрыл глаза. И память швырнула меня на шесть лет назад. В тот день, когда я впервые её увидел.

Воспоминание.

Тот вечер должен был быть обычным семейным ужином. Марк светился от гордости — он нашёл «ту самую». Я слушал вполуха, лениво помешивая виски. В столь юном возрасте у таких, как он, «та самая» меняется раз в месяц.

Дверь распахнулась, впуская струю прохладного воздуха. И мир разлетелся вдребезги.

Сначала пришёл запах. Лесные фиалки после грозы, мокрая кора, сладость дикого мёда. Мой волк не просто проснулся — он встал на дыбы, разрывая сознание единственным рыком: «МОЯ!»

Стакан в моей руке хрустнул. Я почувствовал, как осколки впились в ладонь, но боли не было.

Она вошла в комнату. Лия. Ей было пятнадцать. Тоненькая, в простом светлом платье. Огромные карие глаза с золотистыми искрами испуганно скользнули по стенам и остановились на Марке. И вспыхнули таким чистым восторгом, что у меня перехватило дыхание.

Она смотрела на него как на героя. Ловила каждое слово, краснела, когда он приобнимал её за плечи.

А я стоял в тени у камина, и внутри разверзалась бездна. Каждая клетка требовала подойти, отшвырнуть брата, зарычать. Но я смотрел на её детские руки, на её лицо и пухлые щечки, ещё не тронутые горечью, — и понимал: не могу. Если я подойду сейчас, я её напугаю. Для неё я просто страшный Альфа, старший брат её парня.

Весь ужин я молчал. Моя ладонь кровоточила под столом, но я не замечал. Я смотрел, как Марк небрежно играет её чувствами, не понимая, какой бриллиант держит в руках.

Я принял решение. Я дам ей время. Пусть взрослеет, пусть верит в сказку о первой любви. Если она будет счастлива с ним — я отступлю. Буду защищать из тени, но не оспорю ее выбор.

Я ждал до оборота, надеялся, что она сразу узнает меня, что ее волчица признает во мне истинного, но этого так и не произошло…

Настоящее время.

Лия вздрогнула в моих руках. Резкий, судорожный вздох вырвал меня из прошлого. Я сильнее прижал её к себе, пытаясь согреть, передать каждую каплю своего тепла.

Я должен был забрать её тогда. Запереть в своём доме, научить доверять мне. Тогда не было бы этого предательства, не было бы этой страшной трансформации, не было бы ледяной пещеры, где она умирала в одиночестве.

— Прости меня, маленькая, — прохрипел я, зарываясь лицом в её жёсткую, пахнущую гарью шерсть. — Прости, что позволил ему унижать тебя. Прости, что оставил одну в ту ночь, когда ты обращалась. Я должен был быть рядом. Всегда.

Её тело под моими руками было пугающе лёгким. Чёрная волчица — проклятие, которого боялись поколения — сейчас казалась мне самым хрупким созданием в мире.

Она слабо зашевелилась. Тихий скулёж сорвался с губ. Лия приоткрыла глаза. Золотистые искры в них едва тлели, а страдание явно считывалось. Она посмотрела на меня — и что-то дрогнуло в глубине зрачков. Словно эхо моего голоса пробилось сквозь агонию.

— Лия, это я. Адриан, — голос хриплый, чужой. — Я уже вошел в твою жизнь. И больше я никуда не уйду. Слышишь?

Я понимал: каждая секунда приближает её к концу. Кровь, холод, силы на исходе. Но просто вытащить ее нельзя — тело слишком изранено.

Нужно, чтобы она сама захотела жить. Чтобы её внутренняя искра вспыхнула снова.

— Вспомни, Лия, — зашептал я, поглаживая её окровавленную голову. — Вспомни тот первый вечер. Ты смотрела на огонь, и я видел в нём твою душу. Я не спускал с тебя глаз все шесть лет. Каждую твою улыбку хранил в памяти, каждая слеза была ударом ножа. Ты никогда не была «пустышкой». Ты — моя душа, которую я сам позволил украсть. Ты самая сильная девушка, что я встречал.

Она дёрнулась. Когти слабо царапнули мою грудь. Зрачки расширились, заполняя радужку. На миг в их глубине мелькнуло узнавание.

— Борись! — приказал я тоном Альфы, вкладывая в слово всю свою волю. — Ты не имеешь права уйти сейчас. Ты — не проклятие, Лия. Ты — чудо. И ты вернёшься со мной домой. ДОМОЙ. Там тепло, я растоплю камин, и ты наконец выспишься. В первый раз за долгое время. А я приготовлю для тебя ужин. И мы будем только вдвоем!

Её сердце под моими рёбрами сделало один сильный, чёткий толчок. Затем второй. Ритм стал выравниваться.

Снаружи завывал ветер, донося отголоски погони. Стая искала нас, а недоброжелатели, которые устроили засаду, жаждали добить. Мне было плевать. Здесь, в этой щели, в грязи и крови, я наконец обрёл то, ради чего стоило жить.

Я осторожно подхватил её на руки. Её кровь смешивалась с моей. Острые камни резали ступни, края расщелины впивались в спину, но я не чувствовал боли. Она была ничем по сравнению с тем, что её сердце всё ещё билось рядом с моим.

Я выбрался из расщелины и на мгновение зажмурился — ветер хлестал по лицу ледяной крупой. Лия в моих руках не шевелилась, но я чувствовал её дыхание. Жива. Я прижал её крепче и шагнул в темноту леса.

Впереди была ночь, полная врагов, холода и неизвестности. Но впервые за шесть лет я знал, зачем мне жить.

Адриан

Я выбрался из расщелины, прижимая к себе безжизненное тело Лии.

Чёрная шерсть, спутанная, липкая от крови. Она не шевелилась, не дышала — только редкие, судорожные толчки сердца под моими пальцами говорили, что она ещё здесь.

Я опустил её на мох под старой елью. В свете луны она выглядела чужой. И запах — тот самый, лесной, с фиалками — не чувствовался совсем. Вместо него железо и гарь.

Секунда — и я уже не человек. Оборот дался тяжелее обычного: кости срастались с противным хрустом, но звериное тело сейчас было необходимо. Только в нём я мог её тащить дальше, только в нём мог защитить.

Я замер над ней, чувствуя, как кровь всё ещё сочится из её ран, как уходит её тепло. Внутри меня, где-то глубоко, там, где спала связь со стаей, рождался крик. Не тот, что рвёт глотку, а тот, что разрывает душу.

Я позвал их.

Не словами — ими нельзя передать то, что разрывало меня изнутри. Я расширил канал связи, что держал нашу стаю воедино, и влил в него всё: образ этой поляны, запах её крови, свой страх, свою ярость.

«Все ко мне! Немедленно!».

Это был приказ Альфы, который был в шаге от того, чтобы потерять все.

В ответ — тишина. Ни воя, ни мыслеобразов. Только ветер в кронах.

Но я знал: они услышали. Я чувствовал, как эта тишина вибрирует, как где-то там, за десятки километров, сотни волков замерли на мгновение, а потом сорвались с мест. Их лапы уже рвали землю, их глаза горели. Я чувствовал это каждой клеткой тела.

Они придут. Нужно лишь продержаться.

Я перевёл дыхание и посмотрел на Лию. Лунный свет скользнул по её боку, и я увидел то, от чего внутри всё оборвалось. Раны не затягивались. Вообще. Ни одной новой плёнки кожи, кровь продолжала сочиться. Она просто лежала и медленно умирала.

Я не думал. Просто припал к самой глубокой ране и начал лизать.

Слюна альфы — это не магия, это биология. Концентрат регенерирующих факторов, ферментов, всего, что заставляет клетки делиться быстрее. Это должно было сработать.

Так и случилось.

Но вместе с этим в меня хлынула её кровь.

Ощущение было такое, будто я лизнул раскалённый металл. Только хуже. Гораздо хуже. Она не просто обжигала — она разъедала. Стекая по языку в глотку, в желудок, она оставляла за собой выжженную тропу. Каждая капля отдавалась во всём теле судорогой: мышцы сводило, сердце пропускало удары, в глазах темнело.

Я продолжал лизать. Широко, сильно, сдирая запёкшуюся корку, открывая свежую плоть, заливая её слюной. Раны под моим языком начинали розоветь, края стягивались. Медленно. Чертовски медленно.

А мои силы уходили с каждой секундой. Голова кружилась, перед глазами плыли тени, лапы подкашивались. Я чувствовал, как организм отравляет сам себя, пытаясь переработать то, что переработать невозможно. Её кровь была ядом. Чистым, концентрированным ядом.

Но я не мог остановиться. Если остановлюсь — она умрёт.

А потом лес привлек мое внимание треском веток. Шорохом листвы.

Частые, массивные звуки.

Я поднял голову и увидел их.

Волки выходили из-за деревьев полукругом, плотно, без разрывов. Чужие. Я сбился со счёта после двадцати. Они не рычали, не скалились — просто шли, уверенные в своей силе.

Один из них перекинулся прямо на ходу. Шкура стекла с него, обнажая человеческую плоть, и через секунду передо мной стоял мужчина. Лет сорок пять, массивный. Седые виски, холодные серые глаза. Альфа. Я узнал его по осанке, по тому, как притихли его волки, ожидая команды.

Он посмотрел на Лию. И в этом взгляде мелькнуло что-то странное. Не похоть, не жадность — узнавание. Словно он знал, кто она на самом деле. Знал и ждал.

— Разорвите кобеля, — сказал он спокойно, даже не глядя на меня. — Девчонку не трогать. Живой её мне.

Я оскалился. Рык вырвался из горла сам — низкий, вибрирующий, с хрипом, потому что дышать становилось всё труднее.

Они были близко. Я чувствовал их, чувствовал, как они рвут пространство, пытаясь найти меня. Но им нужно было время. Несколько минут.

Я встал над Лией, заслоняя её собой.

Первый прыгнул на меня слева. Я встретил его в воздухе, вгрызаясь в шею, и, не давая упасть, швырнул в следующего. Дальше всё смешалось: серые тела, клацанье зубов, горячая кровь на морде. Я перестал различать. Главное было — не пустить их к ней.

Но силы уходили. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Я чувствовал, как яд растекается по венам, как немеют мышцы, как сердце пропускает удары. Реакция тупела. Я пропустил удар сзади — чьи-то клыки впились в холку. Мотнул головой, сбрасывая, но кровь уже текла по шерсти, смешиваясь с потом и грязью.

Я знал, почему так быстро выдыхаюсь. Её кровь сжигала меня изнутри, пожирала ресурсы, которые нужны были для боя. Я тратил последнее на то, чтобы просто стоять.

В какой-то момент сквозь шум схватки я услышал сзади скулёж. Тонкий, жалобный, прерывистый.

Лия.

Я обернулся. Всего на секунду.

Она пыталась подняться. Передние лапы подогнулись, она ткнулась мордой в мох, снова попыталась встать и снова упала. И смотрела на меня. В её золотых глазах не было страха — только отчаяние. Она звала меня, но не могла даже скулить нормально.

Я рванул к ней, отбросив очередного волка.

И в этот момент чьи-то челюсти сомкнулись на моей шее сзади.

Хруст позвонков я услышал раньше, чем почувствовал. А потом пришла ослепительная, выжигающая БОЛЬ, от которой подкосились все четыре лапы сразу. Горячая кровь хлынула потоком, заливая грудь, заливая мох, смешиваясь с её кровью.

Я упал.

Попытался встать — не смог. Лапы не слушались. Мир стремительно серел, сужаясь до тоннеля. Но я ещё видел.

Я видел, как они подошли к ней.

Двое волков — крупные, серые, с горящими глазами — приблизились к Лии. Она попыталась огрызнуться, но сил не было даже на нормальный рык — только жалобный, сдавленный хрип. Её лапы скребли мох, она тянулась ко мне, но её уже хватали за шкирку, прижимали к земле.

Я пополз.

Не знаю, откуда взялись силы. Их просто не могло остаться. Но я полз. Сантиметр за сантиметром, раздирая морду о корни и камни, оставляя за собой мокрый след. Каждый вдох сопровождала только тупая, тянущая пустота внутри.

Она смотрела на меня. В её глазах плескался ужас — не за себя, за меня. Она мотала головой, пыталась вырваться, но её уже тащили чужаки.

— Не-ет... — хотел зарычать я, но из горла вырвался только булькающий хрип.

Чёрная волчица, моя Лия, безвольно болталась в зубах огромного серого самца. Её лапы волочились по мху, оставляя борозды. Она не отрывала от меня глаз — до последнего, пока её тело не скрылось за деревьями.

Моя лапа замерла в том месте, где только что лежала она. Я ткнулся мордой в пустой, примятый мох, вдохнул запах черной волчицы — и понял. Опоздал.

Её забрали.

А я остался здесь — умирать в луже собственной крови.

Я хотел зарычать. Хотел встать. Хотел догнать. Но тело больше не слушалось. Я смотрел в ту сторону, куда её унесли, и видел только тёмные стволы деревьев и равнодушную луну.

«Прости...»

Мысли рассыпались, не успев сложиться. В голове осталось только одно: её глаза. И запах. Лесные фиалки после грозы — он наконец пробился сквозь гарь, слабый, почти призрачный. Но теперь он уходил. Удалялся вместе с ней.

Сердце дёрнулось раз. Потом ещё раз — слабее. И замерло.

Звуки боя исчезли. Сначала стихли голоса, потом хруст веток, потом даже ветер перестал шуметь в кронах. Осталась только тишина. И в этой тишине — пустой мох перед моей мордой. И уходящий запах фиалок.

А потом и это исчезло.

Тьма пришла быстро. Без боли. Без страха. Просто — выключили свет.

Я не слышал, как лес взорвался воем моей стаи. Не чувствовал, как Самуэль упал рядом на колени, пытаясь нащупать пульс на разорванной шее. Не видел, как враги, уже успевшие скрыться с добычей, дрогнули и побежали быстрее, услышав моих волков.

Я был уже там, где нет ни звуков, ни времени.

Только тишина.

Лия

Ритмичные толчки и запах чужой шерсти. Кто-то несёт меня, вцепившись зубами в загривок, и моё тело безвольно болтается, как тряпичная кукла. Лапы волочатся по земле, цепляются за корни, но я не чувствую боли. Я вообще почти ничего не чувствую.

Только редкие вспышки сознания: луна между ветвями, чьи-то быстрые тени рядом, тяжёлое дыхание бегущих волков. И запах — чужой, агрессивный, пропитанный лесом, в котором я никогда не была.

Я пытаюсь дёрнуться, пытаюсь зарычать, но из горла вырывается только слабый, жалобный хрип. Челюсти сжимаются сильнее, предупреждая: не рыпайся.

Я мотаю головой, пытаясь вырваться, и снова проваливаюсь в темноту.

Очнулась я от гула мотора. Меня куда-то везли. Я лежала на холодном металлическом полу, и каждый толчок машины отдавался во всём теле тупой болью.

Попыталась открыть глаза — веки словно свинцом налиты. Сквозь щёлочки увидела чьи-то ноги, мужские ботинки. Голоса, приглушённые, неразборчивые.

— ...очнулась?..

— Дышит. Пока.

— Альфа сказал — живой доставить.

Машина остановилась. Меня переложили, понесли куда-то. Потом снова мотор, снова дорога. Сколько это продолжалось? Час? Два? Четыре? Я сбилась со счёта, меня множество раз перегружали из одной машины в другую. Каждый раз — новые лица, новые запахи, и всё те же равнодушные руки, которым плевать, жива я или нет.

В какой-то момент я перестала бороться. Сил не осталось совсем. Тело провалилось в спасительное забытье.

Свет.

Яркий, настырный, он пробивался сквозь закрытые веки, заставляя жмуриться. Я лежала на чём-то мягком. Тело затекло, каждый мускул ныл, словно меня отходили палками.

Я открыла глаза.

Потолок. Белый, высокий, с лепниной по краям. Не мой дом. Не особняк Адриана. Чужой.

Повернула голову — и мир качнулся. Комната. Минималистичная, но дорогая: светлые стены, минимум мебели, панорамное окно, за которым — густая зелень и яркое солнце. Утро? Или день?

Я лежала на пушистом бежевом ковре, и подо мной расползалось тёмное пятно. Грязь и кровь, смазанная с шерсти, въевшаяся в ворс.

Я заставила себя сесть. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Я зажмурилась, пережидая, и когда открыла глаза — увидела пыль.

Солнечные лучи прорезали комнату, и в них танцевали тысячи крошечных пылинок. Медленно, завораживающе, словно ничего страшного в мире не происходит. Я смотрела на этот танец и не могла отвести взгляд. Так красиво. Так бессмысленно и пусто.

И постепенно, капля за каплей, в голову начали возвращаться воспоминания.

Марк. Его оскал, его руки — и вдруг лес, чёрная шерсть, запах крови. Богиня что-то говорила про свет, но я помню только тьму. Адриан. Его глаза. Они смотрели на меня даже когда он уже не мог встать. Зачем?

Это слово разорвало грудину.

Ему же нужна была только моя сила. Только Белая Волчица. А я теперь — чёрная. Проклятая. Выжженная изнутри ненавистью. Я — сущее проклятье, от которого только и надо, что избавиться.

Бросил бы меня там. Всем бы стало только легче. Ему бы стало легче. Стая бы не потеряла своего Альфу.

А он... он умер? Я не видела, что было дальше. Я видела только, как его лапа замерла в паре сантиметров от меня, как его глаза погасли, как его кровь смешалась с моей.

Адриан...

Сердце пропустило удар, а потом разорвалось на тысячи осколков.

Я не знала, что чувствую. Ненависть — да, она всё ещё кипела внутри, чёрная и липкая. Но сквозь неё, пробиваясь, как трава сквозь асфальт, росло что-то другое. Острое, болезненное, невыносимое.

Потеря.

Я потеряла его.

Я не заметила, когда начала плакать. Просто вдруг поняла, что по щекам текут слёзы, горячие, солёные, а я даже не могу их остановить. Я не хотела плакать. Я хотела злиться. Хотела ненавидеть. Но тело слушалось только боли.

Слёзы смешивались с грязью на моём лице, и я чувствовала, как внутри меня что-то меняется. Кости заныли, кожа пошла мурашками.

Оборот.

Я даже не пыталась его контролировать. Просто позволила телу делать то, что оно хочет. И через минуту я уже сидела на полу, обхватив колени руками, — человеческая, голая, дрожащая от холода и рыданий.

Я сжалась в комок и завыла. В голос, навзрыд, не стесняясь. Плевать, кто услышит. Плевать, где я. Его нет. Адриана нет.

Я била кулаками по полу. Сначала сильно, потом слабее, потом просто царапала ворс, задыхаясь от всхлипов.

Время перестало существовать. Был только этот ковёр, эти слёзы и эта боль.

Дверь распахнулась резко, без стука.

Я вскинула голову, инстинктивно прикрываясь руками. В проёме стоял ОН.

Мужчина с поляны. Всё тот же — массивный, с седыми висками и холодными серыми глазами. Сейчас он был одет в дорогой тёмный костюм, и от него веяло такой уверенной властью.

Он окинул меня быстрым взглядом и на его лице не дрогнул ни один мускул. В руке он держал какой-то свёрток ткани.

— Оденься, — бросил он, и свёрток полетел в меня. — Живо.

Я поймала его дрожащими руками. Ткань оказалась простым длинным халатом, мягким, тёплым. Я смотрела на него и не могла пошевелиться.

А потом меня накрыло узнавание.

Это он.

Там, в комнате, где я дралась с Марком. Когда Марк уже почти добил меня, когда я думала, что умру, — появился этот мужчина. Он подошёл спокойно, невозмутимо, поправил запонку на рукаве и... вонзил нож в бок Марка.

Я видела это. Помнила этот миг — удивлённые глаза Марка, его скулёж, его кровь.

Этот человек не спасал меня. Он убивал.

Я вздрогнула и вцепилась в халат.

— Я сказал: оденься, — повторил он, и в голосе прорезались металлические нотки.

Я поняла, спорить сейчас нельзя. Я слаба. Силы почти нет, оборот нестабилен, тело едва держится. Любое сопротивление будет жестко подавлено.

Я натянула халат дрожащими руками, кое-как запахнула полы. Он смотрел на меня без всякого выражения.

— Иди помойся и приведи себя в порядок, — приказал он. — Пол дома своей кровью измазала, пока тебя тащили. Через час я приду, чтобы здесь было чисто. — Он шагнул в сторону, но на пороге обернулся. — Мартин, забери ковёр. Она и его загадила.

Из коридора в комнату зашел крупный мужчина в чёрном, молча схватил край ковра и выдернул его из-под меня. Я едва удержалась на ногах.

— Выполняй! — бросил седовласый и вышел.

Я пошла к единственной двери, доступной мне сейчас — ожидаемо за ней скрывалась ванная комната. Белая, стерильная, пахнущая хлоркой и дорогим мылом.

Я закрылась изнутри, прислонилась спиной к двери и перевела дух.

Придется играть по их правилам. Временно.

Я включила воду и встала под горячие струи, чувствуя, как грязь и некогда засохшая кровь стекают с моего тела. Вода становилась бурой, потом розовой, потом прозрачной. Я смотрела на этот водоворот и думала только об одном.

Адриан.

Жив ли он? Успели ли его волки? Или я осталась одна в этом мире, полном врагов?

Я сжала кулаки под водой.

Я выберусь. Я найду способ. И если он жив — я вернусь к нему.

Если нет... Я не позволяла себе думать об этом.

Сначала — выжить. Потом — всё остальное. Чёрная волчица внутри молчала, но я чувствовала её. Она тоже ждала.

Я выключила воду.

Тишина обрушилась на уши ватой, только капли ещё стучали по кафелю, отсчитывая секунды чужой жизни. Я стояла, вцепившись в бортик ванны, и смотрела, как вода уходит в слив, унося с собой грязь, кровь и остатки того, кем я была раньше.

Выдохнула. Вышла.

В комнате ничего не изменилось. Всё тот же пол, те же стены, тот же свет за окном. Только ковра больше не было — унесли.

Я стояла босиком на холодном паркете в чужом халате и ждала. Чего? Не знала. Но чёрная волчица внутри больше не металась. Она замерла в стойке. Смотрела. Ждала.

Я не пыталась считать время. Бесполезно. Оно принадлежало не мне.

Дверь лязгнула.

Двое. Один нёс свёрток ткани. Второй просто стоял в проёме, подстраховывая. Первый шагнул ко мне, бросил свёрток на пол к моим ногам.

— Через час будь готова, — отрывисто сказал он. — Одеться. Причесаться. Чтобы выглядела презентабельно. Поняла?

Я молчала. Смотрела сквозь него.

— Спросили, поняла? — шагнул ближе второй, нависая.

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Спокойно. Пусто.

— Отстань. Я не глухая.

Он хмыкнул — то ли удивлённо, то ли зло. Переглянулись с первым. Но вышли. Лязг засова отрезал меня от мира ещё плотнее.

Я нагнулась, развернула свёрток.

Платье. Шёлк, простой покрой, но дорогая ткань. Холодное, скользкое, чужое.

Презентабельно.

Значит, спектакль продолжается. И у меня нет права отказаться от роли.

Я оделась медленно. Не потому что тянула время — просто пальцы не слушались, дрожали мелкой противной дрожью. Шёлк скользил по ещё влажной коже, лип, раздражал. Волосы я стянула в тугой узел — так, чтобы не выбивались. Чтобы не дать им повода придраться.

Когда засов лязгнул снова, я уже стояла у двери. Встала сама. Сама сделала шаг навстречу, до того, как они успели дёрнуть меня за плечо.

Они переглянулись. Промолчали. Только развернулись и пошли по коридору.

Я пошла за ними.

Двое бугаев сопровождали меня до самого стула. Не придерживая за локоть, не пододвигая его — просто убедившись, что я села. Сама. Молча. Как послушная кукла.

Я опустилась на холодное дерево, чувствуя спиной их тяжёлые взгляды. Они встали за мной, по бокам, как два каменных изваяния. Дышали ровно, но я слышала, как под их куртками перекатываются мышцы.

Стол был огромным, полированным до зеркального блеска. В нём отражалась моя собственная фигура.

Прошло двадцать минут.

Я сидела, сложив руки на коленях, и смотрела в одну точку на скатерти. Передо мной не было ни тарелки, ни приборов. Только пустота и выжидательная тишина, которую нарушало лишь моё собственное, слишком громкое в этой тишине дыхание.

Я пыталась не думать об Адриане. Не думать о том, как его глаза погасли там, в лесу. Не думать о его крови на мху. Не думать — значит, не сойти с ума прямо сейчас.

Потом начали накрывать.

Слуги появлялись бесшумно, как тени. Расставляли тарелки из тончайшего фарфора, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Наполняли графины водой с лимоном. Всё это — молча, не глядя на меня. Я была для них пустым местом, предметом мебели, который почему-то сидит за столом.

Я сглотнула. От запаха еды, который поплыл от блюд, желудок свело болезненной судорогой. Я не помнила, когда ела в последний раз. До драки? До обращения? До того, как весь мой привычный мир рухнул?

Ещё десять минут.

Дверь на противоположном конце зала распахнулась.

Он вошёл не спеша. Тот самый. Седые виски, холодные серые глаза, дорогой костюм, сидящий на мускулистой фигуре как влитой. В нём не было прошибаемой с первого взгляда мощи Адриана, но была другая сила — сила того, кто привык повелевать, не повышая голоса.

Он сел во главе стола, даже не взглянув на меня. Просто кивнул слугам, и те начали подавать.

Передо мной поставили тарелку. Горячее мясо с кровью, овощи, какой-то соус. Пар поднимался к лицу, щекоча ноздри. Желудок сжался ещё сильнее.

— Ешь, — приказал он, не глядя.

Я не шевельнулась.

— Если бы я хотел тебя отравить, девочка, ты была бы уже мертва. В прошлый раз. Или в тот, когда тебя тащили сюда. Ешь. Ты мне нужна живой. Пока что.

Я посмотрела на еду. Он прав. Убить меня могли десятком способов раньше. Травить сейчас — бессмысленная жестокость, а он не производил впечатления человека, который делает что-то просто так.

Я взяла вилку.

Мясо таяло на языке. Овощи были сочными, приправленными идеально. Я ненавидела себя за то, как жадно я это поглощаю, но тело брало своё. Волчица внутри, даже чёрная, даже выжженная, требовала сил.

Он ел молча, не замечая меня. Размеренно, аккуратно, отрезая крошечные кусочки. Закончил раньше, чем я. Отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и поднял руку. Один короткий, едва заметный жест.

В ту же секунду меня рванули со стула.

Я не успела даже вскрикнуть. Бугаи сзади — те самые, что стояли за спиной — синхронно вцепились мне в плечи и рванули вверх. Ноги подкосились, но они не дали мне упасть — они потащили. Волоком, мои ноги почти не касались пола.

Я ударилась коленом о ножку стула, но боли не почувствовала. Только глухую, кипящую ярость.

Они тащили меня по коридорам, мимо статуй и картин, мимо окон, за которыми сгущались сумерки. Я перебирала ногами, пытаясь идти, но они держали слишком высоко, заставляя почти висеть на их руках.

Кабинет.

Массивная дверь распахнулась, и меня вбросили внутрь. Прямо на пол. Прямо на колени.

Руки бугаев надавили на плечи, вжимая меня в паркет, а потом они отошли. Дверь за ними закрылась с мягким, но неотвратимым щелчком.

Я стояла на коленях. Перед столом. Как рабыня. Как вещь.

Внутри закипало. Чёрная волчица шевельнулась, и я почувствовала, как по коже побежали знакомые искры. Багряные, горячие, они прошили руки, заплясали на кончиках пальцев.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Не смей. Не показывай ему. Не давай ему эту власть.

Он вошёл через минуту. Обошёл меня по широкой дуге и опустился в огромное кресло за столом. Откинулся на спинку. Вальяжно, по-хозяйски, словно я была не живым существом, а декором.

Я смотрела в пол. В тёмный лак паркета, в котором отражался свет люстры. Искры на коже пришлось гасить усилием воли, сжигая себя изнутри.

— Мерзкое же создание у меня уродилось, — произнёс он.

Голос спокойный, даже скучающий. Как о погоде. Как о том, что на ужин подали не то мясо.

Я молчала. Смотрела в пол. Ждала.

— Я проведу ритуал, — продолжил он. — Ты присягнёшь служить мне. Исполнять только мою волю. Дышать только, когда я разрешу. Жить только, пока я буду в этом заинтересован.

Молчание.

Он молчал, давая мне время осознать. Потом наклонился вперёд, и его голос стал чуть тише, но от этого не менее ледяным.

— Меня бесит твой взгляд, Лия. Даже когда ты смотришь в пол. Твоё лицо слишком напоминает мне её. Твою мать.

Я дёрнулась, но заставила себя замереть.

— А ты догадывалась, — он растягивал слова, смакуя их, — что тот Алексей, которого ты всю жизнь считала своим отцом, намного лучше твоего настоящего? Догадывалась ли ты, глупая девочка, что была зачата только для одного — для уничтожения рода Мора?

В груди оборвалось. Я подняла голову. Сама не заметила, как.

Он смотрел на меня сверху вниз, и в его серых глазах не было ничего, кроме холодного, расчётливого удовлетворения.

— Что они тебе сделали? — голос сорвался на хрип. — За что ты так... со своей истинной?

Он усмехнулся. Коротко, безрадостно.

— Истинная. Одно название. Я уже обменялся волчьей клятвой с другой, когда мою невесту выкрали прямо с церемонии. Похитили и отдали старшему Мора. Только для того, чтобы усилить влияние их клана. А я навсегда остался рабом той, первой клятвы. И никакая истинная не смогла бы её сломать.

Он говорил спокойно, словно читал лекцию. Но в глубине его глаз я увидела — на мгновение — такую старую, такую въевшуюся боль, что она превратилась в камень.

— Твоя мать родила ему ублюдка. Марка. Но и этот ублюдок сыграл свою роль. Моя Джулия... та, с кем я обменялся клятвой... она с детства внушала Марку, что ему нужно уничтожить Адриана Мора. Забрать его Истинную себе, чтобы лишить род Мора силы. Но у нас получилось даже лучше, чем мы планировали.

Я слушала, и каждое слово врезалось в сознание раскалённым клеймом. Мир рушился. Не вокруг — внутри меня. Стены, которые я строила всю жизнь, надежды, иллюзии — всё это разлеталось в пыль.

— Ты ужасен, — выдохнула я. — Пусть Лунная богиня тебя покарает.

Он рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Смех был жутким — в нём не было веселья, только торжество безумца, который слишком долго ждал.

— А-ха-ха! Идиотка! Думаешь, кто показал оракулу видение, что моя дочь станет истинной первенца Мора? Кто всё это спланировал? Мы с Джулией. Это было наше дитя — наша месть, зачатая много лет назад. Ты — инструмент, Лия. И ничего больше.

Он перестал смеяться так же резко, как начал. Откинулся на спинку кресла, и его лицо снова стало непроницаемым.

— Да ещё и чёрную волчицу в услужение заполучу. Двойная удача.

Я молчала.

Слова кончились. Чувства — тоже. Осталась только звенящая, ледяная пустота там, где раньше билось сердце. Вся моя жизнь, вся жизнь моей матери, всё, во что я верила — оказалось ложью. Подстроенной игрой. Чьим-то далеко идущим планом, где я была лишь пешкой. Удобной, ничего не значащей пешкой.

— Ты для меня ничто, — подтвердил он мои мысли. — И запомни: я убью тебя сразу, как только ты перестанешь быть полезной. Или послушной. Жди дальнейших указаний.

Он небрежно мазнул рукой по столу, задевая маленький серебряный колокольчик. Тонкий, противный звон разрезал тишину.

Дверь распахнулась. Те же бугаи вошли, синхронно, как заводные игрушки. Подхватили меня под мышки, рывком поставили на ноги и потащили к выходу. Снова волоком, не давая опомниться.

Я даже не сопротивлялась.

Не потому что испугалась. Потому что внутри не осталось сил. Пустота выела всё — гнев, отчаяние, даже страх.

Меня вбросили в ту же комнату, откуда забрали пару часов назад. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Я стояла посреди голого пола, там, где ещё утром лежал ковёр, пропитанный моей кровью. Смотрела на свои руки, на которых всё ещё иногда вспыхивали багряные искры, и не чувствовала ничего.

Чёрная волчица внутри молчала. Но я знала — она ждала. Ждала, когда пустота наполнится чем-то другим.

Местью. Только местью.

Я опустилась на пол, обхватила колени руками и уставилась в стену. Слёз не было. Была только ночь впереди, полная тишины, холода и одного-единственного имени, которое я не смела произносить вслух.

Адриан...

Если ты жив — я вернусь.

Если нет — я отомщу за нас обоих.

Два дня.

Два дня я считала трещины на потолке. Два дня впитывала каждый звук за дверью, каждый шорох за окном. Два дня голода.

Они приносили воду. Только воду. Прозрачную, холодную, в пластиковом стаканчике, который забирали через час. Ни крошки еды. Ни куска мяса. Ни даже сухой корки.

Я знала, зачем.

Хотели обессилить волчицу. Заморить зверя внутри, чтобы он стал сговорчивее, слабее, покорнее. Чтобы во время ритуала я не смогла сопротивляться.

К исходу первых суток желудок съедал сам себя. Сначала были спазмы — мучительные, выкручивающие внутренности так, что хотелось выть в подушку. Я кусала край одеяла, чтобы не слышали охранники, и чувствовала, как слюна течет по подбородку от запаха — они там, за дверью, ели. До меня доносились обрывки: чавканье, запах жареного мяса, от которого сводило скулы.

Я зажмуривалась и представляла наш последний ужин в коттедже с Адрианом, как он старательно нарезал овощи и обжаривал стейки. Мы сидели напротив друг друга, просто ели. Именно с ним я почувствовала вкус пищи. Даже в родительском доме я всегда заглатывала еду, чтобы скорее уйти в свою комнату и не надоедать.

Воспоминания помогали.

Ко второму дню осталась только пустота. Тянущая, ноющая, бесконечная. Я лежала на кровати и смотрела в одну точку на потолке. Мысли текли медленно, вязко.

Адриан...

Сознание мутилось от голода и становилось легче отпустить контроль, я погружалась в глубокий транс. И там меня ждал Адриан. Его взгляд, который не отпускали меня даже когда он уже не мог встать. Его руки, которые держали меня в той пещере. Его голос, который шептал: «Ты — чудо».

Если бы не эти образы, я бы, наверное, уже сдалась.

Жив ли ты? — беззвучно спрашивала я. Ищешь ли ты меня?

Я больше не могла спать. Сон ушел, забрав с собой последние крохи человеческой слабости. Осталось только звериное, текучее состояние между явью и бредом, где границы стирались, а инстинкты обострялись до предела.

Я смотрела в окно.

За ним был лес. Чужой, незнакомый, но — лес. Я впитывала каждую ветку, каждый изгиб тропинки, которую видела между стволами. Отмечала, где сгущаются тени, откуда дует ветер. Моя волчица прокладывала путь побега, даже когда человеческая часть уже не отвечала.

Окно было зарешечено. Дверь — стальная. Охрана снаружи — трое, я слышала их пересменку, их дыхание, их шаги. Они менялись каждые четыре часа. Иногда разговаривали, но я не вслушивалась в слова. Мне нужны были только ритмы. Только слабые места.

Я ждала ночи.

Полнолуния.

Я знала, что ритуал будет в полнолуние, когда связь со зверем сильнее всего, когда кровь кипит, а границы между мирами истончаются. Они захотят использовать мою силу, пока луна на пике.

Я была готова.

Эти два дня я усердно тренировалась.

Адриан учил меня дышать сквозь боль. Адриан учил меня находить ту нить, что связывает меня с волчицей. Теперь я ушла глубже. Туда, где нет ни мыслей, ни страха, ни даже ненависти. Только чистое, первобытное бытие. Только зверь.

Я сливалась с ней. Телом, разумом, каждой клеткой. Мы больше не были двумя — мы становились одной сущностью, готовой выжить любой ценой.

Скоро, — шептала я.

Дверь лязгнула, когда луна уже поднялась высоко.

Я лежала на кровати в медитативном состоянии и чувствовала, как серебряный свет струится в комнату, заливая все вокруг призрачным сиянием. Волчица внутри вздрогнула, потянулась к этому свету, впитывая его, наливаясь силой.

Они вошли.

Трое в мантиях с глубокими капюшонами. Ткань тяжелая, темная, скрывающая лица. От них пахло ладаном, кровью и равнодушием.

Я не шевелилась. Не открывала глаза. Дыхание ровное, глубокое — я ушла так далеко внутрь себя, что мое тело казалось пустой оболочкой.

Один из них наклонился. Грубые руки перехватили меня за талию, рывком перекинули через плечо. Голова мотнулась, руки безвольно повисли.

Я не сопротивлялась.

Не сейчас, — шепнула волчица. — Ждем.

Остальные двое шли сзади. Они двигались быстро, почти бесшумно — тренированные, сильные. Оборотни.

Я продолжала углублять связь. Там, внутри, мы с волчицей сливались, уплотняясь в мощный энергетический шар, готовый разорваться в нужный момент.

Ночь ударила в лицо холодом и запахами.

Сырая земля. Прелая листва. Дым — не костровый, а какой-то терпкий, горьковатый. Травы? Благовония? И еще что-то... древнее. То, от чего у волчицы внутри вздыбилась шерсть на загривке.

Меня несли через сад. Я видела это сквозь прикрытые веки — камни под ногами, вызубренные кустарники и свечи.

Сотни широких цилиндрических свечей.

Они стояли повсюду — на земле, на камнях, на грубо сколоченных деревянных подставках, на алтарях. Сотни крошечных огоньков, которые ветер старательно рвал, трепал, пытался задушить — но они не гасли. Упрямые, живые, они плясали в ночи.

В центре этого огненного круга стоял человек в белой мантии.

Его лицо скрывал капюшон, но фигуру я узнала сразу. Тот, кто назвал себя моим отцом. Тот, кто спланировал всю мою жизнь ради мести.

Рядом с ним — еще один. Шаман. Старик с длинными седыми волосами и темными глазами, в которых горело безумие.

Меня поставили на землю.

Босые ноги коснулись ледяных камней. Холод обжег, прошил насквозь, но я не вздрогнула. Я была там, глубоко, где нет ни холода, ни боли.

Руки охранника сдернули с меня халат.

Ткань затрещала, обнажая тело. Ночной воздух ожег кожу, миллион иголочек впился в живот, в грудь, в бедра. Я стояла голая перед десятками мужчин, и внутри все сжалось от стыда и унижения.

Но я не подала виду. Ни один мускул не дрогнул на моем лице.

Они замешкались на мгновение. Ждали реакции. Криков. Слез. Попыток прикрыться.

Я не дала им ничего.

— Правильно, — раздался старческий, скрипучий голос. Шаман. — Послушание всегда уменьшает тяготы служения. Запомни это, дитя.

Я запомню. Я запомню все. Каждое слово. Каждое прикосновение этих рук. Каждый взгляд.

Меня взяли под локти и повели в круг.

В центре меня развернули лицом к шаману. Руки, державшие меня, ослабили хватку — я не сопротивлялась, и они решили, что смирение наступило.

Пусть.

Шаман взмахнул рукой. Жест — и меня толкнули вниз, заставляя опуститься на колени.

Камень впился в коленные чашечки с хрустом. Холод пробрал до костей. Луна надо мной — огромная, белая, равнодушная — заливала все вокруг мертвенным светом.

Я подняла глаза к небу. Всего на мгновение.

Богиня, — подумала я. — Если ты слышишь меня — дай мне сил. Не для мести. Для жизни. Я хочу жить. Я хочу вернуться к нему.

Шаман подошел ближе. В руках его появилась чаша. Тяжелая, серебряная, древняя. На поверхности руны, от которых волчица внутри зарычала. В чаше что-то плескалось — темное, густое, пахнущее травами и еще чем-то... тошнотворным.

Зелье подчинения. Если я выпью — стану их рабой навеки.

— Ты и господин твой должны испить из единой чаши, — голос шамана звучал торжественно. — Кровь его станет кровью твоей. Воля его — волею твоей. Отныне вы — едина плоть и едина душа.

Он протянул мне чашу.

Я подняла руки. Пальцы дрожали — от холода, от голода, от напряжения. Обхватила прохладное серебро. Металл обжег ладони. Поднесла к губам.

Запах ударил в ноздри — терпкий, пряный. Меня чуть не вывернуло.

И в последний миг я сильно прикусила язык.

Острая боль — и рот наполнился теплой, соленой медью. Моя кровь. Черная. Отравленная.

Я сплюнула в чашу.

Один короткий, незаметный жест — и алая струйка смешалась с темным зельем. Никто не увидел. Все смотрели на мое лицо.

Я сделала вид, что пью. Глоток, другой — на самом деле я просто смачивала губы, не позволяя жидкости проникнуть внутрь. Зелье обжигало, но я терпела.

Потом протянула чашу обратно.

Шаман принял ее с довольным кивком. Передал тому, кто стоял в белой мантии. Моему «отцу».

Он поднес чашу к губам. Сделал глоток.

Ничего не произошло.

Сердце пропустило удар. Я впилась взглядом в его лицо, пытаясь уловить хоть тень реакции. Но он стоял неподвижно.

Не сработало?

Паника когтями полоснула по горлу. Волчица внутри заметалась, теряя концентрацию.

Нет! — приказала я ей. — Не теряем надежду!

Шаман забрал чашу и поставил ее на каменный алтарь. Потом взял наши руки — мою и «отца» — и соединил их. От его прикосновения по коже побежали мурашки — от омерзения.

— Слушайте слова Вечные, — голос шамана взмыл в ночное небо. — Слушайте и внимайте, ибо узы сии не разорвать ни смертию, ни жизнию, ни самою Луною!

Он заговорил на древнем языке. Слова лились гортанно, тягуче, пугающе. Воздух вокруг начал вибрировать.

"Кровь во кровь, плоть во плоть, душа во душу!

Яко связани есте ныне, тако и пребудете во веки веков!

Ни луной расторгнути, ни землей разлучити, ни смертью развести!

Воля его — волею твоей, сила твоя — силою его, жизнь твоя — жизнию его!»

С каждым словом огонь разгорался сильнее, и свечи светили ярче. А ветер лютовал.

Стих продолжался, но в один миг я почувствовала это.

Дрожь.

Тонкая, едва заметная вибрация в ладони, которую сжимал «отец». Она шла не от меня. Она шла от него.

Его пальцы дрогнули. Судорога пробежала по запястью.

Сработало.

Моя кровь подействовала.

Я не стала ждать больше ни секунды.

Рванула нить связи с волчицей так резко, что мир взорвался болью. Кости хрустнули, перестраиваясь — не ломаясь, а перетекая из одной формы в другую. Я закричала — но крик оборвался рыком.

Я обратилась.

Черная волчица вырвалась из человеческой оболочки, и от моей шкуры полыхнуло алым. Багряные искры взметнулись в воздух, прожигая ночь.

Я стояла на четырех лапах в центре круга, и каждая клетка моего тела вибрировала.

Вокруг закричали.

Оборотни рвали на себе мантии, их тела начинали меняться. Воздух наполнился хрустом костей, звериным рыком, запахом страха.

Шаман отшатнулся, выхватил из-за пояса сосуд и плеснул в меня.

Жидкость обожгла. Там, где она попадала на шкуру, кожа лопалась, обнажая мясо. Запах паленой шерсти ударил в ноздри. Боль была чудовищной — я взвизгнула и отпрыгнула.

Но не сбежала. У нас был только один шанс. Мы должны были поддаться, чтобы черная кровь отравила каждого причастного.

К счастью, на меня уже летел первый и самый желанный волк — «отец».

Адриан

Тьма была не черной. Она была пустой.

Ни звуков, ни запахов, ни боли. Только бесконечное, стерильное ничто, в котором я парил, не чувствуя собственного тела. Иногда сквозь пустоту пробивались обрывки — чей-то вой, запах крови, золотые глаза, смотрящие на меня с последней, отчаянной мольбой.

Лия.

Все мое существование было пропитано ее именем.

И виной.

Она лежала на мне, как тысячетонная плита, расплющивая, уничтожая. Я должен был защитить её. Должен был предвидеть. Должен был присвоить ее еще тогда, при первой встрече. Должен был давно перестать быть хорошим.

Я пытался быть тем, кто дает ей выбор. Тем, кто не ломает её волю.

И чем это кончилось?

Она умирала в пещере. Одна. Чёрная. Сломленная.

А потом я лежал в луже собственной крови и смотрел, как её утаскивают в темноту.

Слабак.

Слово прорвало пустоту, завибрировало, зазвенело натянутой струной.

Слабак. Слабак. Слабак.

— Хватит, — мой голос прозвучал глухо, чуждо. — Прекратите.

Никто не ответил. Здесь вообще никого не было. Только я и моя вина.

— Богиня! — закричал я в эту пустоту. — Луна! Ты слышишь меня?!

Тишина.

— Я знаю, что ты есть! — я рвал голосовые связки, хотя тела не чувствовал. — Дай мне шанс! Только один! Верни ее мне!

Ничего.

— ОНА МОЯ ПАРА! — заорал я так, что пустота вокруг пошла рябью.

Рябь усилилась. Пустота пошла трещинами.

— Чего кричишь?

Свет.

Он хлынул отовсюду, разрывая тьму в клочья. Я зажмурился, но даже сквозь закрытые веки он прожигал сетчатку. А когда смог открыть глаза — она стояла прямо передо мной.

Женщина, сотканная из лунного света. Белые волосы до пят, глаза — два бездонных колодца, в которых отражались звёзды. Красота её была нечеловеческой, пугающей, заставляющей сердце сжиматься в благоговейном ужасе.

— Ты звал, — произнесла она. — И я пришла.

Я рухнул на колени. Не потому что хотел — тело само подкосилось под тяжестью её присутствия.

— Верни меня, — прохрипел я. — Пожалуйста. Я не могу оставить её там. Она чёрная. Она проклята. Она...

— Она жива, — перебила Богиня. — И она сильнее, чем ты думаешь. Ты пил её кровь, спасая ей жизнь, и едва не умер сам. Но именно поэтому вы связаны.

— Я люблю её. Я влюбился в неё шесть лет назад, когда она впервые вошла в дом моего отца. И я молчал. Ждал.

— Ты ошибся, — голос Богини был мягок, но беспощаден. —Ты подарил ей свободу, но свобода без должной защиты — это гибель. И теперь она сломлена. Ей нужна твоя сила, Адриан. Твоя воля.

Каждое слово врезалось в душу раскалённым клеймом.

— Я понял, — прошептал я. — Я всё понял. Дай нам ещё один шанс.

Она склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на... одобрение?

— Я уже пообещала твоей избраннице подарок, — тихо сказала она.

Её рука — прохладная, светящаяся — легла на мою голову.

— Последняя попытка, Адриан Мора. Но запомни: цена за промедление всегда высока.

Её ладонь коснулась моего лба.

И мир взорвался болью.

Писк.

Мерный, навязчивый, он вгрызался в мозг, вытаскивая из небытия. Я попытался открыть глаза — веки тяжелые, неподъемные. Попытался пошевелиться и задохнулся от рези в груди.

— Адриан?!

Голос Сэма. Рваный, испуганный, но такой родной.

Я разлепил глаза.

Больничная палата. Белые стены, капельницы, мониторы. Свет резанул по зрачкам, заставив зажмуриться. Рядом — скрип стула, топот, и надо мной нависло бледное, заспанное лицо Самуэля.

— Твою мать, — выдохнул он. — Ты очнулся.

— Где она? — мой голос прозвучал слишком тихо.

Сэм замер. В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего внутри всё оборвалось.

— Мы ищем, — осторожно начал он. — Следы ведут на юг. И... Адриан, есть ещё кое-что.

— Говори.

— Марк мёртв,— Сэм сглотнул. — Его убили. В той самой комнате, где держали Лию. Там был Кроу.

Я моргнул.

Марк. Мой брат. Кровь от крови. Мерзавец, подонок, предатель, но всё же брат.

И я не почувствовал ничего.

Пустота. Только мимолётная мысль: туда ему и дорога. И сразу же следом, острая, как лезвие: она видела это? Она была там?

— Мы точно не знаем, — честно ответил Сэм. — Но можно предположить, что через 3дня, ночью, они проведут ритуал. Полнолуние, Адриан. Иначе какой смысл похищать ее?

Дальше я не слушал.

Рванул датчики с груди. Тонкие провода затрещали, отрываясь вместе с пластырем. Запищал монитор — противно, на одной ноте. Капельница хрустнула, когда я дёрнул руку, игла выскользнула, оставляя кровавый след.

— Адриан, ты охренел?! — Сэм вцепился мне в плечи, пытаясь уложить обратно. — Твои раны! У тебя шея была разорвана! Тебя еле собрали!

Я отшвырнул его. Сил почти не было, но ярость кипела такая, что, казалось, мог проломить стены этой блядской больницы.

— ГДЕ. ОНА.

Дверь распахнулась. В палату влетели трое. Потом ещё двое. Потом ещё.

Они навалились всем скопом, прижимая меня к койке. Я рычал, бился, рвал повязки — и чувствовал, как горячее и мокрое растекается по груди, по бокам. Раны открылись. Но боль была ничем.

— Адриан, прекрати! — Сэм орал прямо в ухо, вцепившись в мою правую руку. — Ты убьёшь себя!

— ОТПУСТИТЕ! — заревел я, вкладывая в голос силу Альфы.

Троих отбросило к стене. Они глухо ударились, сползли на пол, но остальные держали. Десять оборотней. Десять моих же волков вжимали меня в койку, и каждый трясся от напряжения.

— Не выйдет, Альфа, — прохрипел один из них, тот, что держал левое плечо. — Мы знаем твой дар. И мы не отпустим, пока ты не успокоишься.

— Она у них! — я захлёбывался собственной кровью — видимо, прикусил язык. — Она там одна! А я здесь!

— Мы найдём её, — Сэм приблизил своё лицо к моему, заглядывая в глаза. — Клянусь, Адриан. Мы уже ищем. Лучшие ищейки идут по следу. Но если ты сейчас сдохнешь от потери крови, кто её спасёт?

Я замер.

Тяжело дышал, чувствуя, как силы уходят вместе с кровью, пропитывающей больничную рубашку. Десять волков надо мной ждали, боясь даже вздохнуть громче.

— Уберите руки, — выдохнул я. — Я не буду... не буду рваться.

Они не поверили. Смотрели с сомнением.

— Сэм, — я перевёл взгляд на друга. — Я сказал — не буду. Слово Альфы.

Медленно, очень медленно хватка ослабла. Волки отступили, но не ушли — встали вдоль стен, готовые в любой момент снова броситься.

Я опустил голову на подушку и закрыл глаза.

— Раны зашейте, — прохрипел. — И найдите мне всё, что есть на этого ублюдка. Кто он, откуда, где его логово. И сколько там охраны. Я хочу знать каждую мелочь.

Сэм кивнул, махнул рукой — в палату влетели врачи, засуетились вокруг меня с иголками и скальпелями. Я не чувствовал их прикосновений. Вообще ничего не чувствовал.

Кроме вины.

Адриан

Три дня.

Три дня я лежал на этой чёртовой койке, пока моё тело медленно, мучительно медленно сращивало разорванные ткани. Регенерация шла, но будто через силу — сказалась потеря крови, распространившийся яд, общее истощение.

Три дня я смотрел в потолок и ненавидел себя.

Каждое принятое решение теперь казалось ошибкой. Каждый шаг — неверным.

Я должен был запереть Лию в особняке и не выпускать, пока вся эта история не закончится. Пусть бы ненавидела. Пусть бы проклинала. Но была бы жива. Была бы здесь, в безопасности, в тепле, а не там — у этого выродка.

— Нашли.

Сэм ворвался в палату без стука, размахивая планшетом. Я сел на койке, проигнорировав протестующий писк мониторов.

— Особняк в горах, в трёх часах езды отсюда. Старый род, почти вымерший, но с огромными связями. Тот тип — Альфа южных земель, его имя Виктор Кроу. И, Адриан...

Он замолчал, и я похолодел.

— Что?

— Он действительно биологический отец Лии. Мы проверили по старым записям. Её мать была его истинной. Но ранее он поставил метку вечности другой, а ее выкрали прямо с церемонии бракосочетания. И отдали в жены… Кхм… Твоему отцу. Невеста Кроу — мать Марка.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает лава.

Моя Лия — лишь инструмент для мести.

— Сегодня полнолуние, — продолжил Сэм.

Дальше я не слушал.

Рванул с койки, срывая остатки датчиков. В этот раз никто не пытался меня остановить — Сэм только отдал приказ, и через минуту мне принесли одежду.

Чёрные штаны, чёрная футболка, куртка. Всё чуть великовато — тело осунулось за эти дни. Но мне было плевать.

Я вышел из больницы, и ночной воздух ударил в лицо сыростью и холодом.

Луна поднималась над крышами — огромная, пока еще растущая.

Я иду, Лия. Держись, детка.

Особняк Кроу встретил нас запахом крови и благовоний.

Моя стая рассредоточилась по периметру бесшумно, как тени. Я сам повёл передовой отряд — десять лучших бойцов, тех, кто не подведёт. Остальные ждали сигнала за кромкой леса.

Мы просочились сквозь охрану. Двое у ворот, трое у чёрного входа, ещё четверо патрулировали сад. Мои волки работали чисто — ни звука, ни хрипа, только мягкие тела, оседающие на траву.

Я пробирался к центру, откуда доносился этот мерзкий запах. Ладан. Древние слова. И её запах.

Лия.

Слабый, искажённый страхом, но абсолютно точно принадлежащий живому.

Я выскочил на поляну и замер.

Круг из сотен свечей. Каменный алтарь в центре. Фигуры в мантиях, застывшие в благоговейном ужасе. Шаман с длинными седыми волосами, воздевший руки к небу.

И она.

Лия стояла на коленях в центре круга. Голая, бледная, исхудавшая так, что рёбра проступали под кожей. Синяки на запястьях, ссадины на плечах. Тёмные круги под глазами. Её тело было испачкано грязью и чем-то похожим на кровь. Глаза закрыты, голова опущена. Она была похожа на сломанную куклу.

И в этот миг вся моя ненависть к себе, вся вина, вся ярость соединились в единый ком.

Рядом с ней — Виктор Кроу. В белой мантии, с чашей в руках. Он смотрел на неё с торжеством.

Шаман затянул древний гимн, и я узнал слова. Ритуал подчинения. Они собирались привязать её к себе навеки.

В этот момент Кроу поднёс чашу к губам и сделал глоток.

И мир взорвался.

Лия дёрнулась. Её тело выгнулось, кости хрустнули, и через секунду на месте хрупкой девушки стояла волчица.

Чёрная.

Огромная, с багряными искрами, летящими от шкуры. Она зарычала — и от этого рыка задрожала земля. Но в рыке этом не было силы — только боль и отчаяние. Она едва держалась на лапах, её шатало от истощения.

Вокруг закричали. Оборотни рвали на себе мантии, их тела начинали меняться. Шаман плеснул в неё чем-то из сосуда — она взвизгнула, отпрыгнула, но не сбежала. Стояла, припав к земле, готовая к бою.

А потом на неё бросился первый волк.

Кроу.

Огромный, бурый, с горящими глазами. Он летел на неё, целясь в горло, и я видел, как она поджимается для прыжка, хотя понимал: в её состоянии этот прыжок станет последним. Она не выживет в схватке с ним.

Время замедлилось.

Я видел всё: её глаза — золотые, полные боли и отчаянной решимости погибнуть, но не сдаться. Его оскал. Огни, пляшущие в ночи. Луну, равнодушно взирающую сверху.

И в этот миг вся моя жизнь пронеслась перед глазами.

Не та, что была. А та, что могла бы быть.

Мы вдвоём в коттедже. Я готовлю ужин, она сидит на подоконнике и смеётся. Мы бежим по лесу — две тени, чёрная и белая, переплетающиеся в танце. Она в моей постели, тёплая, живая, моя. Дети с её глазами и моим упрямством. Старость. Покой.

НЕТ!

Я даже не понял, когда обернулся. Просто в один миг в человеческом теле стало тесно, и чёрный волк, огромный, яростный, не знающий пощады, вырвался наружу.

Я врезался в Кроу сбоку, сбивая его в прыжке. Мы покатились по земле, ломая свечи, подминая под себя траву. Он попытался вцепиться мне в горло — я увернулся и вонзил клыки ему в загривок.

Кровь хлынула в пасть — горячая, солёная, отвратительная. С уже знакомым привкусом яда. Но я не отпускал. Рвал, пока не почувствовал, как хрустнули позвонки.

Он обмяк.

Я отбросил тело и обернулся.

Вокруг кипела битва. Мои волки рвали чужих, не оставляя никому шанса. Воздух пропитался медью и смертью. Кто-то визжал, кто-то рычал, кто-то пытался бежать — но стая не отпускала.

Я искал её глазами.

Она стояла там же, где я её оставил. Чёрная волчица, застывшая статуей. Её глаза были открыты, и из них текли слёзы.

Она смотрела на меня и дрожала. В её взгляде не было узнавания — только животный ужас и растерянность. Она не понимала, что происходит. Три дня голода, пыток, ритуала выжгли в ней всё человеческое. Осталась только волчица — и та была на пределе.

Я видел, как она смотрит на дерущихся, как её мышцы подёргиваются в желании броситься в бой. Она хотела драться. Хотела убивать. Хотела выплеснуть всю боль, что скопилась внутри.

Но если она кинется сейчас — в её состоянии, без сил, без контроля — её убьют в первые же секунды.

У меня не было времени на уговоры. Не было времени на нежность.

Я ударил её ментальным приказом — всей своей силой Альфы, не сдерживаясь.

НЕ СМЕЙ ВМЕШИВАТЬСЯ. СТОЯТЬ. НА МЕСТЕ.

Это был приказ. Жёсткий, давящий, не терпящий возражений. Я вложил в него всю свою волю, всю свою ярость, всю свою любовь, переплавившуюся в желание защитить любой ценой.

Она дёрнулась, будто от удара.

Глаза расширились, зрачки затянулись тьмой. Она заскулила — тонко, жалобно, почти по-щенячьи. Её лапы подкосились, она рухнула на землю, но послушно замерла, не делая ни шагу.

Она смотрела на меня сквозь слезы, и в этом взгляде не было обиды. Только боль и... облегчение. Кто-то взял на себя ответственность. Кто-то решил за неё. Кто-то выключил этот бесконечный ужас выбора.

А я развернулся и вступил в бой.

Я рвал их. Всех, каждого. Не думая, не чувствуя боли, не замечая ран. За спиной у меня была она — моя пара, моя жизнь, моё всё. И я не имел права на проигрыш.

Когда всё кончилось, я едва держался на лапах.

Швы разошлись — все до одного. Кровь заливала шерсть, смешиваясь с чужой, капала в траву, в пепел от свечей. Я хромал, волоча заднюю лапу, но шёл.

К ней.

Она лежала там, где упала — на боку, свернувшись в клубок, и мелко дрожала. Глаза закрыты, дыхание поверхностное. Но когда моя тень накрыла её, она приоткрыла один глаз.

В нём больше не было ужаса. Только усталость. И что-то похожее на... благодарность?

Я ткнулся мордой в её шею. Вдохнул запах — сквозь гарь и кровь пробивался тот самый, родной. Лесные фиалки после грозы. Слабый, практически фантомный.

Слава Луне! Живая.

Она всхлипнула. Попыталась лизнуть меня в ответ, но сил хватило только на слабое движение языка.

Я лёг рядом, прижимаясь к ней всем телом, согревая, закрывая собой. Её дыхание постепенно выравнивалось.

Вокруг шевелились мои волки, но были предельно аккуратны, чтобы не нарушить наше уединение.

Сэм подошёл бесшумно и остановился в нескольких метрах.

— Адриан... — тихо позвал он. — Нам нужно уходить. Здесь могут быть ещё люди Кроу. Нужно обыскать особняк, забрать пленных...

— Потом, — мой рык прозвучал глухо, но твёрдо. — Всё потом.

Сэм вздохнул, но спорить не стал. Кивнул подчиненным, и они рассредоточились по периметру, оставляя нас в покое.

Я лизнул её в ухо. Но она не проснулась, глубоко погрузившись в спасительное забытье.

Луна медленно уползала за горизонт, небо на востоке начинало светлеть.

Начиналось наше утро.

Лия

Мягкость простыней казалась издевательством.

После холодного камня пещер, после запаха сырой земли и нескончаемого собственного страха в доме «отца» — шёлк особняка Адриана ощущался чужеродным. Почти пугающим. Как будто тело ещё не понимало, что спасено, и продолжало ждать удара.

Я открыла глаза и долго смотрела в высокий потолок. Лепнина. Позолота. Свет ночников, который незнакомые руки предусмотрительно приглушили, пока я без сознания лежала на чужой кровати.

Тело ломило от усталости, но разум не давал покоя — работал против меня, раз за разом прокручивая ритуал. Холодный блеск ножа. Тяжёлое дыхание бойцов вокруг. И моё собственное, постыдное отчаяние — а ведь я была готова. Готова пожинать последствия спровоцированного удара, лишь бы агония наконец закончилась.

Но появился Адриан.

При одном воспоминании о нём в груди что-то болезненно сжалось. Израненный, едва стоявший на ногах — но не сделавший ни шага назад. Он пил мою чёрную кровь там, на поляне у пещеры, чтобы залечить мои раны. Он умирал от яда моей крови. Он умирал из-за меня. А позже остановил ритуал.

«Ты проявляешься в чужой жизни только как катастрофа», — тихо произнесла Чёрная внутри. А я не смела возразить.

Я больше не была Белой волчицей — Невестой Луны, о которой старейшины слагали легенды. Я сожгла этот свет сама, изнутри, когда ненависть стала сильнее всего остального.

Ведь в мире, который я знала, была только ложь.

Отчим, который ненавидел меня за чужую кровь в моих жилах. Марк, который шесть лет одаривал сладкими речами о верности и любви. А по факту, это был всего лишь грамотно просчитанный ход. И мама, мое божество, годами молчала, думая, что это защита. А настоящий отец возненавидел меня еще до моего рождения.

Я построила себя из осколков иллюзий, что вручили мне близкие. Неудивительно, что в итоге осыпалась.

И только Адриан.

Мой Альфа, у которого была тысяча причин меня ненавидеть — как бывшую невесту брата, как чужую кровь на его земле, как вечную головную боль, которую он не просил.

Но он раз за разом ставил мою жизнь выше своей.

— За что он просил прощения в пещере? — эта мысль не отпускала. — Что он имел в виду?

Я ещё не успела додумать, когда за дверью послышались голоса.

— Начерта Альфа так подставляется каждый раз? — грубый бас сочился тревогой, плохо замаскированной под недовольство. — Он снова на грани. До сих пор в себя не пришёл.

— Да ты бы видел её! — отозвался второй, понизив голос до свистящего шёпота. — Чёрная, мать твою. Теперь жди беды. Легенды не врут. Лучше бы дал прикончить её ещё на поляне — всем было бы спокойнее...

Голоса удалились.

А внутри меня что-то переломилось — тихо, почти без звука, как ломается лёд под ногами: сначала мелкие лучистые трещины, а потом фатальный провал.

Они правы. Они просто не боятся говорить вслух то, о чём я думаю с самого пробуждения. Адриан едва жив. И его невзгоды только из-за меня. Снова. Как всегда.

Чёрная внутри зарычала. Не на оборотней — на меня. Как мне ее понять?

Слёзы обожгли щёки — горячие, злые. Я не хотела больше быть причиной чужих ран. Не хотела, чтобы моя жизнь была причиной чьих-то страданий, особенно Адриана.

Я просто не хотела быть обузой.

Ладони прожгло знакомой пульсацией.

Красные искры сорвались с пальцев раньше, чем я успела испугаться, и край одеяла вспыхнул мгновенно — ярко, почти весело, будто огонь радовался свободе.

— Нет! — вскрикнула я, вскакивая.

Схватила горящую ткань, бросилась в ванную, швырнула в мраморную чашу и открыла воду. Шипение пара заполнило комнату. Я опустилась на холодный пол и долго смотрела на свои руки.

Огонь лизнул кожу. Я ждала боли — привычной, резкой. Но её не было. Только лёгкое тепло там, где должно было гореть. Я смотрела на покрасневшие ладони и не понимала: как относиться к этой особенности? Чёрная внутри молчала. Впервые она не подсказывала мне.

В душе был смертельный штиль. Уже ничего не болело и не ныло. Осталось только одно желание — перестать разрушать чужие жизни своим присутствием.

Я должна была уйти.

Ради него.

Когда особняк погрузился в ночную тишину, я выскользнула из комнаты.

Охрана вся стянулась к левому крылу. Сердце рвалось туда. Я хотела увидеть его — хотя бы убедиться, что дышит. Что его огромное, упрямое сердце ещё бьётся.

Но именно поэтому — не имела права.

Коридор пах им. Горький шоколад, гроза, тепло. Запах, который я уже начала считать своей собственностью. Я проходила мимо, не останавливаясь. Если я остановлюсь — не уйду. А значит — он снова окажется в опасности. Снова заплатит за меня своей кровью.

Не позволю.

На тумбе в холле я оставила клочок бумаги.

Писала второпях, рука дрожала, буквы выходили кривыми — но я не стала переписывать. Мне было важно, чтобы это выглядело именно так. Рвано и отчаянно. Чтобы он понимал, я оставила его не из-за прихоти. И точно не с легким сердцем.

«Ты снова спас меня — и снова пострадал сам. Я больше не вынесу жертв. Я не хочу быть причиной твоих ран. Я вернусь, когда смогу стоять рядом как равная — а не как угроза всей стаи. Не ищи меня».

Я смотрела на записку чуть дольше, чем следовало.

Потом развернулась и вышла.

Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Хруст костей — привычный, почти не болезненный теперь. И вот я уже стою на четырёх лапах, и чёрная шерсть сливается с тенями, и от загривка летят редкие багряные искры — спокойные, как тлеющие угли.

Лес впереди пах смолой и свободой.

Я просто шла вперед.

Фокусируясь на одном: Лии, которую я знала больше нет.

Богиня говорила: «Истинная сила — не в том, чтобы рвать врагов, а в том, чтобы не дать им превратить тебя в одну из них».

Хорошо. Значит, я найду в себе эти силы.

Волчица сорвалась с места и исчезла среди ветвистых деревьев.

Лия

Лес принял меня слишком легко, затягивая глубже.

Я бежала, и с каждым прыжком мир становился проще. Здесь не было лжи, чужих ожиданий, необходимости решать, кому верить. Только ветер, хвоя под лапами, луна в кронах и моя волчица, которая наконец дышала полной грудью.

Я отпустила контроль. Пусть ведёт, пусть выбирает путь.

А человеческая часть погрузилась в размышления.

Если отец сказал правду, и я — истинная Адриана… Как он позволил мне быть с Марком? И почему я не чувствую этой истинности?

Мама рассказывала, что встретила своего истинного — и мир перевернулся. Сердце узнало раньше разума. А я уважаю Адриана, благодарна ему. В первую ночь в особняке я испытала невероятное притяжение, но потом это смазалось под натиском обстоятельств. И в груди нет того щемящего чувства и инстинктивного непреодолимого притяжения.

А если отец соврал? Зачем Адриан столько раз рисковал жизнью ради меня?

Я не могла оставаться рядом. Я предавала его отсутствием той самой связи, которую он, возможно, во мне искал. И разрушала стаю одним присутствием.

К счастью, мои метания не волновали волчицу.

Мы миновали озёра, болота, спящие города. Чёрная оказалась невероятно выносливой — её лапы не знали усталости. Но и её надо было кормить.

Впервые я охотилась. Зубы вонзаются в тёплое тело, кровь заливает пасть, горячее мясо уходит почти без жевания — инстинкт требовал: быстро, пока не отняли.

Это было мерзко. Страшно. И так ново, что внутри всё переворачивалось от первобытного восторга.

Вместе с дикой пищей в меня входило что-то древнее. Ощущение себя зверем. То, что я душила годами, стараясь быть удобной, правильной. Стерильной. Слишком человечной.

А потом волчица взяла след, и я снова растворилась в ней.

Мы покинули земли Мора — я чувствовала это по запаху границы. Волчица переступила её без колебаний. Где мы теперь, я не знала. Лес стал диким, нетронутым, без меток стаи.

Волчица вела меня, и я перестала задавать вопросы. Ведь она явно знала, куда идти.

Домик на опушке появился внезапно. Ветхий, но жилой. Вокруг висели веники из малиновых веток и пихты, стоял густой аромат трав. Между ульями неспешно двигалась пожилая женщина.

Она не вздрогнула, когда мы вышли к поляне. Не испугалась. Просто продолжала своё дело, что-то напевая.

Я замерла. Чёрная шерсть искрилась багряными всполохами, от загривка летели злые искры. Я знала, как выгляжу: чудовище из легенд.

Женщина обернулась. Глаза выцвели до прозрачной голубизны, руки тряслись, но в её взгляде не было даже удивления. Только улыбка.

Она побрела навстречу. Волчица не рычала, не скалилась — просто ждала.

Бабушка — это слово само всплыло в голове — подошла вплотную, потрепала меня за холку, как щенка. Обошла волчицу сзади, двигаясь к дому, и шлёпнула по заднице, подгоняя:

— Ну, чего встала? Иди.

Я попыталась вернуть контроль, но волчица закрылась, поставила блок. Я осталась внутри, словно пленница, которая может только наблюдать.

Она зашла в дом, села посреди комнаты на цветастый вязанный коврик. Ждала.

Бабушка вошла следом, кряхтя, и начала перебирать травы.

— Покажи мне девочку, — негромко сказала она. — Тебя я уже сотни раз видела.

И меня выбросило. Волчица сама решила обернуться, и я оказалась сидящей на коврике — голая, растерянная, рассерженная.

— Хорошенькая, — бросила бабушка, даже не взглянув.

— Что происходит? Кто вы?

— Называй меня бабушкой. Я много лет служу таким, как ты.

— Служите?

Я сидела нагая перед незнакомкой, руки порывались прикрыться. Стыд, страх, непонимание.

Она накинула мне на плечи что-то тёплое, пахнущее шерстью и дымом, и опустилась на лавку напротив.

— Чёрная привела тебя не просто так. Ты прошла путь, единый для всех легендарных. Каждая должна познать и белую, и чёрную стороны. Ведь нет в мире исключительного добра и зла. Твоя волчица призвана воздавать по заслугам: защищать достойных, карать бездушных.

Я хотела спросить про истинность, про Адриана, про то, почему ничего не чувствую. Но бабушка вдруг шагнула вперёд и закрыла мне рот ладонью.

— Ты почувствуешь её, когда воссоединишься с волчицей, — сказала она тихо, отвечая на вопрос, который я ещё не успела задать. — А сейчас молчи. Ты должна слушаться меня. Довериться.

Я попыталась обернуться — волчица не откликнулась. Снова. Всю жизнь мне не оставляли выбора. И сейчас …

Я сжала кулаки. Потом медленно разжала.

Я кивнула. И бабушка убрала руку.

Так началась жизнь в этом доме.

Дни тянулись медленно, один за другим, складываясь в недели, недели — в месяцы. Я потеряла счёт времени где-то после первой луны. Снег выпадал и таял, потом выпадал снова. А я всё ещё была здесь.

Сначала я пыталась разговорить её. Но бабушка молчала, не поворачивая головы. Только раздавала задания: вести хозяйство, заботиться о пчёлах, приносить хворост, собирать поздние травы, пока те окончательно не сгнили.

Я задавала вопросы — вслух, про себя, в пустоту. Зачем я здесь? Что со мной не так? Как долго это продлится? И насколько сильно Адриан ненавидит меня?

Бабушка молчала. А я металась.

Я пробовала обернуться — снова и снова. Волчица не откликалась. Я пыталась уйти пешком — лес встречал меня глухой стеной, и через несколько часов блужданий я выходила к тому же дому с другой стороны. Тогда я злилась, кричала, швыряла травы на землю. Бабушка молча собирала их и уходила в дом.

Потом наступило отчаяние. Я перестала есть, перестала выходить из комнаты, лежала на кровати и смотрела в потолок, прокручивая одну и ту же боль. Марк. Отчим. Отец. Мама.

Я ненавидела их. Ненавидела себя. Ненавидела бабушку, которая заперла меня здесь.

И ненавидела себя за то, как обошлась с Адрианом.

Она ставила еду на порог и уходила. Я не трогала. На третий день голод стал невыносимым. Я съела всё, до крошки, и ненавидела себя за эту слабость ещё сильнее.

Позже осталась только пустота.

Я делала то, что велели. Механически.

Чистила ульи, носила воду, скручивала травы. Не думая. Не чувствуя. Отстранившись.

А потом, в какой-то очередной день я перестала мучиться.

Я просто была.

Руки делали своё дело. Солнце вставало и садилось. Пчёлы гудели. Трава пахла. Я перестала бороться с этим миром и просто вошла в него.

Бабушка посмотрела на меня однажды утром и кивнула. Впервые за много недель, обратив на меня внимание. Я кивнула в ответ. И пошла собирать хворост.

Костер я разжигала каждый вечер. Это стало ритуалом — последним делом перед тем, как пойти спать. Щепки, трут, огниво. Терпение, которое давалось мне тяжелее всего.

В тот вечер ничего не предвещало перемен. Ветер щипал кожу, изо рта вырывался пар, и я сидела на корточках перед разгорающимся огнём, просто смотря на пламя.

Я не думала об Адриане. Не думала об истинности. Не пыталась обернуться. Не искала смысл.

Я просто смотрела на огонь.

На то, как он лижет поленья. Как тени пляшут на тонком слое снега. Как искры улетают в темноту и гаснут.

Тепло касалось лица. Ветер трепал волосы. Снег таял под ногами, когда я переминалась с ноги на ногу. Воздух был таким холодным, что щипало в носу, и каждый выдох выносил наружу тепло тела.

Я чувствовала всё.

Не анализировала. Не оценивала. Просто чувствовала.

И тогда, не думая, не планируя, не пытаясь что-то доказать, я протянула руку к пламени.

Просто так. Из любопытства. В качестве игры.

Палец коснулся огня.

Не было боли. Только тепло.

Всполохи обвили руку, лизнули запястье, поползли выше. Я не сопротивлялась. Не боялась. Я смотрела, как они перебираются на плечо, на грудь, как язычки пламени скользят по шее, не оставляя ожогов.

Было тепло. Спокойно. Правильно.

Я закрыла глаза.

И внутри, там, где много месяцев была только тишина, я услышала дыхание. Своё. И её.

Мы дышали в такт.

Я не пыталась её контролировать. Не искала ту нить, которой учил Адриан. Я просто позволила себе быть. Позволила ей быть. Мы просто были вместе.

Когда я открыла глаза, мир стал другим. Чётче. Ярче. Каждая снежинка, каждая увядшая травинка, каждый отблеск пламени — всё было живым, настоящим, моим.

Я поднесла руки к лицу. Кожа чистая. Но внутри было иначе. Там, где раньше метались чёрная и белая, где пульсировала боль и ненависть, теперь жило что-то спокойное. Цельное. Моё.

А потом я услышала вой.

Тоскливый, отчаянный, он разрывал тишину зимнего леса. Сердце пропустило удар.

Бабушка, которая всё это время сидела на крыльце, кряхтя поднялась и устало произнесла:

— Ну наконец-то. Он зовёт тебя каждый день. Я скоро оглохну от этого воя.

Я замерла.

Каждый день?

Я не слышала. Ни разу за все эти месяцы. Он звал, а я ничего не слышала.

А сейчас — слышу.

Вой повторился. Громче. Протяжнее. В нём не было приказа, только боль и надежда. Он звал. Искал. Ждал.

Я чувствовала его кожей, каждой клеткой, каждым вздохом.

Волчица внутри шевельнулась — мягко, без рывка. Я позвала её, и она пришла. Легко. Невесомо. Мы стали единым.

Оборот случился без боли. Без хруста. Я перетекла из человеческой кожи в звериную, как вода перетекает из одного русла в другое.

Чёрная волчица стояла на снегу, и багряные искры больше не летели с её шерсти. Она была чёрной — глубокой, бархатной, как ночное небо без просвета. Шерсть блестела, отливая синевой в свете луны, гладкая и густая. Тело больше не дрожало от напряжения. В нём была грациозность и сила, которых я никогда раньше не чувствовала.

Я подошла к бабушке. Она стояла, опираясь на клюку, и смотрела на меня с усталой, но довольной улыбкой.

Я лизнула её в морщинистую щёку. Тихо, благодарно.

— Иди, — сказала она, погладив меня по холке. — Иди к нему. Мы ещё встретимся, девочка. Чуть позже.

Я всмотрелась в её лицо, запоминая каждую морщинку, каждый лучик у глаз. А потом развернулась.

Вой прокатился над лесом снова — такой близкий, что казалось, его обладатель где-то за следующим холмом.

Я рванула вперёд. Снег взметнулся из-под лап. Ветки хлестали по бокам, но я чувствовала только радость. Только ветер, только луну над головой, только его зов, который вёл меня сквозь ночь.

Я бежала домой.

К нему.

Адриан

Очередной коматоз.

Видимо, старею — регенерация протекает медленнее обычного. Я открыл глаза в своей спальне, и первое, что почувствовал — даже не боль в ещё не затянувшихся ранах, а пустоту.

Тишину там, где должно было быть её дыхание.

Ещё до того, как Сэм заговорил, я уже знал: она ушла.

— Два дня уже дрыхнешь, — сказал Сэм, потягиваясь в кресле у окна. — Ты отключился сразу после бойни. Она ушла через сутки, ночью.

Я кивнул. Не удивился. В прошлый раз я рвался, готов был броситься в самое пекло, разорвать любого, лишь бы она была в безопасности. Сейчас было иначе.

Я точно знал — это был её выбор.

Она ушла самовольно. Ушла от меня, хотя я уже не раз искупил вину. Кровью, шрамами, рискуя собственной жизнью.

В душе моего волка поселилась тоска. Не та, острая, которая рвёт когтями рёбра. Другая — глухая, тягучая, как болотная трясина. Она засасывала медленно, верно, не оставляя надежды.

— Ее комнату закрыть, — приказ прозвучал тихо, но жёстко. — Немедленно. Никому туда не входить.

Сэм кивнул и вышел.

Я мог подняться уже на следующий день. Хоть чёрная кровь Лии всё ещё давала о себе знать, и силы возвращались довольно медленно, но я умел терпеть и действовать через боль.

Однако, пролежал в постели полные две недели. Просто потому что не видел смысла вставать.

Моя стая была в порядке. Враги уничтожены. Кроу мёртв, большая часть волков его ближайшего круга полегла там же, на поляне с ритуальным кругом. А остальные кланы не осмелились бы напасть на нас.

Территория расширилась, бизнес процветал.

Но рядом не было Лии.

Она не хотела, чтобы я её искал. И я уважал этот выбор. Даже если он разрывал меня изнутри.

За окном сменяли друг друга дни. Дожди не прекращались, смывая желтую листву и окрашивая все вокруг в непритязательный коричневый. Луна убывала, росла, снова убывала. Я смотрел на неё из окна и считал ночи.

Сэм заходил каждый день. Приносил отчёты, еду, новости. Я слушал вполуха, кивал, отдавал распоряжения — и снова погружался в тягучую полудрёму, в которой она возвращалась ко мне.

Белая. Чистая. Смеющаяся. А потом — чёрная, с багряными искрами на шерсти, но всё равно моя.

Я просыпался в пустой постели и смотрел в потолок.

И ждал.

На пятнадцатый день я поднялся.

Ноги дрожали, в боку саднило, дыхание сбивалось. Врачи, заглянувшие утром, говорили о подозрительно медленном восстановлении, просили поберечь себя, но я заткнул их одним взглядом.

Сэм, видимо, услышав шорох, подорвался ко мне.

— Куда собрался?

— В ее комнату.

Сэм медлил, но все же высказался.

— Слишком предсказуемо. Ты своим безрассудным поведением настроил против неё всю стаю. Наши волки видят в ней только угрозу.

— ПУСТЬ ТОЛЬКО ПОСМЕЮТ! — я вдавил Сэма в стену, перекрыв предплечьем дыхание.

Я видел испуг на дне радужки, никогда еще я не угрожал ему физически, обычно все заканчивалось словесными перепалками.

Друг постучал ладонью по стене, это был наш сигнал во время спаррингов, равносильно: «Хватит». Я нехотя ослабил хватку.

— Послать бы тебя в далекое пешее. Но я не буйный психопат и не злопамятный, как некоторые.

— Я втащу тебе, клянусь, — рыкнул я.

— Ладно, так и быть сжалюсь над больным. Держи. Нашел на утро после исчезновения твоей возлюбленной, — похлопав меня по плечу, Сэм пошел дальше по коридору.

Сложенный в несколько раз клочок бумаги пах ею. Я не решился развернуть его вот так, сразу.

Её комната была закрыта уже больше двух недель. Я толкнул тяжёлую створку и вошёл внутрь.

Воздух здесь стоял спёртый, неподвижный. Пыль тонким слоем лежала на тумбочке, на подоконнике, на корешках книг. Но сквозь эту затхлость пробивался её запах.

Не лесные фиалки после грозы, от которого мой волк вставал на дыбы шесть лет назад. Другой. Тёмный, мрачный, с нотками гари, старой боли и чёрной крови, которая теперь текла в её жилах.

Для любого другого оборотня этот запах был бы отталкивающим, почти враждебным. Он кричал об опасности, о проклятии, о смерти. Но для меня... для меня она всегда пахла нектаром, от которого я пьянел. Рай. Вот чем она была для меня.

И только поэтому, только из-за страха сломать её, я позволил ей уйти. Позволил сделать этот выбор.

Я медленно обошёл комнату, касаясь подушки и вдыхая полной грудью.

И тогда я решился. Присел на краешек кровати и развернул это нехитрое оригами.

«Ты снова спас меня — и снова пострадал сам. Я больше не вынесу жертв. Я не хочу быть причиной твоих ран. Я вернусь, когда смогу стоять рядом как равная — а не как угроза всей стаи. Не ищи меня».

Слова обожгли.

Не гневом — обидой. Той самой, глухой, которая не находила выхода и гнила изнутри.

Как ты могла подумать, что недостойна меня? Как?

Я сжал записку в кулаке, прижимая к груди, где под шрамами и ещё не зажившими ранами всё ещё билось сердце. Оно билось для неё. Только для неё.

Именно после этих нескольких строк я уверовал.

Она вернётся, когда будет готова.

А мне остаётся только ждать. Снова.

Я бездействовал сам и не послал других волков по следу. Я просто встал, вышел из комнаты и продолжить жить.

Бизнес, стая, переговоры, отчёты. Я нагружал себя так, чтобы к вечеру не оставалось сил даже на мысли о Лие. По истечению еще пары недель, я делегировал основные обязанности по управлению активами своим бэтам.

В то же время отправил двоих пограничников в принудительный отпуск и велел освободить на это время коттедж. Тот самый, где мы жили вдвоём. Где я впервые почувствовал, что такое — просыпаться с мыслью о ком-то, кто лежит рядом. Где она училась оборачиваться, падая в мои объятия. Где пахло едой, которую я готовил для неё, и её смехом, который я готов был слушать вечно.

Я перебрался туда.

Даже спустя месяц я мог проследить за ней по своей территории — слабый, почти исчезнувший след тянулся к границе, а дальше обрывался.

Дни потянулись однообразной чередой.

Я вставал с рассветом, завтракал. Потом выходил в лес. Бегал волком. Проверял границы, помогал патрульным, если они натыкались на следы чужаков. Иногда охотился — не ради забавы, а потому что этого требовал зверь, так он возвращал ощущение контроля.

Снег под ногами сначала хрустел, потом становился мягче, потом превращался в грязное месиво во время оттепелей — и снова выпадал свежий, чистый. Луна проходила полный круг цикл за циклом. Холод то отпускал, то возвращался с новой силой.

А я всё ждал.

К ночи возвращался в коттедж. Разжигал камин. Сидел у огня, смотрел на пламя и думал о ней. О том, как она впервые обернулась — одна, в боли и страхе. О том, как её чёрная шерсть искрилась багряным, напитавшись ненавистью. О том, как она смотрела на меня на той поляне — сквозь слёзы, сквозь ужас.

О том, как её запах менялся, темнел, тяжелел — и как я всё равно тянулся к нему, как пьяница к вину.

Она думала, что стала проклятием. А для меня она была единственным спасением.

Каждый вечер, ровно в полночь, я выходил на крыльцо, поднимал морду к луне и звал её.

Протяжный, низкий вой разрывал тишину зимнего леса, катился над горами, над границами, туда, где она сейчас была. Я вкладывал в него всё: свою тоску, свою боль, свою надежду. Каждый день, каждый час, каждую секунду, что я ждал. Каждую ночь, когда просыпался от того, что её нет рядом.

Я хотел, чтобы она меня услышала.

Не важно, сколько бы на это ушло времени.

Я был готов ждать её.

Всегда.

Адриан

Я ждал её шесть лет.

Шесть чёртовых лет я смотрел на неё со стороны: на праздниках, в университете, на поляне перед Первым Бегом ее сверстников. Вдыхал её запах и сжимал кулаки до хруста особенно, когда Марк прикасался к ней своими грязными руками. Я ждал, когда она повзрослеет, когда поймёт, когда сама прочувствует нашу связь.

А потом я позволил ей уйти снова, ждал ещё четыре месяца. Стоял на крыльце каждую ночь, поднимал морду к луне и выл. Звал. Молил.

И вот сегодня — я услышал.

Не вой в ответ, а топот. Лёгкий, быстрый, такой родной, что сердце пропустило удар. Моя волчица пересекла границу, и я сорвался с места раньше, чем успел подумать.

Лес летел навстречу, ветки хлестали по морде, но я не ощущал и толики дискомфорта. Только её запах. Новый. Терпкий, сладкий, пьянящий — вишня и слива. И где-то глубоко, на самом дне — отголоски тех самых лесных фиалок после грозы, которые свели меня с уже почти семь лет назад.

Она изменилась. Стала другой. Полностью МОЕЙ.

Я бежал не на пределе. Я хотел растянуть это состояние, безжалостную эйфорию, усилить наше ощущение друг друга: каждый выдох, каждую частичку нашей новой связи. Она тоже дразнила меня — петляла, ускорялась, снова сбавляла. Играла. Звала.

А потом я увидел её.

Чёрную волчицу, такую похожую на меня самого, только меньше, изящнее, с шерстью, которая отливала синевой в лунном свете. Ни одного багряного всполоха. Только бархатная, глубокая чернота. Моя точная копия в женском обличье. Идеальная пара.

Она летела прямо на меня, и я замер.

Она сбила меня с ног — намеренно, с разбегу. Я мог бы увернуться, мог бы перехватить инициативу, но не стал. Позволил. Потому что её вес, её тепло, её запах, окутавший меня со всех сторон — это было то, ради чего я жил.

Мы покатились по снегу, и она оказалась сверху. Нависла надо мной, тяжело дыша, и смотрела прямо в глаза. В её взгляде не было страха. Не было ненависти. Было что-то другое — тёплое, глубокое, обещающее.

А потом она лизнула мой нос. Один раз. Легко. И отскочила.

Рванула прочь, взметая снег, и скрылась между деревьями. Я лежал, оглушённый, и не мог пошевелиться. Она снова вздумала играть. Эта маленькая, наглая волчица решила раззадорить своего Альфу.

Зверь внутри зарычал от восторга.

Я поднялся, стряхнул снег с шерсти и медленно, очень медленно, пошёл за ней. Не бегом — шагом. Смакуя каждый вдох, каждый новый оттенок её запаха, который ветер доносил до меня.

Вишня и слива. Спелая, терпкая, пьянящая. Этот аромат сводил с ума, заставлял кровь быстрее бежать по венам, а тело — напрягаться в предвкушении.

Она привела меня к коттеджу. Сама унюхала мою обитель последних месяцев.

Я замер на опушке, сливаясь с тенями. Луна надо мной замерла ярким диском. Впереди — дверь, за которой она скрылась.

Я ждал. Не мог подойти сразу — слишком многое поставлено на карту. Если я сорвусь сейчас, если навалюсь всей своей многолетней голодной тоской — могу сломать. Испугать. Заставить снова убежать.

Она выглянула из-за двери. Голая, бледная, светящаяся в лунном свете. Её тело изменилось — стало тоньше, острее, но при этом невероятно женственным. Каждый изгиб, каждая родинка — всё было новым, но таким родным.

Она обхватила себя руками, дрожала от холода, но не уходила.

— Адриан? — голос сорванный, хриплый, отчаянный.

Я молчал. Смотрел, как её соски сжимаются, как по коже бегут мурашки, как брови взлетают вверх, получив в ответ тишину.

— Адриан!

Она вышла на крыльцо, свирепая, в боевой позе, руки были уже опущены, а кулаки сжаты, грудная клетка так маняще поднималась из-за тяжести дыхания. Луна освещала каждый волосок на её теле, каждую капельку влаги растаявшего снега. Она была прекрасна. И она была моей.

Я пополз.

Волком. Медленно, беззвучно, прижимаясь брюхом к снегу. Моя чёрная шерсть сливалась с тенями, и даже луна не выдавала меня. Лия могла бы заметить, но она смотрела вперёд, в темноту, не фокусируясь на движении сбоку.

Её запах стал сильнее. Возбуждение, желание, капелька страха — всё смешалось в один пьянящий коктейль.

Я подобрался вплотную к крыльцу. Её босые ступни стояли в паре сантиметров от моей морды. Тонкие щиколотки, хрупкие, такие уязвимые.

Сейчас.

Оборот — резкий, почти болезненный. Кости хрустнули, перестраиваясь, шерсть втянулась в кожу, тело выпрямилось. Я стиснул зубы, заглушая рык — не хватало ещё напугать её звуками превращения.

И голый, мокрый, дрожащий от холода и желания — я схватил её за лодыжки.

Она вскрикнула, теряя равновесие. Я рванул её на себя, поддерживая за талию, и перекинул через плечо. Её тело прижалось ко мне — ледяное, такое податливое, что у меня перехватило дыхание.

Никакого сопротивления. Только тихий выдох и пальцы, вцепившиеся в мою спину.

Я нёс её в дом. Медленно, торжествуя, предвкушая. Каждая ступенька отдавалась в груди глухим ударом. Моя ладонь легла на её ягодицу — туго, горячо. Я пытался огладить нежно, но пальцы не слушались, сжимались, впивались в мягкую плоть, оставляя следы.

На последней ступени я сорвался.

Пальцы скользнули вниз, в ложбинку, и погрузились в теплое, мокрое. Она сжалась вокруг меня — туго, влажно, так чертовски правильно. Я зарычал, чувствуя, как её тело отвечает на каждое движение.

Она не издала ни звука. Только сильнее притянула меня к себе, обняв за талию. Ее волосы щекотали мои ноги, это доказывало реальность происходящего, и радости моей не было границ.

Я вытащил пальцы, помассировав разок вокруг, поднёс к лицу и растёр влагу между большим и средним с указательным, чувствуя её запах, её вкус, её суть.

И облизал.

— М-м-м. — рык удовольствия вырвался из груди, низкий, вибрирующий, нечеловеческий. — Вкусная.

Она сжала ноги, напрягая мышцы, но промолчала.

Дальше я почти бегом занёс её в спальню и опустил на тёмные простыни. Она откинулась назад, разметав волосы по кровати, и лунный свет залил её тело: такую светлую кожу, просто невероятно гладкую.

Я замер на мгновение, впитывая зрелище. Моя пара. Моя жизнь. Здесь. Со мной.

Потом упал на колени.

Развёл её ноги, сгибая в коленях и прижимая к кровати. Она была открыта передо мной — вся, без остатка. С имитацией крыльев, словно бабочка. И я впился в неё ртом, выпивая нектар.

Лизал. Втягивал в рот её нижние губы, чувствуя, как они пульсируют на языке. Обдавал горячим дыханием промежность, и она выгибалась навстречу. Проникал языком глубоко, так глубоко, как только мог, и она стонала — тихо, сдавленно, умоляюще.

— Адриан... подожди...

Она вцепилась в мои волосы, но не оттолкнула — прижала крепче. Я чувствовал, как её бёдра дрожат, как мышцы сжимаются вокруг моего языка.

Я не стал медлить, мне было мало.

Перевернул её одним движением, ставя на колени. Моя ладонь надавила на поясницу, заставляя прогнуться, открывая передо мной всё — розовое, сжатое, такое запретное.

— Нет... НЕ НАДО!...

Она попыталась закрыться рукой, но я рыкнул — коротко, властно. Лия отступила.

Я опустил голову и лизнул там. Меня разрывало от знания, что ни один мужчина не прикасался к моей паре ранее.

Она вскрикнула — от стыда, от неожиданности, от того, как остро это ощущалось. Я лизал, водил языком по тугим мышцам, проникал внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг меня. Мои пальцы вошли в её киску — два сразу, влажные, скользкие — двигаясь в такт языку.

Она кончила. Внезапно, сильно, сотрясаясь всем телом, с криком, который разорвал тишину комнаты. Её мышцы сжимали мои пальцы, мой язык, и я чувствовал каждую пульсацию, каждый спазм.

Мой зверь довольно урчал, он бы и сам вылизал ее волчицу целиком и полностью.

Я выпрямился.

Член рвался в бой — твёрдый, пульсирующий, готовый взорваться. Я даже не думал о том, чтобы сдерживаться. Не мог.

Я вошёл.

Одним толчком. На всю длину.

Она закричала — от боли, от наслаждения, от того, как тесно и правильно я заполнил её. Я замер, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня.

Ей было больно. Я видел это по тому, как её пальцы вцепились в простыни, как побелели костяшки. Я провёл рукой по её клитору, массируя, успокаивая, снимая напряжение.

— Терпи, — прохрипел я. — Я не могу нежнее.

Я двигался медленно, но входил глубоко — до упора, до самого основания. Каждый толчок отдавался во мне искрой, каждый её вздох — ударом в сердце. Она была такой тугой, такой горячей, такой моей.

Я вышел. Пересилив себя.

Увидел кровь — алую, яркую на бледной коже её бёдер. И такое же яркое кольцо крови на себе.

Подхватил её на руки, усаживая к себе на колени. Она обхватила мою шею, прижимаясь всем телом, её соски касались моей груди, её дыхание смешивалось с моим.

Я поцеловал её.

Жадно, голодно, неистово. Мой язык ворвался в её рот, сплетаясь с её языком, и я чувствовал её вкус — вишню и сливу, смешанный с моим собственным. Я пил её. Не мог насытиться.

Она гладила меня по голове — трепетно, успокаивающе. Я был уверен, она знает, что я сожалею и извиняюсь за резкость. Я хотел бы быть сдержаннее. Хотел, чтобы её первый раз был правильным, медленным, полным заботы.

Но я не мог. Зверь внутри требовал брать, метить, владеть.

Она принимала это. Не боролась. Не плакала. Просто гладила и целовала в ответ.

Я перехватил её. Ладони легли на ягодицы, пальцы впились в мягкую плоть, и я поднял её, заставляя раскрыть ноги и обхватить мою талию. Она повисла на моих предплечьях — лёгкая, почти невесомая.

И я вошёл снова.

На этот раз она не вздрогнула. Только застонала — глубоко, гортанно, и сама потянулась ко мне, целуя, впуская мой язык, обсасывая мою нижнюю губу. Её поцелуи скользнули от уголка губ к мочке уха, она посасывала и покусывала, и от этого у меня темнело в глазах.

Я врезался в неё до упора. Снова и снова. Рвано, сильно. Каждый толчок отдавался в голове глухим рыком, каждый её стон — вспышкой перед глазами.

Она прикусила мою нижнюю губу до крови. И в этот же миг я кончил. Взрыв, ослепительный, сокрушительный, разорвал меня изнутри. Я вливал в неё всё — себя, свою любовь, свою одержимость, своё обещание.

Она сотрясалась в моих руках, сжимаясь вокруг меня, принимая каждую каплю.

Мы замерли. Тяжело дышали. Её лоб прижался к моему, и я чувствовал, как её слёзы смешиваются с моим потом.

— Больше не уходи, — прошептал я. Не приказал. Попросил.

Она поцеловала меня в уголок губ.

— Не отпускай, — ответила так тихо, что я скорее почувствовал, чем услышал.

Я уложил нас на кровать, не выходя из неё. Обнял, прижимая к себе, укрывая от всего мира. Её сердце билось в такт с моим. Её новый запах — вишня и слива — заполнял комнату, смешиваясь с моим.

Луна смотрела в окно, и скорее это мое воображение разыгралось, но в тот момент она улыбалась мне.

Я закрыл глаза.

Это был самый безмятежный сон за всю мою жизнь.

Лия

Я проснулась от того, что меня держали. Стиснули.

Крепко, по-хозяйски, будто боялся, что я растворюсь. Я открыла глаза и сразу уткнулась носом в мужскую грудь.

Адриан.

Он ещё спал, дыхание ровное, тёплое. Моя ладонь лежала у него на спине, нога перекинута через его бедро, волосы рассыпались по подушке.

Мы сплелись так, что я не понимала, где заканчиваюсь я, и начинается он.

И мне это нравилось. Чёрт возьми, безумно нравилось.

Для меня это было безупречное пробуждение. Идеальное.

Я не шевелилась, боялась разбудить. А потом воспоминания прошлой ночи нахлынули — жаркие, липкие, бесстыдные. Я зажмурилась и почувствовала, как горят щёки.

Он видел меня всю. И лизал. Боже…

Стыд обжёг горло, но где-то глубоко в животе разлилась тягучая, сладкая истома. Да, в определенный момент было больно. Да, я не ожидала такого напора, немного не была готова к тому, как грубо он врывался, или как зацеловывал каждый сантиметр.

Но это было... приятно. Очень. До мурашек, до дрожи по всему телу. Так приятно, что я сама тянулась к нему, сама хотела ещё. И, наверное, готова была попросить добавки.

Бессовестная.

Я открыла глаза и уставилась в потолок.

В голову полезли сначала исключительно пошлые мысли. Проснулось ребяческое любопытство, а как это происходит у других, и настырные противные мысли, рисовался Адриан в объятиях другой, до меня.

Я отшвырнула эти думы подальше и переключилась на режим реальной жизни и насущных проблем.

Мама. Университет. Стая, которая шушукалась за спиной. Всё это никуда не делось. Оно ждало за порогом этого тёплого, пахнущего хвоей и им коттеджа.

Я вздохнула.

Пальцы Адриана дрогнули. Медленно, сонно они начали поглаживать моё плечо, спускаясь к локтю, потом к талии. Я почувствовала, как его дыхание изменилось — проснулся.

— Не спишь? — голос хриплый, с ноткой удовольствия.

Я промолчала, только прижалась крепче.

Его губы коснулись моего плеча — легко, почти невесомо. Потом шеи, ниже, у самой ключицы. Я выгнулась, и почувствовала, как он улыбнулся в мою кожу. Ладонь скользнула по бедру, сжимая, поднимаясь выше.

Я откинула голову назад и улыбнулась сама себе.

Пусть весь мир подождёт.

Хотя бы час. Хотя бы этот час я хочу принадлежать только ему.

Я перелезла, устраиваясь сверху, и посмотрела ему в лицо. Сонный, расслабленный, с лёгкой щетиной. Красивый. Мой.

— Доброе утро, — шепнула я и сама потянулась к его губам.

В душ мы зашли вместе, и я сразу пожалела об этом.

Вода была горячей, пар заволок всё вокруг, но это не спасало. Адриан стоял под струями, запрокинув голову, вода стекала по его плечам, груди, животу... Я поймала себя на том, что пялюсь, и снова вспыхнула.

Когда я успела стать такой?

— Ты собираешься мыться или постоим? — его голос низкий, вибрирующий.

Я попыталась закрыть лицо руками и одновременно нырнуть к нему на грудь, лишь бы не видеть этого насмешливого взгляда. Но он мягко отстранил меня, заглядывая в глаза.

— Что такое, милая? Тебе не понравилось?

— Ы-ы... — промычала я в его ключицу.

— Посмотри на меня. Я не понимаю.

Я подняла голову, чувствуя, как горят щёки.

— Мне просто стыдно, — выдохнула я. — Ты видел чересчур много.

Адриан на мгновение замер, а потом улыбнулся — тепло, почти по-мальчишески. Обхватил моё лицо ладонями и прижался лбом к моему лбу.

— Моя девочка. Лучше это произошло со мной, чем мой зверь сорвался. Он бы заставил тебя обернуться, а звериные страсти такие, что я и сам не знаю, как на них реагировать порой.

Я похолодела.

— Что? Что они будут делать?

Он усмехнулся, провёл большим пальцем по моей скуле.

— Узнаешь чуть позже. Теперь, когда ты наладила связь со зверем, у тебя начнутся течки. Жду этого с нетерпением.

— Ах ты! Развратник! — я стукнула его по плечу, но он только рассмеялся.

— Зато ты осмелилась посмотреть мне в глаза, — он перехватил мою руку, прижал к своей груди. — Они у тебя очень красивые. Не прячь их от меня.

Я снова попыталась спрятаться, но он удержал меня за подбородок и поцеловал — смачно, глубоко, так, что колени подогнулись.

Потом сам принялся обмывать мое тело. Его крупные ладони скользили, намыливая и смывая пену, а мое тело выглядело таким миниатюрным, чувствовала себя уязвимой и защищенной одновременно.

Шрамы множились на его теле, я хотела потрогать, прикоснуться к дорожной карте его опасной жизни, тем более что многие полосы появились из-за меня. Но он не позволил.

— В другой раз. Не зацикливайся, это уже не имеет значения.

Я с сожалением вздохнула, но поверила и отпустила руку. Вода остановилась, а пар рванул наружу. Адриан потянул меня наружу, моментально закручивая в огромный махровый халат — его халат, пахнущий им.

И повёл вниз, завтракать.

Он готовил быстро, уверенно, а я хотела бы полюбоваться огромным обнаженным мужским телом, но взгляд сам по себе уплывал в сторону панорамного окна. За стеклом мороз рисовал узоры, солнце поднималось, снег искрился. Красиво. Спокойно.

Позже, сидя за столом, я ковыряла вилкой яичницу. Еда обалденно пахла, но аппетита не было.

— Что происходит в мыслях моей пары? — Адриан поставил передо мной чашку с чаем и сел напротив.

Я вздохнула.

— Всё сложно.

— Объясни. Всё моё время теперь принадлежит тебе. Я готов выслушать.

Я отложила вилку.

— Думаю о маме. Расскажи, что знаешь.

Он кивнул, сделал небольшую паузу.

— Как я тебе и обещал, её обследовали и провели полный курс восстановления. Алексей после разборок со мной не был замечен в грубости. Живут тихо и мирно.

Я выдохнула.

— Так что тебя беспокоит? — спросил он мягко.

Я подняла на него глаза. В них читалась растерянность. Он подался вперёд.

— Как должны относиться родители к детям и наоборот? — голос дрогнул. — Я не появлялась дома чёрт знает сколько. Не звонила, никак не проявлялась. И никто не начал беспокоиться. Есть ли у меня вообще семья? Была ли?

Он не отвёл взгляда.

— Ты правда думаешь, твоя мать не замечала, как к тебе относится Алексей все эти годы? — тихо спросил он. — Лия... Возможно, она всегда выбирала путь наименьшего сопротивления. И от меня, от Альфы, спокойно приняла новость, что я забрал тебя, что ты работаешь на благо клана и находишься под моей защитой. У неё не было поводов волноваться.

Я сглотнула.

— Она вырастила тебя такой доброй, чистой и наивной, — продолжил он, и в его голосе вдруг проступила такая нежность, что у меня защипало в носу. — Я лично очень благодарен ей за такой подарок. И даже рад, что она отпустила тебя так легко.

Я всхлипнула, уставившись в тарелку.

— Я понимаю, о чём ты говоришь. Но это слишком тяжело принять. Для меня она всегда была светом. Я старалась не мешать, не портить их отношения, чтобы маме было лучше. А когда я оказалась в реальной опасности, ещё и от отца, о котором узнала постфактум... — голос сорвался. — Так только тебе и было до меня дело. А если бы я не была твоей истинной?

Адриан поднялся, обошёл стол, и в следующее мгновение я уже сидела у него на коленях.

— Тогда и столько бед не пришлось бы пережить моей храброй волчице. Лучше вини меня во всём.

Я уткнулась ему в шею. Слёзы текли по щекам. Глупо. Уязвимо. Но легче.

— Девочка моя, — шептал он, гладя по спине. — Я с тобой. Мы создадим свою семью. И я позабочусь о тебе.

Я подняла голову, шмыгнула носом.

— А что если бы я так и не познала истинной связи? — спросила тихо.

Он посмотрел на меня серьёзно. Его пальцы легли мне на подбородок, приподнимая лицо.

— Истинность и так слишком редка, — сказал он медленно. — Но ты заставила меня ждать слишком долго, было тяжело, не спорю. Но я ещё во время обучения обороту понимал, что тебе сложно будет наладить связь со зверем. Он у тебя своевольный, с множеством скрытых сторон. И я горжусь тобой, Лия. Ты справилась. И вернулась ко мне.

У меня перехватило дыхание.

— Я резко услышала тебя, — выдохнула я. — Твой зов. А до этого было глухо, ничего. Сейчас мне кажется, что я разделяю твои эмоции, слышу пульсацию твоей крови где-то внутри себя и вижу образы, но это не мои мысли, возможно твои.

Адриан замер, а потом его глаза вспыхнули — тем, первобытным, что всегда пряталось за янтарём.

— У меня это немного иначе, — голос стал ниже. — Я теперь точно знаю, где ты. Кажется, смогу и на карте отметить тебя. Яркие эмоции улавливаю тоже. Но скорее во мне больше инстинктивного. Я еле сдерживаюсь, чтобы не взять тебя прямо здесь и сейчас, к примеру.

Я хихикнула, вытирая мокрые щёки.

— Аха-ха, это даже мило.

Он закатил глаза, но не удержался от улыбки. Потом вздохнул, прижал меня крепче и поцеловал в макушку.

— Давай ещё пару дней побудем только вдвоём, а потом съездим навестить твою маму, — он погладил меня по спине. — И в универе надо отчитаться. Я же за тебя тогда оформил академ, вызвав на практику. Но они явно уже тебя потеряли.

Я поморщилась.

— Универ — это последнее, о чём я хочу сейчас думать. Слишком много неприятных личностей и воспоминаний. Я бы хотела начать обучение заново и в другом месте.

Он в очередной раз улыбнулся, поглаживая моё бедро.

— Ну, раз моя сладкая не торопится, то может, сначала покажешь мне, какая ты можешь быть кругленькая с дурманящим запахом молока?

Я вспыхнула и стукнула его по плечу.

— Н-наглость!

Он заливисто рассмеялся. Я надулась и попыталась встать, но он удержал.

— Куда собралась? Сама же сказала — не отпускать тебя.

Я замерла. И правда. Сказала.

Он поднял меня на руки и вынес на веранду. Сел в глубокое плетёное кресло, усадил меня к себе на колени и крепко обнял, укутывая полой халата.

— Сиди смирно, — пробормотал он мне в макушку. — Раз с аппетитом проблемы, давай подышим свежим воздухом.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с моим. За окнами морозное утро, солнце, снег. Тишина.

И в его объятиях было так спокойно, что я наконец перестала думать. О маме, об универе, о стае, о том, что будет завтра.

Я просто решила быть в моменте. Без ожиданий. Без планов. Только мы, только сейчас.

Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

— Я люблю тебя, — шепнула я.

Он поцеловал меня в висок.

— И я тебя и уже давно.

Лия

Четыре дня пролетели как один сладкий, тягучий сон.

Мы почти не выходили из коттеджа. Мы учились чувствовать друг друга, испытывали границы истинности, нащупывали их.

Я узнавала его запах, его дыхание, его прикосновения. Он учился терпеть мою болтовню за завтраком и то, как я ворую у него из тарелки самое вкусное.

Пару раз гуляли по лесу — оба в облике волков, оба величественные, черные. Я дразнила его, уворачивалась, нападала из-за деревьев. Он терпел. Играл со мной. Смотрел так, что я таяла, как мороженка.

Но утро пятого дня я встретила с чёткой мыслью: пора.

Адриан ещё спал, разметавшись по постели, а я уже сидела на краю, обхватив колени, и смотрела в окно. За стеклом мороз рисовал свои узоры, солнце поднималось, обещая ясный день.

Я потянула его за плечо.

— Адриан. Просыпайся.

Он что-то пробурчал, притягивая меня обратно в объятия.

— Я сказала — вставай, — упёрлась ладонями в его грудь. — Хватит бездельничать. Я готова вернуться в реальность.

Он приоткрыл один глаз, янтарный, сонный, и посмотрел на меня с подозрением.

— Ты уверена?

— Да, — я выпрямилась. — С мамы. И с отчисления из универа.

Он сел, потёр лицо ладонями.

— Как скажешь.

Я помолчала секунду, собираясь с духом.

— И ещё… мы можем переехать?

Он поднял бровь.

— В смысле?

— Ну… — я отвела взгляд. — Не в родовой особняк. Ну и здесь ты, Альфа, жить постоянно не можешь. Давай найдем новое место, где я смогу дышать легко, завести новые знакомства без опоры на прошлое.

Адриан усмехнулся, потянулся и поцеловал меня в висок.

— На нашей территории у меня в каждом городе есть квартира или дом. Выбирай любой. Штаб я перенесу за пару недель.

Я выдохнула. Полегчало.

— Тогда собираемся.

В городок мы ехали с водителем.

Я смотрела в окно на знакомые улицы, и внутри ожило странное предвкушение — будто я вернулась в декорации к фильму, который давно закончился. Всё то же, но не моё.

— Останови здесь, — попросила я, когда машина подъехала к особняку Адриана.

Он посмотрел на меня вопросительно.

— Ты не пойдёшь со мной, — сказала я твёрдо. — Я сама.

Он хотел возразить — я видела, как дёрнулся кадык. Но он сдержался.

— Не задерживайся, — сказал он глухо.

Я кивнула и вышла.

Снег хрустел под ногами. Знакомые тротуары, знакомые дома. Люди оглядывались, провожали взглядами, шептались. Раньше бы я сжалась, ускорила шаг, натянула капюшон.

Но сейчас было плевать. Абсолютно.

Пусть смотрят. Пусть судачат. Мне больше не было до них дела.

Я подошла к своему старому дому. Замерла на мгновение, разглядывая покосившуюся калитку, облупившуюся краску на ставнях. Всё как прежде.

Я постучала.

Дверь открыл Алексей. Посмотрел на меня без удивления — скорее устало. Молча посторонился, пропуская. И сразу скрылся в дальней комнате, там же загудел телевизор.

Я прошла на кухню.

Мама как обычно стояла у плиты, что-то помешивала в кастрюле, громко гремя крышками.

Подойдя сзади, я обняла её.

Она замерла на секунду, а потом резко развернулась. Её руки обхватили моё лицо, тёплые, пахнущие луком и хлебом.

— Лия моя, — выдохнула она. — Моя любимая дочка. Я так волновалась за тебя, так переживала! Почему не объявлялась?

— Была занята с Альфой, — сказала я, чувствуя, как горло сжимается. — Телефон потеряла. Так и жила без связи.

— Ах, Адриан Мора, вот негодник! — она покачала головой, но без злости. — Пообещал следить за тобой, а даже телефон новый не подарил.

Я улыбнулась сквозь слёзы, обняла её крепче, вдыхая родной запах. Потом отстранилась.

— Помощь нужна?

— Потри морковь и порежь лук, — мама кивнула на разделочную доску. — Сделаем обжарку для супа.

Я взяла нож. Работала молча, слушая, как она напевает себе под нос. Всё как раньше. И совсем не так.

— Леечка моя, — начала она осторожно, помешивая в кастрюле. — Мне неловко об этом говорить, но… у нас с Алексеем наладилось, пока тебя не было. И я очень рада тебя видеть, я бы хотела провести с тобой больше времени, но… когда его дома не будет. Ты сможешь зайти завтра?

Я опустила нож.

— Я приехала за оставшимися вещами, мам. И отчислиться из универа. Буду поступать в другом городе. Адриан Мора забирает меня с собой, даёт постоянное место работы.

Мама замерла на секунду, потом улыбнулась — светло, почти облегчённо.

— О! Прекрасно! Замечательная новость, — она засуетилась, доставая тарелку. — Давай я тебя быстренько покормлю супиком и не буду задерживать, девочка моя. А то деканат скоро закроется.

Я поела. Суп был вкусным, это то, что осталось неизменным. Поблагодарила. Забрала одну коробку — только со старыми тетрадями из универа. Всё же лекции были полезные.

Остальное велела выбросить.

Забавно, но мои вещи уже стояли в коробках в сенях. Словно меня подталкивали — скорее освободить территорию, не мешать людям жить их жизнь.

Мама проводила меня до ворот, коротко обняла и помахала на прощанье. Алексей так и не появился.

Я свернула на соседнюю улицу, села на низенькую скамейку под старым клёном, коробку поставила рядом.

И заплакала.

Молча содрогаясь и уткнувшись лицом в колени.

Настолько было жалко себя. Вот, оказывается, каково быть неудобным ребёнком. Я всю жизнь была неудобной — хоть и старалась не напрягать. И самое горькое — осознала это только сейчас.

Внутри стало страшно. А что останется от меня, если и Адриан отвернётся?

Я думала, что обросла бронёй против всех этих людей. Но мама занимала в сердце центральное место слишком долго, чтобы вот так просто это перешагнуть.

Тень накрыла меня сверху.

Я подняла голову, заливаясь слезами, взор помутнел, но я точно знала, кто передо мной. Давно почувствовала его приближение.

Адриан стоял рядом. Смотрел на меня — серьёзно, тревожно. Потом присел на корточки, притянул к себе.

— Мне больно вместе с тобой, — сказал он тихо. — Остановись. Я и так со скрипом отпустил тебя одну.

Я всхлипнула, уткнувшись ему в плечо.

— Ты не виновата, — продолжал он, гладя меня по спине. — Мы не выбираем родителей и семью. Но я уверен, я точно знаю — я тебя выбрал сам. И истинность поэтому и редка, что не каждый осмелится сделать один единственный выбор на всю жизнь. А я сделал. Я выбрал тебя. Такой ранимой. Такой моей. С открытым, доверчивым сердцем.

Я суетливо вытирала слёзы, но они градом падали вниз.

Он взял мои ладони в свои и поцеловал каждую — медленно, бережно, будто запечатывая что-то важное.

Мы сидели так, пока не выплакала все слёзы.

А вместе с опустошением слёзного запаса я отпустила и маму.

Коробку Адриан уговорил оставить у ближайшего дома на растопку. Я сначала возражала, но потом сдалась. Приятно было покидать эти места без балласта.

Вместе мы зашли в универ.

Я чувствовала спиной каждый взгляд. Шёпот. Кто-то замер с открытым ртом. Кто-то дёргал соседа за рукав. Адриан держал меня за руку — крепко, не отпуская. Мы забрали документы молча, без лишних слов. И так же величественно вышли.

Машина ждала у крыльца.

Я села, откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Всё, — сказала я. — Я закончила.

Адриан кивнул водителю.

Я не смотрела в окно. Не спрашивала, куда мы едем. Просто чувствовала его руку на своей, тепло, усталость и облегчение.

Глаза слипались. А я не сопротивлялась.

— Отдыхай, — услышала я его голос будто сквозь толщу воды.

И провалилась.

Очнулась уже в доме — когда он заносил меня через порог. Я не открывала глаз, только прижалась крепче, чувствуя, как пахнет старым деревом, сухими травами и чем-то ещё — спокойным, домашним.

Адриан уложил меня на кровать, бережно, не раздевая. Потом лёг рядом, почти не дыша, чтобы не потревожить.

Я хотела спросить, где мы. Но сил не было.

Сквозь сон я почувствовала его поцелуй в макушку.

И это было самое важное за сегодняшний день — его близость и поддержка.

Лия

На следующее утро я проснулась в одиночестве. По внутренней связи не бежал ток, скорее ощущался озноб, за последние дни мне удалось проследить эту закономерность. Это означало, что Адриана нет рядом.

С его стороны постель уже остыла. Я потянулась, зевнула и села. За окном светлело, а мороз рисовал на стёклах затейливые узоры.

На тумбочке лежала записка. Я потянулась, взяла.

«Я во дворе. Не спеши.»

Я фыркнула. Не спешить — это не про меня. Натянула его халат — огромный, до пят, пахнущий им — сунула ноги в его же тапки и поплелась на кухню.

Пусто. Только остывающий чайник на плите.

Я вышла на крыльцо.

Мороз ущипнул за нос. Снег искрился, воздух был таким чистым, что голова кружилась.

А потом я развернулась и принялась разглядывать дом.

В утреннем свете, он оказался совсем не таким, каким я запомнила его спросонья. Одноэтажный, но раскидистый, с высокими потолками, с окнами, которые выходили на лес со всех сторон. Вокруг — расчищенные дорожки, выложенные камнем. Каждый кусочек лежал так аккуратно, образуя строгий, выверенный орнамент.

Я обошла дом кругом. С одной стороны к стене подступали старые сосны, обещая тень и прохладу летом. С другой — открывался вид на пустырь, за которым угадывались крыши городка. Тихо. Спокойно. Правильно.

Адриан стоял у края расчищенной тропы, в тонком свитере, и смотрел куда-то в лес. Пар вырывался изо рта, но он явно не испытывал дискомфорта. Я уже привыкла, что волчья кровь слишком горячая, и холод ему нипочём.

Я подошла, встала рядом. А потом потянула прогуляться по тропкам.

Какое-то время мы молчали. Только снег поскрипывал под ногами, и где-то дятел заявлял о себе.

— Почему ты выбрал это место? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

— Я привез тебя в самый спокойный город, — сказал негромко. — В черте которого есть большой университет.

Я ждала чего-то ещё, более глубокого.

— Это всё?

Он помолчал.

— Это город, в котором выросла моя мать. Она здесь же и похоронена, — его голос стал чуть тише. — Возможно, я просто хотел, чтобы две дорогие мне женщины были рядом.

Я остановилась. Развернулась к нему. И повисла на шее, прижимаясь всем телом.

— Расскажи мне больше, — шепнула я в плечо.

Он гладил меня по спине — медленно, задумчиво, вырисовывая круги.

— Мама была истинной отца. Они любили друг друга. Я рос радостным, шаловливым ребёнком, — голос его звучал ровно, но я чувствовала, как внутри у него всё сжимается, и слова даются с трудом. — Мама умерла рано. Для всех это было неожиданно. Отец горевал. А Совет решил действовать на опережение — подсунули ему мать Марка. Отец имел колоссальное влияние, и его нестабильность несла вред… и Совету, и клану.

Я молчала, только крепче прижималась.

— За те месяцы, что я провёл без тебя, мы расследовали теорию отравления отца. Пока Кроу не объявился, я даже не рассматривал подобные варианты. А по факту… мать Марка долгое время травила отца. Убивала его зверя.

Я провела ладонью по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью. Он выдохнул, и я поняла, что этот выдох — попытка сбросить груз.

— Я в порядке, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Ничего уже не вернёшь. И Марк… Мы похоронили его тело на семейном кладбище. Так что я тоже рад убраться из того городка.

Он помолчал, а потом хмыкнул — невесело, но и не горестно.

— Я и сам до сих пор не знаю, как ко всему относиться. Возможно, самая большая проблема у нас в паре — мы оба до одури наивны.

Я отстранилась, надула губы и посмотрела ему в глаза.

— Я не считаю это пороком.

Он улыбнулся, той завлекающей и одновременно одобряющей улыбкой, которая, я надеюсь, доступна только мне.

— И я тоже.

Мы продолжили прогулку. Молчали, слушали снег, смотрели, как солнечные блики скользят по стволам сосен. Я перебирала в голове его слова — про мать, про отравление, про Марка. Всё это было таким далёким и таким болезненным одновременно.

— Адриан, — сказала я, когда мы вышли на небольшую полянку. — Я хочу посетить могилу твоей мамы.

Он остановился, повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление или даже благодарность.

— Хм, — протянул он. — Это несложно организовать. Но я бы тогда хотел заехать в цветочный… и испечь яблочные пирожки. Мама их очень любила.

Я кивнула. Мне показалось, что это правильно — не просто прийти с пустыми руками, а принести то, что она любила при жизни.

Обед мы провели на кухне.

Я стояла у плиты, помешивая яблоки с сахаром, а Адриан месил тесто — сосредоточенно, с той серьёзностью, с которой он, наверное, подписывал многомиллионные контракты.

— Ты уверен, что умеешь? — спросила я, глядя, как он ловко раскатывает пласт.

— Я не всегда был Альфой клана, — ответил он, не поднимая головы. — Мама учила.

В его голосе не было грусти — скорее тёплая, щемящая память. Я не стала больше спрашивать.

Молчала, любуясь, как его пальцы ловко защипывают края пирожков. И вдруг вспомнила.

— Знаешь, — сказала я негромко, — я ведь тогда, в столице, так и не испекла тот пирог. Грушевый, с шоколадным коржом.

Адриан поднял голову, вопросительно посмотрел на меня.

— Я нашла рецепт, хотела тебя порадовать, — продолжила я, отодвигая сковороду с яблоками. — В особняке нашлось всё, кроме груш. Пошла на рынок. А потом меня украли.

Он замер. На секунду его пальцы остановились, но он быстро взял себя в руки и снова принялся за тесто.

— И ещё, — я почувствовала, как щёки начинают гореть, — та записка, которую ты мне передал через повариху. Я хотела прочитать её в тишине, чтобы никто не видел. Спрятала в карман комбинезона.

Я говорила, а он молчал, только тесто месил всё быстрее.

— Я так и не прочла её, — выдохнула я.

— Ты не прочла? — переспросил он, нахмурившись.

— Нет. Я думала, это что-то очень личное. Интимное даже. Я хотела прочитать наедине с собой, растянуть удовольствие. А вышло…

Я развела руками.

Адриан молчал несколько секунд. Потом усмехнулся — совсем невесело.

— В записке я просил тебя дождаться меня и не выходить из особняка.

Я замерла. А потом рассмеялась — облегчённо, даже чуть истерично.

— Боже. А я сделала все ровно наоборот. И вообще, вообразила, что там признание любви. Или стихи.

— Стихи? — он поднял бровь.

Я пожала плечами. Какой девушке бы не понравились стихи?

— И знаешь, меня ведь никто не остановил. Я выходила через центральные ворота, мимо охраны. Они просто посмотрели сквозь меня и пропустили.

Адриан нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Я с этим разберусь, но чуть позже, — сказал он жёстко. — Сейчас — пирожки. А потом — к маме.

Я кивнула. Не стала больше ворошить прошлое. Мы вернулись к тесту и яблокам, и тишина вернулась к изначальному состоянию — домашнему спокойствию.

Пирожки получились румяными, пышными, пахли корицей и детством. Я поймала себя на том, что хочу отщипнуть кусочек ещё до того, как они остынут, но сдержалась.

Адриан сложил их в плетёную корзину, накрыл льняным полотенцем.

— Поехали, — сказал он.

Кладбище находилось на холме, за аллеей со старыми липами.

Мы шли медленно, я держала его под руку. Адриан нёс корзину на предплечье и цветы — скромный букет из белых хризантем, которые, по его словам, мать любила больше всего.

Могила была простой, без помпезности. Обычная каменная плита, имя, даты. И тишина — такая плотная, что, казалось, её можно потрогать.

Адриан опустился на колени, положил цветы, достал пирожки и аккуратно выложил их на край надгробия.

— Здравствуй, мама, — сказал он тихо. — Я привёл её. Ту, о которую ты мне пророчила.

Я замерла. Адриан не рассказывал мне ничего подобного.

— Когда мне было семнадцать, — продолжил он, не глядя на меня, — она сказала: «Ты встретишь девочку с запахом лесных фиалок. Не спугни её. Жди, сколько понадобится».

Он повернул голову, посмотрел на меня — и в его глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— И поэтому я смиренно ждал.

Я опустилась рядом с ним на колени, взяла его руку и сжала.

Мы сидели так долго. Снег тихо падал на наши плечи, на камень, на уже остывшие пирожки. Где-то вдалеке лаяла собака, ветер качал голые ветки лип.

Я смотрела на могилу женщины, которую никогда не знала, но которая подарила мне самого важного человека в жизни.

— Спасибо, — прошептала я едва слышно.

Адриан крепче сжал мою ладонь.

Мы ушли, когда солнце уже клонилось к закату. Оглянувшись, я заметила, как тени от деревьев легли на снег, укрывая могилу, будто одеялом.

Дома я долго отогревала замёрзшие пальцы чаем с малиной. Адриан сидел напротив, смотрел на меня и молчал. Но его молчание было громче любых слов.

В тот вечер я поняла, что мы не просто два сломленных человека, которые нашли друг друга. Мы были теми, кто научился ждать, прощать и беречь.

И это, наверное, было важнее любой истинности.

Адриан

Утром я отправил Лию в университет.

— Сегодня день открытых дверей, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Посмотри программы, познакомься с преподавателями. Тебе выбирать.

Она смотрела на меня с подозрением — слишком легко я её отпускал.

— А ты?

— Дела, — ответил я. — Скучные, стайные. Тебе будет неинтересно.

Она не поверила, но кивнула. Поцеловала меня в щёку и вышла. Охрана — двое моих самых надёжных волков — последовала за ней.

Я подождал, пока хлопнет дверь, и достал телефон.

— Сэм, собирай всех, кто стоял на смене в день похищения Лии. Всех, до единого. Через час в офисе.

— Понял, — ответил он без лишних вопросов.

Они стояли передо мной шеренгой — десять оборотней. Кто-то бледнел, кто-то сжимал кулаки, кто-то смотрел в пол. Они знали, зачем их вызвали.

Я не стал тратить время на слова.

Ударил силой — не физически, ментально. Моя воля врезалась в их сознание, ломая щиты. Кто-то охнул, кто-то пошатнулся, но никто не упал. Они клялись мне в верности, и клятва открывала их мысли настежь.

Образы хлынули потоком.

Они видели Лию. Видели, как она выходит через центральные ворота. Видели, как она притормозила, ожидая реакции. И… ничего. Они просто выпустили её, ведь я не отдавал приказа задержать. Просто тупая, беспечная уверенность, что она скоро вернётся. Что ничего не случится.

Я выдохнул. Не от облегчения — скорее от усталости.

— Свободны, — сказал я. — Сегодня вы мне больше не нужны.

Они разошлись молча, боясь поднять глаза.

Осталась только кухарка.

Та самая, что передала Лие записку. Та, что клялась в верности моему отцу, а потом мне. Я смотрел на неё, и она смотрела на меня — спокойно, даже с вызовом.

— Ты сказала, что Лия прочла записку при тебе, — начал я. — Но она не читала. Говорит, что спрятала в карман и не доставала.

Женщина молчала.

— Ошиблась? — спросил я тихо. — Или память подвела от страха?

Она не ответила. Только сжала губы.

Я не стал ждать. Ударил силой — и провалился в её мысли.

Там было темно. Липко. Она служила моему отцу — и она же помогала травить его. Годами, по чуть-чуть, чтобы никто не заметил. А после должна была избавиться от меня. И от любой, кто сможет от меня зачать.

Ненависть. Голая, неприкрытая, такая мрачная, что меня захлестнуло тошнотой. Она ненавидела нас — всех Мора. За что — я не понял. Да и не хотел.

Я вынырнул из её сознания, чувствуя, как дрожат руки.

— Сэм, — позвал я. — Отвези её в Совет. Это дело об измене. Пусть назначают наказание.

— Казнь? — тихо спросил он.

Я кивнул. Слов не было.

Женщину увели. Я остался один в комнате, где ещё пахло её злобой. И понял, что не могу вернуться к Лии таким. Прикоснувшись к этой мерзости, я чувствовал себя вымазанным. Грязным. Недостойным её чистоты.

— Я в храм. Побуду там до вечера, — объявил другу, когда он вернулся.

Он посмотрел на меня с пониманием.

— Резко же ты, — сказал он негромко. — Что ты там увидел?

Я промолчал. А Сэм не стал допытываться.

— Кстати, — добавил он, — браслет я нашёл. После внезапного оборота так и валялся в ошметках ткани у особняка в столице. Лежит в сейфе, в твоем новом кабинете.

Я кивнул. Браслет Вечности. Это хорошо, но потом.

Сейчас — только очищение.

Храм стоял в горах, в облаках. Я поднимался пешком, снег хрустел под ногами, ветер кусал лицо. Но я почти не чувствовал холода — только ту грязь, что въелась под кожу.

Служители встретили молча, проводили к купели.

Ледяная вода обожгла, выбила воздух из лёгких. Я погрузился с головой и сидел там, пока лёгкие не начали рваться от нехватки кислорода.

Вынырнул. Прочитал молитву — ту, древнюю, что знал с детства. Слова шли сами, без усилий. Потом снова погружение. И снова.

Потом была медитация. Я сидел на каменном полу, скрестив ноги, и смотрел в пустоту. Мысли уходили, оставалось только дыхание. Только холод. Только пустота.

Сэма я отправил домой еще в офисе, сказал, что доберусь до храма пешком, а обратно волком.

Он не спорил.

Когда солнце уже клонилось к закату, ко мне подошёл служитель — старый, с седой бородой, с глазами, которые видели слишком много.

— Благодарю за подаяния, Альфа, — сказал он тихо. — Не нужно ли помочь в чём-то?

Я помолчал.

— Нужно. Хочу провести ритуал единения. С браслетом Вечности.

Старик замер. В его глазах мелькнул страх — настоящий, неподдельный.

— Альфа, — сказал он осторожно, — Вы знаете, что это испытание не для всех? Только очень сильные волки выдерживают его. Желание быть верным только друг другу должно быть глубинным, искренним. Иначе…

— Я знаю, — перебил я. — Я настаиваю.

Он посмотрел на меня. Долго, потом кивнул.

— Как скажете.

Он ушёл готовить очередную купель. А я в последний раз помолился и вышел из храма.

Оборот дался легко — шерсть встала дыбом, тело наполнилось силой. Я проскочил череду ступеней и побежал вниз, по лесу, к дому, к ней.

Волк внутри урчал от предвкушения.

Я бежал быстро, почти на пределе, но не сбавляя темпа. Ветки хлестали по морде, снег летел из-под лап. И чем ближе я подбирался к дому, тем сильнее чувствовал её — запах вишни и сливы, такой родной, такой правильный.

А потом она выбежала навстречу.

Волчица. Чёрная, изящная, с глазами, которые светились золотом в сумерках. Хвост вилял, уши прижаты, и вся она — само ожидание, сама радость.

Я замер. Не успел среагировать.

Она с разбегу врезалась мне в бок, опрокинула в снег, и мы покатились — два чёрных кома, смех и рык, тепло и холод. Она лизнула меня в нос, потом в мохнатую щёку, потом снова в нос.

Я зарычал — не зло, а скорее от избытка. От того, что после всей этой грязи, после предательства, после ледяной воды и молитв — она здесь. Со мной.

Волчица прижалась ко мне, ткнулась мордой в шею, и я почувствовал, как внутри отпускает.

Грязь смылась там, в храме. А здесь и сейчас я чистый и готов принимать весь её свет.

Я лизнул её в ответ.

И мы побежали домой — вместе. Две тени, два чёрных волка, два сердца, которые наконец-то бились в унисон.

Адриан

Утром Сэм заехал на минуту — ещё раз проговорить детали вечера.

— Браслет в сейфе, — доложил он, протягивая ключ.

— Я помню, ты уже отчитывался, — ответил я, забирая ключ.

— В храме все готовятся с самого утра, свечи им завез, у них не хватало, — доложил он, протягивая ключ.

— Отлично. Благодарю, Сэм.

Он хлопнул меня по плечу, усмехнулся и уехал. Я остался один, сжимая в ладони холодный металл.

Браслет лежал в бархатном футляре — тонкий, почти невесомый, с крошечным вкраплением илллюма в центре. Камень мерцал серебром, будто дышал. Я смотрел на него и вспоминал: тогда, в столице, я хотел надеть его на её руку в заповеднике, на священной горе. Не успел. Украли. А потом была такая круговерть, что я и думать забыл о браслете. Сэм выручил, как всегда.

Шесть лет я ждал. Ещё четыре месяца — после её побега. И вот теперь — финальный штрих.

Я написал Лие: «Оденься тепло. Сегодня вечером я забираю тебя на свидание. Ни о чём не спрашивай».

Ответ пришёл через минуту: «Ты пугаешь меня. Мне точно понравится?»

Я усмехнулся. «Это будет лучшее свидание в твоей жизни. Обещаю».

Она вышла на крыльцо в простой белой куртке, с распущенными волосами под вязанной повязкой и любопытством в глазах. Я подал руку, помог сесть в машину. А сам сел за руль.

— Ты сегодня странный, — сказала она, когда мы выехали за город. — Напряжённый. Точно все хорошо?

— Даже слишком, — ответил я, не глядя на неё. — И настроение отличное. Но я слегка волнуюсь.

Она замолчала, только положила ладонь на мою руку и сжала. Крепко. Я почувствовал, как её тепло разливается по венам, и моментально стало легче.

Мы поднимались в гору. Дорога петляла, снег вдоль обочин искрился в свете фар, а впереди, на вершине, уже мерцали огни храма.

— Мы едем в храм? — удивилась Лия. — Зачем?

— Увидишь.

Я остановил машину на смотровой площадке. Внизу расстилался город — огни, снег, тишина. Луна висела огромным диском, освещая всё вокруг призрачным светом.

— Выходи, моя дорогая, — сказал я.

Мы стояли на краю обрыва, и я смотрел на неё — на её глаза, в которых отражались звёзды, на её губы, которые она прикусила от волнения. Я взял её за руки.

— Лия, — сказал я, и голос мой сорвался. Я сделал вдох, собрался. — Лия, я люблю тебя. Я любил тебя шесть лет, когда ты даже не догадывалась, я был для тебя посторонним. Я ждал, пока ты повзрослеешь, пока поймёшь, пока сама захочешь быть со мной. Я не давил, не требовал, не принуждал. Я просто ждал.

У неё заблестели глаза.

— Сегодня я хочу попросить тебя о большем, чем просто быть моей парой. Я хочу, чтобы ты прошла со мной ритуал единения. С браслетом Вечности.

Она замерла.

— Это высшая форма брака у оборотней, — продолжал я. — Клятвы закрепляются на ментальном и физическом уровнях. После ритуала твой запах буду чувствовать только я. А мой — только ты. Мы не сможем соединиться ни с кем другим. Даже… даже после смерти партнёра.

Она смотрела на меня, не дыша.

— Я знаю, что это серьёзный шаг, — сказал я. — Знаю, что ты можешь испугаться. Но я не хочу больше ждать ни дня. Лия, ты выйдешь за меня? Пройдёшь со мной этот ритуал?

Она молчала секунду, две, три. А потом бросилась мне на шею, обхватила руками, прижалась всем телом.

— Да, — прошептала она. — Да, да, да. Я согласна.

Я обнял её, чувствуя, как дрожит моё сердце. И повёл в храм.

Служитель ждал у входа. Внутри горели сотни свечей — они стояли на полу, на алтаре, на каменных выступах. Лепестки роз покрывали дорожку к центру, где была приготовлена купель с водой, в которой плавали те же лепестки. Воздух пах ладаном, цветами и чем-то древним, почти забытым.

— Это всё ты? — спросила Лия, оглядываясь. — Ты всё это организовал?

— Я хотел, чтобы ты запомнила этот вечер навсегда, — ответил я.

Служитель провёл нас за ширму. Для Лии было приготовлено белое одеяние — простое, струящееся, из тонкой ткани. Для меня — такое же, но тёмное. Мы переоделись молча, каждый со своей стороны.

Когда она вышла, у меня перехватило дыхание. Платье струилось по её фигуре, волосы рассыпались по плечам, глаза блестели. Она была прекрасна. Она была такой моей.

— Иди сюда, — позвал я.

Мы подошли к купели. Служитель подал мне чашу с водой. Я опустил руки в тёплую воду, потом взял её руки и начал омывать — медленно, бережно, каждую ладонь, каждый палец. Потом опустился на колени и омыл её ступни. Она ахнула, но не остановила.

— Теперь ты, — сказал я, вставая.

Она повторила — робко, неумело, но так трогательно, что у меня защипало в глазах. Её пальцы скользили по моим рукам, по ногам, и каждое прикосновение отдавалось в сердце.

Потом мы встали в центр круга из свечей. Служитель начал читать древние слова — те самые, что я слышал в детстве, но тогда они не значили для меня ничего. Сейчас каждое слово врезалось в сознание, запечатываясь там навеки.

Он спросил нас о согласии. Мы ответили — я твёрдо, она тихо, но также твёрдо.

— Клянёшься ли ты, Адриан, быть верным Лии до конца дней своих, даже когда дни сочтутся, и Луна призовёт тебя в свои чертоги?

— Клянусь.

— Клянёшься ли ты, Лия, быть верной Адриану до конца дней своих, даже когда дни сочтутся, и Луна призовёт тебя в свои чертоги?

— Клянусь.

Я достал браслет. Тонкая цепочка блеснула в свете свечей, камень илллюма вспыхнул — будто отозвался на наши слова.

— Прими дар Вечности, — сказал служитель.

Я надел браслет на её запястье. Металл коснулся кожи — и в следующее мгновение цепочка дрогнула, обвилась вокруг руки, стала тоньше, прозрачнее, а потом просто… исчезла. Слилась с кожей. Осталась только крошечная золотая искра илллюма, которая пульсировала в такт её сердцу.

Она ахнула, потрогала запястье.

— Я чувствую его, — прошептала она. — Он тёплый.

— Это клятва, — сказал я. — Она теперь внутри тебя.

В этот момент свечи вокруг нас вспыхнули ярче. Пламя взметнулось вверх, отделяя нас от всего мира, и я почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Тело начало меняться — не по моей воле, а по воле ритуала.

Оборот принудительный. Болезненный. Но быстрый.

Мы обернулись волками одновременно.

Я стоял на четырёх лапах, и она стояла напротив — чёрная, изящная, с золотыми глазами. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал её запах так остро, как никогда раньше. Он пронизывал меня насквозь, становился частью меня.

Она завыла — высоко, чисто, радостно. Я подхватил. Наши голоса слились, разнеслись по горам, и где-то внизу, в городе, другие волки замерли, прислушиваясь.

А потом мы ринулись наружу.

Мы бежали по лесу — две тени, два чёрных ветра. Она уворачивалась, я настигал. Она дразнила, я терпел. Игра длилась часами, мы пересекли несколько хребтов, спустились в долину, поднялись снова. Луна вела нас, снег искрился под лапами, а в груди горел огонь — чистый, первобытный, неутолимый.

Но к концу этой дикой погони я почувствовал, как силы иссякают. Не только мои — её тоже. Мы бежали всё медленнее, дыхание сбивалось, а внизу живота нарастал жар, требовательный, нестерпимый. Ритуал заканчивался — и начиналось то, ради чего он и задуман.

Мы примчались домой на последнем дыхании. Обернулись одновременно, у порога, и я увидел, как её трясёт.

— Лия? — я подхватил её, чувствуя, как её кожа горит огнём. — Лия, что с тобой?

Она не отвечала, только дрожала, прижимаясь ко мне. Её дыхание стало частым, поверхностным, глаза затуманились. Я занёс её в спальню, уложил на кровать, начал обтирать влажными полотенцами, но жар не спадал. Она была горячей, как печь, и каждый раз, когда я проводил тканью по её телу, она выгибалась и тихо стонала.

— Адриан, — прошептала она, когда я уже всерьёз обдумывал вызвать бригаду врачей. — Мне поможет только ты.

Она потянула меня за руку, притягивая ближе. Её пальцы вцепились в мою рубашку, и я почувствовал, как её запах ударил в нос — сладкий, терпкий, пьянящий. Он усилился в сотню раз, застилая разум, превращая мысли в один сплошной позыв. Всё, что было до — ожидание, боль, чистота — сгорело в этом огне.

Я не стал бороться.

Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает меня, как мышцы сжимаются, как она выгибается навстречу. Она была горячей, влажной, невероятно ладной. Каждый толчок отдавался в голове искрой, каждый её стон — вспышкой перед глазами. Я целовал её плечи, шею, губы, вдыхал её запах, и он становился только сильнее, пьянил, лишал воли.

— Не останавливайся, — прошептала она, и я не мог ей отказать.

Мы не замечали времени. Дни сменяли друг друга, а мы оставались в постели — ели, спали, любили. Снова и снова. Её запах пропитал всё вокруг — простыни, стены, воздух. Снаружи, за дверями, даже самые смелые оборотни обходили наш дом стороной, боясь приблизиться. Этот запах говорил им: «Здесь идёт священный ритуал единения. Не мешай».

На седьмой день она проснулась с улыбкой на губах.

— Привет, — прошептала охрипшим голосом.

— Привет, — ответил я.

Мы лежали, переплетённые, уставшие, счастливые. За окном вставало солнце, снег искрился, а на её запястье пульсировала золотая искра — знак того, что отныне мы принадлежим только друг другу.

Навсегда.

Лия

Окончательно мы очнулись от пьянящего влечения друг к другу лишь на восьмой день.

Не сразу, не резко — как будто кто-то медленно убавлял громкость зова, возвращая нас к реальности. Сначала голод — зверский, нестерпимый, такой, что желудок сводило спазмами. Потом осознание, что мы оба голые, от нас разит так, что даже мне самой стало неловко. Я зарылась лицом в подушку и застонала.

— Ты как? — раздался хриплый, сонный голос Адриана.

— Жить можно, — пробормотала я. — Есть. Мыться, а потом сгореть от стыда.

Он усмехнулся, потянулся, и я почувствовала, как его рука скользнула по моей спине.

— Стыд оставили ещё в прошлой жизни, задолго до ритуала. А вот еда, единственный мой стимул сейчас.

Он поднялся, натянул домашние штаны и ушёл на кухню. Я слышала, как он гремит посудой, как звонит кому-то и заказывает еду — много, очень много. Потом вернулся со стаканом в руках.

— Пей. Потом в душ.

Я послушно выпила, чувствуя, как вода растекается по пересохшему горлу. И мы отправились в душ вместе — долго стояли под горячими струями, прижимаясь друг к другу, не говоря ни слова. Он мыл меня, я — его. Медленно, бережно, будто заново знакомясь с каждым сантиметром кожи.

— Я люблю тебя, — сказала я ему в грудь.

— Знаю и благодарю за эту любовь, — ответил он.

И я чувствовала это — по нашим каналам связи, которые теперь пульсировали так ярко, что у меня буквально кружилась голова.

Когда еда приехала, мы набросились на неё как звери. Я съела две тарелки супа, потом третью, потом ещё мяса, и салат напоследок. Адриан смотрел на меня с лёгким ужасом и одновременно с облегчением.

— Ты ешь за троих, — заметил он.

— Я голодная! — огрызнулась, не отрываясь от тарелки.

Он рассмеялся в голос, так смачно, запрокинув голову. Я замерла, глядя на него, и сердце моё сжалось от любви и умиления. Он был красивым всегда. Но сейчас — смеющийся, расслабленный, без вечной маски Альфы — он был самым прекрасным мужчиной на свете.

— Наелась? — спросил он, когда я отодвинула очередную пустую тарелку.

— Почти.

— Хорошо. Потому что нам нужно поговорить.

Он взял меня за руку, повёл в гостиную, усадил на диван. Сам сел напротив и сжал мои ладони в своих.

— Лия, — начал он серьёзно. — Пора возвращаться. В реальность.

Я кивнула. Знала, что этот день настанет.

— Я должен представить тебя Совету. Как свою пару. Как жену. Ты теперь неотъемлемая часть верхушки клана, и они должны это признать.

У меня внутри всё сжалось. Я ожидала подобного. Но одно дело ожидать, другое проживать. Мне стало страшно, холодок пополз склизкой змеюкой по спине.

— Они будут шептаться, — сказала я тихо. — Про чёрную волчицу. Про проклятие. Про то, что я приношу беду.

— Пусть шепчутся, — ответил он жёстко. — Я заставлю их замолчать. Тем более, что ты уже не несешь разрушения, нет всполохов.

Я посмотрела в его глаза. В них не было сомнений. Только уверенность.

— Хорошо, — сказала я. — Я попробую. Ради тебя.

Он поцеловал меня в лоб, и мы начали собираться в город, нужно было основательно затариться пафосной одеждой и не только.

Поездка по магазинам заняла полдня.

Мы начали с техники. Я выбрала ноутбук — тонкий, лёгкий, серебристый, и телефон — такой же. Адриан хотел купить самые дорогие модели, но я упёрлась.

— Мне не нужен корпус с гравировкой, — сказала я. — Мне нужен рабочий инструмент.

— Ты будешь моей ассистенткой, — напомнил он. — У тебя должно быть все самое лучшее.

— Вот пусть он и будет лучшим по начинке, а не по внешнему виду.

Он вздохнул, но согласился. Продавец, наблюдавший за нашей перепалкой, улыбался и молча упаковывал покупки.

Потом мы пошли за одеждой.

Я никогда не любила шопинг. Раньше я покупала вещи на распродажах, хватала первое попавшееся, лишь бы было тепло и не вызывающе. Но с Адрианом всё оказалось иначе. Он водил меня по магазинам, заставлял мерить, советовался, спорил.

— Это тебе идёт, — говорил он, глядя, как я верчусь перед зеркалом в тёплом свитере.

— Ты говоришь так почти про каждую вещь, — смущалась я.

— Разве я виновен? Ты чертовки красива, но самый мой любимый наряд — когда ты голенькая ходишь по нашему дому. Вот сосредоточие чистого удовольствия.

Я закатывала глаза, но внутри разливалось тепло. Мы купили несколько пар джинсов, тёплые свитера, пальто, шапки, шарфы. Адриан настоял на ботильонах на низком ходу — «чтобы обувь не натирала». И на домашних тапках — пушистых, белых, таких девчачьих.

— Это издевательство! — утверждала я, глядя на них.

— Такова моя забота, — ответил он невозмутимо.

Потом мы заехали в салон вечерних платьев.

Оно висело на манекене у входа — тёмное, как ночь, с переливами, которые напоминали северное сияние. Адриан увидел его раньше меня, подошёл, провёл пальцем по ткани.

— Это, — сказал он продавщице.

Я ахнула.

— Адриан, это слишком… слишком роскошно для меня.

— Примерь.

Я скрылась за ширмой, натягивая на себя шёлк. Платье струилось по телу, облегало, подчёркивало каждую линию. Сверху — полупрозрачная накидка в пол, с широкими рукавами, которая делала меня похожей то ли на принцессу, то ли на колдунью.

Я вышла. Адриан молчал. Смотрел, не отрываясь. По нашей внутренней связи хлынуло такое горячее, осязаемое восхищение, что я и сама поверила в свою неотразимость. Я чувствовала, как его сердце забилось чаще, как перехватило дыхание, как пальцы сжались в кулаки.

— Ну как? — спросила я, позируя перед зеркалом. — Не слишком?

— Ты самая красивая женщина, которую я видел, — сказал он охрипшим голосом. — Иди ко мне.

Я подошла. Он обнял меня, прижимая плотнее дрожащими руками.

— Я горжусь своей женой, — прошептал он мне в волосы. — Отхватил такую красавицу.

Я принялась расцеловывать его щеки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Слёзы счастья.

Подготовка к приёму заняла четыре дня.

Мы решили провести его в особняке — не в родовом, а в нашем новом доме. Адриан лично всё проверял: зал для приёмов, столы, освещение. Он носился по дому как ураган, отдавал распоряжения, спорил с кейтерингом, ругался с флористами. Я наблюдала за этим с превеликим удовольствием, посмеиваясь.

— Ты похож на генерала перед битвой, — сказала я.

— Это она и есть, — ответил он серьёзно.

Приглашения рассылали вместе. Я сидела за новеньким ноутбуком, печатала приглашения, а он диктовал имена.

— Альфа северных территорий — обязательно. Бета восточных — тоже. Старейшины Совета…

— Их много, — заметила я.

— Их семеро. Все должны засвидетельствовать наш союз.

Я печатала, проверяла, пересылала. И вдруг поймала себя на мысли, что мне это нравится. Чувствовать себя нужной, полезной. Быть частью чего-то большого — его жизни, наших дел.

— Ты будешь снова моей ассистенткой, — сказал он, когда мы закончили. — Как раньше.

— Я думала, теперь мы на другом уровне и служебный роман остался позади, — я поиграла бровями, дразня.

— А может у меня определённый фетиш на малышек-ассистенток, мы еще даже не опробовали крепость нового стола в офисе, — усмехнулся он.

А я растерялась, он сейчас серьёзно?

— Развратник!

— Только с тобой.

Я закатила глаза, но внутри всё пело.

Приём начался в семь вечера.

Машины подъезжали одна за другой — чёрные, блестящие, с наглухо тонированными стёклами. Гости выходили, поправляли галстуки, одёргивали платья. В зале звенели бокалы, шелестели ткани, пахло духами и дорогим алкоголем.

Я стояла рядом с Адрианом, в своём тёмном платье, и чувствовала, как дрожат колени.

— Не бойся, — шепнул он. — Я рядом.

Он не отпускал меня ни на шаг. Рука на талии, пальцы сжаты — и я знала, что это не контроль, а защита. Его тепло разливалось по моему телу, успокаивая, придавая сил.

В зале шептались. Я слышала обрывки фраз — оборотни не умеют шептаться тихо.

— …говорят, она чёрная…

— Легендарное проклятие…

— …как Альфа допустил?..

— Сильная, но опасная…

— Я слышал, она убила Марка…

Я сжимала челюсти, стараясь не обращать внимания. Но по каналу связи чувствовала, как Адриан звереет. Его зрачки расширились, ноздри раздувались — он еле сдерживался.

— Не сейчас, — прошептала я.

Он выдохнул, взял себя в руки.

Потом взял меня за руку и вывел в центр зала.

— Сегодня я собрал вас, чтобы представить свою пару, — сказал он, и его голос разнёсся по залу, заставляя всех замолчать. — Лию Мора. Мою жену. Мою истинную.

Тишина стала плотной, как стена.

— Я знаю, что вы в курсе легенды, — продолжил он. — О чёрной волчице, о проклятии, о расплате. Но вы не знаете главного.

Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза, и я почувствовала, как его любовь захлёстывает меня, как волна.

— Лия прошла полное единение со зверем. Она познала и свет, и тьму, и обрела силу, которой не было в наших землях веками. Она — не проклятие. Она — благословение. И пока она со мной, наш клан станет непобедимым.

В зале замерли. Побледнели, перестали дышать, а самые впечатлительные смотрели на меня с ужасом и благоговением одновременно.

А мне было смешно. Они такие поверхностные. Эмоции слишком очевидны, а запах страха даже возбуждал. В этот момент я сменила роль, теперь жертвы — они, а я смотрю на них с позиции хищника.

По каналу связи я ощущала его торжество — и моё собственное облегчение. Мы справились.

Вечер тянулся долго.

Гости подходили, жали руку Адриану, делали мне неуклюжие комплименты. Я кивала, улыбалась, старалась выглядеть вежливой. Но батарейка садилась, усталость накрывала плотным одеялом.

— Ваше платье прекрасно, — сказала мне жена одного старейшины, с трудом скрывая зависть.

— Благодарю, — ответила я.

— Говорят, вы убили Марка, — добавила она тихо, почти шёпотом.

— Марка убил его отец, — ответила я ровно. — Я всего лишь защищалась.

Она отшатнулась, и я поняла, что сплетни разойдутся ещё быстрее, как верховой пожар в сухом лесу. Но мне было всё равно.

Я чувствовала его руку на своей талии, его тепло, его поддержку. И этого было достаточно.

Выпроводив последнего, я скинула туфли, выдохнула и потянулась к молнии на платье.

— Не надо, — сказал Адриан, перехватывая мои руки.

— Адриан, я устала, — простонала я. — Это платье прекрасно, но оно душит меня.

— Можешь потерпеть немного?

Он подхватил меня, унёс в кабинет и усадил на край своего письменного стола. Я охнула от непредсказуемости его решений. Он стоял между моих ног, смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах горело то, что я уже научилась узнавать.

— Помнишь, — сказал он тихо, — однажды в моём кабинете мы так и не дошли до удовольствия?

Я вспомнила. Ту ночь в особняке, когда я пришла к нему в короткой сорочке, а он прижал меня к столу, и всё закончилось ничем, потому что я испугалась.

— Тогда я боялась, — прошептала я.

— А теперь?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

Он поднял край моего платья — медленно, дразня, оглаживая бёдра, сжимая пальцами ягодицы. Я выгнулась, чувствуя, как его дыхание становится тяжелее.

— А теперь я хочу тебя, — сказала я.

Он отодвинул тонкую ткань трусиков в сторону и вошёл резко, одним движением. Я вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, как расслабляюще это ощущалось. Его пальцы впились в мои бёдра, притягивая ближе, и он двигался — глубоко, сильно, не давая опомниться.

— Ты моя, — рычал он. — Моя жена. Моя истинная. Моя.

Я обхватила его ногами, прижимая к себе, целовала его шею, плечи, губы. Он стонал — тихо, сдавленно, и по нашей связи хлестала такая жаркая волна, что у меня темнело в глазах.

— Не останавливайся, — прошептала я. — Пожалуйста.

Мы кончили одновременно — я с криком, он с рыком, впившись пальцами в столешницу. Я чувствовала, как он пульсирует внутри меня, как его тело дрожит от напряжения, как его сердце бьётся в такт с моим.

Потом он убрал волосы с моего лица, поцеловал в лоб.

— Ты справилась сегодня, — сказал он. — Я горжусь тобой.

Я улыбнулась, прижимаясь к нему. Платье было безнадёжно помято, макияж размазан, волосы растрёпаны. Но я чувствовала себя прекрасной. Самой прекрасной в мире.

Потому что он был рядом.

Весь следующий день мы просидели дома.

Я разбирала покупки, настраивала ноутбук, переписывалась с Сэмом по рабочим вопросам, утрясая график Адриана на следующую неделю. Муж сидел за своим столом, читал отчёты, подписывал документы.

Иногда я ловила на себе его взгляд — и мы улыбались друг другу. Я заливалась красным, почему его взгляд до сих пор так смущал?

Благодать. Самое точное и ёмкое описание моего состояния.

Я наконец-то вернулась домой. Не в особняк, не в коттедж, не в родительский дом, где меня терпели. А в настоящий дом, где меня любили.

Я была просто Лией. Его Лией. И этого было достаточно.

Лия

Первые дни после приёма слились в один спокойный, размеренный поток.

Я вставала вместе с Адрианом, пила кофе, пока он готовил завтрак, потом мы расходились по своим делам. Он — в кабинет, к документам и звонкам. Я — в соседнюю комнату, которую мы переделали под мой рабочий уголок. В офис мы выбирались крайне редко, мы были довольно продуктивны и в нашем доме.

Ноутбук, принтер, папки с бумагами — всё как раньше, но теперь по-настоящему. Я была его ассистенткой. Не фиктивно, не для прикрытия. Реально.

Я отвечала на письма, систематизировала отчёты, напоминала о встречах. Адриан диктовал, я печатала. Иногда мы спорили о формулировках, иногда я находила ошибки в расчётах, и он смотрел на меня с таким уважением, что у меня внутри всё переворачивалось.

— Ты очень способная, — сказал он однажды.

— А раньше думал, что я только красивая? — прищурилась я.

— Я знал, что ты красивая, — поправился он. — А оказалось, что ещё и умная, и ответственная, и дотошная, в самом хорошем смысле.

— Дотошная?

— Ты нашла ошибку в расчётах, которую мои беты пропустили.

Я пожала плечами, но внутри всё ликовало. Оказалось, что быть нужной — катастрофически важно для меня.

Между делами я просматривала буклеты.

Они лежали на краю стола — цветные, глянцевые, с фотографиями улыбающихся студентов и преподавателей. Я захватила их в университете в день открытых дверей, волонтёр сунул их мне в руки со словами «посмотри, не торопись».

И я временами неспеша, даже бесцельно, перелистывала страницу за страницей, на двадцатый раз прочитывая описания программ.

Бизнес-школа — нет. Слишком много цифр, сплошная гонка. Я видела, как Адриан живёт этим бизнесом, и понимала — не моё. Я не хочу просыпаться с мыслью о контрактах и сделках.

Филология — интересно, но зачем? Читать книги я могу и так.

Дизайн — я не умею рисовать, и определённо от дальтоника что-то во мне есть, мы с мамой раньше никогда не сходились в определении цвета, то что у меня было зелёным, у неё жёлтым.

А потом я наткнулась на программу педагогического факультета. «Дошкольное образование». Я замерла, глядя на картинку: воспитательница с детьми, они лепят из пластилина, смеются.

Внутри что-то ёкнуло.

Я представила себя на её месте. Маленькие, доверчивые, они смотрят на тебя снизу вверх, верят каждому слову. Ты можешь сделать их день счастливым — просто прочитав сказку или поиграв в мяч.

Я закрыла буклет, отложила в сторону. Потом снова взяла. И положила в сумку.

Вечером, когда мы сидели на террасе и пили чай, я сказала:

— Адриан, я хочу учиться на воспитателя.

Он поднял бровь.

— В садике работать? С детьми?

— Да, — я заговорила быстрее, боясь, что передумаю, или он начнёт отговаривать. — Я понимаю, что в мире элиты это не престижно, не приносит огромных денег, но... я хочу. Я хочу помогать маленьким, возиться с ними, радоваться их успехам. Бизнес не цепляет меня, не интересует. Я понимаю в цифрах, но радости нет, а восьмичасовой рабочий день тянется, словно в эти восемь часов запихнули все шестнадцать. А дети — они простые. Честные. С ними я смогу быть собой.

Адриан молчал. Смотрел на меня, крутил в руках кружку.

— А ты думала о психологии? — спросил он наконец.

Я замерла.

— О чём?

— О детской психологии, — он поставил кружку на стол, повернулся ко мне. — Лия, я понимаю, откуда эта боль. Ты хочешь дать другим детям то, чего недополучила сама. И это прекрасно. Но воспитатель — это про игры, про режим, про быт. А психолог — про душу. Ты сможешь помогать не просто присматривать, а реально решать проблемы. Ты сама прошла через многое. Ты поймёшь их, как никто другой.

Я смотрела на него, и внутри что-то переворачивалось. Менялся угол зрения. Он был прав. Как всегда.

— И потом, — добавил он, усмехнувшись, — ты и свою проблему проработаешь заодно. Учиться на психолога — это же ещё и самотерапия.

Я фыркнула.

— Ты сейчас шутишь?

— Немного. Но в целом — серьёзно.

Я замолчала, обдумывая. Психология. Детская психология. Помогать тем, кто потерялся, кто боится, кто не понимает, или кого не понимают. Я слишком хорошо была знакома с этим чувством. Я жила в нём годами.

— Хорошо, — сказала я. — Я подумаю.

На следующий день я поехала в университет.

Он располагался на окраине города — новенький, светлый, с большими окнами и аккуратными дорожками. Студенты сновали туда-сюда с папками и ноутбуками, смеялись, спорили. И я ощутила себя взрослой, немного старой для всего этого. Последние месяцы заставили повзрослеть и наивность, которая летала в воздухе, была так очевидна и чужда.

Деканат раскинулся на втором этаже. Я постучала, вошла.

— Здравствуйте, я по поводу поступления.

Мне повезло — заведующая отделением, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами и усталой улыбкой, приняла меня сразу.

— Какое направление вас интересует?

— Детская психология, — сказала я, и внутри всё сжалось. Слова прозвучали твёрдо, уверенно.

Она зарылась в бумаги, что-то проверила в компьютере, подняла голову.

— У вас уже есть высшее образование? Неоконченное?

— Я училась на бизнес-факультете, но не закончила. Взяла академический отпуск.

— По семейным обстоятельствам?

— Да.

Она кивнула, что-то отметила.

— Хорошая новость: пройденные дисциплины по бизнесу перекроют почти всю академическую разницу с психологией на первом курсе и частично на втором. Профильных предметов у вас пока не было, они начнутся только с третьего курса. Так что вы можете восстановиться на второй семестр первого курса.

У меня отлегло от сердца. Не придётся начинать с нуля.

— А что для этого нужно?

— Заявление, копия паспорта, аттестат, справка из вашего предыдущего вуза. И желание учиться, — она улыбнулась. — С желанием у вас, я вижу, всё в порядке.

Я выдохнула.

— Спасибо. Можно сегодня же привезти документы.

Она протянула мне список, кивнув утвердительно, и я вышла из деканата с лёгкостью в груди.

Домой я мчалась на всех парах.

Документы лежали в старой папке в спальне — Адриан перевёз их ещё тогда давно, когда выкрал меня в коттедж. Нашла быстро, проверила всё трижды, сунула в сумку.

Вернулась в университет через час.

Заведующая уже ждала, приняла бумаги, поставила печати.

— Вы восстановлены, — сказала она, протягивая мне зачётку и студенческий билет. — Занятия начинаются на следующей неделе. Расписание я вам скину на почту.

Я сжимала зачётку в руках и чувствовала себя первоклашкой, которая только что получила свой первый учебник.

Выйдя из университета, я свернула в кондитерскую на углу.

Витрина ломилась от пирожных, эклеров, тортов. Я выбрала небольшой бисквитный с фруктами и ягодами, утопающими в пышном креме — Адриан точно выест все фрукты. Продавщица упаковала коробку, перевязала ленточкой.

Я достала телефон и набрала его.

— Привет, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит от радости. — Не засиживайся в офисе. У меня хорошие новости.

— Может заскочишь в офис, расскажешь с пылу с жару? — спросил он игриво.

— Неа, вот приедешь домой и узнаешь.

Он вздохнул, но я слышала в его дыхании улыбку.

— Буду через час.

Сумрак быстро опустился на лесную часть, а мы разбавляли его огнём в мангале, решив пожарить стейки на террасе.

Снег уже начал таять, воздух пах сыростью и приближающейся весной. Адриан контролировал прожарку, переворачивал мясо, а я накрывала на стол — тарелки, приборы, бокалы.

— Ну, рассказывай, — сказал он, когда мы сели.

Я разлила чай — пряный, с корицей и апельсином, поставила торт в центр стола.

— Я восстановилась, — сказала я. — На второй семестр первого курса. Детская психология.

Он поднял бокал.

— За тебя. За твой новый путь.

Мы чокнулись, и я отпила чай.

— Мне там всё понравилось, — затараторила я. — Люди в деканате такие милые, заведующая — добрая, студенты приветливые. Никто не смотрит косо, не шепчется. Я даже зачётку получила, смотри.

Я достала из сумки красную книжечку, протянула ему. Он полистал, хмыкнул.

— Фотография ужасная.

— Там фотографировали на вебку!

— Ты на ней похожа на испуганного хомячка.

Я стукнула его по плечу, но он рассмеялся, и я тоже.

— Я так рада, — сказала я, глядя на огонь в гриле. — Ты даже не представляешь. После всего этого ада — нормальная жизнь. Учёба, работа, планы. Я чувствую себя… такой живой.

— Ты всегда была очень активна и продуктивна, — сказал он. — Просто некоторые не давали тебе расправить крылышки.

Я хотела ответить, но вдруг живот скрутило.

Резко, сильно, так, что перехватило дыхание.

— Лия? — Адриан напрягся.

— Сейчас, — выдавила я и бросилась в дом.

Я успела добежать до гостевого туалета. Меня вывернуло — всё, что съела за ужин, вышло наружу. Я стояла на коленях перед унитазом, чувствуя, как дрожат руки.

— Лия? — он стоял за дверью. — Я войду?

— Не надо, — прошептала я. — Всё нормально.

— Не нормально. Пусти меня.

Я открыла. Он вошёл и помог мне подняться, передал стакан с водой. Я умылась, прополоскала рот.

— Еда была свежая, — сказал я, глядя на себя в зеркало. — И торт на вкус был отличным. Может, из-за жирного?

Адриан молчал. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с таким выражением, что я напряглась.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— У тебя на лице весь мыслительный процесс прослеживается, говори.

Он отвернулся, но я видела — он прячет улыбку. По нашей связи хлестала такая волна радости, такая яркая, что у меня закружилась голова.

— Адриан, — сказала я тихо. — Что происходит?

Он повернулся ко мне, взял за плечи.

— Лия, — сказал он, и его голос дрожал. — Неужели ты не поняла?

Я замерла.

Поняла. Не сразу, не мгновенно. Но вдруг всё встало на свои места.

— Нет, — прошептала я. — Не может быть.

— Ещё как, — он улыбался — широко, по-детски, от уха до уха. — Было бы странно, если бы после ритуала и недельного гона с течкой ты осталась бы без подарочка. Какой я после такого промаха был бы Альфа?

У меня потекли слёзы. Такой коктейль эмоций бушевал во мне. И чувства Адриана, и мои собственные ожидания, которые столкнулись с реальностью.

— Я буду учиться, — сказала я сквозь слёзы. — Я уже подала документы. Мне очень понравился этот город, этот университет, люди в деканате. Я не хочу снова всё бросать.

— Кто тебя принуждает отчисляться? — он взял моё лицо в ладони. — Ходи, учись. Я буду тебя отпускать, подменять с ребёнком. Мы справимся.

Я всхлипнула.

— Я даже не могу сообразить, когда должны быть роды…

— Узнаем, — сказал он спокойно. — Завтра поедем к врачу, всё проверим. А сейчас — расслабься.

Он погладил меня по голове, чмокнул в щёку.

— Пойдём вместе в ванную, моя сладкая булочка.

Я шмыгнула носом.

— Я не булочка.

— А кто ты?

Я подняла на него глаза, всё ещё мокрые.

— Я солнышко.

Он засмеялся, притянул меня к себе.

— Моё солнышко, пойдём погреем твои лучики.

Он утащил меня в ванную, посадил на край, сам включил воду. Потом встал за спиной, начал растирать мне спину — медленно, бережно, разминая затекшие мышцы. Я закрыла глаза, чувствуя, как уходит напряжение.

— Ты справишься, — сказал он. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю.

— Я просто боюсь.

— Чего?

— Всего. Что не смогу совмещать, что устану, что буду плохой матерью…

— Ты будешь прекрасной матерью, — перебил он. — Потому что ты знаешь, что такое любовь. И ты умеешь её давать.

Я промолчала, только прижалась к нему спиной.

Потом он выключил воду, и мы вместе погрузились, нежась, а вода тем временем уносила тревоги.

Закончив водные процедуры, он укутал меня в халат и повёл в спальню. Уложил в кровать и поцеловал в лоб.

— Я сейчас, — сказал он. — Приберу на террасе и приду.

Я хотела сказать, что подожду, но глаза закрылись сами собой.

Сквозь сон я почувствовала, как он вернулся, лёг рядом, осторожно притянул к себе.

— Спи, — прошептал он. — Завтра будет новый день.

Я вздохнула и провалилась в темноту, унося с собой тепло его рук и странную, пугающую, прекрасную мысль о том, что внутри меня теперь растёт новая жизнь.

Которую создали мы.

Адриан

Телефон зазвонил в середине рабочего совещания.

Я взглянул на экран — Лия. Обычно она не звонила, когда я был в офисе, только писала сообщения. Я поднял руку, заставляя бет замолчать, и принял вызов.

— Адриан, — её голос был спокойным. Даже слишком. Словно она боялась сказать что-то вслух. — Приезжай за мной.

Я напрягся.

— Что случилось?

Она молчала секунду. Потом выдохнула — и в этом выдохе было что-то такое, от чего моё сердце пропустило удар.

— Мне кажется, что я рожаю.

Я вскочил, не помня себя.

— В смысле «кажется»? У тебя схватки? Воды?

— А-а-ааа… — донеслось из трубки. Не крик, скорее стон. Потом она задышала часто-часто, и я узнал это дыхание — так она дышала на курсах для беременных, когда мы учились справляться с болью. — Адриан, воды отошли. Прямо здесь, в холле университета.

— Ничего не делай, не двигайся, — рявкнул я, хватая ключи. — Я еду.

Я вылетел из кабинета, на ходу отдавая распоряжения Сэму разобраться со всем без меня, и уже в машине набрал номер охраны.

— Она в холле, — сказал я, без приветствий. — Что происходит?

— Мы не подходим, Альфа, — ответил старший. — Госпожа сказала не приближаться. Ждём вас.

Я стиснул руль. Летел по городу, игнорируя светофоры, рискуя всем. Внутри меня разрывался страх и благоговение. Она рожает. Нашего ребёнка. Через несколько часов я стану отцом.

Машина встала у крыльца университета, и я выскочил раньше, чем двигатель затих.

Она стояла, облокотившись на подоконник широченного окна в холле, бледная, сжимая рюкзак. Охрана стояла в отдалении, отсекая любопытные взгляды. Я подбежал, упал на колени, взял её лицо в ладони.

— Лия. Смотри на меня. Всё будет хорошо.

Она послушалась — и в её глазах была боль, но не паника. Только доверие.

— Я знаю, — прошептала она. — Но мне страшно.

Я поцеловал её в лоб, помог подняться и опереться на меня, повёл к выходу осторожно, как стеклянный сосуд. Мы шли к машине, медленно, маленькими шажками. Я держал её за руку, чувствуя, как она сжимает мою ладонь и напрягается во время очередной схватки.

— Всё, — шептал я. — Всё хорошо, я здесь, мы справимся.

Для кого были эти слова, я и сам не знаю. Скорее даже для меня, ведь во мне паники было больше. Я уложил её на заднее сиденье, сам сел за руль. До больницы было пятнадцать минут. Целых пятнадцать минут.

— Не гони, — сказала она тихо. — Мы успеем.

Я кивнул, но скорость не сбавил.

В больнице нас уже ждали.

Мы договорились с врачом заранее, ещё месяц назад, оплатили отдельную палату. Главный перинатальный центр города, лучшие специалисты. Я не хотел рисковать.

Лию уложили на каталку, обернули вокруг живота какую-то ленту с датчиками. Я шёл рядом, держал за руку.

— Я буду с тобой, — сказал я, когда медсёстры начали готовить её к родам.

— Нет, — ответила она твёрдо.

Я замер.

— Что значит «нет»?

— Адриан, — она посмотрела мне в глаза, и я увидел в них не каприз, а мольбу. — Если ты будешь рядом, я утону в жалости к себе. Я буду смотреть на тебя и думать, какая я несчастная, как мне больно, как тяжело. Я не смогу собраться. А без тебя… без тебя мне придётся собраться и сделать это.

Я хотел возразить. Хотел сказать, что ни за что не оставлю её, что буду рядом, что готов успокаивать и подбадривать. Но я видел её глаза. Она не просила — она умоляла.

— Хорошо, — сказал я глухо. — Я буду в коридоре.

Она кивнула, и медсёстры увезли её в родовую.

Дверь закрылась.

Я остался один.

Следующие шесть часов стали самыми долгими в моей жизни.

Я ходил по коридору туда-обратно. Сначала медленно, потом быстрее. Сёстры шарахались, врачи обходили стороной. Я не обращал на них внимания.

Я слышал её.

Стены не могли заглушить её голос. Она кричала — негромко, сдержанно, но я слышал каждую ноту. Я чувствовал её дыхание по нашей связи, ощущал боль, которая разрывала её, и замирание сердца во время схваток.

Несколько раз я почти решился выломать эту чёртову дверь, что разделяла нас. Но каждый раз останавливался.

Она просила. Она сказала, что справится. И я верил ей.

В какой-то момент я прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза.

Начал молиться Луне, но не закончил…

Потому что из-за двери донёсся звук.

Тонкий, писклявый, отчаянный крик.

Я замер. Сердце остановилось.

Мой ребёнок.

Мой ребёнок кричал. Он требовал, дышал, жил.

Я не помнил, как открылись двери. Как ко мне вышла медсестра, что она сказала. Она взяла меня за локоть и потянула внутрь.

Я шёл как во сне.

Палата была светлой, пахло кровью и стерильностью, но сквозь этот запах пробивался другой — сладкий, тёплый, невероятно родной.

Лия лежала на кровати, раскрасневшаяся, мокрая от пота, с тёмными кругами под глазами. Но счастливая, такая расслабленная.

На её груди лежал маленький свёрток.

Я подошёл ближе, и мир перестал существовать.

Он был крошечным. Красным, сморщенным, с кулачками, сжатыми у лица. Тёмный пушок на голове — в меня.

Он причмокивал губами, искал грудь.

— У нас мальчик, — сказала Лия тихо.

Мы решили не узнавать пол, хотели узнать на родах.

— Мальчик, — повторил я, как эхо.

Я протянул руку, осторожно, боясь. Большим пальцем провёл по его плечику, высвободившемуся из большеватой распашонки — крошечному, бархатистому, тёплому.

Настоящий. Мой. Наш.

Он был таким маленьким, что помещался на предплечье. Но в нём уже чувствовалась сила — не физическая, а какая-то глубинная, родовая.

Я наклонился, поцеловал Лию в губы. Она пахла всем сразу, слишком много врачей сновало вокруг, но новый, терпкий запах выбивался — я запомнил его, как материнский.

— Спасибо, — прошептал я. — Ты подарила мне вторую жизнь.

Она улыбнулась и устало прикрыла глаза.

— Мы ещё не выбрали имя, — сказала она.

— Выберем, — ответил я. — У нас есть время.

Медсёстры суетились вокруг, прибирались. Я стоял и смотрел на них — на свою жену и сына — и не мог наглядеться.

Он зевнул. Крошечный, беззвучный зевок, и я почувствовал, как у самого защипало в носу.

Нам дали два часа.

Два часа, которые я запомню на всю жизнь. Я сидел на краю кровати, держал Лию за руку, смотрел, как сын спит на её груди, прижимается к ней, ища тепло.

Потом медсестра подошла и мягко сказала:

— Альфа, вам пора. Мамочке нужно отдохнуть.

Я не хотел уходить. Я готов был сидеть здесь вечность.

— Иди, — прошептала Лия. — Мы никуда не денемся. Завтра приедешь.

Я поцеловал её в лоб, потом сына — в макушку. Он пах нами, чем-то невыразимо родным.

— Я люблю вас, — сказал я.

— И мы тебя, — ответила она.

Я вышел в коридор и прислонился к стене.

В отделении было тихо. Только где-то вдалеке плакал другой ребёнок, и сёстры переговаривались шёпотом.

Я достал телефон, набрал Сэма.

— Сын, — сказал я. — У меня сын.

— Поздравляю, Альфа, — ответил он. — Я уже знаю. Охрана доложила.

Я кивнул, повесил трубку.

Дома было пусто. Я прошёл в спальню, лёг на её половину, уткнулся лицом в подушку, пахнущую ею.

И закрыл глаза.

Перед внутренним взором всё ещё стоял он — маленький, красный, с кулачками у лица. Мой сын. Наша кровь. Подтверждение того, что мы есть, что мы были, что мы будем.

Я улыбнулся и провалился в сон без сновидений.

Конец