1.0
Старец Силуан
Было двенадцать часов дня.
Борис Кумбарович, скромный сотрудник московского журнала «Литература и жизнь», ехал на службу в самом приятном расположении духа. Дело было в том, что неделю назад появился-таки в апрельском номере его многострадальный материал под названием «Золото партии», где речь шла о сокровищах Патриаршей ризницы, бесследно исчезнувших вскоре после революции, в восемнадцатом году.
На всякий посторонний взгляд материал был так себе, очередная журналистская утка, основанная на домыслах и предположениях, но, вновь и вновь перечитывая его, Кумбарович всякий раз находил в нем бесспорные и несомненные достоинства.
Главный пункт, которым гордился Кумбарович, заключался в том, что он наконец публично поквитался с давним своим врагом и оппонентом, знатоком московских древностей Львом Голодным. Лев Голодный во всех своих работах утверждал, что исчезнувшие сокровища Патриаршей ризницы безвозвратно потеряны и давно уже находятся за пределами России. Кумбаровичу же удалось случайно раскопать кой-какие косвенные факты, говорящие совершенно об обратном.
Журнальчик со своей статьей Кумбарович вот уже целую неделю возил с собой и постоянно перечитывал в метро, стараясь держать его так, чтобы и сидящим рядом с ним людям было удобно разглядывать фотографию автора.
Сегодня в этом смысле день выдался не особенно удачным. Как ни подсовывал им статью Кумбарович, как ни соблазнял, попутчики его в раскрытый журнал так и не заглянули.
В вагоне, несмотря на полуденное время, была пропасть народу. Кумбарович оторвал взгляд от своей статьи и обнаружил над собою женщину со скорбным усталым лицом и с сумками в обеих руках. Он тотчас подхватился, уступая сиденье, с трудом втиснул свои упитанные бока в ряд стоящих пассажиров.
Плотный, крепко сбитый мужчина средних лет решительно пролез между ним и женщиной и с достоинством уселся на освободившееся место. Кумбарович почувствовал себя скверно и, испытывая глухое раздражение, стал критически сверху вниз разглядывать незнакомца. Тот производил самое неприятное впечатление. Чуть свернутый на сторону нос, очевидно, переломанный в пьяной драке, петлистые уши без мочек, стоящие как у рыси, темные очки, угрюмые складки, спускающиеся по бокам рта. Но еще неприятнее было то, что одежда незнакомца выдавала в нем чужака. Люди в такой одежде не ездят в метро, а ездят они в «мерседесах» на желтых кожаных сиденьях, поминутно откликаясь на звонки по мобильному телефону, приказывая и диктуя. Кумбарович, готовивший язвительную реплику о людской невоспитанности, решил все-таки благоразумно прикусить язык и стерпеть обиду.
Приближалась станция «Киевская», вагон зашевелился. Поезд остановился, и толпа подалась к дверям.
Через полминуты вагон с воем несся по тоннелю и был теперь почти пуст. Размышляя об этой странной выходке теории вероятностей, Кумбарович опустился на сидение рядом с незнакомцем и снова открыл журнал на заветной странице.
Обычный человек раздражается, когда обнаруживает вдруг, что чей-то посторонний глаз рыскает по странице книги, которую он читает. Кумбарович же, напротив, почувствовав, что взгляд незнакомца упал на его сочинение, незаметно повернул журнал, чтобы тому было поудобнее. Это заинтересованное читательское внимание отчасти сгладило то первое неприятное впечатление, произведенное незнакомцем на Кумбаровича. «А он вовсе не так глуп, — подумал Кумбарович. — Отнюдь не глуп». Неожиданно незнакомец склонился к его уху и проскандировал громко, силясь перекричать грохот поезда:
— Где можно приобрести этот журнал?
Кумбарович почувствовал себя польщенным.
— К сожалению, журнал элитарный и в свободной продаже его почти не бывает, — прокричал Кумбарович в ответ, постучал ногтем по своей фотографии и повернулся лицом так, чтобы собеседник мог его узнать.
— Продайте! — решительно предложил собеседник, сунул два пальца в нагрудный карман пиджака и протянул Кумбаровичу сложенную пополам зеленую купюру.
«Пятьдесят долларов!» — ужаснулся Кумбарович, машинально принимая предложенные деньги. Следовало бы по всем правилам хорошего тона вежливо отказаться, но беда заключалась в том, что Кумбарович был, во-первых, беден, а во-вторых, жаден. «А в-третьих, я его вижу в первый и последний раз!» — успокоил он себя.
— У меня нет сдачи, — промямлил Кумбарович, ощупывая новенькую банкноту на предмет подлинности и больше всего опасаясь в настоящий миг того, что сумасбродный миллионер вдруг опомнится и передумает.
— Не тревожьтесь об этом, — заявил незнакомец, взял с колен Кумбаровича журнал и, не взглянув на фотографию, перелистнул страницу, затем еще одну, определяя размер статьи. Глаза его хищно прищурились.
«Э-эх, черт подери! — мысленно выругался Кумбарович. — Вернет сейчас…»
— Ах ты, елы-палы! Чуть свою станцию не проехал, — находчиво выкрикнул Кумбарович, подхватил свой потрепанный портфель и выскочил в отворившуюся дверь вагона, унося в потной ладони неожиданную добычу.
Если бы Борис Кумбарович был повнимательнее и сообразил, какую ценность на самом деле представляет его небольшая статейка именно для Ильи Артамоновича Филимонова, он ни за что не стал бы так поспешно ретироваться с жалкими пятьюдесятью долларами, а, пожалуй, задержался бы в вагоне и поторговался с незнакомцем, крепко поторговался. Запросто мог бы выручить долларов эдак двести-триста, а то и больше.
Впрочем, с другой стороны, если бы знал он, с каким страшным человеком свела его судьба, ни за что не вошел бы в этот вагон, а переждал бы два-три поезда, прежде чем продолжить свой путь. А то и вовсе поднялся бы наверх и поехал на троллейбусе, спрятав свой злополучный журнальчик в самом сокровенном отделении портфеля.
Вечером того же дня в неприметном особнячке, обнесенном глухим бетонным забором и расположенном в глубине Измайловского парка, произошло нечто вроде небольшой читательской конференции. Обсуждалась именно статья Бориса Кумбаровича «Золото партии». Нельзя было назвать это обсуждение бурным и оживленным, ибо присутствовало на нем всего только три человека.
Илья Филимонов, еще в метро бегло и жадно ознакомившись со статьей, войдя в рабочий кабинет, приказал охраннику никого к себе не впускать, сел за стол и стал перечитывать, теперь уже более внимательно и критически, кое-что отчеркивая карандашом и ставя на полях галочки и восклицательные знаки. Во время чтения несколько раз в одних и тех же местах удовлетворенно прищелкивал пальцами, потирал руки и качал головой. Затем встал и принялся в задумчивости расхаживать по кабинету. Снова вернулся к столу, склонился над раскрытым журналом и не совсем уверенно сказал вслух:
— Кажется, перспектива есть, — и добавил голосом твердым и решительным: — Да! Есть!
Усмехнулся, вспомнив, какими окольными путями привел его случай на эту встречу в метро. Надо же было судьбе так устроить, чтобы машина сломалась в двух шагах от входа в метро и он, подняв уже руку, чтобы остановить такси, вдруг отчего-то передумал и стал спускаться вниз вместе с обычным народом. Но ведь надо же было еще сесть в нужный вагон и именно в ту минуту, когда там находился этот баран со своей статьей!
Но и это ничего бы не значило, если бы буквально накануне телохранитель Клещ не рассказал ему в сауне историю, над которой в ту минуту Филимонов только добродушно посмеялся. Теперь же эта история и журнальная статья сошлись вдруг, как две половинки магнита, разлом к разлому, и сцепились в единое целое.
— Есть перспектива, — Филимонов выглянул из кабинета, поманил к себе Клеща. — Вот что, — сказал он озабоченно, — тут дело намечается. Связанное с эмвэдэшными архивами. Ты вызвони-ка к вечеру подполковника Гармазу. Часам эдак к шести.
— В шесть у нас с «чехами» стрелка, — напомнил Клещ. — По поводу авторынка.
— С «чехами» отбой, — равнодушно сказал Филимонов. — Перенеси на другой день.
Тень удивления промелькнула на лице Клеща, он открыл было рот, чтобы возразить, но, взглянув на Филимонова, покорно кивнул головой и вышел из кабинета.
Ровно в шесть часов вечера в дверь осторожно и вежливо поскреблись, и вслед за тем в кабинет заглянула озабоченная красная рожа Гармазы:
— Можно, Илья Артамонович?
— А, Семеныч! — откликнулся Филимонов. — Входи, входи. Как всегда, точен по-военному.
— Честь имею, — весело отозвался коренастый, плотный Гармаза. — Милицейская, так сказать, привычка, Илья Артамонович. Протокол. «Прибыл-убыл, заступил-сдал».
— Молодец, — похвалил Филимонов. — Входи, не торчи в проходе.
— Что за срочные дела, Илья Артамонович? — продолжал Гармаза, задом протискиваясь в кабинет и затворяя за собою дверь. — Я уж в баньку собрался, веничек, можно сказать, распарил. А тут мне этот ваш тип звонит и, как всегда, толком ничего… Э-эк… — осекся он, заметив наконец сидящего в углу этого самого «типа».
Клещ сидел в кабинете Филимонова, уйдя с плечами в мягкое глубокое кресло, и не мигая с ненавистью глядел на паясничающего Гармазу. Был Клещ худ и жилист, высушен вялотекущим туберкулезом да тюремным чифирем, лицом темен и неприветлив. Много хлебнул он обид от органов, а потому, хоть и понимал необходимость сотрудничества с ними на современном историческом этапе, все-таки скрыть свои эмоции никак не мог. Тем же отвечал ему и Гармаза, а потому, войдя в кабинет и увидев там своего недруга, после этого больше ни разу на него не взглянул и обращался исключительно к Филимонову.
— Куда мне сесть, Илья Артамонович? — оглядываясь, спросил Гармаза.
— Под нарами твое место, — мрачно отозвался Клещ.
— Ты помолчал бы хотя бы в присутствии… — огрызнулся Гармаза. — Вы бы, Илья Артамонович, приказали ему помолчать.
— Сам молчи, Барсук! — вскинулся Клещ.
— Оставь, — приказал Филимонов, и Клещ, скрипнув зубами, отвалился к спинке кресла.
Гармаза, обиженно сопя, сел в такое же кресло у противоположной стены. Повисло короткое молчание.
— Друзья мои, — переводя взгляд с одного на другого, начал Филимонов. — Дело, ради которого я свел вас здесь, дело особого рода. Оно сильно отличается от наших обыденных дел и поначалу может вызвать с вашей стороны недоверие. Впрочем, мы не сразу приступим к обсуждению. Я хочу, Клещ, чтобы ты повторил нам свою ленинградскую историю. Про старуху, которую вы замучили с Тхорем.
— Я ж рассказывал уже, — проворчал Клещ.
— А ты повтори, — приказал Филимонов. — В общих чертах. Я хочу, чтобы и Семен Семенович внимательно послушал.
— Да история-то больно стремная, — вздохнул Клещ, которому страсть не хотелось унижать себя рассказом в присутствии Гармазы. — Ну вы же помните все, что тут лишние базары… Короче, полоса у меня была. Мотался по чердакам и вокзалам, сдаваться уже хотел. Встал как-то утром, пошел в отделение. Возьмите, мол, сил моих нет. В тюрьму хочу!
— Грех уныния, — заметил Филимонов, усаживаясь за стол.
— Грех не грех, а пришел я в ментовку. Так и так, говорю, сдаюсь. Мусор дежурный глянул на меня. А я в телогрейке, с похмелюги, тот еще видок. Ты, говорит, посиди во дворике и заходи через два часа, когда рабочий день начнется. Ну вышел я на улицу, а у них там парикмахерская через дорогу, как раз напротив отделения, окна в окна. Свет такой уютный из парикмахерской. Походил я этак минут пять, а потом думаю: да что мне терять теперь? Все равно же сдаваться.
По мере повествования Клещ все более вдохновлялся. Забыл уже о присутствии Гармазы, речь его приобрела живые оттенки.
— Перешел я улицу, глянул в витрину. А там кресла эти, столики… И, братцы мои, одеколон на одном столике, тройной, почти полный флакон. Обернулся я на отделение, прикинул расстояние. Пока, думаю, добегут, успею выжрать. Поднял шкворень с земли и по витрине — дзынь!.. Кто из прохожих шел по улице, все врассыпную. Я, значит, сквозь витрину эту вхожу и прямо к пузырю. А ящик у столика выдвинут, там мелочь рассыпана. Много мелочи. Сгреб я ее, оглянулся — ментовка не реагирует. Сгреб в простынку машинки ихние, парфюмерию и с узелком этим обратно в витрину вышел. И пошел себе спокойным шагом и с чистой совестью…
— Это питерские раздолбаи, — хмуро отреагировал Гармаза. — У нас бы живо его.
— Хорошо, Клещ, — сказал Филимонов. — Это все хорошо и живописно, но давай ближе к делу. Про старуху, которую вы безжалостно загубили.
— Да мы ее бережно пытали, кто ж мог подумать… Короче, на вокзале встретил я Тхоря. Выпили с ним культурно, побазарили. Он мне и рассказал про старуху. Муж ее, говорит, в блокаду продовольствием заведовал, снабженец. Неужели, говорит, не прилипло к рукам? Сам, мол, рассуди — мужа загребли после войны, в лагерях сгинул. Но ведь прикопал же где-то добришко. Тогда, в блокаду, за кусок хлеба люди бриллианты фамильные готовы были отдать. А все снабженцы — они ведь по жизни всегда барыги. И старуха эта что-то уж слишком нищая, всю жизнь в своей коммуналке на овсянке да на сухарях просидела. Очень, мол, подозрительная психология. Жадная и бережливая, стало быть, старуха. Короче, вышли мы на эту старуху. Из коммуналки этой все съехали как раз, одна она там оставалась. Удобно. Часа три мы ее пытали. Тхорь в основном, у него это профессионально было поставлено. Рожа у Тхоря подходящая, страшная рожа, царство ему небесное.
Клещ вздохнул, зажег сигарету и глубоко затянулся.
— M-да. Ничего, короче, старуха эта нам не выдала. И проводом придушивали, и утюжком жгли, и ножницами портняжными перед носом щелкали. Кремень. «Не знаю ничего! Пенсия тридцать рублей…» — и точка. Я Тхорю мигаю, дескать, в самом деле пустая старуха. Он мне кивает: да, мол, сам понимаю. Дело-то в том, что мужа ее в сорок девятом среди ночи взяли чекисты. Вполне возможно, что ничего он ей не успел шепнуть. Да и шлепнули его, видать, сразу. Отвязали мы старуху от стула, воды дали. Она сидит, глазами лупает, мычит. Мы попрощались вежливо, извинились — и к дверям. Но тут Тхорь призадумался и говорит, мол, давай-ка все-таки поищем. Половицы вскроем. Все равно, мол, дом под снос. Нашли топорик, гвоздодер, ломанули доски. И вот тут-то пришла старухина смерть. Как вытащили мы из-под пола мешок да высыпали перед ней груду денег! Она рот разевает, пальцами горло себе дерет, хрипит: «А я всю жизнь свою… Загубил!.. Сухари. Нищая, нищая!.. Подлец!..» Одним словом, повалилась на пол, прямо на эту груду денег, и затихла. Пена изо рта. Труп, короче. Ну мы с Тхорем еще пошарили в квартире и ушли ни с чем.
— А деньги? — спросил Гармаза, напряженно слушавший рассказ.
— А деньги — фуфло, — устало сказал Клещ. — Сталинские еще деньги.
На некоторое время в кабинете воцарилось молчание.
Гармаза вытирал платком выступивший на лбу пот, Клещ закурил новую сигарету, Филимонов лениво перелистывал журнал.
— Хорошая история, — сказал он наконец, поднимая глаза. — Какое же у нее продолжение?
— Какое там продолжение, — угрюмо отозвался Клещ. — Тхоря прирезали в Тамбове через год, вот и все продолжение.
— Ну что же, — голос Филимонова звучал бодро и энергично. — Перейдем теперь ко второму пункту повестки дня. Обсуждение статьи некоего Кумбаровича в журнале «Литература и жизнь». Журнал элитный, малотиражный. Между прочим, один из самых дорогих журналов — пятьдесят баксов экземпляр.
— Да ну? — не поверил Гармаза.
— Истинно так, уважаемый Семен Семеныч, — подтвердил Филимонов. — Но журнал стоит этих денег, поверьте мне на слово. Позвольте, я кое-что процитирую: «…из компетентных источников нам стало известно, что среди членов комиссии по реквизиции пропавших бесследно сокровищ Патриаршей палаты находился и некий Рой Яков — единственный, кто дожил до послевоенного времени. Все же остальные были расстреляны еще до войны. Этот самый Рой, между прочим, отвечал за продовольственное снабжение блокадного Ленинграда…» Так, так, далее… «Нам удалось раскопать в архивах некоторые любопытные факты, проливающие некоторый свет…» Два раза в одной строке «некоторые», — заметил Филимонов. — Стилистическая небрежность. Далее: «Мы разговаривали с сестрой покойного — старой большевичкой Кларой Карловной Рой. Ничего нового, к сожалению, выяснить не удалось». Но, друзья мои, здесь приводится список драгоценностей, весьма неполный список, но самое главное заключается в том, что ни один знаменитый камешек из всего этого списка ни разу не появился ни на одном из международных аукционов. Что, по справедливому предположению господина Кумбаровича, косвенно свидетельствует о том, что весь этот бесценный клад до сих пор находится на территории России и, скорее всего, в компактном состоянии, то есть в одном месте. Что это вы так побледнели, Семен Семеныч?
— Да так. Давление, — сипло проговорил Гармаза. — Возраст сказывается.
— Ледяной душ по утрам, — посоветовал Филимонов. — Вам нужно быть в форме, ибо в этом деле именно вам предстоит основательно покопаться. Клещ займется Кумбаровичем. И вызнает, где живет эта старая большевичка. Ну а вы, уважаемый Семен Семенович, займитесь архивами, — сказал Филимонов. — Вам как представителю силовых структур это сподручнее.
Он встал, попрощался за руку с Гармазой и при этом еще раз озабоченно взглянул ему в глаза.
— Да, — сказал он. — Холодный душ, пробежка. Вы нам очень нужны, Семен Семеныч.
Спустя десять минут Гармаза на своей «Волге» выруливал на главную аллею парка. Он был потен, взволнован и часто дышал. Конечно, никакой холодный душ и никакая пробежка Семену Семеновичу были не нужны, ибо здоровьем он обладал поистине бычьим. Перемена же в лице его, которую заметил проницательный Филимонов, произошла вовсе не из-за подскочившего давления, причина была в другом. Причина была в том, что Гармаза прекрасно знал человека, побывавшего не так давно в тех самых архивах, о которых только что поведал ему Филимонов.
Родионов Павел Петрович — вот как звали этого человека.
Но, во-первых, Гармаза, хотя и обладал от природы умом быстрым, практическим и цепким, никогда и ни при каких обстоятельствах не спешил сразу выкладывать то, что знает. Во-вторых, этот Родионов, которому Семен Семенович Гармаза по просьбе своей дочери устроил пропуск в закрытый архив, был его будущим зятем.
Жених об этом еще не подозревал, никаких предложений дочери еще не делал и даже самого Гармазу в глаза не видел, но Семен Семенович уже принял решение.
Ранним солнечным утром тринадцатого мая в нижнем этаже деревянного двухэтажного дома, расположенного в самом сердце Москвы неподалеку от Яузы и состоящего из пятнадцати коммунальных комнат, проснулся на своем диване молодой человек и, не открывая еще глаз, счастливо улыбнулся.
Бывают даже и в молодости трудные и безотрадные пробуждения, когда человек не сразу может сообразить, где он находится и который теперь час — два первые вопроса, что сами собой приходят всякому в голову, едва только он просыпается. Почти всегда у людей случается эта безотчетная судорога сознания, ощупывание реальности на грани сна и яви. После этого, определив свое место в пространстве и времени, мысль успокаивается и обретает способность заниматься обыденными предметами и заботами.
Молодого человека звали Родионовым Павлом, и никаких особенных поводов для счастливой улыбки у него не было — наоборот, именно этой весной обстоятельства складывались таким образом, что кого угодно привели бы в отчаяние.
Много месяцев спустя, снова и снова с пристрастием роясь в подробностях этих дней, перевернувших всю его жизнь, Павел Родионов будет удивляться глупой своей улыбке, вздыхая о том, как нечувствительны мы к своему собственному будущему. И еще поразит его то обстоятельство, какими отвлекающими и второстепенными событиями обставила судьба эти дни, как бы играя с ним, притупляя его бдительность.
Конечно, то, что произошло потом, наполнило эти пустяки и мелочи особым смыслом, но наступившее будущее всегда искажает на свой лад беззащитное и безответное прошлое. Переставляет акценты, меняет местами события главные и малозначительные, а случайно произнесенное в этом прошлом пустое слово, оказывается, заключало в себе не услышанное и не угаданное грозное пророчество.
Павел Родионов проснулся сразу, без вялых позевываний и потягиваний, полный веселой свежей энергии. Спрыгнул с постели, прошелся босиком по холодным доскам пола, пересек нагретую солнцем полосу, и тут взгляд его упал на красное кресло, стоящее у стены возле письменного стола. Уголки губ его дрогнули и опустились, и улыбка как-то сама собою превратилась в болезненную гримасу.
Родионов заметался по комнате, отшвырнул подвернувшегося под ногу рыжего кота Лиса, бросился к окну. За стеклом тихо пошевеливались ледяные кисти сирени, вздрагивала под легким ветерком молодая, не успевшая запылиться листва. Было видно, что на улице, несмотря на обилие солнца, холодно.
— И в такой день! — вырвался из груди его вздох досады. — В такой денечек, елки-палки!
И снова, как и накануне, накатила на него волна сомнений. Не следовало бы идти на дело в пятницу, да еще тринадцатого числа. «Но! — в который раз успокоил он себя. — Во-первых, начато оно не сегодня, а во-вторых, решено-то все давно и окончательно, осталось только выполнить кое-какие формальности. Хотя, если хорошенько подумать — можно, конечно, отложить и до понедельника».
Павел Родионов остановился на секунду посередине комнаты и снова покосился на свой письменный стол. Черная цифра «13» зловеще глядела на него с перекидного календаря. Тринадцатого числа, мая месяца. Пятница.
— Некстати, некстати… — пробормотал он, с некоторой театральностью заламывая руки и взъерошивая пальцами свои довольно длинные светлые волосы. — Ах, как все это некстати!
И снова заметался по комнате, время от времени поглядывая на себя в большое овальное зеркало, висящее на стене.
«Мне сейчас на подлость идти, а я глупостями занимаюсь, малодушествую, и мысль моя трусливо прячется от реальности. На подлость идти, тем более на такую, не так-то просто. Тоже мужеством нужно обладать».
Павел Родионов сдвинул брови и, прихватив широкое полотенце, направился к выходу.
Оказавшись в коридоре, прислушался. Дверь, ведущая в комнату соседки, была чуть приоткрыта, и оттуда доносились редкие тяжкие всхрапы.
«Опять моей старухе кошмары снятся!» — определил Родионов, и легкая злорадная усмешка тронула его губы. Он прищелкнул пальцами и на цыпочках пошел в ту сторону, где находились гигантских размеров кухня и ванная комната. Взявшись за ручку, глянул за левое плечо, хотя по опыту знал, что делать этого не следует.
Здесь коридор поворачивал налево, и в дальнем конце его над входом в кладовку слабо светилась одинокая голая лампочка. Там было тихо и пыльно, казалось, само время остановилось навеки и дремлет в этом грустном и безлюдном сумраке, а между тем по обеим сторонам коридора были расположены еще двери, кое-где даже с ковриками у порога, и там жили люди. Всякий раз Родионов долго не мог избавиться от щемящего чувства печали и утраты, которое мигом овладевало его душой, стоило ему взглянуть в этот унылый закоулок квартиры.
Мало подобных жилых домов осталось в Москве, может быть, уже ни одного и не осталось. Обычно здесь размещаются какие-нибудь ремконторы и стройуправления или, к примеру, районный архив, но люди уже не живут в таких домах.
Когда три года назад Павел Родионов переехал сюда из общежития, ему сразу пришелся по сердцу этот милый задворок цивилизации — палисадник в громадных лопухах, две яблони, растущие под окнами, деревенская скамейка с пригревшимся на солнышке сытым котом. «Уж не в Зарайск ли я попал?» — подумал он в первую минуту, но, пройдя до конца переулка, убедился, что нет, не в Зарайск: белые девятиэтажные башни, гром вылетевшего из-за поворота трамвая, внезапно открывшаяся площадь у метро, утыканная коммерческими палатками, страшная сутолока народа на этой площади — все кричало о том, что вокруг все та же Москва. Вернулся, вошел во двор и снова ощутил странное чувство отрезанности от всего мира. Даже ветер сюда не залетал, и казалось, что сейчас из-за угла дома с гоготом выйдут гуси и выглянет вслед за ними любознательная морда козы.
Родионов встряхнул головой, сбрасывая с себя околдовавшее его настроение.
«Ерунда, — бодрил себя, стоя под душем и прополаскивая зубы. — Наплевать, — он фонтаном выплюнул воду изо рта. — Бабьи слезы — вода. Или отложить все-таки до понедельника? Нет», — сказал сам себе, снова нахмурил брови и, строго глядя в зеркало, шепотом произнес вслух:
— Уважаемая Ирина… м-м… К сожалению, вынужден сообщить вам… Принужден… Одним словом, прощайте!
Поклонился зеркалу, накинул на шею полотенце и двинулся вон из ванной. Однако не успел сделать и двух шагов, как хлопнула входная дверь, проскрипели ступеньки и со двора вошла в коридор соседка баба Вера с пустым мусорным ведром в руках.
Родионов молча кивнул ей и попытался поскорее проскользнуть мимо. Но баба Вера загородила дорогу и, широко улыбаясь, ласково и радостно сказала:
— Ну, Пашенька, наконец-то! Женишься, значит. Ну и славно, дело доброе, дело хорошее.
— Да кто ж вам сказал! — с досадой перебил Родионов. — Слухи все это, Вера Егоровна! Вовсе я и не собираюсь!
«Какая-то сволочь выследила и распустила слухи. Предупреждал — не лезь в коридор, не высовывайся, не светись! Нарочно ведь и лезла, и светилась. Как же они умеют облепить человека, обложить со всех сторон. Положим, пусть неосознанно, но что это меняет? Сущность-то все равно прилипчивая. Женишься — и сиди потом с ней до гроба».
Все это кипело в его голове, пока шел к своей двери. Войдя, покосился на красное кресло. Там было сложено еще накануне вечером все, принадлежащее Ирине.
Вчера он долго стоял, с тоскою глядя на горку вещей, удивляясь тому, как много их успело неприметным образом просочиться в его жизнь и смешаться с предметами, населяющими комнату. Они уже успели разбрестись по всем углам, зацепиться и повиснуть на вешалке, проникнуть в шкаф, спрятаться за занавеской на подоконнике, и Родионов потратил целый час, отыскивая их по закоулкам и выдворяя из своего быта. Всего-то три раза побывала у него в гостях, а они уже захватили полкомнаты, прижились и обогрелись. Да, вещи любят быть вместе, кучей, в изобилии.
«Неохотнее всего при семейных разводах разлучаются именно вещи, — подумал Родионов, — слишком они привыкают и прилепляются друг к дружке.
Но нет, Ирочка, нет».
Этот случайный, сложившийся из ничего роман давно уже, почти с самого начала, наскучил Павлу, и он только ждал удобного случая, чтобы так же легко и небрежно его закончить.
Павел Родионов стоял в нерешительности посреди залитой солнцем комнаты. Мысль о том, что нужно причинить боль невинному человеку, изнуряла душу и обессиливала волю. Как было бы хорошо, если бы ничего этого не было!
— А между прочим, любопытное замечание! — он прищелкнул пальцами, и болезненная гримаса как-то враз преобразилась в довольную ухмылку. — Это, пожалуй, надо сформулировать и записать.
Родионов подсел к столу и быстро-быстро застрочил, мало заботясь о выборе слов: «Многие, вероятно, даже большинство людей, неверно полагают, что счастье заключается в приумножении, приобретении и т. п. Освободиться от лишнего и ненужного — вот в чем, может быть, и заключается настоящее счастье».
Снова покосился на кресло и заскрипел зубами — там по-прежнему сиротской кучкой лежали ее вещи. Серый, домашней вязки свитер, в котором однажды уехал из ее дома, потому что ночью неожиданно закончилась оттепель и с утра ударил крепкий мороз. До сих пор от свитера слабо веяло дамскими духами. «Вещь двуполая, — думал Павел, с отвращением глядя на него, — одежда-гермафродит. Между прочим, дьявольский признак. Да еще и серый».
А вот это плащ ее отца, ответственного чиновника какого-то министерства. Изделие богатырских размеров, но пришлось и его одолжить на время, чтобы дойти до электрички, поскольку тогда хлынул проливной дождь.
Термос с давно остывшим, недопитым чаем. В тот серенький денек они по ее фантазии жгли костер в пустом сыром саду. Это было в углу дачного участка, где стояли три сосны, за которыми она кокетливо пряталась, вызывая его на ответные действия. По-видимому, он должен был гоняться за ней, как влюбленный пастушок. Сцена некоторое время разыгрывалась ею в одиночку. Потом, пожалев ее, а может быть, просто от желания поскорее покончить с безвкусицею положения, двинулся было за нею, но, сделав несколько ленивых шагов, остановился, парализованный нелепостью происходящего. Стоял, прислонившись плечом к сырой коре, как пресыщенный хлыщ на балу и, все больше раздражаясь, глядел на ее ужимки, а она делала вид, что праздник удается на славу.
Грустный пикник. Он все вскидывался и огрызался на всякое ее движение, нестерпимо хотелось куда-нибудь на люди, в гомон, гвалт, только бы не оставаться наедине. Было холодно и неуютно, как в осеннем поле на уборке картошки, а на втором этаже тепло светилось окошко в сумерках, и тянуло туда, к оставленной в кресле книжке.
Он физически чувствовал, как по мере его охлаждения в ней, наоборот, растет привязанность к нему, растет и пухнет, словно тесто в квашне. «Нет, это болезнь, — думал Родионов, — нельзя же вот так ненавидеть любящего человека, ненавидеть до мелочей и, главное, — ни за что».
Вот ее халатик, тапочки с беличьей опушкой, полотенце. Забытые варежки. Заколка. Щетка для волос. Кстати, не забыть принести из ванной ее зубную щетку. Пасту, к сожалению, он легкомысленно потратил, а для чистоты задуманного следовало бы возвратить все до последней мелочи. Милые мелочи. Мелочи-то больше всего и досаждают, когда не любишь.
Нет, рвать нужно резко и быстро.
Сложив в хозяйственную сумку всю эту дребедень, завернув термос в свитер и обмотав для верности плащом, Родионов двинулся к выходу.
Уже на подступах к метро, в глубокой задумчивости обходя стоящий на остановке трамвай, едва не угодил под встречный, который неожиданно перед самым носом с громом вылетел невесть откуда и чиркнул отскочившего Родионова скользким боком. А ведь хорошо известно, что перед всяким решающим событием в жизни человека судьба непременно устроит для него несколько предварительных проб и репетиций, намекнет, проведет бескровные учебные маневры.
Не успел Павел Родионов завернуть за угол, как в противоположном конце пустынного переулка показалась приземистая фигура бегущего человека, одетого по-спортивному, — в синие просторные трусы военного образца и в серую футболку с неясной, застиранной эмблемой на груди. Человек бежал медленно и сосредоточенно, время от времени поглядывая на секундомер, который держал в левой руке. Сверившись с секундомером, прибавлял ходу, но ускорения хватало шагов на пять, после чего бегун снова переходил на задыхающуюся тяжкую рысь.
Добежав до двух железных рельсов, вбитых в землю и обозначающих границу дворика, повернулся на месте всем корпусом и снова побежал по узкой асфальтовой дорожке, ведущей к крыльцу двух-этажного деревянного дома, из которого минуту назад вышел Павел Родионов. Здесь человек остановился и опять сверился с секундомером. По-видимому, результат его устраивал, потому что он удовлетворенно улыбнулся и с шумом продышался.
— Раз-два, взяли! — сказал бегун и взошел на крыльцо по трем ступеням. Возле двери ненадолго замешкался, глубоко и жадно втянул ноздрями воздух и прижмурился.
— Эх, хороша жизнь! — воскликнул с чувством, оглядывая двор, залитый солнцем. Его суровое лицо, изрезанное крупными морщинами, просветлело, он с удовольствием потопал по крыльцу крепкими ногами, обутыми в старые кеды. Что-то военное проступало во всей его плотной фигуре, в посадке головы, в развороте плеч. Седина светилась тусклой платиной в его коротком бобрике, из-под кустистых бровей весело смотрели на мир умные, думающие глаза. Словом, это был отменный старик, прекрасно сохранившийся, готовый к самой суровой борьбе за существование.
Пока он по-хозяйски оглядывал окружающее пространство, не торопясь вступить в дом, дверь внезапно с легким стоном распахнулась, показав сумрачную внутренность сеней, и оттуда высунулась сперва аккуратная дворницкая метла, а затем, пятясь по-рачьи, на крыльцо выступил маленький человек. Что-то удерживало его в дверях, он завозился, высвободил наконец колесо детской коляски и выкатил эту коляску вслед за собою. Вместо люльки для младенца к раме был прикреплен вместительный картонный ящик для мусора, украшенный надписью «Самсунг».
— A-а, Касымушка! — обрадовался физкультурник и хлопнул дворника по худой серой спине, отчего тот выронил метлу и едва не свалился в ящик. — Молодец!
Человек, названный Касымушкой и молодцом, повернул страдальчески сморщившееся маленькое лицо, косо взглянул на кеды спортсмена и, ни слова не говоря, с великими предосторожностями слез с крыльца, погромыхивая дворницким инструментом. Спустившись на землю, сейчас же преобразился — широко расставил кривые тонкие ножки, оттопырил локти и принялся ловко и умело орудовать метлой. Бегун одобрительно крякнул, кивнул головой и скрылся в глубине дома.
Спустя полчаса он, отмахав в своей комнате положенное число раз гантелями, поприседав, попрыгав со скакалкой и приняв в конце холодный душ, переоделся в старого образца галифе и заштопанную военную же бледно-зеленую рубаху и отправился на кухню заваривать утренний чай.
На кухне уже находился еще один житель квартиры — меланхолического вида малый лет сорока, который сидел на табурете у стола и с неодобрением наблюдал за бодрыми хлопотами соседа.
Человек, сидевший на табурете, был худ, большенос и нечесан. Глаза его глядели уныло, тонкие нервные губы задумчиво сжимали дымящуюся сигарету, пальцы механически отбивали какую-то печальную дробь на столе. Это был сосед физкультурника и всегдашний собеседник — Георгий Батраков, попросту — Юрка Батрак.
— Завидую я тебе, Кузьма Захарович, — начал он неожиданно, обращаясь к бледно-зеленой сосредоточенной спине. — Россия гибнет, а тебе хоть бы хны. Бьют вас, бьют и в хвост и в гриву, а вы хоть бы вякнули.
— Захарьевич, — отозвался тот от плиты, подхватил заварной чайник и, развернувшись через левое плечо, шагнул к столу. — Захарьевич, дурья твоя башка! — подчеркнул беззлобно. — Ты бы лучше вон кран починил.
— Спивается Русь, вот что. — Батраков раздавил окурок в консервной банке. — Бардак кругом, воровство.
— Ну, по-моему, это ты спиваешься, а никакая не Русь, — заметил Кузьма Захарьевич. — А насчет воровства тоже тебе скажу… Кто у меня колбасу вчера с полки утащил?
— Это на закуску, а я вообще имею в виду. Нефть, газ, прочее… Алмазы. — Батраков опустил голову и тяжело вздохнул. — Эх, полковник, не удалась жизнь.
— Ты странный сегодня, Юрок. Угрюмый. С чего бы? — полковник Кузьма Захарьевич, сощурившись, внимательно поглядел на Батракова. — Опять запой?
— Тэ-э, — кисло отозвался Юра. — Разве тут запьешь по-настоящему? Просто коньяк пил, «Наполеон». Отрава. Главное, сам привез, вот в чем штука. Фуру пригнал шефу, дай, думаю, возьму на пробу пару бутылок. В счет боя. Знаю ведь, что дрянь, не первый раз уже, а все-таки надежда. Вдруг по ошибке нормальный попадется.
— Как же, надейся. Поляки, небось, гонят. Сколько еще людей коньяком этим отравится! Поди, с каждой фуры десяток трупов, — полковник замолчал, оглянулся на дверь, а затем, придвинувшись к Батракову, сказал серьезно и негромко: — А ведь это все не так просто, если вдуматься. Против нас, Юрок, ведется глобальная экономическая война.
— Какая там война! Именно, что все очень просто. Большие деньги, Кузьма Захарович, — объяснил Батраков. — Рассказать тебе, что там творится, — сон потеряешь. В самой тине бултыхаюсь. Я еще на поверхности, а там такие караси водятся в глубине, в гуще.
— Зачем лезешь в эту гущу?
— Большие деньги, Кузьма Захарович, — повторил Батраков.
— Что-то не заметно по тебе этих больших денег. Довел ты себя, Юрка. Руки-то вон ходуном ходят, — разливая чай, говорил полковник. — Запустил тело, оттого и дух в тебе нездоровый.
Собеседник скептически усмехнулся, взял обеими кистями горячую кружку и, осторожно вытянув губы, подул на кипяток. Кружка мелко дрожала в его пальцах, два из которых были замотаны грязным бинтом, а поверху еще изолентой.
— Кость у тебя прочная, крестьянская кость, — похвалил полковник, потрогав его мосластые запястья. — А мышцы — тьфу! Я тебя ведь по-стариковски воспитываю, а вот попадись, положим, ты мне в армии… Гирю подарил, а ты что? Пропил через два дня!
— Украли, Кузьма Захарович. Скорняк, скорее всего. Он давно гнет искал.
— Пропил и сам не помнишь. Мне же и предлагал, между прочим, мою же гирю, — насупившись, перебил полковник. — Да еще на невинного человека наговариваешь.
— Шкура он, Кузьма Захарович. Сроду у него рубля не выпросишь в трудную минуту. Хоть помирай, бывало.
— Положим, Василий Фомич действительно шкура, я сам готов подтвердить. Но другими, конечно, фактами. Э-э, — махнул он рукой, — что за народишко у нас скопился! Заваль. Нет бы это собраться, сорганизоваться, приобрести инвентарь. По утрам пробежка, турник во дворе соорудить. Сухой закон.
Юра саркастически, искоса взглянул на полковника. Тот заметил этот взгляд и замолчал, запнувшись на полуслове.
— Представляю себе эту секцию, — Юра снова ухмыльнулся. — Баба Вера со скакалкой, Степаныч со штангой, Касым с метлой. А посередке Ундер долговязый на турнике мельницу вертит.
Он мелко засмеялся и закашлялся, поперхнувшись чаем.
— Старую Рой забыл, — угрюмо напомнил Кузьма Захарьевич, сам понимая, что загнул. — В одном ты прав: немощь в народе. На Пашку только надежда, — добавил он. — Я уж понемногу вовлекаю его. Не без сопротивления, конечно, но раз уже пробежку совершили. С ним можно работать.
— Чудной он какой-то, Родионов твой. Пишет чего-то, пишет. Со старухой связался, кашкой ее кормит. О чем они только толкуют с этой ведьмой?
— С чего это она ведьма?
— Жаба у нее живет в аквариуме. Белая, толстая. Я даже подозреваю, что это вещая жаба.
— Ты, Юра, пей-ка лучше чаек, чем глупости говорить, — проворчал полковник. — Да о своей жизни подумай. Россия ему, вишь, спивается.
— Все равно, Захарыч, разъедемся, — серьезно сказал Юра. — Вчера опять приходили эти, осматривали, стены простукивали. Обещали ускорить снос нашего барака.
— Уедем-то, скорее всего, в один дом. Или по соседству расселимся. Будем, брат, и там кучно жить.
— Кучно — не скучно! — Юра улыбнулся внезапно сложившемуся стишку и взглянул на полковника.
Но Кузьма Захарьевич никак не отреагировал на это, молча хмурился и покачивал головой, думая какую-то тревожную думу.
— Честно говоря, Юрий, не особо понравились мне эти жуки, что приходили. Более того, совсем не понравились. И знаешь, Юра, почему? Потому, Юра, что не похожи они на жэковских, хоть и документы у них, и удостоверения. Не похожи, брат, меня не проведешь в этих вопросах. Выправка у них военная, вот что.
— Мне и самому, честно говоря… — начал было Юра, но осекся и, лязгнув зубами, уставился на дверь. Видавший виды полковник глянул туда же и подхватился с места, отступая к шкафу, слепо нашаривая что-то ладонями за спиной.
На пороге кухни высилась страшная иссохшая фигура старухи в белом балахоне до пят. Рот ее был разинут, сухие коричневые руки раздирали воздух, неподвижные черные зрачки полны были тоски и ненависти.
С резким звоном обрушилась на кафельный пол выроненная Юрой железная кружка и, повизгивая, поскакала под стол.
— Родионов! — ржавым голосом раздельно и внятно каркнула старуха. — Он мой. Ему!.. Все.
И умерла.
Это была Клара Карловна Рой.
Как быстро меняется окружающий мир!
Человеческий глаз не успевает уже замечать подробностей этих перемен, человеческий ум отказывается удивляться ежедневным, ежечасным перестановкам, передвижениям, что происходят вокруг. Кажется, само время, которое по всем законам должно двигаться с неторопливой размеренностью, заспешило вдруг, рванулось наверстывать упущенное, и замелькали часы, как минуты, дни, как часы, и недели, как дни.
Одна только Клара Карловна Рой не менялась нисколько. По крайней мере, на памяти жильцов дома она оставалась всегда одинаковой. И даже диссидент Груздев, прозванный за страсть к собиранию книг чернокнижником, отсидев свой срок в мордовских лагерях, вернувшись, обнаружил только две вещи во всем доме, оставшиеся на прежних местах — фарфоровую статуэтку «Охотник с собакой» на этажерке у профессорши Подомаревой и Клару Карловну Рой в угловой комнате первого этажа.
А между тем при взгляде на старуху всякий мог бы смело биться об заклад, что она не жилец на белом свете, настолько высохла и износилась ее скудная плоть. От силы еще день-два продержится дыхание в этих пергаментных устах, до первого дуновения, до легкого толчка. Трамвай проедет, продребезжит на повороте — и поминай как звали бедную старуху, рассыплется, как невесомая пыль.
Годах еще в шестидесятых Клара Карловна, уже тогда ходившая при помощи клюки, перенесла три инфаркта кряду, и опытнейший врач, выписывая ее из клиники, так и сказал после ее ухода своей любовнице-медсестре:
— Удивляюсь, как ее земля носит. В сущности, жизни в ней не за что уцепиться. Парадокс.
Однако прошла неделя, и другая, и год, и еще один год, и врач этот пережил скандал развода с супругой, испытал все унижения повторного брака с охомутавшей его той самой молодой медсестрой и в конце концов, сам был ею сведен в могилу и выписан из трехкомнатной квартиры на Сивцевом Вражке, и, в свою очередь, постаревшая и увядшая медсестра последовала за ним, оставив квартиру молодому проходимцу из Костромы, а Рой Клара Карловна жила и жила.
Была она одинока и скупа, и, кто знает, может быть, именно феноменальная ее скупость распространялась на само время, отведенное ей для земной жизни, и там, где всякий другой беспорядочно и лихо транжирил годы, она экономно использовала каждое драгоценное мгновение бытия. Ближайшие соседи с ней почти не общались, впрочем, она сама не сказала никому из них двух добрых слов и, кажется, даже не отвечала на приветствия.
Павел Родионов был единственным человеком, сумевшим завести с нею некоторые отношения. Как-то случайно вызвался он, движимый чувством сострадания, принести ей хлеба из булочной, в другой раз принес пакет молока, а потом уже само собою повелось так, что он стал регулярно оказывать ей необременительные для себя мелкие услуги. Постепенно и нечувствительно необременительные услуги стали отчасти и обременительными, но отступиться от старухи он уже не смог, исключительно по слабости своего характера. Проклиная докучную старуху, плелся по слякоти в специальную аптеку для старых большевиков или варил ей гречневую кашу, в то время как по телевизору показывали финал чемпионата мира по футболу и назревал гол.
Кое-какая духовная корысть все-таки была у Павла Родионова, но, конечно, не та, которую имел в виду скорняк Василий Фомич, с неприятным подмигом намекнувший как-то Павлу:
— Кашка, говоришь. М-нэ-э… Навряд она тебе что-нибудь отпишет, зря ты надеешься, Пашка. Зря стараешься, говорю.
Родионов по беглым взглядам, по многозначительным покашливаниям и намекам давно догадывался о подозрениях соседей в части его материальной заинтересованности, но не придавал им значения. Теперь же, в силу одного только духа противоречия, вынужден был продолжать опостылевшие ухаживания за старухой. Единственную выгоду имел он — выгоду общения. Рой интересовала его исключительно как тип, как материал для умственных исследований, как редкий характер. Все, что знал он из случайных разговоров о ее непростой судьбе, чрезвычайно его занимало. Он хотел добиться от старухи ее собственных признаний. Но Рой, особенно в первое время, была слишком немногословна и почти не отвечала ему на осторожные наводящие вопросы. Потом вдруг, когда Родионов стал уже совсем охладевать к старухе, она неожиданно произнесла несколько коротких отрывистых фраз, в которых прозвучала человеческая интонация, проглянуло живое чувство:
— Она мне, хе-хе, в глаза перед смертью плюнула. Ну а я в морду ей из нагана. Хорошенькая такая была. А я вот живу себе.
Павел Родионов, крошивший в тот момент хлеб в аквариум, уронил от неожиданности в воду целый ломоть и дико оглянулся на Клару Карловну, но лицо ее ровным счетом ничего не выражало. И все-таки было в этом каменном неподвижном лице нечто такое, что примораживало к себе взгляд, приколдовывало, притягивало.
Как-то, разглядывая старые фотографии, случайно обнаруженные им в ее тумбочке, был поражен тем, что, оказывается, в далекой молодости была Клара Карловна отменной красавицей, достойной, может быть, кисти самого Врубеля. С тоской подумал тогда о беспощадности времени, так исказившего прекрасные черты. Более того, именно те черты, которые были особенно привлекательны в молодости — глаза и губы, к старости стали особенно отталкивающими.
Из разговоров с ней получил невнятные сведения, что совсем юной девушкой она приехала в Россию откуда-то из Европы, едва ли не на том самом поезде, где был знаменитый пломбированный вагон. На одной из фотографий она сидела на венском стуле, а рядом стоял курчавый человечек, положив ей руку на плечо, и задумчиво глядел вдаль немного выпученными бараньими глазами.
— Брат мой двоюродный, — произнесла Клара Карловна, отвечая на вопрос Родионова. — Рой Яков Борисович. Великий богоборец был. Собственноручно семерых попов истребил и оружие именное получил из рук Урицкого. Умучил его тиран усатый. Не знаю, где и погребен.
— Тридцать седьмой? Незаконные репрессии? — спросил Павел Родионов, радуясь тому, что старуха, кажется, готова наконец разговориться.
— Позднее, — сказала старуха. — Он еще в войну блокадный Ленинград спасал от голода, складами заведовал. Недоедал, недосыпал. Пришли в сорок девятом среди ночи и увели. Не знаю, где и погребен. Эх, Яша, Яша.
— Клара Карловна! — воскликнул Родионов, озаренный внезапной шальной мыслью. — Что же вы бездействуете? Сейчас же все дела пересматриваются прошлые. Вы ведь как родственница незаконно репрессированного большие деньги можете получить от государства! Нужно только документы поднять.
— Деньги? — лицо старухи чуть заметно оживилось. — Вы шутите.
— Гигантские деньги! — горячился Павел. — Какие могут быть шутки? Да и кто же шутит такими вещами? Многие уже получают. Вы мне единственно выдайте поручительство письменное, а я уж сам в их архивах покопаюсь. У меня и ходы есть кое-какие.
Никаких реальных и продуманных ходов у Родионова в ту минуту, разумеется, не было, но ведь был же тесть, Гармаза Семен Семеныч, с его «подвалами» и связями. Главное, как-нибудь официально получить разрешение на доступ к материалам, а там такого можно накопать!..
— Большие деньги! — повторил Родионов, с удовлетворением отмечая оживление старухи.
Через полчаса уходил из ее комнаты, унося в кармане нужную бумагу.
Нельзя сказать, чтобы физическая смерть Клары Карловны Рой произвела слишком большое впечатление на жильцов, населяющих дом. Но некоторое общее смущение чувствовалось в атмосфере квартиры, потому что очень многие связывали с этой ожидаемой смертью кое-какие личные планы, до поры до времени тщательно скрываемые. Планы были просты и основаны на утилитарной логике жизни: когда человек умирает — жилплощадь освобождается. А поскольку никаких родственников у старухи быть не могло, то жилплощадь эта по справедливости должна была отойти самому нуждающемуся или, на худой конец, самому ближнему к старухе человеку.
Может быть, именно по этой причине не было отбоя от желающих принять самое близкое участие в хлопотах по устройству похорон Клары Карловны. Каждый стремился перехватить в этом деле инициативу, так что уже к вечеру лежала она обмытая и принаряженная в пожертвованные соседями вещи.
Врут, что всякий покойник тяжел как свинец. Когда Юра Батраков бросился к падающей старухе, то едва не упал вместе с нею, не рассчитав своих сил, — она повалилась на его руки невесомая, как высохший кокон. Кое-как удержав равновесие, так и понес ее по коридору, перекладывая с руки на руку, а потом и вовсе поместив чуть ли не под мышку.
Все это сопровождалось отрывистыми восклицаниями смешавшегося в первую минуту Кузьмы Захарьевича, который, впрочем, довольно скоро опомнился, забежал вперед и держал открытой дверь в старухину комнату.
— Ты бы, Юра, поаккуратней с ней, — не выдержал полковник, видя, как Батраков несет тело, словно какой-нибудь манекен из папье-маше. — Углы-то не задевай, твою раз так! Экий ты, брат, неловкий!
— Так-то я ловкий, Кузьма Захарович, — оправдывался Юра, боком протискиваясь в дверь. — Да дело такое, толком не ухватишь как следует. Локти с непривычки друг за дружку цепляются. Баба Вера, подсоби, что ли! — крикнул он, завидев выскочившую в коридор и поспешающую на помощь к ним соседку.
— Ай, бяда-бяда-бяда!.. — запричитала та, по-хозяйски распоряжаясь в комнате, отодвигая от кровати стул и тумбочку, раскидывая на постели выхваченную из шкафа простыню, запахивая попутно тяжелые сырые шторы на окне, поправляя ногой сбившийся коврик у кровати старухи. Все это делалось ею с привычной профессиональной сноровкой, ладно и споро, недаром Вера Егоровна всю свою жизнь проработала санитаркой в местном травмопункте.
Все это время Юра стоял посередине обширной комнаты Рой, держа бедную старуху на вытянутых руках и оглядывая помещение быстрыми цепкими глазами. Кузьма Захарьевич топтался бестолково, то и дело выбегал в коридор и возвращался обратно, охал, не зная, что предпринять и чем помочь.
— Ты бы, Захарьевич, позвонил пока куда следует, — приказала баба Вера, укладывая Рой поверх расстеленной свежей простыни. — Неотложку не тревожь зря, а так, в поликлинику сообщи, пусть освидетельствуют. В бюро звони сразу. День-то пятничный. Ай, бяда-бяда…
Стукнув пятками, полковник бросился прочь из комнаты.
Скоро вся квартира узнавала о случившемся во всех трагических подробностях.
— Пашку все звала напоследок, — повторял Юра, растерявший в суматохе дел всю свою утреннюю меланхолию. — Руками так вот тычет прямо в меня: «Павел, Па-авел!..» Жутко, честное слово. В рыло мне тычет вот так: «Приведите ко мне его немедленно живого или мертвого!..»
— Вишь, привязчивая какая старушка, — вклинив меж слушателей свой любопытный нос, качал обнаженной лысиной Степаныч, маленький сутулый старичок, большой врун и любитель невероятных историй. — Не зря он с ней все возился.
— Интерес был. Стал бы он с ней просто так возиться. На деньги рассчитывал, — твердо проговорил скорняк Василий Фомич, сидевший в сторонке на табурете. Был он приземист, с покатыми круглыми плечами и походил со спины на куль муки.
— Ты, Фомич, все на деньги переводишь. А Пашка-то наш сирота, вот, может, и потянулся. Хотя, если подумать, кто ж его знает, — засомневалась баба Вера, — куда эта Клара пенсию свою складывала.
— А неплохая, в сущности, старушка была, — объявил Юра, наливая себе еще одну стопочку. — Надо бы поминки отпраздновать.
Кузьма Захарьевич помалкивал, думал свою думу, поглядывая на оживленного и самодовольного Юру, который успел уже, пользуясь минутой, выманить у дворника Касыма еще одну бутылку водки и отпить около трети.
Многое было неясно для полковника, а потому сомнительно. Взявшись за телефон, он, как и было приказано, первым делом набрал номер бюро и вздохнул, запасаясь терпением, ибо знал наверняка, что услышит короткие гудки, что дозвониться будет очень и очень непросто. Но дозвониться оказалось на самом деле проще простого. Полковник не услышал никаких гудков — ни коротких, ни долгих, а услышал сразу отзывчивый и чуткий голос, который прозвучал так близко и отчетливо, что Кузьма Захарьевич принужден был даже оглянуться — не за спиною ли у него стоит собеседник.
— Простите, — начал Кузьма Захарьевич обескураженно, — мне нужно бюро…
Но голос прервал:
— Это именно бюро. «Эдем-сервис». Секция старых большевиков.
Слова эти сразу показались полковнику слишком несерьезными, ерническими. Не так, по крайней мере, должны отвечать на звонки в подобных учреждениях. Правда, Кузьме Захарьевичу не приходилось никогда связываться с похоронными бюро, но он сразу почувствовал недоверие к этому неприятному голосу.
«Что за организация старых большевиков? — думал полковник. — Давно уже никаких большевиков в помине нет. Хотя, может быть, там, рядом со смертью, все это как-то устойчивей держится и никакой перестройки не было».
Поразительно было и то, что едва Кузьма Захарьевич назвал фамилию покойной и, пожевав губами, приготовился медленно и разборчиво произнести трудное имя-отчество, как снова был перебит:
— Мы уже в курсе. Клара Карловна. Деятель первой категории. Не затрудняйтесь, пожалуйста, адрес известен. Всегда готовы!
После этого странного прощания полковник услышал короткие гудки отбоя.
Не прошло и десяти минут после этого разговора, как в квартиру уже входили трое крепких мужчин с бритыми подбородками и с черными повязками на рукавах. Быстро скользнули глазами по лицам хозяев и деловито проследовали в комнату покойной. Причем наблюдательному полковнику показалось, что один из них, приостановившись, сделал правой рукою что-то похожее на козыряющее движение, но, как бы опомнившись, стал пощипывать свои короткие волосы на виске и, не опуская руки, устремился вдогонку за товарищами, которые входили уже в угловую роковую комнату.
«А ведь не спросили, где она!» — отметил насторожившийся Кузьма Захарьевич.
Он отправился вслед за ними и, открывая дверь, приметил торопливое движение, с которым кинулись они из разных углов комнаты и склонились как ни в чем не бывало над усопшей, что-то поправляя и прихорашивая. Отметил полковник и то, что приоткрыта была дверца платяного шкафа и ящик тумбочки выдвинут почти наполовину. В самом положении их, в напряжении широких спин прочитывалось что-то заговорщицкое. Полковник деликатно отступил, тихо притворив за собою дверь. И показалось ему, что не успела еще щель сомкнуться, а те уже отпрянули друг от друга и снова рассыпались по углам. Или это была игра воображения? Как бы то ни было, спустя недолгое время, заговорщики гуськом проследовали мимо кухни, и один из них снова вскинул руку и снова зачесал висок. Доложил:
— Все в порядке. Гроб снарядим. Будьте покойны!
Это вырвавшееся вопиющее «будьте покойны» отметили про себя все присутствующие и переглянулись.
Минут через сорок доставлен был и гроб, уже снаряженный, то есть обитый кумачом.
Один из спецов, длиннолицый и бледный, с тонкой траурной полоской черных усов под носом, прощаясь, объявил:
— В воскресенье будет спецмашина. Ждите.
После этого посетители удалились.
С той самой минуты, как страшная весть разнеслась среди жильцов, в доме воцарилось хмельное, едва ли не праздничное настроение, всеми овладело переменчивое нервное оживление. Особенно взвинчены были дети, они носились с криками по квартире, то и дело пытались заглянуть в жуткую угловую комнату, где стоял на табуретках обитый кумачом казенный гроб, путались под ногами, получали подзатыльники, но с неутихающим истерическим весельем продолжали скакать и бегать, и ничем нельзя было их урезонить.
К слову сказать, и сами взрослые находились во власти странного взыгрывающего настроения — поминутно входили и выходили из кухни, пытались дозвониться в какие-то инстанции, в десятый раз допытывались, когда же, в каком именно часу приедет машина и точно ли она приедет, нет ли каких изменений.
— Любушка! — кричала откуда-то из-под лестницы баба Вера. — Не забудь напомнить замести сор, как вынесут. Не дай Бог забуду!..
— Если не забуду, Вера Егоровна, напомню обязательно! — отзывалась в свою очередь Любка Стрепетова, проносясь мимо. — Когда приедут-то?
— Небось приедут, — неопределенно отвечала баба Вера уже из комнаты Рой, выгоняя оттуда Юру Батракова.
— Клад! — упирался хмельной Батраков, обстукивая стены небольшим топориком. — Нутром чую, должен. Ну сама подумай, баба Вера.
— Иди, иди, нехристь! — ругалась баба Вера, выталкивая его за дверь.
Чужая смерть поневоле сближает очевидцев, они инстинктивно стремятся сойтись потеснее, сбиться в безопасную кучку, отвлечь себя разговорами, хотя бы и пустыми.
К вечеру на кухне собрались почти все обитатели дома. Дети после бурного и нервного дня угомонились, были теперь задумчивы и молчаливы. Они расселись рядком на корточках у стены, поскольку все места были заняты. На одном из табуретов ютились супруги Иван да Марина, обняв друг друга и тесно прижавшись друг к дружке. Они тоже молчали, но заметно было, что молчание у них на этот раз какое-то согласное, семейное. В обычной жизни, несмотря на взаимную привязанность и любовь, они беспрерывно лаялись и поносили друг друга, всегда открывая дверь нараспашку, чтобы слышали соседи. В своих семейных ссорах оба были правы друг перед другом, а потому, вероятно, и держали дверь открытой, чтобы окружающие оценили их правоту и несправедливость противника. Впрочем, окружающие уже мало вслушивались в их взаимные обвинения, поскольку ссоры эти развивались прихотливо и бессюжетно и аргументы сторон не имели никакого решающего значения. Главное заключалось в интонациях и жестах, все остальное было лишь декорацией и сменным реквизитом.
Был здесь и долговязый, скупой на слово Макс Ундер, стоял, сутуло прислонившись к стене и ни на кого не глядя, поскольку всех презирал тем смешным кукольным презрением, с каким относится к русским всякий маленький, но гордый народ. Он давно уже замышлял переехать на историческую родину, но все никак не мог выгодно продать свою комнату, а потому заодно с презрением еще и ненавидел окружающих за то, что они населяют квартиру и снижают своим существованием ее рыночную стоимость.
Чернокнижник Груздев сидел рядом с ним, тоже больше слушал, чем говорил, сосредоточенно роясь пластмассовой вилочкой в консервной банке.
Все остальные жильцы двигались, поминутно куда-то выбегали и возвращались, вклинивались в разговор, спорили — словом, общая атмосфера была живой и суетной.
Разговоры, что велись весь этот долгий сумбурный день и весь долгий майский вечер, были по большей части пустыми и праздными. Все старательно обходили главную тему — кому же владеть угловой комнатой, но скрытое подспудное напряжение чувствовалось в каждом слове и в каждом движении собравшихся. Только один раз напряжение это выплеснулось наружу, все задышали в полную грудь и разговор упростился до нужной степени. Случилось это в тот миг, когда Юра, ненадолго куда-то отлучавшийся, появился снова на пороге кухни и, победоносно оглядев всех, заявил без всяких обиняков с пьяною торжествующей улыбкой:
— Можете поздравить! В ЖЭКе был. Расширяюсь.
Все замерли, уставившись на Юру.
— Ты протрезвись сперва, голубчик! — дрогнувшим от возмущения голосом перебила его Любка Стрепетова, и фраза ее прозвучала в напряженной тишине как начало романса. — Поезжай в свою деревню и расширяйся там.
— Мою деревню затопили, и ты это прекрасно знаешь, змеюка! — со злым спокойствием ответил Юра, не удостаивая противницу взглядом. — Такие, как ты, и затопляли, между прочим. Учат их в институтах. Я бы тебя лично гаечным ключом поучил.
— А такие, как ты, всю Москву уже водкой затопили! — огрызнулась Любка. — Алкаши проклятые. В подъезд не войдешь.
— Что-о? — поперхнулся от негодования Юра и двинулся к ней, пошевеливая пальцами правой руки. — Сама из Краматорска, корчит тут, в натуре.
— Ну ударь, ударь, — быстро схватив со стола железную вилку и прячась за спиной полковника, проговорила Любка. — Уда-арь, свидетелей много.
— Стоп-стоп-стоп! — опомнился Кузьма Захарьевич и широко расставил руки. — Отставить спор. Не по существу. Тебе, Юра, сразу трудно вникнуть, дело, видишь ли, не так просто…
— Незачем мне вникать, Кузьма Захарович, — отозвался Юра, глотнув из-под крана воды. — С понедельника в ЖЭК устраиваюсь. А потому мне как работнику ЖЭКа…
Дворник Касым привстал и молча ткнул себя пальцем в грудь.
— На общих основаниях! — выкрикнул из угла Степаныч, живший на втором этаже как раз над комнатой Клары Карловны.
— Истинно так, — подтвердил и Василий Фомич. — Я, к слову, отец троих детей.
Это напоминание было всем неприятно. Тем более что за скорняком стояла еще и его жена. Все помнили, как отбила она у армян место на рынке у метро. Как отстояла она у рэкета право торговать беспошлинно и свободно.
— У Касыма вон тоже трое детей! — едко вставила молчавшая до сих пор вдовая профессорша Подомарева, не имеющая никаких, даже теоретических шансов, а потому ставшая вдруг вредной и объективной. — К тому же он нацменьшинство.
— При чем тут какие-то дети?! — заволновался Степаныч. — Неизвестно еще, что из них вырастет при таком воспитании. Наплодили бандюг. В тюрьме их жилплощадь.
— Я, между прочим, замуж собираюсь, — перебила Любка Стрепетова. — Давно хотела сказать, да все откладывала.
— Муж с женой вполне могут в одной комнате жить. А вот мы с Ванюшей разводимся! — тихо и значительно сказала Марина. — Где ему прикажете жить?
— Работникам ЖЭКа в первую очередь, — не очень уверенно возразил Батраков.
— Друзья мои! Не будем торопить события, — разумно закрыл тему полковник, но не удержался и добавил: — Есть еще такие понятия, как выслуга лет. Но, повторяю, не стоит торопить события. Тем более что площадь пока еще занята законным владельцем.
Все оглянулись на дверь, наступила долгая пауза. В глубине квартиры что-то зашуршало, глухо стукнуло, скрипнуло. Эти обычные домашние шумы звучали теперь жутковато, казались исполненными загробного смысла и потусторонней глубины. Полковник поглядел в окно, и все как по команде обернулись туда же. Долгие и светлые сумерки уже успели смениться незаметно подступившей ночью. Обозначился вдруг темный прямоугольник окна, и в этой темноте пошевеливалось что-то пугающе белесоватое. То ночной ветерок раскачивал цветущие ветви старой яблони.
— Это что, — не выдержал тишины Степаныч. — Я знал человека, которому лебедкой полголовы оторвало, а ему хоть бы хны, жив до сих пор. Четыре часа пришивали.
Он сидел на табурете у окна, склонив набок острую лысину, поросшую младенческим пушком, и испытующе глядел на вздрогнувших слушателей.
Тьфу ты! — выругался скорняк Василий Фомич, всегда недолюбливавший говорливого соседа.
— С места не сойти! — поклялся Степаныч и чиркнул себя пальцем чуть пониже уха. — Вот до сих пор.
— Врешь, гад, как всегда, — равнодушно возразил Василий Фомич.
— При чем тут врешь? Я хочу сказать, что смерть не всегда властна… — продолжал Степаныч.
— А я вообще читал, что теперь куры с четырьмя ногами бывают. После Чернобыля-то… — поддержал Степаныча Юра Батраков.
— С хвостами и лают! — съязвила Любка.
— Лаять не лают, — осипшим от злости голосом отозвался Юра, — а вот хвосты у них точно есть. Что за курица без хвоста? Это, может, в Краматорске где-нибудь…
— Осел! — сорвалась Любка и снова спряталась за Кузьму Захарьевича.
— Ага! — зловеще произнес Батраков. — Ну за осла ты мне ответишь.
Неизвестно, чем завершилась бы их вновь закипающая ссора, но тут сама собою вдруг заскрипела половица у порога кухни, хотя там было совершенно пусто, а вслед за тем отчетливо и страшно три раза постучала в окно белая яблоневая ветвь. Все снова затихли прислушиваясь.
— Говорят, опять маньяк объявился, — робко заметил кто-то из жильцов.
Из дальней глубины коридора донесся размеренный бой часов. То ожили стенные часы полковника, десять лет до сих пор молчавшие. Многие привстали со стульев, точно исполнялся гимн, и стояли так, пока не затих рыдающий двенадцатый удар.
Журчала струйка воды в железной раковине у плиты.
— Кровь прольется, — кратко и внятно сказал вдруг всегда молчаливый и хмурый Макс Ундер, точно отвечая своим неведомым мыслям.
Все вздрогнули, разом зашевелились, задвигали стульями. Баба Вера перекрестилась и первая шагнула в темный коридор, вслед за ней гуськом потянулись и остальные.
«Итак. Не входя в дом, выложить вещи на крыльце или еще лучше — на стол в беседке у калитки, позвонить в дверь, кратко объясниться и уйти, не выслушивая никаких вопросов.
Будет наверняка минутка растерянного молчания с ее стороны, в этот именно момент и надо как можно быстрее выскользнуть, иначе петля затянется. Жалко, что переулок длинный и прямой, лучше бы сразу скрыться за угол, юркнуть шустренько — и поминай как звали. Подло, конечно, и гадко, но что поделаешь…» — так думал Павел Родионов, приближаясь к мирной двухэтажной даче, выглядывающей из глубины разросшегося старого сада.
На самом деле произошло все гораздо гаже.
Он шел уже вдоль глухого зеленого забора, то ускоряя шаг, то задумчиво и нерешительно приостанавливаясь, малодушно колеблясь. Был еще шанс отложить это дело и выбрать вариант, который теперь казался ему самым приемлемым и безболезненным, — отделаться сухим бесстрастным письмом. Как ни рассуждай, а ведь действительно так было бы лучше. Но в то же время письмо — юридический документ.
Стоя уже у калитки и нерешительно протягивая скрюченный палец к звонку, Павел Родионов почувствовал вдруг, как чьи-то холодные влажноватые ладошки налетели сзади и игриво облепили его глаза. Услышал радостное прерывистое дыхание за спиной, сдавленный торжествующий клекот и крепко сжал зубы. Все это было ему слишком знакомо. Это были ее повадки.
— А вот и я, Пашуля! Вот и я! — озорным ликующим голосом пропела Ирина, выступая вперед и отпирая ключиком калитку. — Что ж ты, милый, без предупреждения? А я все-таки чуяла, чуяла! Настроение такое чудесное с утра, как на крыльях летала, — с легкой картавинкой лепетала она, роясь в сумке. — Я тебе… Между прочим, вот гляди-ка, что… Прелесть какая! Хотела потом тебе сюрприз сделать, да не могу вытерпеть. Ну-ка…
С этими словами она извлекла из сумочки цветастый галстук. Хрустнул срываемый целлофан, и на шею Павлу Родионову скользнула ледяная шелковая змея.
Он резко отшатнулся, и, должно быть, такая зверская гримаса исказила его лицо, что Ирина, взглянув на него, звонко расхохоталась и, продолжая смеяться, несколько раз клюнула его губами в подергивающуюся щеку. Она подтолкнула его легонечко в спину, загоняя в ограду, и он покорно вступил туда, покидая нейтральную территорию улицы. Вот сейчас вещи на стол и прочь!.. Как только отсмеется… Нет, нельзя так. Жестоко получится. Семь раз отмерь…
— Пашук, ты что грустный такой? Что с тобой? — заметив, наконец, его состояние, встревожилась Ирина. — Да ты голодный, наверно? Так?
Он угрюмо и неопределенно мотнул головой.
— Ну вот видишь! — обрадовалась она. — Что ж ты стесняешься признаться? Папашка тоже всегда сердитый, пока не сядет за стол. Все вы, мужики, одной породы, все вы одинаковые, — с ласковой укоризной приговаривала Ирина, проталкивая Родионова в дом. — Ступай в гостиную, я мигом.
«Что ж, выпью эту чашу до дна», — сокрушенно думал Павел, вступая в знакомую полукруглую комнату и садясь на стул у дверей, подальше от стола. Сел с прямой напряженной спиной, установив сумку на коленях, подорожному, по-вокзальному.
Донимало какое-то неудобство, покрутил головой и обнаружил на шее галстук. Рванул его с себя, отчего узел резко затянулся и больно сжал горло. Он поперхнулся, злые слезы выступили на глазах. Сумка свалилась с колен, и по глухому звяку он понял, что термос разбился.
Застучали каблучки Ирины, и с небольшим подносиком в руках, уставленным чашками и блюдцами, розеточками и ложечками, она направилась к столу. Проворно расставляя еду, она взглянула на него, заметила:
— Ты покрасневший какой-то, Пашук. И глаза слезятся.
— Простыл, — сдавленным голосом ответил он и покрутил головой, стараясь ослабить узел.
— Папашка всегда коньяк пьет. Лучше всего от простуды, — откликнулась она и простучала каблучками к притаившемуся в углу бару. Дверцы его сами собой распахнулись, и оттуда с тихим звоном выдвинулась початая бутылка коньяка.
Павел, успевший незаметно скинуть галстук, сидел насупившись, молча следил за ее ловкими руками.
— Я и себе чуточку, — хлопотала Ирина, наполняя довольно объемистую хрустальную рюмку. — Рюмки, между прочим, настоящие. Богемское стекло. Папашке подарили на службе, пей осторожно.
«У нее еще и шея короткая, — обнаружил вдруг Родионов. — Или теперь, или…»
— Знаешь, Ирочка… Знаешь, милый друг… — начал он, но Ирина ласково приложила палец к его губам, и Родионов откинулся на спинку кресла. Молча хватил содержимое рюмки одним духом и тотчас налил вторую. Это и было его ошибкой.
Захмелевшего и потерявшего бдительность, она проводила его на второй этаж, потом спустилась вниз и долго куда-то названивала по телефону, а его даже не насторожили эти странные звонки.
Но самое позорное произошло через два часа, когда они снова сидели в гостиной и тоскливая щемящая нотка все мучительнее звучала в сердце Родионова. Предательский хмель уходил от него, уступая место запоздалому раскаянию.
Ирина напряженно и сосредоточенно молчала, косясь на дверь и к чему-то прислушиваясь.
Родионов глядел на пустую бутылку и тоже молчал, подыскивая хоть какие-то слова, годные для нейтрального разговора. Неожиданно со двора послышались посторонние шумы, за окном пролетело что-то темное и большое, он не успел разглядеть что, и уже через секунду с громом распахнулась входная дверь, голоса ворвались в гостиную.
На пороге стоял, растопырив руки, тучный кряжистый мужик, из-за спины которого выглядывало любопытное вострое лицо женщины с бегающими глазами, в которых горел хищный охотничий огонек.
— Вот как! Не ждали! — всплеснув руками, радостно прокричала Ирина, и Павел отметил что-то деланное, театральное в этом вскрике и в этом движении, не вполне, может быть, отрепетированное. Волна жаркого стыда окатила его, заныло под ложечкой.
Особенная деликатность положения Павла Родионова состояла в том, что в тот самый момент, когда законные хозяева дачи с шумом и гнусными прибаутками хлынули в комнату, он был запеленат в просторный банный халат своего будущего тестя.
Все кругом наполнилось движением, радостными восклицаниями. Посыпались и расползлись по столу принесенные незваными хозяевами пакеты и свертки. Тесть, не умолкая ни на секунду, сыпал поговорками, распечатывал извлеченную из портфеля бутылку шампанского, тяжко хлопал Павла по плечу, подмигивал, гоготал, а Родионов криво усмехался, ежился в халате и пытался спрятать под креслом голые свои ноги.
Окружающие с вызывающей демонстративностью не обращали внимания на его наряд даже и тогда, когда он, теряя громадные шлепанцы, выскользнул из гостиной — что ж тут, мол, такого, не чужие теперь все-таки люди.
И весь этот вечер Павел кивал, мычал, поддакивал, пил душившее его шампанское, не смея отказаться от доставшейся ему роли. В довершение всех бед из застольного разговора очень скоро выяснилось, что учреждение, где служил его тесть и которое Ирина скромно определила в самом начале их знакомства как «одно министерство», оказалось министерством внутренних дел.
— Скажи мне, кто твои враги, и я их из-под асфальта вырою! — припечатывая Родионова к креслу, обещал захмелевший тесть Семен Семенович Гармаза. — Я, брат, покажу тебе как-нибудь наши подвалы. Там, Пашук, такие приспособления есть…
Голос тестя был неприятен, сдавлен, как будто тот держал на спине какую-то неимоверную тяжесть, и тем не менее, все больше пьянея, он то и дело запевал этим сдавленным и неприятным голосом одну и ту же песню — «То мое сердечко стонет» — и все никак не мог довести ее до конца. Старательно морщил вспотевший лоб, подмигивал Павлу и тыкал себя пальцем в левую половину груди, показывая, где у него «стонет сердечко».
Но весь вечер звонил телефон, звонил громко и требовательно, тесть вскидывался с места, бежал к трубке и все тем же сдавленным голосом кричал:
— Слушаю! Кто на проводе?
В две минуты разделавшись с собеседником, возвращался, взмахивал рукой, поднимал одну бровь, и все начиналось сначала.
Так закончился печальный день тринадцатого мая. Это была предварительная помолвка, в узком семейном кругу. Настоящее же торжество намечалась на воскресенье, пятнадцатого.
Бывает у человека, с виду самого податливого и мягкотелого, предел, до которого его можно гнуть, но потом человек упирается и, к удивлению противников, не поддается уже никакому воздействию. Разумеется, с самого начала Родионов в глубине души знал, что никакой свадьбы не будет. А человек, имеющий крепкий тыл, не так отчаянно сопротивляется в момент первого нападения и легко отступает…
Весь следующий день и все воскресное утро ушли на хозяйственные хлопоты и приготовления. Родионов покорно ездил с тестем в казенной машине, закупая на близлежащих рынках невероятное количество припасов.
Гостей приглашено было без счета.
«А может, жениться, — думал Родионов, — да поколотить ее хорошенько! Мужу позволительно, никто не осудит. За все рассчитаться».
— Ты, Пашук, неси картошку в дом, — приказал тесть озабоченно, — а я еще в одно место дуну.
И Родионов с тяжкой ношей побрел к пустому дому, долго бренчал доверенными ему ключами, путаясь и забыв, какой от чего, а когда, наконец, справился с замком и вступил в комнату, она полна была уже требовательным телефонным звоном. Звонил телефон, что висел на лестничной площадке между первым и вторым этажом. Черный телефон, служебный.
С мешком картошки, позабыв скинуть его с плеча, бросился Павел к надрывающемуся аппарату, схватил черную трубку.
— Слушаю! Кто на проводе? — покачиваясь от тяжести мешка, сдавленным голосом крикнул Родионов.
— Ты еще там, Барсук?! — удивилась трубка. — Мигом к Филину! Дубль два. Рой вчера померла. И проверь по своим каналам… сейчас точно скажу, тут неразборчиво. Ага! Проверь — Родионов Павел Петрович. Все.
Родионов выронил трубку из рук и покатился по крутой дубовой лестнице. Следом за ним скакал, как привязчивый вампир из кошмарного сновидения, свалившийся с плеч мешок картошки. Оказавшись внизу, Павел подхватился с четверенек и, подвывая, ворвался в гостиную. Слава Богу, в доме не было ни души. Павел устремился к своей так и не разгруженной сумке, по пути слепо шаря глазами по сторонам, выискивая куртку. Увидел ее на крючке в углу, метнулся туда, рванул на себя. Треснул пластмассовый крючок, а он уже бежал к сумке, прикидывая, куда бы разом вывалить содержимое. Да вот хотя бы на это кресло, похожее на разжиревшую отъевшуюся жабу. «Про жабу — это я хорошо, — отрывисто одобрил себя, — значит, работает сознание… Сознание работает…» Дернул замок молнии на сумке, заранее предполагая, что в такую паническую минуту замок наверняка заклинит. И точно, застежка напрочь застряла, и, дернув ее несколько раз, Павел отбросил сумку прочь. Но тотчас подхватил ее снова, соображая, что следов оставлять не следует, а нужно действовать разумно, осторожно и быстро. Поскорее уйти отсюда, покинуть это место, незаметно, точно его здесь и не было.
Торопливым шагом покинул территорию участка. Прижимаясь к чужим заборам, преодолел пустой переулок и, только отойдя на порядочное расстояние, с которого трудно уже узнать человека в спину, чуть убавил прыти.
«Дубль два!» — стукнуло в голове.
Но так не бывает в жизни! Они как-то по-другому действуют, эти службы. Не по телефону же!
Недоброжелательное внимание какой-то посторонней чужой силы, силы тайной, но внимательной и неусыпной, встревожило его до глубины существа.
В воскресенье с утра все ждали обещанной машины, которая должна была увезти тело Рой в морг для окончательного освидетельствования, но машина эта пришла только после обеда.
Пожилая медсестра со странным именем Ия Иолантовна и два безымянных студента-практиканта быстро уложили старуху на носилки, прикрыли простынкой и вынесли из дома. Заметно было, что студенты, в отличие от властной Ии Иолантовны, очень волнуются и робеют.
Поскрипывая рессорами и суставами, переваливаясь на выбоинах асфальта, грузовичок медленно двинулся со двора по узкой и тесной дорожке, цепляясь бортами за кусты сирени. Женщины, как только машина тронулась с места, сбежали с крыльца и теперь стояли посередине двора, сбившись в тесную кучку. Баба Вера перекрестилась и промокнула уголки глаз кухонным полотенцем.
Мужчины толпились на крылечке, перебрасываясь короткими репликами и поглядывая в открытую дверь, — им не терпелось поскорее вернуться к только что покинутому столу, который с утра совместными усилиями всех жильцов был составлен и накрыт на кухне.
Судя по наружному виду собравшихся, настроение у всех было отнюдь не похоронное. Тем более что погода стояла на диво славная и веселая, вовсю светило майское солнце.
— Скорбная минута, друзья мои! — щурясь на солнышке, объявил с крыльца Кузьма Захарьевич.
— Это верно! — с готовностью подтвердил стоящий рядом с ним Юра Батраков.
— Что верно, то верно! — согласился с ними и Степаныч, с удовольствием похрустывая зеленым лучком, пучок которого прихватил с поминального стола.
— Жила себе старушка — и на тебе! — в который раз уже за эти дни повторил Юра Батраков. — Вот я чего понять не могу, Кузьма Захарович. Как же это так выходит, зачем же тогда все? Душа, мысли…
— Физиологический закон, — сухо ответил полковник.
— Это со школы всем известно, — не унимался Юра. — Но человек же все-таки не скот бессловесный.
— Иной человек хуже барана, — заметил Василий Фомич. — С барана хоть шкуры клок.
Когда все вернулись в дом и продолжили церемониал поминок, сдержанный и знающий чувство меры полковник Кузьма Захарьевич Сухорук выпил несколько совершенно лишних рюмок. К вечеру уже с трудом выговаривал самые простые слова, а взявшись произнести речь, так и не сумел выговорить имени-отчества покойной.
Впрочем, никто его и не слушал.
Все давно уже распределились по кучкам и группкам, как это всегда бывает при больших застольях, стоял ровный гомон, каждая такая кучка вела свой отдельный громкий разговор, мало обращая внимания на всех остальных и вяло реагируя на произносимые общие тосты.
Словом, поминки вылились в самую обыкновенную пьянку, составившуюся стихийно и неожиданно, правда, с большим количеством еды и спиртного.
В третьем часу ночи в дом осторожно проник Павел Родионов, все это время бродивший в соседних дворах. Вернувшись уже в сумерках, разглядел издалека ярко освещенные окна дома, темные мертвые стекла угловой комнаты.
Хотя и не совсем мертвые: показалось ему, когда он подошел поближе, что вспыхнул там слабый блуждающий огонек, и погас, и еще раз вспыхнул, выхватив чье-то размытое лицо, овал щеки, а затем опять погас.
Заглянув с улицы в кухню и увидев там облепленный народом стол, Родионов понял все. Слабая надежда его на то, что телефонный звонок, так его взбудораживший, был чьей-то злой и неумной шуткой, рассыпалась в прах. Сомнений не оставалось — Клары Карловны уже не было на белом свете, и Павел решил переждать пьянку на улице. Когда все угомонилось и разбрелось, на цыпочках прошел по темному коридору, отомкнул дверь своей комнаты. Заливисто залаял чуткий пуделек из комнаты Стрепетовой, и Павел поспешил укрыться за дверью.
Первым делом кинулся к письменному столу и, засветив лампу, принялся лихорадочно рыться в бумагах. Того, что хотел найти, среди бумаг не обнаружилось, и, посидев некоторое время в бездеятельной задумчивости, Родионов погасил лампу.
Судорожно зевнул и завалился спать.
Утром полковник отправился на пробежку и бегал гораздо дольше обычного, мучимый бесполезным и никому не нужным раскаянием. Вернувшись в дом часа через полтора, Кузьма Захарьевич застал там картину стихийного разграбления комнаты покойной Рой. Собственно говоря, грабить там было нечего, нельзя же всерьез считать имуществом старую, давно оглохшую радиолу, платяной шкаф с кучкой истертых и траченных молью платьев, тумбочку, круглый шаткий стол, лысый половичок и прочую отжившую свой срок ветошь. Все это было вынесено и свалено как попало у мусорных баков на выезде со двора.
Кузьма Захарьевич молча посторонился, пропуская Юру Батракова и Василия Фомича, которые как раз выносили во двор железный остов рыдающей всеми пружинами кровати.
Полковник прошел в дом, заглянул в угловую комнату, постоял на пороге. Щемящее чувство печали тронуло его сердце, так пустынно и разгромленно выглядела комната. Сухой пучок серой пыльной травы одиноко висел на гвоздике в углу, по всему полу разбросаны были фотографии, клочки бумаг, несколько старинных почетных грамот с портретами вождей на фоне красных знамен. Криво торчала сорванная с крепления палка карниза, зацепившаяся концом за край мутного аквариума — странной прихоти выжившей из ума старухи. Все в доме знали, что держит она там вовсе не рыбок, а выращивает уже много лет отвратительную белую жабу.
Между тем снова послышалась ругань, топот ног.
— Ты, Ундер, вообще помалкивай, — услышал полковник голос Юры. — Ты с самого начала не участвовал, так что заткнись, пожалуйста. Аквариум мы и сами сообразим. И вообще, ехал бы ты в свою Прибалтику.
— Да! — поддержал Василий Фомич, входя в комнату. — Пусть едет в свою Прибалтику.
Они долго топтались около аквариума, примеривались так и эдак, приподнимали его, взвешивали.
— Воду бы кастрюлей отчерпать, а то навернуться можем, — сказал скорняк, покачивая головой. — Хотя тину растревожишь — вонь пойдет.
— Скорняк, а вони боишься, — заметил Юра.
— Сравнил. То козел. От козла дух жилой, — ласково возразил Василий Фомич.
— Ладно, — оборвал разговор Юра. — Берись с того конца. В шаг ступай. К Пашкиной двери понесем в нишу, как раз туда встанет. Жабу после выкинем, рыб разведем.
Ухватившись и надув щеки, они вынесли аквариум в коридор, и комната опустела окончательно. Кузьма Захарьевич еще раз огляделся, подобрал с пола почетные грамоты, сложил их аккуратной стопочкой на подоконнике и тоже вышел вон.
Было уже довольно поздно. Солнце светило Пашке в лицо. Некоторое время лежал без движения, стараясь не впускать в себя никаких мыслей и воспоминаний о событиях, которые случились накануне, но сдержать их напор было невозможно. Родионов вздохнул, поднялся с постели и отправился в ванную. Возвращаясь, заметил в нише у своей двери аквариум Рой, наклонился и заглянул в мутную глубину. Оттуда смотрела прямо ему в глаза ухмыляющаяся лягушачья морда.
— Ну что ж, царевна, — грустно сказал Павел, подавляя в себе легкую дрожь отвращения. — Будем жить вместе.
Осторожный стук послышался из комнаты старухи. Пашка приоткрыл дверь. У дальней стены стоял Юрка Батрак с топориком в руке. Вид у него был озабоченный.
— Привет, Паша! Ты уже в курсе событий? Я тут пока прозондировал кое-что. Ни фига тут нет, ни намека даже. Что-то в подполье шебаршит. Чихает вроде. Чох я точно расслышал. А она ведь все тебе завещала. Все, говорит, ему, Родионову… Отмаялась старушка.
— Что все?
— Да вот, что ли, грамоты ее. Люстра еще. Больше никаких ценностей. Я уж досконально тут все облазил, пока другие не расчухались.
— Ну-ну, — только и сказал Родионов, закрывая дверь.
Надев куртку и потертые свои джинсы, отправился на службу.
Небо было, как и вчера, чистым и ясным, стояли в нем редкие белые облака. Родионов вышел на дорогу, огляделся, подолгу задерживая взгляд на каждом предмете, словно пытаясь навсегда запечатлеть в сердце этот хрупкий, беззащитный мир, посередине которого стоял старый дом, омытый свежей пеной сирени, — и на душе его посветлело от одного только вида этой живой и недолговечной красоты, от которой веяло тихой отрадой и покоем.
Двадцатиэтажный редакционный корпус располагался на промышленного вида пустыре за железнодорожными путями, в стороне от жилых домов и людных улиц. Здесь, среди десятков вывесок с названиями газет и журналов, на стене у стеклянного входа помещалась и табличка со скучной надписью «Литература и жизнь». Это было место службы Павла Родионова.
В последние месяцы тревожные и разноречивые слухи будоражили редакцию, бродили по коридорам, переходя из отдела в отдел, клубились в углах, выплескиваясь даже на лестничную площадку, где вечно торчали, сменяя другу друга, взволнованные курильщики, что-то глухо и возбужденно обсуждая. Особенно усиливалась смута в те дни, когда в очередной раз к руководству наведывались молчаливые и сосредоточенные люди в малиновых пиджаках, с лицами неприветливыми и высокомерными, с подбородками волевыми, решительными, иссеченными тонкими бледными шрамами.
Секретарше Леночке при появлении этих людей давалось строжайшее указание никого в кабинет не впускать, а грозная заведующая редакцией — Генриетта Сергеевна Змий — сама заваривала в приемной крепкий кофе, наклоняясь над кипящим варевом, что-то подсыпала туда, помешивала и приборматывала, а затем потчевала таинственных гостей, запершись с ними в кабинете главного редактора.
Была смута среди людей, разделение их на партии, фракции, группы. Словом, дух в редакции установился нездоровый, нервный.
Коллега и приятель Родионова очеркист Боря Кумбарович, человек кипучий и деятельный, внимательно следил за событиями, но даже и он не мог сказать ничего определенного, а потому был тревожен и мнителен.
— Странный ты человек, Борис, — удивлялся Родионов. — Расстраиваешься из-за пустяков. Тебе-то что за дело до всего этого? То политика тебя гнетет, то склоки эти…
— Э-э, Паша, не скажи, — возражал Кумбарович. — Тут, брат, нельзя проморгать, никак нельзя. Тебе-то что, а у меня семейство, поневоле задергаешься…
Семейство, о котором пекся Кумбарович, состояло из одной лишь жены его, которая лет на десять была старше и которой он побаивался, а в отместку старался изменять ей при всяком удобном случае. Впрочем, случаи такие выпадали на долю его нечасто. Серьезные женщины не интересовались им, хотя он был остроумен и находчив в разговоре, мастер рассказывать анекдоты. Легко овладевал вниманием — и женщины во всякой компании хохотали до слез, но дальше смеха дело обыкновенно не шло.
Как всегда, лучшую барышню, шепнув ей на ухо два-три заветных слова, уводил импозантный обаятельный Синицын, а погрустневший и разочарованный Кумбарович, честно отработавший весь вечер, жаловался, оставшись вдвоем с Родионовым у разоренного стола:
— Мне сорок пять лет, Пашка, а спроси, что я в жизни видел, что я испытал хорошего? Взять тех же женщин. Ну и что мне выпадало? Так, обсевки одни, поскребыши. Хотя нет, Пашка, вру! Была у меня одна. Была, Паша, у меня, когда я ездил в Юрмалу…
Тут следовал не раз слышанный Родионовым рассказ об одной удивительной женщине необыкновенной красоты и обаяния, которая сама, первая предложила Кумбаровичу свою любовь, и это действительно была любовь — яркая, жаркая и короткая, как всякое настоящее счастье.
— Я плакал, Паша. Первый раз в жизни. Красива, как роза! Да. Так-то вот, — заканчивал Кумбарович свой рассказ, и на глазах его блестели слезы.
Кумбарович вытаскивал носовой платок, сморкался.
— Такая женщина была! Поверишь ли, мы с ней четырнадцать раз за ночь…
— Врешь, — сомневался Родионов.
— Какой же мне смысл врать? — горестно вздыхал Кумбарович. — И потом, я ведь только из армии пришел.
— В прошлые разы ты врал, что это было в командировке.
— Это другие истории, — оправдывался Кумбарович.
Определенно в редакции вызревали какие-то беспокойные события. На сегодня назначено было общее собрание.
Машинистки Лидина и Зверева, прежде самые яростные и непримиримые соперницы, теперь, обнявшись, прохаживались взад-вперед по этажу, а при встрече с коллегами разом замолкали, но глаза их были туманны и нездорово мечтательны, как у двух верных подружек, гуляющих весенним вечером вдоль берега реки.
— Любопытно, о чем они все время шепчутся? — бессильно злился Кумбарович. — А им ведь наверняка что-то известно! Машинисткам всегда многое известно наперед.
— А Шпрух-то наш очки сменил, — замечал Родионов, переводя разговор на редакционную тему. — К чему бы это, как думаешь?
— Да, темные стекла — это неспроста, Паша. Это в высшей степени подозрительно.
Семен Михайлович Шпрух, бывший парторг редакции, а ныне коммерческий директор, как-то особенно оживившийся в последнее время и даже помолодевший, то и дело вылетал из кабинета главного редактора с ворохами бумаг, и отнюдь, как было замечено внимательными наблюдателями, бумаги эти были не рукописи. Нет, не рукописи, а цифры были на этих бумагах! Бланки это были, вот что…
Семен Михайлович рылся в своем личном сейфе. Прятал туда заполненные бланки, вытаскивал оттуда бланки чистые и, побренчав ключами, снова пропадал надолго за редакторской дубовой дверью. Ни слова нельзя было разобрать из-за этой проклятой двери, только слышались оттуда невнятные взволнованные восклицания, недовольный рокот редакторского баритона и тонкий убеждающий тенорок.
Генриетта Сергеевна Змий внимательно и неусыпно следила за перемещениями Семена Михайловича, специально держа дверь своего кабинета нараспашку, несмотря на свою природную скрытность и боязнь сквозняков.
После ухода Шпруха вставал из-за стола Загайдачный, покусывая ус, пододвигался как-то боком к сейфу и задумчиво барабанил по нему пальцами.
Нынешним утром в редакции было особенно неспокойно. Родионов все пытался углубиться в давнюю рукопись пьесы под названием «Сталь бурлит», которая лежала уже почти месяц у него на столе и на которой редакторским карандашом было выведено категоричное «Читать срочно!!!» Но никак не удавалось ему нырнуть в плотные воды пьесы, выталкивала его оттуда на поверхность сопротивляющаяся сила текста, не впускала в глубину. Вероятно, так же трудно вникнуть дилетанту в какой-нибудь учебник по сопромату.
Дверь распахнулась, и секретарша Леночка, приложив палец к губам, сказала торжественным громким шепотом:
— Зовут!
Сотрудники подтягивались в приемную, у дверей создалась легкая толчея.
Главный редактор Виктор Петрович Пшеничный, о чем-то переговаривавшийся со Шпрухом, кивнул новоприбывшим и снова придвинул внимательное ухо к шепчущим губам собеседника.
Родионов и Кумбарович уселись в дальнем углу у пассивной стены. Активный же центр группировался вокруг широкого редакционного стола, там все сидели с блокнотами, заготовив карандаши и перья, кое-кто уже нервно черкал в листочках, ставил восклицательные знаки и птички. Несколько особняком разместились люди в красных пиджаках, рылись в дорогих кейсах, щелкали золотыми замками.
Кабинет постепенно заполнялся опаздывающим народом. Пока все размещались, двигали стулья, перемигивались и перешептывались, Виктор Петрович Пшеничный сидел, наклонив седую тяжелую голову и упершись лбом в подставленные пальцы левой руки, правой штриховал квадратики. Кожа на лбу его сдвинулась вверх, отчего брови, как у грустного мима, расположились печальным домиком. У журнала оставалось только пять сотен тех самых вымирающих читателей, и Виктор Петрович мысленно собирал их на площади перед издательским корпусом, видел этот недееспособный батальон обманутых и униженных филологов, учителей, библиотекарей, печально вздыхал и думал: надо что-то делать, но что?
В одну из таких печальных минут и подъехал к нему Шпрух Семен Михайлович с заманчивым и лукавым предложением от некой организации под названием «Бабилон», связанной косвенно с ломбардами и игорным бизнесом. «Бабилон» протягивал руку помощи, но было боязно хвататься за эту хищную руку.
— Друзья мои! — оглядев сослуживцев, начал Виктор Петрович. — Все здесь?
— Аблеев в запое, — сообщил Шпрух. — Остальные в сборе.
— Друзья мои! — снова возвысил голос Виктор Петрович. — Положение наше известно. Хуже, как говорится, не бывает. Мы катастрофически теряем подписку. Но у Семена Михайловича есть по этому поводу конкретное сообщение, выслушаем его.
Шпрух, все это время нервно перекладывавший бумажки, встал и откашлялся в кулачок. Собрание настороженно притихло. Лидина многозначительно переглянулась со Зверевой.
— Итак, — уверенно, с нажимом произнес Шпрух, — в общих и драматических чертах дело всем известно, буду говорить по сути. Мы обязаны подписать вот этот небольшой документ, — Шпрух помахал исписанной страницей. — Мы отныне товарищество с ограниченной ответственностью. Доля каждого во вступительном капитале строго дифференцирована. Итак, читаю: Пшеничный Виктор Петрович — пять процентов, Аблеев — пять процентов, Генриетта Сергеевна Змий — пять процентов, Шпрух Семен Михайлович — семь процентов. Загайдачный Николай Тарасович — один процент…
Загайдачный молча встал и шагнул к Шпруху.
— Я, кажется, оговорился, — Шпрух снял с носа темные очки и, близоруко вчитываясь в бумагу, поправился: — Тут пятерка не пропечатана.
Он подрисовал недостающий хвостик. Загайдачный так же молча отступил и сел на место.
— А почему у Шпруха семь процентов? — заволновался Подлепенец, моргая белесыми ресницами. — Это опечатка?
— Нет, это не опечатка. Тут есть негласные соображения. Тут мы с Виктором Петровичем уже все это обсуждали, — увильнул Шпрух. — Цифры не столь важны. Хотя, впрочем, для ясности, я, пожалуй, зачту сперва устав, — он рылся в бумагах, отыскивая нужную. — А потом мы вернемся к цифрам. Ага, вот. Итак…
— Не «зачту», а «зачитаю», Семен Михайлович! — строго заметила Змий.
— Что? — рассеянно откликнулся Шпрух, напряженно вглядываясь в свои бумаги.
— Говорят — не «зачту», а «зачитаю».
— Ах, оставьте, Генриетта Сергеевна, эти штучки, честное слово! — плачущим голосом взмолился Шпрух. — И так голова кругом идет.
Семен Михайлович быстро и невнятно зачитал устав, но никакой ясности не наступило — наоборот, прибавилось туману.
Одно все поняли точно и определенно: ломбард гребет себе пятьдесят один процент, то есть контрольный пакет.
Подлепенец встал и громким голосом объявил, что больше тридцати процентов лично он ломбарду не даст. Никак нельзя давать. Нерезонно.
— Позвольте, ну как же нерезонно, если очень даже резонно! — попробовал возразить ему Шпрух. — И потом, юридически, строго говоря…
Встала со своего места Зверева и, подойдя к столу, шмякнула на него пустую хозяйственную сумку с темными застарелыми потеками от мяса на дне.
— Вот моя жизнь собачья! — сварливо начала она. — Вот моя, Виктор Петрович, жизнь, — Зверева снова подняла сумку и снова шмякнула ее на стол. — Двое иждивенцев. Я согласна на три процента, но приплюсуйте еще по два на каждого иждивенца — выходит ровно семь. Это математика.
Все внимательно и с отвращением глядели на сумку.
— А я вот что предлагаю, — предложил Подлепенец. — Пусть каждый из нас на отдельной бумажечке напишет причитающийся ему процент. Но только объективно и по-честному.
— Валяйте, пишите, — вяло махнул рукою Шпрух. — Пишите по-честному.
Бумажки были розданы, заскрипели перья. Представители ломбарда сидели не шевелясь с окаменелыми лицами.
Наконец, после долгих подсчетов и препирательств была определена общая сумма. Всего процентов оказалось триста семьдесят два.
— Вот и прекрасно! — обрадовалась Зверева. — Теперь все по справедливости.
— Но столько процентов в природе не бывает! — взорвался Шпрух. — Я вам для наглядности подсчитал, но столько ведь не бывает!
— А Стаханов! — выкрикнул кто-то от дверей.
— В природе не бывает таких процентов. Если взять целое за сто, то отсюда следует… — стал растолковывать Шпрух, но его тотчас оборвали.
— В природе не бывает, а у нас будет! — выкрикнула Зверева.
Семен Михайлович Шпрух развел руками и, криво усмехаясь, оглянулся на красные пиджаки. Те молча склонили головы.
— Зинаида Сергеевна, прошу вас, уберите эту сумку со стола, — болезненно морщась, попросил главный.
— Всем доли разделить поровну! — грянул из угла баритон корректора.
— А ломбарду шиш! — поддержали от окна.
— Сами меж собой разделим, зачем нам какой-то ломбард вшивый, — предложили от двери.
— Что вы собираетесь делить? — озлился Шпрух. — Что делить?
— Неважно что! Главное, чтобы — честно!
Представители ломбарда встали и строем двинулись вон из кабинета. Лица их по-прежнему были непроницаемы.
Шпрух насупился, засуетился и, роняя и подхватывая на лету бумажки, побежал вслед за ними.
— Ну и ладно, — облегченно вздохнул Виктор Петрович, вытер носовым платком пот со лба и поднялся. — Я сам, честно говоря, сомневался. Затея не для нас, работаем по-прежнему. Авось жизнь сама наладится. Все остается как есть.
Задвигались стулья, все устремились к выходу. Понемногу пробка у дверей рассосалась, Кумбарович тащил Пашку прочь.
Они поднялись на двадцатый этаж, в буфет, взяли по чашке кофе и присели за дальний пустой стол.
Кумбарович осторожно отпил глоток и, глядя в сторону, неожиданно сказал:
— Помнишь, Паша, ты говорил насчет подвала?
— Не помню, — признался Родионов.
— Ну когда пили у Аблеева. Он еще про хвостатых женщин рассказывал.
— Вранье, — подумав секунду, сказал Родионов. — Хвостатых женщин не бывает. Миф.
— Ну тут, положим, ты не прав, — возразил Кумбарович и горько усмехнулся. — Но не в этом суть. Я точно помню про подвал.
— А-а! — вспомнил Родионов. — Это когда про тестя моего… Да, Боря, действительно, есть в Москве такие подвалы.
— Короче говоря, Паша, нужен подвал и как можно срочнее. Сулят большие деньги, Паша, очень большие. Подумай, взвесь.
— Сколько? — поинтересовался Родионов.
— Паш, дело стоящее. — Кумбарович постучал ногтем по столу. — Люди вернейшие. Серьезное и солидное дело. Мы находим сто метров в центре и разбегаемся. Вернее, получаем по пятьсот баксов, а потом уже разбегаемся. С деньгами, разумеется.
Пальцы Кумбаровича, стуча ногтями, стремительно побежали к краю стола.
— Где ты найдешь тысячу баксов за просто так?
«Небось две предложили, — догадался Родионов, глядя на Кумбаровича, — что-то суетен больно».
— Может быть, удастся сорвать с них по семьсот, — накинул Кумбарович, заметив Пашкин взгляд. — Но придется, конечно, поклацать зубами, так просто с них не сдерешь.
— Пожалуй, подсуетиться стоит, — согласился Родионов, не имея, впрочем, ни малейшего плана. — Надо спросить кое-кого, что-то такое мелькало на днях.
— Поговори, Паша, но посрочнее, иначе клиент уплывет.
Теперь ладонь Кумбаровича выразительно вильнула рыбой и уплыла снова на край стола.
— Попытайся раскрутить их тысячи на две, — попросил Родионов. — Понимаешь ведь, что такое площадь в центре.
Сам Пашка только понаслышке представлял, что такое нынче площадь в центре, никакого помещения на примете у него не было и ничего такого на днях не мелькало. Но две тысячи долларов были солидной суммой, и хотелось если и не заработать, то хотя бы потолковать об этих деньгах, поучаствовать, пусть и мысленно, в солидном предприятии.
— Если метров сто пятьдесят будет, предлагать? — после небольшого раздумья спросил он.
— О чем разговор? — разведя руки, Кумбарович откинулся на спинку стула и дрыгнул короткими толстыми ляжками. — Чем больше метранпаж, тем лучше! Может, и по тысчонке отхватим. Я сам с ними говорить буду, а ты знаешь, что я своего не упущу. Я насчет денег, Паша, человек очень жесткий.
Кумбарович посуровел лицом и сжал челюсти, показывая таким образом свою жесткость. Однако, несмотря на эти ухищрения, как раз жесткости и недоставало его бритому упитанному лицу. Была там плутоватость, хитреца, но никак не жесткость.
— Тогда я сегодня же наведу нужные справки, — пообещал Родионов. — Есть один очень-очень глубокий подвал. Бомбоубежище с вентиляцией и прочим, но метров там насчитано. Так, говоришь, солидный клиент? — переспросил он, словно берег этот несуществующий подвал именно для такого случая, для клиента серьезного и богатого.
— Паша, я никогда не имею дела с мелочевкой! — придвинулся Кумбарович и снова застучал крепким ногтем по столу. — Где этот подвал?
— Есть один очень-очень большой дом, — стал объяснять Родионов, вспоминая одиннадцатиэтажную сталинскую махину, расположенную неподалеку от его двухэтажного барака. — Дом на Яузе, строился для командного состава. То, что нужно!
— Паша, срочно! — всплеснул руками Кумбарович. — Сегодня же наведи справки, только… Видишь ли, с клиентом я должен общаться лично, ты не должен его видеть, можно спугнуть и так далее. Я сам все обтяпаю, сам принесу тебе наличные. А тебе светиться ни к чему.
«Две! — твердо определил Родионов. — Недаром у него ноги кренделем сцеплены. Скрытничает, гад».
— Слушай, Боря, фиг с ним, с этим подвалом, — сменил тему Родионов. — Тут у меня любопытный сценарий намечается. Помнишь старуху мою, соседку? Ну про которую ты писал в статье своей по моей наводке.
— Рой, что ли?
— Ну да.
— Еще бы! — Кумбарович передернул плечами. — Страшенная старуха, не хотел бы я такого соседства.
— Померла старушка, — вздохнул Павел. — Но, видишь ли, у старушки этой дача заброшенная в Барыбино. Я там был пару раз еще при жизни ее. Ключи выпросил. Там пишется хорошо, тишина. Так ключи-то у меня остались.
— Эге! — прищурился Кумбарович. — Смекаю.
— Вот именно! Наследников-то нет никаких! Я вот и размыслил: а не занять ли эту дачу, так сказать, явочным порядком. Пока там в конторах расчухаются, да и время нынче смутное — может, вообще забудут про старуху. А я уже как бы примелькался, соседи меня видели. Я решил завтра вечерком последней электричкой рвануть туда на пару дней. Помелькать. Одежонку заодно зимнюю туда свезу, по стенам развешу. Надо обживать пространство. Ночь переночую, чтобы видели — свет горит. Одно только меня смущает — душа ее может туда среди ночи заявиться. Страховито одному там будет, я человек нервный, впечатлительный. Половица заскрипит…
— А во сколько электричка?
— В половине двенадцатого.
— Опасно. Не, — решительно отверг предложение Кумбарович. — Я никак не смогу. Жена упрется. Ревнивая. Чем старее становится, тем цепче держит.
— Вина бы взяли, шашлыки…
— Нет, не могу. Потом как-нибудь. Да ты для смелости возьми бутылку, махни перед сном. Покойники, они пьяного духа не выносят, обходят. Я раз нарезался, забрел по пьянке на Немецкое кладбище и прямо на могиле проспал до утра. Хорошо, лето было…
Когда Родионов вышел из метро, рынок уже затихал. Торговцы укладывали нераспроданные за день товары в полосатые сумки, дежурные бомжи сгребали оставшийся мусор: картонные коробки, рваные газеты, кожуру от бананов, огрызки, смятый целлофан, доски, щепки — и все это жгли тут же, посередине площади. Черный густой дым клубами поднимался в потемневшее небо. Закат уже отполыхал. Пахло кочевьем и дикой волей, пришедшей извне, из разбойничьих степей, где дымится сухой ковыль и воют на багровую луну темные волки.
Тревожащий сердце весенний сумрак овладевал городом, и чем дальше от метро отходил Павел, тем тише и загадочней становилось вокруг. Улица была пустынна.
Прогремел и свернул в переулок трамвай, уютно и празднично освещенный изнутри. Он тоже был почти пуст, и Родионову захотелось сесть в него и поехать куда глаза глядят, без всякой цели. Просто ехать и ехать, ни о чем не думая.
Вообще захотелось вдруг резкой перемены в жизни и новизны. Жаль было тратить такую чудесную весну понапрасну, терять время в редакционных склоках, в пустых разговорах с соседями и сослуживцами, возиться с тусклыми чужими рукописями.
Весеннее томление духа.
В такую пору какая-нибудь обгорелая плешь за слесарной мастерской, куда всю зиму сливали отработанные масла, высыпали ржавую железную стружку, и та покрывается внезапно робкой и нежной порослью, обреченной на скорую гибель. Одинокое сухое дерево, торчащее на опушке трухлявым обломком и десять лет копившее силы, выпускает в одну ночь тонкий побег с двумя изумрудными листочками. Оказывается, и оно жило и дышало все эти долгие десять лет.
Что же тогда сказать о чувствах человека, которому только-только исполнилось двадцать семь.
Замечтавшись, входил он в свой двор и внезапно очнулся, услышав запах сирени, который к ночи стал особенно густ, ибо воздух стоял неподвижно и ветерок не расхищал, не разносил этот провинциальный дух по окрестным улицам. В соседнем дворе зазвенела гитара, запели собачьими тенорами подростки. Всюду и у всех томление духа.
Родионов взялся уже за дверную ручку, но передумал входить. Спустился с крыльца и присел на скамейку. Над кустом сирени поднималась близкая желтая луна.
Покачиваясь и невнятно что-то бормоча, прошел к дому Батрак, не заметив Родионова. Громко хлопнул дверью. А через минуту дверь снова скрипнула, и на крыльцо вышла фигурка в белом. Постояла неподвижно и стала спускаться по ступенькам. Подошла, присела рядом, глубоко вздохнула. Павел узнал Наденьку, старшую дочку скорняка. «Что бы такое спросить у нее? — подумал Родионов. — В какой же она класс ходит? В восьмой? Или в седьмой…»
Было тихо, если только можно назвать тишиной далекие глухие шумы города — автомобильные сигналы, звонки, невнятный рокот, гул моторов.
— Дядя Паша, — неожиданно начала она. — А вы знаете, кто все это придумал?
— Что именно, Надюша? — не понял Родионов.
— Все! Луну, небо, землю… Меня, вас, других всех…
— Ну кто же такой умник? — усмехнулся Павел в темноте.
— Вы не смейтесь, — сказала девочка серьезным голосом. — Все это создал Бог.
— Вот как? — удивился Родионов. — Предположим, я до этого сам дошел. Но ты-то откуда знаешь? Неужели теперь в школе…
— Нет, — сказала Надя. — Я сама знаю. Ну а как ваша повесть, движется?
— Движется, Надя. Слушай! — осенила его вдруг внезапная догадка. — Ты, пока меня не было, заходила в мою комнату?
— Да. Надо же было Лиса кормить. Вы же сами велели.
— Я не о том, Надя! Ты не брала у меня со стола бумажонку одну, листок такой сверху лежал? Я перерыл все.
— Там, где вы написали: «Убить старуху Рой»?
— Да, да! Эту! — обрадовался Павел. — Только ты понимаешь, что это же не буквально. Она просто у меня в повести — как идея. Не идея моя, в смысле — я решил ее укокошить, а она сама идея. Э-э… — замычал он. — Как бы тебе проще объяснить, Надюша… Идея коммунизма. А она подходит по всем статьям, эта старуха, и срок ее жизни…
— Вы написали: «Убить старуху» — а на другой день старуха умерла.
— Но не я же ее убил! — с досадой произнес Родионов. — Ты ведь понимаешь, что это так, умозрительно. И, кстати, если хочешь знать, у меня полнейшее алиби. И свидетели есть, — зачем-то прибавил он.
— Я эту записку вашу выбросила в помойное ведро, не волнуйтесь, — сказала Надя. — Тут приходили разные, шнырили везде. Я подумала, вдруг улика.
— Порвала? — успокаиваясь, спросил Родионов.
— Зачем рвать? Я в нее кошачье дерьмо завернула. Лис-то нагадил, пока вас не было.
— Ну хорошо, Надюша, правильно сделала. Мало ли чего. Да и, честно тебе признаться — свидетели у меня ненадежные. Думаю, они бы с удовольствием законопатили меня в тюрьму, лет эдак на… Может, и пожизненно.
— Что, с невестой поругались? — спросила Надя.
— Да тебе-то кто натрубил про эту невесту? — вскочил со скамейки Родионов. — Не было никакой невесты! Не было! Сплетни все бабы Веры.
— Жениться-то все равно придется! — сказала Надя.
— Что, неужели приезжали? — спросил Родионов упавшим голосом.
— Я не буквально. В смысле как идея, — рассмеялась Надя. — В смысле когда-нибудь…
— Ну, в смысле когда-нибудь, это я с превеликим удовольствием! — воскликнул Павел с облегчением.
В доме даже и в это вечернее романтическое время кипела обычная коммунальная жизнь, как будто в мире не существовало никакой бесконечности и вечности, как будто не висело над Москвой никакой луны. Впрочем, войдя в дом, Павел Родионов и сам тотчас позабыл о томлении духа, словно разом нырнул в иную реальность, словно вышел из-за укромных кулис на людную ярко освещенную сцену, да еще в самую напряженную и драматическую минуту.
Едва только открыл входную дверь, как был подхвачен под руку полковником, который с радостным криком:
— Да вот Родионов, пусть свое слово скажет! — поставил его посреди кухни.
Павел стоял и, поеживаясь от всеобщего внимания, близоруко щурил глаза, привыкая к электрическому свету. Скорняк подавал ему какие-то знаки, шевелил пальцами, будто что-то перетирал, мял. Степаныч улыбался, как всегда, хитро и лукаво, пьяный Юра Батраков пытался установить локоть на краю стола, но тот все время соскальзывал…
— Скажи, Паша, что это не дело! — приказал Кузьма Захарьевич.
— Это не дело, — согласился Павел. — И вообще я как большинство.
Степаныч облегченно ударил ладонью по колену и победоносно оглянулся на скорняка. Василий Фомич крякнул яростно и бросился вон из кухни. Павел Родионов двинулся вслед, не желая вникать в тонкости коммунальной разборки.
— Большинство всегда неправо, — проворчал из угла чернокнижник Груздев, отрываясь на секунду от банки с консервами.
Павел Родионов, шагнувший уже к выходу, вздрогнул от неожиданности, потому что из коридорной тьмы высунулись вдруг и недружелюбно боднули его растопыренные рога.
Вслед за тем на свет явился Василий Фомич, неся эти громадные кривые рога, торчащие из обломка волосатого черепа. Его круглое лицо было багрово и страшно.
— Вот! — взмахнул тяжелыми рогами, отчего завизжала и шарахнулась в угол пугливая Любка Стрепетова.
Павел, защищаясь, поднял ладони. Скорняк сунул ему в ладони рога и, взмахнув освободившимися руками, пожаловался:
— Для общего блага ведь. Пустует же площадь, Паша! Прохладно, тихо, никому не помеха. Чую беду, Паша, а эти все выжидают, раздумывают! Что тут думать? Пожарные приходили, раз! — Василий Фомич загибал пальцы. — Тараканомор приперся, два. Кто его звал? В плаще, упрямый, подлец, я его еле вытолкал. Кто его звал? — повторил Василий Фомич и оглядел присутствующих. — Ясно дело. Все туда рвутся, к Рой. Потеряем площадь, если не объединимся. У меня лицензия, я имею право на подсобное помещение. При общем согласии…
— Смрад! — возразил полковник.
— Ага, выгонишь тебя потом из этой общей площади! — крикнул Степаныч.
— Но не чужим же с улицы отдавать! Не чужим, — волновался Василий Фомич. — А эти, как их? Баптисты нахлынули. С бубнами. У вас, мол, помещение… Сперва один сунулся, маленький из себя, плюгавый. Я его в шею, в шею… До калитки гнал. Прибрал тут немного в комнате, только сел на кухне передохнуть, чай поставил… Слышу, толкотня какая-то у Рой, шум, гомон. Я туда, а их там семеро уже! Здоровенные. В окна поналезли. Вон Касым подтвердит, как мы с ними бились: он метлой, я лопатой. А вы говорите… Занимать надо помещение, осваивать, иначе захватят.
— Ни нам, ни вам, — вмешалась Любка Стрепетова.
— А я бы всех обшил. Бесплатно, — сулил Василий Фомич.
— Как же, выгонишь тебя, — проворчал снова Степаныч.
— Да и дело-то выгодное, коммерческое, — настаивал Василий Фомич.
— Смрад! — упрямо повторил полковник.
— Коммерческие дела, а в особенности выгодные, всегда с душком, — заметил из своего угла чернокнижник, доканчивая банку тушенки.
Василий Фомич молча повернулся и, сутулясь, вышел вон.
— Рога! — крикнул вдогонку Родионов, но скорняк, не оглядываясь и ничего не отвечая, махнул рукой и пропал за своею дверью.
— Ни нам, ни вам! — подытожил Степаныч. — А там как будет, так и будет.
Родионов, косясь на омерзительный трофей, попытался сунуть его под раковину.
— Пашенька, унеси его с глаз, пожалуйста, — жалобно попросила Любка, и Родионов покорно поплелся с ношей из кухни. Кинул эти рога в своей комнате в дальний угол, прошелся, потянулся, задернул занавески и присел на минуту к столу без всякой определенной цели.
Очнулся уже глубокой ночью. Очнулся и поразился количеству исписанных им стремительным летящим почерком страниц, сложил их стопкой, радуясь материальной тяжести бесплотных слов. Благословенная ночь стояла за окном, это была одна из тех редчайших ночей, когда к рассвету как бы сами собой выстраиваются сказочные дворцы, без пота и усилий, по одному только слову царевны-лягушки. С радостной дрожью волнения поглаживал сложенные листы, боясь сейчас только одного — того, что наступит трезвый и рассудительный день и разрушит все, что кажется теперь таким совершенным, ладным, законченным. Ясно, до галлюцинаций, звучали в нем голоса придуманных им героев, они все еще топтались рядом, не решаясь заступить за круг света, очерченный настольной лампой. «Вот тебе и закат, — думал Павел, — не зря все-таки горел. Вот тебе и лягушка в аквариуме».
Он встал, прихватил с подоконника заварной чайник и отправился на кухню добывать кипяток.
Открыв дверь в коридор, испуганно отпрянул, увидев, как сонм растревоженных призраков отхлынул от дверей, прошелестел по коридору, скрылся за углом. Его неоконченные, не вполне еще материализованные образы торопливо попрятались в укромных местах, чтобы снова собраться под дверью и заинтересованно подглядывать за его работой, едва только он вернется к столу. Подавляя в себе легкий испуг от этого мгновенного движения теней и сгущений, Родионов самодовольно усмехнулся — это были его личные творения, а не пришлые неизвестные духи, злые и враждебные. Уж за своих он мог поручиться — это были вполне безвредные, робкие и ласковые существа, не способные ни на какую оккультную пакость.
Подходя к кухне, оглянулся в ту сторону, где находилась комната покойной Рой, и почудилось ему в коридорных сумерках, как толстое горбатое существо (не вполне еще оформившееся в человека, в героя) неловко пролезло в дверной проем и скрылось в глубине, поспешно прихлопнув за собою дверь. И снова с потрясающей ясностью галлюцинации, знакомой лишь истинным творцам да сумасшедшим, услышал и скрип этой двери, и стук ее, и даже взволнованный раздраженный шепот, глухой укоризненный говорок. Деликатно опустив глаза, чтоб не смущать своих собственных творений, Родионов скользнул в кухню, установил чайник на плите, а затем подошел к окну.
Все видимое пространство в свете фонарей, которые, казалось, сияли прямо из космоса, было торжественно и недвижимо, только в двух-трех окнах соседних домов горел бессонный творческий огонь.
Заварив чай, Родионов направился в свою комнату. Как ни удивительно, призраки, порожденные его воображением, не унимались. Теперь что-то глухо шмякнулось за дверью на лестнице, словно там уронили тяжелый мягкий куль.
Родионов удивленно прислушался, но опять сомкнулась вокруг него мертвая тишина. Проходя мимо аквариума, погладил холодное стекло, испытывая странную симпатию к затаившейся там земноводной твари. Как благожелателен ко всему миру человек в минуты творческого подъема!
И снова, едва прикоснувшись к авторучке, Родионов выпал из мира. Когда вспомнил про чай, тот был уже безнадежно остывшим. Выпил теплой заварки, не прерывая скорого письма, отмечая обрывками слов, пиктограммами, стрелками и кружочками сразу несколько параллельно всплывающих мыслей и образов, чтобы после, когда наступят бесплодные обыкновенные дни, не спеша расшифровать эти обрывки, развить и продолжить. Бывали такие черные дни, когда ни единой стоящей мысли не приходило в голову, ни одного живого образа. Поле было пустынно и голо, как весенняя пашня, и приходилось долгие скучные часы просиживать за столом в унынии, водя бессмысленным пером по бессмысленной бумаге, рисуя листочки, веточки, закорючки, петли…
Внезапно наступило светлое утро, словно незримая рука повернула выключатель. Солнце, как и накануне, хлестало в окно. Все еще не остыв, полный азартной дрожи, откинулся Родионов на спинку стула, сладко потянулся, захрустев затекшими позвонками. Можно было и еще продолжать, еще оставались кое-какие мелочи, но главное было выстроено — все части его повести наконец-то соединились в единое целое. И, самое главное, — явлен был ему прекрасный чудный образ, образ женщины, выписанный пока еще с пошловатой вычурностью, как «девушка в белом сияющем платье со счастливыми насмешливыми глазами» — литературная банальность, но образ уже для него внутренне цельный и живой.
Что-то снова творилось в коридоре, оттуда доносились крики и ругань. Павел вышел на шум. Оказывается, ночью, пользуясь темнотой, скорняк Василий Фомич с помощью своих подельников-якутов тайно захватил комнату Рой, натащив туда браконьерских шкур. Приделан был к двери уже и висячий крепкий замок.
— Да при чем тут козел! — горячился скорняк, размахивая перед всеми куском бурой шкуры. — Это же лисопес, да будет вам известно! Отныне тут будет пушной склад. Собственность. Наше общее достояние. Теперь никто не имеет права, иначе — суд!
«Так вот какие, стало быть, призраки», — с огорчением подумал Родионов и уныло направился во двор, чтобы посидеть в тишине на вчерашней скамейке и перебороть душевную обиду. Открыл входную дверь.
На крыльце перед ним стояла девушка в белом сияющем платье и счастливыми насмешливыми глазами глядела на него.
— Ну здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Ольга.
Ровно через час Павел Родионов, в разорванных на колене брюках, с ладонями, содранными об асфальт, дыша часто и взволнованно, возвратился к себе. В комнате все было по-прежнему, все вещи стояли на своих местах, рыжий кот Лис мирно дремал на подушке. Только косая солнечная дорожка переместилась с дивана на пол, и Павлу на миг показалось, что именно в этом невинном смещении солнечного света кроется главная причина резкой и трагической перемены, которая произошла в его жизни.
То, что с ним произойдет нечто именно «трагическое», понял сразу, едва взглянул на странную посетительницу. Девушка усмехалась, и он покорно улыбнулся ей в ответ, хоть и почувствовал болезненный укол — предупреждение мудрого и здравого еще в ту минуту сердца.
Теперь два чувства боролись в нем: чувство страшной и непоправимой утраты из-за своей собственной бестолковости, косноязычия и — ощущение нежданного подарка судьбы, который враз изменил его жизнь.
То, что жизнь переменилась, в этом не было ни малейшего сомнения, все произошло так естественно, так просто, что по-иному и быть не могло. Не то чтобы ожидал чего-нибудь в этом роде, какого-нибудь внезапного известия, телеграммы или прибытия нарочного с запечатанным пакетом, в котором извещалось о том, что умер троюродный дед в Канаде и он теперь наследник неслыханного богатства, нет… Но, как всегда в таких случаях, когда происходит резкий перелом в жизни человека, Павлу уже и самому казалось, что да, ожидал, давно предчувствовал, готовился.
Всего лишь час назад в этой самой комнате сидел он точно так же за столом, радовался тому, что впереди огромный солнечный день, радовался своему бодрому и деятельному настроению. Теперь вдруг все дела его оказались совершенно ничтожными, пустыми, ненужными, и единственная их польза состояла только в том, что они помогут как-нибудь скоротать, превозмочь это сделавшееся огромным и докучным время.
Павел Родионов присел к столу. Да, так будет правильнее всего — нужно, пользуясь вдохновенным состоянием, потрудиться часа два перед тем, как отправиться на службу. Конечно, вдохновение это болезненное и нервное, и вряд ли из него выйдет что-то стоящее, но куда-то же надо его деть, как-то избавиться от него, освободиться.
Он резко открыл картонную папку, извлек рукопись, высоко поднял ее над столом и с силою опустил, пытаясь этими энергичными действиями мобилизовать свой мозг. Но ухищрения его не подействовали, мозг наотрез отказался вникать в отвлеченную писанину, и никакой силой нельзя было его заставить забыть произошедшее.
Родионов откинулся на спинку стула, сцепил ладони на затылке. Стул опасно закачался на двух ножках и, потеряв равновесие, повалился на пол вместе с Родионовым. Удар получился несильным, он успел развернуться и вытянуть руки, всколыхнулись только остатки предыдущей боли в поврежденном плече, заныли ссаженные об асфальт и гравий ладони. Так и остался лежать на полу, как лежал полчаса назад на трамвайных путях, но теперь не надо было вскакивать и спасаться.
«Нет, — усмехнулся он, — ничегошеньки она не забыла. Если бы ей было все равно, не стала бы она возиться со мной, обмывать мои раны, просто спокойно и равнодушно ушла бы восвояси».
Родионов лежал, зажмурившись от света, в зыбком багровом мареве, в другом мире, не чувствуя под собою жестких половиц и ни о чем уже не думая, только впитывая наплывающие невесть откуда расплывчатые и отрадные образы. Задремал незаметно, все так же тихо улыбаясь, и так же незаметно проснулся, когда солнце уже ушло с его лица и стояло теперь на стене вертикальной полосой, как трюмо. Теперь он был почти спокоен, словно за время его недолгого отсутствия в мире сияющая взвесь радости осела и улеглась в сердце — теплые золотые крупицы.
— Дурак! — сказал громко вслух и стал подниматься. — Глупый, глупый дурак!
— Дядя Паша! У вас кот не кормлен, а вы на полу валяетесь.
Павел смутился, увидев на пороге Наденьку с блюдцем молока в руках. Она стояла, склонив голову набок, хитрые ее глаза лучились иронией и насмешкой.
— Ах да, Лис. Да… — задумчиво протянул Родионов. — Послушай, Надя, как ты думаешь… Сколько тебе лет, пятнадцать? Так вот, должна понимать. Вот представь такую ситуацию — человек знакомится с девушкой, причем девушкой неординарной, умной, красивой, возвышенной. Всучивает ей свой телефон, насильно, можно сказать. Так?
— Так, — заинтересовалась Наденька.
— Дает ей свой телефон, и она звонит ему через три… через некоторое оговоренное время. Ею самой, между прочим, назначенное. Это важно, что она сама назначила, а не он.
— Да, это важно, — подтвердила Надя. — Она, значит, сама это оговорила. Вот нахалка!
— Возможно, что и нахалка, но… И вот она звонит ему, они беседуют о всяких пустяках, а потом, в самом конце, он идет на некоторую невинную хитрость. Он говорит…
— Ну и что же он такое ей говорит? — тихо спросила она.
— А говорит он такое… Сперва вздыхает так, чтобы она расслышала этот вздох по телефону, а потом говорит, как бы решившись. «Вы знаете, — говорит печально, — не звоните больше мне, ибо я чувствую, что со мною происходит то, чего бы мне не хотелось, чтобы со мною происходило». И с этими грустными словами кладет трубку. Может быть, даже не простившись. По-моему, тут есть какая-то интрига.
— Эта девушка, конечно, заинтересуется и захочет ему позвонить еще. Если это обычная девушка и хочет замуж. А необычная звонить больше не станет, — твердо сказала Наденька, не поднимая головы.
— Почему? Мне как раз казалось…
— Потому что все шито белыми нитками. Грубая работа. Тут надо сыграть тонко, а вы артист никудышный.
— А может быть, она решит, что он влюбился, но просто смущен, робеет.
— Кому теперь нужен робкий человек?
— Значит, больше не позвонит?
— Никогда в жизни. — Наденька подняла голову, с усмешкой поглядела на Родионова и неожиданно добавила со странной интонацией: — Но уж вам-то она точно позвонит!
Родионов, расхаживавший все это время туда-сюда по комнате, присел на стул.
— Пожалуй, ты права, — сказал он самодовольно. — У меня сценка такая в повести, понимаешь? Я вот все не мог сообразить насчет женской логики.
— В повести можно, — разрешила Надя. — Прочтут и не заметят никакой натяжки. Ладно, я пойду, дядя Паша. Какой же вы все-таки простодушный.
— Трудно тебе с твоим умом будет подходящего жениха найти, — вздохнув, пожалел ее Родионов. — Все такие дураки кругом.
— Да, — согласилась Наденька. — Глупые дураки!
И с этими язвительными словами она выбежала из комнаты.
Некоторое время Павел сидел, вытянув губы трубочкой, и размышлял.
— Однако номер отпадает, — согласился он. — Девушка, конечно, необычная.
Взглянул на часы и стал собираться на службу.
Обычно он проходил этот путь от дома до метро, почти не обращая внимания на привычные и примелькавшиеся подробности городского пейзажа, теперь же всякая мелочь была исполнена значения, поскольку здесь проходила она, видела все это своими глазами. Что-то здесь ей нравилось (как здорово, что как раз к ее приходу расцвела сирень), а что-то — к примеру, эти переполненные мусорные баки — оскорбляло ее чувства.
Родионов с улицы обернулся на свой дом. И дом, который так ему приглянулся три года назад, когда ему выделили здесь комнату, теперь показался старым, бедным и убогим. Такие девушки не любят деревянных домов и неважно смотрятся на их фоне. Место таких девушек — пальмовые острова с золотым песком, палуба белоснежной яхты.
Вот здесь она уходила от него, не сказав ни слова и ни разу не обернувшись, а он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел в землю, изучая трещины на асфальте и ковыряя носком ботинка чей-то плоский растоптанный окурок. Странное это было ощущение, ощущение непоправимой потери, обиды, и еще донимала неотвязчивая ненужная мысль о том, что материя не исчезает бесследно, а остается навсегда, распадаясь на атомы и все время превращаясь во что-нибудь, и у вот этого самого окурка никто не может отнять его вечность, даже если ополчится на него весь мир.
И тогда он бросился вслед за нею, за белым платьем, теряя уже его из виду, потому что оно стало растворяться в рыночной толпе. Вот здесь на повороте задел проходившую мимо бабу с пустым бидоном, приостановился было, расслышав за спиною звон упавшего бидона и злобные проклятия, но в это время из переулка стал со скрежетом выворачивать трамвай, и Родионов, не размышляя, кинулся к нему и вцепился обеими руками в железную скобу, нащупал ногою какой-то торчащий сзади выступ. Трамвай резво набирал скорость, Родионова мотало из стороны в сторону, им овладела бездумная тупая отвага. Мелькнуло сбоку знакомое платье, и он спрыгнул с железного выступа, продолжая цепляться руками за ускользающие скобы. Его рванула следом, едва не выдернула руки из плеч страшная сила, он перекувырнулся, больно ударился плечом, затем затылком так, что потемнело в глазах. Лежа навзничь на каменных плитах между рельсами, услышал визг тормозов — над ним навис грузовик, немо разинул рот высунувшийся из кабины водитель.
Но самым сильным впечатлением было то, что все это с ним уже происходило и все он знает наперед до самых мельчайших подробностей. Праздничное и сияющее явление ложной памяти. Знал, что сейчас встанет и, корчась от боли, побредет к обочине. И там будет ждать его Ольга. Он точно помнил, что она скажет, только сейчас не мог выразить это словами.
Родионов, превозмогая боль, поднялся с земли и, пошатываясь, побрел к обочине. Все было потеряно. Нагнулся и, чувствуя, как жаром позора наливаются щеки, стал отряхивать пыль с брюк, разорванных на колене. Ладони были содраны о мелкие камешки, саднили.
— Герой, — сказала Ольга.
— Ничего, — тихо ответил он и поднял голову.
Солнце ударило ему в глаза.
Она была неприступна. Павел не увидел в ней ни малейшего изъяна. Она была ослепительна, и даже волосы ее были по-настоящему золотыми.
— Самодостаточная девушка, — пробормотал Павел.
— Что-что? — переспросила она, сощурив глаза.
— Самодостаточная. Нет слабины. Значит, не за что зацепиться. Мой подвиг напрасен, и я это признаю, — Родионов шмыгнул носом.
— А что значит «слабина»? — серьезно спросила она, внимательно его разглядывая. — И как это — зацепиться?
— Ну, видишь в девушке что-нибудь, что ее явно тревожит… Слабину то есть, — сказал он, чувствуя прилив какого-то нехорошего вдохновения. — К примеру, нос шнобелем. Или уши оттопыренные. Подходишь так вежливо и говоришь: «Ах, какие у вас ушки прелестные! Разрешите с вами познакомиться…»
— А она что? — по-прежнему серьезно сказала Ольга.
— А она сразу в ответ: «Да что вы говорите! Ах, какие глупости! И вовсе это совсем не так. Какой вы, право…»
— Жаль, что у меня уши не оттопыренные, — сказала Ольга. — Интересно было бы с вами познакомиться. Ну а если нос шнобелем, что вы говорите таким девушкам?
— О, тут еще проще! Конечно, сказать прямо, мол, «ах, какой у вас прелестный носик!» — нельзя. Смертельная обида, вы ж сами понимаете. Тут надо косвенно: «Вы похожи чем-то на знаменитую поэтессу Ахматову! В вас чувствуется… знаете ли, индивидуальность… Порода!» На «породу» обязательно клюнет.
— Но это же пошло, Родионов! — возмутилась Ольга. — Пользоваться слабостью, чтобы обольстить.
— Так устроена жизнь, — пожал плечами Пашка. — Когда тебе льстят и хвалят за что-то, знай, что, может быть, именно тут твое самое слабое место.
— Вы умеете говорить афоризмами?
— В присутствии такой красавицы даже осел заговорит! — патетически воздев руки, произнес Павел.
Она увидела его ладони и ахнула:
— Родионов! Что же это? Да у тебя же кожи нет!
— Я нищ и наг, — попробовал отшутиться Павел, — и обнажен для внешнего мира, как…
Он почему-то страшно взволновался оттого, что Ольга неожиданно перешла на «ты».
— Ну-ка за мной! — приказала она, увлекая его к водопроводному крану, установленному подле ближней палатки.
Он держал под струей воды свои содранные ладони, а она, смачивая свой носовой платок, быстрыми ловкими движениями отчищала на нем рубаху и пыльные брюки.
«Неужели все это было сегодня утром?» — поразился Родионов, останавливаясь на месте своего падения и внимательно разглядывая каменные плиты. Ему здорово повезло — упади он мгновением позже, наверняка раскроил бы себе череп об острую бетонную грань, выступающую из земли. А вот там, у киоска, он потянулся приложиться на прощание к ее руке и клюнул вытянутыми губами пустоту — она успела выдернуть свою ладонь.
Ему казалось теперь, что прошла по меньшей мере неделя, он успел страшно по ней соскучиться, нестерпимо захотелось сейчас же увидеть ее снова, услышать этот удивительный, выпевающий каждое слово голос. Кажется, так именно, выпевая слова, говорили на Руси в древности.
Родионов вошел в редакционный корпус, поднялся в лифте на свой этаж.
Первоначальный азарт и интерес, с какими вступал он на свое поприще, давно иссякли. Родионов перестал подозревать во всяком человеке, приносящем рукопись, неразгаданного гения. Не торопился, как прежде, тотчас вскрыть конверт с письмом — достаточно было порой одного взгляда на косой, раздраженный почерк, чтобы угадать содержание этого письма, и Родионов малодушно откладывал его в сторону, чтобы потом, когда таких конвертов накопится расползающаяся гора, разделаться со всеми одним махом.
Прочитав несколько страниц самодеятельного романа, захлопывал рукопись и в пять минут печатал на машинке рецензию — вежливый, уклончивый отказ. Словом, работа была самая рутинная, можно было выполнять ее с полнейшим небрежением или же с величайшим тщанием и вниманием — результат был абсолютно одинаков.
Уровень литературы, печатающейся из номера в номер, равно как и качество самой окружающей жизни, нисколько не зависели от личных усилий Павла Родионова.
Однажды шутки ради, не читая, подписал в набор небольшую повесть, взятую наугад из редакционной почты. Ни единая душа ничего не заметила и никак не отозвалась на это литературное хулиганство. Только месяц спустя в редакцию явился автор, Глеб Панфилович Докукин, заведующий клубом железнодорожников где-то под Перемышлем, старый и въедливый графоман, посетовавший сразу же на то, что повесть его сильно обкорнали и обезобразили. Несмотря на это, привез в дар полрюкзака яблок и оставил двенадцать огромных папок под общим названием «Как прожита жизнь». И вот уже три года у Родионова шла постоянная с ним борьба. В последний свой приезд Глеб Панфилович забрал-таки две свои папки «на доработку».
— Те годы, с тридцатого по сорок восьмой, я временно заберу, — согласился он, упаковывая в рюкзак рукопись, — а вот эти четыре папочки вместо них оставляю, тут посвежее матерьялец, поинтереснее вам.
Глеб Панфилович выложил на стол четыре тяжелых папки и ласково погладил их.
— Тут с пятьдесят третьего по сейчас. С последней начните. Если все это напечатать, народ сразу поймет, что к чему. Тут вся программа действий.
Родионов молча слушал, ничего не возражая и не поднимая головы.
В эти два-три года сложилась у него постоянная клиентура из подобных чрезвычайно писучих и пробивных авторов, и борьба с этой группой отнимала более всего сил и времени.
Когда Родионов вошел в просторный кабинет, сослуживцы были уже на местах. В дальнем глухом углу трудилась тихая Неупокоева, приходившая всегда часа на два прежде всех и покидавшая редакцию последней. В середине просторного кабинета лицом к дверям сидел за своим столом Боря Кумбарович и кричал в телефонную трубку, предлагая кому-то тугоухому вагон кабачковой икры.
Тихо жужжал телефакс рядом со столом Родионова, исторгая из своих глубин широкую белую ленту. Павел молча кивнул Кумбаровичу, оборвал бумагу с сообщением. Снова какой-то далекий и неведомый Рух жаловался: «Москаль зъив твой хлиб. Москаль выпив твою горилку…» С того самого дня, когда впервые установлен был в кабинете телефакс, он неустанно и регулярно посылал этот сигнал бедствия, к которому все уже давно привыкли.
Родионов уселся в свое желтое, вертящееся на оси кресло, рассеянным взглядом скользнул по стопкам накопившихся рукописей. Читать их сейчас не было ни малейшей охоты.
Кумбарович швырнул в сердцах трубку, не договорив с неуступчивым клиентом, и с криком: «Свихнуться можно, честное слово!..» — бросился из кабинета.
В дверях, однако, столкнулся с тощей угрюмой фигурой, незаметно подкравшейся из глубины коридора и заглядывающей в помещение внимательными острыми глазками. Незнакомец схватился рукою за горло и нырнул вбок, уступая дорогу. Взвился и опал к его коленям длинный конец серого шарфа, похожего на обрывок веревки. Кумбарович отчего-то передумал выходить и отступил к своему столу. Незнакомец, продолжая держаться за горло, сунул хрящеватый нос в дверной проем и хищно принюхался. Его изможденное лицо с ввалившимися колючими щеками, с красными воспаленными веками, было бледно и сердито. Серые длинные уши плотно прилегали к голове.
— К тебе, Паша! — поспешил предупредить Родионова Кумбарович.
Родионов и сам догадался, что посетитель к нему. С первого же взгляда безошибочно определил, кто перед ним.
— Прошу, — сказал обреченно и указал на стул.
— Константин Сущий! — представился незнакомец, усаживаясь на стул. — Отчество опустим, ибо псевдоним. У поэта есть отечество, но нет отчества.
В глазах незнакомца горел немигающий огонек, безумная искра, слишком знакомая Павлу. Они глядели друг на друга не отрываясь. Посетитель на ощупь извлекал из сумки нервными худыми пальцами мятую, походившую по редакциям папочку.
Родионов весь поджался и подтянулся, однако скроил на лице приветливую улыбку:
— Стихи?
— Так точно! — звенящим от застарелых обид голосом подтвердил Сущий. — Именно стихи.
— Мы, вообще-то, стихов почти не печатаем, — выдвинул слабую предварительную баррикаду Родионов. — Профиль не наш.
— Профиль, Мефистофель, картофель! — провозгласил противник. — Больше рифм не существует. Некоторые пытаются подсунуть кафель и портфель, но это прием нечестный и даже, заметьте себе, — не ассонанс!
При этих словах Сущий положил на стол папочку и прикрыл ее ладонью. Средний палец был отмечен глубокой лункой, изуродован от постоянного пользования карандашом. Перед Родионовым сидел профессионал.
— Эти стихи непросты, — продолжал Сущий. — Не каждый уразумеет и не всякий поймет. Единственный человек, который кое-что разглядел и одобрил, это Бердичевский, будь он проклят! Утащил, мелкая душонка, мою образную систему и обнародовал, выдавая за свою. Но она его подломила! Он в Кащенко сейчас, можете справиться. И, надеюсь, не скоро оттуда выйдет, ха-ха-ха…
Вежливая улыбка сбежала с лица Родионова, он стал серьезен и хмур.
— А знаете ли вы, что! — возвысил голос Сущий и стукнул кулаком по папочке. — Известно ли вам, что, когда я творил вот это, температура у меня достигала до сорока одного градуса?
— М-м, — поиграл бровями Родионов, изображая уважительное и понимающее удивление. — Горение духа.
— Да будет вам известно, — наседал автор, — что, когда теща устроила скандал, дескать, я жгу много света на кухне, я стерпел, да…
Кумбарович за спиною у гостя делал круглые глаза и вертел пальцем у виска. Павел хмурился больше и больше. Был уже один случай, когда подобный человек бросился на него через стол, целясь острием карандаша в лицо.
— Но, когда дети стали меня дергать и донимать, когда жена стала вмешиваться, я немедленно…
— Позвольте матерьял, — холодно перебил Родионов.
— Всему свой час! — твердо возразил Сущий и взглянул зачем-то на часы.
Повисла напряженная пауза. Посетитель пожевал тонкими губами, словно бы раздумывая, давать или не давать труд свой на поругание.
Павел, скосив глаза, разглядывал рукопись. Было видно, что на ней пластали колбасу. «Скорее всего, в «Сельских былях», — подумал Родионов, приметив безжалостные глубокие надрезы и мутные жирные пятна на обложке. — Это манера Кульгавого, редактора поэзии, только у него есть немецкая опасная бритва. Да еще эти засохшие брызги портвейна. Несомненно, Кульгавый, кто же еще… А вот этот бурый полумесяц, это уже откуда-нибудь из эстетствующих, вероятно, из «Ноева ковчега», где поминутно пьют кофе и требуют ото всех авторов исключительно верлибры».
— Час настал! — объявил Сущий и двинул рукопись к Родионову.
С двух строк все стало ясно, но Родионов сделал вид, что вчитывается, вытягивал губы трубочкой, наклонялся ниже и ниже, сдвигал брови. Откладывал страницу в сторону и снова тянул ее обратно, как бы для того, чтобы перечитать внимательнее.
Автор пристально следил за всяким его движением, привставал, помавал руками.
Через полчаса напряженной тишины Родионов перевернул последнюю страницу, заглянул — нет ли чего на обороте.
— Видите ли, — начал осторожно. — Человек вы, бесспорно, одаренный. Стихи ваши действительно непросты. Очень верно вы пишете о том, к примеру, что, когда на человека в темном подъезде нападают грабители и убийцы, у человека того невольно меняется выражение лица. Это наблюдение, несомненно, точное…
Автор судорожно дернулся всем телом, какая-то безумная надежда сверкнула в его взгляде, он сцепил дрожащие худые кисти.
И снова страшная волна жалости ударила Родионова под самое сердце, ему захотелось вымолить пощады для этого бедного человека, для его брошенных детей и жены. Он растерянно огляделся. В голом и неприютном углу, спиною ко всему миру, прилежно клонилась над столом Неупокоева. Каждый материал давался ей с огромным напряжением и неизменно отклонялся, возвращался на доработку, а то, что удавалось ей напечатать, неизменно подвергалось сокрушительной и веселой критике на летучках.
— Тум-бурум-бурум! Тум-бум-бурум! — послышался вдруг из коридора приближающийся маршик. — Тум-бурум! Тум-м!
Лицо Сущего окаменело. Он медленно стал приподниматься, напряженно глядя на входную дверь. Дверь широко распахнулась…
На пороге стоял маленький упитанный Бердичевский. На голове его горел и малиново переливался бархатный берет. В руках держал аккуратный новенький саквояжик.
Увидев Сущего, запнулся, улыбка спорхнула с его лица, он встревоженно оглянулся и крепко прижал к груди саквояжик.
— Здравствуй, ворюга! — раздельно и торжественно проговорил Сущий, не сводя с Бердичевского глаз.
Кумбарович молча выскользнул из кабинета. Павел все еще стоял в нерешительности, но, взглянув на лица противников, тоже поспешил вслед за ним на двадцатый этаж, в буфет.
— Экий чудной раскоряка, — отхлебнув кофе, задумчиво произнес Кумбарович. — А гордый ведь!
— Знаешь что, Кумбарович, — вздохнул Родионов. — Ведь таких Бог любит. А уж сам-то он в своей правде будет до конца стоять. Духом живет.
— Ты вернись к нему, напечатай рукопись. Вот шуму будет! Ладно, выкладывай, что там с подвалом.
Возвратившись через полчаса, Родионов обнаружил у своего стола бодрого мужичка, который ютился на шатком стуле и вскочил тотчас при его появлении. Родионов вынужден был пожать протянутую сыроватую руку и, приняв самый суровый вид, уселся на свое место. День, похоже, складывался неудачно.
Павел мельком оглядел поле боя. У дверей лежал поваленный стул, чуть-чуть сдвинут был с места тяжелый шкаф. Клочок малиновой материи зацепился за торчащий из шкафа гвоздик. Больше никаких следов.
«Только не давать ему читать вслух», — забеспокоился Родионов, видя, как гость его, сверкнув проплешинами, низко наклонился над портфелем, потянул из него рукопись, но тут же сунул ее обратно и выпрямился. Можно было предположить, что наклонялся он единственно затем, чтобы быстренько сменить лицо, настолько разительно преобразился его облик. Брови были сдвинуты, щеки налились вдохновенным багрянцем.
— Я для начала, для первого, так сказать, ознакомления, — проговорил автор и объявил сразу же, не дав Павлу вставить слово: — «Отчий воздух», часть первая, — и снова без паузы взвыл профессионально: — «Я видел Крым и воздух чистый, где рано утром шар лучистый…»
— Продолжаю! — крикнул Родионов.
— Ну? — сбился декламатор и недоверчиво глянул на Павла.
— Примерно, в общих чертах, но вы следите за сутью, — предупредил Родионов. — Дальше у вас написано про то, что за границей воздух еще чище, в Швейцарии, к примеру. Как там все красиво, ухоженно и подстрижено. Нет, Швейцария не подходит, не ляжет в размер стиха, — поправился он. — Цейлон, может быть, или…
Брови у посетителя удивленно приподнялись, он быстро выхватил из портфеля свои листки, сверился. Затем перевернул страницу, пряча текст от Павла.
— Вы дальше говорите о том, что воздух родного Кузнецка для вас гораздо целебнее.
— Тагила, — поправил автор. — Где читали? Это стихотворение было обнародовано только в нашей районной прессе…
— Логика развития поэтического образа, — объяснил Родионов.
— Ну хорошо, — согласился автор. Отвел глаза в угол, подумал мгновение и, победительно усмехнувшись, потер ладонью об ладонь. — Я вам сейчас другое прочту. Уж это всем нравится. Нет такого человека…
— Про баню?
— Откуда вы догадались? — изумился собеседник и с тревогой уставился на Родионова.
— Ага, — не стал объяснять Павел. — Итак, простая деревенская банька. Веничек, каменка, духмяный парок. Бьюсь об заклад, что именно «духмяный»! Как славно выскочить голышом, да в студеную речку, да снова на полок и снова веничком, веничком. А в конце для контраста — городская ванна, дескать, совсем, совсем не то.
— Да, есть и про ванну, — поник автор.
Он растерянно открыл портфель, вяло порылся в нем, вытащил еще один листок, но, поколебавшись, сунул его обратно. Родионов, видя его муки, сдался:
— Вот что. У нас это никак не пройдет, Аблеев зарубит. Но попробуйте пристроить это в «Сельские были». Там есть такой Кульгавый Иван, его спросите. Он сам из деревни, — обнадежил бедолагу. — Но никаких ссылок на меня.
Минут через тридцать, проходя мимо дверей «Сельских былей», приостановился. Оттуда доносилось бойкое декламирование, и голос был именно его автора:
— Крик! — заорал вдруг Кульгавый. — Где ж вы это слышали крик жаворонка?! Что ж его, душат, что ли, вашего жаворонка? А он сопротивляется, кричит, как раненый заяц. Вот что. Ага! — голос Кульгавого стал вдруг ласковым. — Вы вот что, несите-ка все это в «Литературу и жизнь». Там есть такой Родионов Павел. Но на меня не ссылайтесь ни в коем разе.
Родионов быстренько вскочил в лифт и снова уехал на последний этаж в буфет.
Он некоторое время сидел, погрузившись в себя, попивая кофе и рассеянно чертя что-то шариковой ручкой на белой салфетке, а когда опомнился и пригляделся, был немало удивлен тем, что из хаоса штрихов, теней и линий сам собою сложился тонкий и воздушный женский профиль.
Благополучно проведя ночь на даче Рой в Барыбино и «помелькав» на участке, Родионов развесил по крючкам привезенные теплые вещи, а наутро налегке отправился в Москву. Дорога была довольно долгой и не очень удобной, поскольку Барыбино находилось километрах в пяти от железнодорожной станции, а автобусы в последнее время стали ходить редко и нерегулярно.
За время отсутствия Родионова в доме произошли мелкие, но весьма важные для жильцов события, о которых Павел узнал тотчас, как только возвратился со службы.
— Ты представляешь, Паша, пришел, — рассказывала Любка Стрепетова, — скромный, тихий, шляпу в руках мнет. А руки красные, как у рака. Да и шляпа, знаешь… Бурая такая, войлочная.
— В бане, скорее всего, украл, — пояснил Степаныч. — У меня раз в бане шубу уволокли, а в ней три тысячи казенных денег.
— Подожди, Степаныч, — попросил Пашка. — Ну и дальше что, Люб?
— Ну, в общем, что дальше… Позвольте, говорит, не более трех минут побыть наедине в комнате моей покойной двоюродной тети Клары… Пожалуйста, говорю, хоть час… Кто ж мог подумать? И точно, как и сказал, не больше трех минут был, а потом ушел. У всех на виду, Паш! У всех на виду, вот что поразительно!
— Да что ж тут поразительного? — не понял Родионов.
— Люстра! — крикнула Любка и горестно всплеснула руками.
— Старинная, бронзовая. Пуда два. Шесть рожков, — пояснил Степаныч. — Не считая стекла навешанного.
— Я в комнату — люстры нет! У всех ведь на виду! В каком кармане унес?!
— В каком кармане, Паш? — повторил и Степаныч, разведя руками. — Как еще гроб не упер старухин.
— А что, разве из морга не привозили ее? Я-то думал, в мое отсутствие и похоронят окончательно. Что ж они тянут?
— Вот именно! — поддержала Любка. — Как будто долгое дело смерть оформить. Какой уж день гроб этот торчит в квартире.
— Бардак в стране, — радостно подтвердил Степаныч. — Может, закопали уже, как бомжиху. Да тут, Паш, у нас целая баталия была.
Выяснилось, что самое главное произошло немного погодя. Вскоре после похищения люстры была предпринята официальная попытка реквизировать комнату Рой, причем людьми посторонними, не имеющими к дому никакого отношения.
Трое неизвестных, очень похожих на тех, что выносили накануне тело покойной, только на этот раз все они были уже без усов, профессионально, без всяких ключей вскрыв замок скорняка, проникли в комнату, но находились в ней недолго. Профессорша Подомарева, следившая за неизвестными в щелочку, оповестила полковника Сухорука, а тот поднял тревогу.
К счастью, неизвестные совершили ошибку с самого начала, и ошибка эта состояла в том, что явились они без всяких вещей, исключая кое-какой строительный инструмент, бывший у них в руках, да еще наушники, что висели на шее у одного из них. Если бы они, как это принято в таких спорных случаях, сумели внести и разместить в комнате хотя бы самый никчемный скарб, вешалку какую-нибудь и повесить на нее телогрейку, — вопрос был бы почти решен. Вряд ли бы кто-нибудь посмел тронуть эту самую телогрейку, потому что известны подобные случаи, когда суды признавали, что в подкладке выброшенной без спросу рвани хозяином были зашиты сто рублей. По крайней мере, об одном таком случае писалось года три назад в газете «Ленинградский рабочий».
Словом, претенденты на освободившуюся жилплощадь проявили глупость и легкомыслие. Напрасно один из них размахивал перед носом у жены скорняка официальным ордером. Ордер этот был ею выхвачен и мгновенно уничтожен без всякого следа. Она и потом, в спокойной уже обстановке, так и не смогла толком разъяснить соседям это маленькое чудо бесследного исчезновения материи, произошедшее у всех на глазах.
Напрасно потерпевшие угрожали жильцам судом, напрасно один из них доказывал, что ордер-то самый временный, «всего на несколько дней, до получения полноценного жилья», — они были вытеснены из спорной комнаты, а потом и за пределы дома.
Тот же час решено было комнату освоить, во избежание новых вторжений.
— Тащи, Василий Фомич, своего лисопеса! — приказал Кузьма Захарьевич. — Занимай территорию. Официально. Подписи соберем.
— Да я!.. С меня… Эх! — обрадовался скорняк и кинулся к телефону.
Когда Родионов вернулся, жильцы как раз проветривали коридор, открыв все окна и входную дверь.
Полковник снял с плиты большую кастрюлю, в каких хозяйки обычно кипятят простыни и пододеяльники, и понес к столу.
— Как насчет борщеца, Павел? — крикнул Кузьма Захарьевич.
— Спасибо, Кузьма Захарьевич, — отказался Родионов. — Что-то нет охоты.
— Я, полковник, пищей не питаюсь, — отказался и Юра от предложенного борща.
— Да, Павел, чуть не забыл, — установив кастрюлю на стол, хлопнул себя ладонью по лбу полковник. — Вам раза три звонила какая-то Ольга. Будет еще звонить то ли в семь, то ли в пять. Просила ждать.
— Паш, поди сюда! — позвал Юра странным голосом. — Дай-ка карандашик.
Родионов протянул ему шариковую ручку. Батраков засопел, чиркая какую-то фразу на полях газеты. Написал, поставил в конце три восклицательных знака, а на четвертом ручка хрустнула в его забинтованных пальцах.
«Не связывайся с ней!!!» — прочел Родионов, повернулся и медленно пошел прочь.
Первой мыслью Родионова было подождать и перехватить Батракова в коридоре, выяснить, отчего именно нужно «не связываться с ней», но боязнь услышать какую-нибудь безнадежную страшную правду остановила этот порыв. Никакой правды, которая могла отнять у него Ольгу, знать он не хотел. Вероятнее всего, у Батракова ее и не было, но — вдруг… Но вдруг.
Как бы в ожидании надвигающейся беды и потери замерло сердце, и поселилась в нем сосущая пустота, жадный вакуум.
Родионов размотал длинный провод и перенес телефонный аппарат в свою комнату. Время приближалось к пяти. Он сидел на диване с напряженными мышцами, выпрямив спину, следил за секундной стрелкой и косился на телефон, который, казалось, тикал, как часовой механизм бомбы.
Мысли его были отрывисты и смутны, припомнилась ни с того ни с сего давняя история, когда он, поддавшись мгновенному искушению, похитил из отдела кадров чью-то неосторожно оставленную китайскую авторучку и вынес ее в боковом кармане плаща. И в тот же день в переполненном троллейбусе она хрустнула в кармане и истекла черной кровью. А он, глядя на испорченный плащ, ничуть не удивился, потому что ожидал чего-нибудь в этом роде, какого-нибудь соразмерного преступлению возмездия.
Ровно в пять телефон взорвался, и Родионов, не заметив, как в его руках оказалась телефонная трубка, крикнул:
— Алло! Слушаю.
— Это отдел кадров? А? — напомнил ему об украденной авторучке заблудившийся мужской голос.
— Ошибаетесь, — с неприязнью ответил Родионов.
Он поднялся с дивана и принялся ходить по комнате, изредка поглядывая на черный телефонный аппарат. Потом смотрел на часы, и чем дальше уходила от роковой и битой цифры пять часовая стрелка, тем легче и раскованней становилось у него на сердце. Еще один козырь был у него в запасе — семерка.
«Пятерка, семерка, туз…» — бубнил Родионов, расхаживая из угла в угол.
В шесть заглянул Кузьма Захарьевич, облаченный в просторные новенькие трусы и синюю футболку.
— Кросс. Отмена! — отрывисто крикнул Павел. — Звонок! Жду.
— Понимаю. Ферштейн! — так же лаконично откликнулся Кузьма Захарьевич. — Завтра?
— Хорошо. Гут! — согласился Родионов, выпроваживая полковника. — Удачного бега, Кузьма Захарьевич! — пожелал он вдогонку и, не разобрав ответа, кинулся к ожившему телефону.
— Это отдел кадров? А? — домогался упрямый ослиный голос.
Родионов грубо оборвал его и шмякнул трубку.
По мере приближения часовой стрелки к цифре семь напряжение снова стало нарастать, тем более что телефон звонил теперь почти беспрерывно, так что Павел устал уже повторять свое «ошиблись» на вопросы об аптеке, сберкассе, булочной… Голоса извинялись или, злобно выругавшись, пропадали в темных лабиринтах, в дебрях перепутавшихся телефонных сетей.
— Дэвушка, когда прибудэт двадцать шэстой из Баку? Сэмнадцатый вагон…
— Никогда, — мрачно сказал Родионов. — Никогда к нам больше не прибудет семнадцатый вагон. Число жертв уточняется.
По-видимому, что-то произошло на телефонной станции. Может быть, она уже давно пробивается к нему, но чей-нибудь отвратительный грубый голос хрипит ей, что она ошиблась, что такого здесь нет, не было и никогда не будет. И она, измучившись, навеки отходит от телефонного аппарата.
Перемогая время, Родионов протомился до двенадцати, до той последней черты приличия, заступить за которую мог разве что невнимательный ко времени пьяница, простодушно полагающий, что весь мир так же весел и открыт для дружеского разговора, как и он сам в эту праздничную минуту бытия.
Двенадцать пробило из комнаты полковника, и наступила уже окончательная тишина. Это была качественно иная тишина, не дневная, а полуночная, полная мистического напряжения, загадочных тихих вздохов, потрескиваний, невнятного шелеста и дуновений.
Ждать дальше не было смысла.
Установив телефон на стуле подле дивана, Родионов безуспешно пытался заснуть. Между тем он знал самый верный способ засыпания и всегда мог в течение трех минут заснуть в любых условиях. Нужно было просто ни о чем не думать. Этому научиться на первых порах невероятно трудно — изгнать из головы всякую мысль и образ. Обрывки их так и лезли, важно было не дать им разрастись, пустить корни и отпрыски, тут же глушить и корчевать их, при этом стараясь не думать о том, что не надо думать… В таких борениях мозг уставал и сдавался очень скоро, сознание угасало и наступал сон. Наутро мог только вспомнить, что уснул быстро, неприметно растворившись в нигде.
Но на этот раз испытанное средство не подействовало. Родионов извертелся, перекладывая подушку.
Часы у полковника ударили два раза, а потом под ухом у него взвизгнул близкий звонок. Не успев прийти в себя, Павел схватил холодную трубку, которая заранее уже о чем-то взволнованно трещала, пока он подносил ее к уху.
— Что? — хрипло спросил Родионов.
— Не время спать! — скомандовал взвинченный голос.
— Как же? — неопределенно ответил Павел, пытаясь сообразить, кто же это звонит. — Ты откуда?
— Из клиники, — по-прежнему взволнованно сообщил голос и добавил, не тратя времени на паузы: — Из наркологии, семнадцатая, двадцатый корпус, понятно дело?
Голос был мучительно знаком, но Павел все никак не мог зрительно представить себе обладателя этого голоса. Встряхнул головой, освобождаясь от последних остатков дремы. Если из наркологии, значит, пьяница. Но голос явно не Аблеева. Кто же это?
— Что, опять запой? — нейтрально поинтересовался Родионов, выгадывая время.
— Да как сказать, — отмахнулся голос. — Ты вот что… Ты мне как последний брат родной, больше у меня никого нет, — зачастил голос, и Родионов почувствовал, что готовится какая-то для него петля. Просто так, без задней мысли, родным братом не назовут. Да и не было во всей Москве человека, с которым Павел когда-либо братался.
— Ты бы мог меня навестить? Семнадцатая, корпус двадцать! — приказал голос.
— М-м, — мычал Родионов, понимая, что вляпался, что хочешь не хочешь, а ехать придется. Больного навестить — долг каждого. — Ладно. Как ехать-то?
— Как ехать? — глухо, по-видимому, в сторону, спросил у кого-то голос.
Вокруг трубки загалдели далекие встревоженные голоса, вспыхнул и угас яростный мгновенный спор.
— Каховка! — крикнул в трубку посторонний баритон.
— Каховское метро! — прорвался к телефону резкий альт.
— Метро «Каховская», — подытожил знакомый голос.
«Кто же это?» — морщил лоб Родионов.
— Ладно. Заеду, но ненадолго, — согласился обреченно.
— Ты братом скажись, — учил голос. — Ты, брат, теперь мне и вправду брат родной.
Эта навязчивость стала Павла пугать, тем более что голос почему-то утратил уже всякую знакомость, стал чужим и враждебным.
— Что привезти? — сухо спросил Родионов. — Книги какие?
— Книги?! — удивленно ахнул голос, будто ослышавшись.
И тотчас снова загалдели тревожные посторонние голоса, сторожившие, по-видимому, с напряженным вниманием каждое слово.
«Скорее всего, из кабинета главврача звонят», — подумал Родионов, представив полутемный кабинет, мерцающее стекло медицинских шкафов в слабом свете уличных фонарей. Спящую в дальнем конце коридора дежурную медсестру. И эти нервные фигуры, сосредоточившиеся вокруг телефонного аппарата.
— Водочки, — подсказал посторонний баритон.
— Две водочки! — выкрикнул опытный альт.
— Пару водочки, — ласково согласился с ним и знакомый голос, переставший быть знакомым. — На твое усмотрение, сколько хочешь привези.
«Кто же это? — соображал Павел, перебирая в уме знакомых алкоголиков. — Может, автор какой-нибудь. Но не полезет никакой автор так нагло брататься».
— Но ты же лечишься! — запротестовал Родионов. — Тебе же нельзя водки!
— Ой, Костыль, хоть ты мораль не читай! — разозлился голос. — Я тебя сколько раз… А когда тебя вывернуло в метро…
— Какой Костыль? — взвился Родионов. — Я никакой не Костыль!
— А я кто, по-твоему? — едко спросил голос. — Пушкин, что ли? Брось ломаться, Костыль. Слово же дал, зараза!
— Я вам никакой не Костыль! — резко и зло перебил Родионов. — И прекратите звонить по ночам, тут коммуналка все-таки!
Он медленно понес трубку в темноте, нащупывая, куда ее положить. Трубка верещала в три голоса, взволнованно тукала, клокотала. Павел нашел ложбинку на аппарате и твердо надавил кнопку, убивая ненавистные наглые голоса.
Он долго лежал в темноте, постепенно остывая от раздражения. И снова потекли туманные образы, снова думал об Ольге. Снова ударил звонок.
— Слушаю, — сказал Родионов.
— Костыль, тебе не жить, паскуда! Чтоб в семь утра…
Павел равнодушно положил трубку.
Тишина стояла в квартире, но это была уже тишина предрассветная, чистая. Где-то на Каховке толкались и ругались, дозваниваясь до Костыля.
Опять заверещал наглый звонок. Родионов быстро схватил трубку, еще не остывшую от предыдущего разговора, и яростно зашипел в нее:
— Идиоты! Магнезия вам в задницу…
— Павел, Павел!.. — удивленно и укоризненно перебил его чистый, выпевающий слова, изумительный голос. — Что там стряслось?
И пусто стало в груди у Родионова, только гулко и часто застучало под самым горлом сердце. «Вот и позвонила, — думал Павел, — и как же это глупо — звонить на рассвете. Все-таки прокололась — оригинальничает. Стало быть, есть у нее и слабина».
— Привет, — сказал он. — Привет тебе, привет.
Она была в казино «Бабилон», где только что проиграла полтысячи долларов.
— Пустяк, конечно, — сказала она. — Но все равно обидно. Извини, что поздно звоню. Или рано. Рано или поздно, а вот я позвонила. Не люблю проигрывать.
— Ничего, — ответил Павел. — Дело наживное. Я так и думал, что ты рано или поздно позвонишь.
— Я позвонила совершенно случайно. Выпила вина, вот… И проиграла. Вернее, сперва просадила деньги, а потом…
«Больше моей месячной зарплаты», — прикинул Родионов. Все верно — девушка была не его круга. В эти последние дни его все настойчивее донимала дума — как разбогатеть. Такие мысли посещали его и прежде, но они не были насущными. Это были размышления о богатстве отвлеченные и праздные.
Родионов понимал, что просто так богатыми люди не становятся, что для этого приходится жертвовать какой-то очень весомой частью существования. Ладно бы эта весомая часть выражалась только в количестве времени, которое нужно отдать в обмен на материальное богатство. Но вся история человечества убеждала его в том, что платить всегда приходится цену непомерную, едва ли не отдавать за это саму душу. Свою бесценную, единственную душу за этот истлевающий неверный прах.
То пространство мира, где вертятся большие деньги, всегда отпугивало его, ибо именно там ютилась смертельная опасность, именно туда слеталась на своих метлах всякая сволочь — к призывному болотному огню, там клубились скопления темных и алчных энергий. Недаром в слове «сокровища» ясно звучит «сукровица» и «кровь».
Когда Родионов услышал про эти так легко проигранные деньги, о которых и сказано-то было вскользь, с улыбкой, — душа его замкнулась и затосковала, вспомнилось предостережение («не связываться с ней!!!»), и та стена, что изначально стояла между ним и Ольгой, из стены условной, психологической превратилась в непреодолимую каменную кладку. Но именно эта окончательная и осознанная до последней ясности непреодолимость ее, полная безнадежность и бесперспективность дальнейших отношений в одну секунду вырвала Родионова из круга обычного существования и переместила в совершенно иную плоскость, где жизнь течет по искаженным законам, где именно эти три нелепых плана оказываются вполне реальными и легко осуществимыми. Ибо там все возможно.
И, споткнувшись на нескольких первых фразах, Родионов вдруг почувствовал особое раскованное вдохновение, с каким, должно быть, влекомый на эшафот оборванец напоследок на равных и даже с некоторым справедливым превосходством разговаривает с королем. Он вдруг почувствовал это свое превосходство, быть может, мнимое, над легкомысленной недоступной красавицей, ничего не знающей об истине и не желающей ее знать, необразованной, ограниченной, пошлой. Так, по крайней мере, определил ее для себя, а потому разговаривал с веселой злой иронией, радуясь тому, что она и не понимает всей глубины и тонкости его иронии, смеется вовсе не там, где должно, ахает в неподходящих местах, верит заведомой чепухе.
Очень скоро выяснил он, что душа ее напичкана всей той модной и расхожей дрянью, которая особенно множится в эпохи смутные и нетворческие, той дрянью, что расплодилась в последнее время — экстрасенсами, белой и черной магией, тибетскими тайнами, космической энергетикой и прочими темными суевериями. Что круг ее чтения ограничен дамскими романами, что вообще в искусстве она больше всего ценит «декаданс и серебряный век». И в порыве своей вдохновенной и пустой болтовни как-то не заметил того, что говорит-то в основном только он, а она больше ахает и поддакивает.
Он выбрал, как ему показалось, верный и подлый план обольщения, начав с того, что заговорил о древней тайне, которая заключена в имени Ольга, а затем, все более и более вдохновляясь, перешел к ее внешности и, расспросив о форме ее ногтей, заочно предсказал ей счастливое, хотя и сумбурное будущее, предупредил о завистливой подружке, отметил артистичность натуры, но посетовал на излишнюю доверчивость к людям. Вся эта расхожая чушь вызывала живейший отклик в ее бедном сердце. «Да-да, подружка, доверчивость… Все верно, именно так…»
Как же он не почувствовал тогда ее иронии?!
— Вот что, Ольга, — в конце концов выдал он, — по телефону многое не скажешь, мне нужно видеть тебя и осязать.
— Да, можно.
— Завтра?
Родионов, завтра во Дворце — «Апокалипсис». Последнее представление. Если сможешь добыть билеты, то в половине седьмого у входа.
— Лучшие места!
Ольга недоверчиво хмыкнула и попрощалась:
— До завтра, Родионов.
До выхода оставалось часа три, и Родионов, присев к столу, чтобы как-то занять это время, незаметно увлекся. Первое, что сделал — принялся исправлять имя главной героини. Зачеркивал «Ирину» и печатными буквами выводил сверху — «Ольга». Ольга сказала, Ольга подумала, Ольга вошла, Ольга улыбнулась. Потом перешел к более тонкой и деликатной работе, нужно было как-то затушевать слишком легкомысленное начало повести, утяжелить его, избавиться от излишнего ерничества и пошловатого юморка, потому что повесть его, по мере продвижения сюжета, все более приобретала черты трагические.
Кто-то тихонько вошел в комнату, остановился на пороге.
— Входи, Надюша, — сказал Павел не оборачиваясь.
— Звонила она? — спросила Надя.
— Мысленно, — отозвался Родионов, вычеркивая абзац. — Это же просто повесть, вымысел.
— Ну и что он ей сказал?
— Про свое детство.
— Зря. Ему надо было про нее расспрашивать. Если красивая, значит, глупая, а если глупая, то любит, когда про нее говорят. И вообще, надо побольше пустяков наговорить.
— Для читателя, Надюша, неинтересно. Читателя надо за рога сразу брать. Иначе ему скучно.
— Читатели, — усмехнулась Надя. — Им что ни напиши. Поглядите в метро, что читают.
— У меня не дрянь, — похвастался Родионов. — У меня, как бы тебе выразить… Чистая сказка о любви.
— В конце поженились, я там был, мед-пиво пил, по усам текло…
— А в рот не попало, — согласился Павел. — Отсюда следует, что никакой свадьбы, никакого пира не было. Вымысел.
— А вам, между прочим, шторы пора стирать. И вообще, живете вы как-то безалаберно.
— Жизнь писателя известна, — откинувшись на спинку стула, рассеянно сказал Родионов.
— Не пользуйтесь словом «писатель», — поморщилась Надя. — У нас в школе был недавно «писатель». Противный такой, важный. У него рыльник такой еще. Про свое детство читал. «У моей бабушки, — пишет, — были белые разваренные руки». Я как представила, меня чуть не стошнило.
— Знаю! — обрадовался Родионов. — Это он. Толстый, долгогривый, с тростью. Помню я эти «сваренные руки». Это же Сагатов, он мне все нервы вымотал.
— Ну а вы, тоже про детство? Как там бедно было и по-сиротски?
— Ну, не совсем так, Надя, — серьезно сказал Родионов. — Ведь что такое повесть? Что такое вообще художественная литература?
Тут он запнулся, подыскивая нужное сравнение. В эти несколько секунд напряженной паузы, шевеления пальцами и невнятного мычания, как-то одним взглядом охватил громаду материала, из которого нужно вывести сейчас самое главное, существенное, характерное. Но столько было тут главного и характерного, что растерялся, не умея выразить это в простой и внятной форме.
— Ладно, скажу проще, — сдался он. — Повесть — это кусок мира, где живут вымышленные люди. Дом.
— вроде нашего?
— Ну да, допустим, что так. Кстати говоря, наш дом идеален в этом смысле. Хотя могут не поверить, что в Москве еще есть такие дома, да уж очень он хорош как образ! Но, самое главное, — что-то в этом доме должно случиться, что-нибудь необычное и неожиданное: наводнение, пожар…
— Тараканы.
— Что тараканы? — не понял Родионов.
— Ну тараканы ведь живут в доме. Мыши всякие, крысы.
— Об этом упоминать нежелательно. Это ненужный натурализм. Мы же с тобой приверженцы красоты и гармонии. Но, самое главное, Надюша…
— Уже было «самое главное», — напомнила Надя. — Наводнение, пожар.
— Ну да, было. Но тут многое самое главное. Что ни возьми, все самое главное. Каждый герой, к примеру, должен быть не просто живым человеком, за ним должна стоять какая-нибудь глубокая идея. К примеру, тот же скорняк, — это может быть еще и символ наживы, это же шкурник в переводе со старорусского.
— Папа трудится все время, — сказала Надя. — Его мама и так пилит, что она больше зарабатывает. Не надо зря обижать.
— Извини, Надя. Но, честно тебе признаюсь, литература — жестокое дело. Не хочешь, да обидишь кого-нибудь. Читатель ценит, когда кого-нибудь обижают. Когда бедную Лизу топят. Или собачку Муму. Или когда любимая женщина доводит невинного человека до крайней черты. У меня вот тоже. Живет-живет человек, не добрый, не злой. Обычный. Умный читатель любит читать про обычные вещи. Ну а талантливый литератор вроде меня любит описывать обычные вещи. Мир уютный. Чтобы человеку было там хорошо. Литература — это усмиренная стихия жизни. Туда хочется вернуться. Так-то. Ты понимаешь, о чем я?
— Да. В общем, да.
— Но обычному человеку не дают жить нормально. Вот в чем штука. Весь мир свихнулся, а человек мой хочет жить по-своему. Ему кричат: «Вот это хорошо! И это…» А он знает, что это не так. Знает и все тут. И не хочет подчиняться, хоть убей его.
— А откуда он знает?
— Всякий человек знает. И вот что происходит. Это я сюжет рассказываю, слушай внимательно. Случайно герой мой попадает в сложную ситуацию. Тут я еще деталей не продумал, но, к примеру, кто-то когда-то замуровал в стену у него под ванной какие-нибудь ценности. Золотишко. Прежний хозяин, скажем. Ну и куда-то пропал, сгинул. И вдруг злые люди узнают про это, про этот случайный клад, о котором мой бедный человек и не подозревает. И вот вокруг человека мир начинает темнеть и сгущаться, начинается вокруг него непонятная для него возня, свистопляска. Он поневоле оказывается в самой сердцевине страшных событий, вокруг бьются за это золотишко посторонние враждебные силы. А ему и невдомек, почему это все вдруг к нему льнут и ходят кругами, втираются в доверие, лгут, обманывают, притворяются. Живет своей обычной, нормальной жизнью и знать не хочет никакого притворства. Может быть, давно приметил эту ложь и притворство, но принимает все за чистую монету, живет по-своему — и все тут. Не хочет так же хитрить.
— Вы довольно сумбурно все рассказали, но я вроде улавливаю суть. Он должен победить.
— Но жить по-настоящему бывает очень больно.
— Зато по-настоящему. А я ведь вам тогда главного не сказала, дядя Паша, — неожиданно сменила разговор Надя и внимательно поглядела Родионову в глаза.
— Ну говори свое главное, — неизвестно отчего волнуясь, сказал Павел.
— Вокруг вас что-то происходит. Эта Ольга ваша, которую вы все называете «вымысел», когда приходила, присела ко мне на скамейку и стала расспрашивать про Рой. Так, как бы между прочим. Кто к ней приходил в последнее время, с кем она дружила.
— Ну-ну, — помрачнел Родионов. — Значит, она и про меня расспрашивала?
— Про вас-то она расспрашивала больше всего.
— Вот как, — только и смог сказать Родионов, ошеломленный и сбитый с толку. Такого поворота событий он никак не ожидал. Какая-то посторонняя сила втягивала его в свою интригу, делала его жизнь частью какого-то не вполне ясного, вернее, совсем неясного, запутанного сюжета.
На встречу с Ольгой Родионов решил идти пешком, нельзя было вступать с нею в поединок сразу, без подготовки, что называется, с колес. Словцо «поединок» прозвучало в душе его как-то само собою и более всего подходило к тому состоянию, в коем он теперь пребывал.
С веселой злостью, в которой определенно было что-то спортивное, шел на это свидание, и одна мстительная мысль целиком владела всем его существом — проучить эту самоуверенную, невесть что о себе вообразившую красавицу… Мысль эта, конечно, была совершенно безосновательная, глупая, родившаяся неизвестно от каких воображаемых или позабытых обид, но именно по этой причине она была особенно навязчивой и мучительной. Удручало Родионова еще и то обстоятельство, что ему никак не удавалось полностью обмануть себя и поверить в картонный образ пустой светской барышни, который он придумал ради собственного спокойствия и безопасности. Конечно же, Павел был обречен и сам об этом догадывался, но боялся признаться, а потому глупая мысль крутилась и крутилась в голове, не давая возможности успокоиться, остановиться и трезво оценить ситуацию.
Он вышел на прямую широкую аллею, в конце которой высился белый Дворец. Родионов сразу, издалека еще, увидел Ольгу. Она стояла одиноко, в стороне от толпы, как бы на ее опушке, но несколько раз за то время, пока он приближался к ней, к Ольге подходили какие-то подозрительные типы, о чем-то спрашивали, жестикулируя руками, и с явной неохотой отцеплялись, пропадали в толпе.
Родионов старался шагать ровно, сохраняя независимый вид и подавляя закипающее в груди волнение. А когда она, увидев его, пошла навстречу, все его предварительные планы развеялись как дым. Тень легкой досады пролетела по ее лицу, и Родионов догадался: что-то в его будничном наряде ей не понравилось. Опустил глаза, чувствуя тесноту и стеснение, пожал протянутую ладонь и сразу выпустил из рук. Они медленно пошли к Дворцу, не касаясь друг друга и не говоря ни слова. У самых касс он, стараясь выглядеть уверенным и непринужденным, попросил ее подождать одну минутку, пока он все устроит, и ринулся в жаркую, плотно сбившуюся тесноту.
Билетов в кассах не было. Снующие тут же барышники ломили такие цены, что у Родионова потемнело в глазах. С немалым трудом выкарабкался наружу.
— Вот какие грустные дела, — объявил с некоторым облегчением. Ему смерть как не хотелось на этот «Апокалипсис». — Бесполезно.
Ольга молчала, ироническая усмешка тронула ее губы.
— Ладно, — сказал он. — Постой здесь в сторонке, что-нибудь я придумаю.
Родионов помчался вдоль стены Дворца, ощупывая в кармане деньги, надеясь найти какую-нибудь лазейку, сговорчивого старика-сторожа, который впустит их с черного хода. Неужели не возьмет? Неужели мир настолько уже сошел с ума?
Он потоптался у приоткрытой стеклянной двери, осторожно заглянул внутрь и, не веря своим ушам, услышал волшебные слова: «Два билета!» Кто-то отчетливо и хрипло прокричал из глубины помещения:
— Людок! От Филина звонили, оставь два билета!
— Два, поняла! — откликнулся сытый женский голос.
Родионов стал взволнованно прохаживаться взад-вперед около заветной двери, лихорадочно соображая. Дело представлялось совершенно ясным, удача сама лезла ему в руки, нужно было только чуточку наглости и решительности. Не додумав своих действий до конца, полагаясь полностью на вдохновение и порыв, уверенной рукою открыл дверь и вошел.
Обстановка ему сразу не понравилась. Не понравились, во-первых, зверские рожи охранников, которые молча и настороженно уставились на него. Во-вторых, Людка эта…
— Здравствуйте! — проговорил по возможности бодро и непринужденно, затем озабоченно взглянул на часы. — Я, кстати говоря, за билетами.
— Ступай в кассу, — равнодушно сказала Людка и отвернулась.
Павел потоптался, двинулся было к двери, но, вспомнив взгляд Ольги, вернулся.
Секунд десять Людка делала вид, что его не замечает, жевала жвачку. Затем перевела взгляд на Павла, но все равно глядела как-то сквозь него. Он подступил поближе, оглянулся и вдруг подмигнул ей неожиданно для себя. Проклятая Людка не шевельнулась, сидела как истукан.
— Я Филин! — голосом разведчика произнес Родионов.
Повисла гробовая тишина.
Через полминуты Родионов выбирался из зарослей колючих кустов. Голова гудела и кружилась. Трясущимися руками извлек носовой платок, приложил к разбитым губам. Слава Богу, отделался легко, без переломов. Слишком уж насмешил охранников, которые и теперь еще хохотали там, за стеклянной дверью.
Эти несколько секунд унижения и позора пролетели в дергающемся ускоренном ритме, словно перед ним прокрутили старую черно-белую кинокомедию. Как только подхватили его под бока эти бульдоги и понесли к приоткрытым дверям, в ушах у Павла забренчала развинченная таперская музычка: тум-ба, тум-ба, тум-ба, тум-ба! — сопровождающая эти мелькающие немые кадры. Точно в такт ударился Пашка лбом в створку двери, которая широко распахнулась от этого удара. Его даже и не били толком, просто отвесили два равнодушных свинцовых тумака и еще раз дали вдогонку по шее, отчего он провалился в акацию.
И даже в машинальном движении собственных ладоней по пылающему от стыда лицу узнал Родионов классический жест, с которым киношный недотепа стирает липкий крем расквашенного об его морду торта. Но самое сильное чувство, испытанное Родионовым в эти секунды, был страх влюбленного Петрушки — только бы Ольга не видела! Только бы не видела!
К счастью, она в этот момент объяснялась с двумя очередными приставалами, которые совали ей в руку белый прямоугольник визитной карточки, а может быть, и входной билет — с такого расстояния определить было невозможно.
Эти пятьдесят шагов Родионов использовал на то, чтобы успеть восстановить ровное дыхание, напустить на лицо беспечное выражение, зализать сочащуюся ранку на губе и еще раз промокнуть ее платком. Однако его усилия оказались напрасными.
— Он уже подраться успел! — ахнула Ольга. — И рукав оторван. И колено в грязи, — поворачивала она его, как провинившуюся куклу. — Странный у тебя характер, Родионов.
Он послушно подчинялся ее осторожным ласковым рукам и виновато молчал.
— Билетов, разумеется, нет, — она коснулась пальцами голого Пашкиного плеча. — Не страшно, по шву разорвано.
От этого легкого скользящего касания Родионов замер, почувствовав, как тяжело и опасно колыхнулось в груди.
— Я для тебя сирени наломал охапку. Не тащиться же с нею через весь город, — заговаривал и себя, и Ольгу. — Она там. На столе у меня. Заготовлена. Ждет тебя…
— Сирень — цветы соблазна, — усмехнулась она.
Они двинулись по пустому бульвару, оставив за спиною Дворец с толпою у входа.
Тощая старуха в вязаной лыжной шапочке рылась в чугунной урне, так энергично орудуя клюкой, словно раздразнивала затаившегося там зверя. Но зверь, вероятно, был сытым и сонным, никак не хотел обнаруживаться.
— У вас там, говорят, старуха повесилась? — нарочито равнодушным, как показалось Родионову, тоном сказала Ольга. — Изергиль какая-то…
У Родионова зазвенело в ушах.
Старуха в вязаной шапочке яростно ударила клюкой по чугунному краю.
Большая серая крыса, высоко подпрыгнув, выскочила из урны и кинулась в кусты. Слышно было, как шкрябают ее когти по асфальту. Ольга вскрикнула и больно вцепилась Родионову в локоть. Пашка и сам испугался от неожиданности и тоже крепко схватил Ольгу за руку. Так они стояли, держась друг за друга, постепенно приходя в себя и наблюдая за тем, как старуха, самодовольно ворча, извлекает из урны пустую бутылку и укладывает ее в целлофановый пакет.
— Сама не знаю, — сказала, наконец, Ольга, зябко передергивая плечами, — сама не знаю, отчего я так их ненавижу.
— Ненависть, как и любовь — беспричинна, — глубокомысленно начал Пашка.
— Ничего себе беспричинна! — возразила Ольга. — Зубы, когти, хвост этот…
Косясь на кусты, куда только что спряталась крыса, они осторожно двинулись дальше. Внезапно кусты снова зашевелились, заставив их вздрогнуть. Оттуда выбрался рыжий лохматый пес и перебежал им дорогу. Приостановившись, они проводили его взглядом. Пес скрылся на противоположной стороне бульвара, и в ту же секунду оттуда взлетела серая ворона и села впереди на фонарный столб.
— Какая сложная цепь превращений, — сказала Ольга. — И все из-за этой старухи.
«Она вовсе не глупа», — решил Родионов, потому что подумал о том же. Но ничего не ответил.
Некоторое время шли молча. Бульвар был пуст и немного грустен оттого, что здесь, под густой аркой ветвей, что почти сходились высоко над их головами, царил сумрак. Пестрые пятна солнечного света были рассыпаны по асфальту.
Родионов остановился, пристально поглядел Ольге в глаза. В карих ее зрачках светились золотые искорки.
— Ты точно знаешь, что никакая она не Изергиль и вовсе не вешалась.
— Родионов, я просто так сказала про Изергиль, в шутку, — немного смешавшись от его внезапного наскока, ответила она. — Но признайся, это же страшно, когда рядом с тобой умирает такая загадочная старуха. Я слышала, будто она была твоей подружкой.
— Да, — хмуро сказал Родионов. — Я интересовался ею. Но не в том, разумеется, смысле… Не как женщиной.
Ольга улыбнулась, а он, краснея от собственного косноязычия, поспешил исправиться:
— Ну приносил я ей кое-что. Хлеб там, молоко… Она же старая. Она интересовала меня как тип. Где ты еще найдешь такой персонаж?
— Ты расскажи мне про нее, это, должно быть, страшно увлекательно! Правда, что ей было сто двадцать лет?
— Я тебе больше скажу. Она была бессмертна. Как дух. У нее и запах старушечий был в комнате. Сухой.
— Старушечий запах? — не поняла Ольга.
— Ну да… Как тебе объяснить… У старух должен быть такой запах, естественный. Старость, вообще-то, должна пахнуть ладаном, сухими травами, зверобоем. Однажды в «Интуристе» в лифт вошли иностранные старухи. Ну те, что всю жизнь копят доллары, а потом ездят, путешествуют, фотографируются везде. Эти старухи были в шортах, нарумянены чем-то, и от них несло дорогими духами и псиной. Это было невыносимо, я на первой же остановке выскочил из этого лифта.
— Да, это ужасно, — подумав секунду, согласилась Ольга.
— А моя старуха… В молодости в ЧК служила, но не рассказывала про это. Раз только, как молоденькую гимназистку застрелила. Мне ее о многом расспросить хотелось, у меня даже список вопросов был заготовлен. Я просто не успел с ней толком сойтись.
— Она бы завещала тебе какую-нибудь драгоценную шкатулку.
— Не было у нее ничего. Немощь одна, — сказал Родионов. — Я представил, как теперь она перед Богом стоит. Со всей своей жизнью. И гимназисточка та просит, чтобы Он простил старуху. Там мести и злобы нет.
— Так ничего и не осталось от старухи этой?
— Да, — сказал Павел. — Знаешь, ведь там все по-другому. В вечности. Там одна только правда.
— Родионов, о чем ты говоришь с девушкой! — мягко толкнула его ладошкой в грудь Ольга. — Ты должен обольщать меня, придумывать комплименты, похвалить мои уши, нос, сказать про породу… Ты же мастер в этих делах, сам хвастался. Или пригласить в кафе. Или, на худой конец, вот за тот столик.
Они как раз проходили мимо столиков, расставленных под зонтиками на тротуаре. Небольшая компания молодых парней сидела за одним из столов, оживленно и громко о чем-то споря.
— Прости, — опомнился Родионов. — Правда, пойдем посидим. Воды какой-нибудь попьем.
«Должно хватить, — подумал он, — уж на воду-то…»
Спугнув стайку воробьев, они сели в тени под тентом на пластмассовые стулья с отломанными уголками. Но прежде, чем сесть, Ольга внимательно и быстро оглядела сидения. Павел заметил это и почему-то почувствовал себя виноватым. Стол был тоже из грязно-белой пластмассы, осы ползали по лужицам чего-то красного и липкого. С минуту молчали. Солнце било Павлу в лицо. Родионов глядел на ос. Четыре из них присосались с краю лужицы, а три насмерть влипли в середину и вяло шевелились. «Всего, стало быть, семь», — подумал Родионов и поднял глаза.
Замолкла вдруг компания за соседним столиком.
Она сидела за паскудным столом в чудесном вечернем платье, у нее были светлые золотистые волосы и такие дивные густые зрачки с золотыми крапинками. И взгляд у нее лучистый. И такие тонкие кисти рук. Хрупкость и зрелая сила. Он любил это в ней. Вернее, сейчас понял, что любит. От нее должны народиться славные веселые дети. «Все, Родионов, хватит. Вставай и уходи», — приказал сам себе. Вот сейчас сказать ей что-нибудь на прощание… Что-нибудь простое и значительное, а потом подняться и уйти с достоинством. Не споткнуться бы только как-нибудь, упаси Бог. Вот сейчас…
В груди стало тесно.
— Ты красивая, — сказал он. — Как роза.
Получилось сипло и немного фальцетом. Услышав, как прозвучал его голос, вспомнил, что у него еще и оторван рукав.
— Родионов, попей воды, — смеясь глазами, сказала Ольга. — И мне возьми. Заодно уж…
Он подхватился и бросился к окошечку киоска. Позади загрохотал опрокинутый стул. Родионов сжал зубы и с ненавистью сказал смуглой носатой брюнетке, выглянувшей из окошечка:
— Сок. Два.
Сок оказался дорогим.
«Шахтеры голодают, — подумал Павел, — а эти жируют здесь…»
Пили молча.
Он чувствовал себя совершенно никчемным кавалером. «Вон тот бы ей больше подошел», — думал он про высокого цыганистого малого, который сидел, по-хозяйски развалившись и небрежно поигрывая золотыми ключиками на золотой цепочке. Такая же цепочка болталась у него на шее. Он, не стесняясь, засматривался на Ольгу.
Потом Родионов проводил ее до ближайшего метро.
«Что ж, — думал он, — теперь все равно. Жалко, что даже и прощание получается бездарным и плоским. Прощание навеки должно быть исполнено красоты и драматизма, меня даже на это не хватило. Бездарный, гнусный пошляк».
— Славный, — сказала Ольга, потянулась к нему и легко поцеловала в губы.
Он увидел близкие, ласковые, милые глаза, и голова у него пошла кругом. Видел ее как в центре картины, остальное сияло празднично и размыто. По краям.
Он стоял в полнейшем оцепенении, а она оглянулась на него из толпы и, махнув рукою, растворилась в ней.
Родионов медленно побрел домой.
Через час заметил, что долгий этот и трудный день клонится к закату. Длинные косые тени пересекали влажную улицу. Только что проехала поливочная машина, обдав водяной пылью замечтавшегося Родионова. Он даже и не разозлился на водителя этой машины, шел и чувствовал на лице своем тихую растерянную улыбку. Водитель погрозил Пашке кулаком, высунув угрюмую морду из кабины.
Родионов шел и думал о том, что его, Павла Родионова, час назад, на виду у всего света, поцеловала самая лучшая женщина, единственная. Теперь-то уже, конечно, — единственная. Навсегда, навеки.
Пусть поцелуй был скорый, мимолетный, скользящий, но все-таки… Все-таки не в щеку, а в губы, и теперь они сами собою улыбались. Он касался ладонью рта, закрывал его, и тогда губы расползались еще шире и счастливей.
Вероятно, вид его был странен. Павел приметил, что на него оглядываются.
Он вошел в небольшой укромный дворик, присел на пустую скамейку.
Тотчас пробежали три школьницы, спросили у него зажигалку. Прикуривая, одна из них поглядела прямо ему в глаза. Подошли два солдата, стрельнули на бутылку пива и ушли не поблагодарив.
Через минуту на скамейку мешком упал пьяный, довольно приличный гражданин при галстуке и в шляпе, но с расстегнутым портфелем и с расстегнутой же ширинкой, из которой торчал рог белой рубахи. Тотчас заснул, свесив набок голову. Очки с толстыми линзами косо сбились на кончик носа. С другого боку неожиданно обнаружился тихий лысоватый тип с неподвижными липкими глазами и стал потихоньку, незаметно, пододвигаться поближе к Пашке.
Родионов вскочил и побежал прочь от этого гиблого места, где за несколько минут незнакомая посторонняя сволочь сумела украсть у него половину чистой радости. Нужно было побыть одному, убежать ото всех, запереться, отгородиться от мира, чтобы в тишине, не спеша все обдумать, порыться в драгоценных впечатлениях сегодняшнего вечера.
Так, вероятно, какой-нибудь работяга, нашедший в стене порушенного дома старинный горшок, расслышав внутри горшка тяжелый звяк, прячет этот клад в мятое ведро и, прикрыв сверху клоком стекловаты, рыщет по стройке, ища места укромного и глухого, где можно было бы в покое и безопасности внимательно исследовать, что это за звяк… Родионов усмехнулся и, завернув в свой тихий переулок, пошел медленнее. Переулок был безлюден, и мысли его немного успокоились. «А ведь ничто не предвещало такой великолепной концовки, — подумал он снова, — наоборот, начиналось-то как все неудачно и напряженно. Вот такая концовка, — думал Павел, бредя к себе домой. — Конец — делу венец».
Он шел по переулку, а когда завернул в свой дворик, понял, что в доме неладно.
У крыльца стоял милицейский «воронок». И почему-то было понятно с первого взгляда, что он стоит там давно.
— Ну что, субчик, явился наконец! — поднимаясь со скамейки и проламываясь к нему из зарослей сирени, громко и радостно сказал человек в форме. Был он маленького роста, с руками несоразмерно длинными, а на плечах его красовались капитанские погоны. Черты лица его были мелкими, а оттого лицо казалось злобным и беспощадным к любому врагу.
— Взять его! — приказал маленький капитан, и тотчас из машины проворно выскочили трое одинаковых крепышей с короткими автоматами на боках и, больно заломив Родионову руки за спину, бросили его в тесный загончик «воронка».
Машина рванула с места, и сквозь зарешеченное заднее окошечко видел Павел отдаляющийся дом в кустах сирени, родное крыльцо, два железных рельса на выезде из двора, знакомый переулок, трамвайные пути, поворот, незнакомый переулок, еще один незнакомый переулок, а потом уже пошли места и вовсе безлюдные, дикие.
Родионова привели в ярко освещенное лампами дневного света помещение. Дежурный милиционер из-за стеклянной перегородки молча кивнул капитану и стал набирать номер.
— Корешок, подкинь курева! — попросил кто-то сзади.
Родионов обернулся. У стены, окрашенной тусклой зеленой краской, на деревянной широкой скамье сидело несколько задержанных, людей в основном штатского вида, каких можно встретить где угодно — хоть на рынке, хоть в метро. Явных бандитских рож не было.
— Камеры мыть захотел? — злобно сказал капитан, скользя взглядом по лицам задержанных, определяя на глазок говорившего. Но лица были тусклы, глаза у всех опущены вниз и определить нарушителя было невозможно. Известно, что, когда самые разные люди, с самыми разными темпераментами и характерами несколько часов кряду протомятся в милицейской приемной, все становятся одинаково унылы, какая-то серая общая печать, как пыль, ложится на все лица.
Но Родионов-то был еще свежий человек. С воли.
— Товарищ капитан! — с достоинством сказал он. — Я хочу знать, на каком основании меня задержали! Заломили мне руки. Я требую адвоката! — добавил в конце, вспомнив сцену из какого-то американского боевика.
Задержанные все как один с изумлением вскинули головы. Лицо капитана озарилось злой и веселой радостью.
— Адвокат в смене сегодня? — осведомился он у дежурного.
— Только заступил, — не поднимая головы от своих бумаг, серьезно ответил дежурный, которому, по-видимому, наскучило уже все на свете. — Там он, вторую камеру шерстит.
Капитан озарился еще большей радостью. Родионов прикусил губу.
— Адвокат! — закричал капитан в коридор. — Подь сюды!
Задержанные повеселели и оживились.
— Ладно, — сказал Родионов. — Беру свои слова обратно.
— Ну нет! — возразил маленький капитан. — Закон есть закон. Адвокат, вот тебя тут требуют, — добавил он, глядя за спину Родионова. — Разберись-ка.
Павел обернулся. Из коридора выходил плотный дядька, похожий на озабоченного дачника, только вместо тяпки в руках его была резиновая штуковина. Плоское и вспотевшее лицо его в накрапах веснушек казалось спокойным и этим было страшно. Был он без кителя, в светлой голубой рубашке с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Из-под распахнутой рубашки выпирал мохнатый паучий живот. Павел заметил, что креста на дядьке нет.
— Этот, что ль? — кивнул дядька, даже не взглянув на Павла. — Ну пойдем.
С этими словами крепкой разлапистой пятерней скомкал Родионова за загривок и потащил вглубь коридора. Острый запах пота исходил из-под мышек «адвоката», и они были темны, вероятно, из-за предыдущей работы во второй камере. Последнее, что успел заметить Павел — разочарованные лица задержанных, которым, по-видимому, было жалко, что они лишаются занятного зрелища, поскольку основные действующие лица уходили со сцены за кулисы и развязку шел досматривать один только маленький капитан, что тычками помогал верзиле тащить Павла.
Родионова стали впихивать в тесное помещение без окон, внутри которого кто-то стонал во мраке. Он уперся раскорякой в дверях, как Иванушка перед печью, и немедленно получил удар в поясницу, отчего ноги его сами собой подогнулись и он свалился на пороге.
— Волки позорные! — захрипел Родионов, вспомнив, что именно так нужно кричать в подобных случаях.
Искры брызнули из глаз, екнула селезенка, или что там в боку, куда с размаху пнул его маленький рассерженный капитан. Роняя длинную густую слюну, Родионов стал приподниматься с пола на четвереньки и в это время получил удар дубинкой по плечу около шеи, остальные удары уже почти не чувствовал, ибо болевой порог был преодолен.
Потом его тащили за ноги куда-то по цементному полу, но он был уже вполне равнодушен ко всему на свете, а в голове неподвижно стояла только одна спокойная мысль: «Умереть».
Очнулся глубокой ночью на жестких нарах у холодной стены. Вокруг стояла тусклая серая пелена. Вероятно, начинало светать. Глубокая тоска отчаяния пронизывала его душу. От пережитого унижения, от этих собачьих побоев, от того, что мир не знает о нем, живет себе по-прежнему. И Ольга где-то там. Олечка милая, Ольгуша…
— Ольга! Слышишь ли ты меня? — со стоном вырвалось у него из груди.
— Маняня! — плаксивым козелком тотчас отозвалось, проблеяло совсем рядом. — Слышь ли?… Куда они меня завезли?
— Тихо вы там! — урезонил их бас от окна. — И так сна нет.
— Тебе хорошо, Влас, — помолчав, возразил плачущий козелок, — ты шофер. И жена тебя уважает. А я при должности, будут теперь фамилию трепать. А Маняня, что мне скажет? Что?! Что она мне скажет?
Родионов приподнял голову и скосил глаза. Рядом с ним на узкой коечке лежал и трясся этот самый козелок, но лица его нельзя было рассмотреть, поскольку тот лежал, свернувшись калачиком и упрятав голову под простыню.
— Должность! — мрачно выругался бас у окна. — Дрянь твоя должность, вот что. А Маняня твоя ничего тебе не скажет, вместе пили. Семейный праздник.
— А как же мы… здесь? — робко спросил козелок.
— Из-за тебя, сволочь! — так же мрачно сказал бас. — «Пойдем сирени женам наломаем…» Дур-рак! Там у них водка еще осталась на столе. Литра полтора. С небольшим…
— Ну и что?… — перестав всхлипывать, с некоторой надеждой спросил козелок.
— Водка, говорю, у жен осталась, вот что.
— Так мы же за сиренью пошли! — обрадованно вскочил козелок с койки, подхватил простынь и, завернувшись в нее, принялся взволнованно расхаживать по камере. — Цветы для женщин! Благороднейший поступок! У нас вины ведь нет перед Маней, правда, Влас? Наоборот! А водка что… Не пропадет. Они ждали-ждали и спать полегли, Влас.
— Выжрали! — уныло сказал бас. — Пока мы тут мучаемся. И сирень твоя дрянь, и дом твой дрянь. Прах твоему дому.
— Мир моему дому! — ничуть не обидевшись, весело возразил козелок. — А водка наша целехонька, женщины до водки не охочи.
— Бабы до водки не охочи? — горько усмехнулся бас. — Спи давай. Да думай, чем завтра похмеляться будем.
— Спать-спать-спать-спать… — радостно бормотал козелок, запрыгивая в постель. — Найдем завтра, Власок. Найдем. А теперь спать! — приказал он себе и в тот же миг засопел ровно и покойно.
Бас еще с полчаса ворочался с боку на бок, скрипел казенными пружинами, вздыхал, а потом тоже затих.
Родионов лежал с открытыми глазами, глядел в потолок и думал. Разговор двух приятелей немного развлек его, и тоска теперь была не такой острой. Самое главное, у него была Ольга. Ни у кого в мире Ольги не было, а у него была. И это самое главное и существенное. То, что его избили в милиции, еще не трагедия. Всех бьют. Вопрос, за что взяли? Эта мысль донимала с самого начала, но никакого путного объяснения найти он не мог, поскольку явных преступлений за собою не знал. Может быть, чей-нибудь наговор? Или проделки тестя? Месть? Тесть — месть. Что ж, рифмуется. Или у них там произошла какая-то путаница. Ничего, правда сама за себя скажет. Разберутся. С этой наивной надеждой, с которой многие поколения русских людей безропотно шли на муки и гибель, он незаметно заснул.
В девять часов утра загремели ключи в дверях, всем троим обитателям камеры была выдана их одежда.
Мрачный бас оказался человеком несоответственно щуплым для своего голоса, щуплее даже козелка. Козелок был упитан, весел и общителен. Сержанта, выдавшего им одежду, назвал «любезнейший». Много острил, впрочем, довольно плоско. Подмигивал Павлу, добродушными тычками подбадривал своего друга, пощелкивал подтяжками по своему плотному животику, потирал ладони — словом, вел себя как человек, которому неожиданно и крупно повезло.
— Александр Сергеевич! — представился он Павлу, насильно пожал руку, подмигнул и пошутил: — Но не Македонский!
— Родионов! — сказал заглянувший в камеру майор с папочкой под мышкой. — Прошу.
У Павла засосало под ложечкой от этого вежливого обращения. Значит, дело было действительно серьезным.
Майор предупредительно, с легким полупоклоном пропустил его вперед, затем нагнал и молча пошел сбоку, жестами указывая дорогу. От него исходил свежий запах «Шипра». Открыл дверь в кабинет и снова пропустил вперед.
— Присаживайтесь!
Павел сел на краешек стула, опустил голову и стал разглядывать свои ладони.
— Павел Петрович! — бодрым голосом сказал майор, усаживаясь за стол. — Тут, видите, небольшая ошибка вышла. Казус, так сказать, приключился. С Клещом вас перепутали. Капитан Серов напутал. Он сурово наказан, вернее, обязательно будет наказан по служебной линии. Так что вы невиновны.
— Невиновен, — тихо повторил Павел, не поднимая головы.
— У меня все, — сказал майор. — Вы свободны.
— Свободен, — снова повторил Павел и шевельнулся. — Могу… идти?
— Разумеется, — уже другим, деловым тоном подтвердил майор, роясь в столе, что-то напряженно ища. — Пр-роклятие, вечно эти бланки запропастятся фиг знает куда. Ступайте-ступайте…
Родионов пошел к выходу. Шел не очень решительно, как будто ожидая то ли выстрела в затылок, то ли того, что его сейчас окликнут и заставят вернуться обратно.
— Постойте, — сказал он, открыв уже дверь и оборачиваясь на занятого майора. — У меня с собой деньги оставались. Мне их не выдали. Где бы… нельзя ли…
— А вот это уж я не знаю, батенька! — майор возмущенно откинулся на спинку кресла и развел руками. — И потом, это не по моей части. Вот Серов выйдет на дежурство — к нему. Он ваше дело вел.
— Спасибо, — сказал Родионов, закрыл за собою дверь и вышел на свободу.
«Пес с ними, с деньгами, — думал он, — дело наживное. А боль рассосется, вот сейчас разогреюсь хорошенько скорой ходьбою».
Проходя сквозь приемный покой, косо глянул на деревянную скамью — там, кажется, сидели все те же люди. Дежурный, правда, был уже другой, свежий и поджарый.
Как ни странно, но неприятные события прошедшей ночи стали забываться и выцветать довольно быстро, и через какое-то время Родионов заметил, что и самому ему они кажутся уже только бледным далеким воспоминанием, едва ли не сном. Выйдя на улицу и шагая к себе домой, представлял, как будет рассказывать эту историю соседям, во всех скорбных подробностях, как будет охать, крякать и вздыхать Кузьма Захарьевич, негодуя и переживая за честь мундира, пусть даже и милицейского. Но, входя уже в дом, поймал себя на том, что целиком поглощен волнующими воспоминаниями о вчерашнем дне и ни капельки не переживает о столь неудачном вечере и ночи, проведенной в темнице.
Ему хотелось теперь поговорить с кем-нибудь об Ольге и о том, что произошло между ними, но говорить об этом было совершенно не с кем, кроме как с самой Ольгой. «Круг замкнут», — думал Павел, сидя уже на кухне за чашкой чая, и ему нравилось, что круг замкнут и замкнут именно на ней. Это была очень хорошая, надежная, прочная замкнутость.
Он с особенным удовольствием прихлебывал чай, поглядывая на хлопочущего у плиты Кузьму Захарьевича, на Степаныча, хлебавшего в уголке свою похлебку, на Стрепетову, которая сидела напротив и, держа на коленях капризного злобного пуделька, кормила его из ладошки кормом для кошек.
— А тогда в Астрахани как раз холера была, — краем уха слышал Павел повествовательный голос полковника. — Так вот, значит…
— Холера ясна? — встрял Степаныч, оторвавшись от миски.
Полковник передернул плечами, укоризненно глянул на Степаныча и замолчал.
— Кушай, кисонька. Ешь, моя хорошая, — приговаривала Любка Стрепетова. — Душенька ты моя.
Юра Батраков пыхтел сигаретой у распахнутой форточки, прислушивался к воркованиям Стрепетовой, желчно поигрывая желваками, и изредка бросал косые взгляды на пуделя. Тот с треском грыз сухой корм и, встречая эти взгляды, замирал с набитой пастью, пялился на Юру и сдавленно рычал. Батраков не выдержал, вышвырнул окурок в форточку и быстрыми шагами вышел из кухни.
— Ешь, ешь, — успокоил Пашка оцепеневшего пуделька.
— Я, Паш, когда-нибудь точно его порешу, — кивнула Любка в сторону дверей. — В аффекте. Он мне в каждой мелочи старается насолить. Вчера Егорушка спрашивает у него: какого роста Вий?
— Приземистый, горбатый… — Родионов задумался.
— Ну вот. А эта сволочь на меня показывает — вот, дескать, с нее примерно. И все с ухмылочкой такой поганенькой, ты же сам знаешь все эти его ухмылочки.
— А я вот, между прочим, видел этого Вия своими глазами, — вставил Степаныч. — И не в кино. В Коми ССР. Хотя, может, это просто горбун был, но какой, Паша! Вот уж горбун так горбун. Три горба, представьте себе…
Собака вдруг рванулась из рук Любки, громко взвыла, шлепнулась на пол и забилась в кашле, после чего поползла под стол и, откашлявшись, залаяла, наконец, в полную силу. Стрепетова ахнула и, роняя корм, тоже полезла под стол выручать собаку. Павел обернулся.
В дверях кухни торчал высоченный и тощий, как жердь, человек. Несмотря на то, что утро было уже довольно позднее и жаркое, на нем был застегнутый под горло брезентовый таежный плащ, бурый и жесткий, протертый на сгибах рукавов. Плащ этот поражал с первого же мгновения, стоял колом и казался снятым с какого-нибудь чугунного памятника, настолько был тяжел и бездвижен.
Обладатель его, темноликий, с резкими, словно высеченными из камня скулами, с глазами, посаженными близко и чуточку косо, мрачно оглядел кухню, не обратив ни малейшего внимания на застывших от удивления людей. Взгляд его скользнул по потолку, спустился чуть ниже, обшарил углы и, наконец, остановился в простенке между шкафчиками.
— Ага! — сказал человек удовлетворенно, и при этом алчно дернулся его кадык и блеснули в глазах две темные искорки. — Ага! — повторил и вытянул губы трубочкой.
— Позвольте поинтересоваться, — начал было полковник Кузьма Захарьевич, но человек упредил:
— Угорелов! — и ткнул пальцем себя в грудь, оглядывая сощуренным взглядом газовые плиты.
Кузьма Захарьевич, не сводя глаз с гостя, тоже почему-то ткнул себя пальцем в грудь и, оглянувшись на настороженных людей, продолжил смелее:
— Кто вас, собственно говоря? Я, по крайней мере, что-то не… А поскольку здесь коммунальная…
И вновь не дал ему закончить Угорелов, вытащил из кармана плаща бумагу, сверился и произнес тускло:
— Будем говорить, заказ на уничтожение бытовых насекомых с предоплатой. Заказчица Клара Карловна Рой.
— Это про которого Фомич говорил, — догадался Родионов. — Клопомор!
— Это, молодой человек, смежная профессия, — мельком взглянув на него, обронил Угорелов. — Я не из этих, нынешних, — продолжал он, продвигаясь по кухне и гремя полами своего плаща. — Пшик-пшик, год гарантия. Э-хе-хе, — покачал головой горестно и сокрушенно. — Против таракана «пшик-пшик», и год гарантия. Беда. Я по-старинному. Будем говорить, батя у меня. Дед. Корни все оттуда.
— Но ведь Клара Карловна не далее как…
— Если это безопасно для домашних животных, — вступила в разговор Любка, успокаивая дрожащего пуделька, — то тараканов, Кузьма Захарьевич, действительно не мешало бы поморить.
— Я по старинке, — не обращая на нее никакого внимания, говорил Угорелов печальным бесцветным голосом, — у меня, будем говорить, все просто. Честно. Зачем мне гарантия? Вот моя гарантия — квач!
Он отогнул полу плаща, вытащил из бидончика, что висел у него на поясе, палку с намотанной на конце тряпкой, с которой закапала коричневая жидкость.
— Квач! — повторил он. — Да вот еще рамка от деда досталась, а тому от прадеда, — Угорелов возвратил свой квач в бидон, извлек из кармана проволочную рамку и пояснил: — Определять места скопления. Я с окраин начну.
С этими словами направился в коридор. Вслед за ним, оставив свою миску, отправился и Степаныч, любивший посмотреть на работу других со стороны, а при случае и подать добрый дельный совет. Родионов тоже выступил в коридор понаблюдать за действиями Угорелова.
Тараканомор шел медленно, замирая и поводя рамкой из стороны в сторону. Иногда, оглянувшись на Степаныча, вытаскивал свой квач и тыкал в углы, снова отступал и прислушивался, принюхивался, приглядывался, бормоча какие-то свои профессиональные заклинания.
Порой вместо неразборчивых заклинаний начинал ласково и жалостливо припевать:
— Ах вы, мои миленькие! Ах вы, мои невестушки! Засновали, мои сиротушки, забегали…
Никакого, впрочем, особенного оживления тараканов Пашка не заметил. Тараканомор, однако, обильно кропил пустые углы и выступы. Оглянувшись на следовавшего за ним по пятам Степаныча, признался:
— Иной раз травишь, а жалко их. Они, будем говорить, полезные, микробов едят.
— Вишь, какое коловращение природы, — изумился Степаныч. — Ну а, к примеру сказать, муха. Зачем такое существо?
— Муха — существо, к сожалению, малоизученное, — объяснил Угорелов. — Известно ли вам, что крепкая здоровая муха способна прожить триста лет?
— Триста лет?! — еще больше изумился Степаныч.
— Но и это не предел, — продолжал Угорелов, почувствовав в собеседнике слушателя заинтересованного и благодарного. — При хорошем уходе, при полноценном питании муха, будем говорить, как существо летающее, способна… способна, — остановился перед дверью комнаты Рой, поднял вверх руку, делая знак Степанычу замолчать, и прислушался. Прислушался и Степаныч, тоже подняв вверх руку и приняв точно такую же позу, что и тараканомор.
Изнутри комнаты раздался довольно отчетливый чох.
Оба вздрогнули. Тараканомор осторожно приложился глазом к замочной скважине, но ничего подозрительного не обнаружил, никакого одушевленного движения.
— Там старуха у нас была. Покойница, — начал было объяснять Степаныч.
— Ага, — произнес Угорелов и двумя движениями обмазал косяки и висячий замок. — Здесь надо особо поработать. Они в стенных пустотах могут захорониться.
Угорелов засунул квач в бидон и запахнул полы плаща. Подошел к стене и сантиметр за сантиметром стал простукивать ее костяшками пальцев.
— Странное дело, — обратился Степаныч к Угорелову, — нежилое помещение, а все вроде там что-то обитает. Не первый раз уже слышу.
— Они в печах любят гнездиться, — заметил Угорелов. — Вот в старых домах, где печь есть, их там, тараканов этих… Недаром бытует в народе выражение: «Тараканы — сверчки запечные». Народ зря не скажет.
— А у старухи и печь есть, — обрадовался Степаныч. — Точно! Остаток печи.
— А нет ли у вас ключа от этой комнаты? — спросил Угорелов, обернулся к Степанычу и осекся.
За спиной Степаныча стоял Юра Батраков с монтировкой в руках и в упор разглядывал тараканомора.
— Ну что, Фуфель, — тихо и раздельно сказал Батрак. — Тараканов, значит, теперь морим. Ну-ка верни людям вещи. Крысятник!
— Пардон, — произнес Угорелов, быстро сунулся в карман, вытащил несколько наручных часов и протянул их Степанычу. — Сами разбирайте, где чьи. Я, Батрак, не знал, что ты тут. Пардон.
Поднял руки и, отступая от Юры, боком стал продвигаться к выходу.
— Мне сказали, ты в рейсе.
— Еще раз увижу — прибью, — пообещал Батрак. — Ты чем тут квартиру намазал?
— Понял, все понял, — закивал тот. — Ерунда, квас.
И, согнувшись пополам, Фуфель выскользнул из квартиры.
— М-да, — сказал Юра, проводив его взглядом. — Не за этим он приходил, явно не за этим. Тут что-то серьезнее.
— Ключи просил от комнаты, — пожаловался обескураженный Степаныч, застегивая на руке часы. — Когда успел снять, я и не заметил. Это Любки Стрепетовой, это вот командирские, полковника. А вот твои, Паша.
— Колоритная фигура! — восхищенно сказал Родионов.
— Фуфель и есть Фуфель, — сказал Батраков. — У него, Паша, чутье. Он просто так не приходит. Дай-ка ключи, Степаныч.
Он вошел в нежилую комнату, остановился посередине. Жильцы столпились у дверей, покашиваясь на торчащий у стены гроб, на сваленные в углу шкуры лисопеса и не решаясь перешагнуть порог.
— Никого, — с некоторым разочарованием произнес Степаныч. — Пусто.
— Юра, — не выдержал Пашка, — давно хочу тебя спросить вот о чем… Ты вроде бы нормальный человек, книги читаешь. Откуда ты всех их знаешь, Фуфелей этих? Какая связь между вами?
— Дело прошлое, Паша, — сказал Батраков, присел на корточки у стены и стал подкидывать спичечный коробок. — Дело прошлое. Жизнь так сложилась. Лучше не спрашивай.
— Ладно, не буду, — согласился Родионов и кивнул на гроб. — А что там со старухой? Сколько уж дней прошло.
— В морге, наверно, — равнодушно сказал Юра. — Сам знаешь, бюрократия кругом. Да и кому до нее есть дело? Ты у полковника спроси, он же связывался с этой организацией. Старых большевиков, что ли…
— А пойду-ка действительно спрошу, — поднялся Павел. — Нельзя же век с этим гробом жить.
— Увы, — развел руками полковник. — К сожалению, нет такой организации. Ни у нас в Москве, ни даже за границей. Нет ее и точка. И, заметьте себе, старушка до сих пор не предана земле.
— Да, — сказал Павел. — Гроб и поныне там.
— Охладели они к старушке. А между тем кое-какая суета происходит вокруг ее обиталища. То люстра исчезнет самым таинственным образом, то лезут туда настырные новоселы, то Фуфели появляются. А то, представьте себе, в комнате у самого приближенного к старушке человека производятся по ночам некие таинственные оперативные мероприятия.
— Я, конечно, редко запираю. Но что-то я не заметил, чтоб в моей комнате что-то происходило, — Родионов недоверчиво поглядел на полковника.
— Вы не слишком наблюдательны для писателя, — сказал Кузьма Захарьевич. — Да вас, между прочим, в ту ночь дома не было.
— Я в Барыбино был, — вспомнил Родионов. — На даче этой самой Рой.
— Так-так-так, — заинтересовался Кузьма Захарьевич. — У нее, стало быть, и дачка имелась.
— Да, развалюха. Никто про нее не знает.
— Это хорошо, — полковник прищелкнул пальцами. — Это очень даже хорошо. Вот что, Павел… Я вам прямо скажу, без всяких сюжетов — будьте предельно внимательны и осторожны. Не хочу нарушать ваших идеалистических представлений о жизни, а то, чего доброго, и писать-то с тоски бросите, но все-таки будьте осторожны. Мне кажется, в доме нашем в очень скором времени могут произойти самые неожиданные события, так что имейте это в виду. И еще. Лучше будет, если о нашем с вами разговоре никто не узнает. Я должен отлучиться на пару дней, и потому вы останетесь временно без всякой защиты и опеки.
Илья Артамонович Филимонов в задумчивости прохаживался по своему просторному кабинету из угла в угол. Иногда подходил к окну, устремлял взгляд свой за высокий глухой забор, окружавший особняк со всех сторон, некоторое время глядел неподвижными глазами на едва покачивающиеся вершины старых сосен Измайловского парка, затем снова принимался расхаживать по мягкому ковру. Всего лишь полгода занимал этот кабинет, а уже успел протоптать в ворсе ковра заметную дорожку по диагонали. Он совершенно сознательно выработал в себе эту привычку прохаживаться, особенно когда необходимо было основательно что-нибудь продумать и принять нужное решение. Вычитал некогда из книг, что почти все мыслители, не исключая даже Маркса, не высиживали мыслей своих за столом, а выхаживали их. Стало быть, привычка эта полезна, и следует взять ее на вооружение. Ибо думать Филимонову приходилось много, причем мысли его не столько уклонялись в отвлеченные теории, сколько направлены были на решение практических, утилитарных вопросов бытия.
Безусловно, Филимонов Илья Артамонович был человеком активным, можно смело сказать — пассионарным. Когда-то выбился из самых низов на гребень жизни, причем шел самой трудной и опасной стезей — бандитской. Стезя эта в конце концов вывела его на арену политической жизни, и не далее как год назад занимал он пост мэра индустриального города Черногорска. Недолго, впрочем, занимал, несколько дней всего. Но именно тогда впервые прошелся из угла в угол по кабинету. Привычку же расхаживать закрепил несколько позднее, уже во время прогулок по двору следственного изолятора. Полгода прогулок — достаточный срок.
Илья Артамонович, как человек весьма начитанный, любил иногда щегольнуть пословицей или бойкой поговоркой, ибо заключена в них великая мудрость народная, плод бесценного опыта. В справедливости одной из них убедился самолично. Формулу «время — деньги», которую западный обыватель толкует в том смысле, что, дескать, «время, которое мы имеем, — это деньги, которых мы не имеем», то есть «не теряй времени, а трудись, зарабатывай в поте лица», — Филимонову перетолковали на русский манер, и звучало это применительно к нему так:
— Филин, — сказал ему адвокат Ценциппер. — Дело твое такое, что кругом сплошные вилы вылезают. Короче, без долгих базаров, светит тебе по совокупности червонец. Полгода ты уже оттянул, но это не в зачет. Просят за каждый год твой по двадцать пять «косых», в сумме — двести пятьдесят тысяч «зеленых». Зато с чистой совестью — на свободу. И никаких тебе отметок в документах и пятен в биографии. Выходи и устраивайся хоть в президентскую охрану, хоть в воспитатели детского сада.
Филимонов денег не пожалел и выкупил свое время, свои десять лет. И в первые же полгода, перебравшись в Москву, убытки свои возместил с лихвой, ибо был он, как уже говорилось, человеком из породы пассионариев. То есть из породы тех неугомонных людей, что ведут образ жизни деятельный и беспокойный — открывают новые материки, завоевывают континенты. На худой конец, ищут клады.
Именно этим и занят был в настоящий момент Филимонов Илья Артамонович — искал клад. Искал бесценные сокровища из разграбленной Патриаршей ризницы. Он был уже где-то рядом. Чуть-чуть, правда, опоздал — самый возможный главный хранитель этих сокровищ, Рой Клара Карловна, несколько дней тому назад отбыла в мир иной. Люди Филимонова явились в тот дом под видом похоронной бригады и еще раз явились, доставив туда гроб, но никаких явных следов не обнаружили. Было и еще несколько посещений, но тоже безрезультатных. Филимонов неодобрительно поглядел в угол кабинета — там раскорякой лежала бронзовая люстра.
Основным препятствием для свободного проникновения и детального обследования «объекта» было то, что дом оказался коммунальным, то есть заселенным плотно. Причем людьми, которые очень внимательно следили именно за этой освободившейся площадью. Людей этих следовало сперва выдворить из дома, но как? Купить им новые квартиры и расселить? Слишком накладно. Да и кто может гарантировать, что сокровища именно там? Разве что устроить небольшое стихийное бедствие, легкий пожар.
Гармаза темнит с архивами, но это уже вопрос побочный. Напрасно его вообще в это дело посвятил, спорол горячку. Но ладно, старика можно нейтрализовать в любой момент. Клещ параллельно обрабатывает Кумбаровича, втягивает его в подвальную авантюру. Пусть втягивает, этот может пригодиться.
С писателем этим, с душеприказчиком старухи, сестра работает. Ольгуша его, конечно, раскрутит. Но насколько далеко зашли у них отношения со старухой? Есть опасение, что пустой он. Но все-таки не зря же перед смертью она именно его имя произнесла, и потом, что значит «он мой, ему все»?
Филимонов взглянул на часы, и в этот момент в комнату без стука вошла молодая женщина в белом платье, кивнула Филимонову и покосилась в угол. Брови ее удивленно поднялись.
— Это не мое, Ольгуша. Бобер с Клещом ходили «туда», — пояснил Филимонов и улыбнулся. — Вот же тупицы! Я им приказал место осмотреть, а они люстру эту идиотскую свинтили. Клещ снаружи под стеной стоял, а Бобер ему ее и выдал через окно. Представляю, как жильцы переполошились.
— Старинная какая люстра, — сказала Ольга. — Хрусталь.
— Вот-вот. Эти тоже на «старину» купились. Мол, не из царских ли врат вещь? Сталинская эпоха, Ольгуша, только и всего. Надо будет на помойку вынести. Ладно, докладывай, что там у тебя.
— Что у меня… Дурачок он, Илья, Родионов этот. Блаженный.
— Влюбился?
— С первого взгляда, — Ольга усмехнулась самодовольно.
— Ну в этом я не сомневался, — усмехнулся и Филимонов, ласково поглядев на сестру. — В такую красавицу грех не влюбиться. А о «предмете» говорили?
— Так, в двух словах. Его в сторону сразу занесло, стал мне про загробную жизнь байки рассказывать. Так что, по существу, ничего.
— Не догадался?
— Я же осторожно, вскользь, как ты и велел. Смешно, Ильюша. Я думала, сложнее будет. А как глянула на него с порога, поняла, что готов. На трамвае за мной погнался, чуть не убился, когда спрыгивал. Очень смешной паренек! А потом по телефону два часа со мной протрепался. Я ему про «декаданс да про серебряный век». Купился мгновенно. Какую-то чушь молол про форму моих ногтей, про загадку имени.
— Охмурял, — сказал Филимонов. — Нормальное явление. Я разговор ваш телефонный прослушал в записи, все нормально.
— Но не так же глупо! — Ольга поморщилась. — Не такая же я дура. А он меня именно за дуру принял, вот что досадно.
— Ты и должна была выглядеть для него дурой, — Филимонов подошел к ней и ободряюще похлопал по плечу. — Именно дурой. Так что нечего досадовать. Ты продолжай в том же духе.
— А потом на «Апокалипсис» меня повел. Нищий. Я там на твое имя на всякий случай два билета заказала у Людки. И, представь себе, прямо туда и сунулся, вылетел с рожей расквашенной. Самое смешное, что себя за Филина пытался выдать. Мне после рассказали, я чуть со смеху не лопнула.
— Да ты что! Филином представился, ну и ну! — Филимонов расхохотался от всей души. — Молодец! Он мне начинает нравиться. Жалко будет, если его мочить придется.
— Самое смешное, что и мне тоже, — сказала Ольга, и глаза ее погрустнели. — Я его даже поцеловала на прощанье. В щеку.
— В кого же ты такая уродилась… — Филимонов, прищурившись, внимательно поглядел на сестру. — Влияние богемы, ничего не скажешь. То с художником в Черногорске спуталась, теперь в писателя готова втюриться. Может, не следовало посылать тебя на это дело.
— Да не втюрилась я в него, — Ольга вздохнула. — Так, жалкий он какой-то. Вот брошу я его — так, чего доброго, повесится еще сдуру.
— Ладно, — сказал Филимонов. — Главное, что он у тебя на крючке. Ты с ним не растягивай особенно. Я серьезно подозреваю, что он пустой. Но попробуй в дом к нему проникнуть, легализоваться, так сказать.
— Что ж мне, спать, что ли, с ним?
— Я тебе не муж, — сказал Филимонов. — А ты свободная женщина. И совсем не обязательно с ним спать, есть ведь и романтическая любовь. Кстати говоря, как он на вид, не урод?
— Нет, совсем не урод, — сказала Ольга задумчиво. — Симпатичный теленок. И именно это меня смущает.
Поздним вечером, в то самое время, когда почти все население дома толпилось и переругивалось на кухне, вернулся домой после поездки на старухину дачу в Барыбино полковник Кузьма Захарьевич Сухорук.
Кузьма Захарьевич появился в проеме дверей, оглядел присутствующих. Был он озабочен, мрачен и хмур. Но было еще что-то слишком необычное во внешнем его облике, что заставило всех мгновенно замолчать.
— Господа, — торжественно и веско произнес полковник в наступившей тишине. — Сейчас вы увидите кое-что. Предупреждаю, зрелище это за гранью обычных человеческих представлений. Прошу вас собрать все силы и постараться не падать в обмороки, — извлек из кармана большую стеклянную банку и побултыхал ею в воздухе. — На всякий случай я прихватил нашатырный спирт. Нервным и беременным настоятельно рекомендую покинуть помещение.
Повисла напряженная пауза.
Тут, впрочем, самое время и нам сделать небольшую паузу и рассказать о приключениях полковника.
Покидая три дня назад дом, полковник был уверен, что отлучка его продлится недолго, но дела, однако, закрутились так, что потребовали гораздо большего времени, нежели он планировал.
Из слов Родионова он выяснил, что у Рой есть еще и дача, а это было полной неожиданностью для полковника. Так что планы пришлось корректировать уже на ходу. «Мертвые подождут», — решил он и первой же электричкой уехал в Барыбино, откладывая намеченный свой визит в городской морг на более благоприятное время.
Дача и в самом деле оказалась весьма ветхим строением, но с большим количеством всякого рода пристроек, укромных уголков и закоулков, так что полковнику пришлось основательно покопаться, в буквальном смысле «покопаться», прежде чем он нашел то, что искал.
Он нашел клад.
Самое удивительное, что он с первого же взгляда, едва огляделся в доме, точно определил, где этот самый клад, если только он существует, может быть закопан. Но процесс вскрытия этого наиболее вероятного пункта был слишком трудоемок, а потому Кузьма Захарьевич сначала немного смалодушничал. Прошелся по всем другим местам и в первый день топтался и рылся вокруг да около. Вырыл несколько глубоких ям вокруг сортира, затем заровнял их землей. Ходил по двору с лопатой на плече, примеривался, размышлял, понимая, что нет, не здесь…
В углу двора очень неглубоко наткнулся Кузьма Захарьевич на какие-то почерневшие ребра. Осторожно двигаясь вдоль позвоночника, добрался до черепа, повернул его черенком. В затылке обнаружилась аккуратная круглая дырка.
— Что-то поздненько, брат, ты огород копаешь, — окликнул его с улицы чей-то голос.
— Да уж вышло так, — отозвался полковник, загораживая телом свою находку и разглядывая незваного незнакомца. — Так уж получилось.
— А я что-то тебя первый раз вижу, — домогался упрямый приставала.
«Вот же дотошный!» — злился полковник.
— Да я… как вам сказать… Хозяин нанял, — нашелся он. — А что поздно, то его дело. Мое дело — вскопал, получил деньги и до свидания.
— Ну-ну, — хмыкнул прохожий. — Копай.
Полковник быстро забросал землей кости и убрался со двора. Решил теперь обследовать чердак и обстучать стены. Все это не принесло никаких результатов.
На другой день утром прихватил тяжелую кирку и спустился в глубокий подпол. Осветил узкое сырое пространство переноской и тяжело вздохнул. Да, монолитный бетон фундамента, на котором стояла печь, выглядел совершенно несокрушимо, к тому же известно, что бетон с годами и десятилетиями только крепнет и твердеет.
Полковник поплевал на ладони, взял в руки кирку. Неловко размахнулся в тесноте и ударил вскользь. Брызнули искры, и бесполезная кирка со звоном отскочила, не причинив монолиту никакого ущерба.
Часа два бился о несокрушимую преграду, ломился изо всех сил, точно отчаявшийся грешник в ворота рая, пока наконец не убедился в полной несостоятельности своих попыток. Пришлось отложить дело и ехать добывать спецтехнику.
На третий день при помощи мощнейшей дрели ударного действия, сломав при этом несколько победитовых сверл, проник в заветную нишу. В сухом и пыльном пространстве ниши находились большой фанерный чемодан и жестяная коробка из-под чая старых времен. Деньги, которые обнаружил он в чемодане, выглядели солидно, но, увы, представляли собой только нумизматическую ценность. Зато в коробке весомо звякнули царские золотые монеты.
Полковник закрыл защелки и задвинул чемодан на место.
«А вот брешь нужно будет обязательно заделать», — подумал он, еще не сознавая толком, зачем ее нужно заделывать, но интуитивно понимая, что вполне возможно он не последний нумизмат, который посетит еще этот подвал.
Поднявшись наверх, присел на край кровати, вытер пот со лба. Высыпал золотые монеты на суконное одеяло, зачерпнул горсть, взвесил в ладони.
— Да, — сказал вслух. — Молодец, Кузьма Захарьевич. Хорошо потрудился. Но и вам, Клара Карловна, отдельное спасибо. Поставлю я вам, пожалуй, большую свечу за упокой, ей-Богу, поставлю. А то и молебен закажу, честное слово, хоть вы, пожалуй, в загробную-то жизнь и не очень верили.
Бормоча все это, полковник прибирал комнату, которую собирался покинуть, уничтожая следы своего пребывания здесь. Затем вышел во двор и бодро пошагал по заросшей травой тропинке к калитке.
Теперь предстояло разобраться с последним делом — найти след пропавшей старухи. И вот тут-то ожидало полковника глубокое психическое потрясение.
— Явились! Наконец-то. Так это ваша родственница! — злобно прокричал ему в лицо седенький и вполне интеллигентный врач, едва услышав фамилию Рой. — Что ж вы бродите невесть где? Привезли и забыли! А нам тут… у нас тут такие катаклизмы творятся!
— Не понял, — растерялся в первый миг Кузьма Захарьевич, поразившись чрезмерно нервной реакции старика-врача. — Какие еще катаклизмы? Во-первых, я ей не очень-то и родственник, так…
— Можете забрать свою старуху! Немедленно! И даже не можете, а должны, обязаны! — озлился еще более врач, выронил из дрожащих пальцев очки, и, пока поднимал их с пола, лицо его пошло багровыми пятнами, и волосы встали немножко дыбом. — У меня из-за нее два практиканта-второкурсника, отличники, между прочим, учебы…
— Как же я ее немедленно заберу? — озадачился полковник. — Не на плечах же мне ее тащить, в конце концов.
— А пусть ножками, ножками. Под ручку ее возьмете, а она ножками, ножками. И немедленно! У меня два практиканта с серьезнейшим нервным срывом третий день в Кащенко. И с неопределенным исходом.
— Простите, — не понял Кузьма Захарьевич, — что значит «ножками»?
— А то и значит, любезнейший, что ножками, тихими стопами, — старичок-врач с остервенением тер стекла очков. — Под ручку поддержите, чтоб не упала, и ведите ее себе. И безотлагательно уводите, нам она здесь ни к чему.
— Вы полагаете, что таким манером… То есть «тихими стопами», как вы выразились… — полковник совершенно был сбит с панталыку. — Торчмя. Она, конечно, старушка высохшая, я смогу ее удержать вертикально, но ведь в метро люди заметят, я бы сказал, некоторое несоответствие…
— Да какое ж тут несоответствие? — удивился врач. — Вы, к примеру, идете со старой тещей, какое кому дело? Или бабушку ведете с прогулки. Мало ли молодых людей ходят под руку с престарелыми.
— Но не настолько же, как вы выражаетесь, «престарелыми». Я понимаю, может быть, у вас тут такой профессиональный врачебный термин, но со мной вы можете говорить прямо и называть самые трагические вещи своими именами. Тем более я не родственник. Но я не понимаю, зачем вам нужно, чтобы я тащил ее именно в вертикальном положении, торчмя? К чему такой маскарад? Не проще ли подогнать машину и вынести ее на каких-нибудь носилках?
— Сама доберется, своим ходом! — отрубил врач.
— Но, уважаемый профессор…
Полковник пристально поглядел прямо в глаза врачу и вздрогнул. В зрачках профессора тлел безумный огонек.
— Э-э, — понял вдруг полковник и беспомощно оглянулся. — Вы не могли бы позвать дежурную медсестру?
— Нет, не могли бы! — с истерическими нотками в голосе выкрикнул врач. — Все по той же причине, между прочим. Ваша родственница даже Ию Иолантовну уложила в постель как минимум на неделю. Предынфарктное состояние.
— Но позвольте, — осторожно, чтобы не вывести безумца еще более из себя, начал Кузьма Захарьевич. — Я так полагаю, что после вскрытия…
— После вскрытия? Как бы не так! Крах-ха-ха-хак!.. — забился полоумный профессор в неуместном нервном смехе и тотчас закашлялся. В изнеможении опустился в кресло и стал вертеть в руках длинный, опасно посверкивающий скальпель. — Не далась она, — печально сказал старик. — Я ребят послал. Они через минуту прибежали: «Не дается!» — кричат. Ну а после этого сразу в Кащенко. А Ия Иолантовна, женщина любознательная, решила выяснить. Ну и выяснила.
— Что, кожа задубела от старости? Никакой нож не берет? — изо всех сил поддерживая нейтральный разговор, отозвался Кузьма Захарьевич, а сам в это время лихорадочно соображал: «Так. У него в руках скальпель. С этим, положим, справимся. Старичок хилый. Правда, у безумных силы порой удесятеряются. Но, по шее сбоку, в случае чего. Простынкой свяжу».
— Да вот и она к вашим услугам, — врач указал скальпелем куда-то за спину полковника.
Скрипнула дверь в тылу у полковника, и могильный сквозняк тронул его щиколотки. Кузьма Захарьевич бешено оглянулся.
Из коридора шла прямо на него покойная Клара Карловна Рой.
Будь на месте полковника человек с нетренированной психикой, он непременно тотчас составил бы компанию студентам-практикантам или, на худой конец, дежурной сестре Ие Иолантовне. Полковнику все-таки удалось устоять на ногах.
— Синдром Тамерлана, — сквозь звон в ушах доносились ученые пояснения старичка-врача. — Случай редчайший в медицинской практике. Тамерлан умирал три раза, подслушивал разговоры приближенных над своим гробом, затем через пару дней вставал и устраивал казни. Да вы успокойтесь, вот вам спиртику нашатырного. Вот, право, незадача. А я-то, честно говоря, решил, что вас уже предупредили в регистратуре. Экий, думаю, бестолковый родственник.
Разумеется, услышав предупреждение Кузьмы Захарьевича, ни нервные, ни беременные помещения кухни не покинули. Все сидели, заинтригованные его странными словами, напряженно следя за мерцающей банкой нашатырного спирта в его руках, точно ожидая, что сейчас с этим спиртом произойдет какое-нибудь удивительное чудо превращения, какой-нибудь редкий фокус.
А потому, когда полковник, держа на весу эту банку, шагнул в кухню и отступил вбок, многие, внимательно наблюдая за его манипуляциями, не сразу и разглядели в сумраке коридора колеблющийся призрак страшной гостьи, явившийся с того света.
Первым завидел ее Юрка Батраков, и теперь уже он отвлек на себя всеобщее внимание публики. С выпученными глазами и отвалившейся челюстью он вскинулся с табурета и, точно подхваченный прибоем, отнесен был невидимой волною к стене. Глухо ударившись об нее всей спиной, крякнул утробно, еще раз ударился спиной об стену и еще раз…
— Блы-блы-блы-блы… — забормотал по-индюшачьи, царапая ногтями кафельную плитку. — Блы-блы-блы…
Многие тоже повскакивали с мест, обступили бьющегося в истерике Батракова. Возникла мгновенная сутолока, закричали голоса:
— Что с ним?!
— Воды, дайте же воды!
— Ах, Боже мой! Скорее! Да что ж это?!
— Омрак, омрак! С похмелья он!.. — перекрикивая встревоженные голоса, растолковывал Степаныч, обернулся на дверь, ища глазами посудину для воды, и… Точно такая же волна с силой отбросила его к той же стене, о которую бился Батраков. И абсолютно точно так же, охваченный заразительной и властной силой чужого безумия, заблекотал и он: — Блы-блы-блы-блы… — указывая трясущейся рукой на дверь.
Всеобщее замешательство достигло апогея.
Один только полковник со все понимающей мудрой улыбкой наблюдал за происходящим, держа в руке откупоренную банку и ожидая минуты, когда понадобится его помощь и участие. И минута эта настала — тихо ахнув, стала оседать на пол Любка Стрепетова, а вслед за нею, схватившись за сердце, обрушилась возле газовой плиты профессорша Подомарева.
— Ай-вай! Шайтан, блы-блы!.. — взвизгнул и Касым, отпрыгивая за спину полковника и неловко толкая его под локоть.
Нет, все-таки поторопились мы с «апогеем». «Апогей» этот был тут же многократно превышен и перекрыт, эмоции перехлестнули через его края, воющий хаос вихрем ворвался в коммунальную кухню, смел на пути своем этажерку с посудой, повалил стулья, выбил из рук полковника банку с нашатырным спиртом, с размаху грохнул ею об пол — то вошла наконец-то и остановилась посреди ярко освещенной кухни Клара Карловна Рой.
И даже два бледных лица, которые, стоя под самым окном, все это время внимательно наблюдали с улицы сквозь щель между занавесками за происходящим внутри дома, отлепили свои расплющенные носы от темного стекла, отшатнулись и кинулись в спасительную темень ночи, рванулись напролом, ломая на пути своем сиреневые кусты и теряя милицейские фуражки.
Само собою, никто из находившихся в тот момент на кухне, не исключая и самого полковника, движения этого постороннего не заметил, что, впрочем, вовсе и не удивительно. Жильцы с красными, слезящимися от паров аммиака глазами, подгоняемые острой вонью и страхом, спешно покидали помещение, далеко огибая неподвижную старуху.
Напрасно опомнившийся Кузьма Захарьевич кричал им в спины о синдроме Тамерлана и призывал к спокойствию. Паника есть паника, она мало прислушивается к голосу рассудка, и уже несколько минут спустя резко захлопнулась входная дверь за спиною Любки Стрепетовой, которой невыносима была даже мысль остаться на ночь в этом доме. Следом за нею, прихватив только зонтик и зубную щетку, отправилась ночевать к знакомым и профессорша Подомарева. Взявшись за руки, пробежали по коридору Касым с Айшой, едва не столкнулись с шествующей в свою комнату старухой, отшатнулись, отпрянули и, ударяясь обо все углы и выступы, пропали за той же входной дверью.
Долго еще хлопала в ночи эта дверь, выпуская на волю спасающихся людей, и в последний раз она хлопнула уже окончательно — то вернулся все-таки в дом с позвякивающей тяжелой сумкой Юрка Батраков, неся еще и в руке бутылку водки, наполовину, правда, отпитую по дороге прямо из горла.
— Ну удружил, Кузьма Захарьевич, — обронил он сквозь зубы, проходя мимо убирающего кухню полковника и постучался к скорняку.
— Кто там?! — в два голоса прошептали затаившиеся у замочной скважины скорняк и Степаныч.
— Смерть ваша! — грубо пошутил Батраков. — Отпирайте, вурдалаки.
Дверь отворилась, скорняк, высунув голову, огляделся, мгновенно выхватил у Батракова бутылку, раскрутил ее и жадно приложился.
— Не берет, — сказал он, допив до дна. — Сколь взял?
— По две на рыло, — успокоил Юрка. — Должно взять, если без закуски.
— Какая там закуска, — махнул рукой скорняк. — Входи.
Спустя некоторое время в коридор вышел Кузьма Захарьевич и направился в сторону угловой комнаты, осторожно постучался. Изнутри что-то невнятно ответили, и дверь тихо отворилась…
— Ко сну готовитесь, Клара Карловна? — разглядывая с порога скудную обстановку комнаты, спросил полковник. — Мебелишку растащили мародеры, но восстановим. Хотите, я вам матрас поролоновый принесу?
— Благодарю вас, — ответила старуха, ощупывая рукой дно гроба. — Тут, впрочем, довольно мягко. Пощупайте.
— Ну да, — согласился полковник, ткнув кулаком в белый атлас. — Они туда обычно стружку кладут. Не боитесь? В гробу-то. Хотя, впрочем, многие монахи ради памяти смертной ночевали в гробах. Но узковато, не повернешься особо. Может, матрас все-таки?
— Я сплю исключительно на спине, — сказала старуха. — И мебель эта меня нисколько не смущает.
— Ну да, — согласился полковник. — Ленин ведь тоже всю жизнь в гробу провел. И ничего. Да, кстати, Клара Карловна… В этой комнате за время вашего отсутствия много народу постороннего побывало.
— Клады ищут, — устало сказала Рой. — Никак угомониться не могут. А зачем им клады эти, и сами не знают. Многие уже погибли из-за золота.
— С вами легко иметь дело, — несколько опешив, проговорил Кузьма Захарьевич, перед глазами которого тут же встал раскопанный им на даче в Барыбино простреленный череп. — Вы сразу вникаете в суть вещей. Скажите, пожалуйста, вам приходилось иметь дело с огнестрельным оружием?
— Ждете гостей? — ровным скрипучим голосом произнесла Клара Карловна и приподняла подушку. — Я тоже. Вот. Бельгийский браунинг.
— Подходящее оружие для ближнего боя, — сказал полковник несколько растерянно. — Не нуждается в глушителе, тихий хлопок. Пули крестообразно подрезаны. Расплющиваются блинами и остаются в жертве.
— Все так. Хотя, честно вам скажу, мне маузер милее, — сказала Рой.
— Прекрасно вас понимаю, Клара Карловна, — полковник крепко прижмурился, пытаясь привести себя в нормальное чувство, ибо все, что происходило сейчас в этой комнате, сильно отдавало сумасшедшим домом. — Рад был нашей беседе.
— Аналогично, коллега, — кивнула Клара Карловна. — Когда ожидать посетителей?
— Судя по некоторым косвенным приметам, не сегодня завтра, — сказал полковник, отступая к выходу.
— Вы уж в таком случае тоже будьте начеку, — велела старуха. — Не забывайте про мой возраст.
Полковник кивнул и вышел. В комнате скорняка было весело, за дверью во всю мощь ревела музыка, сопровождаемая невнятными выкриками, топотом и пьяными восклицаниями.
Полковник глянул на часы — была уже половина второго ночи.
В этот поздний час многие, очень многие люди в Москве еще не ложились спать и даже не помышляли об этом. Гремела музыка в ночных ресторанах, вертелись рулетки в неисчислимых казино, гуляли проститутки вдоль центральных улиц, летели с воем машины скорой помощи, и пожарные спешили на свои пожары. Поэт Константин Сущий трудился над строкой, пили пиво на подоконнике в подъезде студентка Олеся с подружкой Ленкой Буровой, коммерсант Гришка Белый парился в сауне с манекенщицей Анжелой. Да что там говорить, не спал даже умеренный Борис Кумбарович, заподозривший уже неладное со своей аферой с подвалом.
Но, самое главное, — не спали в этот час и Бобер с Клещом.
Они сидели, склонившись над небольшим аппаратом, тесно сдвинув лбы.
— Гармазе опера его звонят, — докладывал Клещ, плотно прижимая к уху наушник, и вдруг открыл рот, скорчился и застонал на разные лады.
— Что там? — встрепенулся Бобер. — Измена?
— Хуже! — выдохнул Клещ. — Подымай Филина. Хотя нет, погоди-постой…
— Ну?
— Слушай, Бобер. Отключи-ка технику да пойдем на воздух.
Бобер послушно щелкнул кнопкой, поднялся и вышел вслед за Клещом.
Отойдя на середину обнесенной бетонным забором территории, Клещ взял Бобра за локоть и зашептал что-то на ухо горячо и взволнованно. Время от времени Бобер перебивал слова его короткими и такими же взволнованными репликами и пытался вызволить свой локоть из лап Клеща. Он то и дело отрицательно мотал головой и испуганно оглядывался. Вскоре, однако, попытки эти стали не такими решительными, как вначале, видно было, что Бобер постепенно склоняется и сдается. А затем уже и сам Бобер взял приятеля за локоть, махнул отчаянно свободной рукой, точно решившись окончательно, упер руку эту в бок, и друзья, чуть приплясывая, точно репетируя матросский танец «Яблочко», двинулись к железным воротам.
Эта выразительная пантомима в данном случае могла означать только одно — два человека вступили в сговор, и судя по первоначальному сопротивлению и нравственным колебаниям одного из них — в преступный сговор, что объединил их не какой-нибудь святой порыв и желание оказать бескорыстную помощь ближнему своему, а, напротив, сплотила их некая злодейская мысль. Прав был великий писатель Лев Толстой, заметивший, что ничто так скоро не связывает людей, как совместное зло, и, думается, совершенно напрасно величайший русский философ Константин Леонтьев обозвал Толстого «наглым стариком». Впрочем, отвлечемся от спора великих и последуем за далеко ушедшими вперед Клещом и Бобром, ибо они садятся уже в машину и могут совершенно исчезнуть из поля зрения.
— Сам подумай, Бобер, — поворачивая ключ зажигания, увещевал Клещ. — Мы с тобой уже вроде все обсудили, какие тут могут быть понты? Тихо берем старуху, колем ее, забираем имущество и «растворяемся во мраке небытия». Все же обговорено, в натуре.
— Да я-то что… Как бы Филин не растворил нас в этом самом «мраке». Вот что.
— Э-э, Бобер, — скривил рот Клещ. — Во-первых, если сразу со старухой сорвется, то отмазка такая — мы, так сказать, инициативу проявили, кинулись по горячим следам. Ну а если все чисто выйдет, то… Пока Филин очухается, мы уже далеко будем. Что нам его крохи со стола, когда можно разом весь кусок хапнуть! Он же нас в черном теле держит, а мы ведь люди, Бобер, заслуженные люди. А он молодняк уже над нами ставит. Мы с тобой полжизни по пересылкам да по зонам кантовались, а он кто? Фраер он по всем понятиям воровским.
— Фраер-то он, конечно, фраер, — согласился Бобер. — Но бабки у него, связи.
— Вот именно, что бабки! На них только и авторитет свой слепил. А так кто он по жизни? Барыга. А это дело, если по справедливости, я сладил. Исключительно я. Если б мы тогда с Тхорем в Питере…
— Ладно, Клещ, — оборвал Бобер. — Давай конкретно о «деле». Как нам в дом войти, как к старухе проникнуть? А заорет? Люди же там.
— Не заорет, — уверенно сказал Клещ, выворачивая машину с главной аллеи Измайловского парка. — Все продумано. Конкретно делаем так…
В это самое время со стороны дачного поселка Красный Богатырь по направлению к Москве летела по шоссе черная «Волга», за рулем которой находился Семен Семенович Гармаза. Полчаса назад ему по служебному телефону позвонили опера майор Бутов и капитан Раков и сообщили невероятную новость — старуха вернулась с того света!
Лицо Гармазы было хмуро и сосредоточено, брови сдвинуты, умные глаза горели решительностью и деятельной энергией. Но, увы, внешний вид слишком часто бывает обманчив. Замечено, что у напряженно и крепко задумавшегося человека, когда он весь поглощен сильной мыслью и решает трудную задачу, лицо от натуги немного тупеет и приобретает оттенок кретинизма. Очень часто увлеченные думой философы имеют совершенно глупый вид, и случайный сторонний свидетель, увидев эти отвисшие губы и потухший взгляд, легко может принять задумавшегося ученого за полного клинического идиота.
Так что, несмотря на столь решительный вид Гармазы, несмотря на сдвинутые брови и умный взор, в голове его был полнейший сумбур. И если бы сам дьявол в аду под угрозой пытки спросил его: «Гармаза, зачем ты ехал в Москву, и какие мысли и планы были у тебя при этом?» — Семен Семенович не ответил бы ничего вразумительного. «Так… убедиться». — «В чем ты конкретно хотел убедиться?» — настаивал бы собеседник, проводя перед его носом какими-нибудь адскими, раскаленными добела щипцами. Но даже и тогда, глядя на эти страшные щипцы, ничего не смог бы прибавить Гармаза к своим словам. «Интуиция. Проследить хотел… как оно там обернется. Тяга какая-то тянула». — «Вот и проследил, вот и убедился, — сказал бы дьявол и вздохнул. — Интуиция. Бес тебя попутал, а никакая не интуиция. К золотишку тебя потянуло, вот что. Ох, беда, беда мне с вами, алчными душонками. Жалко мне тебя, дурака, но сам виноват».
Да, недаром говорят, что утопленника в роковой день непреодолимо тянет к себе вода.
Гармаза мчался к Москве, время от времени пододвигая на место морской бинокль, который от скорой езды так и норовил сползти на край сиденья.
На подъезде к «объекту» метров за сто выключил фары и габариты, машина, тихо урча, остановилась в укромном углу за кустами сирени. Гармаза повесил бинокль на шею и осторожно выбрался наружу. Всем телом навалился на дверь, и она захлопнулась с глухим щелчком. Семен Семенович на полусогнутых ногах обошел дом вокруг, остановился напротив едва освещенного старухиного окна, огляделся. «Ага, — с удовлетворением отметил он, — вон из той пятиэтажки. Аккурат напротив. Метров двести, но с биноклем самый раз».
Две бесшумные тени пресекли двор, поднялись на крыльцо, на очень недолгое мгновенье замешкались у входной двери с бесхитростным замком, аккуратно звякнули отмычками и — прошелестели по сумрачному коридору. В комнате скорняка все так же гремела музыка, но голосов и топота не было уже слышно. Угомонились. Мягко проворкотал замок в двери угловой комнаты, тени просочились сквозь узенькую щелку и застыли в безмолвии перед отверстым гробом.
«Эге», — оживился на своем посту Гармаза и чуть подвинтил окуляр, но резкости не прибавилось. Далекая сцена едва-едва освещена была сиреневым ночником.
Злокозненные тени разделились и с двух сторон на цыпочках подкрались к темному гробу, склонились над ним и тотчас отшатнулись. Глаза Клары Карловны были открыты.
— Ты, старая кляча, — зашептал Клещ, приставляя ей к горлу длинный узкий предмет. — Вякнешь только — шило в кадык всажу.
— Что вам нужно здесь, государи вы мои? — ровно и тихо проскрипела старуха, даже не пошевелившись.
— Короче, если ты, тварь, не скажешь сейчас…
— Погоди ты, — перебил Бобер. — Спокойней. Уважаемая, — подошел он с другой стороны. — Мы хотим вам добра. Мы не хотим зла.
— Короче, Бобер.
— Спокойно, Клещ. Так вот, сударыня. Времени у нас немного, но полюбовно решим, по-честному. А не то веревку на шею и придушим, как крысу.
— Погоди, Бобер, не груби, — сказал Клещ. — Тут вежливо надо, культурно. Значит так, ты нам, старая грымза, сейчас свои сбережения покажешь, а мы тебе взамен…
— Следи за базаром, Клещ.
— Государи вы мои, — остановила их Клара Карловна. — Насколько я понимаю, вы пришли за сокровищами. Но, к сожалению, золото это принадлежит партии, а поскольку вы не являетесь членами партии…
— Как так не являемся?! — обрадовался Бобер неожиданному повороту дела. — Кто же еще является? У меня батя был член партии. Я и сам член партии, честное слово даю. И друг мой по жизни коммуняка.
— Ваш друг коммунист? — Клара Карловна скосила глаза на Клеща, который все так же держал наготове шило.
— С места не сойти, — просипел Клещ. — Равенство, братство, свобода!
— Мир, труд, май, — поспешил добавить Бобер. — «Союз нерушимый республик свободных…»
— Банду Ельцина под суд! — угрюмо присовокупил Клещ.
— Хорошо, государи мои, — одобрила Клара Карловна. — Вы меня почти убедили. Я вижу, что вы честные и убежденные люди. Но, право, приходите завтра днем, к чему эта конспирация. Тем более что вы за один раз всего не унесете.
— Барышня, — горячо зашептал Клещ. — Мы унесем. Ради такого дела.
— Нет, — твердо сказала старуха. — Прощайте.
— Дуру гонит, — злобно просипел Клещ, который давно понял, что старуха попросту издевается над ними. — Ставь, Бобер, паяльник в розетку. И скотч давай. А ты, зараза, заголяйся.
— Ну ладно, — озлился и Бобер, высматривая розетку. — Не хочешь по-доброму, значит, будем по-плохому.
— Сама виновата, — заводил себя Клещ. — Будет тебе, как с той старухой в Питере.
— Так это вы? — чуть приподняв голову, с трудом произнесла старуха. — Так это вы тогда убили Озу Брониславовну в ее квартире?
— А то кто же? — ухмыльнулся Клещ. — Мы, брат, такие. Эх, жаль, Тхоря нет, он бы тебя быстро разговорил.
Голова Клары Карловны бессильно откинулась на подушку, веки смежились. Очевидно, услышанное произвело на нее большое впечатление.
— Удлинитель забыли, — сокрушенно говорил Бобер, стоя у стены с паяльником в руке и осторожно трогая его жало смоченным слюной пальцем. — Пока паяльник донесешь, остынет.
— А мы гроб пододвинем, — догадался Клещ и пошел к изголовью. — Берись с того торца.
— Вы враги народа, — произнесла вдруг Клара Карловна каким-то новым торжественным голосом. — Признаете ли вы себя врагами народа?
— Признаем, признаем. Ишь ты как заговорила, — удивился Клещ. — Ты у нас сейчас «Интернационал» запоешь. А ты как, Бобер, признаешь себя врагом народа?
— Признаю себя врагом народа, — хмуро откликнулся Бобер, берясь за гроб в ногах старухи. — Не народ, а урод.
— Именем мировой революции приговариваю вас к смертной казни! — твердо и страшно объявила Клара Карловна Рой.
— Ну ты, змеюка, сейчас ответишь за свои базары.
Два выстрела прогремели почти одновременно.
Да, бесспорно, Клара Карловна умела обращаться с огнестрельным оружием. Глухо и без малейшего вскрика рухнули на пол два бездыханных трупа.
— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — заключила старуха и уронила руку с браунингом. — Вот так, государи мои.
Дежуривший у дверей полковник вошел в комнату, мягко вытащил из руки Клары Карловны оружие, косо взглянул на распростертые тела.
— M-да… Школа, — пробормотал он.
— Я устала, — сказала старуха Рой. — Уберите отсюда эти останки.
— Разумеется, — сказал полковник. — Я, Клара Карловна, присмотрел для них подходящий контейнер.
«Эге», — думал Гармаза, так и эдак прикладывая бинокль к глазам.
Но ничего за все это время, кроме неясного движения каких-то теней в размытом сиреневом сумраке, не видел, тем более что окно старухи было до половины занавешено. Семен Семенович постоял на своем посту у подоконника на площадке пятого этажа еще несколько минут.
Движение в комнате старухи полностью прекратилось. Погас ночник.
Гармаза вздохнул и стал спускаться, заранее нащупывая в кармане ключи от машины.
Назавтра в передаче «Дорожный патруль» многие жители столицы узнали следующую новость: «Поздно ночью на выезде из Москвы работниками ГИБДД задержана была черная «Волга». При ее досмотре в багажнике были обнаружены два трупа с огнестрельными ранениями в голову. Водитель, бывший работник МВД, подполковник в отставке, так и не смог внятно объяснить происхождение этой страшной находки. Подозревают, что он был тесно связан с одной из известных криминальных группировок и вывозил трупы для захоронения их в Подмосковном лесу. В настоящее время задержанный находится в следственном изоляторе и дает показания».
Жильцы дома, увы, пропустили эту интересную передачу, но на то у них имелись очень веские и уважительные причины. Неловко, право, об этом говорить, но еще подлее было бы уклониться от точного изложения фактов, какими бы горькими и ужасными они ни казались.
Накануне ночью скончалась Клара Карловна Рой. Именно так. Трудно избежать невольной тавтологии, но в данной ситуации тавтология эта абсолютно уместна — окончательно скончалась!
Рассеявшиеся с вечера по всей Москве жильцы стали с первыми лучами солнца постепенно стягиваться к дому, и здесь уже ждала их горестная весть. Кузьма Захарьевич, который обнаружил утром бездыханное тело старухи, предупреждал об этом всех еще с порога, но, разумеется, поначалу каждый воспринимал его сообщение как очередную злую и неостроумную шутку. Но, взглянув издали на торчащий из гроба острый костяной нос и перекрестившись на горящую в изголовье восковую свечу, люди с видимым облегчением вздыхали и понемногу успокаивались.
Степаныч, несмотря на свой огромный жизненный опыт, а может, и наоборот, благодаря ему, панически боявшийся покойников, старался не отходить от полковника ни на шаг и все допытывался про эффект Тамерлана.
— Да не знаю я, Степаныч, — не выдержал наконец полковник. — Врач сказал, что три раза так вот Тамерлан прикидывался мертвецом.
— То есть многократно? — беспокойно оглядывался старик.
— Не волнуйся, гроб заколотим, зароем.
— Бетонцем бы хорошо сверху, Кузьма Захарьевич. Облагородить могилку.
— И бетонцем в свое время облагородим, — бодрил полковник.
Приехал знакомый уже полковнику седенький врач, поздоровался и, заглянув в комнату покойной, тут же на крышке гроба размашисто и уверенно подписал свидетельство о смерти.
Старуху наконец-то увезли навсегда.
Рано, рано полетел тополиный пух, гораздо раньше обычного. Может быть, потому что май в этом году выдался на диво сухим и жарким, и до самого его конца не выпало ни единой капли дождя.
Тополиный пух летел по городу, скапливался у краев тротуаров, устилал траву во дворах, виснул сбившимися серыми сосульками на ветвях деревьев. То и дело вспыхивал там и тут от брошенной спички, горел легко и сухо неопасным бегущим огнем.
И была у Павла Родионова всю эту последнюю неделю мая жизнь, совершенно не похожая на его обычную жизнь. Как будто вдохнул от восторга полной грудью, а выдохнуть забыл. Была в этой жизни радость, бессонница и тревога, звенело в ней постоянно нарастающее напряжение, и оттого казалась она переходной, временной, потому что нельзя выдержать человеческой душе постоянного подъема.
Они бродили с Ольгой целыми днями по дорогам города, как две вдохновенных сомнамбулы, не размыкая рук, касаясь друг друга плечами. Они дышали горячим пьяным воздухом. Ноги сами собой заносили их в глухие дворы, в тупики, оканчивающиеся покосившимися заборами стекольных мастерских и приемных пунктов, в безлюдные пыльные аллеи, и там они долго томили друг друга обморочными поцелуями, от которых деревенели и распухали губы, тупели мозги, мутилось зрение. Были минуты, когда, с трудом оторвавшись друг от друга, они, не сговариваясь, направлялись к Пашкиному дому, но, отдышавшись и протрезвев на людной улице, не дойдя до цели, Ольга вдруг поворачивала обратно, и Родионов покорно шел вслед за ней.
И все эти дни следовала за ними неотступная серая тень.
Иногда по вечерам их заносило к знакомым Родионова, где они почти не разговаривали друг с другом, сидели отчужденно, пили долгие чаи, отвечали невпопад на простые вопросы хозяев, прощались и уходили.
Родионов провожал Ольгу, останавливаясь во всяком укромном месте, и снова оглушал и себя, и ее безысходными сухими поцелуями. Перед тем, как расстаться до завтра, стояли под одиноким тополем — в последнем малолюдном месте, неподалеку от Ольгиного двора. Тут можно было ненадолго замереть, прильнув друг к другу, чтобы вдруг отпрянуть и стоять напряженно, пережидая цокот посторонних каблучков за спиною или приближающийся недовольный стариковский кашель, близкую одышку и опять стариковское покашливание, но теперь уже удаляющееся.
Старый добрый тополь слушал их прощальные бессвязные разговоры и молчал, опустив унылые покорные уши. Он казался Павлу живым существом. Они так и стояли втроем, а иногда Павел, обнимая одной рукою Ольгу, другой привлекал и упирающийся застенчивый тополь, который деликатно отворачивался от них.
Родионов подводил Ольгу к лежащему при входе во двор фонарному столбу и нехотя отпускал. И всякий раз она предупреждала его, что дальше провожать не надо, только до этой черты. Это был ее каприз, прихоть, но он с каким-то чуть ли не священным трепетом соблюдал этот глупый уговор. Потому что это касалось только их двоих и больше никого в мире.
В глубине похожего на пустырь двора высились три белых девятиэтажных башни, в одной из них она снимала квартиру, в какой, он не знал. Он уходил, ему хотелось оглянуться, убедиться в том, что с нею все в порядке, что она благополучно достигла своего подъезда, но был уговор, предупреждение с ее стороны о том, что она терпеть не может, когда ей смотрят в спину, и Родионов этот уговор тоже ни разу не нарушил. Несколько раз попробовал вызнать ее телефон, чтобы иметь возможность звонить самому, но она отказала решительно: «Терпеть не могу, когда мне звонят!»
Родионов, проводив Ольгу до черты, возвращался к своему тополю, гладил его, а потом, шлепнув ладонью по шершавой теплой коре, говорил:
— Стой здесь, брат. Никуда не уходи. Даст Бог, завтра свидимся, — и спешил к себе домой.
Он совершенно забросил все свои редакционные дела, и гора их росла с каждым днем, а он заскочил туда лишь на минутку и все отпрашивался: то сажать на поезд тетку из Клина, то к зубному врачу, то в типографию, а чаще всего — на встречу с талантливым, но капризным автором.
— А сегодня я кто? — улыбаясь, спрашивала Ольга.
— Сегодня у меня встреча с Сагатовым Всеволодом Арнольдовичем, членом СП, автором шестнадцати книг. Вот ты кто, — говорил Пашка и, приблизившись к ее губам, добавлял шепотом: — А книги-то эти, между прочим, все о чистой любви. Когда-нибудь долгими зимними вечерами мы внимательно их прочтем.
Никогда не любивший ходить по гостям, Родионов теперь нарочно возобновил все свои старые, даже полузабытые связи. Ему нравилось невольное изумление, которое неизменно появлялось на лицах всех его знакомых, когда входил в очередной дом вместе с Ольгой. Это щекотало его самолюбие, как будто именно он создал такую красоту и теперь вот хвастается своим произведением, пожиная плоды заслуженного признания и восхищения.
Даже знакомые женщины, давно и хорошо знавшие Родионова, после встречи с Ольгой как-то особенно внимательно вглядывались в него, будто выискивая в нем то, чего они прежде не заметили и из-за чего влюбилась в него такая удивительная девушка. Было в этих взглядах ревнивое любопытство. Неужели они что-то проворонили, проглядели в нем, самое интересное и важное, то, что смогла увидеть и оценить эта самоуверенная красавица?
Родионов прекрасно понимал и чувствовал это почти не выражаемое никакими словами и внешними знаками состояние своих знакомых и был благодарен им за искренность и неподдельность их удивления. И сам, не находя в себе ничего, достойного внимания, а уж тем более любви Ольги, мучился тем же неразрешимым вопросом — за что?
«А может быть, есть за что! — внушал сам себе. — Может быть, я сам не подозреваю, а есть во мне нечто…» — «Ничего в тебе нет! — опровергал его разумный и трезвый голос. — И счастье твое цыганское ненадежно и хрупко. Ты гнусный обманщик, самозванец, укравший чужое. О, ты известный вор! Но скоро ты будешь разоблачен! Скоро эта восторженная девочка, обманутая тобой, увидит все в настоящем свете…»
Он стал мнителен и тревожен.
Теряя легкость и понимая, что совершает ошибку, Родионов подступал к Ольге с глупым, надоедливым вопросом: «Ольга, только честно. Ты в самом деле любишь меня, или это все игра, мимолетное увлечение? — и добавлял, чувствуя, как все мертвеет внутри: — Если игра, то лучше нам сразу расстаться…»
Но она как-то умела проскользнуть между «да» и «нет».
Порой между ними возникали мелкие и досадные для Родионова размолвки. С грустью замечал он, насколько опасно и глубоко поражена она духом времени. Она была моложе его на каких-то пять лет, но казалось, что она из другого поколения, которое живет и думает уже по иным, по враждебным Павлу законам. И с этим трудно, почти невозможно было бороться, потому что дух времени она считала уже как бы своим собственным духом.
Как-то, проходя мимо рекламного щита, он обронил что-то ироничное и едкое по этому поводу, придравшись к лакированной пошлости рекламной фразы.
— Ну докажешь ты мне свою правоту и свою истину! — тотчас огрызнулась она. — Толку-то что? Только назлишь меня опять. Тебе этого нужно?
Видя, что Ольга закипает, что в глазах ее начинает прыгать злой зеленый огонек, поспешил втолкнуть ее в подвернувшуюся лавочку и в который раз с удивлением убедился в силе воздействия на ее бедную душу мишурного блеска мелочного товара. Лицо ее моментально успокоилось, она устремилась к прилавку, потянулась, как ребенок, к игрушкам, позабыв обо всем на свете.
Заколдованная царевна.
Всякая мерзкая лавчонка, всякий освещенный неоном уголок, набитый блестящими побрякушками, разноцветным тряпьем, стекляшками, брошками, флакончиками, помадами, браслетами, пуговицами, ремешками, куртками, ботинками — словом, всем тем никчемным сором, мимо которого Родионов обыкновенно проходил совершенно равнодушно, — на Ольгу производили гипнотическое действие. Она словно бы попадала в сказочный мир, бродила зачарованная и от всего отрешенная, не замечая нетерпеливо бьющего ногами Родионова, который томился и потел в духоте, выходил на воздух, бродил неподалеку, снова возвращался, а она все перебирала в руках пузатые полосатые коробочки, вчитывалась в этикетки, медленно переходя от прилавка к прилавку, от вешалки к вешалке. Но самое удивительное — она ни разу ничего не купила в этих лавочках! «Я все покупаю в настоящих магазинах». — «Тогда зачем же?» — «Так…»
А потом случилось то, что и должно было случиться.
В конце недели утром неожиданно позвонил Миша Ильюшин, двухметровый десантник, старый приятель Родионова.
— Старик, — сказал он. — Не могу долго говорить, машина ждет. Я на неделю уезжаю с товаром, пригляди за хатой. Ну загляни пару раз, проверь. Ключи у соседа. Старикан такой. Можешь бабешку привести, но без бардака. Будь здоров!
После этого разговора Родионов долго лежал на своем диване и сердце его волновалось.
Вечером позвонила Ольга.
— Если ты не возражаешь, — сказал ей Родионов равнодушным голосом, — то мы можем пойти в гости к интереснейшему старикану, осколку старого дворянского рода. Он живет в Перово, возле парка.
Она не возражала.
Родионов долго и тщательно готовился. Долго и тщательно терся мочалкой в ванной, причесывался, гладил рубашку, обильно оросил себя недавно приобретенным в фирменном магазине одеколоном. Внимательно исследовал свое лицо в зеркале. Оделся, снова повертелся так и эдак перед зеркалом, пытаясь заглянуть себе за спину, и, наконец, отправился на свидание.
Заглянул на кухню промочить пересохшее горло. Там друг против друга сидели Юра Батрак и профессорша Подомарева, беседовали за чаем.
— Вы, Юрий, не церемоньтесь. Берите, пожалуйста, сахарок, — угощала Подомарева.
— Да я не церемонюсь, — сдержанно отвечал Юра, не любивший вежливого обращения. — Просто я привык без сахара.
— Нет, нет, не церемоньтесь, пожалуйста, — настаивала профессорша. — Кто же пьет чай без сахара?
— Мне церемониться ни к чему, — терпеливо объяснял Батраков. — Зачем мне церемониться? Чай не водка, много не выпьешь, хоть с сахаром, хоть без сахара.
— А что же, водки разве можно больше выпить, чем чаю? — не поверила профессорша.
— Гораздо, — кратко ответил Юра, начиная уже раздражаться.
— Неужели?! — ужаснулась Подомарева. — Вы, должно быть, шутите.
— Я такими вещами не шучу! — сурово отрезал Батраков.
Подомарева замолчала и поникла головой, по-видимому, подсчитывая что-то в уме.
Родионов усмехнулся и вышел из кухни.
Они условились встретиться у памятника Пушкину.
Родионов ни разу еще не пришел на свидание первым, хотя являлся всегда заранее. Однажды нарочно пришел минут за двадцать до назначенного времени — и она уже поджидала его. «Не люблю подходить, не люблю, когда рассматривают меня в это время. Лучше самой наблюдать из засады». И действительно, всякий раз появлялась неожиданно, как из засады.
Родионов растерянно огляделся и, нигде ее не обнаружив, направился к скамеечке, где, тесно сдвинув головы и размахивая руками, одновременно кричали три пожилых человека в бараньих папахах, обращаясь друг к другу на непонятном наречии.
Ольга вышла из-за памятника Пушкина. На ней было короткое черное платье с белым кружевным воротничком.
Аварец, кумык и табасаранец (как определил их Родионов), ожесточенно спорившие на скамейке возле Родионова, онемели и раскрыв рты стали глядеть на Ольгу. Павел поднялся и шагнул к ней.
Откуда-то из-за гряды домов до него вдруг долетел дальний колокольный звон, неизвестно каким образом пробившийся сквозь плотный гул и рев автомобилей, скопившихся на Тверской.
— Ты сегодня особенная, — отметил он. — Ты похожа на гимназистку.
— Старикану должно понравиться.
— Еще бы! Был бы он только дома, — взглянув на часы, озабоченно сказал Родионов. — С ключами-то проблем нет, он всегда оставляет у соседа.
— Ах, был бы он дома! Мы придем, а его как раз дома-то и нет. В дворянское собрание уехал, так? — язвительно сказала Ольга.
— Ольга, как ты можешь такое говорить? — возмутился Павел, увлекая ее к стоящим у обочины машинам. — Он гулять может. По парку. Старикан, вообще-то, очень занятный, сама убедишься.
— В Перово, — сказал он, заглядывая в окошечко.
— Далеко, — отозвался водитель, поглядывая на стоящую за спиной у Родионова Ольгу. — Вдвойне если…
— Павел, я не поеду, — трогая его за локоть, сказала Ольга.
— Едем! — решительно распахивая заднюю дверь «жигулей», приказал Павел.
Ольга беспомощно оглянулась и полезла в эту отверстую пасть. Всю долгую дорогу она сидела, отстранившись от Родионова. Между ними расположился невидимый молчаливый толстяк, занимая всю середину сиденья и не позволяя им сблизиться.
В двухстах метрах от дома Ильюшина, на перекрестке, Родионов остановил машину, рассчитался и повел Ольгу к коммерческой палатке.
— На всякий случай надо прихватить бутылку шампанского, — объяснил он. — Старикан иной раз любит побаловаться.
Ухмыляющийся армянин, так же как и водитель, глядя на Ольгу, снял с полки черную дорогую бутылку. Самую дорогую. Родионов с небрежным видом расплатился, и они пошли дальше.
— Я подозреваю, что старикан с утра голодный, — заметила Ольга. — А разговор будет, очевидно, долгий. Они большие болтуны, эти родовитые стариканы, особенно в обществе молоденьких девиц. Надо взять что-нибудь. Еды.
— Курицу возьмем, — решил Павел. — Вон и лоток, кстати. Рыба, мясо и птица. Птица, Ольга, — бормотал он, — меня это всегда настораживало в магазинных вывесках. Мясо, рыба и вдруг на тебе — птица! Синяя птица!
— Птица стандартная, — обиделась тетка за лотком. — Свежая!
Она подняла курицу за длинные лапы и лапами этими сунула Пашке в лицо.
— Где же она синяя, покажи?
— Нормальная птица, — отводя рукою курьи лапы, поспешил согласиться Родионов. — Но вот еще вопрос. Нет ли у вас, случайно, с четырьмя лапами? Во многих газетах про них пишут. Чернобыльский феномен.
Тетка шмякнула тушку обратно в ящик и отвернулась.
— Берем, какая есть, — извиняющимся тоном сказал Родионов. — В пакет положите.
Они двинулись дальше.
— Тут метров двести-триста еще, — объяснил молчаливой Ольге. — Это уже пустяки. Был бы только дома.
— Родионов! Не надо больше про старикана, — попросила Ольга.
Эти триста метров пути оказались самыми трудными.
Впереди на автобусной остановке кипела драка, и они свернули, перешли на другую сторону улицы и оказались вдруг в вечерних сумерках — так густы здесь были деревья.
Неожиданно в разрыве разросшихся кустов акации обнаружилась неприметная пивная забегаловка, около которой, повиснув без сил на невысоком заборе, корчился в бесплодных судорогах тошноты бледный пьяница. Делая вид, что оба ничего не замечают, они прошмыгнули мимо, перебежали через дорогу и свернули за угол. Здесь Родионов пошел впереди, поскольку идти пришлось по узкой тропинке меж деревьев. Он отвел ветку березы, освобождая путь для Ольги, но неожиданно упругая эта ветка вырвалась из его пальцев, оставив в них несколько листочков, и хлестко ударила Ольгу по лицу.
— Ничего, Родионов. Не больно, — успокоила она, прикусывая вырвавшееся шипение.
— Извини, так получилось, — стал оправдываться Пашка, и она досадливо поморщилась.
— Да не извиняйся. Я же сказала, не больно.
— Но ты же зашипела, — растерянно заметил Родионов.
— Тебе показалось. Пустое.
— Она сама оторвалась. Извини, я не нарочно, — еще раз сказал Пашка, чувствуя, что запутывается в паутине ненужных слов.
— Ладно тебе. Сколько слов потрачено зря! — с раздражением сказала Ольга. — А еще литератор.
— На то и слова, чтобы тратить, — само собою вырвалось у Родионова.
— Бред какой-то! — передернула плечами Ольга. — Родионов, еще слово — и дальше пойдешь один.
Они молча вошли во двор.
— Вот этот подъезд, — сказал Родионов. — Пятый этаж. Есть лифт.
— Родионов! — Ольга остановилась.
Пашка виновато притих. В подъезд вошли молча. Сделали вид, что не ощущают удушающего запаха мочи, не видят отвратительных рисунков, глубоко процарапанных в штукатурке. С уханьем опустился лифт.
Родионов первым вошел в полутемную кабину, примостился в уголке и предупредил:
— Осторожно, тут лужа какая-то. И еще какая-то дрянь, не наступи.
— Поднимемся пешком, — не входя в лифт, сказала Ольга зазвеневшим голосом.
Они стали подниматься по узкой лестнице с погнутыми перилами, но, добравшись до третьего этажа, услыхали доносившееся сверху сопение, урчание, звуки подозрительной ритмической возни.
— Едем на другом лифте, — проговорил Родионов глухо, нажимая пластмассовую, оплавленную чьей-то зажигалкой кнопку.
Другой лифт оказался почти чистым. Общий коридорчик, открывшийся за стеклянной дверью, весь был заставлен бытовой кособокой рухлядью, санками, велосипедами, какими-то замызганными выварками. «Боже мой, — горестно подумал Пашка, подхватывая падающие на него лыжи, — какого лешего я все это затеял, всю эту муку?»
Он позвонил в дверь к соседу. Дверь тотчас же приоткрылась, и в узкую щель кто-то молчаливый и сопящий просунул ключ.
Напрасно Павел вздохнул облегченно — ключ этот, так мягко скользнувший в замочную скважину, ни с того ни с сего неожиданно заупрямился и ни за что не хотел поворачиваться. Родионов потащил его обратно, но не тут-то было, ключ застрял намертво. И так, и эдак прикладывался к нему Павел, давил и влево, и вправо, тряс, нажимал изо всей силы, а потом мягко пошатывал — все было тщетно.
Ольга устало прислонилась к стене и молчала. Это было нехорошее молчание. Молчание грома.
Пашка приседал, внимательно исследовал замок, снова ласково надавливал, потом упирался изо всех сил, снова приседал. Отвратительно вспотели пальцы.
— Пойдем, Павел, — попросила Ольга. — Видно, не судьба нам сегодня встретиться с благородным стариком и поговорить о возвышенном.
— Ключ ведь в замке. Как оставишь? — сказал Родионов, почти уже смирившийся со своим поражением. — Надо тогда хотя бы предупредить соседей. Пусть мастера вызовут.
На его звонки долго не открывали. Квартира, откуда им десять минут назад выдали ключ, казалась вымершей. Родионов хотел было уже плюнуть на все это дело, отошел от ненавистной двери, и сейчас же недовольный голос раздался из-за нее:
— Хто?
— Это мы, — крикнул в глазок Пашка. — Не можем отпереть. Я к брату. Ильюшин. Михаил. Здоровый такой. Мой брат.
Дверь медленно и настороженно отворилась. В коридор выступил приземистый горбатый дед с длинными рачьими усами, в валенках и кожаном переднике. Переложил косой сапожный нож из руки в руку, пошевелил усами.
— В чем дело? — исподлобья глядя на них, мрачно спросил старик.
— Мы не можем дверь открыть, дедушка, — пожаловалась Ольга, кивнув на Павла.
Старик пожевал толстыми губами, протянул длинную руку и, не сходя с места, одним пальцем дотронулся до торчащего в замке ключа. Дверь отворилась. Старик втянулся обратно в свою квартиру, зазвенел цепочками.
Несколько секунд они в потрясении стояли перед открытой дверью, потом взглянули друг на друга и стали давиться немым, нервным, едва сдерживаемым хохотом. Быстро, толкаясь, вскочили в квартиру, захлопнули дверь за собой и расхохотались уже во всю силу, разом сваливая с себя груз досадных, измучивших их нелепостей.
— Ключ! — в коротких перерывах между спазмами хохота вставляла Ольга. — Ключ! — и указывала рукой на дверь.
Родионов догадался, что нужно вытащить ключ, который остался снаружи. Тронул задвижку и сразу смолк. Задвижка не прокручивалась.
Ольга все поняла, и новый, уже болезненный взрыв смеха потряс ее. Она присела у стены, схватившись за живот.
— Ну и ладно, — обескураженно сказал Родионов. — Пусть там и остается. Мы-то внутри.
Он шагнул к Ольге, и в этот миг дверь распахнулась. Все та же длинная рачья клешня просунулась в прихожую и уронила ключ на полочку под зеркалом. Это было уже чересчур.
— Перестань! — закричал Родионов, как только убралась длинная рука и дверь закрылась.
Ольга вытерла выступившие слезы, долгим взглядом посмотрела на Родионова.
— Все-таки ты заманил меня в это логово, — тихо сказала она.
— Да, — так же тихо ответил Павел. — Такой у меня был злодейский план.
Он припал к ее губам, роняя пакет с шампанским и курицей. Глухо стукнулась бутылка о линолеум пола. Но им не было до этого никакого дела.
Потом лежал, остывая, положив руки поверх простыни, которой был укрыт, глядел в окно, за ним сгущалась уже темнота. Ольга хлопотала, стучала ножом, возилась на кухне с курицей, и слышно было, что делает она это неумело.
«Пусть все так и останется, — думал Родионов. — Пусть войдет Ольга, присядет рядом, и пусть время сразу же остановится навеки. Потому что больше нечего прибавить к этому миру. Он закончен, завершен, наполнен до краешка, до предела. И теперь время только отнимает, уносит, транжирит и ничего добавить не может. Неужели все пройдет? — с грустью допытывался он у кого-то. — Неужели Ольга когда-нибудь уйдет от меня?»
— Время, остановись! — попросил шепотом, следя за двигающимся в сумерках маятником настенных ходиков.
Что-то стронулось в часах, хромой перепад послышался в их тиканье, они споткнулись, и маятник замер.
А Родионов почему-то и не удивился.
Нож постукивал на кухне, что-то со звоном упало на пол. Стало быть, мир продолжал двигаться и шло в нем время.
«Пусть она меня первой разлюбит», — самоотверженно загадал Павел, и сердце его заломило от тоски.
И вдруг ударили снаружи в балконную дверь, она с грохотом распахнулась, взвилась тяжелая штора, пропуская в комнату целую свору невидимых налетчиков, среди которых наверняка был и тот, ехавший между ними толстяк. Он-то их и выследил, высчитал балкон на пятом этаже. Шумно дыша, все они с профессиональной сноровкой разбежались, рассредоточились по квартире, но кто-то из них, вероятно, неловкий новичок, свалил на бегу стоявший около балконной двери стул.
С улицы ворвался глухой мятежный шум собравшихся толп, ожидающих зрелища расправы, а эти, сталкиваясь друг с другом, бесцеремонно стали рыскать по комнате, подхватили со стола вчерашнюю газету, швырнули ее на пол, перелистали лежащую на тумбочке рукопись Ильюшина, обронив несколько исчерканных листков, и, по-видимому, не обнаружив того, что хотели найти, никаких улик, позорно ретировались обратно, аккуратно поправив растревоженную штору.
Жалобно взвыла тонкая струна на гитаре, а собравшаяся под окном толпа разочарованно вздохнула и стихла.
В глухую тишину тесной комнаты вошла тревожная, эпическая тишина мирового пространства, и в этой тишине Родионов услыхал далекое ворчание грома.
— Он убьет меня! — глухо сказала от порога Ольга.
— Не убьет! — Родионов улыбнулся в темноте ее детскому испугу. — Первая гроза, Ольга. Поздравляю.
Она щелкнула выключателем, и Павел зажмурился, а когда открыл глаза, увидел ее растерянное милое лицо, ее волосы, собранные под цыганской косынкой, всю ее сделавшуюся вдруг беззащитной фигурку, завернутую в просторный сибаритский халат Ильюшина. По странной прихоти памяти вспомнил себя, сидевшего некогда (сто лет назад!) в таком же шутовском наряде на какой-то далекой чужой даче.
— Он поздравляет меня, — упавшим голосом прошептала Ольга, и такое неподдельное отчаяние просквозило в ее интонации, что Родионов сейчас же подбежал к ней, крепко прижал к себе. Она прильнула к нему, и Павел ощутил мелкую дрожь, что сотрясала ее изнутри.
— Ну что ты, что ж ты… — принялся успокаивать ее, легонько проводя ладонью по спине, по плечам, трогая ее волосы, выбившиеся из-под косынки. — Никого не убьет, не бойся.
— Он и тебя убьет, — со вздохом сказала она, потираясь щекой о его плечо.
— Ну что же, — усмехнулся Павел. — Если даже и убьет, то это достойный соперник. Может быть, я и мечтаю лишь о том, чтобы погибнуть вот так, на твоих глазах.
Говоря эти слова, и в самом деле чувствовал, как сердце его полнится уверенностью и отвагой.
— Не кличь беду, Родионов, — серьезно сказала она. — Молчи, молчи.
— Что это у тебя там в руке? — спросил он.
— Нож, — задумчиво произнесла Ольга. — Всего лишь кухонный нож.
Нож упал, и по звуку Павел определил, что он воткнулся в пол.
— Родионов, что ж ты творишь со мной? — вздохнула Ольга, покорно отстраняясь, позволяя ему расслабить узел на поясе халата. Неслышно отлетел этот пояс, высвобождающимся движением плеч она сбросила с себя халат, скрестила руки на груди. — Погаси свет.
И пока он в кромешном мраке боролся с цепляющимися за ногу джинсами, стряхнул их наконец нетерпеливым брыкающимся движением, а затем развел руки и шагнул к Ольге — ее уже нигде не было, и обнял он пустоту. Тихий смех послышался с постели. Темнота приобрела уже объем комнаты, заблудившийся отсвет уличной витрины ощупывал стены, проявился светлый прямоугольник окна, и сузившимися глазами Родионов смутно разглядел и ее, свою любимую, сидящую на широкой раздольной кровати Ильюшина.
И все, что еще раз произошло с ним, было так чудесно, так непохоже, так разительно отличалось от того, что знал Павел обо всем этом.
Толпа снова скапливалась под окнами, встревоженно и недоброжелательно роптала. Что-то там поджигали, и с сухим ровным треском разгорался невидимый огонь, комната заполнялась гарью и чадом. Родионов запеленал Ольгу в простыню и, лежа рядом с ней на боку, подперев ладонью щеку, говорил, глядя в ночные, широко открытые ее глаза:
— Мне ничего не надо, только быть с тобою рядом и, вскипая силой, свои глаза в твоих глазах топить… В воде их темной, ветреной и стылой…
— Курица! — спохватилась вдруг она, распеленалась одним рывком и, подхватив на бегу халат, бросилась из комнаты, крикнув еще раз от порога: — Курицу сожгла! Из-за тебя все! — погрозила и пропала.
Родионов встал и, включив свет, долго разбирался со своей и Ольгиной одеждой, перепутавшейся, разбросанной по комнате.
Потом они сидели на балконе, пили вино, заедая его горькой сожженной курицей. Почти не разговаривали. Порывами налетал свежий сырой ветер, заставляя Пашку поеживаться. Глухо шумели тополя, доставая покачивающимися вершинами как раз до балкона, так что казалось, что дом плывет по темным зыбким волнам куда-то туда, где вдали на крыше кинотеатра вспыхивали, меняли бегущие цвета огни праздничной рекламы.
— Ладно, — вдруг сказала Ольга после долгого молчания. — У меня есть одна тайна, которую я не могу тебе рассказать сейчас. Вернее, не хочу. Что за женщина без тайны, правда ведь?
Она вдруг вскрикнула и отшатнулась, а он не успел ничего ответить — какая-то большая темная хмырь вырвалась из темноты, кинулась на них, хлопая, рыдая и хохоча, и, едва не задев, свернула, пронеслась мимо, обдав их ледяным ветром, в один миг сгинула среди деревьев.
— Филин! — закричал Родионов, схватив Ольгу за плечи и предупреждая ее испуг. — Птица. Тут лесопарк рядом.
— Уйдем отсюда, — сказала она. — Мне холодно.
Родионов хотел было сказать: «А вот я тебя сейчас согрею» — но, произнеся эту фразу сперва про себя, передумал, слишком она показалась ему пошлой. Молча собрал тарелки и стаканы, отнес на кухню, вывалил в раковину. Долго стоял в задумчивости и оцепенении, глядя на бегущую струйку воды, не притрагиваясь к посуде. Когда вернулся, Ольга уже спала, поставив будильник на семь.
У него оставалось всего только пять часов.
И короткая эта ночь с ослепительными обрывками грозы за окном, налетами ветра и шквалом ливня, а потом снова с сухими вспышками и дальним глухим рокотом грома, нереальная, фантастическая ночь постепенно стала терять плотность и густоту. Комната проявилась всеми своими углами и выступами, а разбросанная на полу одежда приобрела прозаическую определенность, перестала настораживать ночными крадущимися движениями. Ревнивый длиннорукий горбун, стороживший их всю ночь, превратился в Пашкины джинсы, а опасный сапожный нож горбуна оказался всего лишь торчащим концом ремня.
Ольга дышала во сне ровно и глубоко, и Родионов боялся поглядеть на нее, боялся пошевелиться, чтоб не всколыхнулась снова в груди притворившаяся кроткой и ручной дремлющая в нем стихия. Он вспомнил вычитанную где-то историю о папуасском царьке, который должен сидеть в неподвижности весь день на своем бамбуковом троне, не смея шевельнуть ни рукой, ни ногой, не смея даже моргнуть глазом, ибо внимательно следят за ним стражи с нацеленными копьями.
Ведь если царь пошевелится, он разбудит бурю.
Родионов судорожно вздохнул. Сразу зазвенел будильник.
— Уже? — сонно спросила Ольга, приподнимаясь с закрытыми глазами и усаживаясь в кровати, машинально прикрывая простыней обнажившуюся грудь.
Родионов дернул простыню за край, но она снова подхватила ее и прикрылась.
— Нельзя скрывать красоту под спудом, — пытаясь быть веселым и игривым, начал Павел…
— Здесь не сцена, — непонятно сказала Ольга и перекатилась через него, одной рукою придерживая на себе простыню. — На сцене другое дело.
— Какая еще сцена? — насторожился Родионов.
— Я же тебе говорила, — каким-то лгущим голосом сказала она. — У нас же студия. Театр раскрепощенного тела.
— Что?! — взвился Павел. — Ты куда?
Но она уже убежала в ванную.
Родионов потоптался у дверей, затем вернулся в комнату, стал собираться.
«Ерунда какая-то, — думал он, надевая свои измученные вчерашними репетициями джинсы, — какой еще театр раскрепощенного тела? Неужели тот, что в метро торгуют билетами… Судя по названию, дело пакостное. А чтобы выглядело не пакостно, наверняка маскируется под искусство. Наивная дурочка! Взорвать! Испепелить вместе с режиссером!»
И представился ему этот режиссер живо и ярко — плешивый, стареющий павиан с толстыми развратными пальцами. С масляными глазками и плотоядным ртом. Поиски новых средств выразительности. Зрительные метафоры. Как пить дать, есть и пьеска подходящая… Что-нибудь вроде «Возвращения в Эдем»… Или «Купальские ночи»… Или «Пир на Лысой горе»…
— Это и есть твоя тайна, о которой ты мне вчера намекнула? — спросил он, когда Ольга, свежая и пахнущая тонкими духами, подошла к нему и поцеловала в щеку.
— Какая же это тайна? — удивилась она. — Но, в общем… Пусть так. Идем.
С некоторым волнением взялся Родионов за ключ, но на этот раз все получилось — замок с масляным щелчком легко ему поддался.
Через полчаса они входили в просторный двор, почти пустырь, на дальнем краю которого возвышались три белых башни, в одной из них жила Ольга. В которой, он не знал.
— Не заходи за черту, — сказала она.
— Хорошо, — согласился Павел. — Позвони мне поскорее.
Она протянула руку прощаясь.
— Теперь я сама. Не гляди мне в спину, не люблю.
— Хорошо, — еще раз согласился Родионов, поцеловал ее ладошку и не оглядываясь пошел обратно.
Улица была полна утренним рабочим людом, бодрым и выспавшимся, но опытным взглядом Родионов выудил из встречной толпы одиноко бредущего с опущенными долу глазами мужика лет тридцати и усмехнулся. Загулявший чей-то муж. Остался по пьяному делу в случайных гостях. Несет теперь свою неприятную думушку.
— Ничего, брат, — сказал он, поравнявшись с мужиком. — Если любит, простит.
— Ты думаешь? — встрепенулся мужик.
— Знаю! — твердо ответил Пашка. — Смело иди.
— Спасибо, — вяло сказал тот и долго еще оглядывался вслед Родионову.
Еще один прелюбодей встретился Пашке на пешеходном мостике через Яузу. Этот стоял, сцепив руки за спиной, на самом горбу, в зените крутой дуги мостика, мрачно и неподвижно уставившись вниз, словно бы преодолевал последние колебания. Был он сутул и темен лицом, нервно поигрывал желваками.
Родионов невольно замедлил шаг и заглянул в ту же бездну, в те же медленные воды. Они были грязны и ядовиты, как будто плыли по поверхности их пятна человечьих грехов и преступлений, смытых однажды водами всемирного потопа. Топиться в такой мерзости было бы очень неприятно, и отважиться на такое дело мог только крайне решительный или же доведенный до последней черты человек.
Заря полыхала над всею Москвой, отражаясь в загаженной речонке, и Павел, приостановившись возле прелюбодея, строго сказал:
— Видишь?
— Вижу, — глухо ответил тот.
— Что же ты видишь? — строго допрашивал его Павел.
— Что-что? Костыль, зараза, чирик вместе добыли, побежал, гад, в палатку, полчаса уж нет…
— Я не о том, — прервал его Родионов. — Ты видишь, что эта заря в реке есть не что иное, как отблеск ада. Первый раз мир был очищен от скверны водой, теперь же нас всех ждет огонь.
— Верующий, — догадался собеседник. — У меня тоже у бабки иконы были. Одолжи чирик.
— На доброе ли дело? — спросил Родионов, вытаскивая деньги.
Ситуация его забавляла и давала передышку.
— Друг! — сказал мужик, заволновавшись, и стукнул себя в грудь. — Клянусь тебе, чем скажешь. Эт-то…
— Клясться нельзя, — прервал Родионов. — Надо говорить «да, да» или «нет, нет».
— Да-да, нет-нет! — с готовностью подхватил мужик, поглядывая на деньги.
— Когда отдашь? — томил мужика Павел. — Я люблю точность.
— В среду, в двенадцать! — не задумываясь, пообещал тот, выхватил купюру и, прихрамывая, зигзагами побежал с моста.
Родионов остался один, постоял в глубокой и рассеянной задумчивости над оскверненными водами реки и двинулся дальше. Он устал от мгновенных перемен настроений и чувств, которые происходили с ним в последнее время. Он вышел на длинную улицу, пеструю от солнца и листвы, от утренних резких теней.
Смешной толстячок с прыгающей самодовольной походкой обогнал его. Крикнуть бы ему сейчас: «Эй, парень, а тебе жена ведь изменяет!» — интересно, как бы он реагировал. Может быть, никак, принял бы за пьяную злую шутку. А потом все равно бы на жену стал поглядывать с недоверием. Человека легко растревожить.
Он зашел в гастроном, купил Лису молока.
«Театр раскрепощенного тела», — думал он, вступая в свой дворик и осторожно обходя покосившийся рельс. Взошел по ступенькам на крыльцо. «Вот здесь она тогда стояла, — отметил Родионов, — в тот самый первый раз». И вдруг, сам того не ожидая, опустился на колени и погладил ладонью холодные пыльные подмостки.
Вдали показался бегущий тяжкой рысью полковник, и Родионов поспешил спрятаться в доме.
Ему показалось, что он не был в своей комнате так долго, что она уже успела одичать, из нее выветрился жилой дух. Проворно соскочил с дивана Лис, стал ласково тереться и мяучить.
Родионов наполнил блюдечко и присел на диван, наблюдая, как кот лакает молоко. Вот и все, больше никаких срочных дел не предвиделось. Он был совершенно свободен, можно было валяться на диване два долгих выходных дня, можно было идти гулять, ехать за город… Можно было, в конце концов, пойти к Батраку и промотать, пропить это отпущенное ему пустое время. Проскакать его гигантскими пьяными прыжками. Но в пьянстве есть что-то свинское и отвратительное.
Павел вздохнул, взял полотенце и вышел из комнаты.
Войдя в ванную, скинул одежду, включил холодный душ. Потерся щекой о голое свое плечо и услышал тонкий мучительный запах. Его плечо еще пахло Ольгой.
«Боже мой, — подумал Павел, — Боже мой, до чего же я дошел. Как же мне жить с этим безумием?»
Душ шумел в его руке, а он не мог встать под него, потому что не смел смыть с себя этот запах. Теперь запах как бы улетучился и пропал, но Родионов знал, что нужно отвлечься, подождать, подышать обычным воздухом, а потом потереться снова щекой о плечо, и запах опять к нему вернется. Хоть на одну первую секунду, а вернется. И так можно повторять еще и еще.
Кто-то постучался в дверь ванной раздраженно и нетерпеливо. Родионов пошел отпирать.
— Кто? — крикнул он, взявшись рукой за задвижку.
— Я, кто же еще? — хрипло ответил из-за двери Юра Батраков.
Павел открыл.
— А ты думал, кто же? — сказал Юра, поддергивая сползающие спортивные штаны и шлепая огромными разбитыми босоножками. — Голову смочить надо. Шумит.
— Мало ли кто, — заметил Родионов. — Я тут однажды забыл запереться, слышу, Стрепетова визжит. Вошла и визжит, как будто это она голая, а не я.
— Стресс, — пояснил Юра, любивший умное газетное слово. — Пойдем, Паш, ко мне. Я чай заварил.
Через минуту они сидели в комнате Батракова, осторожно потягивая крепкий чай из стаканов. Родионов поглядывал за окно. К Юре солнце приходило во второй половине дня, поэтому в комнате стоял грустный сумрак. На другой стороне улицы ослепительно сияла белая стена башни-новостройки. От этого сияния комната казалась еще грустнее и беднее.
Еле слышно бормотало радио на столе. Юра молча уткнулся в старую газету, время от времени качал мокрой кудрявой головой и хмыкал от прочитанного, не обращая никакого внимания на гостя. Родионова это совершенно устраивало, разговаривать не было охоты. Юра читал, а Родионов оглядывал комнату, он давно здесь не был.
Как всякий пьющий одинокий человек, Батраков мало заботился об уюте. Единожды расставил как попало скудную мебель и больше не занимался никакими передвижениями и перестановками. Койка у стены и прислоненная к ней этажерка со стопкой книг. Обрезок ковра над койкой. Пара стульев. Одинокий плоский блин матраса в углу. Для друзей.
На матрасе, отвернувшись лицом к стене, как раз лежал «друг». Он был тих, лежал, не шевелясь и ни на что не реагируя, только время от времени дрыгалась его нога в сером шерстяном носке.
— Что в редакции? — поинтересовался Юра, не отрываясь от газеты.
— Рутина, — кратко ответил Родионов, покосившись на дернувшего ногой незнакомца.
— У-ва! — протестующе замычал человек на матрасе, и Родионов вздрогнул.
— Не обращай внимания, — успокоил Юра. — Он немой.
— Юра, — решился, наконец, Родионов. — Зачем ты тогда написал мне…
— Не связывайся, — насупившись и снова уткнувшись в газету, тотчас ответил Батраков. — Там, Паш, крутые дела. Он убьет тебя, если пронюхает. А пронюхает он точно.
Павел допил чай и ушел к себе. Предупреждение Батракова ничуть его не огорчило и не напугало. Он думал совсем об ином. О том, что обладает счастьем, от которого ныло сердце. Именно так.
О том, что теперь почти всякий их разговор с Ольгой неизменно заканчивался размолвкой и отчуждением. Родионову удавалось кое-как загладить, угасить зарождающуюся беспричинную ссору, и прощались они у старого тополя, словно ничего и не произошло.
Пока еще, как понимал Родионов, их взаимного влечения друг к другу хватало на то, чтобы преодолевать это непонятное, все чаще возникающее отчуждение. Но где-то там, в близком будущем, все дольше будут тянуться эти периоды взаимного отталкивания, все скупее будут копиться силы притяжения. А самое досадное, и Родионов это чуял — с каждым днем он будет все теснее льнуть к ней, а она будет стремиться отодвинуться от него подальше. Все дальше, все безнадежнее. А потом, потом… Какая разница — Адам ли ненадолго отошел от Евы, или она отлучилась от него, чтобы побродить в одиночку — но именно в тот самый миг к Еве подкрался коварный, льстивым змеи.
Все это он будет додумывать после, когда у него появится время. Бездна пустого, медленного, вялого времени, с которым неизвестно, что делать и куда его, будь оно неладно, можно деть.
Оставаясь прежним Родионовым, ничуть не переменившись внешне, разве что став более аккуратным в одежде, в прическе и прочих внешних мелочах, Павел чувствовал в себе внутреннюю перемену, произошедшую с ним за то время, которое провел с Ольгой. И главным в этой перемене было то, что он перестал ощущать себя центром вселенной, добровольно уступив это место Ольге. Его собственная жизнь перестала быть для него безусловной ценностью в этом мире. Это было новое чувство, никогда прежде не испытанное им, и чувство это было отрадным для сердца, хотя оно и болело.
Но даже самые близкие люди не замечали ничего. Правда, Кумбарович обижался из-за того, что Павел, беседуя с ним в буфете, то и дело терял нить разговора, и глаза его делались отсутствующими.
Еще утром ярко светило солнце, небо было чистым и прозрачным. Родионов отправился на службу пораньше. Сдавали номер журнала в типографию, а потому весь этот день наполнен был вздорной, нервной суетой. Некогда было поднять головы. Бегая из кабинета в кабинет с гранками, сверяя материалы, исправляя обнаруженные помарки, Родионов не заметил того момента, когда все вокруг переменилось.
И даже выйдя вечером на улицу, погруженный в свои привычные грустные думы, не сразу обратил внимание на грозные перемены в природе. И только когда в лицо ему ударил сырой шквалистый ветер и зашумели деревья, он остановился, огляделся. С какою-то пугающей внезапностью все кругом опустело.
Наверху громко стукнула оконная рама, и Родионов инстинктивно втянул голову в плечи. Но звона разбитого стекла не последовало. Родионов поглядел вверх и увидел, как над всем городом на гигантских небесных пространствах готовится грандиозная битва, решительный и окончательный бой двух исполинов — две тяжелые грозовые тучи медленно наползали друг на друга. Их летучие края уже сходились в предварительной разведке, сизые клочья выдранной шерсти клубились в желтом воздухе. Основные силы находились еще довольно далеко друг от друга — темные, непроницаемые массивы с посверками молний. Две первобытные стихии готовились схватиться, и некому было встать между ними, погасить взбунтовавшиеся энергии и напряжения.
Старая липа на той стороне улицы поднялась на пригорок в углу церковной ограды, зашумела всеми своими листьями, и тотчас над нею пробежала в небе ослепительная трещина.
Редкие капли дождя стали прожигать на плечах тонкую материю рубашки, но подкатывал уже спасительный уютный троллейбус. Родионов уселся на переднее сиденье, троллейбус побежал, а сзади уже обрушился на него водяной вал, прогрохотал по крыше и вырвался вперед. В одно мгновение асфальт из серого стал черным, и стелилась по нему сизая водяная пыль.
Выскочил на остановке, направился к метро. Через десяток шагов был уже мокрым насквозь. Он побежал, чувствуя, как холодные струйки текут меж лопаток, щекочут ключицы, просачиваются под пояс брюк. Кроссовки его, полные воды, чавкали и скрипели. Тело отзывалось противной мелкой дрожью, но он уже спускался в подземный переход, вычисляя в уме кратчайший маршрут к своему дому, к горячему душу, к уютной настольной лампе, к стакану дымящегося чая.
Вошел в вагон, сел на свободное место, скрестил руки на груди, пытаясь поскорее согреться. «Что ж, — думал он, глядя в пол, — две тучи сходятся, сущность у них общая. Просто сшибаются минусы и плюсы, а потом, когда они сольются в одно, никаким топором их уже не разрубишь».
Поднял глаза от пола и увидел Ольгу.
Она сидела через проход, прямо напротив него, такая же вымокшая, как и он. Родионов замер, чувствуя, как у него отваливается челюсть. И тогда губы ее дрогнули. Заметно было, что она усилием мышц сдерживает улыбку, но смеются ее глаза над его изумленным видом.
Родионов смутился душою. Такой чистой и пугающей красоты он еще не видел. Она была в изумрудном платье, от которого еще больше позолотели ее волосы и еще более раскосыми стали гипнотические глаза.
Павел вскочил с места и шагнул к ней. Она поднялась навстречу. Белобрысый и толсторожий очкарик, сидевший рядом с Ольгой, с ненавистью глянул на Родионова, отбившего у него намеченную добычу. Пашка мельком взглянул на него, потом скосил глаза на опустевшее сиденье, с которого только что встала Ольга. И увидел там веселый оттиск — большое мокрое сердце изумительной формы, изображение, хранящее еще живое тепло оригинала.
— Ну что? — спросила Ольга, серьезно и пристально глядя на него, и в этом вопросе не было и тени обычного женского жеманства и кокетства. Она знала свою настоящую силу.
— Лучше бы ты была попроще, — убитым голосом признался Пашка, забирая у нее спортивную сумку. — Тебя нужно хранить в бронированном сейфе. А у меня стены хрупкие. Придут ночью и украдут тебя. Скорей бы ты постарела, что ли… У тебя, между прочим, глаза стали изумрудные.
— Это из-за платья.
— Ольга! — прошептал ей на ухо, задыхаясь от запаха дождя, смешанного с усилившимся запахом духов, и чувствуя, как от ее шеи, из выреза платья поднимается к его лицу тепло. — Ольга!
— Родионов! — прошептала в ответ Ольга, качнувшись и схватив его за плечо. — Не сходи с ума. Люди же кругом.
Когда они вышли на платформу, Ольга спросила:
— О чем это ты так весело размышлял? Я всю дорогу за тобой наблюдала. Ты раза два поглядел на меня и все ухмылялся чему-то. Потом брови сдвинул, суровый стал.
— Отгадай! — сказал Павел.
Они взошли на эскалатор и поехали вверх.
— Ты думал вот о чем — как хорошо жить без меня. Весело, беззаботно. А потом вспомнил, что у тебя есть я, и лицо твое омрачилось. Вот о чем ты думал, негодяй!
Ольга легонько прикоснулась губами к его щеке и тотчас отпрянула.
— Тихо, Родионов! Тихо. Люди же кругом.
Они вышли на улицу, и свежий порыв ветра заставил Родионова поежиться.
— Первым делом я проведу тебя под горячий душ и, пока ты будешь там отогреваться, вскипячу чай, вот что, — сказал он озабоченно. — А теперь бежим!
Дождь уже прекратился. Они добежали до поворота в переулок и тут нос к носу столкнулись с Кузьмой Захарьевичем, который в своем спортивном снаряжении трусил им навстречу.
— Озон! — взмахнув рукой, выкрикнул полковник.
Это прозвучало как языческое приветствие.
— Озон! — точно так же вскинул приветственную руку Родионов.
Кузьма Захарьевич, однако, дороги почему-то не уступал и, как показалось Павлу, косил глазами да кивал головой, словно пытаясь незаметно отозвать Ольгу в сторонку. «Ах ты, старый конь», — возмутился про себя Родионов и крепче взял Ольгу под руку. Кузьма Захарьевич обежал их вокруг и дернул Пашку за рукав.
— Кузьма Захарьевич, мы торопимся! — строго сказал Родионов.
— Вы это… Паш… — снова скашивая глаза, предупредил полковник. — Там, короче говоря, у вас гость. Вернее, сестра. Скорее всего. Ждет там.
— Понятно, — сказал Родионов. — Ко мне приехала сестра по имени Ирина.
«Почему-то все неприятное происходит еще и в самое неподходящее время», — сокрушался Пашка, пропуская вперед притихшую Ольгу и входя вслед за ней в дом.
Что делать, как выворачиваться из положения, об этом боялся и подумать. Клубок свивался запутанный. Родионов знал про себя, что он из породы тех людей, которые, взявшись развязать пустяковый узелок, затягивают его еще туже и безнадежнее.
Из кухни доносились негромкие задушевные голоса, и в дверном проеме Родионов увидел Юрку Батракова с железной кружкой в руках. Заметив входящих, Батрак ухмыльнулся и поспешил занять свое привычное место между столом и холодильником.
У плиты топталась баба Вера, подле батареи на корточках сидела Надя. Надя ехидно снизу вверх глядела на Родионова.
За столом сидела Ирина.
Перед ней стояла чашка недопитого остывшего чая. Она только мельком скользнула взглядом по лицу Родионова, и глаза ее остановились. Удивленно поднялись брови, она дернулась, привставая, и сейчас же опустилась на табуретку. Зрачки ее потемнели. «Ольгу увидела», — понял Пашка.
Среди всех прочих чувств, которые обрушились в эти минуты на Родионова: жалости, стыда, досады, смущения — заметил в себе движение неуместного и подлого чувства — чувства самодовольства. Оглянулся на Ольгу, и его поразило напряженное и застывшее ее лицо.
— Она книги тебе привезла, — нарушил тишину Юрка.
— Да, да, Павел. Да. Книги, — подхватилась с места Ирина. — Ты забыл у меня в прошлый раз. Пусть Ольга посидит здесь, я тебе отдам. Там, возле твоих дверей.
Родионов поплелся вслед за Ириной, которая увлекала его в коридор. Но, остановившись посередине пути, она вдруг передумала.
— Вот что, Паша. Проводи-ка меня лучше.
— Я в прошлый раз не отдал тебе твоих вещей, — сказал Родионов в нерешительности. — Термос, варежки…
— Я знала, что ты их привозил. Потом, потом… К чему мне теперь варежки?
— Да, лето же, — согласился Родионов, снова следуя за Ириной, теперь уже к выходу.
Во дворе Ирина обернулась, взяла его за руку.
— Видишь, как просто все, Паша. Все очень просто, напрасно ты переживал. Сейчас я уйду.
Гора свалилась с его плеч. Ирка, оказывается, славная девушка, другая бы на ее месте… Впрочем, она, конечно, сразу поняла, что всякое соперничество бессмысленно. Как только увидела Ольгу.
— Откуда ты знаешь, что она Ольга? — спохватился Родионов. — Вы что, знакомы разве? Или Батрак сказал?
— Это неважно, Паша. Это неважно, — видно было, что Ирина волнуется. — Не связывайся с ней!
— Ты… что-нибудь знаешь такое? — дрогнувшим голосом спросил Родионов.
— Ах, это тоже все неважно, — отмахнулась Ирина. — Вот что, Родионов. Вокруг тебя что-то происходит. Страшные и темные силы. Я тебе все сказала. А теперь я сама.
Она повернулась и быстро зашагала со двора. «Боже мой, как же все это жалко! — думал он, глядя ей вслед. — Красилась, готовилась, и так все мерзко произошло».
Он не додумал, потому что Ирина вдруг остановилась, обернулась и сказала:
— Родионов! Еще… Я папашке запретила. Он мне похвастался про милицию. Ну, когда тебя взяли… Я ему сцену устроила. Ты его не осуждай, он же ради меня. Как уж умеет.
Она снова пошла со двора, но вдруг передумала, остановилась, а затем подбежала к Родионову и влепила ему размашистую оплеуху. Он даже и не попытался уклониться или загородиться рукою, стоял посередине двора как в тумане, опустив голову, а когда опомнился и огляделся, Ирины уже не было.
Щека его пылала, но совесть больше не мучила. Он поплелся в дом.
— Где Ольга? — спросил у Батракова, заглянув в опустевшую кухню.
— У бабы Веры, где же еще? — сухо ответил Юрка.
Родионов вошел в свою комнату, прихватив на пороге книжки.
Много месяцев спустя, вспоминая все, связанное с Ольгой, Родионов никак не мог определить точно, когда же у них наметился первый раскол и какое именно событие заставило ее решиться на такой безумный шаг. То ли после Ирины, а может быть, после скандала, учиненного им в доме артиста, что произошел позже, или… Нет, определить точно не мог, возможно, это было уже с самого начала.
То, что он все это время жил в постоянной тревоге, поминутно ожидая беды, было понятно — слишком непосильный и драгоценный дар достался ему, и достался, как он сам понимал, не по заслугам. Всякий в его положении точно так же вскидывался бы ночами с бьющимся сердцем и мучился — когда? Когда все это отнимется у него? Только бы не сегодня и не завтра, пусть еще длится эта мука обладания, эта тревога, эта бессонная забота.
Когда Ольга вернулась от бабы Веры, он стоял возле ниши перед своей дверью и задумчиво крошил хлеб в аквариум, кормил жабу.
— У тебя аквариум? — удивилась она, приседая и вглядываясь в мутную воду.
— От старухи остался, — сказал Родионов. — Не выкидывать же, жалко тварь.
— А вот скажи мне, Родионов… — Ольга с усмешкой взглянула на него. — А что ж ты меня в первый раз не заметил?
— Как это не заметил? — не понял Родионов. — Уж я-то тебя сразу заметил, чуть в обморок не упал. Да и упал же под трамвай.
— Нет, дня за три до того. Я была у вас, а ты меня не заметил. Прошел со своим чайником по коридору, глаза отрешенные, ничего не видит, чуть не сбил меня. Хорошо, я увернулась. Но затаила на тебя злость. Честное слово, досадно стало, идет навстречу молоденький, симпатичный, а меня в упор не видит. Так не бывает, Родионов.
— Странно. А ведь и в самом деле. Что-то, наверно, на сетчатке глаз запечатлелось, образ. А я-то решил, что я сам тебя придумал. Между прочим, я на улице никогда знакомых не вижу и не узнаю, многие обижаются. Слушай, а ты Ирину откуда знаешь? — не вытерпел Павел.
— Где-то видела ее. С отцом. — Ольга оглянулась. — А где у вас старуха жила? Покажи. Страшная, наверно, комната? Шаги по ночам.
— Там замок, — сказал Павел. — Шкуры там, лисопес. Скорняк пока занял. Тут приходили всякие, из милиции хотели подселить. Битва была за эту жилплощадь. Дом-то наш, оказывается, кооперативный с двадцатых годов. Да еще под снос. Потом пожарные наезжали, простукивали стены да потолки. Пойдем ко мне, тебе переодеться во что-нибудь надо, в сухое.
Он пропустил вперед Ольгу, ревниво оглядел свое жилище. Бедно.
— Бедно, — сказала Ольга.
— Для гения годится, — роясь в шкафу, небрежно произнес Павел. — Вот допишу повесть — может, разбогатею.
Он вытащил старый овчинный тулуп.
— Вот возьми. Он уютный, под ним засыпаешь сразу.
— Отвернись, — приказала она. — И не подглядывай в окно, там отражается все.
— А как же «Театр раскрепощенного тела»? — едко спросил Родионов, зажмурив глаза.
— Театр и есть театр. Завтра можешь пойти туда со мной. Я к тебе приду, если хочешь. Только оденься поприличней.
— Вот допишу повесть…
— Перестань, Родионов, — перебила Ольга. — Кому теперь нужна какая-то повесть? Пусть даже и талантливая. Кто ее купит? Но все равно пиши. Пиши, а я буду глядеть на тебя отсюда.
Она сбросила с себя изумрудное платье, выскользнула из него и, аккуратно расправив, повесила на спинку стула.
Скрипнули пружины дивана.
— Действительно, как уютно под этим полушубком, — он услышал короткий тихий зевок. — Слушай, Родионов, подари мне лягушку, а? И аквариум.
— Конечно! — обрадовался Пашка. — Воду только нужно поменять.
— Нет, она привыкла, не меняй. Надо взять машину и погрузить, как есть. Какой день тяжелый. Я попрошу своих. Кстати, Родионов, мне завтра нужно встать пораньше. У меня встреча с менеджером. Самая важная и решающая.
— Ольга, это страшные люди! После них надо в монастырь ехать, отмаливаться и очищать душу.
— Родионов, успокойся. Все. Спать.
Родионов обернулся от стола. Она уже дышала ровно, свернувшись под тулупом. Спала.
Он выключил настольную лампу, быстро скинул с себя одежду и забрался к ней. Она подвинулась и во сне обвила его рукой за шею. «Значит — любит», — успокоился Родионов и затих.
Странная была эта ночь, и сошлись они в ней с такой яростью и тоской отчуждения, словно она была их последней ночью. Они почти не говорили друг с другом, не называли друг друга по именам, как будто уже позабыв их, превратившись внезапно из обыкновенных людей в две половины биологического вида, и любовь их была похожа больше на борьбу, чем на любовь. Он чувствовал в Ольге смятение, обиду, враждебность, отталкивание и невыносимую тягу, и все это в конце концов закончилось тем, что она расплакалась у него на плече.
— Что с тобой, Ольга? — спросил спустя долгое время, зная, что ничего ответить она ему не сможет.
Ольга молчала.
Он не мог помешать ей уйти. Не знал, что ему делать. Слова и увещевания были бесполезны.
Ольга вдруг села в постели, зажгла бра над диваном и замерла, как-то странно усмехаясь и напряженно глядя в пространство. О, Родионов хорошо знал этот чисто русский, опасный взгляд в пространство. Отрешенное созерцание, после которого человек способен спалить собственный дом. Он вскочил, набросил на плечи рубашку и, придвинув стул, сел на него, словно у постели больного.
— Паша, знаешь что? — неожиданно спросила Ольга, приложив палец к губам. — Знаешь ли что, мой милый дружок? — повторила она тихим страшным голосом.
И Родионов, давно уже ожидавший этого, все понял. Он, не рассуждая еще ни о чем, по одному уже слову «дружок», по интонации, Бог знает по чему, понял с такой беспощадной и бесповоротной ясностью, что все вот здесь и обрывается и ничего нельзя переменить и исправить, даже если бы она захотела пощадить его хотя бы за этот вот потрясенный вид, за внезапно пересохшие губы — все равно эта окончательная ясность уже вонзилась в его сердце и мигом выстудила его.
Он привстал и вновь опустился на стул, положил руки на колени и, слушая нарастающий гул в ушах, сидел так, не шевелясь, застыв, окаменев, не умея освободить горло от внезапной судороги, пока наконец сам организм не прервал ее, чтобы только не сдохнуть от удушья.
— Родионов, что с тобой? Милый мой, что ты?! — из какой-то дальней дали сквозь звон в ушах и шум звал его испуганный голос.
А его трясло, корежило, билась в груди и рвалась наружу чудовищная, неизвестная ему сила.
Чьи-то суетливые испуганные руки тормошили его, стучали по спине, и голос все звал:
— Господи, да что же это?!
Потом сидел уже пустой, легкий, не чуя себя. Судороги в нем прекратились, только он не мог поднять головы, видел в дрожащем сиянии свои упавшие на колени руки. Какая-то идиотическая ясность стояла вокруг, он отстраненно созерцал остановившуюся жизнь — окно с застывшей, выгнутой порывом ветра занавеской, кусок обоев, угол, где сошлись три линии, а вот и его собственные руки с опрокинутыми ладонями…
— Вот и все, миленький, вот и все, — гладила она его щеки, целовала, легко прикасаясь губами. — Вот и все, Паша. Молодец, умный, славный, — успокаивала она его, как малое свое дитя, а он все с той же проницательностью идиота почуял, как она сама испугалась, как сама нуждается в успокоении. А потому притворился нормальным, обычным.
— Что-то, Оля, со мной стало твориться в последнее время. С того самого дня, как я упал под трамвай.
— Испугался?
— Может быть.
Они еще некоторое время говорили о посторонних и неопасных вещах, и все было как обычно, как в лучшие их времена.
Потом Родионов уснул, забылся…
Пробили часы из комнаты полковника. Медленные четыре удара. Четыре часа утра. Время, когда будят приговоренных к расстрелу, когда просыпаются от тоски алкоголики. Тяжкое и тревожное время.
Ольга ровно дышала, лицо ее было ясно и безмятежно.
Родионов, поднявшись и тихонечко усевшись на краю постели, глядел на ее лицо и не мог наглядеться. Пугливая чуткая тишина стояла в мире, и Пашка снова боялся пошевелиться. Порой замечал по пробегавшей по телу судороге, по движению в собственном горле, что от напряжения забывает дышать, минуту, две…
Через час она проснется, встанет, наденет свое изумрудное платье и уйдет. Родионов, как тогда, у Ильюшина, принимался заклинать время, но ничего не получалось. Вот часы из комнаты полковника равнодушно отбили половину пятого. «Уже расстреляли», — подумал Родионов.
Но он знал, что ему делать.
Он боялся додумать свой план, чтобы не испугаться и не растерять решительности, а потому принялся думать совсем о постороннем. «Самый оптимальный путь — не прямая от точки к точке, — думал он, осторожно вставая с постели, — самый верный и оптимальный путь должен быть кривым и извилистым, как русло реки. Это самый логичный путь и самый непредсказуемый».
Подкравшись к стулу, снял со спинки ее невесомое платье и, скрипнув дверью, вышел в коридор. Зашевелилась в аквариуме бессонная лягушка.
Нужно поступать, как поступает рок. Неумолимо, без мыслей о последствиях.
На кухне зажег духовку, приложил к лицу скользящее ласковое платье Ольги, вдохнул в последний раз родной, сводящий с ума запах, умылся холодным струящимся шелком и — швырнул его в синее пламя.
Через минуту все было кончено. Так же тихо вернулся Родионов в комнату и, дрожа от тревоги и ликования, забрался под одеяло.
«Что сделано, того не воротишь, — удовлетворенно думал он. — Пусть будут крики, упреки, скандал, пощечины, все равно уйти она никак не сможет. Она останется со мной.
Странно, вот я сошел с ума и осознаю тот факт, что я сошел с ума, значит ли это, что я на самом деле сошел с ума?»
Сквозь полуприкрытые веки Родионов следил за тем, как Ольга встала, завернулась в простыню и первым делом подошла к овальному зеркалу, которое Пашка в свое время украл в редакции.
«Поистине так, — подумал Родионов, — мужчина, проснувшись, определяет свое место в пространстве и времени, женщина спешит выяснить, как она выглядит».
Ольга озабоченно оглядела свое лицо и легким движением, которое он особенно любил, поправила волосы. Очевидно, она осталась довольна своим видом, потому что, обернувшись к Родионову, сказала:
— Родионов, тебе не кажется, что у меня веки припухшие?
— Нисколько! — успокоил Пашка. — Наоборот даже.
— Что значит наоборот?
— Наоборот — это значит, что ты слишком хороша. Чрезмерно. Женщина по утрам должна выглядеть беззащитной и трогательной. Чуть-чуть увядшей.
— Вот как? — удивилась Ольга. — Странная теория. Странный ты человек, Родионов. Я тебя иногда пугаюсь.
Она говорила это, а Пашка, внимательно и напряженно за ней следивший, видел, что глаза ее думают уже о другом — о предстоящем трудном и ответственном дне. О будущем, которого она еще не подозревала. «И у меня будет трудный день, — вздохнул Павел, — суровое утро и долгий тяжелый день. Может быть, часа через два она смирится».
Ольга подошла к стулу, стала перебирать уцелевшие свои вещи, годные разве что для стриптиза, но никак не для деловой ответственной встречи. Заглянула под стул, растерянно обвела глазами комнату.
— Родионов, ты не знаешь, где мое платье?
— Там. Где же ему еще быть? — промямлил Пашка. — Там, где-нибудь.
Ольга снова стала перебирать вещи, потом пристально поглядела на Родионова. Он закрыл глаза.
— Ты спрятал!
— Что ж я, дурак, что ли?
— Родионов, это шутки глупые. Я же слышала, ты ночью вставал, копошился. Верни мне одежду, у меня времени нет.
— Ольга, давай поговорим серьезно. — Павел сел на диване, обхватил руками коленки. — Теперь уже поздно в чем-либо раскаиваться.
— Ты его… сжег? — дрогнувшим голосом сказала Ольга.
— Я его сжег, — признался Павел.
— Ты не мог его сжечь! Это безумие. Так не бывает.
— Это страшные люди, Ольга.
— О, Родионов, страшнее тебя зверя нет! — в голосе ее просквозила настоящая ненависть. — Ты хотя бы знаешь, каких денег оно стоит! Ты знаешь, сколько оно стоит! Ты разрушитель, варвар, негодяй!
— Я его сжег, и теперь оно не стоит ничего! Вот его истинная цена! Горсть пепла! — жестко отрубил Родионов и встал с дивана, чтобы почувствовать твердую опору под ногами. — Я тебе лучше куплю, — добавил малодушно, увидев ее взгляд.
— Не купишь ты лучше! — крикнула Ольга. — Оно стоит больше, чем вся твоя убогая рухлядь в этой убогой комнате! Господи, ну что за олух на мою голову!
Злые слезы заблестели в ее глазах, она ударила себя по коленкам сжатыми кулачками:
— Ты ничтожество, негодяй! Ты сам не стоишь одного этого платья! Он ку-упит! — передразнила она сквозь слезы. — Он купит, вы слышали? — призывала она невидимых свидетелей. — Он не может на сок для девушки наскрести. Сволочь! — глаза ее внезапно стали сухими. — Лучше бы ты сам себя сжег! И любовник ты никчемный, так и знай. Не хотела тебе говорить, но вот получи. Ты самый ничтожный из всех!
— Ага! Так теперь заговорили! Из всех, значит… Всю свою подноготную… — Родионов запнулся, подбежал к дивану и пнул его ногой. — А не ты ли вот тут, на этой самой постели, говорила мне совсем, совсем другие слова! Кто мне спину расцарапал, кошка драная! — он вскочил на диван, засновал по его пружинящей шаткой поверхности. — Кто все это говорил? Кто?
— Да. Я говорила, — ядовито усмехнулась Ольга и уперла руки в бока. — Но знай же, что это просто правила хорошего тона. Которым ты, между прочим, не обучен со своего поганого детства.
— Не смей касаться моего детства! — крикнул Павел. — Вот ты кто, оказывается! Вся открылась, со всеми своими потрохами. Мещанка! Какое-то ничтожное, жалкое платьишко, и вот вся ты наизнанку. Мелкая двуличная душонка.
— Жалкое платьишко! — ужаснулась Ольга. У нее перехватило дыхание от возмущения, и она опустилась на стул, закрыла лицо руками.
В эту короткую минуту Родионов успел подивиться тому, как легко она пропустила мимо ушей и «кошку драную», и «мелкую душонку», но вынести того, что платье «жалкое», не смогла. Эта странная женская реакция мгновенно разоружила его, он соскочил с дивана, подошел к ней.
— Ольга! — примирительно заговорил он. — Послушай меня, не перебивай. Я виноват и признаю, что я негодяй и отвратительный человек, пусть так. Но клянусь тебе на этом самом месте, — притопнул босой ногой, — сегодня же, к полудню же, у тебя будет такое же точно платье, а если хочешь, то и два! Скажи только размер и где их продают. Оно будет у тебя в самой дорогой упаковке! И еще я подарю тебе туфельки с золотыми пряжками.
— Эх, Родионов…
— Сумма! — запальчиво потребовал Пашка.
Ольга назвала сумму. Легкая тошнота волной прошла у Пашки под ложечкой, он откашлялся.
— Будет! — твердо приказал сам себе. — Это совершенные пустяки. Не стоило и скандалить.
Произнося эти самоуверенные слова, отчетливо понимал, что влип, и влип серьезно. Если продать все вещи из комнаты, то, пожалуй, набрать нужную сумму удастся.
У него, впрочем, был один план, давно лелеемый и сберегаемый им на черный день, на тот миг, когда неумолимые обстоятельства совсем уж прижмут и деваться будет некуда. Собственно, это был даже и не план, ясный, расписанный по деталям и рассчитанный. Просто знал, что есть одно место, куда он может обратиться за помощью и поддержкой и где ему эту помощь, по всем человеческим законам, оказать должны.
Нужно было идти к Гришке Белому.
Был у него друг задушевный, с которым вместе росли они когда-то в детдоме, вместе и ушли из него в мир. Скитались по Сибири и Дальнему Востоку, пока не попался дружок его на краже белья и не загремел. Лет через пять встретились они снова случайно, столкнулись нос к носу в женском общежитии и, бросив своих подружек, целую неделю праздновали, отмечали встречу. Вспоминали прошлую жизнь, бродили по Москве, путая адреса и квартиры, ночуя у случайных друзей и знакомых. Тогда они были одинаковы в своей нищете и простоте.
Совсем недавно встретились они вновь на какой-то презентации и снова обнялись искренне, но холодная трещинка проскользнула между ними. Родионов, оглядев приятеля, признал в нем фирменного богатея. Тот же оценивающий быстрый взгляд приятеля поймал и на себе и прочел в ускользающих глазах: «Н-да, Паша, не удалась твоя жизнь…»
Но все-таки весь вечер были вместе, и трещинка эта сама собою очень скоро затянулась. Гриша подвез его до дома на своем «мерседесе». Несколько раз после этого Гриша сам звонил ему, приглашал в офис, но Родионов все отнекивался и только однажды заглянул туда. Подивился красоте секретарши, выпил чашку чаю и поспешил проститься.
Теперь по всему выходило, что настала пора идти к старому другу на прием.
— Будет у тебя платье, Ольга! — твердо и спокойно сказал еще раз Родионов. — А за то извини, дело прошлое.
— Дело прошлое, но сейчас-то в чем мне идти? У меня же все сорвется, Родионов!
— Ну и пусть сорвется, — попытался остановить ее Пашка. — Все, что ни происходит, к лучшему.
— Опять за старое?
— Хорошо, — сказал Родионов. — Подумаем.
Он порылся в шкафу, вывалил на пол тулуп, но больше ничего, кроме старого халата, не обнаружил. Показал его Ольге.
— Байковый. Скажешь, из больницы, мол, еду…
Ольга так взглянула на него, что он сразу осекся и зашвырнул халат обратно.
— Подожди меня здесь, — сказал он и вышел.
Из комнаты бабы Веры не доносилось ни шороха, ни вздоха. Пашка осторожно постучался. Скрипнули пружины койки, Вера Егоровна приоткрыла дверь.
— Случилось что, Паша? С Ольгой?
— Случилось, Вера Егоровна. Платье я ей пожег, идти не в чем. — Он изобразил руками треугольную фигуру. След утюга, оставленный во время долгого поцелуя…
— Платье дорогое, жалко, — покачала головой Вера Егоровна. — Такое платье нынче знаешь сколько стоит? А зашить нельзя? У меня и машинка есть.
— Я ей новое покупаю, — сказал Пашка. — Но это днем, а теперь ей уходить надо. Серьезные дела. Я бы так рано не стал стучаться. Ей только домой добраться, я верну.
— Какое же тебе дать? — раздумывала Вера Егоровна. — А вот, знаю!
Она скрылась в комнате и через минуту вынесла на вешалке светлое платье из какого-то древнего крепдешина. Праздничную послевоенную материю, платье Победы, майских салютов, духовых оркестров…
— Это платье, Паша. Кроме Оли никому бы не дала. Женись на ней, Паша, скорее. Не думай. А то ведь уведут девку, а она у тебя, честно скажу, девка на зависть!
— Спасибо, Вера Егоровна! — растроганно сказал Родионов. — Я бы женился хоть сейчас, да видишь, время какое.
— На свадьбу позови.
— Непременно.
Когда Родионов вернулся, Ольга стояла уже перед зеркалом, прикрывшись в свои зазывные лоскутки, которые, в сущности, ничего и не прикрывали. Она увернулась от него, выхватила из рук обнову.
— Красивое, — оценила она платье бабы Веры. — Есть шарм. Как еще сидеть будет?
— У тебя идеальная фигура! — поспешил успокоить ее Родионов. — Бедра той же ширины, что и плечи. «Погляди, как танцует мулатка…» У тебя, к счастью, не французская и не американистая фигура, Ольга. Тебя бы оценили по-настоящему где-нибудь на Кубе или в Мексике. Или на карнавале в Бразилии. Уж там-то знают толк в женской красоте.
— Нельзя, чтобы Запад не ругнуть, — проворчала Ольга, надевая платье и разглядывая себя в зеркале.
— В этом платье ты на мою маму похожа.
— Баба Вера говорила, что ты сирота.
— Да. Она умерла, когда я еще маленький был.
Ольга подошла к нему и, не размыкая губ, поцеловала в лоб.
— Все, Родионов. Мне пора. Прощай.
Она исчезла как-то незаметно для Пашки, который не шевелясь сидел на краю постели. Потом зарылся лицом в Ольгины простыни, вдохнул глубоко всей грудью и замер.
Красный «корвет» въехал в просторный двор, почти пустырь, на дальнем краю которого возвышались три высоких белых башни. Медленно объезжая выбоины и промоины в асфальте, машина направилась к средней башне и остановилась у центрального подъезда. Из нее вышел плотно сбитый мужчина лет сорока, в темных очках, запрокинув голову, посмотрел вверх, что-то внимательно выглядывая на верхних этажах дома. Затем, вертя цепочку с ключами вокруг указательного пальца, мужчина двинулся к подъезду. По бокам рта его спускались две неподвижные угрюмые складки, и вообще лицо его было такого свойства, что вышедший из того же подъезда пенсионер с собачкой, едва взглянув в это лицо, поспешно посторонился, уступая дорогу. Человек легко взбежал по ступенькам крыльца и, не взглянув даже в сторону лифта, стал пешком подниматься по лестнице. На восьмом этаже остановился, глубоко вздохнул, успокаивая легкую одышку, протянул руку к кнопке звонка, но передумал и открыл дверь собственным ключом.
В тот самый момент, когда он проник в прихожую, из ванной комнаты, причесывая на ходу мокрые золотистые волосы, как раз выходила молодая женщина в изумрудном шелковом халате. Она кивнула вошедшему и указала щеткой куда-то в глубину квартиры:
— Привет, Ильюша! Проходи пока в зал, я сейчас.
Это словечко «зал» выдавало в ней провинциалку. Между тем, квартира была оборудована на самый европейский манер, что, впрочем, никогда не исключает провинциальных вкусов владельца, а может быть, в иных случаях даже и, напротив, подчеркивает их.
— Привет, Ольгуша, — ласково сказал вошедший, оглядывая прихожую. — Освоилась уже? Я, между прочим, здорово переплатил за этот евроремонт, видела бы ты, какой была эта квартира. Тут какой-то профессор жил, словесник. Сплошные полки книжные, а холодильник, представь себе — «Саратов».
— Ну так профессор же.
— Да, тут ты права, — Илья Филимонов снял очки, скользнул взглядом по мраморным обоям. — Ах, негодяи! — выразился он, ковыряя ногтем стену. — Обои приклеить не могут.
— Там немножко, — успокоила сестра. — Если не приглядываться, то и не видно ничего.
— Но я же заплатил, Ольгуша! Большие деньги заплатил, могли бы уж постараться. Бракоделы. Ну ничего, я с них шкуру спущу, — пообещал он, проходя в «зал».
— Что случилось, Илья? — спросила Ольга, подойдя к зеркалу. — Могли бы и вечером встретиться, как обычно.
— Дела, дорогая. Тут вот что… Мои люди попали в засаду, Ольгуша. Неделю назад. Я думаю, куда они подевались, а они, оказывается, в морге. Бойцы мои ездили, опознали трупы. Бобер и Клещ. Поделом им, конечно. Пошли без спросу, мне не доложили. Думаю, хотели сами хапнуть все. Наверняка, даже если бы им повезло и они хапнули, все равно порешили бы друг дружку при дележке. Ох, исподлел народишко! Но Бог карает предателей, сурово карает! И знаешь, кто их завалил? Полковник Гармаза! Тоже, спрашивается, какого рожна он их там подстерегал? Опять же — алчность и собственный расчет. Вот что характерно, Ольгуша, — стоит объединить народ ради великой цели, они все равно рано или поздно расползутся, как раки, каждый будет собственный интерес блюсти.
— Все логично.
— Да. А старуха-то какова?
— Не говори. Мне когда Родионов рассказал, я думала, шутит. Оказывается, есть такой синдром Тамерлана. Тот тоже якобы умирал и, лежа в гробу, слушал, что о нем говорят, как наследство и власть делят. А потом оживал и головы резал.
— Молодец, — похвалил Филимонов. — Научиться бы как-нибудь этому синдрому Тамерлана.
— Опасно, брат.
— Почему опасно?
— А потому. Оживешь, а тебя уже зарыли друзья-приятели.
— Да, — согласился Филимонов. — Уж эти не замедлят, пожалуй. Так и ждут момента, чтоб в яму спихнуть.
— Ну ладно, — сказала Ольга, присаживаясь в кресло рядом с братом. — Дальше-то что делать будем?
— Дальше вот что, — Филимонов встал и принялся расхаживать по ковру. — В это дело никого больше посвящать не следует. Я сперва погорячился, но вижу, что зря. Гармаза в СИЗО сейчас, и, вероятно, срок ему светит немалый. Ты с этим твоим хахалем завязывай, пустой он.
— Нет, Ильюша. Он не пустой. Я чую. Нищие так себя не ведут. По-моему, он очень тонко прикидывается бедняком. Видишь ли, бедные должны, по всем законам психологии, стесняться своей бедности, особенно если им приходится встречаться с великолепной женщиной. А ты не станешь же отрицать, что я великолепная женщина. А он ничуть не стесняется. Ведет себя так, как будто за ним стоят большие деньги.
— Он литератор, поэт, — заметил Филимонов. — Личность ущербная. Это особая порода. Они самодостаточны.
— Самодостаточны! — усмехнулась Ольга. — Вот ты какое слово употребил, надо же.
— Ну да, — продолжал Филимонов. — Маргинал. На что им деньги, когда у них талант есть? Это мы, обыкновенные, простые люди вынуждены себя капиталом подкреплять, а им что… Живут как птицы небесные. Не сеют, не жнут. Крохами питаются. Так что кончай с ним.
— Нет-нет, Ильюша, я все точно рассчитала. Не надо только торопиться. Он все равно рано или поздно должен проколоться и проговориться. У меня особый расчет.
— Ты говоришь, что действуешь по расчету. А мне думается, что все-таки, может быть, втайне для себя втюрилась ты в этого писаку. Крепко втюрилась. Вот тебе и не хочется рвать этот роман. И с твоей стороны здесь нет никакого расчета, а одно только чувство.
— Ах, Ильюша, как ты плохо знаешь женщин. У нас это очень даже сочетается, самым естественным и незаметным образом. Я не отрицаю, кое-какое чувство у меня к нему теплится. Но практический расчет и чувство никак не мешают друг другу. Так-то, братишка.
— Ну что ж, у тебя есть время продолжить свои психологические изыскания с этим Родионовым. До пожара. Я не спешу, мне еще нужно подготовить бумаги на землю под домом, для собственной застройки. А потом устроим им настоящий пожар — это самый верный способ выселить народ с «объекта», иначе к нему не подберешься. Место хорошее, поставим там гостиницу или ресторан. Но предварительно перероем там все хорошенько.
— Почему ты уверен, что «собака» зарыта именно там? У меня на этот счет очень большие сомнения, Ильюша. Старуха могла куда угодно их запрятать, не обязательно под дом.
— Ах, Ольгуша, Ольгуша, — улыбнулся Филин. — У меня, ра-зумеется, тоже есть сомнения, как же без них? А поначалу были даже очень большие сомнения. Но теперь мои сомнения почти развеялись. По крайней мере, стали ма-ахонькие, вот такусенькие.
— Ты что-нибудь узнал новое?
— Ну не совсем новое. Я просто внимательно рассмотрел план дома, и все мне стало более-менее ясно. Я теперь знаю почти наверняка, где они.
— Как же ты это вычислил?
— А дедукция на что? — Филимонов победоносно взглянул на сестру. — Слыхала про дедукцию?
— В Шерлока Холмса решил сыграть?
— Нет, Ольгуша. У советских собственная гордость.
— Не трепись, изложи свою дедукцию.
— Печь! — с нажимом произнес Филимонов и замолчал, следя за реакцией Ольги.
— В этом доме что — печи есть? — удивилась Ольга. — Надо же. Старый какой дом.
— Были газовые печи, — сказал Филимонов. — А осталась печь. Одна. В единственном экземпляре. Без трубы! И именно — только в комнате старухи. Итак, слушай. Дом был построен в конце войны, это дом кооперативный. Рой, между прочим, прописалась и вселилась туда первой, за пару недель до основной массы. То есть она могла сделать какие угодно переделки и перестройки. Далее. В шестидесятых печи сломали и во всем доме проложили паровое отопление. И вот тут начинается самое интересное, Ольгуша. Старуха наша уперлась как противотанковый еж, дошла до самых верхов партийных, но печь свою ломать не дала. Я читал эти бумаги, Ольгуша: «…ввиду революционных заслуг, а также учитывая возраст и сложившиеся привычки, пойти навстречу и разрешить в качестве декоративного элемента интерьера…» Примерно в этом роде постановление. С какого, спрашивается, болта нужна была старухе эта печь? Какой такой «декоративный элемент»? Без трубы! Ну пусть она изразцовая, но изразцы-то самые обыкновенные, белые, гладкие. Не малахит какой-нибудь, не росписи кремлевские. Элемент этот треть комнаты занимает, между прочим.
— Да, — задумалась Ольга. — Это действительно странно. В этом что-то есть. Тут, собственно, особой дедукции и не надо. Но зачем такой сложный план — пожары эти, расселение жильцов. Ты вот что — купи ты у них эту печь! Дескать, для особняка загородного. Прикинься эдаким новым русским с придурью и выпендрежем и предложи им хорошие деньги. На что им эта печь? Они ее тебе с радостью отдадут.
— Ну, во-первых, я на место запал. Место живописное, над самой Яузой. Во-вторых, думал я и над тем, чтобы, как ты говоришь, купить. Первым же делом и подумал об этом. Увы, Ольгуша, бойцы мои поглядели на эти изразцы — углы оббиты, пожелтели, все в трещинах, живого места нет. Начни ковырять — и рассыплется все на мелкие кусочки. Можно жильцов вспугнуть, подозрения нехорошие посеять. Зачем, мол, человек такую дрянь покупает? Неспроста. Так что пожар неизбежен.
— Ну пожар так пожар.
— И все-таки бросай ты своего писателя, дорогая. Пустой он.
— Жалко, Ильюша. Привязался он ко мне. Как же я ему скажу, ведь такими глазами будет смотреть. Все равно что ягненка зарезать.
— Он что, мягкотелый такой? Слабая натура?
— Я бы не сказала, что слабая у него натура, наоборот. Но какой-то незащищенный от мира. Обнаженный.
— Обнаженная, стало быть, натура? — ухмыльнулся Филимонов.
— Именно так, — серьезно сказала Ольга. — Обнаженная натура!
— Ну ты дурашка жалостливая! Хочешь, мы ему сообщим, что ты за границу уехала? А еще лучше — в аварию попала, во! Так и так, мол, любимая ваша, переходя дорогу в неустановленном месте и находясь в состоянии алкогольного опьянения…
— Про опьянение не надо, — поморщилась Ольга.
— А-а! — хлопнул в ладоши Филимонов. — Браво! Удивляюсь я вам, женщинам! Все-то вы о хорошем впечатлении печетесь, все-то заботитесь, как в гробу выглядеть будете.
Родионов вышел из вагона на своей станции, встал на неутомимый эскалатор, поехал наверх. Было что-то утешительное в этом медленном подъеме из-под земли на свет Божий. Навстречу спускались в мраморную преисподнюю грустные люди, словно предчувствуя, что когда-нибудь придется проделать это уже по-настоящему, раз и навсегда. Для кого-нибудь из них это, может статься, уже и в самом деле была последняя, генеральная репетиция. Родионов скользил глазами по молчаливым, сосредоточенным лицам, остро сознавая, что видит их в последний раз. Сколько же лиц человеческих перевидела земля за все эти пролетевшие века и тысячелетия! Где они теперь, в каких неведомых далях и пространствах?
«Бесконечность бесконечностью, — думал Родионов, выходя на улицу, — но где же, в конце концов, добыть эти бренные деньги? По крайней мере, дома-то их уж точно нет».
По пути к дому завернул налево в переулок, вспомнив, что где-то там находится пивная палатка, куда водил его однажды Юрка Батраков. Издалека было видно, что там довольно много народу, несмотря на будничный день. И Родионову захотелось хоть ненадолго смешаться с этим потерянным народом, раствориться в нем, найти еще более запутавшегося в жизни человека и, сопоставив в душевном разговоре судьбы, убедиться лишний раз, что всегда найдется человек, который несчастнее тебя самого. В том, что такой обездоленный человек там сыщется, не было ни малейшего сомнения. Где же еще ему быть, как не в пивной?
Решив ограничиться только одной, ритуальной кружкой пива, Родионов отошел от окошечка, оглядел многолюдное собрание, ища, куда бы пристроиться, к какому готовому разговору присоединиться.
Он задержался у одного из высоких столиков, где было пустое местечко для него. Двое слушателей глядели в рот третьему — человеку с длинной умной лысиной, торчащей шишом, который громко говорил, помогая себе руками:
— Она, зараза, человечьим голосом мне приказывает. Откуда она взялась, чтоб ее? С овцу величиной. Зубы, бр-р-р… Ты бы видел. Но лучше, конечно, век не видеть.
Родионов заметил, что у рассказчика недостает двух пальцев на руке, и быстро пошел к выходу, не желая отягощать душу лишним ужасом. Он двигался в проходе, прислушиваясь к обрывкам разговоров.
— Кьеркегор — дурак! Для меня в женщине главное — интеллект, — говорил сизый тип своему приятелю, такому же сизому, тощему и небритому.
— Не-ет, Алик, — невпопад возражал приятель, — бабу мыслью не прошибешь.
— В Америке триста тысяч извращенцев, — донеслось из-за следующего столика, но и эта сомнительная статистика Родионова не заинтересовала, и он вышел во дворик.
В дальнем уголке приметил подходящую компанию из двух мужиков, двинулся туда. Пристроившись рядом, Родионов приложился к горлышку, и разговор на минуту прекратился. Оба мужика с ласковым одобрением следили за ним.
— Правильно, — похвалил мужик в кепке, когда Пашка, залив первую жажду, наконец оторвался.
— Костыль! — встревоженно позвал незаметно подошедший человек в черном халате и махнул метлой. — Тебя баба в зале ищет, а ты тут…
— Извини, друг, — торопливо проговорил мужик, натягивая кепку на самые брови и поднимая воротник пиджака.
Оба приятеля кинулись из дворика и пропали за железными воротами. Из зала вышла во дворик женщина баскетбольного сложения, грозно оглядела пространство и, указав пальцем в сторону ворот, бросилась вдогонку.
Родионов пил пиво и думал. Он понимал, что живет совершенно не так, как должно, что слишком мало обращает внимания на те законы, по которым жизнь эта движется вокруг него. Ступает не в такт и танцует не под музыку. И снова заподозрил он себя в сумасшествии. Сошел с ума и сам того не заметил. Какой здравомыслящий человек станет сжигать платье?
Что, в конце концов, он знает о себе?
Может быть, он просто глуп? Родионов стал думать, глуп ли он… Думал долго, с минуту. Думал сосредоточенно и добросовестно. Поймал себя на том, что уже сбился с мысли, что уже не думает о том, глуп ли он. «Нет, не глуп, — решил Родионов. — Пусть не слишком умен. Бес умен, а люди не хвалят. Но уж и не глуп точно. Тогда зачем я совершаю глупые поступки, заранее зная, что они глупые? Инфантильность? Может быть, может быть…»
А может быть, ему просто любопытно увидеть, как это произойдет и чем все кончится. Да, любопытство. Точно помнил, что именно это чувство подспудно управляло многими его поступками.
Но нельзя жить вот так, как бы со стороны наблюдая за собой. Ведь все, что случается, случается с ним, а не с каким-нибудь литературным типом. Ведь это жизнь, а не театр. Надо же знать цену настоящей жизни, дорожить ею, дрожать над каждым мгновением бытия. Почему же он не дорожит этим? Неужели это проклятое свойство дара — ощущать раздвоенность и условность мира, все время наблюдать за собой со стороны, потеряв способность быть простым и цельным?
Жить как книгу читать и при этом не наслаждаться чтением, а по профессиональной привычке видеть везде и во всем прием, композицию, образ. Жить не самой жизнью, безоглядной, бестолковой, непосредственной, а только отражением ее, образом ее, памятью. Он литератор, сочинитель, и никуда от этого не деться. Пытается написать свою книгу жизни, как можно более занимательно и весело. На Страшном суде Создатель глянет в нее и скажет: «Лихо закрутил сюжет. Ступай в огонь».
«Но Ольга! Чем не оправдание?! Вот боль и мука, и это же не придумано. Что-то с ней не то, вот и Юрка намекает на страшные дела, но мне-то абсолютно все равно, то с ней или не то. Знать не хочу, хорошая она или плохая, это совсем ее не касается».
Озираясь и сутулясь, воротился к столику Костыль. Кепка по-прежнему была натянута у него на самые брови, и поднят был воротник пиджака. Красное лицо его было потно, он шумно дышал. Полез во внутренний карман, вытащил бутылку водки…
Выпитое отяжелило Родионова, и, вернувшись домой, он проспал до ночи. Вскочил с постели и пошатнулся. Голова его пошла кругом, кровь ударила в виски. Опустился на диван, отдышался, вытер ладонью выступившую на лбу испарину. Ему показалось, что ладонь его липкая и грязная, что он вообще испачкан с головы до ног. Нужно было немедленно очищаться, смывать, сдирать с себя всю эту коросту водой, мочалкой, наждачной бумагой, обломком кирпича, но ни минуты больше нельзя оставаться в таком жутком виде.
Подобрал разбросанную по полу одежду, джинсы, рубаху, носки и отправился в ванную. Дом спал глубоким сном, тусклый свет падал оттуда, где коридор поворачивал налево. Страшно было, а ну как выглянет из-за угла старуха в белом саване! «Стало быть, и инфантильность тоже», — признал Пашка, забыв уже, с какими мыслями нужно это связать.
Пока набиралась вода, развел в тазу Стрепетовой стиральный порошок и яростно набросился на свою невинную бедную одежду. Стал терзать ее, душить и комкать, топить и вытаскивать из пены, выкручивать и растягивать. Расправившись с одеждой, кинулся сам в воду, но тут же выброшен был оттуда взыгравшим, как шампанское, кипятком. Приплясывая и бранясь, направил на свои дымящиеся бока струю ледяного душа. «Вот, — думал он теперь, — опять я совершил глупость, не пощупал воду. Вероятно, я не только осознанно, но и бессознательно стремлюсь ко всякого рода неприятностям. Значит, вдобавок ко всему еще и мазохист». Швырнул серебристую холодную змею в воду.
Развесил по батареям выстиранную одежду, пощупал воду и осторожно опустился в ванну. Целый час плескался, мылился, несколько раз чистил зубы, вставал под холодный душ, снова нырял в горячую воду, пока, наконец, последние остатки черного хмеля не всосались вместе с мыльной водой в жадную воронку стока. Что-то отрыгнулось в чавкнувшей напоследок дыре, небольшой прилив поднялся оттуда и снова всосался без остатка.
Родионов босиком вернулся к себе, поправил по пути покосившийся аквариум. За окнами светало. Стоя посреди комнаты, прислушался. Душа еще ныла, как вывихнутая челюсть, но она была уже вправлена на место. Подали голос часы из комнаты полковника. Не давая себе расслабиться, Пашка снова пошел в ванную, набрал полный тазик воды, прихватил тряпки, щетку. И еще один час, торопясь, цепляясь локтями, вытирал пыль со всего, что попадалось на глаза. Лежа на животе и просунув под диван руку с мокрой тряпкой, добирался до самых заповедных углов, вызволил попутно карманные часы, с которыми давно распрощался.
Покидав тряпки в тазик, вынес все это, вылил, сполоснул. Еще раз сунулся под душ, растерся полотенцем. Все. Теперь уже, ступая вольно и свободно, на полную ногу, прошел в комнату, надел спортивные брюки, белую свежую футболку. Причесался перед зеркалом, смочил ладонь одеколоном и растер по лицу, по шее, по плечам.
В распахнутое окно лилось солнце, в комнату вплывал холодный запах сирени, смешивался с запахом одеколона, бодрил душу. Комната сияла корабельной чистотой. Жизнь начиналась сначала.
Но оставалось еще одно дело. Родионов взял кастрюлю и кружку, вышел из комнаты и принялся вычерпывать мутную и вонючую воду из аквариума. Жаба жабой, но и ей тоже нужен уют. Выносил воду, выливал, возвращался и снова наполнял кастрюлю. Собрав всю силу духа и зажмурив глаза, наощупь выловил со дна дрыгающуюся жабу и бросил ее в кастрюлю с водой, унес в комнату. Затем, пыхтя и отдуваясь, откинув назад корпус, понес опустевший замызганный аквариум в ванную. Аквариум был тяжел и неудобен, сквозь мутные его стекла с трудом можно было разглядеть дорогу. Толкнув железным углом дверь, вошел внутрь и опустил сооружение на край ванны. Теперь можно было передохнуть и отдышаться. Одной рукою придерживая аквариум, другой дотянулся до пластмассовой затычки и запечатал отверстие на дне ванны, чтобы вместе с грязной водою не утекли камушки грунта. Наклонил аквариум и вывалил на дно скопившийся ил, который шумной лавиной хлынул и тут же растекся ровным слоем, пачкая стенки и дно. Болотная тухловатая вонь шибанула в нос, и Пашка поторопился включить горячую воду. Направил в бурую гущу мощную струю дождя. Грязь вспенилась и закипела. Запах болота, смешавшись с горячим паром, стал еще нестерпимее. Родионов делал свое ассенизаторское дело, отвернув лицо в сторону и наморщив нос. Когда ванна заполнилась наполовину, отключил воду, сунул руки в бурую пену и энергично стал баламутить грунт, перетирая его в пальцах. Вынул горсть камешков и замер…
В открытой его ладони засверкали разноцветные граненые стекляшки — бирюзовые, изумрудные, рубиновые. Блеск их не был еще чистым, пробивался сквозь налипшую муть, но каждый камушек горел живыми внутренними искрами. Словно обжегшись, швырнул разноцветные угольки обратно в воду, отпрянул и огляделся. Слух его неимоверно обострился, он расслышал чьи-то далекие шаркающие шаги, трепет тополиной листвы, приглушенный разговор в соседнем дворе, дальний звон трамвая.
И тогда бросился к дверям, торопливо накинул крючок. Сердце его билось взволнованно и тревожно.
Родионову никогда не приходилось видеть драгоценных камней, вернее, видеть-то их видел, как и всякий человек, побывавший хоть однажды в ювелирном магазине, но смотрел на них всегда незаинтересованно, мельком, скользящим рассеянным взглядом. Вряд ли смог бы на глазок отличить бриллиант от хрусталя. И все-таки теперь почему-то ни мгновения не сомневался — эти камни были самые что ни на есть настоящие!
Ему стало страшно, но и сам страх этот был чем-то приятен, отрадно тревожил сердце еще неопределившимися, но как бы уже воплотившимися в реальность мечтами.
И вдруг стали высвечиваться новым светом многие неясные события, произошедшие с ним в последнее время, собираться воедино, выстраиваться в некую единую систему. И давний звонок на даче у Ирины, и появление Ольги, и грозные предостережения о том, что вокруг него что-то сгущается.
Прошелестели в коридоре чьи-то утренние шаги.
Родионов принялся энергично промывать драгоценные камни и складывать их на расстеленную футболку. Подумал, половину отделил, переложил в платок. Связал два плотных узелка. Один сунул под диван, другой в ящик письменного стола. Затем очистил стекла аквариума, вытащил его в коридор, установил на прежнем месте, наполнил водой и выпустил туда жабу. Направился в свою комнату.
— Доброе утро, Павел, — услышал он за спиной голос полковника.
— А, Кузьма Захарьевич! — смущенно улыбнулся он. — Доброе утро! Входите.
— Ого! — одобрительно крякнул полковник, оценивая образцовый порядок, царивший в комнате. — Начинаем новую жизнь? Я, Павел, не хотел бы читать вам нравоучения, но…
— Но! — перебил Родионов, приняв внезапное решение. — Тут, Кузьма Захарьевич, такие дела! Такие, доложу я вам, дела, просто голова кругом. Я, Кузьма Захарьевич, кажется, нашел клад! Вернее, не кажется, а в самом деле. Я теперь многое понял, хотя и не до конца. Вот что.
— Ну и где же ваш клад? — серьезно спросил полковник, оглядывая комнату.
Пашка сунул руку под диван и вытащил мокрый узел. Бросил его на стол. Клацнуло увесисто, полнозвучно.
— Заприте дверь, — приказал Кузьма Захарьевич.
Пашка запер дверь, подошел к столу и развязал футболку. Комната озарилась, как волшебный грот.
— М-да, — задумчиво сказал полковник, перебирая разноцветные стекла. — Стало быть, в аквариуме.
— Так точно! — доложил Павел. — Я давно чуял. Как прохожу мимо, так тяга какая-то, — соврал он, сам уже веря в эту «тягу». — Интуиция, знаете.
— У меня, между прочим, тоже возникала мысль, — по-прежнему задумчиво проговорил Кузьма Захарьевич. — Давно хотелось мне запустить туда руку. Но, знаете, две вещи смущали. Во-первых, слишком просто для клада, а во-вторых, вы не поверите, но жаба эта отвращала. Неужели на эту жабу и был у старухи дьявольский расчет?
— Я тоже жабы побаивался, — признался Родионов. — Подойдешь, бывало, поглядишь… Нет, думаешь, потом как-нибудь, не сейчас. А ночью встал, чувство вины. Преодолел себя — и вот вам, пожалуйста.
— Надеюсь, вы не собираетесь нести это… сдавать государству.
— Еще бы! Государство захвачено прохиндеями.
— Правильно, — сказал полковник. — Дело следует хорошенько обмозговать.
— Кузьма Захарьевич! — голос Родионова стал почти умоляющим. — Может, вы… Я человек ненадежный. Пусть хотя бы половина у вас пока похранится. Я себе часть отсыплю. У меня, кстати, и мешочек есть подходящий, замшевый. Давно хотел выбросить, да вот пригодился…
Павел высыпал камни на стол, отделил половину. Часть переложил в зеленый мешочек, остальное протянул Кузьме Захарьевичу.
— Хорошо, — сказал полковник. — Я это унесу пока. Но заклинаю вас — никаких самостоятельных шагов, ладно?
— Так точно! — воскликнул Павел, почувствовав вдруг душевное облегчение. — Знаете, радостно найти клад, но, честно вам скажу, радость эта какая-то жутковатая. Тягостная.
— Вот и хорошо, — полковник свернул узелок и спрятал в карман старых галифе.
В полдень Родионов позвонил Грише Белому и отвез ему один камень. На пробу.
— За деньгами, если дело стоящее, зайди после обеда, — сказал Гриша, едва взглянув на сверкающий камешек.
После обеда в приемной у Гриши встретили его два охранника в тесных штатских пиджаках, которые при его появлении сделали попытку подняться навстречу, но только чуть подались вперед, дернув одновременно головами на негнущихся коротких шеях, и застыли, склонив свои лбы, приняв позы насупленных быков.
Холодная молчаливая секретарша Риточка, не взглянув на Родионова, провела его в кабинет и неслышно удалилась, плотно прикрыв за собою дверь. Глухо проворчал запираемый за спиной дверной замок.
Навстречу Родионову поднялся Гриша Белый. Лицо его было хмуро и неприветливо. Белый пристально посмотрел Пашке в глаза.
— Паша, — сказал он тихо и очень серьезно, — если у тебя есть еще что-нибудь такое, то хранить это дома нельзя. Хочешь, мы сейчас возьмем хлопцев и…
— Нет, Гриша. Ничего такого у меня больше нет, — сказал Родионов. — Да и этот, ты же знаешь, я подобрал случайно.
— Нету! — куда-то в угол сказал Гриша Белый, и только теперь Пашка заметил сидящего на угловой кушетке еще одного человека, совершенно ему незнакомого. Человек был укутан в темно-серый плащ с поднятым воротником, лицо его казалось обсыпанным мукою, настолько оно было неестественно бледно и безжизненно. Человек этот молча кивнул, блеснули очки с кромешно темными стеклами.
— Ты уверен, Паша? — переспросил Гриша. — Это крайне важно.
— Что ж ты думаешь, я старуху-процентщицу зарезал? Или двенадцать стульев нашел? Или…
— Не темни. Дело в том, Пашка, что камень именной. У него есть собственное имя. А толковые и ученые люди говорят так, — тут Гриша Белый снова глянул в угол, и снова оттуда утвердительно блеснули очки, — так вот, толковые и очень ученые люди говорят, что он не должен быть один. Что их когда-то сразу после революции взяли целой кучей. И почти у всякого из них было собственное имя. И все эти годы, все эти семьдесят лет, их так и искали целым списком. И поверь мне, Родионов (никогда прежде Гришка не называл его Родионовым!), — этот список, все эти имена назубок знает едва ли не каждый уважающий себя ювелир. Но самое для нас с тобой неприятное, Паша…
Белый подошел к столу, налил из бутылки стакан минеральной воды и выпил залпом, кивком предложил Родионову, но тот отрицательно покачал головой.
— Самое для нас с тобой неприятное во всей этой истории, — продолжил Гриша, — это то, что мы с тобой засветились. Ты меня, что называется, подставил со своей находочкой. Я сунулся, как обычно, ни о чем не подозревая таком, и на тебе, влип как муха. Образно говоря, Паша, теперь рядом с мертвыми именами этих проклятых камней стоят наши с тобой живые… пока еще живые имена. Ты сказал, что нашел его на Арбате. Эх, Паша, Паша, — Белый укоризненно покачал головой и причмокнул. — Нашел на Арбате. Вот послушай-ка эти имена, — Гриша открыл записную книжку и стал читать: — Штерн-сапфир «Схимник», красный бриллиант «Златоуст», синий бриллиант «Патриарх», александрит «Цесаревич», рубин-оникс «Светлейший», жемчужины-парагоны… Изумруд «Андрей Первозванный». И это только самые главные, Паша. Тут по мелочи еще много чего. А то, что ты мне принес, называется, к твоему сведению, так: бесцветный бриллиант «Князь Потемкин». Нашел на Арбате.
Он поглядел на бледнолицего в углу, тот безнадежно развел руками.
— Ладно, Гриша, — сказал Родионов, — ты, в общем-то, прав, как всегда. Я нашел их всем скопом, сразу. И знаешь где? Не поверишь. В старом дрянном аквариуме старухи Рой.
Человек в темных очках ударил себя кулаками по коленям, вскочил с места и еще раз хлопнул себя ладонью по лбу:
— Федорыч! — вскричал он. — Провалиться мне на этом месте! Ну как же я сразу… Разрази меня гром!
— Эх, Джубайз! Куда же ты смотрел? — зло сказал ему Гриша. — Тоже мне профессионал.
— У меня что, время было?! — огрызнулся Джубайз. — Контора на пятки наседала. Спасибо, успели основные пункты проверить. Потом мудак этот вперся со шкурами своими. А контора, кстати, тоже облажалась. Они там под полом все изрыли, как кроты.
— Но тут же дураку понятно, что в аквариуме.
— Вот именно, что дураку! Кто ж в аквариум может все это запихать? А разобьется, да мало ли что. И потом, Фуфель был там со своей электроникой.
— Ну и что ж он, твой долбаный Фуфель?
— Пару углов обследовал и на Батрака напоролся, не успели предупредить. И потом, период у него такой, у Фуфеля — старая болезнь, клептомания, обострилась. Часы со всех поснимал, не мог удержаться.
— A-а, это тот… Тараканомор! — усмехнулся Пашка, припомнив визит Угорелова. — Жалко, что он не настоящий.
— Ну, ладно, — примирительно сказал Гриша, — давай все-таки решать дело.
— Теперь уже поздно, — перебил Родионов. — Все эти камни, все, Гриша, до единого, со всеми своими именами находятся у Филина.
Он произнес это негромко, обычным ровным голосом, но какая-то черная магия, бесспорно, скрывалась за этим Филином, потому что все сразу вздрогнули и замолчали, в том числе и он сам, почувствовав на лице своем ледяное дуновение, точно сама смерть медленно махнула перед его носом своим черным крылом.
— Стой! — первым опомнился Гриша и бросился к Родионову, словно пытаясь перехватить и остановить вырвавшееся страшное слово. — Повтори, что ты сказал. Ты уверен, что у Филина? Каким же образом…
— Передал с верным человеком. Еще вчера.
Гриша обмяк и опустился в кресло. Опустился на кушетку и человек в черных очках. Повисло молчание. Джубайз кашлянул и произнес обреченным голосом:
— Федорыч, придется и «Князя» ему отдать. Иначе конец.
— Фиг ему, а не «Князя»! — твердо сказал Гриша.
— Он не отцепится, Федорыч. Ты как хочешь, а я умываю руки.
— Трус! — бросил ему Гриша Белый. — Ладно, Паша. Сколько ты за него хочешь?
— Нисколько, — усмехнувшись, сказал Родионов. Ему очень понравилось впечатление, произведенное его удачной выдумкой насчет Филина, а потому добавил: — Мне тоже, Гриша, гробовые деньги не нужны.
— Ну и проваливай! — простился с ним старый друг. — Глупец.
Родионов спустился по мраморной лестнице. «Экая палочка-выручалочка, — думал о неведомом Филине, который нагнал страху даже на таких закаленных и пуганых людей. — Хорошее имя — Филин!»
Вечером того же дня они встретились у метро неподалеку от парка.
— Я подумала, что ты мне платье принес, — улыбнувшись, сказала Ольга. — Ты так потешно говорил. Ну что еще за тайны, Родионов?
«Как буднично все происходит», — подумал Пашка, понимая, что, может быть, это их последняя встреча и последняя ее улыбка, которую он видит. Да и как он мог поверить, что эта чудесная золотоволосая девушка способна любить его, да еще и любить просто так. Вот уж поистине, влюбленный слеп и глух.
— Платье за мной, — хмуро ответил Пашка и сглотнул комок в горле. — Платье за мной, Ольга. И туфельки с золотыми пряжками. Я все знаю, Ольга.
— Что такое ты знаешь? — удивилась она.
— Не имеет значения, — сказал Пашка и полез за пазуху. — Вот тебе мои слезы, Ольга.
И опять фраза его, которую готовил все это утро и весь день, проговаривая ее про себя на разные лады, прозвучала в воздухе так фальшиво и напыщенно, что он поморщился.
Ольга взяла из его протянутой руки зеленый замшевый мешочек, взвесила на ладони.
— Из аквариума? — спросила она.
— Да. Ты правильно тогда догадалась. Вот и все, — сказал Пашка. — Прощай.
Повернулся и пошел, стараясь шагать спокойно и ровно, чувствуя на себе ее взгляд. Волосы обжег морозец обиды. «Пес с ней, — думал он, кусая губы, — пес с ней! Если не окликнет, значит, так оно и есть».
Он уходил все дальше и дальше, и она его не окликнула. В душе его царило полнейшее спокойствие отчаяния, но он знал, что это только пока, потом все это прорвется на волю.
Поднял глаза и как бы очнулся, увидел, что вокруг него движется, шумит, расползается во все стороны ничем больше не сдерживаемое пространство мира, из которого вынута опора, стержень, смысл. Все вдруг потеряло стройность, слаженность, цель. Некоторые машины почему-то ехали к центру города, другие, наоборот, к окраине. Какой-то бестолковый грузовик поворачивал Бог знает куда — в переулок. А люди, хотя и мыслящие существа, вообще творили хаос — шли, торопились, сталкивались, сбивались в небольшие случайные скопления, рассыпались поодиночке. И не было никакой логики в том, что у одних были тяжелые сумки, мешки, тележки, а другие шли быстрым шагом совершенно налегке. И несмотря на это всеобщее движение, несмотря на то, что бульвар кишел народом, что улицы забиты были автомобилями, что вокруг поднимались громады многоэтажных домов, — несмотря на все это Пашка так остро почувствовал странную осеннюю пустоту и прозрачность мира, словно он остался один-одинешенек на всей осиротевшей планете.
Домой теперь возвращаться не хотелось. Скоро наступят сумерки, он будет сидеть в старом кресле, не шевелясь и не зажигая света, томиться и вздыхать — представил это живо, во всех щемящих подробностях. Нет, только не домой. Ноги сами несли его к парку, и чем дальше отходил он от метро, тем малолюднее становился бульвар.
Родионов двигался мимо церкви, пересек дорогу, даже не взглянув на светофор, и оказался среди деревьев. Свернул в боковую аллею и двинулся дальше.
В глубине парка на полянке тощая поджарая баба, ползая на коленках, рвала какую-то траву, нюхала, пробовала на зуб, отшвыривала, а кое-что перекладывала в другую руку и снова низко и близоруко склонялась над землей. С треском раздвинулись кусты, на полянку вылез старик в зеленой фетровой шляпе и крикнул:
— Ты что, птамать, тут вредишь природе? Я, птамать, собаку сейчас спущу! Ишь!..
То, что старик называл собакой, толстое и малоподвижное животное в куфаечке, плелось за ним, понукаемое коротким брезентовым поводком. Собирательница трав не обратила никакого внимания на грозное предупреждение старика и даже не глянула в его сторону.
— Барс! — крикнул старик, дергая поводок. — Взять ее! Куси!
Однако Барс не двинулся с места и дергания поводка его не расшевелили. Он давно уже изжил всю свою собачью жизнь, и весь этот мир его абсолютно не интересовал.
Парк горел в закатных лучах солнца и был пронизан светом насквозь. Женщина поднялась, злобно глянула на старика, двинулась с полянки.
Заметив Родионова, старик внимательно и подозрительно уставился на него колючими глазками.
— А ты кто таков, птамать? — задиристо и недружелюбно спросил он. — Тоже топтать землю пришел?
Вопрос прозвучал отчасти философски, и Пашка немного развеселился. «А что, — подумал он, — если рассказать все-все этому дедку, да серьезно, да с полной душевностью, как на исповеди?»
— Я, дедушка, люблю природу. Я не враг, я — друг, — заговорил тем тоном, каким, должно быть, начинал свои объяснения с туземцами Миклухо-Маклай.
— Ты мне, птамать, зубы не заговаривай! — тотчас раскусил его умный старик. — Друг он. Кто таков, я спрашиваю?
— Я, батя, как сказать, — задумался Павел, пытаясь определить, кто он таков. — Человек.
— Вижу, — согласился старик, внимательно оглядев его с ног до головы еще раз. — Внутри ты кто таков?
— Грешник, — сказал Родионов первое, что пришло в голову.
— Все грешники, — не принял ответа старик.
Разговор начинал развлекать Павла.
Они стояли друг против друга — маленький ершистый старичок с собакой, в шляпе, сбитой на затылок, и Родионов Павел, сочинитель. Старик был смел и напорист, вероятно, надеялся на свою собаку, в случае, если незнакомец начнет задираться. Родионов стоял, выпрямившись перед ним почти по стойке смирно, и размышлял, как ответить старику на вопрос, кто же он внутренне. На вопрос, который давно мучил его самого.
— Мне грустно, отец, — сменил тон Пашка, но старик мгновенно поставил его на место:
— Работать иди! Птамать!
— Да что ж вы все «птамать, птамать»? — обиделся Родионов.
— Не знаешь, кто таков, а ходишь! — с укоризной произнес старичок. — Зря землю топчешь.
— А вы, верно, тут работаете? — догадался Павел. — Завхоз парка? Начальник аттракционов? Хозяин колеса обозрения?
— Врешь! — с досадой отмахнулся старик. — Ладно, — тон его неожиданно смягчился. — Вижу, кто ты таков. Пустомеля. Не трепала тебя жизнь, парень.
— Меня девушка разлюбила, отец, — пожаловался Родионов. — Как же это «не трепала»?
Старик внимательно поглядел на него, подумал и сказал:
— Тебя разлюбила, у меня умерла. Есть разница? Разлюбила, опять полюбит. Не она, так другая. Не другая, так третья.
— Не третья, так четвертая, — грустно продолжил Родионов.
— Не четвертая, так пятая, — не замечая его иронии, добавил старик. — Баб много. А вообще-то говоря, лучше б их совсем не было. От баб один обман и тягота. Баба, она жизнь заедает. Из кривого ребра Бог жену создал. Хорошо, если дети нормальные. А то выросли и сами по себе, как чужие человеки, птамать. Россию продали. Э-хе-хе, — покачал он головой. — У тебя жизнь впереди, а ты кислый ходишь. Радуйся! — приказал он, повернулся и пошел прочь, утаскивая за собой свою собаку.
Родионов долго глядел вслед уходящему чудному старику, затем тоже побрел из парка.
— Постой-ка! Эй! — услыхал внезапный окрик и оглянулся.
Давешний чудной старик спешил его догнать, собака нехотя тянулась за ним на натянутом поводке. Старик в досаде отмотал с руки поводок и бросил его на дорожку. Собака тотчас прилегла, вытянув лапы, и опустила на них равнодушную морду.
— Постой-ка, — повторил старик. — Вот я тебе сейчас кое-что покажу. Ты вот спрашивал, кто я, — бормотал он, вытаскивая из внутреннего кармана своего допотопного френчика коричневый плоский бумажник и бережно открывая его. — Вот я тебе сейчас и покажу, сейчас покажу-у… — почти с угрозой обещал он.
Было заметно, что старик сильно волнуется. Пальцы его дрожали и никак не могли извлечь из бумажника нужный документ.
— Хозяин колеса обозрения, по-твоему? — обиженно приговаривал он, роняя на дорожку зеленую книжечку. Нагнулся было поднимать, но махнул рукой и снова занялся бумажником. Наконец, извлечена была пожелтевшая тонкая газетка. Старик принялся ее разворачивать, но пальцы его по-прежнему дрожали и он протянул сложенный прямоугольничек Родионову.
— Сам, сам разверни, ты проворней, моложе. Только осторожнее, птамать, не разорви гляди!
Родионов принял из его рук сложенную газету, бережно развернул ее. «Забайкальский пограничник», — прочел он.
— А вот угадай, где там я, — нервно дергая головой, словно бы подмигивая, попросил старик, присел и, не отрывая взгляда от Пашкиного лица, слепо стал шарить рукой по асфальту, нащупывая свою зеленую книжечку.
— Не перевертывай, не перевертывай! — закричал он. — Там я, на первой странице. Эх, птамать, какой недотепа!
Старик ткнул пальцем в тусклую фотографию, размещенную под самым заголовком. У полосатого пограничного столба, подправленного ретушером, стоял молодой солдат с биноклем в руках. Рядом с ним сидела овчарка с бдительно поднятыми ушами. Фотография была похожа на плакат. Пашка вспомнил, что точно такой же плакат висел у них в детдоме в пионерской комнате. Там тоже пограничник в зеленой форме точно так же стоял у столба и вглядывался во вражью даль. Он даже написал стихотворение про этого пограничника, которое начиналось словами: «На посту пограничник стоит…» — а дальше слова забылись. Но в эту минуту живо вспомнились Пашке его тогдашние чувства — и о стране, что бережет его детство, и о коварных врагах. И о том, что Родина — самая большая и сильная страна на свете.
— Узнаешь? — спросил старик, сбросил с головы шляпу и провел рукой по редким слипшимся волосам.
— Как не узнать? — пожалел его Родионов. — Если б еще фуражку надеть сейчас, то сходство несомненно.
— Фуражку моль поела, — вздохнул старик. — А баба возьми и выкинь на помойку. Я потом искал, да где ж ее найдешь, фуражечку-то. Вот шляпу приискал.
— А собака, поди, сдохла, — задумчиво сказал Пашка. — Фотография старая.
— Фотография — сорок седьмой год, — уточнил старик. — А собака, что ж… Конечно, сдохла уже. Я ее Цыбукину оставил. Где теперь, не знаю. Я, брат, хороший был пограничник. У меня глаз зоркий был. Зорче меня в роте не было. Уж на что Цыбукин был зоркий, а сам мне признался, когда я в дембель уходил: зорче тебя, говорит, Паша, в роте нет. Уж на что, говорит, я зоркий, а против тебя как крот против орла. Это он, конечно, ради дружбы так сказал мне на прощанье. Я на четырнадцать километров видел, — пояснил старик. — Я и теперь довольно зоркий, но уж не то.
— Теперь и границы вашей нет, наверно, — сказал Родионов, возвращая газету. — Все границы сломаны.
— Эх, не остался я на сверхсрочную! — сокрушенно вздохнул старик. — Они у меня сломали бы, птамать! Я, брат, присяге верен! Ну прощай! А по девке не горюй, найдешь девку, — пообещал он. — Найдешь, да сам после и жалеть будешь, что нашел. Как звать-то?
— Павел, — сказал Родионов, пожимая старику руку.
— Ну вот видишь, — сказал старик и подмигнул. — Не горюй, тезка.
Родионов бродил по темнеющему парку, чувствуя, что в душе его прибавляется света и грусти, но отчего это происходило, определить так и не смог. Как-то само собою, само собою…
Поздно ночью зазвонил телефон.
— Родионов, — весело сказала Ольга. — Я уезжаю на месяц. Гастроли, съемки. И вот что. Есть такой спец по драгоценностям, фамилия его Джубайз. Он оценил то, что ты мне передал. Это всего-навсего стразы. Так что твои слезы — вода. Подделка. Но очень тонкая. Не расстраивайся.
Родионов, не дослушав, положил трубку.
Он долго стоял в кругу света от настольной лампы, глядел остановившимися зрачками в темное окно и все никак не мог решиться выйти из этого круга и шагнуть во внешнюю тьму. Потом накинул на плечи куртку и пошел куда глаза глядят, оставив дверь комнаты распахнутой.
Гоголь, когда его одолевали припадки черной хандры, лечился тем, что отправлялся в дорогу. Родионов целую неделю скитался по ближним городам, был в Калуге, Суздале, Костроме… Из Ярославля пришлось возвращаться в Москву. Не потому, что обрел покой в дороге, но потому, что деньги заканчивались.
До отправления поезда оставалось еще два часа, и Родионов, походив по вокзалу, обсмотрев все три киоска до самых последних мелочей, остановился посреди зала ожидания. Больше смотреть было решительно нечего, да и товары, выставленные для продажи, были знакомы и малоинтересны — сникерс, жвачка, брелоки, презервативы, сигареты…
Пахло сырой известкой и краской. У стены тесно сдвинуты были длинные деревянные скамейки, изрезанные ножами и покрытые белой пылью. Высокие козлы стояли у стены, на их железных перекладинах дремали голуби. Два солдата щелкали у окна семечки, провожая взглядами всякую женщину, проходящую мимо.
Почувствовав дорожную скуку, Родионов направился в конец зала ожидания, где крупными буквами написано было над входом: «Ресторан». Когда-то он любил эти дорожные рестораны, где можно было незаметно скоротать время в разговоре с каким-нибудь бородатым геологом или многоопытным командированным толкачом-снабженцем. Люди иной раз попадались интересные и успевали за очень недолгое время рассказать нечто главное и существенное о себе и о своей жизни. Разговор обычно сопровождался поглядыванием на часы, собеседник делал паузы и прислушивался к объявлениям, невнятно и гулко звучавшим по радио, торопился закончить рассказ, чтобы не опоздать на поезд, а потому не было в рассказе его ненужных и обстоятельных длиннот. Торопливо допив посошок, жал руку, подхватывал свой рюкзак или саквояж и, с сожалением глянув на недоеденный антрекот, подмигнув, исчезал за стеклянной дверью. И не догадывался о том, что рассказ его уже лежал в памяти Родионова, от него отсекалось все лишнее, банальное и расхожее, он препарировался, разглядывался со всех сторон, и две-три драгоценных крупицы чужого опыта бережно укладывались и хранились до поры до времени, превращаясь уже в собственный опыт сочинителя Павла Родионова.
Ресторан в этот час был пуст, только в углу у окна о чем-то мирно беседовали два обывателя, установив локти на скатерть и сблизив головы. Павел прошел к соседнему столику и уселся. Скоро появился откуда-то из кухни человек с заспанным лицом, в белой служебной куртке с какой-то ветошью, торчащей из замызганного оттопыренного кармана.
— К ним вон садись, — сказал человек, проходя мимо Родионова и направляясь к беседующим обывателям. — Зачем лишний раз скатерть зря трепать.
Скатерть действительно была затрепана весьма основательно, и Павел, покосившись на ржавые застарелые разводы, молча перебрался за соседний столик.
— Пей! — пододвинув рюмку и косо глянув на Павла, сказал мужик постарше, с изрезанным крупными морщинами, загорелым до красноты лицом и совершенно белой полосой лба над бровями. Кепка его лежала тут же, на краю стола.
Приятель его, вихрастый малый с пожелтевшим старым синяком под глазом, уперся щекой в подставленный кулак, пригорюнившись, глядел на Родионова. Очевидно, ему было интересно понаблюдать, как человек будет пить.
— В дороге не пью, — сказал Павел. — Спасибо.
— Твое дело, — отозвался мужик и, поморщившись, потрогал засохшую ссадину в углу рта. После этого равнодушно возвратил рюмку своему молодому приятелю.
— Ну, будем, — сказал тот и выпил.
Пожилой тоже выпил, поборолся с судорогой в горле и тотчас, еще не отдышавшись, добавил:
— По второй?
— Йес, но проблем! — сказал вихрастый и налил.
Выпили снова. Павла Родионова они, по-видимому, совершенно забыли.
— Я могу бутылку выпить и ничего, — похвастался молодой, отдышавшись. — Я однажды выпил на свадьбе бутылку и отрубился.
— Морду не набили на свадьбе-то? — спросил мужик и снова потрогал пальцем ссадину на губе. — Мне однажды набили.
— Мне в поезде однажды набили, — сказал парень. — Подошли и говорят с понтом: «Ты че, в натуре?» А я говорю: «Да бросьте вы, ребята…» А один говорит: «Че ты тут выступаешь?» Я говорю: «В чем дело? Но проблем…» А этот, маленький, — тыц мне в морду. Я бежать, а они за мной. Почти всю морду в тамбуре расквасили. Я потом их искал по всему поезду.
— А ты не встревай, — посоветовал мужик. — Иди себе мимо.
— Нет смысла, — ответил вихрастый, — все равно могут морду набить.
— Это верно, — заметил мужик. — Тут как повезет кому. Мне однажды в магазине морду набили. В овощном, вот что самое неприятное. Я в овощные никогда не хожу, а тут сам не знаю зачем пошел.
— Судьба. Судьбу не объедешь.
Снова подошел тот же официант, пошелестел блокнотиком. Молодой сунул руку в карман и сказал:
— Водки еще грамм триста, салатик какой-либо легкий, хлеба.
— Все? — спросил официант брезгливо.
— Пока все, — сказал мужик, — там посмотрим.
Официант ушел.
— Мне кофейку! — запоздало крикнул ему вслед Родионов.
Официант, не оборачиваясь, дернул плечом, давая знать, что заказ принят.
— Зря ты хлеб заказал, — укоризненно заметил мужик. — Они и так обязаны приносить.
— Ладно, — сказал парень. — Давай-ка лучше выпьем. Тебя как звать-то?
— Толян, — сказал мужик. — Знакомились уже.
— А меня — Женя. Запомни.
— Тогда за знакомство.
Подошел официант, поставил на стол графинчик с водкой.
— Выпьем свежака, — предложил Женя.
— Давай, — согласился Толян и убрал кепку со стола к себе на колени.
Налили водки из графинчика, выпили.
— Горькая, — сказал Женя.
— На то и водка.
— Вспомнил! — хлопнул вдруг Женя ладонью по столу. — Мне однажды в парке морду набили. Подошли трое. «Дай, — говорят, — чирик…» Я говорю: «Нету, ребята, бросьте вы…» А один говорит: «Ах ты гад, ты че меня ударил?» Я говорю: «Вы че, ребята, перепутали, в натуре…» А он мне в рыло — тык! Я бежать…
— Догнали?
— Йес. Натюрлих. В том-то и дело, — сказал Женя. — Догнали — и в подрыльник.
— Не надо было встревать, — сказал мужик рассудительно. — Шел бы себе мимо.
— Не повезло, — объяснил Женя. — Тут уж как повезет.
— Да-а, — сказал Толян и нахмурился. — Судьба, от судьбы не уйдешь. Мне однажды на свадьбе морду набили. В деревне. Я нарезался, дал в морду одному, а их шобла. Налетели человек пять, все рыло разбили. Пиджак разорвали. Польский. Клетчатый такой пиджак, не мялся. Я его за бутылку у друга взял.
— Пьяный был? — спросил Женя.
— Не понял?
— Ну на свадьбе пьяный был?
— Практически в отрубе, — признался Толян. — Сахаровки нарезался. Ее пьешь-пьешь, вроде трезвый, потом как ударит по мозгам. Трезвый вроде, а ничего не помнишь потом.
— Хорошая! — оценил Женя. — У меня бабка гонит. Действительно бьет по мозгам. Бегаешь, бегаешь полдня, а назавтра фиг что вспомнишь. Друзья потом расскажут — обхохочешься. Я украл у нее как-то три литра…
— А еще отлично гонят из буряков. — Толян достал из кармана круглое зеркальце, поглядел на ссадину, затем, поплевав в ладонь, пригладил волосы. — Мне один торгаш продал бутылку, я ее на автостанции разбил.
— Жалко, — посочувствовал Женя. — Это очень жалко.
— А, — Толян махнул рукой, — вмажем?
— Давай, — сказал Женя. — Только мне теперь в фужер налей.
Подошел официант с салатом из капусты и с граненым стаканом кофе для Родионова.
— Хорошо пошло, — сказал Женя. — Хорошая водка. Посольская.
— Я однажды нарезался этой «посольской»! — вздохнул То-лян. — А может, и не «посольской», кто его знает. Ноль семь бутылка.
— На свадьбе? — спросил Женя.
— Да нет. Что ты заладил — «на свадьбе, на свадьбе…» В компании одной.
— А-а, — сказал Женя. — Извиняюсь. Я не понял сразу.
— Года два назад в компанию попал. Как пошел кидать, развезло.
— А те что?
— Что, что?! — рассердился мужик. — Видишь, нос перебит. Они из зоны, оказывается, все.
— Я на зоне не был, — с сожалением сказал Женя. — У меня кореш на зоне сейчас, три года дали. Ни за что. Практически ни за что.
Подошел официант, поставил на стол тарелку с хлебом и новую бутылку.
— Что-то мне не нравится этот пень, — сказал Толян, пристально глядя в спину уходящего официанта. — Мутный.
— Скользкий, — согласился Женя.
— Дать бы ему в рог.
— Я бы лично ему в морду дал, — сказал Женя.
— Налей-ка, — сказал Толян, доливая водку в фужеры.
Выпили водки.
— Подозрительная водка какая-то, — сказал Женя. — Слабая какая-то.
— Разбавил, жмот, — догадался Толян. — Дать бы ему в рыло.
— Повяжут, — предупредил Женя. — У меня кореш начистил одному харю, три года дали. Практически ни за что. Тот в больничке повалялся, кость срослась, зубы вставил, теперь гуляет на воле с бабами. А кореш там парится, вот что обидно.
— Я ему в рыло дам, — упрямо повторил Толян. — А ты у него еще хлеб заказываешь. Сам должен был на цирлах принести.
— Три года.
— Ничего, я-то отсижу, выйду, но рыло ему точно набью сегодня. За козла ответит.
Родионов отпил один глоток кофе, поперхнулся и встал. Оба в упор поглядели на него.
— Ты куда? — спросил мужик и положил на стол кулаки. — Не договорили, кажется…
— Пойду блевану, — нашелся Пашка. — Скоро вернусь.
— Возвращайся, — сказал Женя. — Сумку оставь. Мы покараулим.
— Йес, — кивнул Родионов, набрасывая сумку на плечо. — Но проблем. Чао.
Вернувшись, Родионов поехал в редакцию, чтобы подать заявление об отпуске.
У него теперь оставалась последняя защита от мира. Его неоконченная повесть. Вечером того же дня расчистил стол, положил перед собой стопку чистой бумаги, задумался.
«Любовь моя! Любовь моя! — начал Родионов, снова задумался и еще раз написал: — Любовь моя!»
Так сидел довольно долго с перехваченным дыханием, с тупым лицом и писал, писал эти два слова. И скоро одна страница кончилась, начал другую, а потом незаметно для себя и третью. И все не мог остановиться, замолчать. «Любовь моя!» — выстраивалось в ровные красивые ряды, но ему казалось, что они еще недостаточно красивые и ровные, что в этом-то и заключается весь ужас и вся беда. Писал и писал, стараясь изо всех сил. На рассвете кончилась паста в шариковой ручке и он опомнился.
В первые дни после отъезда Ольги он довольно трудно входил в нормальный рабочий ритм, подолгу сидел за столом, вычерчивая завитушки и орнаменты, а когда приходил в себя, не мог вспомнить, о чем были его блуждающие думы. Единственно, что можно было сказать определенно, это то, что они были пусты и грустны.
И все-таки за этот месяц сделал больше, чем за весь предыдущий год. Правда, год этот был изъеден длинными перерывами, когда он не мог без отвращения глядеть на стол, на котором праздно пылилась пишущая машинка, а вся поверхность стола постепенно заполнялась посторонними вещами — книгами, чашками, монетами. Надолго застывал там одолженный у бабы Веры утюг, сломанный приемник, который приносила починить профессорша Подомарева, оставленная Юрой пустая пивная бутылка — словом, весь тот бытовой сор, что уже не умещался на подоконнике, переползал на стол, разрастался и постепенно теснил, заваливал собою заброшенные рукописи.
Но приходил срок, когда все это сметалось решительной рукой, и Родионов добросовестно отсиживал свои тихие ночные часы в почти бесплодных муках творчества. Марал бумагу случайными заметками, придумывал сценки и диалоги, но как-то все это не связывалось, не сцепливалось, а, наоборот, отталкивалось друг от друга, как две половинки магнита, соединяемого неправильно.
У него накопилось за этот год порядочно такого разрозненного материала, что-то брезжило, прорисовывалось смутно и неясно. Порой казалось, что труд его бесполезен, что все это никогда и никак не сможет сойтись в единое целое. И только в ту удивительную ночь, перед первой встречей его с Ольгой, все стронулось с мест, само собою стало двигаться, склеиваться, соединяться. И оказалось, что почти все, что он написал, набросал торопливой рукой, собрал от случая к случаю, вдруг пригодилось для дела. Щелкнули половинки разбитого магнита и сошлись точно и плотно, разлом к разлому.
Уже знал и испытал Родионов то впечатление, что остается после только что прочитанной хорошей книги, хотя она еще не была им написана. Она уже звучала в нем, и оставалась самая малость — перевести это звучание в простые буквы и слова.
Постепенно втянулся в работу и наконец перепечатал повесть набело. И, перечитывая ее, подивился тому, что все сцены, все случаи, взятые им из реальной жизни, подслушанные, подсмотренные, получились бледнее и слабее тех, что появились сами собою, ниоткуда, выдумались.
Он мало спал все эти дни своего отпуска, почти ничего не ел, кроме булки да молока, но и то машинально, между делом, понимая, что надо же человеку есть хотя бы пару раз в сутки. Принуждал себя ложиться спать не позже трех часов ночи, хотя спать ему совершенно не хотелось, и легко вставал в шесть утра, совершенно бодрый, с ясной головой, точно зная, что и как ему нужно делать сегодня. И ни на минуту не отпускала его тоска по Ольге, ничем не могла наполниться сосущая пустота под сердцем. И тогда он всерьез задумался над тем, что в основе всякого творчества лежит не опыт, не обилие впечатлений, а прежде всего чувство утраты.
И еще поразила его расточительная щедрость природы, которая разом дала ему столько душевных и нервных сил. Чем больше он их тратил и транжирил, тем обильнее питала его высокая и чистая энергия. Прежде на работе в редакции он невольно старался отмежеваться от чужих рукописей, поберечь себя, потому что по опыту знал, что большинство произведений неизвестно как, но высасывают у него силы. К вечеру бывал совершенно обессиленным и оглушенным, неосторожно начитавшись тяжелой и глинистой прозы, что копилась и копилась в отделе. Проза эта в массе своей была безнадежна и бездарна, а всякая бездарность имеет одно главное и определяющее свойство — ничего не отдавая, отнимать у людей, высасывать, душить и пить чужую жизнь.
Но теперь, когда отпуск закончился, Родионов, выйдя на работу, с головою погружался в каждую приходящую рукопись, не боясь за себя. И с удивлением обнаружил, что от этого сочувственного внимания чужие рукописи пытаются отвечать ему взаимностью. Так, может быть, хорошеет от знаков внимания некрасивая, нескладная женщина, и в ней появляются неожиданно грация, легкость и плавность движений. Теперь Родионов гораздо терпимее и сочувственней относился к своим посетителям, понимая, что в тяге к письму есть нечто, что превыше человека, болезненное, ущемленное, неизлечимое.
Родионов торопился закончить повесть к возвращению Ольги. Постепенно ему стала мешать одна практическая мысль — куда потом все это пристроить, где напечатать и как прозвучит его повесть на людях. И этот практический вопрос решился вдруг сам собою, на удивление просто. Старый знакомый, зайдя на минуту в редакцию, мимоходом поинтересовался, нет ли у них подходящей прозы для одного крепкого коммерческого издательства. Издают на отличной бумаге, с иллюстрациями, платят прилично.
— Как не быть? — сказал Родионов. — Есть одна отменная повесть о любви.
— Для массового читателя?
— Для самого массового! — заверил Родионов.
— Когда дашь? Надо быстро.
— В понедельник, — пообещал Родионов, хотя повесть лежала уже у него на столе, под рукой.
Она была закончена накануне, но он не мог так вот просто разлучиться с ней. Впереди были выходные дни. Родионову хотелось всласть напрощаться с родимым своим детищем.
«Повесть моя окончена», — прошептал про себя, когда приятель ушел, и что-то печальное послышалось ему в этих словах: «Повесть моя окончена…»
«Но не из-за этих же филологических тонкостей так смятенна моя душа», — подумал он.
Все мыслимые сроки давно вышли.
Прошла неделя, вторая, с того дня, когда она должна была вернуться, а она все не звонила и не звонила. И еще одна неделя…
Нужно было немедленно что-то делать, предпринимать какие-то обдуманные и целенаправленные шаги, потому что просто так сидеть и ждать, когда она наконец объявится, не было сил.
Прежде всего попытался окольными путями выведать у Кумбаровича адрес того самого треклятого «Театра раскрепощенного тела». Но, к его удивлению, Кумбарович растерянно развел руками:
— Что это еще за театр такой, Паша? В первый раз слышу.
— Да как же в первый раз? Мы же с тобой говорили о нем в буфете. Ты еще восторгался, что не просто, мол, голые девки, а творческий полет.
— Что-то такое помню смутно. Но, Паша, я же просто пошутил. Я исходил из названия. Игра, так сказать, воображения. Я ведь, Паша, шестнадцать лет женат. Сам понимаешь, что живу в основном за счет воображения. А название, конечно, зазывное, что-то есть в нем, — Кумбарович прищелкнул пальцами.
Продолжать разговор не имело смысла, и Родионов, не простившись, ринулся в самостоятельные поиски.
В городском отделе культуры никаких концов «театра» тоже не сыскалось.
— Вы знаете, теперь их столько расплодилось, что мы просто не в состоянии уследить. И потом, — востроносая энергичная заведующая на секунду задумалась. — Судя по названию, это, может быть, и не имеет к нам прямого отношения. Может быть, это просто какая-то фирма по организации досуга. Скажем так, для состоятельных господ. В таком случае вам вряд ли удастся что-либо выяснить, но… Постойте, куда же вы? — крикнула она вдогонку убегающему Родионову.
Весь вечер Пашка воевал с телефоном, прорываясь сквозь короткие частые гудки ко всевозможным справочным, платным и бесплатным, пытаясь как-нибудь выяснить адрес Ольги.
— Лет? Лет двадцать, может, двадцать два, — кричал в трубку, поражаясь тому, как мало знает он о своей Ольге. — Фамилию не знаю. Блондинка. Стройная. Золотоволосая. Зовут ее Ольга. Что?
— Молодой человек! Вы же не собаку ищете, — устало повторили ему. — Нам нужна фамилия, год рождения.
«Ирина! Она должна знать! — решил в конце концов Родионов, отчаявшись. — Они так смотрели друг на дружку!..» Этот слабый аргумент как-то очень быстро перерос в его сознании в абсолютную уверенность. Конечно, она должна знать! Ирина умна, очень умна. Конечно же, она знает!
Родионов с трудом дождался утра. Следовало бы, конечно, подумать, как и с какими словами, с каким лицом явится он к Ирине, но подобные мелочи меньше всего заботили его в данную минуту. В каком-то деревянном состоянии доехал до дачного поселка, свернул в переулок, еще раз свернул и скоро оказался перед знакомой калиткой. Она была заперта, Пашка, недолго думая, перемахнул через забор и сразу же увидел Ирину. Она стояла посередине садовой дорожки, и, должно быть, страшен был его вид, потому что Ирина поднесла ладони к приоткрывшемуся рту и стояла, не двигаясь, не отводя от него остановившегося взгляда.
— Ольга пропала! — не дойдя нескольких шагов до Ирины, хрипло объяснил Родионов.
— Ну… ну и что? — постепенно овладевая собой, отозвалась Ирина. — Как это пропала?
— Ирочка! — выдохнул Павел. — Она же не звонит уже столько времени. Все рассыпалось, развалилось. Не звонит.
Чуть заметная улыбка тронула губы Ирины.
— Вот как? — иронично переспросила она. — По-твоему, она пропала. Не звонит — значит, пропала. Это логично.
— Не звонит. Пропала, — сокрушенно сказал Родионов, останавливаясь перед ней. — Никаких следов. Что это у тебя за шрамы на руке?
— Она не пропадет, Паша, — ласково сказала Ирина. — Она не пропадет. А шрамы — так это, Паша, я вены резала. Была такая блажь. — Ирина спрятала руки за спину.
— А… Вены. Так-так. Где она? — шагнул Родионов к Ирине. — Адрес!
— Ты у меня спрашиваешь, миленький мой?
— Выхода нет! — нетерпеливо перебил Павел. — Адрес!
— Во-первых, никакого адреса я не знаю и знать не хочу. Во-вторых, отдышись, Паша, успокойся. Ну идем, я тебя чаем напою. Я ведь теперь замужем, милый мой. Но все равно идем! — она решительно взяла его под руку и повела на веранду.
— Ты. Замужем? — удивился Родионов, не вникая, впрочем, глубоко в смысл сказанного ею, но как-то сразу успокаиваясь и отходя сердцем. Многое упрощалось теперь в его отношениях с Ириной. — Поздравляю от всей души!
Родионов торопливыми судорожными глотками стал хлебать горячий чай. Ирина села напротив и глядела на него. Родионов поперхнулся и закашлялся. Слезы выступили на его глазах.
— Не связывайся с ней, Паша, — серьезно и грустно сказала Ирина. — Хотя ты, конечно, меня не послушаешь. Папашка, как узнал, не стал тебя больше трогать. Знаешь, как он выразился, когда узнал? Прямо как в американском боевике. Сказал, что ты — покойник.
— Неужели? — вытирая ладонью слезы, отозвался Пашка. — С чего бы так?
— С того, Паша, что она сестра Филина. Вот с чего.
С растревоженным сердцем Родионов входил в свой двор. На крыльце сидели Юра со Степанычем, которые, завидев его, вдруг поднялись и скрылись в доме. Родионов направился на кухню.
— Говоришь, говоришь одно и то же, и никакого толку! — громко и раздраженно произнес Юра при его появлении и пнул ногою обглоданную кость, отчего та ударилась с биллиардным стуком о кафельную стену, отлетела и завертелась посередине кухни.
— Не ори на меня! — взвизгнула Стрепетова, распрямляясь и отбрасывая веник в угол.
— А я не ору! — заорал Батраков. — Я русским языком объясняю, чтобы не оставлять собаке на полу для тараканов еду и всякую дрянь.
Сбился, оттого еще больше рассвирепел и еще раз пнул кость. И снова она отскочила от стены и завертелась на прежнем месте.
Вид вышедшего из себя противника, как ни странно, подействовал на Стрепетову умиротворяюще. Она подобрала веник, уперла руки в бока.
— Ну-ну, дальше что? — подчеркнуто спокойно сказала она. — Зарежем человека из-за тараканов?
— Что есть таракан? — опустившись на табурет, произнес Юра угасшим голосом.
— Юра, случилось что-нибудь? — спросил Родионов. — От Ольги что-нибудь?
— Ольга погибла, — тускло ответил Батраков, не взглянув на Пашку. — Звонили сейчас. По всем телефонам звонили, которые в ее книжке нашли. На машине разбилась.
Наступила тяжкая тишина, только Стрепетова терла и терла тарелки в раковине. Потом выключила воду и промокнула руки об фартук.
Родионов, покачиваясь, побрел к себе. Знакомое чувство того, что он все это предвидел, что именно этого и ожидал, овладело им. Ему показалось, что он понял смысл этих страшных слов еще до того, как Юра их произнес. И уже заранее все его существо сопротивлялось и кричало: «Нет! Такого не может быть! Это ошибка, чего-то недопоняли, испорченный телефон…» Но он знал, что это чистая правда, что таких ошибок не бывает, и все-таки сопротивлялся изо всех сил, отталкивал эту правду беззащитными ладонями, не впускал ее в себя. А она вломилась, сметая все преграды, не обращая внимания на все его наивные ухищрения.
Батраков на всякий случай шел за ним следом. Родионов остановился у телефона и с ненавистью поглядел на аппарат.
— Кто сказал? — отрывисто и глухо спросил он.
— Все уже знают, — неопределенно двинул рукою Юрка и бросился подхватывать Павла, который качнулся к стене и стал сползать по ней на пол.
Потом пил холодную воду из стакана. Юрка держал стакан у его рта, а Пашка, сделав несколько глотков, отстранился и сказал:
— А точно замечено, Юра. Банально, а ведь точно.
— Что замечено? — не понял Батраков.
— А вот что зубы стучат об стакан. Вот, гляди.
Он снова начал пить, показывая Юрке, как стучат зубы по стеклу.
— Все, пойду, Юра, — сказал Родионов, поднимаясь с корточек.
Вошел в свою комнату, ударился лодыжкой о косяк, вскрикнул и поморщился от боли, но не понял, откуда она взялась и почему ему так плохо. Затем, когда острая боль утихла, присел на край дивана и так просидел до самой ночи, тупо глядя в одну точку на полу, в которой открылся ему целый мир. Заглянула в комнату Наденька, впустила Лиса, что-то говорила, но он ничего не слышал, только на все слова ее отрицательно качал головой, и она снова убежала по своим детским делам. Ночью Родионов повалился на бок и незаметно заснул, не догадавшись поднять на диван ноги. Так и спал по-вокзальному до самого утра.
Утром поднялся и пошел к Батракову. Открыл дверь не постучавшись. Тот курил, лежа в углу на жестком тюфяке, и стряхивал пепел себе на грудь. Юра прищурился, узнал его и кивнул головой, указывая на стул.
— Кто тебе сказал? — спросил Родионов, вяло опускаясь на стул. — Ты сам трубку брал?
— Не помню уже, — Юра задумался. — По-моему, Степаныч. Или Любка.
Родионов поднялся и отправился к Любке.
— Любаша, откуда ты узнала?
— Все говорят. Степаныч и Кузьма Захарьевич. Вера Егоровна.
Родионов повернулся и пошел по коридору. В нем нарастало какое-то безумное чудовищное подозрение. И оно еще больше укрепилось, когда и Степаныч не смог сказать ему ничего определенного.
— Тут, Паш, как повезет. Как уж повезет, — вздохнул тот. — Меня вот, Паш, в Казахстане бульдозером переехало. «Катерпиллер» американский, полторы тысячи тонн весу…
Родионов махнул рукой и вышел.
Кузьма Захарьевич сходу принялся утешать его.
— Вы успокойтесь, Павел. Переведите дух. Баба Вера, по-моему, а вообще, все говорили, что она попала под машину. Иномарка какая-то. Они теперь носятся. Пьяный был, наверно, подлюга.
Родионов уже стучался к Вере Егоровне. И тут повторилось то же самое, никаких концов не отыскивалось. Обошел все комнаты, и жильцы все, как один, кивали друг на друга. Круг замкнулся.
— Юра! — крикнул Родионов с порога, врываясь в комнату. — Это все чудовищно! Концов нет. Все твердят, что погибла, но никто не может мне сказать, откуда это им известно. Что-то тут есть, я не верю. Так не бывает. Зачем она притворилась мертвой царевной? Да, она притворилась мертвой царевной. Она хотела меня спасти, я знаю.
— Паша, не терзай себе душу, — поднимаясь с тюфяка, проговорил Юрка. — Так не шутят. Не придумали же мы это. Будь мужиком. Выпей вон водки, — ткнул пальцем в направлении стола, на котором стояла недопитая бутылка.
— Я всех опросил, — твердо сказал Пашка. — Кто-то же должен быть первоисточником. А тут никто вспомнить не может. Тут дьявольское что-то.
— Паша, — Батраков налил полстакана водки и выпил одним духом. Отдышался. — Вот что, Паша. Вот что… Неважно, откуда эта информация, но все это правда. Так что перестань дергаться понапрасну. Забудь.
И Родионов поверил. Но не до конца.
Он перетащил в свою комнату телефон. Долго выяснял номера моргов, а затем принялся дозваниваться.
«Да, была похожая, в синей кофте, шатенка, лет тридцать… А еще есть другая, пятьдесят лет, седая, в плаще…» Когда спросил, есть ли, была ли лет двадцати, золотоволосая, предположительно, в белом платье, ответили приветливо: «Естественно, есть у нас и в белом. Одна с ножевым ранением, другая с огнестрельными. Но, к сожалению, обе брюнетки».
И когда он, поражаясь тому, что способен на иронию, спросил злобно и язвительно, есть ли у них там мужчина мефистофельского обличия, бледный, со шрамом через всю щеку, при галстуке — ответили тем же вежливым терпеливым голосом: «Да. Есть». — «Один?» — совсем уж глупо брякнул Пашка. «Один старый, двухнедельный. Брюнет. Другой третьего дня поступил, с сединой на висках. Еще есть двое, близнецы, у обоих шрамы, но без галстуков. Смотреть надо…» — «Что, и все эти люди умерли насильственной смертью?» — поразился Родионов. «Абсолютно! — уверил голос и прибавил странное разъяснение: — Мегаполис…» — «Страшное время», — вздохнул Пашка. «Ужасающее!» — радостно подтвердил голос из морга.
Вот и все. Почему это произошло именно с ней? Неужели она всех виновней?
Сколько смерти в мире, сколько смерти!
Не больше, чем жизни, Паша. Не больше, чем жизни…
Как это часто случается, когда все чувства и мысли сосредоточены на близком человеке, особенно если человек этот недавно умер, — то и дело в ропоте и шуме окружающего мира вдруг явственно и внятно слышится слово, произнесенное милым грустным голосом, а в ровном и однообразном колыхании уличной толпы взгляд неожиданно выхватывает знакомую ускользающую походку.
«Она!» — и Пашка бросался со всех ног следом, натыкаясь на встречных людей, обегал неторопливую, замешкавшуюся у витрины тележку, прорывался к заветному перекрестку и окликал уходящий белый плащ. На него оглядывалось чужое носатое лицо, равнодушная пародия.
Сердце его взволнованно и сильно стучало, он шел обратно, с трудом припоминая, зачем это он выходил сегодня из дома и куда хотел идти. И никак не мог вспомнить.
Он видел Ольгу несколько раз.
Особенно поразил его один случай, когда, пережидая красный свет светофора, увидел в окне медленно проплывающего мимо троллейбуса — ее лицо. Правда, налет уличной сырой пыли на стекле, рябь отразившихся веток и суета теней помешали толком разглядеть ее лицо. К тому же девушка, мельком взглянув на него, отодвинулась в смутную глубину салона и отвернулась. Пашка пробежал несколько спотыкающихся шагов вслед за быстро ускользающим от него троллейбусом, ударился плечом о фонарный столб и не стал продолжать напрасной погони. Но долго еще стоял он, потирая ушибленное плечо, невидящими остановившимися глазами взирая на текущий по улице мир, на громадные непонятные дома, зачем-то поставленные на той стороне дороги. «Зачем, зачем? — мысленно повторял Пашка. — Зачем?» И тут же новый вопрос выплыл, такой же бессмысленный и непонятный: «А что зачем? Что? Что зачем?»
А потом жизнь полностью налаживалась, как будто в ней ничего и не ломалось. Пашка шел в булочную, твердо зная, зачем туда идет. Купить половинку черного и батон, вот зачем. Все было уже совершенно нормально. Привычная и устойчивая реальность навсегда вернулась и прочно обосновалась вокруг. Пашка, возвращаясь с хлебом и думая о ней, услышал совсем близко, над ухом:
— Паша…
И, конечно, никого не было ни рядом, ни за спиной. Ни единого прохожего, только в дальнем конце переулка кто-то ловил такси. И Родионов укоризненно и ласково сказал в эту живую пустоту:
— Ольга, перестань шутить со мной. Выходи давай! — и испугался своему спокойному безумию.
И все-таки теперь, когда она погибла так неожиданно, нелепо, дико, Пашке стало как будто даже легче дышать и жить. Это было непохоже на прежние, пережитые Родионовым кончины знакомых и близких ему людей, когда смерть уносила их куда-то в неприступные, страшно далекие места. Уносила в дальние небеса или опускала в бездонные мраки, пролагала непроходимые пространства между этой жизнью и той — таинственной, запредельной.
Теперь все было совершенно по-другому. Ольга как бы вышла в соседнюю комнату. Даже не так — она была тут, на расстоянии дыхания. Между ней и Пашкой пространства-то было в толщину бумажного листа, она просто на один миг опережала его во времени. Он шел за нею, отставая всего лишь на малую долю секунды. Еще не остыло пространство, где она только что дышала, еще шевелились облетевшие ветки сирени, случайно задетые ее движением, еще стоял в воздухе легкий скрип песка под ее стопой.
Это было мучительно и сладко, ощущать ее рядом, почти вплотную к себе. Все время чувствовать ее присутствие, ожидать нечаянного столкновения: стоит ей чуть замешкаться, заглядеться на что-нибудь, споткнуться — и тогда точно натолкнется на нее. Он чувствовал иногда ее внимательный, ласковый и чуть насмешливый взгляд оттуда, из того чудесного мира, где она теперь. Она приготовит все к его приходу.
Она подождет, ей ждать легко, не то что ему в этой косной трудной жизни, где стоит гвалт, толкотня, чад, где люди бьют друг друга, отнимая, выхватывая из рук ближнего какую-нибудь приглянувшуюся дрянь, радуются тяжелой радостью над этой никчемной горстью праха, трясутся над ней, боясь, что теперь и у них ее отнимут.
Родионов шел, жалея глупых людей, жалея самодовольного бритого бизнесмена, выбиравшегося из красной машины и спешащего открыть дверцу, чтобы выпустить свою шикарную кралю. Что их ждет? Пошлый ресторан, рюмочки-вилочки, пустой разговор, затем ночное сопение…
Краля в белом платье протянула своему избраннику холеную руку и легко выскользнула из машины, оглянулась.
— Ольга! — дико закричал Родионов и кинулся к ней.
Они оба — и Ольга, и эта бритая сволочь, — вздрогнув, одновременно вскинули головы.
— Ольга, — протягивая руки, молил Пашка, больше всего на свете боясь того, что волшебное видение исчезнет.
Наперерез Родионову, отделившись от стены, устремились темные верзилы.
— Ольга! — подбегая, еще раз выдохнул Родионов. — Зачем же так?
Кто-то жестко схватил его сзади за руки, больно сжал локти. Родионов досадливо двинул плечами, пытаясь сбросить с себя оковы, но его держали крепко, тащили назад. Бритая сволочь повелительно кивнула кому-то головой, подцепила Ольгу за руку, и она покорно пошла рядом, не оглядываясь.
— Стой! — крикнул Павел и рванулся вслед за ней. Но его оттаскивали, подсаживая железными кулаками под бока:
— Ступай, мужик! Да-вай, голодранец…
— Ах ты, сволочь! — обратил наконец внимание Пашка на тащившего его здоровяка. — Получи, зверюга!
Изо всей своей дилетантской природной силы, согнувшись в коленях и резко распрямившись, врезал обидчику головой снизу вверх в сытое тупое рыло. По-видимому, удар случайно пришелся в нужную точку, потому что верзила охнул и ноги его подогнулись, он стал оседать на землю. Но этого, к сожалению, Пашка увидеть не успел.
Очнулся Родионов от сырости и холода. Пока лежал на земле без сознания, какой-то безвестный злодей снял с него куртку и часы. Тою же проворной рукой были вывернуты карманы штанов. Все это Родионов отметил почти равнодушно, без всякого огорчения и рассуждения.
Ныла онемевшая челюсть. Вообще было больно двинуться, но Пашка, встав сперва на четвереньки, а потом поднявшись на корточки, огляделся вокруг. Место было укромное, отгороженное со всех сторон унылым кустарником. Где-то совсем неподалеку ревела автомобильная улица. В трех шагах от Родионова бездомная большая собака грызла кость, очень похожую на человечью. Несколько ворон расхаживали подле собаки, и она время от времени отрывала голову от страшной своей добычи, недобро, молча скалилась.
Серые многоэтажные дома высились в отдалении. Вероятно, было около семи часов вечера, когда люди возвращаются с работы, поскольку освещены были по большей части только уютные желтые окна семейных кухонь. Легкие сумерки уже опускались на город, смягчая резкие линии углов зданий, искажая расстояния. Холодная пелена сырой мглы, висевшая в воздухе, заставила Пашку поежиться и подняться в полный рост. Он мелко дрожал, как будто из него выходил хмель. Душа сжалась под ложечкой, тоскуя в неуютном разбитом теле.
Родионов, еще раз с опаской покосившись на собаку, продрался сквозь мокрые кусты, побрел, пошатываясь, куда глаза глядят, мимо освещенных витрин. Иногда останавливался на минуту, хватаясь за шершавые стволы одиноких тополей, расставленных вдоль улицы. «Хорошо еще, последнюю рубаху не сняли», — с благодарностью подумал о неведомых грабителях, застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротник. Прохожих было немного, но скоро их быстрые косые взгляды стали донимать Пашку, и он свернул в глухой проулок. В конце его виднелось что-то похожее на кованые кладбищенские ворота. Подойдя поближе, понял, что не ошибся, и вошел в темную аллею. Без всякой цели двинулся дальше, стремясь укрыться, уединиться. Пошел между оградами, выхватывая взглядом надписи на памятниках, вздрогнул и остановился. «Рой Карл Генрихович», — прочел на черном камне.
Вечером того же дня, вернувшись домой, Родионов почувствовал странное опьянение и слабость в ногах. Прилег на минуту, набросив на себя старый тулуп, а проснулся глубокой ночью весь в поту и с температурой.
Провалялся три дня. Соседи по очереди носили ему еду и чай, задерживаясь ненадолго, сообщая ему последние квартирные новости.
На четвертый день Родионов проснулся в сумерках, вернее, так ему показалось, потому что дни стояли темные, ветреные и стылые. Люди быстро и легко привыкли к переменам, произошедшим на их глазах.
Еще неделю назад щедро светило солнце, редкие белые облака медленно плыли по синему небу, сухое золото кленов осыпалось в парках. Но тянуло уже и ледяными сквознячками.
Касым, выходя ранним утром со своею метлою, экономил здоровье и поддевал под пиджак овчинную душегрейку, сшитую ему Василием Фомичом из невостребованных обрезков. Каждый день сметал сухую пыль с асфальтовой дорожки, но наутро она снова откуда-то наползала, и опять, напевая какую-то древнюю степную песню без слов, Касым боролся с этой пылью, всякий раз увлекаясь и далеко заходя за пределы своего участка. Он не мог оставить неметеной другую половину дорожки и всегда доходил до самого угла кирпичного дома, оглядывался на свою работу и медленно возвращался вспять, ступая по самому краешку, словно боялся наследить и испортить свой труд.
Вслед ему презрительно глядел и сплевывал окурок на только что выметенную дорожку сизый человек. То был другой дворник, на чью территорию заступал Касым, непрофессионал, временщик, работу свою ненавидел, а потому ненавидел заодно и самого Касыма.
Потом погода переменилась в одну ночь, без всяких предварительных примет и знаков, без приготовлений, без красного заката, без барашков небе. Старый барометр, который висел в кухне над столом, не дрогнул и продолжал показывать привычное «ясно». Он, впрочем, всегда запаздывал со своими показаниями дня на три и долго еще врал о том, что на дворе «ясно», хотя бы там несколько суток шел проливной дождь и ветер валил деревья. За эту стабильность его ценил полковник, любивший и в людях цельность, твердость и постоянство.
Ровно в полночь зашумел густой, ровный дождь, лил до самого утра, и проснувшиеся жильцы увидели вокруг себя совсем иной мир, иную среду обитания. Защелкали замки чемоданов, извлекались из них осенние плащи, зонтики. Выставлялись у дверей резиновые сапоги. Дождь обещал быть затяжным. После такого дождя природа окончательно прощается с летом. В воздухе висела ледяная морось, скучная днем, но веселеющая по вечерам, когда она начинала радужно играть вокруг фонарей. Всякая машина превратилась в поливалку, проезжала по переулку медленно, раскидывая по сторонам два водяных веера.
А тут еще в доме прорвало в двух местах трубы, и жильцы целую ночь не спали, возились с тазами и ведрами, стелили у дверей своих комнат всякое тряпье. Трубы лопнули в коридоре, на нейтральной территории, но, пока Юрка Батраков с полковником устраняли течь, успело нахлестать довольно.
Родионов зажег настольную лампу, закутался в одеяло. Он вдруг заметил, что дождь прекратился, отшумел и теперь только редкие крупные капли, срываясь с ветвей, бьют в жестяной подоконник. В окно видна была пустынная холодная улица. Настольная лампа уютно освещала угол. Неясные воспоминания и жалость о чем-то несбывшемся охватили его душу. В этот час пришло к нему окончательное знание о том, что жизнь его, в общем-то, прожита и молодость его прошла. И никаких впереди перспектив и благоприятных перемен.
Голова его кружилась, и бил озноб. Он никак не мог согреться. Вздохнув, встал, отправился к полковнику.
— Кузьма Захарьевич, дайте мне ключи от старухиной дачи, поеду вещи свои зимние заберу.
Родионов вышел на станции Барыбино. Народу из вагона выгрузилось немного: какая-то тетка с неуклюжей тележкой, два подростка, мужик с рюкзаком. Электричка, свистнув, улетела в серую даль.
На платформе стоял железнодорожный служащий в фуражке и синей казенной шинели с золотыми пуговицами, равнодушно позевывал и почесывал щеку.
«Тоже человек, — с какой-то болезненной острой нежностью подумал о нем Павел. — Сейчас сдаст смену, попьет чайку в своей сторожке, в теплом своем насиженном закутке, скажет сторожихе: «Ну ладно, Семеновна, пойду до вторника!» — и с чистой совестью потопает домой, к своим кроликам и курам. А дома встретит его жена, окликнет, приподняв голову с подушки: «Ты, что ли, Петрович?» — «Я, я…» — ворчливым голосом отзовется Петрович. «Шанежек поешь. Я вчера шанежек напекла…» А Петрович станет скидывать с плеч свою шинель, думать: «Ох-хо-хо-о…»«
Родионов с первого взгляда, по первому общему впечатлению заключил, что Петрович этот наверняка домосед и однолюб, на дороге работает лет сорок, то есть всю свою жизнь, и никуда не сдвинется отсюда. Он еще раз оглядел железнодорожника с ног до головы, порадовался за русскую провинцию, за ее благословенное постоянство, за косность уклада жизни, за устойчивость и здоровое недоверие ко всякого рода переменам.
Подходя к одноэтажному зданию автостанции, не удержался и еще раз оглянулся на понравившегося ему человека, который по-прежнему позевывал и почесывал щеку. «А на день рождения дарят друг другу вещи крепкие, полезные и нужные в хозяйстве. Зимние ботинки, мясорубку, чайник со свистком… А на юбилеи — графинчик и шесть рюмочек вокруг него. Поставят в сервант за стекло и никогда не тронут с места. Славные люди».
Несколько человек топталось у кассы, Родионов пристроился в конце очереди.
Между тем железнодорожник в фуражке и шинели с золотыми пуговицами, и в самом деле оказавшийся Петровичем, пошел в свою будку, где действительно сидела уже его сменщица, только не Семеновна, а просто Зинка, и разогревала электрический чайник. Петрович долил в кружку со старой заваркой немного воды из чайника, но, подумав, отставил кружку в сторону.
— Не понравился мне сейчас один, Зинка, — насупив косматые седые брови, сказал он. — Сильно не понравился. Сошел с поезда, а сам без вещей. И поглядел так злобно, внимательно, у меня прямо меж лопаток засвербело. Столичная штучка. На автостанцию пошел. Пойти последить, куда он сядет, вот что.
— Теперь многие ездят, — отозвалась Зинка. — Что за люди, откуда? Бог их разберет. Обходчик Комаров сказал, что Джубайза какого-то нынче застрелили на дачах. Видать, важная птица. Милиция посты кругом выставила, на всех дорогах.
— Ох, злой! — повторил Петрович. — Нехороший. И без вещей. Никаких то есть при нем нет вещей. Воротник поднял и пошел на автостанцию. Все-таки погляжу я за ним.
Павел на даче старухи задерживаться не планировал. В три минуты уложив зимние вещи в брезентовую, оставленную тут еще весной сумку, Родионов хотел было сразу же двинуться обратно, но какое-то оцепенение снова овладело им. Постоял у окошка, глядя на облетевшую старую яблоню, затем присел на суконное оделяло. Не заметил, как лег и задремал. Проснулся поздним вечером, протопил печку. Глядел в огонь. Думал. В жизни своей дальнейшей не находил особенного смысла. Смысл жизни был там — за пределом земного существования. О том же говорят и вера, и святые книги. Здесь человек лишь свободно выбирает свою будущую участь. Вариантов всего два — вечное блаженство или вечная мука. Причем степень и того и другого совершенно не представимая для человеческого воображения. Самая легкая адская мука превышает самую тяжкую земную. И — одна капля рая, попади она в ад, тотчас превратила бы весь этот ад со всеми его страшными и ужасающими муками в такой же рай. Одна только капля этого блаженства. Понятно, что земной человек не может по природе своей вынести это блаженство, погибнет, не хватит никаких сил. Ибо для радости тоже нужны силы не меньшие, чем для перенесения испытаний. Там, куда уйдет душа, совсем иные условия существования, иная среда обитания.
Он глядел в глубину печи на догорающее пламя, где на глазах возникал удивительный и прекрасный мир из рдеющих углей, выстраивались влекущие и загадочные арки и гроты. Там было ярко и празднично. Но поди сунь туда руку, в этот волшебный и привлекательный мир, в светлую стихию голубоватых языков пламени и багряных светозарных угольев. Так что, подумалось ему, может быть, и ада самого по себе нет, и Бог не выстраивал этакого концлагеря для грешников, ибо Он никого не хочет наказывать, просто человек неподготовленный, неочищенный, плотской, со страстями, попадая в тот загробный мир, попадает именно в такое вот светлое пламя.
Пламя, в котором святой человек, подготовивший душу, чувствует себя как дома.
Вот и весь ад.
Утром, не дожидаясь автобуса, пошел к станции.
Не успел прошагать и километра, как сзади послышался шум мотора, громкая разбитная музыка и черный джип, весь заляпанный грязью и глиной, резко затормозил рядом с ним.
— На станцию? — распахнув дверь и высунувшись из салона, весело крикнул круглолицый хмельной парень. — Садись, кореш! Вдвоем веселей!
Родионов кивнул и стал вытирать ботинки.
— Да брось ты! — снова крикнул парень. — Дерьма-то жалеть! Садись!
Павел влез на переднее сиденье. Джип резко рванул с места, опасно вильнул на скользкой дороге, выпрямился и стрелой помчался вперед. Ревела разудалая музыка, водитель, не жалея, бросал свой джип в самую середину мутных луж, брызги и комья грязи далеко разлетались по сторонам.
Шарахнулся в сторону велосипедист в плаще и шляпе, похожий на сельского учителя, не удержался и рухнул в обочину. Павел оглянулся посмотреть, как он там, но напрасно — пропал уже из виду незадачливый учитель, а впереди надвигался колесный трактор кузовом вперед, и прямо ему в лоб мчался отчаянный водитель.
Павел зажмурил глаза, ожидая неминуемого столкновения, но не выдержал и робкий тракторист, вильнул туда же, в обочину.
Родионов поглядел на водителя джипа, тот тоже глянул на Павла, засмеялся, подмигнул весело и отчаянно: знай, мол, наших! Глаза его блестели нехорошей хмельной отвагой. «Новый русский гуляет, — определил Родионов. — Душа воли требует».
— Хочешь поощущать? — крикнул веселый водитель и, не дожидаясь ответа, открыл бардачок, вытащил револьвер и сунул Павлу в руки. — Не нажимай только.
Павел взвесил вороненую сталь. Оружие было неожиданно тяжелым, налитым какой-то успокаивающей подлинной силой. «Вот он, настоящий ствол, — с уважением подумал Павел и положил револьвер обратно в бардачок. — Вдруг подарит? — мелькнула мысль. — Что ему стоит?» Он покосился на водителя, но тот молчал и сосредоточенно глядел на дорогу.
Две девушки шлепали по грязи.
— Берем? — крикнул Павлу водитель и, не дожидаясь ответа, надавил на тормоза.
Девицы уселись на заднем сиденье, что-то попытались сказать, но парень снова врубил музыку на полную мощность и снова резко рванул с места.
Впереди показался милицейский уазик, притормозил, и выскочили оттуда два милиционера, замахали отчаянно полосатыми палками. Не обращая на них никакого внимания, водитель джипа прибавил ходу, машина, подскочив на колдобине, взмыла над землей, пронеслась черной птицей мимо милиции, снова ударилась о землю, снова обернулась джипом, и далеко-далеко позади остались растерянные стражи порядка.
Несколько раз Родионов порывался знаками и жестами урезонить лихача, но в конце концов подумал, что отвлекать его хотя бы и на секунду от руля и дороги слишком опасно, а потому, оглянувшись на бледных, вжавшихся в сидение девиц, тоже вжался поглубже в кресло и предал себя в волю Божью.
При въезде в поселок парень сбросил скорость, поехал медленнее, то и дело поглядывая в зеркальце заднего вида, а потом и вовсе остановил машину у какого-то длинного одноэтажного здания, похожего на овощехранилище. Был он теперь серьезен и сосредоточен.
— Вот что, — сказал Родионову, — ты, браток, посторожи машину, я мотор не выключаю. Я сейчас, мигом.
— Я дальше на электричке! Спасибо! — крикнул Павел ему в спину, но тот уже вбегал в подъезд дома.
— Придется подождать, — сказал Родионов, обращаясь к девицам. — Угнать могут. Машина дорогая.
Ревела по-прежнему музыка, и девицы его не слышали. Они сидели в полнейшей прострации, широко открыв остановившиеся глаза и слабо воспринимая окружающее. Павел склонился к приборному щитку, пытаясь определить источник этой дьявольской, подавляющей волю музыки. Долго перебирал кнопки, но никак не мог определить нужной, а когда, наконец, почти дотянулся до нее — почувствовал вдруг, как несколько сильных и цепких рук хищной стаей налетели на него и рванули, потянули вон из машины.
— Он! Точно он! — кричал над ним радостный взволнованный голос. — И куртка та же на нем. Я сразу смекнул. Вышел из вагона, воротник поднял, а вещичек и нет при нем. Он и есть убийца. Джубайза застрелил! Киллер!
Родионова, оглушенного ударом по голове, привел в сознание этот захлебывающий крик, и, отлепив голову от земли, он поглядел туда, откуда крик доносился.
Усатый старик в синей железнодорожной шинели и в синей фуражке опасливо отступил подальше и погрозил кулаком:
— Душегуб! Попался, голубчик! Бей его, ребята!
— Отставить! — сказал кто-то с другого боку голосом служебным и властным. — А ты лежи, гад! Морду в землю! Ноги!
И охнул Павел, когда властный этот голос перетянул его дубинкой поперек спины. Удар отчасти пришелся по локтям, поскольку руки его были скованы за спиной стальными наручниками.
Не так страшен был этот удар и эта боль, не они возмутили его душу и заставили вжаться щекой в холодную грязь — страшнее всего было острое чувство отчаяния, несправедливости и полнейшей беззащитности перед какой-то роковой, преследующей его силой. И ничем нельзя было одолеть и отвести от себя эту злобную, мстительную силу.
И какое-то деревянное отупение овладело всем его существом. Уже доставленный в какое-то полутемное сырое помещение, он вяло отвечал на вопросы, думая лишь о том, что рано или поздно это пройдет, рассосется само собой. Этот глупый железнодорожник что-то там напутал, обознался.
— Подпишите протокол предварительного дознания, — сухо сказал человек в капитанской форме.
Родионов принялся читать бумагу. Почерк дознавателя был аккуратен и разборчив, но суть документа никак не доходила до сознания Павла. Слишком отстраненные и сухие были слова. Звон стоял в его голове, и расплывались строки.
— Ладно, — сказал он, взглянув на усталого, отчасти и по его вине, человека. — Давайте перо.
Это был очень важный момент, чрезвычайно важный, но Родионов понял это гораздо позднее, когда дело завертелось по-настоящему, все безнадежнее втягивая его в свои бездушные цепкие колеса и шестеренки.
Выходило так, что человека взяли в машине, которая определялась как «средство совершения преступления». Две девицы из местных — Кокшенева Капитолина и Неретина Татьяна — в один голос заявили, что два бандита захватили их на дороге в качестве заложниц. Преступники, одному из которых удалось впоследствии скрыться, не реагировали на сигналы и предупредительные выстрелы группы захвата и продолжали движение в направлении поселка. Но самое безнадежное — следы отпечатков пальцев на револьвере.
Родионова, отняв у него часы, шнурки и ремень, поместили на ночь в каком-то заброшенном сарае, спихнув в промозглую и стылую яму. Пол был земляной, пахло навозом.
«Ничего себе райотдел, — вяло удивлялся Родионов, — сарай какой-то колхозный».
Утренний допрос вел уже майор.
«Это он меня дубинкой», — узнав голос, подумал Павел.
— Знаком ли вам Джубайз Магомед Исаакович?
— Не знаю такого.
— Напоминаю вам, что признание облегчает…
А потом Родионов и вовсе замолчал.
Еще через день у него была очная ставка.
— Не знаю, не видел его, — пытался спасти Родионова какой-то незнакомый Лева.
— Он! — валил такой же незнакомый Мишка. — Ты что, не помнишь, Лева, как он про Джубайза расспрашивал? Точно он!
— Ага! — радовался немилосердный майор.
На третий день приведенный на допрос Родионов поразился тому, как распухло его «дело». В нем было уже страниц сто, и на обложке синим карандашом начертан был номер.
Павла Родионова бил озноб, и приятно шумело в голове.
От него добивались сведений о напарнике.
— Молодой, веселый, — говорил Павел и улыбался, глядя поверх головы следователя. — А я по дороге шел.
— Откуда вы шли?
— Из Барыбино. С дачи.
— С какой дачи?
— Ну соседки моей дача. Она умерла. Клара Карловна Рой.
Он заметил, как вздрогнул сидящий напротив него человек, как споткнулось и застыло его перо.
— Товарищ капитан, зайдите на минутку! — крикнул он в дверь. А когда капитан вошел, продолжил сурово: — У нас есть сведения, что вы, кроме дачи, завладели еще кое-какой ее собственностью.
— Как же, — грустно усмехнулся Родионов. — Груда бриллиантов.
— Ну и… — следователи быстро переглянулись.
— Я их Филину отдал, — сказал Павел. — Филин сказал, что это подделка. А я не верю.
— Хорошо, — сказал майор, захлопывая папку с делом. — Стало быть, они у Филина. Проверим вашу версию. Подпишите вот эту бумагу. Это в интересах вашей же безопасности.
«Филин — сила! — подумал Павел. — По всей России один Филин…»
Его сотрясал сильнейший озноб, кровь била в виски, и мозг туманился. В каком-то полузабытье в одну минуту очутился он в помещении без окон. Потом лежал на жестких досках, вяло отвечал на вопросы склонившегося над ним человека. Больше всего ему хотелось, чтоб наконец все оставили его в покое.
— Надо звать скорую, — сказал из-за реки далекий незнакомый голос, а Павел Родионов плыл на лодке, лежа на копне сена, глядел в высокое синее небо, и душа его была абсолютно безмятежна, и не было в ней больше никакой скорби и тесноты.
Тихо зазвонил в салоне мобильный телефон. Филимонов, не снижая скорости, нащупал его и поднес к уху. Видимо, ему говорили о чем-то очень и очень серьезном, потому что Ольга, сидевшая рядом на пассажирском сиденье, взглянув на его переменившееся лицо, встревожилась.
— Ильюша, в чем дело? Что стряслось?
— Мой стрелок Джубайза замочил, — сказал Филин, сворачивая на проселочную дорогу. — Пал смертью мученика. Так и не выдал, сволочь, где вторая половина. Опера стрелка взяли, раскололи. Расставили пикеты. Две группы за нами. Прорвемся!
«Корвет», не приспособленный для осенних российских дорог, тотчас стал вязнуть в грязи. Филин дал заднюю, с трудом вырулил на обочину, выбрался на твердое покрытие. Вдалеке показался из-за холма милицейский УАЗ с проблесковыми огнями.
— Камни держи под рукой, — крикнул Филин. — Если что, выбросишь в окно.
Ольга вытащила из сумочки зеленый замшевый мешочек, положила на колени.
Расстояние между машинами постепенно и неуклонно уменьшалось. Вот обе они взлетели на подъем, уходя все дальше и дальше к горизонту. Милицейский УАЗ нырнул вниз и пропал из виду. Секунду виднелся на гребне шоссе красный «корвет», затем ушел в крутой поворот и канул в сером пространстве.
Мелкий дождик моросил с неприветливо нахмурившегося неба.
Первым свидетелем происшествия, вернее, самых свежих его последствий, оказался водитель из соседнего колхоза «Путь Ильича» Михаил Плешаков, появившийся здесь со своим ЗИЛом буквально через три минуты после столкновения.
Он выехал из мирного придорожного лесочка, все еще продолжая мысленно доругиваться со своей супругой, с которой расстался накануне, бухнув дверью и крикнув на прощание: «А чтоб ты сдохла!..» — на что услышал в ответ справедливое: «А чтоб и ты сдох!..» Страшные эти слова произнесены были, в общем-то, совсем без злобы, по крайней мере, со стороны Плешакова, а от одного только похмельного раздражения, а еще лучше сказать — просто по житейской привычке. Сказалось, да и позабылось тут же. А смерть-то, выходит, совсем неподалеку была, всего лишь в двух километрах от поссорившихся супругов, и, как знать, не отвлекись она в тот момент на Илью Артамоновича Филимонова, может быть, точно послушалась бы их слов и навестила бы либо супругу Михаила Плешакова, либо даже и его самого.
Плешаков открыл боковое стекло, и встречный сырой ветер, врывающийся в кабину, очень скоро развеял последние остатки его дурного расположения. Плешаков попробовал даже что-то насвистывать, хотя музыкального слуха был лишен напрочь. Однако, приметив издалека тяжелую фуру, боком застывшую на шоссе, и перед нею ярко-красную изуродованную иномарку, и завалившийся в сторонке уазик, замолчал, крепко сжал пересохшие губы и прибавил газку.
Надо ли говорить о том, что вид чужой неудачи приятно будоражит и веселит нервы посторонних случайных свидетелей.
Притормозив метрах в десяти от места происшествия, Плешаков, не заглушая мотора, спрыгнул на землю, оставив на всякий случай кабину открытой, и направился к растерянному водителю фуры, который сновал подле искореженного «корвета», касался ногтем то капота, то заклинившей двери и тотчас отдергивал руку, точно его било током. Оглядывался на расплющенный уазик, но не решался к нему подойти. Востроносый, с взъерошенной маленькой головкой, был похож на встревоженно скачущего воробья.
При приближении спокойного Плешакова обрадовался появлению живого человека, побежал навстречу и затараторил дрожащим голосом, без всяких предисловий:
— Они, главное, сволочи такие, в лоб мне! — при этих словах водитель ударил себя кулаком по лбу.
— В лоб, говоришь? — с сомнением произнес Плешаков, оглядываясь на пустынное в этот час шоссе.
— Я вправо, он вправо, — говоря это, водитель наклонил туловище вправо. — Я левей, он туда же, и-и… — Тут водитель забежал вперед, клюнул носом в грудь Плешакова и закрыл глаза.
Все эти наглядные объяснения, казалось, не произвели на Плешакова никакого впечатления, он молча отстранил собеседника и, пригнувшись, заглянул в салон иномарки. Холодок пробежал по его спине, когда увидел он лицо пострадавшего.
Но вовсе не кровавые порезы на лбу и на щеках так поразили Михаила Плешакова (положим, к крови-то он в последнее время пригляделся и привык) — страшнее всего в лице этом было выражение полного презрения к собственной смерти, которое в иных случаях означает точно такое же презрение и к жизни других людей. Плешаков, как человек бывалый, не чуравшийся тюрьмы, отлично в этом разбирался.
Из салона, навалившись щекой на баранку, глядела на него мертвая разбитая морда с двумя брезгливо застывшими складками у рта. Темные очки сбились набок, а поверх них мерцали круглые и незрячие совиные глаза. Мысок коротко стриженных серых волос вылезал на середину лба (именно так бывает у сов), а аккуратный крючковатый нос с острым кончиком придавал лицу покойника выражение хищное.
— В лоб, говорю, мне, — потормошил Плешакова водитель, и тот судорожно втянул ноздрями воздух, с трудом освободившись из-под гипноза мертвых глаз, наклонился еще ниже и перевел взгляд влево.
Рядом, на сидении для пассажира, с запрокинутой головою полулежала молодая женщина дивной красоты, губы ее были слегка приоткрыты, и странная горькая усмешка еще жила в уголках этих губ.
Плешаков протянул руку, крепко двумя пальцами схватил ее за шею, проверяя пульс.
— Н-да… — Плешаков передернул плечами и снял фуражку. — Крутой, видать, бандюга.
— Мести боюсь, вот что, — упавшим голосом произнес водитель фуры. — Смерть не страшна, а вот мести боюсь, — повторил он обреченно.
— Да, дело тухлое, — безжалостно согласился Плешаков. — Что везешь-то?
— «Наполеон». Коньяк. Будь он проклят! Не хотелось мне в этот рейс! Еще жена говорит…
— Знаем, что жена говорит, — перебил Плешаков и сплюнул сквозь зубы. — Напарник-то где твой?
— Спит, сволочь такая! Не добудишься. С утра нажрался.
Плешаков сосредоточенно нахмурился, стал шевелить губами, как будто перемножая что-то в уме, еще раз оглянулся по сторонам, затем надел на голову фуражку и хлопнул в ладоши.
— Ладно, волоки пару бутылок, есть одна мысль.
Водитель, с напряженным вниманием наблюдавший за его действиями, обрадовался непонятно отчего, глаза его блеснули робкой надеждой, и он послушно побежал за коньяком.
Михаил Плешаков сунул голову в салон сквозь разбитое лобовое стекло, движимый возникшей внезапно корыстной мыслью, нельзя ли чем-нибудь поживиться, поскольку мертвым все равно лишние вещи ни к чему. Заметил на коврике в ногах красотки зеленый замшевый мешочек, подхватил, сунул в карман пиджака. Попытался выдрать мурлыкающую магнитолу, но не успел — вернувшийся водитель фуры постучал бутылкой по его спине. Плешаков с досадой обернулся.
— Уже? Пойдем-ка на ментов глянем.
— Иди ты, я здесь постою пока.
Плешаков отправился к поверженному уазику, обошел его вокруг.
— Ах же ты елки-моталки! — крикнул он.
— Что там?! — не выдержал водитель фуры.
— Сам погляди! — идя ему навстречу, сказал Михаил Плешаков. — Давай свой коньяк. Надо стресс снять.
— Слушай, а какого рожна я должен тебе… — отступая, выдавил водитель фуры, но Плешаков, не дав тому закончить вопроса, сказал тоном решительным и деловым:
— Стой здесь. Ничего не трогай. Я мигом.
Выхватил коньяк, подлетел к своему ЗИЛу, забрался в кабину и дал задний ход. Через минуту, лихо развернувшись, ехал уже по своей проселочной дороге, удовлетворенно поглядывая на лежащие рядом с ним на сидении тяжелые пузатые бутылки и напевая бодрую мелодию без слов. На одно мгновение возникло перед ним печальное лицо дивной красоты, он запнулся, но тотчас, прибавляя газу, запел в полный голос, размышляя уже о том, что не мешало бы одну бутылочку припрятать на вечер или же, еще разумнее, выменять ее на две водки.
«А может, и на три, если удастся. На три, оно, конечно, было бы лучше», — думал Плешаков. В любом случае — удачный день. Во-первых, не пришлось ехать далеко, во-вторых, тяжеленький мешочек приятно оттягивал карман пиджака. Плешаков догадывался, что там, но пока боялся окончательно в это поверить.
Минут через двадцать к месту происшествия на шоссе прибыла машина ГАИ, и после необходимых в таких случаях формальностей и протоколов водителя фуры отпустили, не найдя за ним никакой вины. Напарника его, к сожалению, так и не добудились. Погибшие тела были извлечены и отправлены куда следует, а то, что осталось от «корвета» и УАЗа, увезла в неизвестном направлении грузовая платформа.
Вечером того же дня по всем московским программам уже передавалась новость. Дикторы сообщали о «загадочных обстоятельствах», при которых погиб один из влиятельнейших авторитетов преступного мира, известный даже и в высоких политических сферах, легендарный человек и выдающаяся в своем роде личность — Филимонов Илья Артамонович.
О белокурой женщине, бывшей с ним, не было сказано ни слова.
Люди, неожиданно потерявшие близкого человека, погибшего из-за какой-нибудь нелепой случайности, склонны снова и снова возвращаться к тем мелким событиям, которые происходили накануне. Ах, если бы он подольше поговорил по телефону, или опоздал на тот проклятый трамвай, или поехал на такси, а не в метро, или просто шагнул в сторону, тогда бы не случилось с ним то, что случилось… И неужели, неужели вся предыдущая жизнь была только цепью репетиций и приготовлений к этому роковому смертельному случаю? Да не может такого быть!
Может.
Более того, все, что происходит, а также все, что не происходит с каждым из нас, основано на несокрушимых закономерностях, и не бывает здесь никаких случайностей. В эту пропасть лучше не засматриваться, но нет сил удержаться от искушения.
Если задаться заведомо недостижимой целью — проследить и прощупать всю цепь причинно-следственных связей любого, даже самого ничтожного события, то мысль человеческая, в теории, неизбежно должна дойти до того исходного момента, когда был сотворен зримый мир. Другой же конец этой логической цепи, по той же теории, теряется в апокалиптическом огне.
Стало быть, нет на земле ничего ничтожного и маловажного, все пронизано и одухотворено неким высшим смыслом, постичь который ум не в состоянии, а потому оставим это ненужное занятие и с легким сердцем вернемся в реальный мир. Но и тут ждет нас недоумение: как только начинает мысль ощупывать этот самый реальный мир — он вдруг теряет осязаемую плотность, уходит меж пальцев, ускользает… Где та реальность, что была год назад, да что там год, — минуту назад!.. Да ведь ее уже нет нигде, была да сплыла, протянул руку и схватил — пустоту, призрак. Только память, только образ, только чувство…
Распалось время и пространство, и Родионов потерял свое место на земле. Он не мог бы сказать точно, где теперь находится и который теперь час. Два первые вопроса, которые приходят в голову…
Только видел, как бы со стороны, как его, Родионова, допрашивает в отдельном кабинетике улыбчивый следователь в белом халате, притворяясь добрым и обаятельным. И вообще, все здесь было лживым, ненастоящим, притворяющимся. Кроме разве что никелированного пыточного инструментария, поблескивающего в стеклянном шкафу за спиною у следователя.
— Фамилия.
— Родионов Павел Петрович. Литератор. Дубль два.
«Эх, зачем было про дубль два! — досадовал Павел, понимая, что проговорился, что нельзя, никак нельзя этого делать. — Но военной тайны не предам!» — твердо решил он и стиснул зубы, не в силах оторвать взгляда от инструмента для пыток, нарочно выставленного напоказ. Но не совсем напоказ, а только малой частью. Все остальное скрыто было там же, за белой занавесочкой. «О, они тонкие психологи!» — вынужден был признать он.
— Возраст.
— Двадцать семь.
Следователь задумался, глядя на Пашку чуть выпученными бараньими глазами, а затем сказал с укоризной:
— У вас фамилия крепкая — Родионов. Сильный род. А вот имечко подкачало. Такое слабое, вялое, вырожденческое имя — Павел. Паша.
— Не ваша забота, — огрызнулся Павел.
— Не наша забота, не наша забота, — задумчиво повторил следователь и, усыпив таким образом бдительность Родионова, стукнул изо всех сил кулаком по столу, вскочил с места и заорал, багровея от собственного крика: — А зачем старуху-то? А? Старуха-то здесь при чем?!
— Старуха-то здесь при чем? — отчаянно заорал и Павел прямо ему в глаза. — А при том, что никакая это вам не старуха! Это идея! А всякая идея питается кровью, да будет вам известно!..
— Да будет нам известно? Да! Будет нам известно, — твердо сказал следователь, опускаясь на место.
— Но это не я ее. Я не убивал. Она сама.
— Так-так. Сама, стало быть. Как унтер-офицерская вдова. Сама умерла, сама себя высекла. А это что?! — следователь выхватил из нагрудного кармана смятый листок, весь в бурых пятнах кошачьего помета, и показал издалека Павлу, опасаясь, как бы тот не выхватил из его пальцев вещдок и не съел. Бывали ведь и такие случаи в судебной практике.
— Ну и что? — усмехнулся Родионов. — Ну написано там «убить старуху». Это же литература, идея. Не я первый.
— Ага! — обрадовался следователь. — Вот мы и проговорились, дружище! Стало быть, литература, идея. А кто только что чистосердечно признался в том, что всякая идея… Впрочем, все, довольно. Других доказательств не требуется. Подлежите гибели. Я как глянул на вас, сразу, с первого взгляда определил — этот точно подлежит. Вы погибнете.
— И вы погибнете! — нашелся Родионов. — Весь мир подлежит гибели, и вы в том числе. Так что напрасно вы злорадствуете.
— Вот как? — поразился следователь и надолго задумался. — А знаете, в этом что-то есть, — наконец признал он. — Что-то определенно есть. Некая идея. Тьфу ты! — спохватился и ударил себя ладонью по лбу. — Что это я с вами тут разнежничался, у меня же для вас конкретное дело! Итак, вы обвиняетесь в убитии Рой Клары Карловны, с целью овладения реквизированными ею сокровищами. Вот официальное заключение. На основании неопровержимых улик.
— Ну и что же у вас там за улики? — иронично спросил Родионов. — И потом, что это за слово такое — «убитие»?
— Ага, начинаем снова вилять, к словам придираться! О, вы личность преступная, мы давно за вами следим. Во-первых, пьете…
— Пью, — признался Павел и вздохнул. — Пил, вернее. Больше не буду.
— Ну, положим, там вам и не дадут пить. Но к делу. Улики, к вашему сведению, следующие. Итак, я буду зачитывать, а вы говорите да или нет.
— Ну?
— Сломанная авторучка, некогда похищенная вами.
— Да, — опустил голову Павел.
— Прислонение к дверям.
— Что еще за «прислонение к дверям»? — не понял Родионов.
— В метро написано: «Не прислоняться».
— Да, — сказал Павел. — Прислонялся.
— Приветствую, — одобрил следователь. — Далее. Листок календаря за тринадцатого мая сего года, обнаруженный у вас в кармане.
— Да.
— Заявление Аблеева.
— Не знаю никакого заявления, — удивился Родионов. — Неужели и он против меня?
— Я просил вас только «да» или «нет», — строго сказал следователь. — Далее. Небрежительное отношение к работе.
— Да.
— У вас обнаружены краденые вами вещи, как то: разбитый термос, варежки, плащ, свитер, зубная щетка и прочее, прочее, прочее…
— Да, но они не краденые.
«Если собственность, принадлежащая юридическому лицу, обнаруживается у иного лица, это есть кража», — процитировал следователь. — Далее. Использование чужого стирального порошка в личных целях.
— Да.
— Отлично! Далее. Вот тут неясно. Пепел, серый пепел, найденный нами на вашей газовой плите. Это пока пропустим.
— Я могу объяснить, — тихо сказал Павел. — Это я сжег…
— Простительно, пропустим, — повторил следователь. — Это вопрос отдельный. Дело лепится! Х-хах-ха-а! Отлично! Вы имеете право на адвоката.
— Нет! — крикнул Павел, вскакивая с табуретки и дико озираясь. — Нет! Не нужно адвоката.
— Сидеть, негодяй! — отрезал следователь. — Сидеть. Вы здесь подсудимый, запомните это!
— Но за такие вещи, которые вы тут перечисляете, может судить только Страшный суд! — отчаянно выкрикнул Павел. — Это не преступления! Это грехи. У вас, может быть, грехов еще поболее.
— А почем вы знаете, какой у нас тут суд? — медленно и раздельно произнес следователь. — Вы уверены в своих ощущениях? То-то же.
Павел затосковал. Повисло тяжелое молчание. Минуты через три следователь его нарушил.
— Ну все. Официальная часть закончена. Хотите, я угадаю, о чем вы сейчас думаете? — проницательно глядя на Павла своими бараньими глазами, вкрадчиво и ласково проговорил он.
— Ну?
— Сейчас, в эту минуту, когда вы накануне гибели, более всего вам хочется… Прошу вас, сосредоточьтесь! Вы думаете: «А хорошо бы сейчас где-нибудь за городом хряпнуть рюмочку водочки в компании хорошеньких девиц». К примеру, Ириши и Ольгуши. А? Верно, дружище? Угадал?
— Мне хочется покоя, — тихо ответил Павел и закрыл глаза. — И не касайтесь дорогих для меня имен своими равнодушными устами.
— Покоя? — откуда-то издалека донесся голос следователя, и вслед за этим тот же голос исполнился тепла, заботы и участия и по-хозяйски властно распорядился: — Воспаление головного мозга. Полный покой. Режим строгий, постельный.
— Куды ево? — спросил кто-то посторонний и равнодушный.
— В шестую палату, — не задумываясь, приказал голос.
Пока Родионов Павел, выйдя из реальности, блуждал в загадочных виртуальных пространствах, в настоящей жизни происходило вот что. Было позднее утро. Полковник Сухорук, уставший после часовой пробежки в парке, пешком возвращался домой. Завернул за угол, взглянул на дом и приостановился. Затем побежал тяжелой рысью.
Во дворе стояли две пожарные машины, вокруг суетились люди, разматывая серые шланги, а из разбитого оконца общей кладовой на первом этаже, где спокон веку жильцы хранили старые газеты, сношенную обувь, тряпки, поломанные стулья и всякий прочий житейский хлам, — валил серый дым, и время от времени оттуда вымахивали бледные языки огня.
— Полковник! — радостно приветствовал его Юрка Батраков. — Вовремя ты поспел! А у нас, вишь, пожар, — пояснял торопливо и весело. — Это чернокнижник, его работа! Бегал все, предупреждал всех. У нас, кричит, пожар, спасайтесь!.. Я, главное, с похмелья, не пойму, в чем дело, а он крикнул и убежал наверх, к дантистам. Я окно выбил сдуру и сиганул прямо в майке. Хорошо, штанов по пьянке не снял, в штанах спал.
— Ты-то что веселишься? — рассеянно оглядываясь, укоризненно сказал полковник.
— Так пожар же, говорю, Кузьма Захарович! Вся Россия полыхает! Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет.
— Это ты хорошо сказал, — одобрил полковник. — Бор сожгли, а соловушек по гнезду плачет. Это хорошо.
Ударили струи брандспойтов, милиция стала отгонять любопытных. Толпа подалась ближе к улице. Галдели бестолково, бегали беспорядочно, собирались в кучки и рассыпались.
Кричал и Степаныч в толпе, возбужденно жестикулируя, цепляя пробегающих за рукава:
— У нас на целине фейерверк, чтоб мне провалиться! Сорок лет великого Октября! А тут Чумаков и высунься на собрании: выдать мне, говорит, сорок ведер солярки! Ох, отчаянный был мужик! Ближе, чем на триста метров, подойти не могли. Фейерверк! Вот то был пожар так пожар! Сорок лет великого Октября. Всем пожарам пожар. А это что? Тьфу…
Действительно, ничего серьезного не произошло, и возгорание было ликвидировано в пять минут. Сгорели только старые газеты, обуглились обои в темной кладовой да чуть подкоптилась обшивка над окном снаружи дома.
Пожарные оторвали несколько досок вагонки, вывернули зачем-то три листа жести на крыше, залили кладовую водой и утащили в суете статуэтку «Охотник с собакой» и бронзовый подсвечник из комнаты профессорши Подомаревой.
Вернувшись в дом и погалдев на кухне, жильцы успокоились и постепенно разбрелись по комнатам. И совершенно напрасно они успокоились. Очень скоро выяснилось, что последние события оказались намного страшнее, чем можно было предположить, и виною всему оказался — запах. Запах пожара и разора пополз по всем ближним кварталам, притягивая случайных прохожих, заставляя их делать крюка и заворачивать к обожженному дому.
Первые неприятности начались на другой же день, когда большинство жильцов неосмотрительно покинуло дом, отправившись в ЖЭК с коллективным заявлением о невозможности проживания в обгорелом строении, о скорейшем предоставлении всем отдельных квартир и тому подобном. Их успокоили, пообещали принять меры, но не ранее, чем через полгода, пока не достроится новый дом на окраине Москвы.
Но запах пожара, страшный, пробудивший атавистические инстинкты, расходился кругами и, кажется, достиг уже Садового кольца.
К их возвращению половина стены была уже зверски ободрана неизвестными злоумышленниками. А когда взбудораженные жильцы сунулись в кладовую, то долго молчали, глядя в земляную яму, — пол бесследно пропал.
Долго сидели на кухне, натащив туда стульев из комнат, судили и рядили о происшедшем. Пили общий чай. Решено было дежурить по очереди, просить, чтобы установлен был возле дома милицейский пост, потребовать от ЖЭКа срочного ремонта. Один только Макс Ундер молча сидел в дальнем углу, не принимая никакого участия в обсуждении общей беды, и, только когда все поднялись, чтобы разойтись по комнатам, тихо и страшно произнес:
— Не устоит дом.
— Что? Как? Что сказал? — послышались голоса.
— Что сказал, то сказал. Ненавижу вас! — И Макс Ундер, ссутулившись, глядя в пол, вышел из притихшей кухни.
— Его работа! — пояснил Юра, когда шаги стихли. — Да еще чернокнижник, тот тоже мог. У него вещей нет, книги одни, что ему пожар. Рукописи не горят.
— Но предупреждать же надо! — возмутилась Стрепетова. — Мы бы тоже вещи к родственникам увезли. Сгореть же могли вещи.
— А дантистам-то каково! — мстительно сказал Юра. — Вот где добра-то народного, один рояль чего стоит!
— Съехали твои дантисты! — перебила баба Вера. — Днем еще съехали, вон ее спроси, — кивнула она в сторону Подомаревой. — Те супостаты стены рушили, а эти свой живот спасали.
— Предатели! Их бы в военное время да у этой же стены! — бухнул Кузьма Захарьевич.
— Им что, дантистам этим, им квартиры на Чистых прудах обещаны, в самом центре, а нас всех в Матюги упрут, — напомнила баба Вера.
Что-то вдруг ударило в стену, послышался треск отдираемой вагонки, глухие воровские голоса.
— К бою! — приказал полковник и схватил с плиты сковородку. Все быстро разобрали оружие и цепочкой вслед за Кузьмой Захарьевичем Сухоруком двинулись наружу. В руках у Степаныча почему-то оказался веник, который в уличных сумерках гляделся громадной неясной алебардой. Юра нес чугунные гантели магнитогорского литья.
На улице полковник знаками приказал войску разделиться. Основная сила двинулась вдоль стены, человек пять пошли в обход, возглавляемые Стрепетовой.
— В случае чего орите что есть мочи, — напутствовал полковник.
— И ты, старуха, иди с ними, — велел Степаныч Подомаревой. — В бою всякий клок дорог. А я тут с крыльца корректировать буду.
Что-то тяжко обрушилось в стане врагов, там глухо заматерились. Полковник кинулся вперед, за ним, натыкаясь и хоронясь в темноте друг за друга, двинулось все ополчение.
В сыром тумане светились далекие фонари, желтели окна соседнего кирпичного дома, дребезжал мирный трамвай, заворачивая за угол. Вся великая страна дремала у телевизоров.
Громадная, увеличенная туманом фигура полковника нырнула за угол, и тотчас же раздался его трубный голос:
— Стоять! Ни с места! Руки за голову!
— У-гу-гу-гу-гу! — по-индейски хлопая себя ладошкой по губам, взвыл Юра. И заполошно где-то далеко за домом отозвались, завизжали женщины.
— Атас! — крикнул чужой воровской голос. — Менты сзади!
Глухой шум борьбы послышался оттуда, где кричал полковник. Степаныч бросился в темень наугад и сразу же налетел на какой-то жирный проворный куль, упал на него сверху и, откинув в сторону веник, вцепился пальцами кулю в горло. Куль взвизгнул и коротко цапнул Степаныча зубами. Он неожиданности Степаныч расслабил хватку, и куль, не переставая визжать, метнулся прочь, и тут же кто-то ударил Степаныча по спине тяжелой гантелей, в глазах у него потемнело.
Степаныч успел подивиться неожиданному эффекту — все вдруг стало видно ему как днем, и посреди сражения высился полковник, вздымая к небу дымящуюся сковородку. Он увидел старуху Подомареву, бессильно запутавшуюся в кусте сирени, и пляшущих вокруг куста женщин. Увидел позади себя пригнувшегося в позе гориллы Юру, и последнее, что он увидел — четыре сутулых фигуры, драпающих с поля боя. В ту же секунду потерял сознание, но успела еще промелькнуть в его меркнущем мозгу удовлетворенная мысль: «Наше племя сильное! Много-много…»
Очнулся на табуретке в кухне.
— Жив старик! — сообщил Кузьма Захарьевич. — Сто лет проживет. Молодец!
Все жильцы тесно толпились у стола, галдели радостно и возбужденно. Юра со стаканом красного вина подскочил к Степанычу:
— За победу!
Выпили все, даже старуха Подомарева из своей фарфоровой чашки. Полковник пил стоя, с локтя. Голова его была перевязана полотенцем, лицо багрово пылало.
— Друзья мои! — прогремел он, утерев губы. — Соратники… — голос его пресекся, он сглотнул и продолжал душевно: — Что же мы раньше-то? Собачились, клеветали друг на друга, враждовали, можно сказать. Но перед лицом опасности, в смертельный миг… Спасибо всем! Как старый солдат…
Голос его еще раз пресекся, он махнул рукой и отвернулся. Все деликатно отвели глаза.
— Прости меня, что я тебя старухой обзывал! — решительно подошел Степаныч к Подомаревой и низко поклонился.
— Виват! — крикнул Юра. — Пей до дна!
И пошло веселье своим чередом.
— Он на меня с ломом, чтоб его! — кричал Юра. — А я гантелей ему по спине. Крякнул только, подлюка, и пополз куда-то. Надо утром проверить, нет ли трупа.
Постепенно веселье пошло на убыль, спели еще несколько песен. Хорошо прозвучал «Варяг», но особенно задушевно получилось «Враги сожгли родную хату…»
Утром следующего дня пили общий чай, ели общую снедь. Решено было идти с петицией к самым высшим властям, искать защиты и правды. Отправляясь в город, жали руки Степанычу и Максу Ундеру, которые оставались дежурить и следить за событиями.
Дом, таким образом, остался почти пуст.
И события не заставили себя ждать. Часов в десять Степаныч приметил неподалеку от дома троих незнакомцев, которые оглядывали дом и о чем-то оживленно совещались. Старик взял лопату и вышел во двор. Незнакомцы, косо глянув на него, замолчали и убрались за угол соседнего кирпичного дома.
Степаныч обошел поле боя — на месте ночной вылазки валялись оторванные грабителями доски, торчал в земле гвоздодер. Старик подобрал трофей, прихватил и веник, потерянный им накануне. Побродив вокруг, вернулся в настороженный полумрак дома.
— Ты подежурь тут, — сказал он Максу Ундеру, — а я, пожалуй, в милицию схожу на всякий случай.
Ундер молча кивнул головой и отвернулся.
Неприятное предчувствие тронуло сердце Степаныча, но Макс Ундер угрюмо успокоил:
— Ступай, ступай. Это не зазрительно. Я — могила.
И Степаныч отправился в отделение. Долго и сбивчиво растолковывал позевывающему сержанту суть дела, наконец сержант отмахнулся:
— На фига ты мне тут навязался? Без тебя забот по уши. Бандитизм вон, зарплата — копейки. А по вашему дому помочь не можем, тут безнадежно. Знаю я эти старые дома, все погорели, и везде картина одна и та же — растащили мгновенно по бревнышку. Пожар, как тут удержишь мародера? Мой совет — срочно увозите вещи к родственникам, знакомым. Дом обречен.
Когда полковник Сухорук возвратился, дом был уже полностью, со всех сторон ободран, — беззащитно светились янтарные обнаженные бревна с торчащей паклей из пазов. Тяжело груженный КамАЗ отваливал от крыльца.
Полковник хотел было кинуться наперерез, но увидел вдалеке у кирпичного дома посередине тротуара свое красное любимое кресло, а на нем старика в соломенной серой шляпе и круглых очочках, похожего на профессора из старого советского кино. Профессор отдыхал, сидя прямо, положив руки на набалдашник трости. Кузьма Захарьевич закричал и, оставив грузовик, бросился выручать мебель. Профессор немедленно подхватился, накинул на плечо веревку и потащил тяжелое кресло, упираясь и скользя тростью по асфальту. Трудно сказать, на что надеялся, уползая от стремительной погони. В несколько прыжков полковник настиг похитителя:
— Стой, ворюга! Отдай вещь!
Старик, казалось, был совершенно глух, упрямо тащил добычу, не обращая никакого внимания на крики. Тогда Кузьма Захарьевич забежал вперед и, сжав кулак, сунул его к носу старика. Тот, не глядя на него, двинулся в обход, как обходят столб или мешающее дерево.
— Вот же жлоб! — удивился полковник. — Вот же порода!
Чудной профессор продолжал тащить кресло. Он был багров, на его жилистой шее вздулись вены, как у бурлака. Кузьма Захарьевич на ходу принялся отвязывать узел на веревке, веревка ослабла и соскользнула с кресла. Старик, не ускоряя шага, двигался в прежнем направлении, потом завернул за угол и пропал, утаскивая пустой конец веревки. Кузьма Захарьевич поволок свое кресло обратно.
В дому кипела работа, бродили чужие люди, роясь в развалинах. В клубах пыли сновали мужики в строительных робах, выносили сухие бревна, доски, рамы. На том месте, где еще утром была комната Макса Ундера, зияло совершенно пустое пространство. Полковник, оставив кресло на крыльце, бросился в клубы пыли.
— Прекратить! — кричал он, задыхаясь. — Здесь частная квартира.
— Вира! — в рифму скомандовал хриплый бригадирский голос.
— Стой! Нейди! Майна! — протестовал Кузьма Захарьевич, цепляясь за брезентовый рукав командующего.
— Руки! — огрызнулся хмурый бригадир. — Комната продана, есть расписка. Остальную часть не рушим. Прием окончен.
— Продал, поганец! — ахнул полковник. — Вино мое пил, хлеб ел.
Кузьма Захарьевич медленно вышел на крыльцо. Голова шла кругом.
Кресла на крыльце не было.
И снова, как будто во сне, как при явлении ложной памяти, увидел свое кресло на том же самом месте — посередине тротуара. И опять на нем, выпрямив спину, отдыхал профессор в шляпе, положив руки на набалдашник трости. Кузьма Захарьевич закричал, старик так же проворно подхватился, накинул на плечо веревку и, загребая рукой, потащил полюбившееся кресло.
— Стой, ворюга! Отдай вещь! — пугаясь сюрреализму происходящего, заученно, как бы с чужого голоса повторил полковник свою реплику. И снова все повторилось как в дубле два — так же точно, не обращая на него никакого внимания, старик утащил за угол свою веревку.
— Разрушить сюжет! — пробормотал Кузьма Захарьевич. — Не то крыша поедет.
И тотчас же, словно повинуясь его приказу, со страшным грохотом поехала со стропил и обрушилась часть крыши, а в проеме между голыми жердями показались запыленные рожи, и кто-то прокричал оттуда:
— Готово, старшой! Шабаш!
Кузьма Захарьевич обессиленно отвалился на спинку кресла. Равнодушно глядел он, как два школьника тащили сквозь куст сирени торшер Стрепетовой. Подошла девочка со скакалкой, кося глазом на полковника, попрыгала перед ним, хмыкнула и убежала. Кузьма Захарьевич поднялся и, согнувшись под тяжестью кресла, пошел к дому.
Строители уехали. Полковник вытолкал за дверь молчаливых мародеров, отлавливая их поодиночке и выводя под руку на крыльцо. Те не сопротивлялись, уходили покорно с оттопыренными карманами, подозрительными угловатыми животами. Возле кирпичного дома стоял старик с тростью, ветерок пошевеливал его широкие парусиновые штаны. Старик, опираясь на свою трость, неотрывно глядел на ободранный дом — так, вероятно, с палубы вглядывается в родимые тополя уплывающий навек эмигрант.
До самого вечера бродил Кузьма Захарьевич по опозоренному дому, трогая взломанные двери, поднимая раскиданные после обыска вещи, жалкие остатки былого изобилия. Жутко зиял проем на месте комнаты Макса Ундера. Что-то дробно застукало наверху, пробежали торопливые копытца, и снова все стихло.
Снаружи горестно запричитали два или три женских голоса. А через минуту заголосила, завскрикивала, запричитала квартира, как восточная барахолка:
— Торшер! Торшер! Бронзовый, старинный!
— Ковер! Персидский!
— Шуба! Лисья! Новая, ненадеванная!
— Ун-ты! Ун-ты!..
И слышались еще крики жены Скорняковой:
— А чтоб вас Перуном побило! А чтоб вас разорвало на четыре части! Чтоб вам руки скрутило! Чтоб у вас языки отсохли!
И особенно горестное, заунывное из комнаты Касыма и Айши:
— Ай-и-и-вай-и-и-джаляб-ай-и-и!..
Разграблено было почти все, из ценных вещей остался только старенький черно-белый телевизор «Рекорд», аквариум с лягушкой, гири Кузьмы Захарьевича, да еще несокрушимо высился в углу коридора знаменитый старинный буфет — видно, не было силы, способной его утащить за пределы дома. Оторвали только бронзовые ручки, выбили стекла, но сдвинуть с места не сумели.
Жизнь в доме потекла своим чередом. Дома не в гостях: посидев, не уйдешь. Первые несколько дней жильцы еще пытались добиться правды и расследования, а потом, находившись по учреждениям, постепенно растеряли первоначальную решимость. Теперь, когда у них ничего уже не оставалось, кроме этого подгоревшего дома и дырявой крыши над головой, когда все так называемое «добро» их было растащено лихими людьми, они вдруг не то чтобы переменились — нет, просто как-то успокоились, умиротворились. Долгие вечера просиживали они на кухне вокруг единственного старого чайника, уцелевшего благодаря своей ветхости и закопченности, вели тихие мирные разговоры, не торопясь, как прежде, разбежаться по своим углам. В паузах разговора прислушивались к шуму дождя за стеной, вздыхали каждый о своем. Тусклая голая лампочка мигала над головой, журчала струйка воды в раковине.
А там, за темными окнами, непонятной и тревожной жизнью жил дичающий и вырождающийся мир, клацал железными зубами, выхватывая и глотая куски собственной плоти, рычал от боли и голода, не догадываясь, что эту боль, эти рваные раны наносит он сам себе.
Была, была надежда у жильцов на лучшую жизнь, поскольку обещаны им были все-таки отдельные квартиры в новом доме-красавце на окраине Москвы в Матюгах. И все их долгие вечерние чаепития походили на вокзальное ожидание, каждый ждал своего поезда, и чувство скорого расставания поневоле делало их благожелательными друг к другу. Все уже успели съездить и полюбоваться на последние отделочные работы в новом их доме, были уже и ордера выписаны на каждого.
Последние недели пребывания Павла Родионова в лечебнице слились в одно серое, вялотекущее без всякого направления время. Появлялась Вера Егоровна, подолгу просиживала у кровати, рассказывала о каком-то пожаре, но Пашка все забывал, что же важное хотел у нее спросить. Вера Егоровна приносила еду, от которой Родионов неизменно ласково отнекивался. Есть не хотелось никогда. И эти домашние котлетки быстро и жадно поедали соседи Родионова по палате — одинаково упитанные, похожие друг на друга Леха и Саня.
Обжоры дожидались, когда баба Вера уйдет, затем Пашка кивал и они, похватав снедь, молча бросались в угол. Сблизив головы, ревниво и опасливо прикрывая ладонью свою долю еды, они принимались работать челюстями, причмокивая и постанывая от наслаждения. Затем так же молча отворачивались друг от друга и ложились по койкам. Долго еще слышалась их придушенная отрыжка, потом они засыпали.
Вообще, все тут было сонное, вялое. После каждого укола Пашка тоже незаметно задремывал, просыпался, и снова приходило время укола. В последние дни уколов уже не было и Пашка, высоко подбив подушку, целыми часами лежал, глядел в окно.
За окном теперь было всего только два цвета — черный и белый. Цвета прошлого. Краски памяти. Из пестрой картины мира вымыты были подробности и детали, Родионов видел только искаженные общие черты.
Об Ольге думалось далеко и отрешенно, и вообще вся эта история казалась историей совершенно с ним не связанной, как будто произошла она с посторонними, чужими людьми. Или была им вычитана из книги. Только в самой глубине сердца береглась спеленатая тугая энергия, но Пашка ни разу не попытался донырнуть, дотянуться до этой мерцающей темной глубины. Так и жил, стараясь поменьше об этом думать, терпеливо ожидая того времени, когда засевший в нем острый осколок постепенно приживется и перестанет донимать приступами пронзительной и неожиданной боли.
В апреле его выписали и он с узлом зимней одежды вышел в белый свет. С тихим шорохом захлопнулись за его спиной проклятые ворота.
Было странное волнующее состояние, словно в разгар зимы очутился он вдруг в незнакомом вечнозеленом южном городе, где царит постоянная мягкая весна, где все пронизано солнцем и запахом цветов. Даже резкая вонь бензина волновала его своей приятной свежестью и новизной. Он замечал все до самой ничтожной мелочи вроде криво положенного кирпича в стене на третьем этаже соседнего дома и одновременно видел совсем в другой стороне перебегающую дорогу собаку, видел покачивающуюся на ветру ветку с вороньим гнездом и два облака, расходящиеся в небе. Зрение его обострилось, слух жадно впитывал звуки мира. Радостно скворчали городские птицы.
Остановившись посредине сквера, Родионов наблюдал их озабоченную суету. У него зашумело в голове, пьяной слабостью налились ноги. Вышел на солнышко, присел на скамейку.
Долго сидел, возвращаясь в себя, поражаясь странности мира, где есть Верх и Низ, Право, Лево, Даль и Близь, о которых никогда прежде не задумывался и которых даже не замечал. Есть небо, оно нигде не кончается, сколько ни лети сквозь него, и вот этот малый камушек, что невесть откуда взялся и лежит себе, не зная даже того, что он есть на свете.
Дивность Божьего мира потрясла его, растерянный разум бродил среди тайн и чудес, рассыпанных у всех на виду. Вот и он, Павел Родионов, придуманный зачем-то и приведенный в мир неизвестно для каких целей. Но не зря же… Махонький человечек с жалким узелком одежды, живой комок, сидящий на скамейке посередине огромной Земли. Маленькой, микроскопической Земли, несущейся сейчас еле заметной точкой посреди сияющих неведомых миров, неизвестно как и на чем подвешенных в беспредельном пространстве.
Почему он живой, почему думает, чувствует, страдает, дышит? Почему он впал вдруг в детство, сидит себе и щурится на солнце?
Он сидел бы и сидел вот так, в бездумном и сладком созерцательном состоянии, но потянул холодный резкий ветерок, заставил его тело поежиться и двинуться. Родионов пошел домой, заранее боясь знакомой обстановки. Он не говорил себе, чего же конкретно боится, все это само собою жило в нем, пусть и вытесненное в самый дальний закоулок сознания. Главное, чтобы этот почти не ощущаемый теперь осколок оставался лежать на своем месте, чтобы не дрогнул он, не шевельнулся в сердце, вспомнив в случайном расположении вещей, в мягких складках растревоженной постели… Стоп!
В неуловимом запахе… Не надо!
В стуле со свисающими с него джинсами и ремнем…
В горящей настольной лампе…
В мостике над речкой Яузой… Стоп, стоп, стоп!
Все прошло, ничего не было, нет и не будет. Нет никакой реальности за спиной. Только память, только образ, только чувство. Рассыпалось в прах, смешалось с ветром. Улетело на дальние звезды. Сгорело в пекле.
Сжав зубы, переходил через «их» мостик, дугой выгнувшийся над Яузой. Не остановился в начале подъема, в том месте, где прежде, чем в первый раз поцеловать ее, похвастался, что именно здесь отговорил он самоубийцу от прыжка в воду.
Не задержался и на середине, где по-прежнему стояли внизу под аркою моста два серых речных буксирчика. Они выглядели потрепанными и помятыми, как будто вернулись из дальнего и опасного плавания. На корме одного написано было «Марс», другой назывался «Юпитер». Две захолустные пристани на унылой окраине мироздания.
И в конце мостика, где долго медлил, прежде чем отнести ей сверкающие стекляшки, в последний раз пересыпая их в руках.
Преодолел, наконец, опасную переправу, не споткнулся и не упал с моста сам, остался цел и невредим, в трезвом рассудке. Сердце гулко стучало в груди, подкатывало к горлу, хотя мост был уже далеко позади и он ни разу на него не оглянулся.
Как после долгого-долгого странствия на чужбине, входил Родионов в родной двор. Все тут было по-прежнему.
Пашка направился к крыльцу. На золотом крыльце сидел пригревшийся на солнышке рыжий сытый кот. Лис! Вот уж о ком не вспомнил ни разу за все это время. Там, на этом самом месте, стояла тогда она. Пашка понял, что сразу взойти на крыльцо не сможет, пошел вдоль стены к своему окну, опустился в траву возле яблони, лег лицом в землю. Сырой ее запах кружил голову. Пашка закусил зубами травинку и так застыл. Никакого исхода не было, и он просто закрыл глаза.
«Мать сыра земля, мать земля сырая, матушка моя, мать сыра земля…» — слова выпевались сами собою и сами собою звучали в его растревоженной голове.
«Но ведь это все прошло, — думал Родионов, лежа под яблоней, — прошло и нет больше. Значит, все проходит, и ничего не остается. Точно так же пройдет и то, что теперь так мучит меня».
Родионов отворил дверь, впуская в дом кота, и вошел следом. В коридоре было пусто. Бросив в угол зимние вещи, Родионов посидел полчаса за столом, привыкая к своей комнате. Попробовал полистать свои давние, полузабытые рукописи, но, перечитав две или три страницы, равнодушно отодвинул бумаги в сторону. На сердце было пусто и горько. Все слова, когда-то написанные им с таким жаром и восторгом вдохновения, ничуть его не согревали. Ни одного чувства не шевельнулось, не отозвалось в его груди. Вся эта придуманная им бурная жизнь, маленькие живые герои, проливавшие слезы, спорившие, искавшие любви и понимания, — все это теперь превратилось в ненужный, пыльный гербарий, в жалкую труху, что рассыпается от первого же прикосновения, от одного только взгляда.
Но и эта потеря не тронула его сердца, не прибавила ни горечи, ни грусти. Словно за один только год изжил все отмеренные ему при рождении чувства, разом растратил то, что нужно было экономить, оставлять на черный день, на потом. Жить ему было нечем.
Но, несмотря на отсутствие всякого смысла и цели, жизнь все-таки продолжалась, шла сама собою, пусть и без его участия. Это была его жизнь, но она его как-то совсем не интересовала, не вызывала любопытного желания загадать — а что будет завтра, через месяц, через год? И думать об этом, тем более строить какие-то дальние планы не хотелось.
Заметив на столе чайник, Пашка подтянул его к себе, заглянул внутрь. Белый сухой мох плесени покрывал спекшуюся заварку, оставшуюся с тех доисторических времен, когда Родионов еще жил и действовал. Нужно было немедленно уничтожить эту улику, западню памяти, намек о прошлом. И вообще, все надо переставить в комнате по-новому. Подошел к дивану, где разбросана была постель, тронул ладонью простынь, и — опять опасная тяжесть качнулась в сердце, стало подниматься из глубины утопленное там воспоминание, и Пашка поспешил отдернуть руку и отойти. Что-то нужно было делать. Он взял чайник и отправился на кухню.
Внезапно погас свет. В конце коридора за поворотом загремели обрушившиеся тазы. Дети затопотали вверх по лестнице. Послышались в темноте встревоженные голоса жильцов. Пашка стоял, прислонившись к стене, и пережидал возникшую смуту.
— Это все скорняковы разбойники! Да татарчата еще! — ругалась баба Вера, воздевая к счетчику зажженную свечу.
В колеблющемся слабом свете Пашка разглядел стоящего на табурете Юру Батракова. Гигантская шевелящаяся тень топырила руки по потолку. Внизу, столпившись тесной кучкой, ожидали жильцы.
— Коза! — уверенно определил Юра. — Сейчас жучка вставим. Минутное дело.
— Это все Скорняковы разбойники, — повторила баба Вера уже спокойнее. — До всего им, вишь, дознаться надо.
— Это они, баба Вера, в черного человека играют, — объяснил Юра. — Тренируют смелость в темноте.
Скрипнула входная дверь, некая смутная тень прошелестела и скрылась на кухне, но никто этого не заметил, кроме внимательного Пашки. Зажегся свет, но Родионов не сразу вышел из своего укрытия, подождал, пока жильцы разойдутся. Видеть никого не хотелось, не было сил разговаривать, отвечать на обязательные расспросы, откликаться на сочувствия.
«И аквариум надо убрать», — подумал он, проходя мимо.
В дверях кухни его ожидала новость.
Навстречу ему выскочил успевший переодеться незнакомый толстячок. Он тоже держал в руке заварной чайник, ноги его бойко двигались под короткими полосатыми брючками, высоко поддернутыми подтяжками. Пашка как-то сразу, одним махом разглядел его до мельчайших подробностей — красную майку, туго обтягивающую сытое мохнатое брюшко, уютные тапочки в меховой оторочке, почему-то громко цокающие на мягком линолеуме кухни. Похоже было на то, что толстячок собирался выбежать на сцену и в последний раз тренировал чечетку. Они чокнулись чайниками, затанцевали в дверном проеме, пытаясь вежливо разминуться, освободить друг другу проход. Эта невольная вежливая чечетка продолжалась довольно долго, пока наконец Пашка не догадался отступить в коридор, пропуская предупредительного толстячка. Тот, впрочем, оказался тоже догадлив и отступил на шаг вглубь кухни. Родионов не решался двигаться первым. Не двигался, однако, и незнакомец.
— А я оттуда! — неожиданно весело, с неуместной подмигивающей улыбочкой выкрикнул вдруг толстяк и ткнул пальцем куда-то в подполье.
— Из-под земли, что ли? — не отвечая на улыбку, хмуро сказал Родионов.
— Оттуда, где ходят вверх ногами, — загадочно пояснил незнакомец. — Кто под нами вверх ногами? А им кажется наоборот, что это здесь все вверх ногами.
Родионов молча глядел на незнакомца. «Надо будет таблетку выпить», — подумал он.
— Ах да! — воскликнул толстячок, продолжая улыбаться и прицокивать подковками. — Мы ведь незнакомы, но я наслышан! Павел Петрович Родионов? Позвольте представиться — Борис Евгеньевич Сорт! Странная фамилия, не правда ли? А по-ихнему, по-тамошнему, — снова ткнул пальцем в землю, — еще чуднее произносится: Тсерт!
Родионов стоял не шевелясь.
— Я, собственно, выходец из этой страны, — продолжал знакомиться Борис Евгеньевич, — но сами знаете: гонения, зажимы, поповщина эта, очереди за колбасой. Одним словом, пришлось уйти в изгнание. О, если бы рассказать вам всю мою жизнь!
Родионов встревоженно шевельнулся, поморщился. Борис Евгеньевич чутко уловил эту перемену в его лице и поспешил исправиться:
— Ни слова, ни слова об этом! Я, собственно, приехал по делу, и дело это связано с вашим именем. Не угодно ли вам будет пройти в мою комнату? Дело довольно серьезное, требующее уединения и сосредоточенной работы мысли.
«В «мою» комнату! — удивился Пашка. — Откуда у него тут своя комната появилась?»
— Я занимаю комнату моей покойной тетушки Клары Карловны Рой, — как бы прочитав его мысли, тотчас объяснил Борис Евгеньевич. — Впрочем, я не претендую! — предупредительно замахал рукой. — Я сегодня же съезжаю. Прошу вас, — с полупоклоном пропустил вперед Родионова.
Комната была сыра и неуютна, в углу штабелем громоздились шкуры, больше никакой мебели в ней не было. На подоконнике стоял дорогой заграничный кейс.
— Видите ли, — продолжал Борис Евгеньевич Сорт, ласково трогая рукою кейс, — к вашей интеллектуальной собственности у нас проявлен некоторый коммерческий интерес. Ваше произведение…
— Если вы имеете в виду мою повесть, то она полностью выдумана, сконструирована и насквозь фальшива, — перебил Родионов. — Я думал написать о простодушии, о великой жизненной силе простодушия, а написал о дураке, об идиоте.
— Не скажите! Не скажите! — запротестовал Борис Евгеньевич. — Есть в ней нечто, что особенно ценится у нас. Романтизм этот, чувства. Сентиментальность эта. Впрочем, довольно предваряться, — Борис Евгеньевич заглянул Пашке в глаза, и взгляд этот прожег его до мозжечка. — Наше агентство согласно вступить с вами в деловые, честные отношения. Вы продаете авторские права — мы покупаем. Недешево покупаем. Но дело в том, что тут все не совсем обычно. Мы покупаем не для того, чтобы издать это, а, напротив, чтобы повесть ваша никогда не увидела свет.
— Она кого-то раздражает?
— Видите ли, мы там… — снова последовал жест, указывающий куда-то в подполье. — Мы там сражаемся за торжество либеральных принципов. Искореняем из мира все, что стесняет человечье своеволие, что мешает людям плыть по течению. Нам претит всякое упоминание о долге, о религии, морали, любви и прочая, прочая… Свобода — вот наш девиз.
— Забавно, — усмехнулся Павел. — Некогда Люцифер увлек треть ангелов в бездну именно идеей свободы.
Сорт покривился ртом.
— Впрочем, как хотите, — равнодушно согласился Родионов. — Меня все это мало волнует.
Борис Евгеньевич удивленно потрепетал бровью и продолжил:
— Но, сами понимаете, специфика тамошних обитателей и прочее. Короче говоря, потребуются некоторые перестановки, кое-какие доводки и уточнения. Чисто техническая работа. Приспособительно к тамошним реалиям.
— Я не знаю тамошних реалий, — сухо отозвался Родионов. — Хотя, конечно, в общей сути все известно. Но я не буду этим заниматься, мне лень, неохота. Занимайтесь сами.
— Разумеется, сами! — согласился Борис Евгеньевич, мелко кивая головою. — Только у меня к вам маленькая просьба.
— Ну?
— Концовку бы убрать. Даже не убрать, а… Ну, вы понимаете. Чтоб даже пепла не осталось.
— Главу «Крестный ход»? Ну уж нет! Это, можно сказать, основа всей вещи, фундамент.
— И все-таки она, концовка, отдает дешевой пропагандой. Она как бы приделана искусственно, не совсем вытекает из логики действия.
— Смерть тоже, на первый взгляд, не вытекает из логики жизни, однако никто не удивляется. Так и тут. Тем более мне странно слушать о переделках текста, когда вы не собираетесь это издавать.
— Ну хорошо, хорошо. Экий вы неуступчивый. Вижу, что это вам дорого, — вздохнул Борис Евгеньевич. — Пусть будет по-вашему. Но кое-какие мелкие перестановочки.
— Это сколько угодно, — разрешил Пашка.
— Можете на меня положиться.
— Валяйте. Остальное мне все равно, — устало произнес Родионов.
— Нужно только оформить все это законно, учитывая материальный интерес.
— У меня нет материального интереса, — снова перебил Пашка.
И опять недоверчиво дрогнула бровь Бориса Евгеньевича, скорбная мудрая усмешечка двинула уголки губ.
— Не трепала вас жизнь, Павел Петрович. Ну хорошо, верьте мне, что все будет учтено до мельчайших пунктов. Я сам лично возьмусь за это дело, — пообещал он. — Впрочем, есть уже предварительный типовой набросок, костяк контракта, и, если вы не возражаете, можно было бы сегодня же, сейчас же…
— Я не возражаю, — рассеянно произнес Пашка. — Давайте поскорее закончим. Я не хочу вникать в эти дебри, вы сами все знаете, как надо. Только не надуйте меня, — попросил он. — Меня все надувают. Но все равно.
— Как можно! — всплеснул руками Борис Евгеньевич. — Как же можно! У нас все солидно, отработано. Что вы!
Щелкнули одновременно два золотых замочка, появилась на свет папочка, из папочки — еще одна папочка из плотного изумрудного целлофана, из изумрудной папочки выскочила, как кощеева смерть, сиреневая бумага с цифрами, буквами, пунктами, белыми окошечками для подписей.
— Итак, — торжественно начал посерьезневший Борис Евгеньевич. — Пункт первый…
— Не надо, — попросил Родионов. — Я все равно не вникну, лень. Давайте ручку.
И снова игра бровей, некоторая обида в выражении глаз Бориса Евгеньевича, легкий вздох, но ручка была немедленно вытащена, и Пашка, повинуясь указательному пальцу Бориса Евгеньевича, быстро и облегченно расписался в нужных белых прямоугольничках.
— Все? — спросил Родионов.
— Пока все. Потом будут еще небольшие уточнения, но пока все, — сухо произнес Борис Евгеньевич, вытащил плотный конверт и протянул Родионову. — Извольте получить аванс.
Пашка машинально принял конверт.
— Мне нужно уходить.
— Не смею задерживать, — холодно и учтиво сказал Борис Евгеньевич и пожал протянутую руку. — Нынче же я улетаю, — глянул в окно, точно собираясь сейчас же вылететь в открытую форточку. — До свидания.
Родионов пошел к двери, но на пороге обернулся. Борис Евгеньевич Сорт, склонившись над подоконником, рылся в кейсе, причем так энергично, что Пашке показалось, что он содрогается от немых рыданий.
— Борис Евгеньевич! — позвал он.
— Да! — откликнулся тот, готовно поворачиваясь.
— Спасибо вам, Борис Евгеньевич, за ваши хлопоты, но, поверьте, что-то я устал. Предельно устал.
— О, не унывайте, Павел Петрович, вы еще так молоды! Кстати, Павел Петрович, чуть не забыл. У меня к вам маленькая просьба. Если вы не возражаете, я хотел бы (пусть это вас не удивляет) в качестве сувенира забрать с собой туда, — он снова ткнул пальцем в землю, — забрать с собой аквариум, оставшийся от покойной моей тетушки. Только пусть это вас не удивляет.
— Ради Бога, — сказал Пашка. — Меня это нисколько не удивляет.
Родионов вздохнул и вошел в свою комнату. Не выдержал и упал на постель, уткнулся лицом в скомканные простыни и вдыхал, вдыхал всей грудью ненавистный, убийственный, смертельный запах Ольги, которого давно уже не было здесь, — весь выветрился, улетучился, уничтожился.
Перемены, произошедшие за эту зиму, оказались разительными. Теперь вместо единой вывески с названиями газет и журналов весь фасад здания был изуродован пестрой мешаниной мраморных, бронзовых, пластиковых щитов с именами банков, фирм, акционерных обществ. Разглядел здесь Родионов и золотую вязь ломбарда «Бабилон».
В просторном фойе во всю стену простирался гигантский плакат с самоуверенной и на диво циничной надписью: «Мы знаем, что такое истинные ценности. Евробанк». Истинные ценности изображались в виде желтых кирпичей, сложенных тяжелой пирамидой в центре плаката.
Перед входом Родионова остановил милицейский кордон, которого прежде не было. Внимательный лейтенант изучил его удостоверение и пропустил к лифту. Пашка вдруг поймал себя на мысли, что по существу ведь ничего и не переменилось. Ну плакаты с кретинскими высказываниями, ну милиция, вывески — все это мелочь, дым. Человеку всегда после долгого отсутствия бросаются в глаза поверхностные перемены, и они кажутся порой громадными, хотя на деле ничтожны и летучи. Закат над миром все тот же, река течет туда же, земной шар вертится все так же, как и сто веков назад, и облака плывут в небе, и звезды высыпают по ночам те же, те же…
За его рабочим столом, на его желтом вертящемся кресле сидела незнакомая сухопарая барышня и внимательно читала очень знакомую рукопись в багровой сафьяновой папке. На вид барышне было от сорока до шестидесяти лет — Родионов не смог определить более точно, но сам тип этот был ему слишком хорошо известен. Она явно была из той породы окололитературных дам, какие встречаются практически в любой редакции. Они знают всех здравствующих писателей по именам и отчествам, знают их жен и любовниц, они в курсе самых последних достижений и в литературе, и в смежных искусствах и умеют говорить обо всем этом складно и толково, спорить и убеждать. Они обо всем имеют представление, свободно владеют специальной терминологией, и единственное, чего они не имеют и не могут иметь, — это свое собственное суждение о предмете.
Родионов осмотрелся.
Больше никого в просторном кабинете не было, но в пепельнице на столе Кумбаровича тлела и дымилась оставленная сигарета.
— Здравствуйте! — сдержанно сказал Пашка, испытывая странное чувство, как будто взялся сыграть не свою роль. Логика этой роли диктовала и манеру общения — он теперь был как бы автором, скромным просителем, и сам собою тон его сделался чуточку заискивающим, неуверенным.
— Я вот тут повестушку набросал, — стал он оправдываться, — она пока еще не со мною, но, с вашего позволения, я бы…
— Это хорошо! — подбодрила его дама, щелкнула зажигалкой и выпустила клуб дыма. — Это великолепно! — Она отвалилась на спинку кресла.
«Точно так же, как и я когда-то», — отметил Родионов, и ему стало неприятно и совестно за себя, ибо в откидывании этом было что-то высокомерное и хамоватое.
— Продолжайте, я вас слушаю, — попыхивая сигареткой, снова произнесла дама. — Что за повесть, кто герои, политических вещей не берем, концовка желательно бодрая, духоподъемная!
Глаза ее за сильными очками были выпуклы, как у людей, больных базедовой болезнью, и оттого на лице ее сохранялось постоянное выражение изумления. Свободной рукою она терзала тонкий серый хвостик волос на затылке, наматывая его на указательный палец и вновь разматывая.
— Герои — наши современники.
— Правда жизни нам не нужна. Надоело, — перебила его дама. — Читатель каждый день видит эту правду за окном, открывает книгу, а там все та же чернуха.
— У меня нет никакой правды жизни, — признался Родионов. — Любовь, разлука…
— Нужна без разлуки! — приказала дама. — Пусть они в конце женятся, пройдя все положенные передряги. Хэппи энд. Нам не нужна трагическая любовь. Читатель видит за окном…
«Дался ей этот читатель за окном», — подумал Пашка и сказал:
— Счастливые обстоятельства очень часто губят настоящую любовь. Тот же брак, к примеру.
— Мысль не новая, — подумав, заключила дама. — Но нельзя ли одухотворить брак?
— Это будет уже другая повесть, — объяснил Родионов. — О добродетели и о терпении. О любви, конечно, тоже, но большей частью о терпении.
— Да, мужики — мерзавцы, — сделала неожиданный вывод дама и снова стала нервно наматывать волосы на палец. — Тут я с вами согласна: именно терпение, и именно со стороны женщины.
— Хотите, угадаю название вот этой рукописи? — благоразумно увел разговор в сторону Родионов. — Да-да, той, что перед вами сейчас.
— Угадайте.
«Сталь бурлит», — закрыв глаза, прошептал Родионов сомнамбулическим голосом. — Или кипит. Что-то такое клокочущее…
— Вы экстрасенс?! — дама привстала с места. — Надо же! Я сразу что-то такое почувствовала в вас. Вы и людей лечите? — с надеждой в голосе спросила она.
— Нет, я не практикую, — сухо сказал Пашка. — Занятия литературой отнимают все мое время. Впрочем, повесть я не принес, а зашел посовещаться, — Пашке вдруг пришла в голову озорная мысль, он вытащил записную книжку. — Я тут леплю образ православного священника. Вот зачитаю вам кое-какие детали. Ага, вот: «Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее, угрожающе посмотрел на учеников. Маленькие злые глазки прокалывали всех… Дети боязливо посматривали на человека в рясе… Лицо попа побагровело… Класс затих, съежился…» Так-так, далее: «… визгливый крик отца Василия… Поп схватил мальчика за оба уха и начал долбить головой об стенку…»
— Ну-у, — удивилась редакторша. — Я, признаться, не люблю священников, но вы, по-моему, через край хватили. Что это он так разъярился? Головой об стенку.
— Да мальчик ему вопрос задал. Вполне, я вам скажу, невинный вопрос. О геологическом возрасте Земли.
— Нет-нет, вычеркните это немедленно, — посоветовала редакторша. — Это нельзя печатать! Слишком много ненависти. Я бы даже сказала — какой-то животной ненависти.
— Уже, — сказал Родионов.
— Что «уже»?
— Напечатано уже. Миллионными тиражами. Мальчик этот потом ему махорки насыплет в пасхальное тесто.
— А! — догадалась редакторша. — Так это же Николай Островский! «Как закалялась сталь»! Великий роман.
— Знаете, что в этом романе самое великое? И, между прочим, сам автор об этом и не догадывался.
— Ну что?
— А то, что мальчика этого настигнет потом Божья кара. Он в итоге ослепнет. И поделом — не оскорбляй святой Пасхи!
— Ну, не знаю, не знаю.
— Хорошо, — продолжал Пашка, — я отвлекся. Тут до вас сидел на этом месте такой не очень приветливый тип. Его что, уволили? Въедливый был, цеплялся к каждому пустяку.
— Да, был. Но он, как бы вам сказать, — дама пошевелила пальцами, подыскивая подходящее выражение, — вынужден был уволиться. Воспаление головного мозга. Свихнулся, грубо говоря. Лечится сейчас где-то. Действительно, судя по рассказам, тип не из приятных. Да вот, кстати, книжка его! — она извлекла из ящика стола книгу в пестрой обложке и показала издали Родионову. — Чего только не издают теперь.
— Позвольте поинтересоваться, — Пашка протянул руку и получил просимое. Книгу свою он увидел впервые, и оттаявшее чувство тщеславия приятно пощекотало его самолюбие. — На вид вполне ничего книга, да и название неплохое, — похвалил он сам себя.
— Название так себе, — охладила его собеседница. — Вы бы почитали, что внутри. Такого нагородил, действительно свихнуться можно. Я и не удивляюсь.
— Ну-ну-ну… — подзадоривал ее Пашка.
— Конечно, человек не без способностей. Но дремучий! Все с ветряными мельницами воюет. Ужасный консерватор.
— А что там по существу? — спросил Родионов, оглядываясь на дверь. Больше всего боялся теперь того, что войдут сослуживцы и помешают разговору. — Что-то такое я слышал про эту повесть.
— Да по существу бред. Там у него борьба мировоззрений. На фоне несчастной любви. Молодая русская девушка с американской мечтой. Мечтает о красном «мерседесе», а он все воюет с ней, цепляется, канючит. Что плохого в красном «мерседесе»? Нормальная, здоровая мечта.
— Может быть, у него как-нибудь иносказательно там?
— Это да. Именно все иносказательно. Концептуальная, скучная проза. Она, эта любовь его несчастная, как бы образ России. Россия, обольщенная Западом. Захваченная бандитами. И вот они несутся вместе с этим бандитом на своей американской мечте, увозят русские драгоценности. Ну и врезаются, не вписываются, так сказать, в крутой российский поворот. Какой-то там внутри «мерседеса» главный мафиози расшибается в лепешку. Ну и она вместе с ним. И вместе со своей американской мечтой.
— А что с драгоценностями?
— А их забирает простой русский мужик, шофер. Они как бы возвращаются народу. Ясно, что мужика этого прибьют, как это всегда бывает, а сокровища отнимут.
— Где сокровища, там всегда льется кровь, — заметил Павел, вспомнив сочиненную им фразу из своей повести.
— Ну да, — согласилась барышня. — У него в повести даже друг гибнет. Журналист, который написал статью про сокровища Патриаршей ризницы. Его в подвале до смерти бандиты запытали. Дознавались, где эти сокровища. Каков автор, а? Не пощадил даже друга своего.
— Литература — суровая штука.
— Но главная подлость в том, что все написанное сбылось в жизни. В буквальном смысле. Тут работал коллега наш, Кумбарович. Так вот его-то нынешней зимой и придушили в подвале.
— Да не может быть! — Родионов поражен был до глубины души. — Вы шутите?
— Какие шутки?! Вы разве не знаете, что жизнь и литература — сообщающиеся сосуды?
Павел подивился тому, что барышня наконец-то сказала нечто глубокое, стоящее. Та, между тем, продолжала:
— Короче говоря, наворотил автор. Там дом у него коммунальный, пятнадцать квартир. Символ пятнадцати республик. Дом кто-то подпалил. Чуть подгорело, и все пошло прахом. Разграбление дома и полный распад. Я ж говорю, концептуальная проза. А в конце подрастает девочка Надежда, в Бога верит. Дескать, новая Россия.
— Мне сюжет нравится, — задумчиво сказал Родионов. — Если это еще и хорошо написано, художественно, изобразительно.
— Это написано прежде всего злобно по отношению к новой жизни. Всегда-то мы на два шага позади цивилизации.
Дама глядела на него холодными чужими глазами.
— И вот еще, — добавил Родионов, постукивая ногтем по обложке книги. — Нельзя ли попросить у вас на время, почитать?
— Я вам дарю, — великодушно сказала она. — Только зря время потеряете. Все это уже в прошлом.
Покинув редакцию, Родионов отправился на Красную площадь. Он не был в ГУМе лет пять и поразился переменам, произошедшим за это время. Когда-то шумный, многолюдный, общенародный магазин превратился в неоновый, холодный, неприступный супермаркет, и в своей изрядно помятой одежде, с простецкой сумкой через плечо Пашка почувствовал себя неуютно. Как ни странно, молоденькая продавщица отнеслась к нему без ожидаемого презрения. Она ласково и терпеливо предлагала ему то одно, то другое платье, поворачивая его и так, и этак, объясняя попутно направления в моде, называя имена известных модельеров. «Деньги чует», — самодовольно думал Пашка.
— Я возьму, пожалуй, вот это. Зеленое, — решился он после недолгого колебания, совестясь того, что отнял так много времени у ласковой барышни.
С дорогим пакетом под мышкой, оставив в магазине почти все содержимое конверта с авансом, выбрался наружу.
Двадцать первое апреля. Пятница.
Он не мог избавиться от чувства, что именно сегодня-то и должно случиться что-то решающее, окончательное. Тревогою и ожиданием напитан был воздух вокруг него.
Павел пил воду, поглядывал на часы. Времени оставалось предостаточно. Она ни разу за эту зиму не пришла к нему в больницу, но это даже хорошо. Хорошо, что она не видела его в этом состоянии. Сейчас самое главное не поддаваться никаким надеждам и не питать никаких иллюзий. Но сегодня все решится. Он сам пойдет к ней. Надо приготовиться, завершить все свои дела, прежде чем идти. Нужно взять с собою изумрудное платье, вот что.
Родионов полез в шкаф, извлек фирменный пакет. Руки его мелко дрожали. «Нужно выпить рюмку коньяку, вот что… Нужно поехать к Грише Белому и выпить с ним маленькую рюмку коньяку, а заодно и посоветоваться. И время пробежит незаметно. А Гриша всегда бодрый и уверенный в себе. Потому-то он и богат. Кто не рискует, тот не богат. Он мне скажет: «Да не волнуйся ты из-за бабы!» А я ему отвечу: «Не говори так, Гриша, ты же ничего не знаешь. Хотя бы про золотистый пушок меж лопаток любимой…» Нет, про это не надо, пошло. А он скажет: «Ты что, Паша, что я, баб этих не знаю? Все они одинаковы! Уж я-то их перевидал, Паша! Во всяких видах…» Он будет так примерно говорить, и ко мне невольно перейдет часть его цинизма. Цинизм придает уверенность, в нем есть некоторый здоровый шарм. Вот и все, что мне теперь нужно — рюмку хорошего коньяку и толику здорового цинизма. Иначе я буду вот так трястись и она подумает: «Экий рохля и размазня! Зря я все возобновила!» С женщинами нужно быть уверенным и грубым. Женщинам нравятся воины, а не мечтатели и звездочеты, вот что…»
Он шел к остановке, бережно спрятав под рубашкой невесомый пакет с платьем. Он шел пешком к Грише Белому, подолгу стоя на перекрестках и переходах, с трудом решаясь переходить дорогу даже и тогда, когда она была совершенно безопасна, боялся всяких непредвиденных случайностей. Он ведь прекрасно знал, что в такие вот минуты любит охотиться на людей рок. Поэтому Родионов старался держаться на безопасном расстоянии от стен домов и часто поглядывал вверх — вдруг что-нибудь сорвется с крыши или балкона. «А Гриша точно скажет: «Видал я их в разных видах! Все они, Паш, если откровенно…» А я скажу: «Не говори так, Гриша…» Но часть цинизма меня укрепит, вот что…»
Через сорок минут был на месте.
Родионов поднялся по лестнице, прижался к стене, пропуская мимо себя пыхтящих грузчиков, которые тащили вниз огромный кожаный диван. Точно такой же диван стоял когда-то в коридоре офиса Гриши Белого.
В коридоре было оживленно, вовсю кипела работа. Выносили кресла и компьютеры из кабинета Гриши. Пашка снова остановился у стены, пропуская рабочих. На этот раз тащили черный письменный стол. Стало быть, мебель меняет. У них все это быстро меняется — честь фирмы, марка. Поднял глаза — навстречу ему со страшным взглядом спешила секретарша Гриши Белого Риточка и еле заметным, скрытным движением ладони как бы выталкивала его прочь отсюда. Пашка мгновенно все понял, повернулся и быстро зашагал к лестнице.
Он остановился на углу здания, и здесь Рита догнала его, подтолкнула за угол, и они пошли вместе.
— Что с Гришей? — спросил через некоторое время Павел.
— С Гришей ничего. Все в порядке, — сказала Рита. — Деньги успел снять и уехал. Вряд ли они его найдут. Молодец.
— Что, наезд? Или как у вас это называется?
— Ну вроде того. Из-за бриллианта какого-то. Джубайз сдал Гришу. Филин разорил наше гнездо. И Джубайза пришил заодно, пытаясь выведать, где остальные драгоценности. Тебе, Павел, лучше не соваться в эти дела. Я книжку твою читала, Гриша дал. Здорово ты там про эту Филимонову накрутил, не стоила она того. Стерва она была порядочная. Вот, кстати, тебе Гриша оставил, — Рита сунула в руки Родионова картонную коробку из-под обуви. — Туфельки там. С золотыми пряжками. Гриша сам все мечтал сюрприз тебе сделать.
— Ай да Гришка! Рита, а ты теперь совсем другая. Совсем-совсем другая.
— Что значит другая?
— Ты в офисе строгая, сдержанная, неприступная. А теперь обычная, славная. Ты очень красивая, Рита, вот что!
— Спасибо, Павел, — она улыбнулась. — Это работа такая. Сволочная работа. А так, конечно же, я обычная. И красивых таких пруд пруди. Филимонова тоже была красивая.
— Рита! Почему ты все время говоришь «была»?
— Ты что же, не в курсе? Разбились они с братом на Минском шоссе.
Вдруг Павел обнаружил себя уже на бульваре, на скамейке. Рядом с ним стояла коробка с туфельками, на ней — пакет с платьем.
Только что светило солнце, опускаясь на крыши домов, а теперь уже совсем стемнело и на мир надвинулась ночь. Что это была за ночь! Никогда прежде у Родионова не было такой странной и тревожной ночи. Надо сказать, темнота недолго была простой темнотою, очень скоро она стала наливаться страшным багровым заревом и именно в той стороне света, где стоял неподалеку от Яузы, в самом сердце Москвы, дом Павла Родионова. Он заметил это зарево слишком поздно, когда оно полыхало уже чуть ли не на полнеба. Павел несколько раз вскакивал на скамейку, пытаясь с этой высоты разглядеть, что же там происходит, но, конечно же, ничего не разглядел — зарево и зарево. Ночь обостряет слух, и где-то далеко-далеко расслышал он заполошный вой сирен, но и тут ему показалось, что никакие это не сирены, а просто в центре города завыли волки. Это было дико и непривычно — слушать, как в живом еще городе, населенном миллионами людей, хозяйничают и делают что хотят обыкновенные волки. А может быть, даже и шакалы.
С балкона соседнего дома послышался крик петуха, и еще несколько затихающих петушьих голосов раздалось в разных концах города.
Потом наступило утро субботы, а она все не приходила и не приходила.
Он вставал, прохаживался по аллее, но далеко не отходил, боясь проворонить ее появление. Так промаялся всю субботу, до самого вечера. Потом зазвонил колокол и он пошел на его голос.
В церкви было тесно, он протиснулся и присел на корточки у стены, напротив Иверской.
— Я почему-то знал, что вы здесь, — Кузьма Захарьевич Сухорук вздохнул и опустился рядом с ним. Помолчал. Затем порылся за пазухой и протянул Родионову узелок. — Вот, Павел, возьмите. Это ваши. От Клары Карловны. Ровно — тридцать три.
От полковника пахло костром. Золой и пеплом.
Родионов развязал узелок, взглянул и ожил, встрепенулся:
— Ольга?! Когда она вернула? Когда, Кузьма Захарьевич, когда она приходила?
— Никогда, — сухо сказал полковник. — Вы же сами мне на сохранение дали, не помните уже? Я и сейчас, честно говоря, в вас не уверен. Но мне нужно уходить. Это все ваше. Со мною же старуха рассчиталась чистым золотом. — Полковник хлопнул себя по нагрудному карману, и что-то там тяжко звякнуло. — Дом наш нынче ночью сгорел. Ваш кот у Юрки. Прощайте, Родионов.
— Прощайте, — механически ответил Павел, а когда очнулся, никого рядом с ним не было.
— Дядя Паша, — это уже Надежда говорила, наклоняясь над ним. — Пойдем, уже началось.
— Вот возьми, Надюша, — сказал Родионов. — Может быть, тебе еще великовато, но ты вырастешь. И туфельки тебе. Странно. Ты тоже вся пропахла дымом и золой.
— Так пожар ведь. Одна печь осталась.
Люди потянулись к выходу. Родионов встал и пошел вслед за всеми, но по дороге отстал. Отстал, потому что на пути своем увидел привинченный к стене золоченый ящик с узкой прорезью, на котором было написано древней вязью: «На украшение Иверской иконы Божьей Матери».
Родионов постоял и двинулся к выходу. А потом вернулся и неторопливо, камешек за камешком, опустил в узкую прорезь все тридцать три и бросился догонять Крестный ход.
Перезванивали колокола, тесно колыхалась темная, как бы посторонняя толпа, окружившая церковь. Все молодые хмельные лица, бессмысленно улыбающиеся. Почти у всех горели в руках свечи. Задувал ветерок, часть свечей гасла, но они снова возгорались друг от друга. Медленно и осторожно спускались с церковных ступеней. Ход поворачивал налево. Снова налетел ветерок и играючи погасил почти все свечи, только две или три осталось возле Павла, но снова побежал огонек от человека к человеку. Он шел, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не спугнуть зарождающегося в груди незнакомого и хрупкого чувства, которое все прибывало и прибывало с каждой минутой, с каждым шагом, с каждым взлетом пения.
Опять порыв весеннего ветерка гасил свечи, и снова люди зажигали их от нескольких убереженных огонечков.
И одна только мысль неотвязно звучала в сердце Родионова — все пройдет, все разрушится на земле, перемешаются народы, переменятся границы племен. Все пройдет, но останется Церковь на земле, и даже в самый последний год, прежде чем наступит конец — хоть где-нибудь в России пройдет с пением Крестный ход вокруг церковных стен, а может быть, только вокруг алтаря. Пусть хоть трое верных, а пройдут, и никакая сила их не остановит. И еще, может быть, возле этих троих, где-нибудь неприметно, чуть позади и сбоку, приткнется как-нибудь и один печальный грешник, ему даже очень этого хотелось, чтоб оказался среди них этот грешник, который ворует авторучки, любит единственную на свете женщину, заигрывает с нечистой силой и шутит со словом. Шутит со словом, с которым никогда и никому шутить нельзя.
И все небеса будут смотреть на них с великой радостью, с теплыми слезами: «Родные вы наши, идите, есть еще капля времени».
А вся сила мира, вся злоба, вся его ложь, чернота, вся эта накопившаяся за многие века мощь и громада не сможет перегородить им пути, не сможет остановить даже и самого слабого из них, если только он сам того не захочет.
А он, конечно, не захочет.
Артёмов Владислав Владимирович
Родился в Беларуси. Учился в Белорусском государственном университете на факультете журналистики. После третьего курса поступил в Литературный институт им. Горького. Работал редактором отдела поэзии в журнале «Литературная учеба», редактором отдела литературы в журнале «Москва», редактором в Военно-художественной студии писателей. С 2012 года — главный редактор журнала «Москва».
Выпустил четыре книги стихов: «Светлый всадник», «Странник», «Избранная лирика», «Дивный дом». Написал романы «Хромой змей, или Император Бубенцов» и «Пожар в коммуналке, или Обнаженная натура».
Член Союза писателей СССР.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.