И в ночи зияющая тайна

На пути настигнет всё равно,

Так ли уж случайное случайно,

Так ли уж грядущее темно.

Эта история была рассказана одним незнакомым мне ранее человеком во время моей прошлогодней рыбалки на Любанском водохранилище. Я повстречался с ним в посёлке для рыболовов и охотников — милом лесном уголке, в котором приезжие любители рыбной ловли и сезонной охоты собирались компаниями и между выходами на воду или в лесную чащу коротали время за захватывающими байками под едкий матерок и традиционную хмельную чарку.

Мой новый приятель, в отличие от многих наших соседей по щитовым продуваемым всеми ветрами домикам, не имел тяги к спиртному и предпочитал ему крепко заваренный чай, сдобренный душистыми травами и луговым мёдом. Раз за разом отхлёбывая из большой алюминиевой кружки дымящийся ароматный напиток, он просиживал все вечера у небольшого аккуратного костерка, который разжигал прямо у крыльца своего временного жилища.

Неприветливое выражение смуглого бородатого лица и категорическое неприятие алкоголя гарантированно отваживали от его огня представителей необычайно разномастной и необычайно общительной толпы рыбаков и охотников. И было похоже, что он по этому поводу совсем не переживал, напротив, судя по всему, ему нравилось проводить время в одиночестве.

Из посмертного послания священника ордена иезуитов,

физика-биолога Вольвромея Янушкевича

Бобруйск, 25 марта 1748 года

Любая случайность не случайна…

Продолжить наблюдение.

Если бы Василий Васильевич не оказался этим субботним вечером в центральном городском парке, то, возможно, его тихая, размеренная жизнь так бы и текла — размеренно, без лишней суеты и каких-либо потрясений. Что повлияло на выбор места для прогулки, сейчас трудно судить: или возникшее внезапно внутреннее ожидание чего-то нового, ранее ему неизвестного, или наконец установившаяся летняя комфортная погода.

Июнь в этом году выдался на редкость тёплым. Уставшие от капризной промозглой весны люди высыпали на улицы как по команде, и город сразу стал смотреться, как и подобает столице: пёстрым, шумным и суетливым.

Поддавшись всеобщему настроению, Василий Васильевич избавился от тёплых одежд и позволил себе вечерний променад по полутёмным парковым аллеям — без головного убора, в лёгком весеннем плаще. Эти неспешные прогулки в полном одиночестве позволяли отдыхать мыслям и настраивать их на позитивный лад после переполненных творческим бдением будней.

Сейчас Василий Васильевич, к собственному удивлению, испытывал истинное наслаждение от своего вынужденного одиночества. Страдания, которые его обычно терзали в покинутой женой квартире, бесследно растворились в предгрозовом воздухе, будто остались дома и поджидали, когда он, уставший и почти счастливый, вернётся в город. И вот тогда они снова обнажат свои мелкие остренькие зубки, вопьются в его нежное ранимое сердце и не будут давать ему покоя всю ночь и весь следующий день, пока ноги не вынесут уставшую от мучений душу, обгрызенную, как яблоко, на очередную вечернюю прогулку. Но к подробностям о внутреннем состоянии Василия Васильевича мы вернёмся позже, а пока понаблюдаем за ним, в данную минуту праздно отдыхающим на широкой парковой скамейке. Справедливости ради отметим, что его праздное состояние было всего лишь ширмой от любопытных взглядов и случайных знакомств. Василий Васильевич, писатель с большим творческим опытом, усиленно думал над своим будущим литературным детищем.

Это ещё не родившееся произведение он уже оценивал как свой очередной шаг к известности в кругах любителей современного детектива с захватывающим сюжетом, наполненным страшными тайнами. И в эти безмятежные минуты он с удовольствием погрузил в тёплую ласковую негу своё ещё нестарое тело и светлую голову, переполненную дерзновенными мыслями о предстоящем романе.

Нежданно-негаданно его душевная гармония испарилась, уступив место шершавому раздражению, когда, вежливо спросив разрешения, к нему подсел сухонький низкорослый старичок с профессорской бородкой, в осеннем драповом пальто, фетровой шляпе и с тросточкой в жилистой бугристой руке.

— Вы, случайно, не из соцзащиты? — неожиданно спросил источник раздражения, перед этим внимательно и довольно бесцеремонно прощупав взглядом Василия Васильевича от макушки до носков ботинок.

— Нет, — не скрывая досады, ответил Василий Васильевич.

Ему совершенно не хотелось вступать в какой-либо диалог с незнакомцем, поэтому он и сам удивился своему бессмысленному вопросу:

— А что, имеете желание пожаловаться?

— Напротив, — не моргнув глазом ответил старичок, — хочу поблагодарить. Хочу от души поблагодарить за счастливую старость.

— Разве старость бывает счастливой? — с удивлением спросил Василий Васильевич и, в свою очередь, внимательным взглядом изучил незнакомца. Несмотря на странное для летней поры одеяние, он показался вполне нормальным и, судя по всему, о счастливой старости говорил без единой капли иронии.

— Вы считаете, что драповое пальто и фетровая шляпа в летнюю пору — это показатель счастливой старости?

Шутка была довольно удачной, однако собеседник Василия Васильевича оценил её по-своему:

— А вы зря иронизируете по поводу моего облачения, молодой человек, — лицо старика не изменило своего благодушного выражения, похоже, что он совсем не обиделся. — Во-первых, мы, старики, постоянно мёрзнем, даже жарким летом. Во-вторых, это пальто — настоящий Burberry[1], и я его купил в Лондоне, а шляпу — в Мадриде во время моей недавней деловой поездки. Если вам повезёт так же, как и мне, то в старости вы тоже будете стильно и дорого одеты. Если, конечно же, повезёт, — многозначительно завершил свою тираду незнакомец.

— Не буду загадывать, — Василий Васильевич решил откланяться, и не только потому, что не любил драповые пальто и фетровые шляпы, а просто посчитал дальнейший разговор с чересчур приветливым старичком бесполезной тратой времени.

— Не сомневался в таком ответе, — подцепил его незнакомец и бережно за краешек полей поправил шляпу на голове. — У вас вид классического неудачника.

«Это уж слишком, — пронеслось в голове. — Этот антиквариат ещё смеет мне хамить!» Но Василий Васильевич продемонстрировал спартанское спокойствие:

— Интересно, по каким это признакам вы определили? По отсутствию у меня импортных пальто и шляпы?

— И по этим тоже, — продолжил наступление старичок. — Этот дешёвый плащик вам совсем не к лицу, его необходимо без промедления заменить нормальным пальто. Я уже не говорю о древних заношенных джинсах и давно не чищенных вульгарных туфлях со стоптанными каблуками. Вам безотлагательно следует придать себе приличный вид! Могу посоветовать неплохой магазинчик на бульваре Толбухина.

Василий Васильевич невольно задвинул ноги под скамейку, а старик, заметив это, понимающе улыбнулся.

— Но дело даже не в плаще и штанах. Если бы вы даже носили Prada[2]. я всё равно распознал бы в вас неудачника.

И, отвечая на вопросительный взгляд явно обиженного оппонента, старик старательно аргументировал своё вероломное вмешательство в личную жизнь:

— Я наблюдал за вами, когда вы прогуливались. У вас походка неуверенного в себе человека, к тому же вы не знаете, куда девать руки (а это всё от неуверенности в себе), и держите их в карманах. Но когда изредка извлекаете на свет, чтобы почесать нос, то неухоженность ногтей сразу бросается в глаза. И, главное, молодой человек, — это ваш взгляд.

— И что же не так с моим взглядом? — Василий Васильевич старался держать себя в руках и решил дослушать незнакомца до конца.

— Такую грусть в глазах я видел только у моего давнишнего друга Миши Кацнельсона, когда на центральном пляже солнечной Евпатории у него из-под носа увели новенькое кожаное портмоне с полутора тысячами рублей хрустящими банкнотами, припасёнными на шубу для любимой женщины. А я ему говорил, что она столько не стоит…

— Шуба или женщина? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Это уже не важно.

Собеседник на минуту задумался, наверное, возвращаясь воспоминаниями в солнечную Евпаторию, но, быстро спохватившись, продолжил издевательство над невинной жертвой:

— С таким взглядом, молодой человек, нельзя выходить в свет, если только вы не выбрались на паперть.

Видимо, посчитав, что он перебарщивает с «конструктивной критикой», старик немного смягчил тон:

— Я понимаю, что у вас могут случаться неприятности, но советую грустную мину, выходя в люди, оставлять дома. Здесь она никому не нужна, разве только в качестве экспоната кунсткамеры под названием «Так не надо жить».

Старик пристально посмотрел ему в лицо и, улыбнувшись краешками губ, сказал:

— Но усы у вас очень смешные.

После этих слов Василий Васильевич передумал уходить и решил во всеоружии принять бой.

— Извините, как вас зовут?

— Меня? — зачем-то перепросил его старичок.

— Вас, вас, — уточнил Василий Васильевич, — или в нашей беседе принимает участие ещё кто-то?

— «Ещё кто-то» здесь тоже присутствует, — старик посмотрел на собеседника с новым интересом и тут же представился: — Пантелеев Эраст Ефимович, доктор наук, профессор.

— Шаганов Василий Васильевич, — ответил мужчина, без удовольствия пожав сухонькую ладошку Пантелеева. Литератор решил пока не говорить профессору, чем занимается. Старичок уточнил неразборчиво прозвучавшую фамилию и что-то бегло пометил ручкой, играющей золотым отливом, в маленьком, извлечённом из внутреннего кармана пальто блокнотике в элегантном кожаном переплёте.

Шаганов же продолжил контратаку:

— Так вот, Эраст Ефимович, плохой вы психолог, никудышный физиономист и к тому же ненаблюдательный человек.

Не давая опомниться чересчур самоуверенному оппоненту, он стремительно развивал наступление:

— Одежду я ношу ту, которая мне удобна, при этом фасон, модный бренд и цена меня совсем не интересуют. Поверьте, в моём личном гардеробе имеются и пальто, и деловые костюмы, и даже фрак.

Василий Васильевич немного приврал, фрака у него в гардеробе никогда не было, но он посчитал, что упоминание об этом элитном предмете мужского гардероба должно впечатлить профессора. С чувством глубокого удовлетворения заметив, как округлились глаза старика, продолжил свой спич:

— Что касается моей походки, то это всего лишь ранний варикоз со всеми вытекающими последствиями. И последнее, чтобы у вас не возникало больше вопросов относительно моей внешности, — выражение моего лица, может, и не слишком радостное, ибо мне, как большинству живущих на этой планете, есть о чём грустить. Но в те моменты, когда вы так усердно и, не обижайтесь, бездарно изучали мою вполне заурядную внешность, я не предавался какой-либо грусти, а размышлял о своём будущем романе.

Старик открыл было рот, но, упреждая его вопрос, Шаганов продолжил уверенный путь к победе:

— Так как я зарабатываю себе на хлеб насущный литературным творчеством, то мыслительный процесс в моей голове, полагаю, как и в голове любого учёного, есть явление постоянное. И праздные прогулки — не совсем уединение. В это время я нахожусь рядом с моими литературными героями, с теми, о ком в данный период времени пишу или мечтаю написать. Я общаюсь с ними, пытаюсь подвигнуть на какие-то мысли, слова, действия. В общем, занимаюсь обычной писательской работой. Наверное, поэтому лицо моё не сияет весельем, а имеет маску сосредоточенности на творческом поиске, но никак не печали. А усы я отрастил ещё в десятом классе, чтобы казаться взрослее, а потом как-то свыкся с ними. Да, ещё… Таким нехитрым образом хоть чем-то внешне отличаюсь от своего брата-близнеца. Внутренне мы с ним полные противоположности.

— Так вы вершитель судеб?! — неожиданно громко воскликнул старик и, не давая опомниться оппоненту, с таким же задором продолжил: — Вы уж простите меня, ради Бога, я не желал вас обидеть. И произнесённый мною только что бессвязный бред — всего лишь способ познакомиться. Я, знаете ли, в отличие от вас, не люблю одиночества, даже боюсь его. Тем более скоро Всевышний представит мне вечность для этого неуютного состояния.

Шаганову стало искренне жаль старика. Чтобы хоть немного сгладить остроту своей стремительной контратаки перед тем, как откланяться, он решил перекинуться ещё несколькими словами, удовлетворив его жажду общения.

— Вы назвали меня вершителем судеб? По-моему, это перебор…

— Никакого перебора здесь нет! — мгновенно отреагировал Эраст Ефимович. — Нисколечко! Вы ведь только что сами сказали об общении со своими литературными персонажами: «Пытаюсь подвигнуть на мысли, слова, действия». По сути, вы дарите им жизнь и при этом говорите, как эту жизнь прожить. Что же это, как не судьбоносные решения?

— Вы вроде бы всё верно говорите, — согласился Василий Васильевич и добавил: — Но мне кажется, что вы меня необоснованно возвеличиваете.

— Это не я, а вы сами себя возвеличили. Это же не я сделал вас писателем, а вы сами, уверовав в свою исключительность, которую можно назвать литературным талантом, и взявшись за перо, выделили себя из серой людской массы, приподняли над безликой толпой в надежде обеспечить себе бессмертие.

Он пригвоздил Шаганова к спинке скамейки пристальным взглядом и кольнул вопросом, как острой иглой:

— Или я не прав?

Он был прав, и Василию Васильевичу снова захотелось уйти.

А старик как ни в чём не бывало продолжил:

— Прошу заметить, что я люблю читать и с большим уважением отношусь к писательскому ремеслу. Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Диккенс, Лондон, Ремарк! Это боги и небожители одновременно! Я люблю их всем сердцем и душой! Я преклоняюсь перед ними, как перед вершителями людских и не только людских судеб!

Шаганова удивила эта вспышка восхищения, и его интерес к собеседнику значительно возрос. А тот в продолжение своей эмоциональной тирады вдруг обратился к стихам:

.

— Итак, мы с горем пополам подошли к самому важному моменту нашей беседы, так сказать, апогею. И мне потребуется ещё несколько мгновений вашего личного времени. Уж послушайте назойливого, но совершенно безвредного старика…

Шаганов не понял этого «с горем пополам», но не рискнул уточнить, хоть и был уверен, что аргументация будет озвучена незамедлительно, однако она может нарушить размеренный ритм разговора. Ему уже вовсе не хотелось уходить. Беседа, начатая с критики его внешности и незаметно переросшая в обсуждение теории случая, была интересна, и он ждал выводов из всего, что было озвучено профессором. Но, как оказалось, до резюмирующей части «лекции» не так близко, как обещал Пантелеев.

— Мы всё ещё говорим о литературе? — на всякий случай уточнил Шаганов, чувствуя, что вымысел и реальность начинают переплетаться в его сознании.

— Пока да, — заверил его старик и загадочно улыбнулся.

В этот миг писателю почудилось, что рядом с ним не обычный пожилой человек, а сказочный чародей, готовый вот-вот совершить волшебство. Словно в подтверждение его подозрений, старик заговорил о сказке:

— Вы, надеюсь, ещё не забыли тот самый былинный камень на распутье, что ставит богатыря перед выбором, недвусмысленно предупреждая: «Направо пойдёшь — коня потеряешь, себя спасёшь; налево пойдёшь — себя потеряешь, коня спасёшь; прямо пойдёшь — и себя, и коня потеряешь». Вот оно, вечное людское «если», то самое, что зовётся случаем!

— Но выбор всё же остаётся за богатырём! — воскликнул Шаганов и сразу осёкся, осознав пустячность произнесённого.

— Конечно же, за ним, милым, — мгновенно согласился профессор, — но вот выбирает он лишь из того, что ему предлагается. Может же повернуть назад и найти другие пути без этого дурацкого камня, так нет — упорно стремится туда, где его подстерегают роковые неожиданности.

— Действительно, — согласился писатель, — почему же он не идёт назад? Ведь это самое простое решение.

— Ответ на поверхности, мой дорогой друг, — тоном бывалого сказочника промолвил Эраст Ефимович. — Если он повернёт коня в обратном направлении, то всё равно рано или поздно столкнётся с выбором, случайным выбором неслучайных случайностей.

— По-вашему, выходит, что куда бы ни поскакал богатырь, несмотря на наличие вариантов, каждый его шаг предрешён заранее?

— Вы необычайно догадливы! — пошутил профессор. — Всё как в жизни! Достаточно привести в пример известный цивилизованному миру феномен Вольфа Мессинга. Его дар предсказывать будущее до сих пор не получил научного объяснения. Вместо того чтобы исследовать его, сделали вид, что этого не было. А ведь было! Он действительно безошибочно говорил о будущем! Этому имеется множество задокументированных свидетельств. И вот вам ответ на ваш вопрос: как можно предсказывать то, что заранее не предрешено? Конечно, как говорят некоторые доморощенные исследователи феномена Мессинга, ему ввиду врождённой способности к чувственному анализу на уровне подсознания удавалось выстраивать логические цепочки вероятных событий. Смешно и нелепо это звучит. Господа исследователи игнорируют главное! Случай! То есть ту случайность, которая способна мгновенно разрушить любую самую совершенную логику, и предсказание не сбудется! Дарованная свыше способность предсказывать будущее — это не что иное, как случайная или закономерная возможность получить доступ к тому, что уже задумано высшими силами и только ждёт своего часа.

Василий Васильевич смущённо улыбнулся. Он верил в феномен Мессинга, и поэтому аргумент сработал.

Эраст Ефимович делился с Шагановым своими мыслями так просто, словно делал это каждый день с любым встречным.

— Старик Эйнштейн мне как-то написал: «Всё предопределено, каждые начало и конец, над которыми мы не имеем контроля. Это предопределено как для насекомого, так и для звезды. Люди, овощи или космическая пыль — все мы танцуем под таинственную мелодию, которую наигрывает вдалеке таинственный волынщик»[3] Каково? И это слова великого материалиста!

— Вы шутите? — недоверчиво произнёс Шаганов. — Вы действительно переписывались с Альбертом Эйнштейном?

— И не только с ним одним. Вас это удивляет?

— Честно говоря, да!

— Как-нибудь я покажу вам его письма. У него были проблемы с грамматикой. А теперь! — профессор парадно посмотрел на Шаганова, вернул воротник пальто в прежнее положение и в очередной раз поправил шляпу. — Достопочтимых господ прошу встать во фрунт! Дамам оторваться от пасьянса! Официантам подать шампанское!

Василий Васильевич, прочувствовав торжественность момента, готов был встать, но, приметив озорные огоньки в глазах собеседника, лишь по-офицерски выпрямил спину и приподнял подбородок.

— Многовековая мудрость, мой дорогой друг, воплощённая в былинном эпосе, — это не нынешняя развлекательная литература, так сказать, а тайны таинств естества, когда-то распознанные нашими предками и из анналов матушки-природы извлечённые на свет Божий. Кстати, о Боге, — старик глянул в небеса, как будто собирался по-дружески подмигнуть кому-то, наблюдавшему за ними из-за тяжёлых дождевых туч. — Библия — это же по сути своей былина, я бы даже сказал, поэма о Тех Троих, кому неведома случайность, так как они знают обо всём наперёд. И не только знают, но и вершат судьбы людей через эти самые неслучайные случайности.

— Отец, и Сын, и Святой Дух? — выпалил Шаганов, почувствовав себя прилежным учеником у классной доски.

— Именно! — громогласно подтвердил старик. — Я верю в их существование, и это при том, что я учёный-материалист и принципиально придерживаюсь агностических взглядов. Нет, Те Трое — не порождение человеческой фантазии, это совершенное воплощение высшего разума, управляющего бессмертной и бесконечной системой, той, что мы называем Вселенная.

— А теперь снова опустимся на нашу грешную, погрязшую в человеческих пороках, распрях и ничем не объяснимом безумии Землю. Надеюсь, вы тоже, как и я, заприметили эту милую стройную рыжунью, вроде бы бесцельно прохаживающуюся по вечернему парку?

«Ещё бы не приметить, — подумал Шаганов. — Она уже три раза продефилировала, но, судя по её скучающему взгляду, брошенному на наши изрядно потрёпанные временем обличья, мы оба ей вовсе не интересны. Девушка ищет других знакомств». Но вслух не произнёс ни слова, понимая, что Эраст Ефимович в его ответе совсем не нуждается.

— Что привело её в этот парк, мы с вами не знаем и можем только догадываться. Но пусть это останется для нас тайной. У девушки грустный взгляд, возможно, какие-то ожидания, возложенные на эту прогулку, не оправдались. Она уже скромно грезит о тихом вечере, проведённом в одиночестве на диванчике, укутавшись в тёплый плед, в своей уютной малогабаритной квартирке. В данную минуту девушка движется, может быть, не к самой лучшей для неё цели по центральной аллее в направлении выхода из парка. Обратите внимание, буквально через несколько шагов её ждёт развилка дорожек.

Эраст Ефимович не спеша протёр ослепительной белизны носовым платком толстые линзы очков и, когда они снова оседлали его переносицу, продолжил своё наблюдение.

— Если она пойдёт прямо, у неё есть все шансы вскоре оказаться под любимым пледом на диване у телевизора. Если она свернёт налево, то, вполне возможно, подвыпившие парни, вольготно разместившиеся на скамейке под старым тополем, могут создать для неё нежелательные проблемы. Я лично не хочу, чтобы эта милая девушка столкнулась с такой неожиданностью. Остаётся правая аллея. Если по воле судьбы она окажется там, то через шагов тридцать-сорок поравняется с очень похожим на моего аспиранта кучерявым парнем, который, слегка прихрамывая, движется навстречу. И если он обратит на неё внимание (а она действительно заслуживает этого), то многое в жизни девушки может измениться. Вот только не могу знать — в лучшую или худшую сторону. Ведь и за оградой этого прекрасного парка всё зависит от выбора и тех самых неслучайных случайностей: если, если, если…

— Разве он прихрамывает? Не замечаю. Но посмею возразить вам. Он не обратит на неё внимания. Уж слишком они разные, чтобы стать парой, — Василий Васильевич постарался придать уверенности своему голосу.

— Как знать, как знать… — задумчиво сказал профессор и повторил произнесённое ранее загадочным тоном: — Если, если, если…

Девушка уверенно свернула направо, но, поравнявшись с молодым человеком, скользнула по нему взглядом и отвернулась. Тот, погружённый в свои мысли, прошёл мимо. Красавица оглянулась, посмотрела ему вслед, на её милом лице читалось разочарование.

На мгновение Шаганову показалось, что эти двое знакомы. Когда же они разошлись и продолжили двигаться каждый в своём направлении, писатель самодовольно хмыкнул.

А Эраст Ефимович молниеносно отреагировал на этот хмык:

— В таких делах никогда не торопитесь с выводами, молодой человек.

Случайность — госпожа весьма капризная…

Не успел профессор закончить фразу, как тяжёлые тёмно-ультрамариновые тучи над бесформенными верхушками парковых тополей блеснули бледным светом молний, потолкались друг с другом, словно расшевеливая небесную тесноту, и лениво плеснули на землю мелким дождиком. Девушка снова бросила взгляд на удаляющегося парня. Тот, уже совершив с десяток торопливых шагов, неожиданно оглянулся и раскрыл над головой большой чёрный зонт. Молодые люди встретились взглядами.

Через мгновение укрытая под круглым пузатым куполом парочка с видом только что обвенчанных молодожёнов неспешно побрела в направлении сияющего яркими огнями города. Новый знакомый Шаганова проводил молодых людей тёплым взглядом, затем элегантным движением превратил свою трость в зонт, раскрывшийся с глухим хлопком над их головами. От звука падающих на плотную материю капель на душе стало тепло и уютно, и Василий Васильевич почувствовал приятное внутреннее желание задержаться на этом месте как можно дольше.

Профессор, будто уловив новую нотку в настроении писателя, продолжил свой эксперимент:

— С данной минуты эти двое находятся в одной лодке. Они погребут вёслами какое-то время или до конца жизни по волнам новых случайностей, многие из которых вольно или невольно будут делить пополам. Но прошу заметить, мой дорогой друг, сколько даже в этой простой ситуации неслучайных случайностей. Можете не считать, но обратить внимание на все «если». Если бы не пошёл дождь, молодой человек не раскрыл бы свой зонт. Если бы не было этого зонта, юноша ввиду своей врождённой скромности, вероятно, и не нашёл бы повода сблизиться с понравившейся ему девушкой. Она бы прошла мимо, не найдя повода сблизиться с ним, так как тоже скромна и к тому же знает себе цену. И пошёл бы каждый своей дорогой навстречу новым неожиданностям, которые предназначены ему единолично. Так что, мой дорогой друг, как ни крути, а счастье — это если, если, если…

Вместе с тем моё счастье — понятие не однозначное, ведь каждый вкладывает в него свой смысл. Для кого-то — кружка «Баварского» со свиной рулькой на ужин, а для кого-то — неделя беззаботного отдыха на Занзибаре. Но в любом случае это результат удачного выбора на развилке дорог, когда наши ожидания в той или иной мере удачно реализуются. И чем чаще эта удача сопутствует нам, тем счастливее мы чувствуем себя. Счастливый человек — удачливый путник. И, наоборот, неудачник — это тот, кто обрекает себя на несчастье, раз за разом совершая неверный выбор. Он несчастлив не потому, что не умный, ленивый или безалаберный. Отнюдь нет! Это всё вторично! Первичен выбор! И всё, что следует за данным выбором, — твой рок, твоя судьба, твоя стезя, назови как хочешь, — это то, что предписано тебе сверху ровно настолько, насколько ты заслужил вольно или невольно, что-то там выбирая.

Профессор произнёс это обыденным деловым тоном, как будто находился сейчас в своей лаборатории и проводил в присутствии желторотых практикантов привычные поднадоевшие научные манипуляции.

— По-вашему, выходит так: всё, что случается в нашей жизни, независимо от наполнения случившегося, кем-то предопределено? И, как ни крути, ты всё равно получишь то, что для тебя уготовано свыше? — спросил Василий Васильевич и невольно придвинулся ближе к профессору, укрываясь под раскрытым зонтом.

— Не совсем так, мой дорогой друг, свыше нам даровано право выбора. И уже за развилкой дорог нам уготованы те самые неслучайные случайности. Я уверен, что мой отец, испуская дух под толстым стволом сосны на магаданском лесоповале, очень пожалел о том, что уступил одноногому баптисту блатную должность бухгалтера в конторе.

— Но на Колыме-то, я надеюсь, он оказался не по своей воле? — Шаганов взглянул на зонт и отметил про себя, что он совершенно новый, добротный и явно не отечественного производства.

— Конечно же, не по своей! Но это был результат его выбора — ударно работать мастером литейного цеха или расти до карьерных высот по партийной линии. Он выбрал второе и обрёк себя на незавидную долю врага народа. Можно сказать, «ему не повезло» или «удача отвернулась от него». Но что такое удача? Это и есть выбор, в результате которого ты оказываешься в нужное время в нужном месте.

Я в этом плане удачливый человек. За все страдания, перенесённые моими предками, мне дарована долгая и счастливая жизнь. Мой выбор неизменно имеет желаемый результат. У меня есть любящая и верная жена. Согласитесь, так везёт далеко не каждому, точнее, подавляющему меньшинству. Её борщи и пельмени шедевральны! К тому же она талантливый учёный. Я обязательно приглашу вас к нам в гости в «пельменный выходной». Но готовьтесь внимательно слушать её бредни о популярной теории замедления времени.

Шаганов сглотнул слюну. Он любил пельмени и уже жаждал оказаться в профессорской квартире в кругу идеальной семьи, даже через пытку теорией замедления времени. А Эраст Ефимович, озаряя окружающую дождливую морось своей лучезарной улыбкой, продолжил:

— НИИ, который я долгое время возглавляю, — это моя вторая семья. Я люблю свою работу, и она любит меня. Остаётся только одно — жить и этой жизни радоваться. Эх, если бы знать, сколько мне ещё отмерено, чтобы не плодить невыполнимых планов.

Его улыбка потеряла свой благостный свет, но через мгновение снова залучезарила.

— Не подумайте, что моя долгая жизнь — результат каких-то опытов или унаследованные от предков гены. Ничего подобного! Это обычное везение, тот самый случай… И это везение меня иногда пугает. «Не может быть, чтобы человеку непрерывно везло», — иногда говорю я себе. Конечно, чтобы мои откровения не вызвали у вас сомнений, признаюсь, что мелкие неприятности иногда случаются, к примеру, внезапное обострение артроза или жирное пятно на новом галстуке. Но эти случайности меня даже не расстраивают.

Шаганов с грустью слушал своего нового знакомого. Василий Васильевич считал себя классическим неудачником — и в жизни, и в творчестве. Ему вдруг показалось, что если его дружба с профессором Пантелеевым продолжится, то госпожа удача, принадлежащая этому невероятно успешному человеку, обязательно коснётся и его.

Тем временем Эраст Ефимович продолжил свои откровения:

— Потребности мои с каждым днём становятся всё скромнее и незамысловатее. Проснуться в моём возрасте — уже большая удача. Этого я и желаю себе каждый вечер, укладываясь почивать. Ни спокойной ночи, ни добрых сновидений, а только одного — проснуться утром и прожить для чего-то дарованный мне ещё один день. Признаюсь, днём сегодняшним я вполне доволен, ведь он подарил не только тёплую погоду с любимым дождём, но и утреннее общение с нашим дворником и по совместительству народным поэтом Альбертом Францевичем Кузиным, близким другом вездесущего Бахуса, почитателем великого Петрарки, человеком образованным, редчайшим интеллектуалом и прекрасным собеседником. Но самое важное моё приобретение — зарождение дружеских отношений с личностью далеко не ординарной, безусловно, талантливой, неустанно ищущей истину в бездне абсурда и бессмыслицы. Вершителем судеб!

Шаганов сразу и не сообразил, что речь идёт о нём, но профессор, заметив замешательство на его лице, молниеносно расставил акценты:

— Да, да, молодой человек! Это всё о вас! Я благодарю судьбу за нашу встречу. Уверен, что и старый выживший из ума профессор не принёс вам особых неудобств и может рассчитывать на продолжение знакомства.

Василий Васильевич снова не успел ответить. Эраст Ефимович в уже полюбившейся ему манере безостановочного монолога, словно с учебной кафедры, продолжил фонтанировать соображениями из теории неслучайных случайностей:

— Даже страшно представить, мой дорогой друг, что наша встреча могла бы не состояться. Для этого мне достаточно было, согласно своему обычному распорядку, выдвинуться на прогулку часом позже или хотя бы присесть на другую скамейку, допустим, вон ту, что еле видна в конце аллеи под старым ветвистым клёном.

— Почему же вы этого не сделали? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Всё банально просто. В сегодняшнем вечернем телеэфире — прямая трансляция футбольного матча Лиги чемпионов. Буду болеть за «Валенсию». Вот и решил вопреки традиции прогуляться пораньше. А эту скамейку я облюбовал очень давно. Мы на ней прошлым летом с моим соседом Аристархом Амвросиевичем Гусевым, царствие ему небесное, каждый день состязались в шахматных баталиях. Эх, видели бы вы гамбит Кохрена в моём исполнении!

Добрый взгляд Эраста Ефимовича заиграл яркими шкодливыми искорками, и старик показался Шаганову ещё моложе. Писатель улыбнулся в ответ и сразу получил очередную порцию откровений:

— Мне по душе эта скамья ввиду её удобного расположения: сверху — густая тенистая акация, а перед глазами — развилка в виде трёх аллей. С этого места открывается прекрасный обзор людской суеты и людского выбора: прямо, направо, налево, прямо, направо, налево… У каждого свой выбор, своя стезя, своя судьба.

Выбор, выбор! Мы постоянно выбираем, следуя изо дня в день по дорогам случайностей! При этом сам случай влияет на наш выбор для чего-то великого. Вы знали, что основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола[4] создал это могущественное сообщество единоверцев благодаря случаю?

Шаганов этого, конечно же, не знал. Удовлетворённый его беспомощным молчанием Эраст Ефимович продолжил:

— Тринадцатый ребёнок в семье, он не мог рассчитывать даже на мизерную долю отцовского наследства. Ему оставалось искать удачу на военном или духовном поприще. Выбрав первое, Лойола в одном из боёв вскоре был ранен в обе ноги. Прикованный к постели развлекал себя чтением религиозной литературы, в результате чего уверовал в своё сверхъестественное предназначение. Всего лишь случайное ранение — и мир потерял, может быть, талантливого полководца, но однозначно познал гениального авантюриста и обрёл его воистину бессмертное творение, живущее и поныне. Вот он, случай, повлиявший на выбор!

Лишь в двух природных необходимостях нам право выбора не дано — в нашем рождении на свет и естественном уходе в мир иной. Сии великие таинства пока подвластны лишь Тем Троим. Но это пока…

После многозначительного «пока» старик умолк и снова устремил взгляд поверх деревьев, в серое дождливое небо, будто там, за тяжёлыми свинцовыми тучами, он высматривал Тех Троих. Заметив, что дождь прекратился, он бережно закрыл зонт, вернув его снова в состояние трости, потом опять старательно протёр носовым платком линзы очков, в очередной раз поправил и без того идеально восседавшую на голове шляпу и, наконец, повернулся к собеседнику лицом.

— Так что наша встреча, мой дорогой друг, — результат моего выбора. Поверьте, я никоим образом не умаляю ваш выбор. Без него бы я сейчас сидел на этой скамейке в одиночестве.

Любая встреча — преднамеренная или случайная, как у нас, — результат выбора двоих человек или более. Провидение сводит их воедино не ради забавы, а для чего-то заметного, может быть, даже важного или великого. Очень надеюсь, что и наше знакомство будет иметь заметное продолжение. Во всяком случае, я рад вам. Очень надеюсь на то, что и вы не жалеете потраченного на меня времени.

— Нисколько, — незамедлительно ответил Василий Васильевич, опустил взгляд на часы и не поверил своим глазам: прошла вечность с момента их встречи! Внимательный профессор заметил этот мимолётный взгляд, брошенный на фосфоресцирующие в сумерках стрелки.

— Вы правы, пора прощаться. Футбольный матч начнётся через четверть часа. Надеюсь на такую же тёплую встречу завтра вечером, если случаю это будет угодно. Но выбор всегда за нами. Поверьте, мы найдём о чём поговорить.

Профессор, по-родственному опираясь на плечо Шаганова, с трудом оторвался от скамейки и замер на месте, близоруко оглядываясь по сторонам. Василий Васильевич из чувства солидарности покинул насиженное место и стал рядом. Пантелеев даже с учётом шляпы оказался на полголовы его ниже.

— Вот думаю, какой аллеей мне выдвинуться домой. Их три, и на каждой свои случайности.

— Идите тем путём, который короче других, — попытался подсказать Шаганов. — По-моему, это самое верное решение. Дома вас ждёт футбол, домашний уют и приготовленный заботливой женой ужин.

— Не берите на себя неблагодарную роль провидца, мой дорогой друг. Помните — об этом знают только Те Трое. И в данную минуту я знаю лишь одно. То, что я хочу с вами встретиться снова! Завтра в это же время на этой же скамейке. Прошу не опаздывать! — с тоном лектора произнёс он и на прощание бросил: — Но не будем смешить Всевышнего, посвящая его в наши планы…

Шаганов долго смотрел ему вслед, желая этому странному, но, безусловно, неординарному и талантливому человеку благополучно добраться до дома и провести вечер так, как тот задумал.

Небо очистилось от туч, дождь больше не намечался. Только усилившийся ветер, озорничая, сбрасывал с густых крон деревьев крупные капли воды на траву, асфальт и редких прохожих.

Бобруйск, 21 июня 1983 года

Если бы особый отдел Белорусского военного округа, или на профессиональном языке Центр, принял решение об отпуске начальника особого отдела Бобруйского гарнизона на день раньше, то, возможно, дальнейшие события развивались бы по-другому. Но что случилось, то случилось — по воле судьбы или воле случая, сейчас это уже не так важно.

Подполковник Шаганов Алексей Васильевич давно мечтал об отпуске и в этот душный преддождевой июньский вечер, покуривая в своём маленьком уютном кабинете, грезил о нём особенно. В сизых клубах дыма плавали стены и потолок, волшебно манила лазурная гладь моря, искрящаяся под южным солнцем в обрамлении зубатых горных высей с нанизанными на них ватными клочьями облаков. Он не был в отпуске два с половиной года. В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого пузатый Ил-76 доставил его с женой Машей и близняшками Славиком и Владиком из сурового Забайкалья на аэродром Мачулищи, что под Минском. Вечером этого же дня он с нескрываемым удовольствием восседал за обеденным столом в столичной родительской квартире и в близком семейном кругу общался со своим братом Василием. Общение это было чистым и искренним, каким оно и должно быть между родными, любящими друг друга людьми. Вася поначалу даже смущался от неподдельной откровенности брата, а Алексею казалось, что он слишком сурово общается с братом, потом он даже будет жалеть о том, что так резко изложил свои наблюдения за неудачной семейной жизнью Василия и Элеоноры.

А наутро с предписанием Центра на дребезжащей всеми рессорами санитарной «буханке»[5] майор Алексей Васильевич Шаганов прибыл в Бобруйский гарнизон. Не успел молодой заместитель начальника отдела как следует разместиться в служебном жилье в военном городке Киселевичи, как громыхнули на весь Белорусский военный округ масштабные учения «Запад-81». Манёвры преподнесли ему первый после назначения сюрприз в виде бесследно исчезнувшего пистолета в роте охраны. Пропажу, несмотря на все усилия, так и не нашли. А как только стихла канонада на полигонах, перспективного офицера направили на курсы в Москву, по окончании которых он, уже в подполковничьих погонах, принял отдел от аксакала военной контрразведки подполковника Владимира Никифоровича Шубина. Об отпуске тогда и заикаться не приходилось, и Шаганов денно и нощно оправдывал оказанное ему высокое доверие. А в прошлом году, когда отпускной билет уже был на руках, Москва объявила проверку боевой и мобилизационной готовности округа, и Маша с мальчишками в очередной раз уехала в гости к маме без мужа.

Весной этого года подполковнику Шаганову назначили зама — молодого ретивого майора, прибывшего из Группы советских войск в Германии. Притирались они друг к другу недолго. Майор Егор Михайлов, выпускник Высшей школы КГБ, сразу пришёлся ко двору — смышлёный, исполнительный, расторопный. Алексей Васильевич стал подумывать об отпуске. И вот Центр дал добро! Отпускной в кармане! Завтра он с семейством, большим чемоданом и томиком Агаты Кристи погрузится в скорый поезд Минск — Симферополь, и через полутора суток — здравствуй, солнечная Ялта!

Он уже передал дела заму и докуривал за рабочим столом последнюю на сегодня сигарету, когда противно затрещал прямой телефон с командиром N-ской воинской части, которую он курировал и в штабе которой размещался его отдел. Ох, как же не хотелось снимать трубку!

— Василич, у нас ЧП…

Шаганов знал, что полковник Терентьев такое зря не скажет. ЧП у командира — это что-то действительно важное, способное привести к «негативным непредсказуемым последствиям для вверенной ему воинской части». Последний раз эту фразу он слышал от Терентьева год назад, когда служивый из танкового полка исчез среди ночи, прихватив с собой автомат с полным боекомплектом. Тогда всё обошлось.

— Все живы?

Это было главным при любом ЧП — жизнь людей. Остальное решалось, разруливалось, так как существовало множество вариантов решений выхода из любой, даже самой безвыходной ситуации, но только в том случае, если в этой ситуации все её участники были живы. Гибель военнослужащего исправить было невозможно и оставалось только искать виновных, чтобы потом их жестоко наказал суд или карающий меч вышестоящего руководства.

Поэтому, когда в трубке раздалось короткое командирское «да», Шаганов облегчённо выдохнул.

Командир, не доверяя телефонным проводам, скромно спросил:

— Зайдёшь?

И он, конечно же, зашёл, хоть мог свалить эту заботу на зама. Шаганов не был подчинённым Терентьева, его руководство находилось в Минске. И это руководство вчера санкционировало долгожданный отпуск. Если все живы, то о ЧП минскому начальству можно будет доложить утром, когда поезд будет уносить его в сторону черноморского побережья, а отдуваться за всё будет молодой перспективный зам. Так можно было сделать, но не Шаганову. Во-первых, он уважал полковника Ивана Ивановича Терентьева за честность, порядочность, мудрость и боевые награды за Афганистан. Во-вторых, не в его правилах было уходить от ответственности. В-третьих, он пока не доверял своему новому заместителю, не знал почему, но не доверял.

В кабинете командира было сильно накурено. «Значит, о ЧП командиру стало известно не минуту назад, — подумал Шаганов, уткнувшись взглядом в хрустальную пепельницу с солидной горкой окурков, — минимум час-полтора разбираются».

За приставным столиком на виду у командира восседал начальник штаба подполковник Маланчук. Его заметно дрожащие руки, покрасневшие глаза и виноватый взгляд говорили о том, что ЧП произошло в его «епархии».

— Присядь, Лёша, — командир обратился по-свойски, значит, дело серьёзное и начальник особого отдела приглашён не в качестве представителя надзорного органа, а как коллега, которому доверяют. Алексей Васильевич сразу оценил это.

Терентьев не спешил с докладом. Он протянул Шаганову пачку «Орбиты» и набрал трёхзначный номер на диске телефона, на другом конце провода что-то забулькало.

— Ну что? — спросил кого-то командир.

В ответ снова забулькало.

Когда трубка опустилась на рычаг, Терентьев закурил и, глубоко затянувшись, бросил тяжёлый взгляд на Шаганова.

— Карта пропала, секретная… Комиссия сегодня в секретном отделении отработала. Одного экземпляра не досчитались. Перепроверили всё десять раз, акты утилизации перелопатили. Одна карта местности отсутствует… с обстановкой по предстоящему учению, — он снова затянулся и подчёркнуто спокойно посмотрел на тлеющий оранжевым огоньком кончик сигареты. — Вот такие, Лёша, наши дела…

Терентьев перевёл взгляд на начальника штаба, тот, не дожидаясь вопроса, устало вполголоса произнёс:

— «Пятидесятка»[6] с обстановкой на местности, включающей в себя крепость и расположенный рядом участок Березины с прибрежной территорией… И, главное… — Маланчук запнулся и косо взглянул на командира.

Терентьев рявкнул на него:

— Говори! Здесь все свои!

И Маланчук послушно продолжил:

— Главное — в нанесённой на неё учебной обстановке имеются специальные объекты, — он снова запнулся, но, встретившись с суровым взглядом командира, сам же прервал паузу: — Это передислоцированные сюда по условиям учений «Пионеры»[7] с ядерными боеголовками.

Да, дела! Такого за его многолетнюю службу ещё не случалось. Бывало, что у нерадивых офицеров изредка пропадали, а потом неизменно находились различные документы с «ограничительными грифами доступа». Но чтобы исчезла карта — бумага, приобретающая какую-то ощутимую ценность, когда на неё наносятся командирские решения, раскрывающие обстановку и действия войск, — такого в служебной практике подполковника Шаганова ещё не было.

В мирное время такой документ важен только во время учений, по окончании которых его списывают решением комиссии и незамедлительно утилизируют. Кому нужна карта с учебной обстановкой, пусть даже содержащей так называемые специальные объекты? Этот вопрос в данную минуту не находил ответа в голове опытного контрразведчика, не знали его и сидящие рядом не менее опытные офицеры. В неожиданно возникшем ребусе обиженно исчезла в заоблачной дали, даже не помахав на прощание, мечта подполковника Шаганова об отпуске. Он спокойно прикурил от зажжённой начштабом спички и без удовольствия затянулся.

До краёв наполненный немой укоризной взгляд жены Маши сквозь мутное стекло плацкартного вагона он запомнил надолго.

— Я приеду, как только завершу важное дело, — эти слова, произнесённые на сером утреннем перроне, она слышала от мужа не в первый раз и, как всегда, обречённо улыбнулась в ответ.

Когда поезд тронулся, завопив протяжным хрипучим сигналом на весь мирно спящий Бобруйск, Славик и Владик радостно, почти синхронно замахали отцу из вагона. Они верили, что папа «немного задержится и через денёк-другой к ним присоединится». А Маша верила с трудом: она-то уж знала, как муж мечтал об этой семейной поездке, и теперь хорошо понимала, что задержать его могло только действительно важное дело.

Железнодорожный состав ещё неспешно тащился вдоль пыльного безлюдного перрона, а служебный уазик со сверхсрочником Серёгой за рулём уже увозил хмурого начальника особого отдела по направлению к штабу, где не прекращались поиски пропавшей топографической карты.

Тщательно умытый ранним июньским дождиком город радовал взгляд свежестью листвы на тополиных аллеях и зеркально блестящим под восходящим солнцем асфальтом. Редкие прохожие доброжелательно поглядывали на неделю назад снятый с «НЗ» армейский уазик. В этом вечном гарнизоне к военным всегда относились с почтением, да и как иначе, ведь воинские части, рассредоточенные по всему городу, являлись местом работы и службы многих тысяч бобруйчан. Если же посчитать с членами семей военнослужащих, то причастных к гарнизонным делам окажется в разы больше.

И как среди этих тысяч причастных отыскать того, кому для чего-то понадобилась секретная топографическая карта местности? Профессиональное чутьё подсказывало Шаганову, что карта не затерялась в штабных коридорах и многочисленных шкафах с бумагами и не была по ошибке утилизирована. Он чувствовал, что кто-то выкрал её не ради забавы и не в качестве упаковки для бутербродов, а для чего-то более важного. Кто? И для чего? Это он и хотел узнать и узнать как можно скорее.

Дознание, которое назначил командир части, начальника особого отдела совсем не интересовало. Шаганов решил в этот процесс не вмешиваться. Пусть копают, насколько хватает силёнок. Но пропавшая карта с грифом «секретно» — это сугубо дело военной контрразведки! Он был уверен, что его вчерашняя шифровка уже рассмотрена в Центре и ответ ждёт в штабе. Вчера, уходя домой после полуночи, Алексей Васильевич отдал распоряжение заместителю утром положить на его стол подробный список военнослужащих, посещавших секретную часть в период после последней ревизии; а также объяснительные записки от ответственных должностных лиц — начальника «секретки», начальника штаба и его заместителя; рабочую карту заместителя начальника штаба с той же обстановкой, как на похищенной; и рапорт Михайлова с предложениями по проведению первоочередных оперативных мероприятий — это было для него не менее важным.

Последняя задача, прозвучавшая безапелляционно в форме приказа, вызвала недоумение на лице зама, что очень не понравилось Шаганову. И сегодня он жаждал увидеть этот рапорт.

Ответ из Центра поступил в форме лаконичной телефонограммы, которую чересчур радостно вручил ему дежурный при входе: «Найти безотлагательно!» Генерал обладал редким качеством формулировать свои распоряжения кратко, при этом ёмко и многозначительно. Кто не умел распознавать эту видимую краткость, долго на своих должностях не задерживался. Шаганов умел. Вот и сейчас в этих двух с виду незамысловатых словах он прочитал: «Центру нужен результат! Любые уловки командования типа «случайно утилизировали» в расчёт не брать! Найти: 1. Похищенную карту (Центр уже не сомневался, что карта похищена, на то он и Центр). 2. Похитителя карты, кем бы он ни был. 3. Виновных в этом вопиющем безобразии (это уж как водится). Центр Вам доверяет и вмешиваться, во всяком случае, на этом этапе, не намерен!» Последнее Шаганову особенно понравилось.

На рабочем столе подполковник обнаружил картонную папку, а в ней — бумаги, подготовленные заместителем. Они включали: короткий список посетителей секретки — всего четыре офицера, кроме начальника секретной части: командира, начальника штаба, его заместителя (дважды) и командира инженерной роты; объяснительные секретника, ЗНШ[8] и ротного, написанные как под копирку: «Не знаю, не ведаю» (другого он и не ожидал); аккуратно сложенную «пятидесятку» — топографическую карту местности — и рапорт майора Михайлова, изложенный убористым почерком школьного отличника.

Не успел он приступить к подробному изучению документов, как в дверь осторожно постучали. Он не ответил, так как никого не хотел видеть. В кабинет робко вошёл начальник штаба подполковник Маланчук. Шаганов ожидал этого визита, так как за последние два года хорошо изучил этого человека. Маланчук родом из Житомира, военное училище окончил на тройки, но успел дважды послужить за границей — в Германии и Венгрии, после чего ни с того ни с сего с кабинетной должности в штабе Ленинградского военного округа был отправлен на понижение в Бобруйск. Поговаривали, будто за постоянную дружбу с лукавым Бахусом. Здесь эта дружба продолжилась, и её пока терпели, так как за спиной подполковника стоял высокопоставленный дядя в генеральских погонах. Сильно помятое обрюзгшее лицо Маланчука с алыми крапинками на мясистом носу и красные белки глаз свидетельствовали о том, что начштаба не участвовал ночью в поисках исчезнувшей карты, а укреплял и без того прочные узы с Бахусом обильными возлияниями.

— Нашли карту? — Шаганов сразу настроил предстоящий разговор в максимально лаконичное и конструктивное русло.

— Нет, ну что вы… — словно извиняясь, проблеял Маланчук и притворно кашлянул в кулак.

— Принесли свою объяснительную?

— Нет, я её ещё не написал…

— Значит, имеется устная информация по этому делу? — Шаганов буквально сбивал с ног незваного посетителя своими вопросами, и, если у того в голове и была хоть какая-то даже самая примитивная схема разговора, она рушилась на глазах.

— И информации пока нет, — начштаба покосился на стул у приставного столика под большим фикусом, но хозяин кабинета не предложил ему присесть.

— Зачем же вы пришли? — Шаганов принял выжидательную позу и по-актёрски изобразил на лице крайнюю заинтересованность. Он, конечно же, хитрил, так как подозревал, что принёс ему подполковник Маланчук.

— У нас имеется предложение…

— У вас — это у кого? — Алексей Васильевич хорошо был осведомлён об умении начштаба перекладывать свою личную ответственность на чужие плечи и сразу решил пресечь его очередную попытку, так как был уверен, что командир в очередную схему Маланчука не вовлечён.

— Это в смысле… у меня, — подполковник снова посмотрел на стул, и снова его недвусмысленный взгляд остался «незамеченным».

На этот раз Шаганов промолчал и ничем не нарушил тягучей паузы, любезно предоставив незваному гостю возможность мучиться в полном одиночестве.

— Мы, точнее, я… — Он, наконец, собрался с духом и выпалил на одном дыхании, как из пулемёта: — Я предлагаю, Алексей Васильевич, списать эту злосчастную карту — и дело с концом! Вот!

Начштаба сразу же обмяк и стал походить на прислонённый к стене бесхозный рюкзак, забытый рассеянным туристом на железнодорожном полустанке. Только в его красных глазах читалось неимоверное внутреннее напряжение.

Шаганов продолжал молчать, понимая, что услышанное им — это ещё не вся «гениальная идея» Маланчука. И не ошибся.

— Последняя проверка наличия топографических карт проводилась месяц назад после учений, по её итогам комиссионным актом утилизировали девять картографических документов. В таблице осталась незаполненной одна графа, туда мы аккуратно и впишем номер утерянной карты, — начштаба рассеянно улыбнулся, как будто он говорил о какой-то невинной шутливой затее.

Пора было заканчивать этот балаган. Алексей Васильевич старался сдержать себя от нахлынувшего гнева, прижимая тяжёлым взглядом просителя к входной двери, и он, медленно проговаривая каждое слово, спокойным металлическим голосом произнёс:

— Вы пытаетесь мне подсказать, что свободная графа в таблице утилизационного акта осталась незаполненной неспроста?

Начштаба испуганно замотал головой, да так, что фуражка съехала на ухо:

— Нет, конечно же, ну что вы…

— Даже если это не так, то вы предлагаете мне должностной подлог! Вы или не осознаёте то, что говорите, или совсем меня не знаете! Уверен, что у нас ещё будет возможность познакомиться поближе. А пока будем считать, что этого разговора не было.

— Вы меня неправильно поняли, — начштаба густо покраснел и сцепил на животе дрожащие руки. — Дело в том…

— Я вас правильно понял! — Шаганов повысил голос, кроме гнева и отвращения к этому человеку, он ничего не чувствовал и в данную минуту даже не подозревал, что в этих нахлынувших эмоциях закралась маленькая, но очень важная ошибка, о которой он очень скоро пожалеет.

Маланчук мгновенно ушёл в себя, робко и рассеянно покинул кабинет, осторожно прикрыв за собой тяжёлую дверь. Эх, не знал тогда Алексей Васильевич, что ключик от разгадки в этом деле был в дрожащих руках начштаба! И он этот ключик не разглядел.

Рапорт Михайлова был блёклым и неинтересным, а Шаганов ждал от молодого заместителя даже не поражающих креативом предложений, а хотя бы какой-то заметной инициативы. Вместо этого он каллиграфическим почерком с грамотной пунктуацией старательно изобразил то, что не требовало каких-либо особых усилий: «опросить офицеров, прапорщиков и сверхсрочнослужащих, посещавших секретную часть в период после последней ревизии»; «активизировать оперативные мероприятия в подразделениях и на территории военного городка»; «провести соответствующий инструктаж негласного аппарата» и так далее. Единственное предложение, которое немного тронуло подполковника Шаганова, читалось так: «Подробно изучить все доступные объекты долговременного фортификационного сооружения, водной артерии и её прибрежной части, изображённые на топографической карте». «Вот и поручу ему изучать эти доступные объекты, и не только доступные», — подумал подполковник, вызвал заместителя и поставил задачу самостоятельно в максимально короткий срок реализовать последнее предложение в рапорте.

Это «непосильное» поручение совсем не расстроило майора — напротив, он вприпрыжку бросился его выполнять, обрадовавшись, что наконец оторвётся от бумажной работы.

Снова оставшись наедине со своими мыслями, Шаганов вытащил из тоненькой стопки документов на столе полную копию исчезнувшей карты и стал водить взглядом из квадрата в квадрат. В этом путешествии он ясно представлял знакомую местность: возвышенность со старинной крепостью, по форме похожей на потерянную на берегу реки конскую подкову, обрывистый берег, омываемый быстрыми водами Березины, и равнину с небольшой рощицей на противоположном берегу.

Сегодня крепость — это уже не грозная фортификация со всеми соответствующими строениями, а всего лишь охраняемая территория с многочисленными армейскими складами и одинокой гарнизонной гауптвахтой. Излучина реки у её стен тоже ничего особенного собой не представляла, единственное, на что можно было обратить внимание, — резкая разница глубин в этом месте и образуемые, как следствие, опасные водовороты, о чём знал каждый местный мальчишка. Что же заинтересовало похитителя на карте? Или её всё же никто не похищал, и пылится она сейчас в каком-то неисследованном штабном шкафу, и не ведает, какие страсти разгораются вокруг.

Ему вдруг вспомнился растерянный взгляд Маланчука, и Шаганов готов был пожалеть, что не дослушал того до конца. Не исключено, что хотя бы косвенно подтвердилась версия об утере карты, которую робко и неуверенно пытался подсунуть ему начальник штаба.

Он набрал номер телефона Маланчука, трубка отозвалась заунывными протяжными гудками; командир же на его вызов ответил мгновенно.

— Иван Иванович, мне бы с Маланчуком повидаться, что-то он со своей объяснительной медлит, — документ был поводом, на самом деле Шаганов решил продолжить вчерашний разговор.

Такого ответа он не ожидал:

— А Маланчук, Алексей Васильевич, внезапно почувствовал острые сердечные боли и безотлагательно слёг на лечение в гарнизонный госпиталь. Ты же знаешь, что он сердечник и кардиологические дела у него внезапно обостряются в самые важные для части моменты.

В голосе командира чувствовалась грустная ирония, он остался один на один с проблемой исчезнувшей карты. Зампотех[9], зампотыл[10] и начбой[11] не в счёт — это не их забота, а военная контрразведка в партнёры не годится, так как советуется исключительно со своим начальством.

— Ничего, Иваныч, — Шаганов постарался хоть немного ободрить загрустившего командира, — придётся мне проведать нашего больного.

Но это дело он сразу отложил, хотя поступок начштаба ему показался странным. «Неужели таким примитивным способом тот решил спрятаться от ответственности? Или всё же сдали и без того слабенькие нервы? Придётся проработать его более подробно. Но потом. А сейчас займёмся местностью. Что-то в ней есть такое, что при первом прочтении незаметно, и надо бы пристальнее всмотреться», — рассуждал Шаганов.

Ровно через пять минут начальник особого отдела под любимые водителем Серёгой душещипательные мелодии «Ласкового мая» мчался по городу на служебном автомобиле по маршруту «штаб — крепость». Он ещё не знал зачем, но подсознательно чувствовал, что поступает верно, что крепость подскажет ему путь к разгадке этой истории или хотя бы намекнёт.

— Алексей Васильевич, может, заскочим? — Серёга блеснул взглядом в сторону ресторана «Бобруйск», в котором они иногда обедали и изредка ужинали во время поездок по гарнизону.

— Ты меня, Серёжа, высади на Форштадте[12], а сам езжай на обед, потом — в автопарк. Я сам доберусь.

Сегодня караульную службу по охране складов нёс зенитно-ракетный полк, расположенный здесь же. Соблюдая служебную этику, за разрешением посетить охраняемую территорию Шаганов заглянул к командиру подполковнику Ерошевичу. Тот сам вызвался сопровождать важного гостя, но контрразведчик вежливо отказался:

— Вы, Андрей Михайлович, дайте команду начкару[13], пусть выделит разводящего, чтобы часовые не волновались. Я не с проверкой.

— Не с проверкой? — удивился командир. — Что-то случилось?

— Случилось, — не стал скрывать причину своего визита Шаганов, — но пока об этом не стоит распространяться.

Ерошевич понимающе кивнул и энергично крутанул ручку телефонного аппарата для соединения с караулом.

Через десять минут улыбчивый, со скуластым веснушчатым лицом сержант-разводящий встретил Шаганова у хозяйственных ворот старинной фортификации и, следуя на два шага впереди подполковника, обеспечил беспрепятственную прогулку по всей охраняемой территории.

— Стой! Кто идёт?! — останавливали их уставным окриком часовые, хотя при свете дня отлично видели, кто идёт. Но устав есть устав.

Разводящий с начальником особого отдела подполковником Шагановым! — звучно проговаривал каждое слово сержант, притормаживая перед каждым постом.

Если бы прилежный ученик Паша Жук после окончания 18-й средней школы города Бобруйска стал студентом нархоза[14], чего очень желали его родители — ответственные работники отечественной торговли, то из смышлёного юноши мог бы получиться не менее ответственный работник важнейшей отрасли народного хозяйства страны. Светлое будущее тренера по боксу неоднократный призёр многочисленных соревнований отверг сразу, как только это предложение поступило, и неожиданно для всех с радостной улыбкой на молодых, играющих кровью губах пошёл служить в войска связи доблестной Советской армии. Там на скромной роли ефрейтора взвода материального обеспечения он не остановился и продолжил сверхсрочную службу в краснознамённом полку тропосферной связи в предместье города Читы далёкого и капризного на погоду Забайкалья. И как ни отговаривали сына в один голос желавшие ему только добра родители, старший сержант Жук поступил и с отличием окончил школу прапорщиков Забайкальского военного округа. После этого счастливого момента он всё в своей жизни разложил по полочкам, как на продовольственном складе в родной воинской части, который возглавил в скромном, но ответственном звании прапорщика. Полочки размеренной и насыщенной служебной деятельностью жизни (что было исключительно важно для прапорщика Жука) он шаг за шагом заполнял скромным, но стабильным жалованьем, квартирой (не в центре, но двухкомнатной и с большим метражом), семьёй с некрасивой, но верной женой, послушными дочкой и сыном — школьными хорошистами, а также любимыми всепогодными занятиями — рыбалкой и охотой. И не было у простого бобруйского паренька Паши Жука, всей душой полюбившего суровое Забайкалье, никаких видимых проблем. И лицо его неизменно светилось счастьем, и завидовали этому простому, но желанному для каждого благостному состоянию многие сослуживцы. В то счастливое и безмятежное для семьи Жуков время Пашкин отец был назначен на должность торгового представителя СССР во Франции, и родители дружно укатили в Париж, откуда присылали сыну и внукам посылки с импортным шмотьём и открытки ко дню рождения, Новому году, Первомаю и Дню Великой Октябрьской социалистической революции.

И жизнь прапорщика Жука, постепенно возмужавшего и превратившегося в дядю Пашу (хоть и было ему от роду не более тридцати), текла своим чередом, пока не стал он покашливать. Кашель как кашель, с кем не бывает — простыл на рыбалке или в суточном наряде. Однако после тщательной диспансеризации сказано было местными Авиценнами, что заработал он на забайкальском ветру нехорошее лёгочное заболевание и, чтобы не превратилось оно в серьёзную проблему, надлежит ему незамедлительно сменить климат на более мягкий. Дядя Паша, посоветовавшись для проформы с верной супругой, так и поступил. Даже в этом непростом деле ему здорово повезло: в родном Бобруйске в N-ской воинской части внезапно освободилась должность начальника продовольственного склада, и Павел Павлович с его громадным опытом военного продовольственника был принят новым командованием, как говорится, с распростёртыми объятиями. Не прошло и года, как сделал дядя Паша из своего склада образцовый тыловой объект, за который было не стыдно перед любой высокой комиссией. И довольное командование при любой возможности награждало инициативного прапорщика и крепкого хозяйственника в одном лице почётными грамотами, а раз в год — небольшой, но вызывающей зависть коллег денежной премией.

Прапорщик Жук, перед тем как по состоянию здоровья отправиться в Бобруйский гарнизон на смену «залетевшему» по уголовному делу предшественнику, заглянул на огонёк к Шаганову и принёс с собой бутылку французского «Наполеона». Алексей Васильевич брать презент категорически отказался, но, почувствовав, что гость обиделся, пригласил его на семейный ужин, который опытная жена Маша накрыла на кухне за считаные минуты.

За неспешной беседой, постепенно перетёкшей в откровенный разговор добрых товарищей, «Наполеон» был побеждён очень быстро. Раскрыл тогда дядя Паша перед Шагановым схему хищений на продовольственных складах округа, в реализации которой главную роль играли ревизоры, назначаемые штабом тыла на плановые проверки в войсках.

А дело было так. Сарафанное радио загодя приносило на один из продовольственных складов, как правило, с новым и неопытным начальником, весть о скорой ревизии. Уважающий себя начальник склада встречал проверяющего во всеоружии — без недостач, без просрочек, с идеальными маркировками и документацией, как говорится, с хлебом, солью и хмельной чарочкой. Но не тут-то было! Ревизор исправно отрабатывал свою роль, а его жертва — молодой прапорщик — даже не догадывалась, что её ждёт. А ждало вот что… Проверяющий — непременно офицер с опытом, не один год возглавлявший продовольственную службу какой-нибудь воинской части, — скрупулёзно совершал ревизию согласно инструкции штаба тыла. Не найдя существенных недостатков, он под традиционную, вернее сказать, обязательную трапезную бутылочку как бы невзначай просил о дружеском одолжении — выдать ему на недельку-другую пару коробочек свиной тушёнки. Кто же откажет ревизору за безупречный акт проверки?! Тем более этот самый ревизор клятвенно заверял начальника склада в том, что в ближайшие полгода какие-либо проверки не планируются. Но не успевал простыть след ревизора со свиной тушёнкой, взятой под честное слово, как на пороге склада волшебно возникал новый ревизор, который тотчас же обнаруживал недостачу той самой пары коробок, что совсем недавно уехали с его коллегой. Прапорщик, конечно же, пытался оправдаться и честно рассказать о должнике, но новый проверяющий проявлял непоколебимую принципиальность. Ситуацию спасали ещё несколько коробок свиного деликатеса. Не успевал начсклада ознакомиться с актом ревизии, как в часть прибывал очередной проверяющий продовольственник. В результате череды таких проверок склад облегчался на солидную часть запасов тушёной свинины, которые вскоре оказывались на прилавках местных рынков. Отдавать долг никто не собирался, а прапорщик, подвешенный на крючок, становился послушной игрушкой в руках мошенников и делал то, что ему приказывали, а точнее, обворовывал себя и свой склад, пока не оказывался в поле зрения надзорных органов — военной прокуратуры или контрразведки. После всех разбирательств на смену штрафнику приходил очередной «желторотик» — и отработанная схема запускалась по новому кругу.

Прапорщик Жук одно время сам болтался на таком крючке, и, если бы не помощь местных цыган, с бароном которых он водил близкую дружбу, сидеть бы молодому начсклада на судебной скамье. Как только дядя Паша понял, что его провели, он обратился за подмогой к тому самому барону, и вся тушёнка с местных рынков (конечно же, не бесплатно) в течение недели с лихвой была доставлена обратно на склад.

Тогда было арестовано девять человек, а за раскрытие дела майора Шаганова поощрили почётной грамотой. Но к тому времени прапорщик Жук уже убыл к новому месту службы.

Спустя некоторое время Шаганов и Жук встретились снова, чему оба были рады — всё же старые приятели. И Павел Павлович как коренной житель, хорошо знакомый с местными нравами, обычаями и уникальным менталитетом бобруйчан, здорово помог Алексею Васильевичу «внедриться в обстановку». Многое из этой науки потом помогало молодому начальнику в ежедневных заботах. К примеру, Шаганов сразу усвоил, что местную власть бобруйчане безмерно уважают и неизменно относятся к ней как к Божьему дару, но, кроме этой самой власти, в городе есть известные всем или многим авторитетные люди, как правило, еврейской национальности, способные решать любые важные вопросы.

— Вот, положим, недавно, — рассказывал ему дядя Паша для лучшего уяснения, — перед руководством одного предприятия встал выбор: покупать дешёвые, но недолговечные станки из Китая или дорогие, но надёжные из Германии. Директор склонялся к дешёвому варианту, ибо не собирался править заводом вечно. Но к правильному решению его подтолкнул дядя Зяма, бессменный продавец известного всему городу маленького магазинчика «Военохот», что скромно ютится недалеко от центрального входа на городской рынок. Племянник дяди Зямы — «простой» инженер в отделе снабжения — так и сказал на планёрке после оглашённого директором самоличного решения: «А дядя Зяма сказал брать немецкие!» Директор на это растерянно улыбнулся, и через неделю на завод завезли немецкие Weiler.

В могуществе авторитетных евреев Шаганов убедился лично, когда безуспешно рыскал с Машей по городу в поисках обоев для новой служебной квартирки. Хорошие обои, даже отечественные, были тогда в дефиците, и найти что-либо приличное было практически невозможно. Помогла тётя Рая — «простой» продавец отдела бытовой химии магазина «Тысяча мелочей». По протекции дяди Паши на клочке обёрточной бумаги она написала короткую записку «простому» кладовщику универсального склада: «Фима, его от меня», — и некий Фима, а по паспорту Ефим Адамович Ахтверд, с удовольствием и приветом тёте Рае осчастливил семью Шагановых десятью трубками модных польских обоев, а за красивые глаза — чешской люстрой.

— Пал Палыч! Принимай гостей! — окликнул старого знакомого Шаганов, когда они с сержантом оказались на складе.

Ему никто не ответил. Только подвешенный к толстой потолочной балке большой боксёрский мешок с сильно потёртой на плотных боках кожей обращал на себя внимание. То ли от сквозняка, то ли от недавнего прикосновения мешок слегка покачивался, заставляя поскрипывать деревянную балку с металлическим креплением по центру.

— Дядя Паша, отзовись!

И снова молчание.

— Начсклада где? — спросил разводящий заглянувшего в помещение часового.

— Так здеся он, — ответил удивлённый солдат, — с девяти утра туточки копошится.

Вдруг в самом тёмном углу за большим стеллажом с мешками какой-то крупы будто из-под земли возник дядя Паша собственной персоной — небольшого росточка, но широкоплечий, кряжистый, в вечной фуражке с козырьком набок, начищенных хромовых сапогах в гармошку и рабочем переднике поверх военной формы.

— Ты, видать, дядя Паша, используя бобруйские связи, оккупировал царство Аида! — приветствовал старого приятеля Шаганов.

Дядя Паша хорошо учился в школе и потому знал, кто такой Аид.

— Нет, Алексей Васильевич, не оккупировал, а взял в аренду до завершения моего пребывания в рядах доблестной Советской армии.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Вот благодаря предшественникам оборудовал отличное хранилище для овощей и солений. Продукты в этом подземном бункере лежат как в холодильнике, — дядя Паша кивнул в сторону открытого люка с широким квадратным проёмом.

— Подвалы здесь, наверное, знатные, — по-дружески, но без видимого интереса поддержал тему Шаганов.

— Ничего особенного. Обычные крепостные помещения, — дядя Паша внимательно посмотрел на подполковника, словно измеряя степень его заинтересованности в услышанном. — Наши предшественники, видать, в них тоже картошку хранили. Этот родной для начпрода запах даже порохом не вытравишь.

— Точно, — безразлично бросил Шаганов.

И дядя Паша решил сворачивать своё повествование. Он глянул на наручные часы, цокнул языком, стал стаскивать с себя рабочий фартук и одновременно подытожил:

— Зато капуста там в бочках засаливается на зависть врагам — такая же белая, как на грядке, и притом хрустит, что в глазах искрит.

Дождь за воротами прекратился. Шаганов, поблагодарив дядю Пашу за приют, направился к выходу.

— А ты, Алексей Васильевич, чего заходил-то? Неужто про капусту мою прознал?

Шаганов в ответ на шутку также отшутился:

— Капуста твоя, дядя Паша, на весь гарнизон благоухает. Я в следующий раз, чтоб слюной не давиться, со своей посудой за ней приду.

— Под это дело не грешно и чарочки хмельные пригубить, — заулыбался прапорщик. — Приходи, Алексей Васильевич, тебе всегда рад.

Приятное общение с давним товарищем подняло настроение Шаганову, он даже похлопал разводящего по плечу и с улыбкой произнёс:

— Вот такая, брат, у нас с дядей Пашей дружба…

Крепость своими добротными красными строениями огораживала их от всего остального мира, и жизнь на этом кусочке земли казалась уж слишком неспешной. Встретившаяся им новая смена постов бесшумно, как в замедленной киносъёмке, двигалась по тропке, обильно источающей пар после дождя, и птицы кружили над головой медленно и вальяжно.

Вещевой склад, находившийся в ста метрах от «царства дяди Паши», был уже закрыт и сдан под охрану. Его сообразительный начальник, прознав о визите высокого гостя, решил на всякий случай ретироваться, дабы «не напрашиваться на комплименты». У свеже-опечатанных ворот с новеньким амбарным замком высилась неаккуратная стопка деревянных ящиков, низкорослый часовой в плаще с капюшоном отмеривал шаги по периметру здания.

— Давай-ка, браток, заглянем на гауптвахту, — обратился Шаганов к заметно приунывшему разводящему и постарался его приободрить: — И я тебя отпущу восвояси.

Серая глыба гауптвахты, как неприступный бастион, хмуро возвышалась в стороне от основных укреплений. Она представляла собой бесформенное здание, будто бы строившееся в несколько этапов, каждый из которых помогал ей обрастать новыми конструкциями. «Странно, — подумал тогда Алексей Васильевич, — гауптвахта совершенно не гармонирует со всей остальной фортификацией, как будто строилась отдельно».

Приблизившись по извилистой тропке к территории, где отбывали наказание нарушители воинской дисциплины, Шаганов остановился, ещё раз окинул внимательным взором серое крепкое, как монолит, здание с крохотными окошками-бойницами и снова про себя удивился. С первого взгляда можно было понять, что этот высокий дом когда-то выполнял иные функции и под гауптвахту был приспособлен благодаря толстенным стенам, маленьким окнам и открытому, хорошо обозримому пространству вокруг. Только бастионы крепости в пятистах метрах по фронту немного закрывали обзор, а в целом приближающихся к зданию можно было заметить даже на приличном расстоянии.

Часовой у калитки пропустил их во двор, где начальник караула — молоденький круглолицый лейтенант в новенькой форме и до блеска начищенных сапогах с франтовскими наглаженными голенищами — смотрел за тем, как прибывшая с постов смена разряжает оружие. Когда начкар молодцевато представился, Шаганов по-отцовски притронулся к его плечу и доброжелательно произнёс:

— Ну, лейтенант, веди, показывай своё хозяйство.

Начкар, видимо, был не из робкого десятка, на просьбу подполковника смело ответил:

— Конечно же, покажу, вот только я здесь хозяин на сутки, а вот он, — лейтенант указал рукой на какого-то человека, стоявшего у самого входа в здание гауптвахты, — на этом хозяйстве вечно.

Мужчина спокойно ждал приближения проверяющего, а когда тот подошёл к нему на расстояние в пару шагов, так же спокойно представился:

— Старшина гауптвахты прапорщик Урбонас.

Шаганов посмотрел на прапорщика и невольно задержал на нём взгляд. Старшина гауптвахты — худощавый высокий мужчина лет сорока — сорока пяти. Но особого внимания заслуживало его лицо — узкое, матово-бледное, будто никогда не видевшее солнца, с острым подбородком, крупным горбатым носом и тонкими, как ровная ниточка, губами. Из-под козырька фуражки на Шаганова пристально смотрела пара бесцветных то ли серых, то ли голубых глаз. Их выражение было настолько умиротворённым, что состояние покоя мгновенно передалось Алексею Васильевичу. Он как будто утонул в этом необычайно тихом взгляде. Удивительная безмятежность стоявшего напротив человека пронзила его насквозь, затаилась где-то глубоко внутри, и жизнь вокруг словно замерла. На какое-то время Шаганов даже забыл о цели своего прибытия на объект, а когда мысль о пропавшей карте снова вернулась, то вокруг уже были серые стены гауптвахты и широкие металлические двери, расположенные по левую сторону широкого коридора.

— Камер здесь немного — всего двенадцать. Сейчас в них размещается девятнадцать человек, — казалось, что этот густой незнакомый ему голос раздаётся откуда-то издалека.

Он видел перед собой узкую спину прапорщика, неспешно идущего впереди. Начальник караула, как и положено по уставным нормам, сопровождал его, для приличия чуть-чуть приотстав. Три пары подкованных каблуков издавали громкий раскатистый звук, который на удивление не заглушал рассказ старшины гауптвахты.

Словно угадав его мысли, прапорщик сделал небольшую ремарку в своём повествовании:

— Здание построено так, что любой, даже самый незначительный звук отчётливо слышен в каждом уголке, но в камерах, когда-то служивших подсобными помещениями в храме, что бы ни случилось, всегда царит полная тишина.

— Особенно в 15-й камере, — шутливый возглас начкара совсем не вписывался в общую картину всё больше захватывающего Шаганова повествования, но профессиональное чутьё взяло верх.

— Камер всего двенадцать, а у этой номер 15. Почему так? — подполковник посмотрел на прапорщика, но тот в ответ лишь пожал плечами. — А что там такого особенного в этой 15-й камере? — Шаганов обратился к начальнику караула.

— Ничего, — ответил за лейтенанта Урбонас, — камера как камера. Насочиняли небылицы и тешатся ими, словно дети малые.

Он даже не повысил голоса, а проговорил спокойным, монотонным тембром, не повернувшись к собеседникам.

Лейтенант недовольно хмыкнул, но в спор с прапорщиком не ввязался. Шаганов чувствовал, что того так и подмывало возразить старшине гауптвахты, но он, вопреки бойкому нраву, смог сдержать эмоции.

Полутёмный коридор с камерами быстро закончился, и в его торце у зарешечённого небольшого окошка Шаганов заметил дверь с белым номером 15 на серой свежевыкрашенной поверхности. Тщательно покрашенной была не только эта дверь, но и всё, что её окружало: такие же двери со смотровыми глазками наружу, стены и даже каменный пол с идеально подогнанными друг к другу квадратными плитами. А высокий арочный потолок с закруглёнными кверху древними сводами блистал идеальной белизной. Умелая рука и опытный глаз хозяина здесь просматривались в каждом уголке.

— А вот и моя «келья», — сказал Урбонас, остановившись возле неприметной низенькой дверцы напротив камеры номер 15, и радушно пригласил: — Проходите, товарищ подполковник, отдохните немного. — И вдруг выдал то, что Шаганов не ожидал от него услышать: — Найдётся ваша пропажа, обязательно найдётся.

Подполковник застыл в изумлении на пороге: «Неужто весть о пропавшей карте уже долетела из штаба сюда? Однако… Господа офицеры — верные хранители тайн», — и сразу задал осведомлённому прапорщику вопрос:

— А с чего вы взяли, что я что-то ищу?

— А у вас вид ищущего человека: глаза внимательно изучают всё вокруг, словно вы что-то спрятали и где-то это спрятанное забыли. А руки, — он посмотрел на кисти рук Шаганова, — у вас чересчур напряжены и раз за разом сжимаются в кулаки. Вы как будто готовитесь к поединку, но противник вам ещё не известен. Похоже, что вы очень хотите найти пропажу и разобраться с виновными, чтобы как можно быстрее заняться другим не менее важным делом, предположим, тем, о чём давно мечтаете. Может быть, это отпуск.

Шаганов был искренне удивлён:

— Раз вы такой проницательный, может быть, узнаете, что я ищу и где оно находится!

— Может, и узнаю, — прапорщик повернулся к Шаганову лицом, вонзился в него своим бесцветным, но острым, как шило, взглядом и произнёс: — Но не сейчас. Всему своё время. А вы присаживайтесь, я сейчас чаёк заварю. Он у меня знатный, по рецепту дяди Паши, уверен, вам понравится.

Шаганов устало опустился на крепкий деревянный табурет.

— Извините, если мой вопрос вам покажется странным. Но у меня такое ощущение, что я попал в какое-то непонятное мне безвременье и воспринимаю происходящее в этом странном здании как во сне, тягучем, вязком, неприятно-тёплом сне.

— Ничего удивительного в этом нет, — в своей спокойной манере ответил Урбонас, — здание это — как громадный камень, полый внутри. Оно не имеет никакой вентиляции. Мы, конечно, стараемся его почаще проветривать, открывая всё, что может открываться. Но, увы, в замкнутом пространстве из-за недостатка воздуха с непривычки всякое бывает. У некоторых сидельцев даже случаются галлюцинации.

Он посмотрел на Шаганова своим на редкость пронзительным взглядом и продолжил говорить о том, что должно было если не удивить, то хотя бы заинтересовать слушателя, но подполковник, повинуясь профессиональной привычке, сделал вид, что поступившая информация его совсем не интересует.

— Хотя я больше склоняюсь к тому, что всё это от того, что наше здание — не просто стены да крыша, а Божья обитель — намоленная, со своей уникальной энергетикой. Стены такое в себя впитали, что нам с вами даже представить трудно.

Он, не отвлекаясь от своего монолога, организовывал чайную церемонию и комментировал свои действия:

— Этот рецепт чая подарил мне дядя Паша. С удовольствием и я с вами поделюсь: берёте смесь ягод клюквы и шиповника, разминаете с листком-другим мяты, затем добавляете столовую ложку мёда и несколько ягод облепихи. Если не по вкусу вам облепиха, то можно заменить её малиной.

Комната постепенно заполнилась сладковатым, с лёгкой горчинкой ароматом свежеприготовленного напитка.

Урбонас бросил в заварочный чайник ещё щепотку какой-то травы и, перехватив вопросительный взгляд гостя, пояснил:

— Это в дополнение к рецепту дяди Паши для тонуса чабрец — наш, родной, с того берега Березины. Уверен, что вам понравится.

«Странно, — подумал Шаганов, — он ведёт себя не как скромный прапорщик перед лицом высокого начальства, а как хозяин, пригласивший к себе на чай старого товарища. Ещё более странно, что меня это совершенно не напрягает. Ну да ладно».

— Так это здание когда-то принадлежало церкви? — спросил он у старшины гауптвахты и сразу выразил сомнение: — Что-то не похоже.

— Действительно, не похоже, — ответил Урбонас, — потому что это не церковь, а древний храм. Его в начале XVIII века под патронажем губернатора города воздвигли иезуиты — адепты Общества Иисуса.

Хозяин поставил перед гостем красивую фарфоровую чашку, будто только что вынутую из домашнего буфета. Свежезаваренный чай источал божественный аромат.

— Не худшие, я вам скажу, времена были. Иезуитский орден принёс сюда много полезного, прежде всего просвещение. Дети ходили в открытые иезуитами школы, изучали науки, иностранные языки и росли образованными светскими людьми.

Завершив чайные манипуляции, прапорщик так и не присел. Он смотрел сквозь крохотное зарешечённое окошко, неохотно пропускающее дневной свет в маленькое тёмное помещение, и говорил спокойно, размеренно, но в то же время искренне и вдохновенно. Шаганов, прихлёбывая небольшими глотками благоухающий травами чуть сладковатый чай, слушал Урбонаса внимательно, не перебивая.

— Мир вокруг меняется, человечество возводит к небу огромную пирамиду технологий, возле которой скромно ютится крохотная горка нравственных ценностей. И здесь, не на гауптвахте, а в вечном храме, сохранился и до сих пор существует тот нетленный дух нравственной чистоты, дарованный этому месту свыше и на века.

— Интересная философия, — Алексей Васильевич, наконец, прервал явно увлёкшегося размышлениями прапорщика и добавил: — А главное, ничего общего с религией она не имеет.

— А я в Бога не верю. И говорю сейчас о людском, о том, что в суете мирской забыто, но пока ещё не исчезло.

— А вы в этой святой обители не только исполняете служебные обязанности, но и проживаете? — окончательно прекратил философские измышления хозяина «кельи» подполковник.

— Так служба у меня такая, круглосуточная, — Урбонас произнёс это, не глядя на Шаганова, делая вид, что смотрит на что-то интересное за окном.

Алексей Васильевич отодвинул от себя ещё горячую чашку и строгим, не терпящим возражений тоном произнёс:

— На постоянное проживание, товарищ прапорщик, придётся вернуться домой. Вам ли не знать, что гарнизонная гауптвахта является режимным охраняемым объектом, размещение в ней военнослужащих определено уставом гарнизонной и караульной службы. И проживание в помещениях кого-либо, кроме суточного караула и отбывающих дисциплинарные взыскания военнослужащих, не предусмотрено!

Урбонас молчал. Его взгляд был по-прежнему светлым и бесхитростным.

— Вам всё понятно? — поднявшись со стула, строго спросил Шаганов.

— Так точно! — по-уставному ответил прапорщик и изобразил строевую стойку.

— На переселение даю вам день! А об этом безобразии обязательно сообщу командиру!

Не сомневаясь, что его указания будут выполнены, Шаганов немного смягчил тон и уже у порога спросил:

— Кто сейчас содержится в 15-й камере?

Он сам не знал, почему задал этот вопрос, словно ему кто-то подсказал. В это время в голове сильно зашумело, и «келья» Урбонаса мгновенно наполнилась лёгкой дымкой. Мягкий голос прапорщика прозвучал откуда-то издалека:

— Ефрейтор Синяков, чертёжник из штаба. Ему подполковник Маланчук вчера объявил пять суток ареста.

— За что он наказан?

— В записке об аресте написано: «за нарушение Устава внутренней службы», а подробностей я не знаю. Это вам лучше у самого Маланчука спросить. — Прапорщик явно дерзил, но Шаганову сейчас было не до него. У двери «кельи» Урбонаса его терпеливо поджидал начальник караула. Лейтенант, не скрывая радости, выполнил просьбу подполковника о предоставлении доступа в 15-ю камеру.

Когда через минуту массивная серая дверь с чёрным глазком посередине бесшумно отворилась, первое, что увидел Шаганов, было крохотное зарешечённое окошко (намного меньше, чем в комнате старшины гауптвахты), находящееся под самым потолком в торце узкого полутёмного помещения. Арестант — молодой светловолосый человек, довольно рослый, сухощавый, в солдатской форме без ремня — при виде высокого гостя вытянулся в струнку и, как подобает арестованному военнослужащему, представился:

— Ефрейтор Синяков! Отбываю дисциплинарное наказание в виде пяти суток ареста за нарушение устава внутренней службы!

— И что же вы такого нарушили, что схлопотали пять суток? — поинтересовался Шаганов, посмотрев ефрейтору в глаза. Тот отвёл взгляд и уже не так бойко ответил:

— Распорядок дня я нарушил…

И вдруг грохнулся перед Шагановым на колени и тонким мальчишеским голосом завопил:

— Заберите меня отсюда! Прошу вас, заберите! Они убьют меня!

— Погоди, сынок, не понимаю я тебя, — подполковник попытался поднять Синякова, но тот оказался на удивление тяжёлым.

— Спасите! Умоляю! Они шепчут мне о смерти! Этот шёпот везде! Вы слышите его? Слышите? Я не хочу умирать! Спасите! Христом Богом молю!

— Что здесь происходит? — свой вопрос Шаганов адресовал всем, кто стоял за его спиной.

Когда он обернулся, часовой сделал шаг в сторону, словно уклоняясь от взгляда подполковника, а Урбонас, не сходя с места, смотрел куда-то вдаль, сквозь Шаганова и арестованного солдата, как будто видел там что-то более занимательное. Только начальник караула нисколько не смутился, услышав вопрос начальствующего лица, и, не скрывая улыбки, совершенно не соответствующей моменту, бодро доложил:

— Так 15-я камера же, товарищ подполковник! Здесь такое слышится, что мороз по коже и сердце в пятки!

Его щёки пылали ярким здоровым румянцем, а зубы сияли кристальной белизной. «Мальчишка», — подумал подполковник, но вслух прочеканил, стараясь придать голосу жёсткое железное звучание:

— Вы свои фантазии, товарищ лейтенант, приберегите для будущих мемуаров! А здесь извольте соблюдать требования устава!

Ему показалось странным, что улыбка с широкого лейтенантского лица не сошла, но блеск в глазах мгновенно погас, отчего губы улыбались как-то бессмысленно, даже глупо. Желая ускорить завершение этого балагана, Шаганов приказал:

— Солдата определить в медсанбат! Пусть там им занимаются! Его командирам сообщите, что так распорядился подполковник Шаганов, — и уже мягче, скорее, для проформы добавил: — Развели тут дом с привидениями.

— Это вы ещё про белую даму не слышали, — лейтенант по-прежнему улыбался, но последнюю фразу произнёс подчёркнуто печально, уже не надеясь заинтересовать строгого подполковника местными легендами. За такое неуёмное мальчишество Шаганову захотелось отчитать молодого офицера, но он через силу сдержался.

Перед уходом Алексей Васильевич сделал запись в постовой ведомости следующего содержания: «В связи со служебной необходимостью посетил помещение гарнизонной гауптвахты и ряд охраняемых объектов. Суточный караул службу несёт исправно. Рекомендовано госпитализировать содержащегося в 15-й камере ефрейтора Синякова. — Поставил жирную точку, но, немного поразмыслив, всё же добавил: — Замечание: в нарушение УГиКС[15] старшина гауптвахты прапорщик Урбонас проживает на её территории. Незамедлительно устранить».

Когда Алексей Васильевич покинул гауптвахту, солнце уже прощалось с полуденным зенитом и клонилось к верхушкам сосен за рекой. Лёгкий ветерок встретил Шаганова мягкой вечерней свежестью и немного остудил разгорячённое лицо. Жаркий туман, плотно укутывавший заполненную заботами голову во время нахождения в бывшем иезуитском храме, постепенно рассеялся, и с каждым шагом по уже знакомой извилистой тропинке мысли приобретали обычный размеренный ход и привычную ясность.

Подполковник думал о солдате из 15-й камеры, и внезапно возникшее чувство тревоги никак не желало его покидать. Ему было хорошо знакомо это предчувствие приближающихся неприятностей, тех, что упредить не в силах, потому что предусмотреть невозможно ту напасть, что задумана кем-то свыше для чего-то в данную минуту непонятного. Это состояние посещало его неоднократно и каждый раз приходило с осознанием бессилия перед чем-то неотвратимым.

Ещё он думал о странном старшине гауптвахты, человеке совсем не военной стати, больше смахивающем на блаженного, принявшего монашескую схиму. Он виделся ему неотъемлемой частью гауптвахты, вернее, её здания — бывшей обители иезуитов. Казалось, что он и есть один из тех, кто пришёл на эту землю более трёх столетий назад и остался надолго, выполняя какую-то тайную миссию. Во время своих спутанных, ещё не сформировавшихся в стройную схему размышлений Шаганов отчётливо почувствовал за спиной пронзающий его насквозь взгляд издалека. Невольно остановившись, он обернулся в сторону гауптвахты. С этого расстояния невозможно было рассмотреть её обитателей, но ощущение острого провожающего взгляда не исчезло. Подполковник был уверен, что из окошка своей «кельи» за ним наблюдает негласный хранитель традиций древних иезуитов Витас Урбонас.

Творческая фантазия Алексея Васильевича по своему необычайному размаху и насыщенному колориту не уступала писательскому воображению его талантливого брата, а может, даже превосходила. Иногда это мешало сосредоточиться на технических мелочах какого-либо важного дела, но чаще помогало выстроить логическую цепочку расследуемых событий и нарисовать для себя их вероятный исход. И сейчас, когда он, следуя по направлению к реке, посмотрел на неприглядное здание гауптвахты, воображение нарисовало не серый бесформенный дом с чёрными зарешечёнными окнами, а сияющее на солнце цветной слюдой окон, простирающееся стройными шпилями в небесную высь воплощение замысла даровитого архитектора. Просторный двор с многочисленными хозяйственными постройками и гармонично вписывающимся в общую картину монастырём был заполнен людьми в неярких одеждах, занятых повседневными заботами. В глаза бросилась пара мальчишек, удобно расположившихся на траве у глухой бревенчатой стены большой конюшни. Они о чём-то оживлённо беседовали. Тот, что был выше ростом и с виду постарше, в запале постоянно пихал товарища в плечо, но того совершенно не расстраивало это, дружелюбная улыбка не сходила с его веснушчатого лица. И показались мальчуганы Шаганову очень знакомыми, даже чем-то близкими. Это странное ощущение не отпускало подполковника, пока он не заставил себя развернуться и продолжить путь к реке по извилистой, с крутым уклоном тропинке.

Березина приветливо встретила его сверкающими солнечными бликами и завораживающим взгляд потоком быстрой воды. Казалось, что это не водяная рябь, струящаяся между зеленеющими ивами берегами, а большое сияющее зеркало, отражающее солнечный свет и превращающее его в живое пространство, зажжённое случайно упавшей с неба искрой.

На маленьком жёлтом пляжике, на расстеленном цветастом покрывале возлежала дородная курчавая женщина в ярко-алом купальнике в белый горох, широкополой соломенной шляпе и тёмных очках с большими круглыми окулярами. Дама внимательно читала толстую книгу, бережно обёрнутую в газету, при этом раз за разом поглядывала на воду, где в шаге от берега плескался такой же упитанный и курчавый мальчик лет шести-семи. Послюнявив указательный палец с ярким маникюром, женщина перелистнула очередную страницу и, бросив строгий взгляд на ребёнка, колоратурным сопрано крикнула:

— Боря! Ты стал синим, как цыплёнок тёти Хаи на базаре! Беги ко мне скушать котлетку!

Боря усиленно делал вид, что не слышит, и продолжал наслаждаться купанием.

— Боря, если ты не слышишь маму, то послушай, что тебе урчит твой голодный живот! — не сдавалась она, но и этот крик души Боря «не услышал».

Шаганов улыбнулся этой милой «репризе» и переключил внимание на реку. Он разулся, закатал штанины, снял галстук и расстегнул ворот рубахи. Жёсткая свежескошенная трава приятно покалывала босые ступни. Алексей с удовольствием потоптался на месте и присел на большой округлый валун, отшлифованный до гладкости ветром и нагретый до стойкого жара летним солнцем.

Вот она, Березина! Не широкая, в отличие от Днепра или Волги, но быстрая и полноводная. Кормилица бобруйчан и помощница в делах хозяйских и фабричных. Без неё трудно представить Бобруйск.

Шаганов с досадой вспомнил, что за два года службы в Бобруйском гарнизоне он ни разу не выбрался на любимую рыбалку. А рыбалка здесь — мечта любого уважающего себя рыболова! Он хорошо знал об этом по рассказам сослуживцев — бывалых рыбаков. «Лёша, если вы ещё не ели местного судака, то спешите это безотлагательно сделать, иначе жизнь проживёте зря», — советовал ему пожилой мудрый сосед, известный всему многоквартирному дому как дядя Изя. И Шаганов обещал этому уважаемому человеку обязательно совершить акт поедания березинского судака. А дядя Изя, благодарно реагируя на обещание, говорил: «Спешите, спешите, Лёша! Вода в Березине с каждым годом теряет свои волшебные свойства! Люди бессовестно уничтожают это данное Богом сокровище!»

«Эх, Алексей Васильевич, жаль, что тебя с нами вчера не было! — сокрушался после очередной рыбалки командир части полковник Терентьев. — В Паричах на спиннинг прямо с берега пять щучек вытянул, и все одна в одну — по три кило каждая».

Шаганов знал, что щука в Березине ловится повсеместно, а ещё знал, что здесь водятся плотва и окунь, лещ и линь, чехонь и карась. А спиннингом, даже кидая блесну с берега, можно выудить и судака, и сома, и жереха.

И сейчас он с безвредной завистью поглядывал в сторону проплывающих мимо моторок с местными любителями рыбной ловли. Пообещав себе посвятить неделю отпуска рыбалке, он вернулся мыслями к делу, которое привело его сюда, к подножию старинной цитадели, краснеющей кирпичной кладкой на высоком речном берегу.

Крепость осталась за спиной, но, даже не видя её, он ощущал близость и надёжность её бастионов и равелинов. Сколько за полтора века здесь произошло важных исторических событий, сколько человеческих судеб переплелось, сколько человеческой крови, слёз и пота пролилось на этом мизерном по меркам планеты кусочке суши? Казалось, что каждая песчинка у подножия цитадели хранит эту многостраничную память о защитниках времён наполеоновского нашествия, офицерах-декабристах Южного общества, дерзнувших в помыслах своих покуситься на царскую власть, нацистском лагере смерти, поглотившем в своём ненасытном жерле многие невинные жизни.

Погружённый в размышления Шаганов не заметил, как прибрежная вода у пляжа буквально закипела от неожиданного нашествия семи-восьми местных мальчишек с бронзовым индейским загаром и обесцвеченными жарким июньским солнцем шевелюрами. Эта визжащая и смеющаяся толпа бурно наслаждалась благами лета — бодрящей душу и тело березинской водой и добрым солнцем, ласкающим своими тёплыми прикосновениями нежную детскую кожу.

Мальчишки, подобно стайке утят-желторотиков, барахтались в прибрежной янтарной воде. Шаганов невольно зацепился взглядом за эту шумную ватагу и с радостью наблюдал за невинным озорством форштадтской пацанвы. А мальчуганы, удивительно похожие друг на друга, как родные братья, самозабвенно предавались весёлой забаве, не замечая зоркого берегового дозорного. Следуя каким-то только им известным правилам, они по очереди прыгали в воду, соревнуясь в продолжительности нырка. Через какое-то время Шаганов распознал в этом с виду бессмысленном занятии незамысловатую систему, похожую на игру. Да! Это была самая настоящая игра на выбывание!

Осторожно, чтобы не спугнуть «утиную стайку», он спустился к самой кромке воды и присел в тени густой, покорно склонённой над рекой ивы. Отсюда игра была видна как на ладони. К тому же подполковник хорошо слышал озорные мальчишечьи голоса и быстро понял правила забавы.

— Глубина! Глубина! Назови нам имена! — хором горланили пацаны в то время, когда один из них сидел на дне, звучно заглотив солидную порцию воздуха перед погружением. С последним словом ныряльщик выпрыгивал и что есть силы орал: «Толик!» И названный Толиком в тот же миг исчезал в подводном царстве, чтобы через несколько секунд так же зависнуть над водной гладью с криком: «Алик!» И наставала очередь Алика сидеть под водой. Хитрость заключалась в том, что с каждым погружением стишок повторялся на раз больше предыдущего: два раза, три раза, четыре и так далее. Ныряльщики один за другим выбывали из игры, и в её финале в воде остались только двое, по очереди загонявшие друг друга в глубину. Победил коренастый круглолицый паренёк. Когда он гордо стоял по грудь в воде, запрокинув лицо с широкой улыбкой победителя навстречу солнечным лучам, проигравший соперник визгливо закричал: «Жук навозный! Жук навозный! Угодил в сортир колхозный!» Затем обидчик стремительно поплыл к берегу, где уже одевались его белобрысые товарищи.

Оставшийся в воде парень не спешил возвращаться. Когда друзья со смехом и прибаутками умчались в сторону Форштадте, он поплыл к берегу, рассекая воду сильными красивыми гребками. Выбравшись на сушу у тенистой ивы, где сидел Шаганов, попрыгал на левой и правой ногах, стрясая на траву невидимые капли из ушей, потом, не стесняясь чужака, снял и тщательно выжал простенькие чёрные плавки, а затем быстро облачился в белую безразмерную футболку и серые широкие шорты.

— Это тебя жуком навозным дразнили? — спросил его Алексей Васильевич. Паренёк даже не взглянул на него, но на вопрос по-взрослому ответил:

— Меня, а кого ж ещё?

— Почему же не проучил обидчика? Ты ж вроде покрепче его будешь?

В детстве Шаганов, в отличие от своего брата-близнеца, никому и никогда не прощал обид и на оскорбления немедленно отвечал крепкими натренированными кулаками.

— А я и есть Жук, фамилия моя такая. А навозный, потому что мы с батей свой огород навозом удобряем. Что в этом обидного? Навоз же не дерьмо! Только дураки навоз дерьмом называют.

Паренёк запрыгнул в резиновые вьетнамки и гордо прошествовал мимо, по-прежнему не глядя на подполковника. Уже минуя иву, малец оглянулся на «любопытного дяденьку», окинул его васильковым взглядом и произнёс неожиданное:

— Дерьмо… оно ведь не на земле. Оно в душах человеческих. Так батя говорит…

Эти слова Шаганов уже слышал от прапорщика Жука, а в широкой улыбке мальчишки от уха до уха Алексей Васильевич узнал дядю Пашу.

Подполковника приятно удивила рассудительность совсем ещё юного парня. Желая продолжить разговор, он похвалил мальца:

— Поздравляю с победой! Ловко ты в «Глубину» играешь.

— Разве ж это глубина?! — усмехнулся паренёк. — Вот мы с батей глубину видывали! И притом даже стоп не замочили. Настоящая глубина! Вам такая и не снилась!

Сначала не узнанный Шагановым сильно подросший за последнее время сын прапорщика Жука ловко забежал на горку по тропинке и исчез в густых сочно-зелёных зарослях. А в голове всё ещё звучало мальчишечье звонкое: «Глубина! Глубина! Назови нам имена».

Догадка, как всегда, родилась внутри неожиданно. «Глубина! Вот что надо было похитителю карты! Вернее, не одна глубина, а глубины на этом изогнутом участке Березины! Как же я сразу не догадался!» Словно в один миг сбросив тяжёлое бремя накопившейся усталости, Шаганов бодро спрыгнул с насиженного места и направился по извилистой тропинке, ведущей вдоль обрывистого берега вверх, к крепости. За спиной он услышал уже знакомое: «Боря, иди скушай котлетку!»

Не успел Алексей Васильевич отдышаться после крутого подъёма, как нос к носу столкнулся со своим заместителем. Майор был без головного убора и в чёрном сильно замаранном танковом комбинезоне.

— Что за вид, товарищ майор? — строго спросил Шаганов. — Вы будто только что из танка вылезли!

— Не из танка, товарищ подполковник, а из подземелья! — бодро отчеканил Михайлов. — Вы же мне сами приказали, вот я и…

— Помню, — подполковник Шаганов не любил, когда ему пытались указывать, поэтому прервал майора: — И что там под землёй, кроме царства дяди Паши?

— А там, Алексей Васильевич, по оперативной информации, целый подземный город с улицами, переулками, тупиками и обособленными помещениями. Если взяться его подробно изучать, то полжизни не хватит. И даже при наличии желания для этого понадобится схема подземных коммуникаций крепости.

— По-моему, вы переключились на негодный объект. Подземный город нам ни к чему, — назидательным тоном говорил Шаганов (в душе он был очень доволен своей недавней догадкой, но при общении с подчинённым постарался быть максимально сдержанным). — Кажется, завтра карта будет у нас, а заодно и сам похититель. Я ещё не уверен, что знаю, зачем ему понадобилось исследовать русло реки именно в этом месте, но надеюсь услышать это от него лично.

— Вы нашли его? — густые брови майора удивлённо изогнулись над парой голубых, совсем ещё детских глаз.

— Очень надеюсь на это. А пока мне максимально оперативно нужны сведения обо всех в нашем гарнизоне, в первую очередь, военнослужащих, кто каким-либо образом причастен к подводному плаванию.

— Так и искать не надо, — уверенно произнёс Михайлов. — В продовольственной службе уже год как служит лейтенант Майский Денис Максимович. Он многократный призёр Советского Союза по подводному ориентированию. Я это в его личном деле читал.

Шаганов не верил в свою удачу! Но не успел обрадоваться, как сомнения закрались в душу: не может быть так просто, чтобы всё необходимое подали тебе в один присест, как говорится, на блюдечке с голубой каёмочкой. Наверное, поэтому его приказание прозвучало особенно жёстко:

— Чтобы через час этот «ихтиандр» был у меня! Хоть из-под воды его достань. Для оперативности можешь подключить офицеров отдела капитана Воронина и майора Гаврилова, но пока в подробности их не посвящай.

Оценив вспыхнувшую в бирюзовом взгляде майора готовность к выполнению задания, Шаганов добавил:

— И притащите ко мне подполковника Маланчука из госпиталя, даже если он будет упираться. А для комплекта приведите арестованного ефрейтора Синякова из 15-й камеры гауптвахты. С командиром я это решу. Чует моё сердце, что и Маланчук, и Майский, и этот чертёжник Синяков — одна шайка-лейка! Конспираторы, понимаешь…

Утро принесло особому отделу Бобруйского гарнизона новые неприятные сюрпризы. Все трое военнослужащих, причастных, по версии Шаганова, к похищению карты, чудесным образом исчезли за прошедшую ночь. Причём все, кто по каким-то причинам находился поблизости в часы, предшествующие исчезновению, никаких внятных разъяснений дать не смогли.

Капельница, предназначенная для госпитализированного Маланчука, прождала его до обеда. После доклада заведующего отделением кардиологии начальник госпиталя организовал поиск. Силами N-ской воинской части перешерстили весь гарнизон, но подполковник как сквозь землю провалился. Кто-то из особенно ретивых даже додумался дать телеграмму-молнию в адрес его бывшей жены в Ленинград. Ответ пришёл с одним вопросительным знаком.

Лейтенант Майский, по показаниям заплаканной, с опухшим от слёз носиком-пуговкой жены — двадцатилетней медсестры с редким именем Аглая, ушёл поздно вечером на свою «сумасшедшую подводную охоту» (она ревниво относилась к хобби мужа), но к утру не вернулся. На берегу перед местом его предполагаемого погружения были найдены запасные баллоны с кислородом, новенький, ещё в упаковке, декомпрессиметр[18], велосипед и летняя одежда «ихтиандра» — джинсовые шорты, футболка с надписью «Динамо» и резиновые вьетнамки.

По отношению к сказочно исчезнувшему третьему вопросов было гораздо больше. Вернее, был один вопрос: как арестованному ефрейтору Синякову удалось незамеченным покинуть строго охраняемый объект? В медсанбат его, несмотря на рекомендации Шаганова, не положили и как «абсолютно здорового бойца» после таблетки аспирина вернули на гауптвахту в ненавистную ему 15-ю камеру.

Синяков был бобруйчанином, но ни дома на улице Ульяновской, ни в микрорайоне с народным названием «Даманский» его давно уже никто не видел. Мать пропавшего ефрейтора, размазывая слёзы по лицу кухонным полотенцем, обещала отцам-командирам сразу сообщить в часть, если сыночек вдруг объявится.

После перекрёстного опроса всего личного состава, нёсшего ночью караульную службу, майор Михайлов перед лицом начальника в бессилии развёл руками, при этом выдал неутешительный вердикт: «Даже если кто-то и придремнул на посту, то ни в жизнь не признается».

И это накануне летнего полевого выхода и учений округа! Таким раздражённым полковника Терентьева давно не видели. Командир метал гром и молнии и в ожидании незваных визитёров из высокого штаба и военной прокуратуры делал попытки встретиться с шефом контрразведки. Шаганову тоже нужен был этот разговор, но катастрофическая нехватка времени не позволяла ему рассиживаться в кабинете. Поэтому мимолётная беседа состоялась в «коридорном формате».

— Ну что, Иван Иванович, в твоих владениях час от часу не легче? — Шаганов старался говорить бодро, как будто ничего особенного не произошло.

— Выручай, Алексей Васильевич, мне сейчас больше не на кого положиться, — только и сумел выдавить из себя полковник, — людей для поиска могу тебе «подсыпать».

— Помогу чем смогу, Иван Иванович. — Он постарался как можно теплее посмотреть в глаза командира, там читалась серая тоска. — Люди тоже могут понадобиться, тем более что это дело мне начинает нравиться.

Он видел, как по длинному штабному коридору в их направлении движется троица важных полковников в кителях с орденскими планками и с одинаковыми чёрными портфелями из добротного кожзама.

— А вот и высокие гости пожаловали, — вполголоса произнёс Шаганов и сразу свернул разговор. — Значит, так, командир, бери на себя все хлопоты о визитёрах. Меня здесь нет! И не удивляйся, если в подразделениях забьют тревогу ввиду необычной активности контрразведки. Времени на эту игру у нас меньше недели.

Командир решительно двинулся навстречу высокому начальству, успев расслышать за спиной зычный голос Шаганова:

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!

Такого трудного разговора с генералом он не припомнит. Начальник тяжело сопел в трубку и после каждого произнесённого Шагановым слова чеканил: «Так… так… так…» Паузы увеличивались в то время, когда генерал затягивался своим любимым «Беломором», и в трубке было хорошо слышно, как шипит папиросная бумага, сгорая от табачного уголька.

Оказалось, что высокое начальство уже в курсе. Ещё бы! Столько глаз и ушей вокруг… И ещё Шаганов узнал, что за два дня он из отличников боевой и политической подготовки опустился на нижнюю строчку рейтинга особого отдела округа. Чтобы Алексей Васильевич «не наломал дров», ему на помощь направлен «опытный сотрудник Центра» подполковник Дятлов. Большего невежи и бездельника Шаганов за всю свою долгую службу не встречал. Отец Дятлова пребывал в высокой должности на Лубянке, но даже его покровительство не уберегло нерадивого лейтенанта, выпускника Донецкого военно-политического училища, от должности командира взвода в стройбате ЗабВО[19], однако не прошло и года, как Игорь Дятлов оказался в числе оперативных сотрудников военной контрразведки округа. Алексей Васильевич дал ему нелицеприятную, или, как он сам говорил, объективную характеристику, когда «талантливого офицера» направляли на повышение в Минск. И вот судьба свела их снова, и чувствовал Шаганов, что та честная характеристика именно сейчас выйдет ему боком.

После многочисленных «так-так» и представления Дятлова генерал положил трубку. Никаких уточняющих вопросов, ни единого комментария, только Дятлов и междометия. Это означало одно: Шаганову больше не доверяли. И вполне вероятно, что это дело ему не дадут довести до конца, а значит, необходимо торопиться.

На штабном крыльце Алексею Васильевичу встретился дядя Паша. Прапорщик сжимал в руке толстую коричневую папку со скоросшивателем. Тепло поздоровавшись, Шаганов задал давнему товарищу дежурный вопрос:

— Что, дядя Паша, наскучило тебе твоё подземное царство?

— Да что ты, Алексей Васильевич, тут не до скуки! На днях комиссия хранилище под картофель приняла, договоры с колхозом заключать надо, а зампотыл не мычит, не телится. Я было к командиру по старой памяти сунулся, а он…

— Ладно, дядя Паша, потом поговорим! Загляну на днях на капусту!

— Обязательно заходи! Буду ждать! — раздалось сзади, когда Шаганов уже запрыгивал в радостно ревущий новеньким движком уазик. Через десять минут подполковник уже открывал калитку дома номер 8 на Песчаном переулке.

Здесь до последнего времени проживал Маланчук на пару со своей подругой Зинаидой Макушиной, работницей зефирного цеха известной кондитерской фабрики «Красный пищевик». Кличка Зефирка, приклеившаяся к ней ещё на заре молодости, очень подходила белокурой, белокожей и со всех сторон пышной женщине.

Оказавшись на пороге дома, Шаганов сразу почувствовал носом приятную смесь запахов шоколада, зефира и ванили, хорошо знакомых и любимых с детства.

Вышедшая на крыльцо Зина тоже источала эти ароматные запахи, но встретила его недоброжелательно. Сопровождая подполковника из крохотной тёмной прихожей в небольшую гостиную с окнами без занавесок, Зефирка сквозь зубы прошипела что-то похожее на:

— Нагрянули начальнички… вспоминают о людях, когда их уже нет.

Зинка сразу раскрыла местонахождение своего сожителя, вернее, уже бывшего сожителя, поскольку среди живых он уже не числился. Маланчук, скончавшийся от инфаркта этой ночью прямо перед окнами её дома, был доставлен в Морзоновскую больницу[20]. Там его спасти не удалось, и в данную минуту несчастный ожидал опознания и вскрытия в местном морге.

Зинка пыталась изобразить вселенскую скорбь на лице, при этом зачем-то искала виновных в смерти сожителя. А виновны были все, кого она знала заочно по его рассказам, а больше всех «тот обрубок, что приходил к нему затемно».

Шаганов решил не втягиваться в бесполезные дискуссии с Зефиркой и задал вводный, как он считал, примирительный вопрос, который должен был навевать добрые воспоминания и стать затравкой для получения более существенной информации прежде всего о приходившем затемно госте:

— А где вы, Зина, познакомились с Дмитрием?

Этого она точно не ожидала и слегка опешила.

— Так это… в ресторане. Мы, как помнится, Люськи Шарыгиной день рождения отмечали, а он подошёл — красивый, в офицерской форме — и на танец пригласил, — по глазам было заметно, что эти воспоминания ей приятны. — Танцевал «медляк» и всё по спине меня поглаживал. Говорил, что сластью от меня пахнет. Разве ж сласть может пахнуть?

— Ещё как может, — утвердительно кивнул Шаганов, — так же, как и горечь…

Зинка глянула на него доверительно.

— Человек он был во всех отношениях положительный: образованный, интеллигентный, чистоплотный, Есенина наизусть читал. А что пил, то кто сейчас не пьёт…

«Как кардинально могут отличаться характеристики одного и того же человека, данные разными знающими его людьми. И вот решай потом — грешник он или святой?» — подумал Шаганов и, чувствуя, что его общение с Зефиркой вроде бы незаметно перешло на более тёплые доверительные нотки, обратился к сути своего визита:

— А кто вчера вечером приходил к Дмитрию?

— Не рассмотрела я того гостя, — ответила Зина, одновременно убирая пустую водочную бутылку и банку из-под шпрот со стола. — Я-то и Диму из госпиталя не ждала, в ночную на фабрику собиралась.

Она громко всхлипнула.

— А какой он был, тот гость? — спросил Шаганов.

— Так темно уже было. Спиной он ко мне сидел, да ещё голова капюшоном закрыта была. Из окна заметила только, что он небольшого росточка, коренастый, руки короткие, как обрубки, и плечи крепкие, как у быка. Да и сам он был как деревянный обрубок. Я его так про себя и окрестила.

Они спорили друг с другом, не слышала о чём, да и не старалась шибко. А когда обрубок ушёл, Димка на лавке остался. Сидел и сидел себе молча. Я, когда на смену вышла, от крыльца позвала его, а он молчит и не шелохнётся. Неотложка его, бездыханного, в Морзоновку завезла, не знали, что он военный, потому в госпиталь не сообщили.

— Этот коренастый к Маланчуку не притрагивался? — решил уточнить Шаганов.

— Да вроде нет. Не заметила я ничего такого. Кричал он на Диму только, а тот вроде как огрызался.

Слёзы скупо оросили белоснежные Зинкины щёки.

— Всё о домике на море мечтал…

Алексей Васильевич двинулся к выходу. Под ногами заскрипели старые деревянные половицы. Он наклонил голову под низким дверным косяком, но был остановлен окриком:

— Погодите! Он вам кое-что оставил…

Шаганов остановился и через минуту увидел, как Зинка выбирается из открытого погреба с толстой стопкой книг, перетянутой бечёвкой. Когда они оказались в руках у подполковника, Зефирка, всё ещё всхлипывая, произнесла:

— Так и сказал: «Если со мной что случится, отдашь это подполковнику Шаганову Алексею Васильевичу». Будто чуял беду, сердешный…

Перед тем как запрыгнуть в уазик, Шаганов обернулся и увидел, как женщина, скорчившись, словно от страшной боли, рыдает. Но не успел он сесть в автомобиль, как из Зинкиного распахнутого окошка включённый на полную громкость транзистор щедро выдал Песчаному переулку популярную песню:

Дом под номером 24 на Ульяновской улице был построен в 1970 году одновременно с соседствующим домом 26 для семей сотрудников машиностроительного завода имени В. И. Ленина. Новый, совсем ещё крохотный район за обширные поля вокруг двух новостроек в народе нарекли «Русским полем». А через несколько лет «Русское поле», когда стало полноценным жилым микрорайоном с десятком домов, школой, детсадом и гастрономом, вдруг с чьей-то лёгкой руки получило название «Даманский» в честь легендарного острова на реке Уссури, где годом раньше произошёл советско-китайский пограничный конфликт. Внимательные жители микрорайона заметили, что порядковые номера возникающим на Ульяновской улице новостройкам, начиная с 24 и 26 домов, присваивались в сторону увеличения, а вот продолжения в обратном направлении улица не получила. Наверное, запланированные постройки с порядковыми номерами от 1 до 23 так и остались на бумаге в отделе архитектуры и строительства Бобруйского горисполкома. Но это обстоятельство никак не влияло на размеренные будни «Даманского».

Именно на улице Ульяновской, в доме номер 24, на пятом этаже, в третьем подъезде, в квартире 43, проживала семья Синяковых. Младший член семьи Максим, окончив городское художественное училище по дефицитной специальности «художник-оформитель», был призван в N-скую воинскую часть Бобруйского гарнизона на блатную должность штабного чертёжника. И с этого дня его трудовыми буднями стали неусыпные творческие бдения в ленинских комнатах, учебных классах, а также работа над командирскими топографическими картами с неизменной пачкой остро наточенных цветных карандашей и линейками разной длины на необъятном чертёжном столе. Так и протекала его служба — неспешно, с чайком и мамиными бутербродами по вечерам да постоянным общением со штабными офицерами.

А тут всегда дисциплинированный, вежливый и во всём аккуратный Синяков оказался на гауптвахте по воле самого начальника штаба подполковника Маланчука, да ещё за то, что он совершал постоянно по указаниям начальства, — корпел над картами по ночам, а следовательно, невольно нарушал установленный командирским приказом распорядок дня. Ефрейтору это в порядке исключения дозволялось делать. И вдруг бац! На тебе, Синяков, пять суток ареста!

После встречи с арестованным Шаганов быстро получил информацию из своих внештатных источников в штабе о том, что в ночь, предшествующую докладу штабного секретника об исчезновении карты, Максим Синяков добросовестно наносил учебно-боевую обстановку на рабочую карту начальника штаба для предстоящего полевого выхода и следующего за ним учения. А в качестве помощника дежурного по воинской части службу в суточном наряде в эту ночь нёс «ихтиандр» лейтенант Денис Майский. В такие совпадения Алексей Васильевич давно не верил. Поэтому решил незаметно для окружающих, как говорится, копнуть поглубже и за помощью в решении этого пока конфиденциального вопроса обратиться не к офицерам части, а к самому близкому для Синякова человеку.

Согласно анкетным данным из личного дела Максима Синякова, воспитывавшая его в одиночку мать работала учителем русского языка и литературы, а также вела кружок русской поэзии в средней школе номер 20 — единственной на весь микрорайон «Даманский». С этой женщиной сегодня с раннего утра и созвонился подполковник Шаганов.

В оговорённое время Екатерина Прокофьевна ждала его на лавочке у своего подъезда и военный уазик, притормозивший рядом, встретила уважительным вставанием. Она приняла подполковника, как и ожидалось, весьма настороженно.

— Ко мне уже приходили военные, — кротко потупив взгляд, сообщила женщина. — Я сказала им, что не знаю, где находится мой сын. — Она окинула ласковым материнским взглядом водителя Серёгу, который беззаботно грыз большое жёлтое яблоко, разместившись на скамейке у детской площадки.

— Екатерина Прокофьевна, я вам охотно поверю, — Шаганов старался говорить в нехарактерной для него мягкой манере, но это у него получалось плохо, может быть, мешала накопившаяся усталость. — Но я очень надеюсь, что вы сможете уточнить некоторые детали, которые помогут нам его найти. Не для того, чтобы наказать, а прежде всего, чтобы оградить от нависшей над ним опасности, даже не исключаю, чтобы спасти ему жизнь. Поверьте, у меня тоже есть сыновья…

Он пристально взглянул на женщину и сразу увидел, как слёзы большими бриллиантовыми горошинами посыпались из её и без того заплаканных глаз.

— Сын позвонил этой ночью. Я не спала, как будто чувствовала, что что-то с ним происходит. Говорил, что потерял какую-то секретную карту, что это связано с какой-то тайной и — самое важное, что меня больно зацепило, — ему угрожают. И если он сейчас не укроется от опасности, то наверняка погибнет. Очень просил никому об этом не сообщать и обещал вскоре объявиться.

Когда Шаганов собирался откланяться, Екатерина Прокофьевна прижала ладони к груди и с мольбой произнесла:

— Он такой нежный, совершенно незащищённый и беспомощный перед несправедливостью. Прошу вас, помогите ему…

Первым желанием подполковника было заверить мать в том, что сына обязательно найдут и вернут живым и здоровым, но он сдержался, лишь кивнув в ответ. Шаганов, чтобы хоть на мгновение отвлечь эту ещё совсем не старую женщину от нерадостных мыслей, задал с виду ничего не значащий вопрос:

— А вы не знаете, где находится дом номер 1 по улице Ульяновской?

— Знаю, — улыбнулась Екатерина Прокофьевна, утирая слёзы беленьким носовым платочком, — на перспективном плане застройки города.

Аглая Майская без году неделя работала медсестрой в стоматологической поликлинике номер 1 города Бобруйска. Ей нравились и работа, и город, в который женщина недавно приехала с мужем-офицером.

Сначала покидать родной Вольск она не хотела, так как вдоволь наездилась по гарнизонам с отцом, кадровым военным: пять лет — Германия, три года — Владивосток, затем — Южный Сахалин. А когда семья новоиспечённого военного пенсионера прибыла в родной город, Аглая поступила в местное медицинское училище. Окончив его с отличием, загорелась поступлением в Московский медицинский университет. Но нежданно-негаданно свела её судьба с молодым лейтенантом — выпускником местного военного училища — и мечта об учёбе в Москве временно отошла на второй план. Денис — «положительный со всех сторон», как охарактеризовала его будущая тёща. Он быстро стал своим в их дружной семье: с отцом частенько ездил на рыбалку, где удивлял его результатами подводной охоты, с мамой сошёлся как заправский кулинар, а Аглаю поражал эрудицией. И ещё он чем-то походил на французского актёра Жана Маре, а Аглая любила французский кинематограф.

Скромную свадьбу сыграли без промедления в кафе с необычным для исконно русского города названием New York Times и укатили к месту дальнейшей службы Дениса — в белорусский городок, самую малость известный начитанной Аглае по роману Ильфа и Петрова «Золотой телёнок».

Бобруйск встретил молодую семью не то чтобы радушно, но и без какой-либо неприязни. Ротация семей военнослужащих, так же как рабочих и интеллигенции, была для крупного военного гарнизона и промышленного центра со множеством предприятий и многопрофильных заведений делом привычным. В общем, приняли их чин по чину, без оркестра и цветов, но с комнатой в офицерском общежитии, гарантированной бронью горшка в детском саду и рабочим местом медсестры для супруги молодого военспеца. Живи, молодая семья! Трудись, расти и с уверенностью смотри в будущее! Но семья никак не складывалась. С виду вроде бы всё было хорошо, но не хватало Аглае душевного уюта: быстро надоел домашний быт (уборка, стирка, готовка), постоянно тянуло к родителям, да и подруг она за год так и не завела. Денис постоянно пропадал на службе, а по выходным неизменно отдыхал за любимым занятием — подводным плаванием в ближайших реках и озёрах.

Её планы на учёбу в Москве он категорически отвергал, а когда Аглая, вконец измученная душевными муками, попросила уехать на родину, муж устроил молчаливый бойкот. Она не раз пробовала его расшевелить, вызывая на откровенный разговор, но тот только молчал, молчал и молчал. И когда это упрямое безмолвие стало невыносимым, Аглая собрала чемоданы. Она была молода и красива и не желала терять веру в своё счастливое будущее. В этот же день Денис уехал с водолазным комплектом на Березину и больше не появился. Прождав мужа всю ночь, раз за разом подогревая ужин, с рассветом Аглая обратилась в воинскую часть, в продовольственной службе которой служил лейтенант Майский. Когда же начались поиски её всё ещё любимого мужа, она с тревогой стала подозревать, что за этим исчезновением стоит что-то более серьёзное, чем банальная семейная ссора.

Шаганов застал молодую супругу Майского на рабочем месте. Он подождал, пока очередной пациент — упитанный мужчина средних лет — обзаведётся свежей зубной пломбой, и отпросил медсестру у начальствующего над ней врача на «не терпящий отлагательства тайм-аут».

Разговор состоялся в уголке отдыха. Неожиданно для себя Шаганов начал выполнять незавидную миссию исповедника. Сообразив, что этой девочке не перед кем выплакаться о нахлынувших на неё бедах и несчастьях, он терпеливо слушал её откровения.

Когда же она излила ему душу и облегчённо вздохнула сквозь слёзы, Алексей Васильевич задал один-единственный вопрос, ради которого и приехал сюда, в стоматологическую поликлинику номер 1:

— Аглая Владимировна, судя по тому, что вы рассказали, и сведениям, которыми располагаю я, ваш муж, Денис Майский, — не просто любитель подводной охоты, а кладоискатель?

— Да, — с трудом преодолевая очередной приступ рыданий, ответила Аглая. — Поверьте мне на слово: ни наши отношения, ни его служба, ни что-либо иное, а эта необъяснимая ничем тяга к кладо-искательству свела его с ума.

Шаганов, не покидая удобного кресла, вполголоса продекламировал Сергея Михалкова:

Водитель Серёга вдруг ни с того ни с сего решил продемонстрировать своё шофёрское мастерство и фантастическую удаль за рулём: несколько раз пролетел на жёлтый свет, бесцеремонно подрезал новенький жигулёнок и санитарную «буханку» и развернулся в неположенном месте. Обычно подполковник не прощал такое глупое лихачество на дороге, но на этот раз промолчал, глубоко погружённый в свои мысли.

Алексей Васильевич в подробностях вспоминал недавние встречи. Такая была у него привычка — немедленно анализировать пережитое, вычленяя главное, чтобы увереннее двигаться дальше по намеченному пути. Но сейчас его мысли были далеки от расследования, и он никак не мог их направить в нужное русло.

«Какая удивительно разная любовь у этих трёх женщин, — думал Шаганов. — Каждая из них любит по-своему, без фальши, без прикрас. Любит сына, мужа, любовника так, как чувствует, как понимает, как умеет. Но сравнивать эти совсем не похожие между собой чувства некорректно и даже кощунственно. Неужели это всё любовь?!» Он сразу представил рядом с собой Машу, и в груди приятно заныло, заиграло невидимыми струнами и нежно прошлось мягкой дрожью по телу.

Когда не на шутку расшалившийся водитель окончательно уверовал в свою безнаказанность, Шаганов, наконец, отвлёкся от мыслей о любви и без злости, для порядка, прикрикнул на лихача:

— Сейчас высажу из автомобиля возле овощекомбината и пересажу на картофелевозку. Посмотрю потом, как ты бульбу по переулкам собирать будешь!

Уазик сразу замедлил ход и чинно покатился по асфальту.

Если бы Дмитрий Анатольевич Маланчук — как офицер весьма посредственный и до службы не шибко охочий — не имел дяди в Генеральном штабе, то служил бы, вероятнее всего, где-нибудь на выселках. Но дядя очень любил своего единственного племянника. По протекции родственника Дима Маланчук — хилый, небольшого ума, но хитроватый недотёпа — с горем пополам окончил военное училище и, наравне с отличниками, был направлен для дальнейшей службы в Группу советских войск в Германии. Затем без заезда на родину он занял штабную должность в Южной группе войск в славном городе Будапеште. Штаб Ленинградского военного округа встретил новоиспечённого майора настороженно, так как за ним уже тянулась нехорошая слава тихого пьяницы и лентяя. Но могущественный дядя исправно доказывал свою любовь к племяннику и упорно игнорировал постоянные сигналы о стойком нежелании последнего исправно нести нелёгкую, но почётную офицерскую службу. Таким образом, благодаря неусыпной опеке старшего родственника всё у Маланчука складывалось довольно неплохо. Строго по сроку он стал подполковником и возглавил одно из штабных подразделений.

Но на семейную жизнь любимого племянника генерал повлиять никак не мог. Жена — ответственный работник военторга — оставила нелюбимого мужа, как только семья покинула сытную заграницу и оказалась на съёмной квартире в дождливой Северной столице. В день расставания умница-дочка, старшеклассница, с удовольствием помогала маме грузить личные вещи в грузовичок, выделенный по случаю тыловым начальством округа. Уложив последний тюк на глазах отца, с утра затуманенных алкоголем, доченька грациозно нырнула в кабину и умчалась вместе с мамой в неизвестном направлении. Впрочем, конечный пункт их маршрута вскоре прояснился — это была квартира молодого бравого полковника со штаба тыла, расположенная рядом с Елисеевским магазином на углу Невского проспекта и Малой Садовой.

Маланчук словно ждал этого и сразу после глобального выселения женской части семьи ушёл в бессрочный запой, совмещённый с отпуском по семейным обстоятельствам, однако успел заметить исчезновение хозяйки квартиры — Риты Григорьевны Шульц-Арнелли. Наведя справки у соседей, он с удивлением узнал, что пропустил важное событие — уход из жизни Риты Григорьевны и её скромные похороны, на которые родня из Парижа приехать не смогла. Из самых близких за гробом шла старая подруга усопшей — экс-стахановка Зоя Мефодиевна Курантай. Дима Маланчук беспамятствовал в алкогольном угаре в своей комнатушке, когда старушку выносили через парадный вход и всем двором провожали в последний путь. Вечным пристанищем стала могилка под старой ивой на Новодевичьем кладбище. Теперь Рита Григорьевна покоилась рядом с мужем — академиком Арнелли — недалеко от друга семьи Анатолия Мариенгофа — именитого поэта и мемуариста.

Через два дня после похорон Маланчук, в распахнутой шинели, небритый и седой, сидел у свежей могилы на Новодевичьем и рыдал навзрыд, словно потерял самого дорогого в своей никчёмной жизни человека. Рядом сидел невесть откуда взявшийся громадный ярко-рыжий пёс с большими, как блюдца, грустными глазами. Он поскуливал в такт громким всхлипам чужого и в то же время чем-то близкого ему человека. Когда же вконец опустошённый нахлынувшим горем Маланчук покидал территорию кладбища, ему вслед раздался душераздирающий собачий вой.

Рыдания Димы Маланчука на могиле Риты Григорьевны были искренними. Он любил эту тихую старушку, так как видел в ней родственную душу. Рита Григорьевна — урождённая княгиня из знатного рода Шульц-Перовых! Они частенько засиживались вечерами на просторной кухне с окнами в тихий двор-колодец и беседовали обо всём, что пережили и о чём мечтали. А мечты у каждого были самыми обычными и вполне реализуемыми. Рита Григорьевна мечтала хотя бы перед уходом в мир иной увидеть своего внука Поля, которого она держала на руках, когда ему было чуть больше года от роду. А сейчас, по подсчётам Маланчука, немного за тридцать.

Маланчук же мечтал о своём просторном доме с камином и яблоневым садом на берегу моря. На свои откровения он всегда получал живой отклик хозяйки квартиры:

— Ваша мечта, Дмитрий, обязательно сбудется, — говорила ему Рита Григорьевна и пополняла хрустальную вазочку свежей порцией безумно любимого квартирантом клубничного варенья. — Главное, распознать, действительно ли это мечта всей вашей жизни или просто временная блажь.

С небольшими отступлениями она твердила это каждый раз, когда Маланчук заводил речь о своём доме. Параллельно Рита Григорьевна доставала из бокового кармана атласного халата длинный мундштук, вставляла в него тонкую папироску с ядрёным табаком, чиркала спичкой о коробок и через мгновение с удовольствием нанизывала колечки белого дыма на большую хрустальную люстру под самым потолком. Комната быстро наполнялась сладковатым ароматом с лёгкой перчинкой. Сам Маланчук не курил, но пьянящий дурман вдыхал с удовольствием, стараясь втянуть воздух поглубже, смакуя каждую новую порцию.

— Мой двоюродный прадед, Перов Пётр Аркадьевич, был декабристом, — рассказывала Рита Григорьевна. — Правда, он не участвовал в восстании на Сенатской площади, а был среди заговорщиков военного гарнизона в далёком от нас городе Бобруйске. Там же, за стенами Бобруйской цитадели, он отбывал наказание, назначенное ему судом. Прадед принадлежал к высокому сословию и был сыном генерала от инфантерии, приближённого ко двору. Всю жизнь завися от папенькиного покровительства, он мечтал избавиться от этой тяготившей его опеки и самостоятельно встать на ноги. Но, будучи простым поручиком, не накопил никакого личного капитала, а его мечта долгое время оставалась лишь мечтой, пока по счастливой случайности не нашёл клад с баснословными сокровищами.

— Он стал богатым?! — нетерпеливо вскрикивал Маланчук, хоть и знал концовку этой неоднократно озвученной истории. Но каждый раз ему хотелось, чтобы финал рассказа был счастливым и прадед Риты Григорьевны, перенёсший множество лишений и тяжких страданий, вопреки всему разбогател. Однако старушка упорно не желала фантазировать на эту тему и заканчивала повествование одним и тем же:

— Нет, толстосумом он не стал, вернее, не пожелал стать таким способом, какой предложил ему господин случай, ибо, будучи человеком благородных кровей, он не смог присвоить то, что ему не принадлежало. Может, я ошибаюсь в подробностях, но суть из его дневника уловила верно.

Когда же заинтригованный квартирант просил показать ему дневник, Рита Григорьевна отвечала уклончиво, обещала «обязательно как-нибудь», но ни разу этого не сделала.

Дмитрий Анатольевич Маланчук, оставшись совершенно один в просторной квартире с тремя спальнями, большой гостиной на пять окон, библиотекой, кухней и столовой, решил незамедлительно приступить к поиску дневника поручика Перова. В любой день сюда могли нагрянуть французские родственники покойной (может быть, тот самый внук по имени Поль), поэтому он решил ограничить употребление алкоголя (именно ограничить, а не отказаться полностью) и отыскать дневник как можно быстрее. Предполагая, что артефакт хранится в библиотеке, Маланчук посвятил несколько вечеров изучению содержимого книжных стеллажей. Здесь тесно соседствовали классики русской литературы: Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Чехов, оба Толстых, Куприн в старых многотомниках и даже «Ундина» Жуковского в подлиннике 1837 года с изящными гравюрами работы Майделя.

Всю стену напротив — от пола до потолка — занимали стеллажи с зарубежными изданиями. Многие из них, судя по виду, были оригиналами. Чтобы убедиться в этом, достаточно было полистать пожелтевшие от времени страницы толстых томов, на обложках которых золотом были вытеснены имена Гёте, Вольтера, Канта, Руссо, Шекспира, Мольера, Дидро.

На третий вечер Дима понял, что поиски могут длиться бесконечно и завершатся, как только в этих стенах появятся законные наследники всего этого неоценимого богатства. Он лёг на тёмный дубовый паркет между стеллажами, поставил рядом начатую бутылку молдавского портвейна и, периодически прикладываясь к тёплому сладковатому горлышку, стал в подробностях вспоминать беседы со старушкой.

Озарение пришло после третьего глотка — как всегда, неожиданно.

«Духовные упражнения» Игнатия Лойолы — название этой книги ему хорошо запомнилось. Возможно, потому, что Рита Григорьевна в подробностях рассказала о том, как издание, вышедшее в свет на латыни в Вильне в 1730 году, было привезено из Бобруйска её прадедом после отбытия тюремного заключения. Там он выменял книгу у местного ксендза на томик «Писем русского путешественника» Николая Карамзина, который прислала ему матушка, изъяв из семейной библиотеки по просьбе сына.

Будучи юной гимназисткой, мать Риты встречала деда в прихожей, а он угощал внучку леденцами в красивых разноцветных обёртках. Ещё она рассказывала дочке, как Пётр Аркадьевич подарил эту книгу Глафире Аркадьевне, её бабушке. Перед тем как томик в красивой кожаной обложке с золотыми буквами оказался в библиотеке, он воодушевлённо поведал всем присутствующим, что данное издание наполнило его жизнь новым, возвышенным смыслом. Содержащиеся в книге духовные упражнения помогли ему упорядочить своё бытие в соответствии с христианскими ценностями и идеалами. Познав волю Божью, он определился с выбором жизненного пути, используя право, дарованное ему свыше!

— И что же он выбрал, используя это право? — спросил тогда Маланчук. — Стал священником с богатым приходом?

— Почему же священником? — удивилась вопросу Рита Григорьевна. — Не всем же быть служителями алтаря.

Она смешно собрала тонкие сухие губы в маленький плотный комок и кольнула квартиранта недовольным взглядом. Потом, подцепив из вазочки на краешек мельхиоровой ложечки клубничку, аккуратно положила её в рот и запила крохотным глотком чая.

— Он стал преподавать в Михайловской военной артиллерийской академии, женился на вдове своего почившего друга штабс-капитана Ланевского Андрея Никитовича и умер в весьма преклонном возрасте, окружённый всеобщим почётом и семейной любовью. Тогда я не знала, что прадед оставил в Бобруйске ещё одну законную жену, с которой был обвенчан во время заточения. Она родила ему сына. Мне стало известно об этом чуть позже, когда в руки попал дневник. И ещё через этот дневник я прикоснулась к тайне всей жизни прадеда и, что самое важное для меня, к продолжению нашего рода по линии Жуковских, с которыми Пётр Аркадьевич Перов по воле судьбы породнился во время пребывания в Бобруйске.

Этот разговор вспомнился лежащему на полу библиотеки Маланчуку, словно был только вчера, и во рту, несмотря на послевкусие от приторного портвейна, появилась лёгкая сладость клубничного варенья.

Он сразу сообразил, что раритетная книга как семейная реликвия не может пылиться на полке с другими изданиями и находится в каком-то укромном месте этой же комнаты. Внимательно оглядев многочисленные стеллажи, заметил на гвоздике, забитом в торец одного из них, крохотный ключик из жёлтого металла с головкой, украшенной дивными завитушками.

Через минуту он вставил его в замочную скважину в резной дверке небольшого дубового шкафчика, расположенного в дальнем от двери углу библиотеки. Замок немного покапризничал, словно не желая допускать чужака к содержимому шкафчика, но после настойчивых манипуляций поддался.

Книга лежала на средней полке и поблёскивала позолотой букв, вытесненных на тёмно-красной кожаной обложке. Он без интереса полистал жёлтые страницы с запахом старины. Книга была написана на латыни, но по запомнившемуся ему описанию это были именно «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы. Когда из томика выпал и плавно приземлился у ног небольшой белоснежный листок, Маланчук вздрогнул от неожиданности, но, быстро осознав, что момент обнаружения вожделенного дневника может быть очень близко, опустился на колени и осторожно, чуть дыша, развернул сложенное вдвое послание.

«Не сомневалась в Вашей сообразительности, дорогой квартирант, так же как и в том, что вы будете искать неоднократно упомянутый мною дневник моего прадеда. Облегчаю вам эту задачу с одной-единственной просьбой: после прочтения передать его лично в руки моему внуку Полю Арнелли. Он проживает, насколько мне известно, по адресу: Paris, Rue Lecourbe, 4-12. Теперь дневник принадлежит ему. Желаю Вам только добра и завещаю эту книгу. Вспоминайте обо мне. Ваша Рита.

P. S. Ключ от сейфа — на гвозде под нижней полкой, сейф — за стеллажом справа от двери. И знайте, что мой прадед был большим выдумщиком».

Вконец измученный непрерывными жалобами на племянника, дядя командирским басом прокричал в телефонную трубку: «Где желаешь продолжить военную карьеру?» Племянник ответил незамедлительно: «В Бобруйске!»

Перед отъездом, когда единственный чемодан был упакован, Маланчук нашёл предательницу-супругу на квартире полковника из штаба тыла и предложил ей и дочке уехать с ним в красивый город с добрыми жителями, речной пристанью и двумя железнодорожными вокзалами.

— Катись ты! — примерно так ответила Маланчуку никогда не любившая его жена. Она была с новой причёской гаврош и вышла на лестничную клетку в белоснежном шёлковом халате, подчёркивающем её округлые формы. Из-за спины матери на неудачника-отца презрительно смотрела его любимая дочка.

Но Дима сильно не расстроился. В чемодане среди давно не стиранных вещей, упакованные в ленинградскую газету «На страже Родины», лежали дневник поручика Петра Аркадьевича Перова, старинная книга Игнатия Лойолы «Духовные упражнения» и хранившаяся в том же сейфе древняя тетрадь с почти вылинявшим текстом на латыни, написанным детским почерком. Мечта Маланчука о собственном доме на берегу моря стала уже не такой заоблачной.

К поискам клада он приступил раньше, чем принял дела и должность начальника штаба N-ской воинской части. В первую очередь он нашёл всё, о чём прочёл в дневнике: крепость, вернее, её сохранившиеся остатки, костёл иезуитов, выполнявший теперь функцию гарнизонной гауптвахты, реку Березину, скрывающую главную тайну, и даже тётю Раю, почти такую, как описывал в своих воспоминаниях Пётр Аркадьевич Перов. Но это была только рекогносцировка, выражаясь военным языком. Для активных поисковых действий требовалось более полное представление обо всех объектах и, прежде всего, о подземных коммуникациях крепости. Он перерыл все городские библиотеки в поисках хоть каких-либо упоминаний об этом, посещал городской архив, неоднократно прикрываясь «насущной служебной необходимостью». Но всё было безрезультатно — Бобруйск умел хранить свои тайны. И это был бы не Бобруйск, если бы нужную информацию найти было невозможно. Ведь главный принцип в любом, даже самом запутанном поиске — от колбасы и обоев до планов подземелий — в этом удивительном городе заключался в том, что «если не знаешь, где найти, знай, у кого спросить».

Маланчук нашёл себе помощника в кладоискании — молодого лейтенанта Дениса Майского. Тот, несмотря на юный возраст, был опытным кладоискателем и согласился подключиться к поискам клада, если получит информацию, заслуживающую доверия. После того как Маланчук поведал ему всю историю о сокровищах, Майский спросил у него лишь об одном:

— Почему же вы не выполнили просьбу Риты Григорьевны и не отдали дневник её внуку?

Маланчук резко одёрнул молодого офицера:

— Ты плохо думаешь обо мне! Дневник я лично предложил купить тому самому внуку.

— Купить?! — удивился Майский, но Маланчук на это никак не отреагировал, и лейтенант задал очередной вопрос: — Вы были в Париже? Или он приезжал сюда?

— Никто никуда не ездил! Наследник княгини Риты Григорьевны Шульц-Арнелли с малолетства проживает здесь, в этом самом городе, совсем не похожем на Париж. Более того, ты, как и я, с ним лично знаком. А во Франции он был лишь наездами. Я написал на тот парижский адрес, что оставила мне старуха, и получил подробный ответ из находящегося по нему советского торгпредства.

Я готов продать наследничку Риты Григорьевны дневник, тем более он мне уже совершенно ни к чему, потому что не исключено, что сокровища — это глупая шутка её прадеда. Он был большим выдумщиком, как написала мне покойница в своём послании. А я в своё время не обратил на эту фразу внимания.

Дима Маланчук считал себя человеком предприимчивым, но незаслуженно обделённым судьбой. Он со школьной скамьи настойчиво стремился разбогатеть, но любые предпринимаемые для этого попытки не имели желаемого успеха. Спекуляция почтовыми марками на школьных переменах закончилась вызовом родителей на педсовет, а за фарцовку джинсами и батниками в юношестве отцу пришлось выложить крупную сумму оперу, задержавшему горе-коммерсанта. И если бы не дядя-генерал, тянуть бы непутёвому Диме Маланчуку арестантскую лямку в местах не столь отдалённых. Вместо этого был он определён в военное училище, которое окончил с горем пополам, и без особого желания влился в ряды доблестных вооружённых сил. Однако розовая мечта о богатстве продолжала жить в сердце новоиспечённого офицера.

Прочитав от корки до корки дневник Петра Аркадьевича Перова, Маланчук вознёсся на седьмое небо по градации счастья, решив, что удача, наконец, игриво подмигнула ему. Он был уверен, что несметные сокровища уже в его руках, осталась самая малость — обнаружить тайник.

Своим предприимчивым разумом, хоть изрядно и отравленным алкоголем, Дима понимал, что к сокровищнице могут вести два пути: с суши и с воды.

Последний представлял особую трудность, так как он не умел плавать и боялся воды пуще, чем нагоняев от высокого начальства. Поэтому наиболее опасная миссия обследования речных глубин была обоснованно доверена лейтенанту Майскому. А сам продолжил поиск хоть каких-то намёков на нахождение доступа к тайнику с суши.

О том, что в районе крепости имеются многочисленные подземные галереи, знал каждый бобруйский мальчишка. Пробраться туда, даже сквозь монолитные бетонные заграждения, не представляло особого труда. Однако просто так спуститься под землю и рыскать в поисках чего-то призрачного, да ещё и в темноте, было подобно блужданиям слепого в незнакомой местности. Маланчук старался не привлекать внимания. Он безуспешно искал какие-либо схемы подземных коммуникаций крепости и даже не подозревал, насколько близко они хранились.

Минск, 24 июня 1983 года

Василий Васильевич почему-то не удивился, когда увидел профессора Пантелеева, вальяжно, с видом завсегдатая переступающего порог кафе, уютно расположенного в тени высоких ветвистых тополей на центральной аллее Парка Челюскинцев. Там писатель коротал время в ожидании заказанного чая.

— Где вы пропадали, Эраст Ефимович? — спросил Шаганов. — Я ждал вас на нашей лавочке каждый вечер.

— Работа, работа, мой дорогой друг, одна сплошная работа, — не задумываясь, ответил профессор. — Я, как и вы, люблю свою работу и непрерывно наслаждаюсь тем делом, которым занимаюсь несметное количество лет. Хотя иногда мне кажется, что прошёл всего один удачный день. А порой вдруг чувствую, что работаю не покладая рук целую вечность.

Красивая черноволосая официантка принесла чай в пузатом фарфоровом чайнике и поставила на стол две чашки. Пантелеев внимательно посмотрел на её стройные загорелые ноги, чем вызвал у Шаганова мимолётную улыбку. Заметив это, Эраст Ефимович неохотно отвёл взгляд и вернулся к беседе.

— Вы не представляете, над чем я сейчас денно и нощно тружусь! Обязательно поделюсь с вами. Но чуть позже. Чуть позже, мой дорогой друг.

Он снова посмотрел на официантку, убирающую посуду с соседнего столика, а затем, стрельнув прямо в лицо Шаганову своим пронзительным колким взглядом, неожиданно резко спросил:

— Зачем вы звонили в институт и справлялись обо мне? Подумали, что я вам наврал о своей научной деятельности? Наводили справки?

Это была правда. Василий Васильевич, вспоминая в подробностях их прошлую встречу, всё же подумывал о том, что старик, представившийся ему профессором, был обычным шизофреником или сошедшим с ума отставным учёным. Но признаться в своих подозрениях он, конечно же, не решился.

— Я же сказал, что ожидал вас, волновался о вашем здоровье и всё такое…

— И всё такое? — передразнил его Эраст Ефимович. — Вы позвонили в институт на следующий день после нашего знакомства. Не поверили мне? Посчитали меня вралём? Шизофреником? А я уже считаю вас своим другом. Одним из немногих, между прочим. Эх вы!..

Шаганов почувствовал, как у него загорелось лицо. Ему действительно стало стыдно.

— Вы забыли свой блокнот, — он достал из кармана неоднократно перечитанную им книжечку и положил на стол перед профессором.

— Читали? — поинтересовался Пантелеев.

— Читал, — на этот раз честно ответил Василий Васильевич.

— Не сомневаюсь. Там зафиксированы мои мысли, внезапно пришедшие в голову в разных жизненных обстоятельствах. Это не выстраданные в научных бдениях выводы. Это вспышки моего сознания, вызванные сакральными сигналами свыше.

Он открыл блокнот где-то на середине и пробежал взглядом по неровным строчкам.

— Не смотрите вы на меня так! Я не сумасшедший. Диспансеризацию прохожу ежегодно и у психиатра анонимно не наблюдаюсь.

Шаганов уткнулся взглядом в чашку, источающую приятный запах свежего чая.

— Кое-что из моих мыслей претворяется в жизнь на практике, в научных экспериментах. Вот, к примеру: «На квантовом перекрёстке выбор за тобой». Я записал своё размышление, ещё будучи юнцом-аспирантом. А сегодня оно стало аксиомой, даже физическим законом. Над этим работает несколько научных лабораторий в разных странах мира. И у нас в Минске. Это Нобелевская премия! Но премия для меня не самоцель. Цель — прийти к истине, абсолютной истине! Хотя это фундаментальная цель любого научного исследования. Не всем она по плечу. Далеко не всем.

Старик притронулся кончиками пальцев к своей чашке и неожиданно замолчал. Наверное, он находился сейчас мыслями в своей научной лаборатории. А Шаганов, воспользовавшись долгожданной паузой, произнёс:

— Меня заинтересовала запись о моей скромной персоне: «Он напишет об этом…» Что это значит?

Профессор медленно поднял на него глаза. На сей раз это был взгляд неимоверно уставшего человека, пережившего в жизни все невзгоды.

— А разве вы ещё не приступили к написанию того, что навеяло вам общение с профессором Пантелеевым?

— Приступил, но… — снова сказал правду Шаганов, однако договорить ему не дали.

— Пишите, мой дорогой друг, пишите. Вам предстоит большая и при этом невероятно интересная работа. Не исключаю того, что мы с моей научной гениальностью и вашим литературным талантом придём к великому открытию и бессмертному литературному произведению одновременно!

Между прочим, я не сомневался, что найду вас в этой забегаловке с ценами всемирно известного в Лондоне ресторана Alain Ducasse, — он снова сиял уже полюбившейся Шаганову искрящейся улыбкой.

— Откуда же вы это могли знать? — он тоже предчувствовал их встречу именно здесь, в этом кафе.

— Всё очень просто, — Эраст Ефимович уже знакомым Шаганову движением коснулся полей своей старомодной шляпы и расстегнул полы пальто. — Наши мысли друг о друге в один прекрасный момент встретились в пространстве совершенно не случайно, узнали друг друга и слились в одну.

— Опять вы со своей теорией неслучайных случайностей.

— С чего вы взяли, что это моя теория? — он, наконец, присел на свободный стул напротив Шаганова, но шляпу не снял. — Надеюсь, вы, несмотря на узконаправленность вашей неблагодарной профессии, знаете, что такое квантовая физика? — спросил профессор и, не получив утвердительного ответа, продолжил: — Так вот, я, кроме того, что изучаю физико-химические процессы в живых организмах и биосистемах, вплотную занимаюсь квантовой физикой и принадлежу к небольшому количеству учёных, исследующих квантовый мир. Я и мои коллеги утверждаем, что весь мир — это одна сплошная энергия, без конца и края. Все частицы в одно и то же время находятся повсеместно, что на научном языке называется «квантовая неопределённость». По сути, это парадокс. Пока нет наблюдателя, то есть гомо сапиенса, мира не существует. Это доказанный научный факт.

Вы, конечно же, не можете знать, что такое квантовые эмоции, — он снова мягко улыбнулся прямо в лицо Шаганову.

От этой милой улыбки стало тепло и одновременно волнительно. Василий Васильевич уже знал, что сейчас совершенно бесплатно, как говорится, «за красивые глаза» получит то, к чему он не может быть безразличен, то, о чём будет размышлять, то, что захочет познать глубже, не просто как свежие, ранее недоступные ему знания, а как нечто большее, то, что может в корне изменить его жизнь. И он жаждал этих перемен.

— Так вот, мой дорогой друг, — продолжал профессор, — квантовые эмоции — это концепция, отражающая возрастающую роль квантовой теории в понимании определённых функций мозга.

Улыбка философа, каждый день сталкивающегося с неучами, не сходила с его уст.

— Не буду мучить вас вопросом, кто такой Макс Планк. Простите великодушно, иногда забываю, что вы не мой ученик, не студент и не аспирант. По вашим глазам, сверкающим жаждой знаний, вижу, что зацепил вас. Ведь это вопрос продолжения вашей жизни, обновления, позволю себе уточнить, на основе новых познаний. Вы ведь хотите её обновить? Или освежить? Или запустить в новое русло, чтобы никогда уже не возвращаться?

Вопрос прозвучал неожиданно, но даже если бы Шаганов был готов к нему, он всё равно бы не ответил, так как не желал сейчас впускать кого-либо в свою душу. А старик словно чувствовал это и без церемоний безошибочно бил по кровоточащим душевным ранам.

— Ответ я прочитал в вашем тоскливом взоре. Спасибо за откровенность, мой дорогой друг. Будьте так любезны, плесните мне немного вашего чаю в чашку. Уж очень он ароматен, хотя весьма отдалённо напоминает тот эликсир богов, который я привык пить.

Шаганов сразу откликнулся на его просьбу. Он разделял мнение профессора: то, что им принесла милашка-официантка, чаем считать не следует. А старик, едва коснувшись губами напитка, продолжил:

— Гениальный немецкий учёный Макс Планк, вопреки утверждениям своего учителя, профессора физики Мюнхенского университета Филиппа фон Жолли, искренне считал, что самая великая наука на Земле — физика (я бы назвал её наукой о мироздании, или научной Библией) — находится в стадии зародыша и далеко не все физические законы открыты. Многое пока находится за гранью нашего понимания. И человечество ещё не раз придёт к сенсационным открытиям, если ему будет позволено это сделать.

Макс Планк происходил из набожной лютеранской семьи и свято чтил церковные традиции: регулярно ходил на службы, молился, как смиренный прихожанин, а с возраста чуть более шестидесяти лет (а прожил он без малого девяносто!) вплоть до самой смерти занимал должность пресвитера в местном храме. Я вас не утомил? — профессор задал вопрос, как всегда, неожиданно, с прищуром глянул на Шаганова.

— Ну что вы! — мгновенно отреагировал писатель. — Мне очень интересно.

— Не сомневаюсь, — самоуверенно констатировал профессор. — Итак, о чём это я?

— О великом немецком учёном Максе Планке, — произнёс Василий Васильевич, тщательно проговаривая слова.

— Ах да! Ах да! Макс Планк! Как же я уважаю этого учёного! А знаете, за что я его уважаю?

— Не знаю!

Профессор тихо рассмеялся и в очередной раз глянул на понравившуюся ему официантку, которая, грациозно покачивая бёдрами, несла через весь зал пару большущих бокалов, наполненных янтарно-жёлтым пенящимся напитком.

— Этот физик, поправ глубокую набожность, искренне считал, что науку и религию следует разделять. Но всегда отстаивал их равноценность. Мне это показалось весьма симпатичным, но весьма нелогичным. Я с ним не согласился и не согласен до сих пор! Религия и наука должны изучать друг друга и гармонично интегрироваться, как в идеальной семье! Вы спросите, чем же в таком случае заслужил моё уважение Макс Планк? И я вам отвечу: он оценил равнозначное величие науки и религии! К тому же я уважаю его как серьёзного оппонента! Научных оппонентов, мой дорогой друг, надо уважать не менее, чем научных руководителей и стареньких членкоров.

Официантка снова продефилировала мимо и, заметив на себе заинтересованный взгляд старика, спросила:

— Вы что-то желаете заказать? — её неожиданно грубоватый голос совсем не подходил к ангельской внешности.

— Отнюдь, моё милое дитя, — в данную минуту взгляд профессора откровенно оценивал девушку с ног до головы, — мне достаточно того, что Бог породил вас на свет. Вы очень похожи на одну женщину, которую я безумно любил. Упокой, Господи, её светлую душу…

Девушка зарделась, элегантно, как модель на подиуме, развернулась и продолжила своё дефиле по залу.

— Очень милое Божье создание, — прокомментировал старик и притронулся к полям шляпы, будто таким образом возвращал себя к повествованию. — Жаль, но нам придётся с ней попрощаться. Предлагаю совершить небольшую прогулку, тем более погода к этому располагает.

Они вышли из кафе после того, как профессор, оставив на столе щедрые чаевые, пообещал каждый четверг захаживать в эту «милую забегаловку».

Неспешно прогуливаясь по залитой солнцем аллее, он нелепо смотрелся в своём длиннополом пальто и старомодной шляпе. Судя по беззаботному виду, это ничтожное по сравнению с квантовой физикой обстоятельство его совершенно не смущало. Шаганов никак не мог подстроиться под неровный, разноскоростной шаг старика, как не мог просчитать, к чему на этот раз клонит учёный.

— Общеизвестно, что в своих многочисленных трудах, посвящённых религии, Планк ни разу не упомянул имени Иисуса Христа! Трудно поверить, но в этом я лично имел возможность убедиться в нюрнбергской библиотеке при церкви Святого Себальда, где хранятся все его труды. Макс Планк был глубоко верующим человеком, но при этом отрицал существование Бога как личности! Да… В этом он, несомненно, прав! Бог — не седобородый дедушка, восседающий на облаке, а высший разум, управляющий этим ужасным миром. Неблагодарная, я вам скажу, миссия. Но зачем же разделять религию и науку? Ведь достаточно внимательно почитать Библию, чтобы понять, что это самый настоящий учебник физики! Вы читали Святое Писание, мой дорогой друг?

Этот вопрос не застал Шаганова врасплох:

— Читал, правда, очень давно. Выборочно. И что же там от физики?

— Я готов в очередной раз разочароваться в вас, мой дорогой друг, при том что я считаю вас образованным человеком! Ладно, безвозмездно дарю вам крохотную часть моего открытия, за которое я очень скоро получу «нобеля».

Старик сделал многозначительную паузу, взглядом прощупал готовность Шаганова воспринять «сенсацию» и громко, будто с трибуны научного симпозиума, выпалил:

— Тридцать семь чудес, подробно описанных в Новом Завете, не что иное как материализация мыслей того единственного избранного, кому была дарована эта уникальная способность. Хотя природой (под данным словом я подразумеваю высший разум) это заложено в каждом из нас, живущих на многострадальной и обречённой планете Земля. Так что сие отнюдь не волшебство…

Как известно, Иисус начал с того, что на брачном пиру в Кане Галилейской он превратил воду в вино. Это продемонстрировало умение Христа контролировать самое важное вещество на нашей планете — воду. И люди увидели в Иисусе Мессию. Но на этом Сын Божий не остановился. Однажды он прошёл по воде, позже вернул зрение слепым, исцелил недугующих, укротил бурю на море и даже воскресил из мёртвых. Конечно, всё это можно назвать собственными домыслами авторов Библии и прекратить дело за недоказанностью, как говорят следователи. Но если взглянуть на это с научной точки зрения, то всё становится на свои места. Материализация мысли способна взять контроль над пространством и временем! Квантовая физика. Велика вероятность того, что, когда вы напишете об этом в своей книге, нас с вами сожгут на костре инквизиции. Советую подготовиться морально. Хотя, может быть, мы отделаемся банальными плевками в спину.

Итак, продолжим урок для неучей. Наши мысли — это энергия, так же как нейроны — материя с электрическими разрядами. Нелюбимый мною за излишний авантюризм Альберт Эйнштейн, как-то проиграв в покер накануне конференции в Комо (на которую он так и не приехал), сказал: «Бог не играет в кости с миром». Уже потом эта фраза стала крылатой. И с ним я не согласен, ведь в квантовой теории это совсем не так. Исходя из квантовой теории, мой дорогой друг, разум и материя — в данном случае ваш мозг — не рассматриваются как обособленные друг от друга явления. Они неразрывно связаны между собой. И самое, на первый взгляд, невероятное заключается вот в чём: если вы можете представить будущее событие в своей жизни, основанное на ваших же желаниях, то эта реальность уже существует как возможность в квантовом поле. Она только ожидает вашего наблюдения, так как для квантовой физики ваши мысли и связанные с ними эмоции не являются исключением. И мысли, и эмоции обладают электромагнитным сигналом. Размышляя, вы посылаете электрический импульс в квантовое поле. И эта мысль влияет на то, что вы чувствуете.

Когда вы ясно видите перед собой цель и сопровождаете свою мысль соответствующей эмоцией, то передаёте очень мощный электромагнитный сигнал, притягивающий ту возможную реальность, которую вы хотите. Таким образом, мой дорогой друг, исходя из теории квантового разума, вы сами создаёте своё будущее.

Это закон квантовой физики, — продолжал свой монолог профессор. — Вы всегда получаете тот результат, который ожидаете! Главное — не забывать, что у нас всегда есть право выбора: в каком направлении идти.

Шаганову была интересна эта тема как продолжение того, о чём старик говорил при их первой встрече. Писатель ожидал новых откровений с привкусом научных мистификаций. Ещё несколько дней назад, когда размышлял о сказанном профессором под моросящим дождём, он решил, что из всего этого может получиться неплохая повесть или роман, и даже кое-что набросал в своём творческом блокноте. Но только решил задать учёному несколько уточняющих вопросов, как тот охнул и даже присел на месте после своего громкого сиплого оха. Шаганов даже решил, что Пантелееву внезапно стало плохо, но тот молниеносно опроверг его подозрение:

— Старый выживающий из ума склеротик! Я оставил в кафе свой любимый зонт! Между прочим, это самый настоящий Pasotti!

Старик на удивление бодрым шагом помчался в сторону кафе. Шаганов устремился за ним, но был остановлен запрещающим знаком сухонькой ладони.

— Приходите завтра к нашей скамейке. Продолжим ваше обучение основам квантовой физики. По итогу оставите свою писанину и устроитесь ко мне помощником в лабораторию!

— Профессор! — крикнул ему вслед Василий Васильевич. — Зачем вы взяли с собой зонт? На небе ни облачка!

Ответ раздался уже издалека, но был слышен очень отчётливо:

— Я не сумасшедший, Шаганов! Бросьте вы эти свои штучки!

Поздним вечером Алексей Васильевич разложил на письменном столе всё полученное сегодня от Зефирки. Первой взял в руки небольшую по объёму книгу в хорошо сохранившемся алом кожаном переплёте.

Он неспешно листал её пожелтевшие, кое-где склеенные между собой страницы, вдыхал неведомый ранее запах старины — мягкий, тягучий, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Написанное латинским шрифтом ни о чём ему не говорило, но Алексей Васильевич продолжал листать книгу, чувствуя податливую шершавость страниц и едва ощущаемую при прикосновении выпуклость шрифта.

«Неспроста эта книга оказалась у Маланчука. Что-то есть в ней такое, что заставило его приехать в Бобруйск и приступить с помощью лейтенанта-водолаза к поискам чего-то очень ценного. Маланчук, безусловно, не владел латынью, у него-то и с русским были проблемы», — рассуждал Шаганов.

Он уже намеревался захлопнуть томик, но на последней абсолютно чистой странице увидел ровные столбики цифр, написанные убористым каллиграфическим почерком фиолетовыми чернилами, сильно вылинявшими от времени, но не исчезнувшими до конца.

— Вот оно! — произнёс он вполголоса и сразу углубился в изучение аккуратных фрагментов с цифрами. Их было всего два. Однозначные и двузначные числа, разделённые точками, располагались в несколько равных по ширине строчек. Под ними, в таком же столбике, располагались другие числа. Во втором ряду рядом с первыми двумя цифирями были проставлены ровные стрелки, направленные вверх и вниз, а число, расположенное по центру нижней строки, имело аккуратное подчёркивание.

Что-то очень знакомое ему было в этом параде чисел. И в какой-то момент возникло любимое им состояние, которое великий Архимед называл «эврика». В лёгком волнении Шаганов достал из верхнего ящика стола очки и, быстро нацепив их на нос, уставился на цифры. Этого оказалось недостаточно, и он усилил оптический эффект извлечённой из той же шуфлядки лупой. Цифры быстро оформились в ясную стройную картинку, каждый столбик выглядел так:

Когда ранним утром в минской квартире Василия Васильевича Шаганова зазвонил телефон, тот спросонья подумал, что его зачем-то возжелала услышать неверная жена. И даже причина была известна: Элеонора, торопясь упорхнуть к новому гнёздышку, забыла свою шкатулку с бижутерией. Трубку снимать не хотелось, но телефон звонил не умолкая. Наконец, Василий зло прорычал: «Алло!» К его удивлению, это был брат.

— Я к тебе нечасто обращался за помощью, — начал после извинения за ранний звонок Алексей.

Это была сущая правда: брат мог попросить за кого-то другого, но не за себя. Сам же всегда живо отзывался на любые просьбы, поступающие от родственников, друзей, знакомых и даже незнакомых людей, с которыми сводил случай. Он помогал и тем, чьи фамилии вспоминал с трудом, но сам в позу просящего никогда не становился. «Не проси, да не будешь унижен», — любил повторять Алексей.

Один-единственный раз обратился к Василию с просьбой выслать дефицитные лекарства, когда тяжело заболела жена Маша. Всё необходимое было незамедлительно отправлено на Байкал. Благодарность в виде бурятского деликатеса — копчёного омуля — прилетела в Минск через две недели.

И ещё был один случай, за который Василию было стыдно перед братом… Элеонора отказала в ночёвке сослуживцу Алексея — пожилому капитану, добиравшемуся через Минск к родне в Подмосковье. Эля не переносила пришлых в квартире и всегда яростно противодействовала любым попыткам мужа пригласить в гости кого-то из его немногочисленного окружения, включая близких и дальних родственников, при этом её подруги и шумная нагловатая родня частенько навещали их по поводу и без. С Василием такие визиты даже не согласовывались. За него всё решала жена.

И вот сейчас, когда брат заговорил о личной просьбе, он весь превратился в слух, ловя каждое произнесённое слово. Взгляд его светился преданностью самому близкому для него человеку и одновременно благодарностью за такое неожиданное доверие.

— У тебя есть право выбора, и ты можешь отказаться, — продолжал Алексей. Он, как всегда, был совершенно спокоен, хотя, судя по холодной серьёзности, с которой он произносил эти слова, было ясно, что просьба связана с чем-то особенно важным.

— Без преувеличения предупреждаю, что риск в действии, о котором я тебя попрошу, невелик, но имеется. И это риск для твоей жизни.

Алексей в ожидании ответа сделал паузу. Василий постарался не дрогнуть и ничем не выдать нахлынувшее волнение. Чтобы окончательно развеять сомнения брата, ответил уверенным голосом:

— Я не откажусь, о чём бы ты меня ни попросил, брат… — последнее слово он добавил непроизвольно, оно вылетело из глубины души, так как кровное родство объединяло их с рождения и для обоих имело особый смысл. И сейчас, сам об этом не задумываясь, напомнил брату, что нет на свете никого надёжнее и преданнее, чем он. И Алексей оценил это, продолжив важный разговор, который вёл в нарушение всех существующих служебных инструкций и даже служебной этики.

Голос в трубке был совсем не похож на тот, что Василий Васильевич привык слышать в редкие встречи с Эрастом Ефимовичем.

Профессор Пантелеев! — это было произнесено твёрдым начальственным тоном, безапелляционно подтверждающим высокое должностное положение говорившего.

Шаганову даже показалось, что человек на том конце провода не тот древний старик со скрипучим, слегка дрожащим голоском.

Они снова не виделись несколько дней. Василий Васильевич, согласно договорённости, приходил каждый вечер на встречу, но место на полюбившейся лавочке было пусто, или там восседал кто угодно, но не Эраст Ефимович. Так бы и продолжалось ежевечернее шатание писателя по парку, если бы не ранний звонок Алексея из Бобруйска. По голосу в трубке Василий Васильевич понял, что у подполковника Шаганова служебные неприятности. И чувствовал это даже на расстоянии. Когда на его вопрос брат назвал случившееся «временными проблемами», Василий резюмировал, что эти проблемы имеют серьёзное и даже, может быть, опасное содержание.

— Вася, есть ли среди твоих минских знакомых учёные? Мне кровь из носу нужен специалист, способный разобраться в древних письменах.

— Тебе нужен историк или археолог? Или, может быть, лингвист? — Василий Васильевич спросил это по инерции, наверное, чтобы проявить хоть какое-то участие в решении проблемы брата. Среди его знакомых не было ни одного из названных специалистов.

— Даже не знаю, — растерянно ответил Алексей, — для начала он должен знать латынь.

Этим же вечером, снова не дождавшись Пантелеева на условном месте в парке, он набрал номер телефона НИИ, которым заведовал учёный.

— Это Пантелеев Эраст Ефимович?

— Собственной персоной! С кем имею честь разговаривать?

По интонации он узнал профессора.

— Эраст Ефимович, это Василий Васильевич Шаганов.

— Какой ещё Шаганов? Не знаю такого!

Сомнения снова закрались в душу: может, тот сумасшедший старик из парка никакой не директор НИИ, а самозванец? И сейчас с ним общается подлинный руководитель этого заведения? Но всё же предпринял ещё одну попытку:

— Это ваш дорогой друг.

Он попытался пародировать старика. Получилось не слишком убедительно, но приём сработал.

— Не надо кривляться, Шаганов! Надеюсь, что у вас имеется действительно весомый повод отвлечь меня от важных, имеющих планетарное значение исследований?!

Василий Васильевич немного замешкался и за это сразу был наказан:

— Говорите же! Или вы прилипли языком к телефонной трубке?

— Я вас не застал в парке, Эраст Ефимович… Впрочем, это сейчас не важно. Понимаете…

— Хватит мямлить, Шаганов! Выкладывайте вашу проблему, да побыстрее! Вы срываете мне эксперимент!

— Мы могли бы с вами сегодня встретиться? — Василий Васильевич постарался произнести эти слова максимально твёрдо. И для большей убедительности добавил: — У меня к вам имеется очень важное дело, не терпящее отлагательств.

— Самое важное дело на этой паршивой планете только у меня! И вы мне мешаете его делать, мой дорогой друг!

Прозвучавшее «мой дорогой друг» подсказывало, что вздорный старик уже не злится. Василий Васильевич решил усилить напор, надеясь, что трубка с той стороны не упадёт сию минуту на рычаг:

— Дело действительно весьма важное, Эраст Ефимович!

Через полчаса профессор в своём всепогодном наряде, опираясь на зонт-трость в правой руке, энергично шествовал на встречу с Шагановым по центральной аллее вечернего парка.

— У меня к вам очень важное дело, Эраст Ефимович, — заговорщицки оглядываясь по сторонам, произнёс Василий Васильевич, как только Пантелеев плюхнулся на скамейку рядом с ним.

— Я это уже слышал, — перебил профессор, — если у вас действительно имеется ко мне какое-то дело, то давайте сиюминутно приступим к его выполнению.

И Шаганов дал старт реализации схемы, изложенной братом в утреннем разговоре.

— О! Наши ни к чему не обязывающие друг друга отношения переходят на деловую основу? Быстро вы, однако, господин литератор! — сразу отреагировал профессор. — Я готов к такому развитию событий, хоть и усматриваю в этом влияние сторонних сил.

Шаганов быстро воспроизводил в голове изложенную братом подробную инструкцию о том, как общаться с профессором, что говорить и о чём категорически молчать. Главная задача — не раскрывать сути проблемы, привезти профессора в Бобруйск и привлечь к делу в качестве независимого эксперта. Подполковник Шаганов был уверен, что пожилой учёный устоит перед соблазном — не заразится золотой лихорадкой и, переведя заветный текст, не присоединится к числу безумных искателей клада в подземных или подводных недрах города на Березине. Но профессор снова удивил.

— А с чего вы, мой дорогой друг, вдруг решили, что я знаток латыни?

Шаганов не знал, что ответить. Он считал профессора безмерно образованным человеком и причислял его к немногочисленному сонму всеведущих. Это, судя по всему, его и подвело.

— Латынь, мой дорогой друг, не зря называют мёртвым языком. И не только потому, что на нём никто не говорит, но и потому, что все, кто когда-то говорил, давно умерли. И я абсолютно убеждён, что если бы Гиппократ или Цицерон каким-то чудом дожили до наших дней, то их знание латыни исчезло бы вместе с представлением о мире, сформированным их единомышленниками. Здесь нет ничего — и уже никогда не будет, — о чём можно было бы говорить на этом великом языке. Азы латыни, изучаемые будущими юристами и медиками, — это всего лишь азы. Даже фармакологические препараты сегодня называют как угодно, только не на латыни. Не удивлюсь, если скоро на упаковках таблеток будут писать: «От живота», «От головы»…

Даже не верится, что во времена великого Ньютона вся цивилизованная Европа читала книги на латыни. И это была литература, изданная в золотой век римской литературы — век Августа, период Поздней Римской республики и Ранней Римской империи! Мальчишки с пяти лет приступали к изучению латинского языка, упражняясь на текстах Горация и Гомера. Ах, какое это было время! Время образованных людей, своими светлыми умами творивших историю! А в нашем современном обществе скоро вообще перестанут читать.

Профессор постепенно вошёл в уже знакомый Шаганову раж. Василий Васильевич уже знал, что Эраст Ефимович может в любой момент остановиться на самой высокой точке кипения и перевести свой монолог в спокойное русло. Так случилось и на этот раз.

— Мне известен только один человек, в совершенстве владеющий латынью, — Пантелеев произнёс это деловым тоном, даже не верилось, что ещё мгновение назад он прошивал воздух стежками бурных эмоций. — Это мой ученик, который постоянно вызывает чувство гордости за нашу золотую молодёжь, в единственном лице олицетворяя её лучшую часть. Но это не тот случай, когда можно сказать: «Ab uno disce omnes!»[21]

Профессор сделал небольшую паузу, а затем продолжил:

— Я смогу вам помочь, причём совершенно бесплатно. Исключительно руководствуясь соображениями нашей чистой, ещё не запятнанной завистью и ложью дружбы. Упомянутый молодой человек — уникум из моего близкого окружения. Он от корки до корки прочитал в оригинале «Математические начала натуральной философии» — бессмертное творение Исаака Ньютона, увидевшее свет в 1687 году. Вас это не удивляет?

Шаганова это совершенно не удивляло: мало ли что читает современная молодёжь, тем более в окружении столпов науки.

— Я поссорюсь с вами, мой дорогой друг! Вы не знаете, что Исаак Ньютон написал этот труд, как и многие свои бессмертные творения, на латыни? Ах, какое вопиющее невежество!

Василий Васильевич не удивился бы, если бы Пантелеев принялся рассказывать о своей давней дружбе с Ньютоном, но старик явно поскромничал.

В очередном запале профессор вскочил со скамейки и стал мельтешить перед носом Шаганова взад-вперёд. Писатель внимательно слушал светило отечественной науки, при этом смотрел на его ноги, обутые в добротные новые бордовые ботинки на толстой рифлёной подошве.

— Пойдёмте же! Пойдёмте со мной! Я прямо сейчас познакомлю вас с Нордом, и вы восхититесь умом этого юноши, развитым не по годам! Ну не сидите как истукан! Вставайте, Шаганов!

— В инструкции такого варианта не было, — растерянно ответил Василий Васильевич. Он снова был обескуражен бурным психологическим напором профессора и опять подозревал его в безумии.

— Какой ещё инструкции, мой дорогой друг? Что за инструкция? По безопасности труда?

— Не важно… — еле слышно ответил Шаганов и, боясь упустить момент, поддался призыву профессора. Он решил не советоваться с братом и сделать тому сюрприз: учёный и языковед в одном флаконе: — Пойдёмте знакомиться с вашим гениальным учеником.

— Пойдёмте, пойдёмте, медлительный вы мой! Вам предстоит весьма полезное знакомство с тем, кто уверенно следует «ad augusta per angusta», что в переводе означает «к высокому через трудное». Простите старика, забыл, что современные литераторы не знакомы с латынью. Вынужден бесплатно работать переводчиком, но от вознаграждения в виде скромного ужина в респектабельном ресторане не откажусь. Кстати, вы помните того курчавого юношу в парке, за поведением которого мы наблюдали недавно?

Шаганов прекрасно помнил тот псевдонаучный эксперимент профессора в городском парке и кивнул в ответ.

— Так вот, это и был мой ученик Герасим Норд. Как же я его тогда не узнал?! Это всё из-за вас, мой дорогой друг: заболтали старика. В тот вечер он в порыве ревности измордовал какого-то громилу-спортсмена. Моего подопечного задержали блюстители порядка, когда он вроде бы примирился со своей переменчивой и любвеобильной девчонкой — той самой рыжухой, которая на наших глазах вроде бы бесцельно вышагивала по парковым аллеям. Как оказалось, не бесцельно. Подумать только, ради неё Норд чуть не угробил чемпиона Европы!

Профессор заливисто рассмеялся, что совсем не сочеталось с содержанием его рассказа о драматических приключениях Герасима.

— Вы не представляете, сколько моих высоких связей пришлось задействовать, чтобы вытащить этого болвана из каталажки. Так что этот гениальный драчун мне многим обязан. Сейчас он ожидает меня в лаборатории, так как по вашей милости нам пришлось остановить важнейший эксперимент.

Законы физики написаны не нами.

Нам же позволено раскрыть лишь малую часть из них.

А большее недоступно… Узнать больше, пока живу.

Если бы Гера Норд не сломал ногу на уроке физкультуры в средней школе с углублённым изучением английского языка, он обязательно стал бы военным лётчиком-истребителем. Но кости срослись неправильно, поэтому в Харьковское лётное училище, где готовили элиту военно-воздушных сил, парня не взяли. Пришлось согласиться на предложение пополнить ряды штурманов транспортной авиации. Но снова случилась досадная осечка: не успел он залечить покалеченную конечность, как подхватил ветрянку и опоздал на вступительные экзамены. Не желая отпускать мечтающего об офицерской карьере отличника, потомка героя Гражданской войны командарма Фридриха Норда, мудрый военком предложил Гере стать курсантом Московского высшего общевойскового командного училища имени Верховного Совета СССР, которое с трепетом в голосе назвал «кузницей маршалов».

— С вашим природным интеллектом, образованностью и врождённой склонностью к точным наукам, Герасим Аскольдович, обязательно дослужитесь до маршала, ну если не до маршала, то до генерала наверняка! — стараясь придать беседе доверительные нотки, убеждал его старый седой полковник, у которого тотально горел план по набору в вуз.

— Генерал, это как у монахов-иезуитов? — шутливо поинтересовался Гера и на следующий день подал документы на физфак БГУ.

В школе, к удивлению учителей и одноклассников, он прекрасно справлялся и с точными науками, и с гуманитарными дисциплинами. Но особую любовь он испытывал к физике и астрономии, за что общепризнанный интеллектуал Виктор Семёнович Громов, преподававший оба предмета, прилюдно демонстрировал к одарённому юноше своё расположение и в первых рядах отправлял на физико-математические олимпиады и конкурсы. Гере — единственному из белорусской столицы — даже посчастливилось побывать на международной олимпиаде в Болгарии, откуда он привёз диплом первой степени и прославил школу на всю страну.

Потом о выборе вуза он тысячу раз пожалеет. И не из-за того, что учёба поначалу будет даваться тяжело (эти трудности он быстро преодолеет), а потому что на первом курсе он безнадёжно влюбится в Полину Добриян из параллельного потока и, навсегда потеряв покой, ввергнет себя в пучину мучительных душевных страданий. Будет тенью ходить за этой, на первый взгляд, неказистой худенькой девчонкой со смешными рыжими хвостиками, непонятного — то ли зелёного, то ли серого — цвета глазами и курносым носиком с золотистой россыпью веснушек. У него не было конкурентов, кто мог бы, как он, разглядеть в ней настоящую красавицу — без лоска и классических форм, с ажурной аристократичностью, проявлявшейся в каждом движении.

Гера был по уши влюблён в эти искрящиеся неземным светом глаза, медь длинных густых волос, стройную породистую стать и неповторимую манерность. И всё у них могло сложиться хорошо, но непреодолимым барьером на пути к счастью молодых были скромность и застенчивость, унаследованные Герасимом от кого-то из родственников, но точно не от родителей — артистов областной филармонии. В мимолётных паузах между вечерними бдениями над конспектами и умными книгами он мечтательно смотрел через оконное стекло в сторону огней её дома и давал себе слово завтра же в перерыве между парами набраться смелости и подойти к ней, признаться в своих чувствах, если на это хватит духу, или хотя бы пригласить в кино, театр, кафе — неважно куда, только бы оказаться с ней рядом. Но наступало утро, пары пролетали одна за другой, и он по-прежнему, встречая Полину в коридоре учебного корпуса, вжимался спиной в стену и провожал девушку кротким влюблённым взглядом. А она проплывала мимо, о чём-то оживлённо болтая с толстощёкой подружкой, будто этот дрожавший курчавый паренёк не существует вовсе и будто стена эта с портретами Исаака Ньютона, Галилео Галилея, Пьера Кюри и Александра Попова не имеет ничего, кроме этих святых для студента физфака ликов.

Так продолжалось изо дня в день с перерывами на выходные и редкие праздники. Но даже тогда он ошивался у её дома, надеясь увидеть любимый профиль в окне на втором этаже или, если особенно посчастливится, встретить её, спешащую за кефиром в ближайший гастроном.

Через год Полина перевелась на философский факультет — и видеть её он стал гораздо реже, разве что по утрам на автобусной остановке. Но от этого его любовь разгоралась сильнее, а безразличие самой красивой на свете, как он считал, и безнадёжно недоступной девушки стало ещё больнее ранить и без того истерзанную любовными муками душу Герасима.

В разгар зимы он неожиданно потерял возлюбленную из виду. Когда её вязаная оранжевая шапочка перестала мелькать ярким пятном в серой толпе на остановке, он продержался два дня, а на третий, наплевав на предэкзаменационные консультации, прибежал к Полине на факультет. Круглолицая девушка Снежана, ошарашенная напором Герасима, сообщила пылкому влюблённому, что её подруга Полина с воспалением лёгких загремела в больницу. Не прошло и часа, как в палате Полины Добриян волшебным образом возник Герасим Норд с литровой банкой малинового варенья и дюжиной горячих пончиков в бумажном пакете.

Увидев её — маленькую, сильно похудевшую, с бледным лицом и синими кругами под глазами, лежащую в байковом пёстром халатике на кровати, застеленной серым больничным одеялом, он не смог сдержать бешеное биение сердца, разрывавшегося от жалости к этой беззащитной перед коварным недугом девушке.

Намётанным взглядом он зацепил заголовок книги, которую Полина держала перед глазами: «Основы философии». Увидев удивлённый взгляд девушки поверх очков, парень отрапортовал:

— А вы читали «Феноменологию духа» Георга Вильгельма Фридриха Гегеля?

Взгляд её из откровенно удивлённого превратился в откровенно недоумевающий. А робость тихони Геры Норда куда-то исчезла, растворилась в этом стоячем, пропитанном медикаментами пространстве или затаилась где-то под высоким потолком в надежде вернуться, как только хозяин даст слабину. Герасим держался достойно. Он словно оседлал факультетскую кафедру и вдохновенно ораторствовал перед восхищённой аудиторией родного физфака. Это он умел делать превосходно.

— Самый запоминающийся в данном труде и вечно вызывающий острые диспуты в философской среде — это четвёртый раздел, содержащий диалектику раба и господина. Но мне больше по душе следующий раздел трактата, связанный с понятием разума: «Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность…»

— Не понимаю, о чём вы… — недоумение на почти детском веснушчатом личике Полины сменилось любопытством. Она поднялась с кровати и села на табуретку, после чего сунула свой учебник под подушку, а очки аккуратно разместила на прикроватной тумбочке между тарелкой с нетронутой давно остывшей кашей и стаканом компота из сухофруктов.

— Я всё о том же! И, прежде всего, о том, что развитие этой формы приводит к становлению морали! — бодро ответил Гера, не выпуская из рук банку варенья и пакет с пончиками. — В связи с этим понятия «удовольствие», «необходимость», «закон сердца», «закон действительности», «бунт индивидуальности» разбираются как безумие самомнения. Важен анализ разума, предписывающего законы, и разума, проверяющего законы.

Гера с радостью и вдохновением джигитовал на любимом коне под названием «фундаментальные науки» и безмерно гордился этим. Наверное, не меньше, чем упоминаемый в женских кругах принц на белом коне.

— Это всё Гегель написал? — спросила Полина (по глазам было видно, что ей действительно интересно). — Вы поставьте банку на подоконник, а пакет с пончиками можете положить вон в эту тумбочку, если, конечно, это предназначено мне.

Гера пристроил варенье под приоткрытой форточкой, впихнул пакет с ароматными пончиками на верхнюю полку тумбочки, но присесть рядом на койку не решился — так и стоял посреди палаты в позе оратора, увлечённого собственной речью перед толпой обожающих поклонников.

— Гегель, он самый. Но и у меня имеются мысли на этот счёт. Вот, к примеру, одна из них: познание как вывод из любого осознанного наблюдения есть процесс непрерывный. И даже если тебе кажется, что ты познал истину, на самом деле это может быть только началом пути. К тому же следует понимать, что стремление к абсолютной истине — путь в тупик. Или вот: каждый взгляд на вещи и явления, каждая мысль о настоящем и будущем, каждый шаг, куда бы он ни был сделан, каждое движение в направлении цели — результат выбора, право на который имеет каждый. Но не каждый способен выбирать безошибочно, ведь это умение, условно называемое интуицией, даётся свыше.

— Интересно. Очень интересно. «Даётся свыше» — это уже сфера религии. Вы тоже учёный, как Гегель?

— Ну что вы, мне до учёного ещё очень далеко.

— Мне кажется, что вы близки к цели, моя вечная тень.

— Тень? Вы назвали меня тенью? Почему?

— Потому что вы больше года преследуете меня как тень. А этим прозвищем вас нарекла не я, а моя подруга Снежана.

— Я имел честь с ней сегодня познакомиться. Не заметил, что она так остроумна. Кстати, в известной сказке Евгения Шварца тень не так уж безобидна и достигает больших высот в карьере и личной жизни.

— Насколько я помню, кончила она не очень хорошо. Но вы совсем не похожи на ту тень.

— На кого же я, по-вашему, похож?

— Вы похожи на себя. Вы — это вы. К тому же в вас живёт и раб, и господин. Помните, у Гегеля, именно в четвёртом разделе «Феноменологии духа»? «Самосознание — это возвращение сознания из инобытия. Самосознание является прежде всего сознанием. В таком качестве оно представляет собой движение, а именно движение различения. Но в таком различении оно может различить только себя от себя самого, а потому это различие оказывается для него непосредственно снятым в качестве инобытия. Это различие не есть для него. И благодаря этому самосознание обнаруживает себя только как лишённая динамики тавтология: я есть я. Самосознание раздваивается и предстаёт как взаимоотношение двух самосознаний, каждое из которых находит себя в другом. В борьбе за взаимное признание друг друга, проходящей через страх смерти, складываются самосознания раба и господина».

Настала очередь удивляться Герасиму. Полина безошибочно, со знанием дела цитировала Гегеля. При этом тема соотношения раба и господина в отдельно взятой личности, так и не понятая Герасимом, из её уст звучала легко и естественно, что свидетельствовало о глубоком знании предмета. Он даже позавидовал, но решил не сдаваться:

— «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят возможности человеческого разума». Может, и этот труд вам знаком?

Полина неожиданно загрустила и отвернулась к окну. Голос её окрасился тоскливыми нотками:

— Это тема нашего недавнего семинара: «Иммануил Кант. Критика чистого разума». Извините, я утомилась. Давайте больше не будем о философии. И вообще… Сейчас вернётся соседка по палате, а для меня принесут капельницу. Не хочу, чтобы вы присутствовали при такой персональной процедуре, как инфузионная терапия. Приходите завтра, если желаете снова лицезреть девушку-»ботаника», заболевшую пневмонией. Может быть, вам удастся избавиться от состояния тени и обрести плоть в моих глазах.

— Я могу на это надеяться? — Гера мгновенно прервал полёт мыслей.

— Во всяком случае, шансы у вас есть…

В это мгновение влюблённый Герасим Аскольдович Норд стал самым счастливым человеком на Земле. Он словно воспарил над ней! Подлетая к распахнутой двери, юноша обернулся и встретился взглядом с Полиной. Девушка впервые за всё время их знакомства внимательно смотрела на него. Этот явно неравнодушный взгляд согревал его душу и заставлял радостно биться молодое сердце. Он очень надеялся, что под её пёстрым халатиком, там, где находится пока ещё неизведанная девичья душа, тоже происходит что-то волнительное. И причина этого нежного, только зарождающегося чувства — в нём. Неужели, наконец, произошло то, о чём он грезил каждый Божий день?!

По правде сказать, он представлял эту встречу более романтической. Но тому, кто наблюдает сверху (Гера был уверен, что этот вечный наблюдатель, и творец человеческих судеб, и режиссёр-сценарист событий в жизни миллиардов землян существует), было угодно свести их именно в этот день и именно в этой светлой больничной палате. Именно Он сделал так, чтобы Полина заболела, так как не сомневался в том, что горячо любящий её молодой человек незамедлительно бросится на помощь, — это был его выбор, и Герасим сделал его не задумываясь. Право ответного хода было предоставлено девушке, и она его совершила, зародив надежду в душе юноши.

Гера застыл у выхода из палаты и не мог оторвать взгляда от Полины, снова прилёгшей на койку у окна. Она же провожала взглядом этого поначалу показавшегося ей странным парня. За полчаса Полина сумела разглядеть его поближе и почувствовать, что Герасим действительно в неё влюблён. Небольшого росточка, худой и неказистый, горбоносый, с чёрной копной курчавых волос, он отдалённо смахивал на известного русского поэта. Его тёмно-карие глаза совсем не гармонировали с остальной внешностью. Они каким-то удивительным образом излучали мудрость пожилого человека. При встрече с этим взглядом невольно казалось, что перед тобой не двадцатилетний мальчишка, а состоявшийся мужчина, наделённый недюжинным интеллектом, обладающий обширными знаниями и неисчерпаемым багажом жизненного опыта. И в течение получаса тот, кого она долгое время старалась не замечать, чем-то привлёк её внимание и стал не так уж безразличен…

— Accidit in puncto, quod non speratur in anno, — произнёс Гера вместо обычного «до свидания».

— Что это значит? — поинтересовалась Полина.

— В один момент случается то, на что не надеешься и годами.

Когда дверь за ним захлопнулась, девушка достала из тумбочки пакет с пончиками и надкусила первый попавшийся. Он оказался с нелюбимым ею яблочным повидлом.

На следующий день за бессрочную контрамарку в республиканскую филармонию и два билета на концерт Муслима Магомаева, которые по большому блату достали родители Герасима, Бронислав Вацлавович Рудинский — главврач больницы и по совместительству большой друг семьи Норд — распорядился перевести Полину Добриян в отдельную палату, добавить в лечебные процедуры дефицитный венгерский препарат и при этом велел пускать к ней каждый день с 17:00 до 19:00 «этого наглого, но фантастически образованного мальчишку». И уже вечером Гера доедал изрядно подсохшие вчерашние пончики в отдельной палате, с наслаждением общаясь с выздоравливающей пациенткой отделения интенсивной терапии.

При первом же взгляде на Полину он сразу заметил лёгкий слой бледно-розовой помады на красивых губах, чернённые тушью ресницы и тоненькие стрелки на глазах. Ему было приятно видеть её волшебное превращение и осознавать, что девушка сделала это в ожидании его.

— Сегодня вы напоминаете мне царицу Нефертити, — произнёс Герасим, протягивая Полине большой оранжевый апельсин. — Представляете, отстоял громадную очередь в гастрономе за этими солнечными фруктами, а мне достался последний, один-единственный. Очень надеюсь, что он спелый и вам понравится.

— А при чём здесь Нефертити? — спросила Полина. Она, не вставая со стула у окна, приняла из рук Герасима апельсин и приложила его к губам. На фоне заходящего солнца рыжеволосая девушка с оранжевым фруктом в руке выглядела ослепительно красивой. Безудержный приступ любви приятно закружил ему голову и помешал ответить сразу. Вопрос застыл в глазах девушки, но он чувствовал, что если попытается ответить немедленно, то голос будет предательски дрожать, а произнесённое не прозвучит убедительно. А значит, худой низкорослый мальчишка с дрожащим тоненьким голосочком будет выглядеть нелепо и даже комично.

Чтобы как-то взять себя в руки, он подчёркнуто вальяжно уселся на подоконник рядом с Полиной и, глядя на неё, как учитель на первоклашку, спокойным голосом произнёс:

— Для своих подданных она была чудесным воплощением животворящей силы солнца, поддерживающей жизнь на Земле, залогом процветания и плодородия всей страны. В величественных храмах бога Атона в Фивах — Хутбенбене и Гемпаатоне — ей возносили молитвы.

— По-моему, это неудачное сравнение, — мягко произнесла Полина. Наверное, сравнение ей всё же понравилось. — Похоже, что египтологией вы так же серьёзно занимаетесь, как и философией. Я только читала, что после ухода из жизни Аменхотепа IV — мужа Нефертити — её обожествление подданными привело к тому, что царица уверовала в своё бессмертие. И за верность своему народу и высочайшее великодушие ей была дарована жизнь вечная. Конечно, это всего лишь красивая легенда. Но общеизвестным фактом является то, что в гробнице Аменхотепа, где Нефертити должна была быть захоронена по закону, её мумия не была обнаружена.

Гера с обожанием смотрел на свою возлюбленную. Проявленная ею эрудированность придала и без того сильным чувствам юноши свежее дыхание. Теперь он точно знал, что любит эту девушку, как никого на этом свете, и уже не разлюбит никогда. Не отрывая от неё заворожённого взгляда, Герасим задумчиво произнёс:

— Что-то подсказывает мне, что это не легенда, а сущая правда. Прошу вас, не считайте меня сумасшедшим. Как известно, древние египтяне достигли невероятных успехов в научных познаниях. Их открытия в области математики, физики, химии и медицины поражают до сих пор. Достаточно вспомнить, что они использовали бесконечное число пи в своих архитектурных и инженерных расчётах, разработали систему правил золотого сечения и методы расчёта объёмов и площадей, которые легли в основу тригонометрии, создали карту звёздного неба, чтобы отслеживать движение небесных тел. Египетские учёные на фундаментальном уровне изучали время как физическую субстанцию. Именно ими была определена продолжительность года в триста шестьдесят пять дней, что соответствовало периоду между двумя разливами Нила. Из египетских медицинских трактатов самую большую ценность представляют медицинский папирус Эберса и хирургический папирус Эдвина Смита, в которых наряду с традиционными канонами и рекомендациями присутствуют магические заклинания. Это как раз один из немногих примеров, когда обращение к высшим силам тесно переплетается с научными воззрениями.

Гера снова почувствовал себя всадником, уверенно гнавшим крепкого молодого рысака по бескрайнему полю науки, то и дело пришпоривая его блестящей эрудицией:

— Египтяне считались лучшими медиками мира. При этом недостаток знаний они умело восполняли так называемым колдовством. Причём колдовские обряды настолько гармонично вписывались в медицинскую практику, что совместно с врачеванием имели поразительный результат. Современная наука объясняет это обычным психологическим эффектом. Я с этим не согласен и склоняюсь к точке зрения глубоко уважаемого мною профессора Пантелеева Эраста Ефимовича, трудами которого я зачитываюсь. Так вот он, сам того не ведая, определил мой жизненный путь как тернистую, но исключительно интересную дорогу познаний. В частности, в своей монографии «Современные особенности квантовой физики», достаточно нашумевшей в научных кругах, Эраст Ефимович отмечает: «Законы физики написаны не нами. Нам же позволено раскрыть лишь малую часть из них. Большее — недоступно». Так вот, египтянам было позволено большее. Кем позволено? Можно назвать это космическим или высшим разумом. Для чего позволено? Назовём это очередным экспериментом над человечеством. Впрочем, сейчас не так важно, как результаты этого высочайшего соизволения — невероятные, порой ничем не объяснимые прорывы в различных областях науки — интерпретируются сегодня.

Гера давно покинул подоконник и взволнованно ходил по комнате, то и дело поглядывая на Полину, словно оценивая эффект, производимый его словами. Он замер на месте, когда Полина неожиданно задала вопрос:

— Вы верите в возможность вечной жизни?

Гера почувствовал, как у него вспыхнули огнём щёки. Ответ прозвучал незамедлительно:

— Vita aeterna?![22] Конечно же, верю! Ведь здесь нет ничего фантастического. Это всего лишь физический процесс, подчинённый тем законам природы, которые нам не ведомы. Такое трудно осознать, но я вижу разгадку в обширных знаниях, накопленных человечеством начиная с периода язычества и заканчивая нашим временем, когда религия оформилась в глобальную систему. Совершенно очевидно, что мировой религиозный культ следует оценивать не только как часть человеческой культуры, а прежде всего как важнейшее по своему содержанию и гигантское по объёму заложенных в нём знаний исследование. Вот, к примеру, профессор Пантелеев в своём труде «Наука и религия — гармония взглядов» пишет: «Если воскрешение Иисуса Христа не воспринимать как чудо, ниспосланное сверху Создателем, а принять как физическое явление, соответствующее законам физики, ещё не известным, но определённо существующим вне нашего понимания, то приведёт это к великому открытию, о котором человечество и мечтать не смеет».

Завершив цитату, Герасим посмотрел на Полину. Девушка крепко спала, положив голову на руки. Солнечный луч волшебно играл на её разбросанных по подоконнику волосах. Казалось, будто медная густая грива сверкает мягким золотым отливом. Длинные светлые ресницы еле заметно подрагивали. На бледных матовых щеках появился лёгкий здоровый румянец. Гера на цыпочках подкрался к своей возлюбленной, склонился и, едва касаясь, притронулся горячими губами к её нежным, совсем ещё детским губам.

Через день Полину выписали из больницы. Герасим со скромным букетом белых гвоздик ждал возлюбленную у главного входа.

«Ты меня как официальную делегацию встречаешь?» — холодно пошутила девушка, принимая букет. Ему эта шутка не понравилась: если бы Полина знала, сколько цветочных магазинов он обошёл, чтобы найти для неё живые цветы. Он, конечно же, мечтал подарить ей белые розы, но в середине февраля в магазинах продавались только фикусы, герань и бегонии в вазонах. Наконец, на окраине города, в маленьком магазинчике с многообещающим названием «Розовый рай» толстый приветливый продавец за баснословную для студента цену предложил оранжерейные гвоздики — большую редкость в это время года. Когда счастливый влюблённый вышел из «рая», его мгновенно окружил кромешный ад. Бушующая снежная буря смешала воедино серое войлочное небо и белоснежную, как взбитая перина, землю. Жуткий мороз пронизывал до костей. Колючие стаи снежинок больно хлестали по лицу, а ветер норовил поднять его щуплое продрогшее тело высоко к шершавым небесам, чтобы шмякнуть что есть силы о землю-матушку. И в этой бешеной кутерьме никто бы не услышал звука падающей плоти, и никто бы не нашёл её утром под толстым слоем свежевыпавшего снега.

Да, это была всего лишь фантазия, навеянная вьюгой. Герасим непроизвольно пригибался к земле, шагал, расставляя широко, по-матросски, ноги, стараясь казаться тяжёлым и неподъёмным для стихии. Букет, бережно завёрнутый в газету, был надёжно спрятан под пальто. Безрезультатно прождав на остановке рейсовый автобус, он продолжил свой путь и, несмотря на то, что весь мир сегодня был против него, прибыл вовремя. И тут нате вам — «делегация». Только обращение к нему на «ты» — впервые за всё время знакомства — немного смягчило обиду.

Оставшиеся от стипендии гроши были без сожаления потрачены на такси. Когда молодые выбрались из машины у подъезда Полины, она протянула ему руку как товарищу или коллеге, но только не как близкому человеку. Это рукопожатие его тоже расстроило, но снова Герасим не подал вида. Когда входная дверь громко клацнула замком за спиной девушки, он остался стоять у подъезда, без каких-либо мыслей в голове уставившись в её окно. Через несколько минут светлые шторы на втором этаже раздвинулись — и он увидел любимый образ. Полина, заметив его, одиноко стоящего на большом заснеженном крыльце, мило улыбнулась и приветливо помахала рукой. И на сердце сразу стало теплее. Герасим не был ей безразличен. Это уж точно! А остальное приложится. Он сделает всё возможное и даже невозможное, чтобы эта девушка стала его навсегда!..

А вьюга не собиралась утихать, снег метался над землёй, словно не находил себе места. Ветер завывал уныло, будто пел какую-то древнюю печальную песню. Герасиму казалось, что он даже слышит знакомый мотив. Парень весело присвистнул и стремглав помчался домой. Сегодня родители должны были вернуться с гастролей, и, вероятно, дома его ждал редкий, но горячо им любимый семейный ужин.

Все без исключения, кто знал родителей Герасима, считали их идеальной парой. И это была сущая правда. Аскольд Антифьевич и Ада Эдуардовна любили друг друга, к тому же во многом, особенно во взглядах на искусство, были единомышленниками. Они обожали свою работу и посвящали ей большую часть жизни, старались не обманывать друг друга и даже никогда не ссорились. Секрет этой идиллии был весьма прост: Аскольд Антифьевич всегда и во всём уступал жене, при этом роль подкаблучника его совсем не тяготила, напротив, он получал от неё удовольствие, делая таким образом свою и без того яркую жизнь легче и радостнее. Ада Эдуардовна ценила такое самопожертвование мужа и всегда старалась не перебирать с запросами, а на людях всячески подчёркивала высокие властные полномочия мужа в семье Нордов. В общем, даже вне сцены родители Герасима талантливо играли выбранные ими роли. Единственный сын этого святого семейства, воспитанный в такой благодатной атмосфере, уже не мог жить по-другому. Парень ещё в детстве твёрдо решил, что свою избранницу будет боготворить, сделает главным и единственным объектом ласки и заботы, чтобы возлюбленная никогда и ни в чём не нуждалась.

С первых же минут общения с Полиной он стал добросовестно играть выбранную роль. Особых усилий для этого не требовалось, так как папины гены он унаследовал практически стопроцентно.

Юноша видел, что Полина, не избалованная мужским вниманием, радушно принимала его наивное, иногда нелепое преклонение. При этом приближалась к нему весьма осторожно, так как с раннего детства воспитывалась без отца и попросту не знала мужской ласки в любых её проявлениях. К тому же не считала себя красавицей и не рассчитывала на хоть какое-то заметное, выходящее за рамки студенческой бытовухи внимание к своей скромной персоне со стороны представителей противоположного пола. Поэтому всё, что она получала в общении с Герасимом Нордом, было для неё в диковинку. Девушка не могла однозначно решить: плохо это или хорошо, зачаток это серьёзных отношений или какая-то неведомая ей игра, действительно ли этот странный, но, бесспорно, одарённый парень любит её или притворяется влюблённым. Главное, что будоражило её душу с того момента, когда он неожиданно возник в больничной палате с банкой варенья и пончиками в руках, — стоит ли подпускать его ближе или ограничиться дружеским расстоянием. «Во всяком случае, с ним интересно», — подумала Полина после запоминающегося монолога Герасима на подоконнике. Она чувствовала в этом студенте какой-то магнит, что притягивал её и не давал отдалиться. Речь шла не только об интеллигентности, интеллекте и редкой для молодого человека эрудированности. Полина так и не решила, что в нём её привлекает и привлекает ли вообще. Условно назвала это «природным обаянием» и решила не отпускать парня далеко, держать пока в поле зрения, «а там видно будет».

Тем временем Гера для себя всё решил. Полина, сама того не зная, своей образованностью и непринуждённым общением влюбила его в себя ещё больше. И чувства его, вспыхнувшие ослепительным огнём, запылали намного ярче.

— Что с тобой происходит, сынок? — спросила мама во время семейного ужина и сама же озвучила ответ: — Ты влюбился?

— Да, мама! Я влюблён. Её зовут Полина. Она замечательная девушка. Я обязательно вас познакомлю, — выпалил он пулемётной очередью и почувствовал, как вспыхнули щёки.

— Будь осторожен, сынок, — вмешался в разговор отец и, мельком взглянув на жену, продолжил: — Как только ты признаешься в своих чувствах девушке, ты станешь её рабом. Не господином, как мечтаешь, а именно рабом. Поэтому тысячу раз подумай, прежде чем попасть в рабство. Может быть, в науке ты найдёшь большее счастье, чем в семейной жизни. К тому же в научных кругах много одиноких женщин, подходящих на роль рабынь.

— Не неси чушь, Асик! — совсем беззлобно промолвила мама. — У мальчика первое настоящее чувство. А ты пачкаешь его какой-то патриархальщиной. Не слушай его, Герасик, — она снова переключила своё внимание на сына. — Обязательно познакомь нас после весенних гастролей. Я уверена, что ты сделал правильный выбор. Жаль, что всё это временно: пылкие признания, первые касания и вера в бесконечную любовь.

Последние слова мама пропела красивым сценическим тембром и завершила свой экспромт неожиданным выводом:

— Но запомни, сынок: любовь, как и жизнь, не бывает вечной.

— Адочка, разве ты меня не любишь? — отец поднял глаза над разворотом «Культурной жизни» — в них играли шутливые огоньки.

— Люблю, люблю, но когда-то это безумие должно закончиться. Не смотри на меня, как старый лев на молодую лань! Ешь суп, а то он совсем остынет.

Герасим Норд действительно верил в vita aeterna. И это не была вера наивного молодого романтика, а выведенная молодым перспективным учёным твёрдая аксиома, основанная на законах физики и умозаключениях, сделанных самостоятельно. «Путь познания учёного — это тернистая дорога, усеянная камнями робких предположений, формирующих глыбы убеждений и претворяющихся в вершины новых неопровержимых законов», — любил он повторять слова профессора Пантелеева, к которому, как только стал студентом первого курса, записался на все факультативы. К этому его немедленно подвигли слова высокого седовласого старца, случайно подслушанные на перемене. Позже Герасим узнает в нём Альберта Гелиосовича Лопато-Загоровского, заведующего кафедрой прикладной математики, изобретателя какой-то сверхмодной методики быстрого познания теории инвариантов.

— Пантелеев — авантюрист от науки, — говорил он, аккуратно придерживая за пухлый локоток всем известного преподавателя общей алгебры Михаила Михайловича Михасина по кличке Тримиха. — Но именно этот авантюризм как магнит притягивает к нему студентов и аспирантов, и не только их. Невозможно поверить, но декан дал ему три факультатива, забрав часы у несчастной Веры Львовны.

Тримиха услужливо кивал — при каждом движении его большая совершенно лысая голова вызывала ответное дрожание двойного подбородка — и воровато посматривал по сторонам, ища удобный момент, чтобы улизнуть от назойливого шефа.

Как только в адрес профессора Пантелеева прозвучала эта нелестная характеристика, Гера что есть прыти помчался на кафедру энергофизики, быстро нашёл курящего у чердачного окна Эраста Ефимовича и первым записался на его факультативные занятия по квантовой механике, атомной и молекулярной физике.

Уже через полгода новоиспечённый студент Гера Норд стал обладателем золотой медали Всесоюзной олимпиады по физике и получил исключительное право поступить в аспирантуру при университете и занять место лаборанта в НИИ физики, который возглавлял его научный руководитель — обожаемый профессор Эраст Ефимович Пантелеев.

С этого момента лаборатория стала Герасиму вторым домом, а профессор Пантелеев — вторым отцом, которому он доверял много личного, даже то, в чём не мог признаться родителям.

— Любовь, мой дорогой друг, — прекрасное творение человечества, основанное на природном инстинкте homo sapiens — способности к размножению, — говорил ему профессор за поздним чаепитием, когда Гера поведал о своих чувствах к Полине. — Весьма странно, что при всей рациональности окружающего нас мира любовь иррациональна по своей сути, к тому же слепа, непредсказуема и коварна.

Будьте осторожны, мой дорогой друг, это чувство может вроде бы незаметно затянуть в пучину страстей и лишить разума, а он у вас почти гениальный. Поверьте старому ловеласу, который множество раз переживал что-то похожее на любовь, но ни разу не терял головы. Заметьте, мой дорогой друг, ни разу! Потому что нам, учёным, голова нужна для несравнимо важных дел.

Моя нынешняя супруга, Неля Георгиевна, по наивности полагает, что когда-то вскружила мне голову. А я и не пытаюсь её разубеждать, хотя на самом деле голова кружилась у неё, и кружилась она от общения с красивым, умным и образованным молодым человеком, который во всём своём великолепии снизошёл до сближения с этой беспородной, но, справедливости ради скажу, симпатичной и довольно неглупой простушкой. Я же через всю свою жизнь пронёс истинное чувство к другой женщине, так и не ставшей моей.

Говоря о коллизиях своей любви, профессор закатывал глаза и томно улыбался, играя всеми морщинками на худом смуглом лице.

Гера внимал каждому произнесённому слову и хранил уважительное молчание. Он так и не притронулся к большой эмалированной кружке с чёрным ароматным чаем, по привычке теребя мельхиоровую чайную ложечку.

— Так что, мой дорогой друг, — уверенно глаголил профессор, — поддавшись чарам коварной любви, ни при каких обстоятельствах не погружайтесь в безумие страсти. Держитесь в выбранном фарватере. Ведь это ваш выбор, дарованный судьбой. Ничто не должно сбить с этого пути! Впереди вас ждёт если не великое, то очень интересное будущее. Я в этом кровно заинтересован, так как вижу в вас продолжателя своего дела. И поэтому не хочу потерять своего лучшего ученика в тот момент, когда, наконец, узрел в нём талант и поверил в его силы и способности. Постарайтесь свою светлую голову держать в работоспособном состоянии, и пусть она кружится у вашей счастливой избранницы. Ей здорово повезло в жизни! Надеюсь, что девушка по достоинству оценит ваши чувства к ней и сделает правильный выбор. СВОЙ выбор…

Но Полина не спешила делать выбор. Решив для себя держать влюблённого в неё юношу на расстоянии дыхания, она подчёркнуто благосклонно принимала его ухаживания, при этом всё же посматривала по сторонам, замечая вокруг себя многих довольно интересных, на её взгляд, молодых людей. Как большинство девушек её возраста, она быстро взрослела и на глазах из гадкого утёнка превращалась в прекрасного лебедя. На четвёртом курсе Полина стала замечать на себе заинтересованные недвусмысленные взгляды однокурсников. Теперь, в отличие от прошлых лет, зеркало стало для неё близким другом. Каждый раз, смотрясь в него, Полина видела перед собой уже не прыщавую неказистую девчушку, а красивую молодую женщину, способную влюбить в себя кого угодно, и не только из числа однокурсников.

Несчастный Герасим, вконец измученный своими чувствами, видел эти разительные изменения и предчувствовал приближающуюся беду. Осознавая, что предотвратить её не в его силах, он всё же предпринимал отчаянные попытки удержать Полину рядом с собой. При этом с каждым днём ощущал, как она отрывалась от него всё дальше и дальше, и понимал, что связывающая их тоненькая нить вот-вот разорвётся навсегда.

Он ещё не знал, что его любимая приняла ухаживания первого красавца на факультете — Макса Понятовского — высокого статного парня, форварда университетской сборной по баскетболу, умного и задорного, способного непрерывно шутить и бесконечно сыпать анекдотами. Не знал он и то, что Понятовский после культпохода на киносеанс «Четырёх мушкетёров» нагло целовал её, сравнивал с «распутной и изворотливой миледи» и обещал быть её «верным гвардейцем». Норд даже не предполагал, что Полина, посоветовавшись с недалёкой подружкой Снежаной, наивно строила планы на жизнь с Максом, как с «мужчиной, способным на многое». Герасима в этих стратегических планах никогда не было и быть не могло, потому что он при всей своей «научной сущности с оттенком наивной романтики — самый обычный неудачник».

«Эх, Полина! Что же ты делаешь? — закричал бы он ей в лицо, если бы знал об этом или хотя бы мог предположить, что всё гораздо серьёзнее, чем подсказывало ему его чуткое влюблённое сердце. — Зачем же ты рушишь то, что так долго по крупинке создавалось! Присмотрись внимательнее к тому, кто рядом. Только я способен любить тебя, искренне жертвуя собой. Любить так, как никто тебя не любил и никогда не полюбит!»

Что такое любовь?… Герасим часто спрашивал себя об этом, особенно когда горящее чувствами сердце беспощадно прожигало жарким огнём хлипкую юную плоть, вырывалось из груди от бешеного биения и вдруг замирало в ожидании ответных чувств. И даже мизерный намёк на взаимность, как хворост, заброшенный в печку, с новой силой заставлял гореть этот испепеляющий душу костёр.

«Нет, любовь — это не создание обожествляемого тобою идола, на которого ты безумно молишься денно и нощно, — убеждал он себя. — Это не слепое обожание, отрицающее бытие, и не пресмыкание перед предметом твоей любви. В конце концов, она должна уметь готовить твой любимый гирос[23]!»

И в этом была его правота. Когда ты любишь, становишься безвозвратно слеп, порой не замечая очевидного, того, что видят окружающие, искренне сопереживая и подсказывая тебе: открой шире глаза, пристальнее присмотрись! И ты увидишь, что полюбил не ту. Ты сделал неверный выбор. Он ведёт в никуда! Выбирая этот путь, ты, сам того не желая, обрекаешь себя на долгие страдания и неизлечимые, постоянно кровоточащие душевные раны. Упрямо продолжая идти по этому пути, когда-нибудь воспримешь свои муки как должное, как свой рок. Так и будешь жить в вечных мучениях, не видя выхода, вернее, уже не желая его видеть. И вдруг в какой-то момент, задержавшись на дорожной развилке перед тем, как сделать очередной выбор, ты посмотришь назад… Тебя посетит чувство внезапного прозрения, и в один миг спадёт твоя слепота. Ты увидишь, что стал никем для той, которую свято любил и боготворил. Ты мечтал посвятить ей всю жизнь без остатка и жертвовал ради неё многим, что было дорого и близко твоей душе до встречи с ней. А она не приняла этот дар! И стоишь ты на развилке, топчешься нелепо в вязкой дорожной грязи и готов уже повернуть назад, но что-то или кто-то цепко держит тебя и не желает отпускать.

Почему это случилось, как ни старайся, не поймёшь. И в поисках ответа ты лишь глубже ранишь своё и без того истерзанное мучениями сердце. Даже пронзив глазами глубину пространства, ты не увидишь очевидного: ты не тот, кто ей нужен. Не тот, кого она видит во снах и о ком грезит наяву. НЕ ТОТ! Даже если твоего соперника в физическом воплощении и в помине не существует, даже если он никогда в её жизни не возникнет. Ты всё равно будешь НЕ ТОТ!

И не пытайся что-либо исправить. Поверь, это бесполезно! Что бы ты ни предпринял для качественного улучшения самого себя, в её глазах это не возымеет никакого эффекта, если не отвернёт от тебя окончательно и бесповоротно. Ты всё равно не станешь тем другим, а тот другой, если всё же и возникнет в её жизни, будет принят со всеми своими недостатками души и тела и станет для неё самым желанным и самым любимым.

Главное в этой тонкой паутине чувств — вовремя осознать свою ненужность, понять, что ты НЕ ТОТ. Убедиться в этом, оценив всё трезво и рационально. И честно сказать себе: рядом с тобой НЕ ТА! Но если не желаешь больше страдать, то прерви свой безумный полёт, ненадолго, на самую малость. Возьми у жизни паузу и дай отдохнуть своей исстрадавшейся душе. Не уходи с перекрёстка, откажись от старого пути и сделай новый выбор. Ведь ты имеешь на него полное право!

Конечно, потоптавшись в нерешительности на месте, ты можешь повернуть назад и возвратиться туда, где ты никому не нужен, и обречь себя на новые страдания. Это ведь твой выбор! Это твоё право! Это право твоего выбора! Решай сам и не проси никого о помощи, даже о дружеском совете. В этом тебе никто не помощник. Здесь только ты один, наедине со своей бедой. И только тебе выбирать свой путь и как идти по нему: свободно и легко, радуясь каждому сделанному шагу, или ползти, пресмыкаясь, сдирая о камни податливую плоть, и страдать, страдать, страдать…

Эти нерадостные мысли навязчивым роем кружились в голове Герасима Норда, словно подталкивали к единственно правильному выбору. Но юноша не решался его сделать и топтался на месте в ожидании какого-то знака — явного или тайного. Неважно какого, главное, чтобы он понял: возвращаться нельзя, нужно идти дальше, но идти одному.

Однажды Герасим, продолжая самоотверженно играть роль несчастного влюблённого, в нарушение всех существующих запретов пригласил Полину в научную лабораторию, в которой больше года работал под руководством профессора Пантелеева. Он очень надеялся, что после этой экскурсии девушка проникнется к нему если не чувствами, то хотя бы интересом и уважением за то исключительно важное, как он считал, дело, которым он самозабвенно занимался, не жалея ни сил, ни времени. Гера был уверен — нет, он свято верил, что, проводя в этих стенах большую часть своей жизни, он идёт к великому открытию, которое перевернёт все выработанные веками представления о природе человека и сути его существования на Земле.

Ad augusta per angusta[24] — этот древний призыв, выгравированный на медной табличке, намертво прикрученной к тяжёлой дубовой двери лаборатории, каждый раз вселял в Герасима уверенность в том, что всё происходящее за этой дверью с его непосредственным участием — трудный, неимоверно зыбкий, но единственно верный путь к вершине славы. И он его пройдёт, чего бы ему это ни стоило! Он с гордостью перевёл Полине надпись на медной табличке, когда, волнуясь, набирал мудрёный код на двери в лабораторию. Но девушка никак не отреагировала, будто не расслышала бессмертное изречение. Гера решил потом подробнее ей разъяснить, что оно означает и какую роль играет в его жизни.

Подсвеченные лёгким неоновым светом многочисленные стеклянные ёмкости, похожие на аквариумы, в полумраке лаборатории напоминали прозрачные сказочные сундучки с загадочным волшебным содержимым. Пока Полина с интересом их рассматривала, Герасим решил кое-что пояснить. Он взял её за руку и подвёл к одному из светящихся сундучков.

— Посмотри внимательно в микроскоп. Видишь маленьких смешных медвежат? Это тихоходка — невероятно удивительное существо.

— Что эти крохотные медвежата здесь делают? — заинтересованно спросила девушка.

— Мы подробно изучаем их, вернее, их уникальный ген бессмертия. Тихоходка — одно из самых неуязвимых существ на земле, практически не знающих, что такое смерть от внешних факторов.

— Их невозможно убить? — поинтересовалась девушка.

— Человек разумный способен убить кого угодно, — со снисходительной улыбкой пояснил Герасим, — но для тихоходки любая казнь чревата позорным провалом. Некоторые виды этих водяных медвежат в состоянии естественного анабиоза способны пережить тридцатилетнюю спячку при температуре минус двадцать градусов Цельсия, погружение в жидкий азот с температурой минус сто девяносто градусов, облучение, превышающее смертельную дозу для человека в пятьдесят раз. Их даже погружали на дно Марианской впадины и запускали в космический вакуум. Но они, вопреки всему, выживали.

— Фантастика! — искренне восхитилась Полина, перевела взгляд на соседнюю стеклянную ёмкость и снова прильнула лицом к микроскопу. — А это что за бесшёрстные мышата?

— Этот вид грызунов называется «голый землекоп», — со знанием дела пояснил Герасим. — По сути, они могут жить вечно. Думаю, что именно голый землекоп поможет человечеству избавиться от старости. Посуди сама: разница в продолжительности жизни между землекопом и обыкновенной мышью такая же, как между современным человеком и его библейским праотцом.

— Любопытная у вас лаборатория… — задумчиво промолвила Полина.

Она присела на небольшой кожаный диванчик в углу комнаты и, заметив у изголовья подушку и клетчатый шерстяной плед, спросила:

— Здесь кто-то живёт?

— Не то чтобы живёт… Я часто допоздна погружаюсь в эксперименты, и мне иногда разрешают здесь ночевать.

Герасим скромно присел рядышком и положил ладони к себе на колени. Он хотел, чтобы то, что он сейчас скажет, прозвучало торжественно или хотя бы убедительно, но вместо этого пробурчал себе под нос:

— Я могу подарить тебе вечность, — после сказанного он ещё больше смутился и закончил совсем тихо: — Во всяком случае, три столетия мне по плечу…

Полина в ответ лишь рассмеялась, давая понять, что шутка ей понравилась.

— Ты, оказывается, талантливый учёный, — девушка заглянула ему в глаза. Впервые за долгое время он увидел в её глазах неподдельный интерес. Даже не интерес, а откровенное желание чего-то запретного. Чем вызвана такая перемена по отношению к нему, Гера даже и предположить не мог, да и не старался это сделать.

Она вплотную пододвинулась к нему. Упругое девичье бедро прижалось к коленке. Он почувствовал молодое, сильное, манящее тело и замер в нерешительности, чувствуя, как мелкая волнительная дрожь медленно поднимается от пяток до кончиков пальцев на руках.

— Поцелуй меня, Герасим, — промолвила она, не глядя в его сторону, — только не так, как тогда в больнице, а по-настоящему.

Он не умел целовать «по-настоящему», потому что ещё ни разу в своей жизни этого не делал. И он не придумал ничего лучшего, чем признаться в этом позорном неумении. Полина снова громко рассмеялась, привлекла этого неумёху к себе и страстно прижалась губами к его горячему, пересохшему от волнения рту. Поцелуй был настолько бесконечным и сладко пьянящим, что юноша перестал чувствовать реальность. Потом она резко оторвалась от него, вспорхнула с дивана и прямо перед его носом сбросила с себя короткое ситцевое платьице, а за ним простенькое белое бельё. Герасим не мог оторвать от неё взгляда — бесстыдно нагой и бесконечно любимой. Первое, что он произнёс, когда обрёл дар речи, было:

— Даже «Венера» кисти Боттичелли не так прекрасна!

— По-моему, она толстовата, — рассмеялась Полина. — Ты разденешься, наконец, или тебе помочь?

Следующим вечером Гера при непосредственном участии профессора Пантелеева закончил работу в лаборатории раньше обычного. Купив большой букет белых хризантем в киоске у ботанического сада, он вприпрыжку помчался на встречу с Полиной. Когда сегодня утром вместе выходили из лаборатории, о свидании разговора не было. Но он решил сделать любимой приятный сюрприз.

Весь день, с той минуты, когда они одновременно проснулись в обнимку под пледом на диванчике рядом со светящимися сундучками, состояние счастья не покидало Герасима. Постоянно думая о Полине, он никак не мог сосредоточиться на работе. Юноша чувствовал, что сегодня с первыми лучами яркого летнего солнца его тело стало невесомым, а в сердце звучит какая-то очень знакомая и безмерно любимая мелодия. Он даже стал непринуждённо насвистывать её, пока не получил замечание от Пантелеева:

— Если вы не в состоянии сегодня настроиться на работу, то немедленно сматывайте удочки и ступайте туда, куда душа желает, — наигранно строго заметил профессор и, сдвинув к переносице свои густые брови, ещё строже добавил: — Этот день я вычту из вашей зарплаты!

Через минуту рабочее место младшего научного сотрудника Герасима Аскольдовича Норда опустело. Эраст Ефимович смотрел из распахнутого окна вслед стремительно удаляющемуся ученику и с улыбкой напевал давно полюбившуюся ему песенку:

Минск, 21 июня 1983 года

Посреди небольшого двора-колодца дома номер 5 по улице Калинина, где проживала Полина, возвышалась просторная деревянная беседка. Совсем недавно Герасим коротал в ней вечерние часы, наблюдая за окнами любимой. Ежедневно это строение использовалось местными пьяницами как дворовое бистро, а бабушками — как наблюдательный пункт общественных блюстителей порядка. Ещё беседку присмотрел пожилой дворник дядя Вова для хранения инвентаря. Аккуратно уложенные под широкие скамейки лопаты, грабли и мётлы всегда находились в рабочем состоянии и дожидались того часа, когда окажутся в мозолистых руках всесезонного трудоголика. Поздними вечерами пьяницы и бабушки уступали свои насиженные места шумным компаниям с гитарным аккомпанементом или тихим влюблённым парочкам, частенько встречающим рассвет.

Вот и сейчас под покровом розовых летних сумерек, уютно расположившись под восьмиугольной крышей беседки, ворковала пара молодых людей, прерываясь на нежные поцелуи. Даже издалека можно было разглядеть мощный спортивный торс русоволосого парня в белой футболке и миниатюрную, облачённую в светлое ситцевое платье фигурку девушки с густой копной рыжих волос.

Когда Гера поравнялся с беседкой, широкоплечий парень громко рассмеялся и, обхватив девушку крепкими мускулистыми руками, слился с ней в страстном поцелуе. Герасим почувствовал себя неуютно рядом с влюблёнными и ускорил шаг, чтобы быстрее миновать это «гнёздышко любви». Но в тот момент кто-то невидимый схватил его за ворот.

Букет выскользнул из рук и рассыпался, бесшумно ударившись о землю. В миниатюрной девушке Гера узнал Полину. Она была в том же ситцевом платьице, которое ещё вчера пенилось у её ног в полутьме лаборатории. Но сейчас любимую целовал не он, а другой незнакомый человек. А для неё, судя по всему, он был близким и желанным.

Гера не верил своим глазам. Застыв на месте, он изо всех сил старался унять бешеное биение сердца и дрожь в коленях. Впервые в своей жизни он открыл для себя предательство, ещё не осознавая его причины, сущности и последствий. Боль железными тисками сковала его щуплое тело и не отпускала. Наверное, от этих страданий, выжигающих душу дотла, он закричал:

— Полина!

Девушка выглянула из-за крепкого плеча парня и, увидев бледного, трясущегося, с выпученными глазами Герасима, мгновенно исчезла за белой футболкой.

Парень посмотрел на него более внимательно, и взгляд из настороженного мгновенно превратился в надменно-насмешливый. Именно этот высокомерный взгляд послужил сигналом к пробуждению у Герасима сладко дремавшей обиды, туманящей разум и ввергающей униженного в состояние непредсказуемости.

— Кто это?

Вопрос был адресован Полине. Парень уже не смотрел в его сторону, видимо, оценив плюгавого студента как нечто, не заслуживающее внимания.

Гера не расслышал, что ответила девушка. Он лишь отпихнул уже никому не нужный букет ногой и заорал что есть мочи:

— Сейчас я покажу тебе, кто я есть!

Любимая метла дяди Вовы, выхваченная им из-под скамейки, удобно устроилась в ладонях. Инструмент невероятно быстро замелькал в пространстве под крышей беседки, с глухим звуком охаживая по рёбрам, рукам, голове ошарашенного любовника. Тот старался встать и прикрыть руками лицо. Но метла, как в сказке, летала вокруг, раз за разом врезаясь в тело «спортсмена».

Гера остановился лишь тогда, когда кровь ухажёра Полины залила его же белоснежную футболку. Побеждённый соперник брезгливо стащил её со своего загорелого мускулистого торса, вытер чистой стороной окровавленный лоб и в виде тугого комка швырнул Герасиму в лицо. Гера в ожидании ответной атаки не выпускал своё оружие из рук. Однако парень медленно встал со скамейки и, одарив противника ещё одним оценивающим взглядом — уже не таким чванливым, как минуту назад, обратился к Полине, которая во время жестокого избиения молча стояла в стороне, закрыв глаза ладонями:

— Ты, Поля, как-нибудь разберись со своей любовью. А пока пусть разбирается милиция…

Когда в беседке остались только Герасим и Полина, он бросил под лавку метлу и в изнеможении опустился на скамейку.

— Что ты наделал, сумасшедший?

Её голос был спокойным, как будто это не она только что являлась причиной и свидетелем кровавой «битвы».

Футболка жестоко униженного Макса Понятовского — а это был именно он — грязно-бордовым комком валялась на полу. Гера, размазав по лицу чужую кровь, отпечатанную брошенной в него майкой, раскачивался, как маятник.

— Как же так, как же так… — приговаривал он в такт размеренным движениям своего тела. — Как же так можно?…

— Давай не будем на виду у всего двора выяснять отношения. Устроенный тобой спектакль и без того наделал много шума, наш общественный активист баба Маня наверняка уже вызвала милицию.

Гера будто не слышал её. Он продолжал монотонно произносить своё заклинание.

— Пойди домой, умойся и приходи в парк. Там обо всём спокойно поговорим, если к тому времени ты ещё не окажешься за решёткой.

Полина смотрела на него с нескрываемой жалостью. Этот взгляд словно отрезвил его. Он встал со скамейки и медленно побрёл через двор к своему дому.

Через час они встретились в парке. Когда Герасим увидел Полину, идущую по пустынной аллее ему навстречу, сердце защемило с новой силой. «Неужели я могу потерять её навсегда?! — пульсировало в голове. — Но я же люблю её, а значит, имею право бороться за ответные чувства!»

Неожиданно он увидел своего научного руководителя профессора Пантелеева, сидящего на скамейке рядом с каким-то типом со смешными оттопыренными в стороны усиками. «Зачем он здесь? Следит за мной, старый безумец?! Или снова экспериментирует над случайностями?!» Мысли в голове окончательно смешались, он не заметил, как прошёл мимо Полины, и спохватился лишь тогда, когда она удивлённо посмотрела ему вслед. Словно почувствовав горечь её взгляда, обернулся. Полина медленно удалялась. «Нет! Так не должно быть!» — этот внутренний крик острой бритвой резанул по сердцу.

Герасим снова зацепил взглядом профессора. Эраст Ефимович, нагло улыбаясь, бесцеремонно наблюдал за ним, тип с дурацкими усиками — тоже. Они следили за ним, в этом не было никаких сомнений! Может, эти двое заключили какое-то пари в отношении его и Полины? Тогда на что же спорили? Нет сомнений, он участвует в эксперименте — одном из многих ничем не объяснимых экспериментов Пантелеева!

Полина вновь оглянулась, и Гера ускорил шаг. Внезапно яркие молнии острыми краями вскрыли тяжёлые пузатые тучи, зависшие над верхушками деревьев, и те сразу выплеснули на землю солидную порцию дождевой воды. В это мгновение ему показалось, что всё случившееся с ними час назад всего лишь чья-то глупая шутка. Не отводя от девушки глаз, он звучным хлопком раскрыл зонт над головой. Полина словно ожидала этого и, быстро приблизившись, мягко взяла Герасима под руку. Вопреки ожиданиям, она молчала, лишь крепко сжимая его руку и загадочно улыбаясь.

Он решился заговорить первым и постарался обратиться к ней спокойным ровным тоном, хотя это давалось ему с трудом:

— Неужели то, что случилось между нами, для тебя ничего не значит? Ведь всё, что произошло в лаборатории, произошло не случайно. Поверь…

Она прервала его:

— Нет, это была случайность и к тому же — глупая ошибка. Буду откровенна: мы поссорились с Максом из-за его постоянного флирта с однокурсницами. Я решила ему таким способом отомстить.

Жалость в её взгляде приобрела оттенки грусти.

— Чтобы тебе легче было перенести случившееся, считай, что это был неудавшийся научный эксперимент. Такое же у вас часто происходит? Пойми, наши отношения, так же как наша жизнь, не могут длиться вечно…

— Я докажу тебе обратное! — с жаром воскликнул Гера.

В ответ не было произнесено ни слова. И он был благодарен ей за это. Девушка не отпускала его руку — это тоже было добрым знаком. Герасим верил, что сейчас она думает о нём. И неважно что… Главное, что эти мысли посвящены ему. Так, молча под раскрытым зонтом, они дошли до беседки во дворе Полины. Девушка взглянула на замаранную кровью футболку Макса, сиротливо лежащую у скамейки, потом перевела взгляд на Герасима и, не простившись, быстро, будто опасаясь остаться, пошла к своему подъезду.

— Я не исчезну! — крикнул ей вслед Герасим. — Даже не надейся!

Он загадал: если она сейчас обернётся, всё у них сложится хорошо. И это свершилось! Полина не просто обернулась, а, остановившись у крыльца, одарила его тёплым взглядом. Это длилось лишь несколько мгновений, но ему показалось, что прошла вечность, прежде чем захлопнулась дверь.

Прибывший утром в Бобруйск вместе с профессором Пантелеевым и писателем Василием Шагановым Герасим, вернее, Герасим Аскольдович, как его уважительно называл при подполковнике Пантелеев, сразу взялся за дело. Близоруко щурясь от света настольной лампы, внимательно рассмотрел текст, изученный и скопированный днём ранее Шагановым, сличил его с шифром в книге, которую перевёл как «Духовные упражнения» под авторством Игнатия Лойолы, и, наконец, набросал перевод. На это, к безмерному удивлению подполковника, ушло не более десяти минут.

— Всё точно? — на всякий случай спросил Шаганов, когда Гера поставил скромную точку в конце последнего слова.

— Не сомневайтесь, — заверил его Норд.

В результате нехитрых манипуляций над раскрытым блокнотом получилась какая-то нелепица. Гера попытался воспроизвести написанное вслух. Уже после первых неуверенно прозвучавших из его уст слов Шаганов понял, что не ошибся, когда оценивал уровень сложности шифровки, потому что совершил грубую ошибку в её воспроизведении.

Молодой человек читал монотонно, без какой-либо ощутимой интонации. Шаганов чувствовал внутри какое-то лёгкое раздражение. Нет, не голос Норда его раздражал, а преграда, появившаяся на пути к расшифровке текста. Он пристально смотрел на неровные строчки не связанных между собой слов, плохим почерком нацарапанных на белом листке, и старался глубже вникнуть в этот ребус, загаданный кем-то очень далёким, неизвестным, но ставшим соперником сквозь разделявшее их время.

В качестве респектабельного ресторана, на который днём ранее намекал профессор, во всём своём колорите перед ними предстал «Бобруйск». Туда они выдвинулись на служебном уазике подполковника Шаганова, как только передали гениального ученика профессора Пантелеева в руки начальника особого отдела. Но прежде чем Алексей Васильевич познакомился с Герасимом Нордом, он вывел своего брата под локоток из кабинета и строго отчитал за неожиданную «самодеятельность».

— Зачем ты приволок сюда этого мальчишку? Я же дал тебе подробную инструкцию! Никого лишнего! Ты не понимаешь, насколько здесь всё серьёзно! Нельзя посвящать в подробности дела ни одного случайного человека!

Он сильно, до боли, сдавил локоть брата и опалил его мечущим молнии взглядом.

— Здесь неизвестно куда исчезают люди! И это все, кто каким-то образом причастен к этому делу. Есть предположение, что их уже нет в живых! А вдруг ещё одна потенциальная жертва? Да ещё мальчишка! Прикажешь приставить к нему автоматчика? — тревожно говорил Алексей, но закончил уже спокойно: — Эх, Вася…

Василий с трудом освободился от крепкого захвата брата, потёр ладонью саднящий локоть и, стараясь не выдать волнение в голосе, ответил:

— Прости, что не посоветовался с тобой. Прости, Лёша. Но посторонний здесь как раз не мальчишка, а я заодно с профессором!

Он заметил, как удивлённо вздёрнулась бровь на лице брата — осунувшемся, с тёмными кругами под глазами и жёсткими морщинами, — и это придало ему большей уверенности.

— Этот парень, в отличие от его учителя, профессора Пантелеева, и, разумеется, меня, в совершенстве владеет латынью. И к тому же он чрезвычайно умён.

Решив всё же подстраховаться, Василий Васильевич сослался на авторитетное лицо:

— Во всяком случае, так считает профессор Пантелеев. А я ему доверяю, — добавил литератор, боясь, что Алексей немедленно отправит всех «посторонних» по домам. — Без профессора этот юноша никогда бы не приехал, но старик тоже может нам пригодиться. Уехать могу я, так как свою миссию уже завершил.

— Значит, так! — Алексей перешёл на служебный тон. — Никто никуда не уезжает! — огласил свой вердикт подполковник, а затем, затащив брата обратно в кабинет, при всей минской группе громогласно объявил: — Все прибывшие из столицы круглосуточно находятся при мне! Спать будете у меня дома, работать — в моём кабинете! Питаться только там, где я скажу! Расписку о неразглашении я с вас брать не буду, но, сами понимаете, дело носит строго конфиденциальный характер. Вы будете посвящены лишь в некоторые фрагменты, исключительно ради вашей безопасности!

После такого эмоционального инструктажа в кабинете остались лишь его хозяин и Гера Норд, рекомендованный своими спутниками как «лучший в мире знаток языка древних римлян». Герасим был настолько взволнован оказанным ему высоким доверием, что не хотел отпускать профессора. Однако «суровый военный» — так его окрестил Норд — был непреклонен:

— Шаганов и Пантелеев организованно убывают на ужин в ресторан «Бобруйск»! Мы с Герасимом Аскольдовичем выполняем задание и после присоединяемся к вам!

Писатель и профессор, снедаемые любопытством, всем своим видом демонстрировали готовность немедленно подключиться к делу, пожертвовав гастрономическим блаженством. Но приказной тон подполковника не оставил им ни малейших шансов, во всяком случае, этим вечером. Судя по всему, Алексей Васильевич чётко распределил роли каждого из столичной команды, и любые расхождения с его решением были бы приняты в штыки.

Профессор, который после знакомства с подполковником Шагановым всё происходящее воспринимал без комментариев, безоговорочно отдал первенство в руки военного, никак не претендуя даже на кроху лидерства. Вот и сейчас он поддержал Алексея Васильевича:

Ресторан, я полагаю, не худшее место для полезного времяпрепровождения в этом уютном и вызывающем у меня живой интерес городке.

Ресторан «Бобруйск» встретил их заполненным многочисленными посетителями обеденным залом с высоким потолком, белоснежными колоннами и просторной эстрадной площадкой. Свободных мест не было, но неприветливый администратор зала с курчавой седой головой и орлиным носом расплылся в счастливой улыбке, узнав, что гости — от Якова Моисеевича (так велел сказать подполковник Шаганов). Он лично проводил их к столику у самой эстрады. А по дороге попросил передать Якову Моисеевичу, что Цилечка — судя по всему, его дочь — благодаря протекции Соломона Израилевича успешно поступила в консерваторию. Также он (администратор) добавил, что завтра намерен передать Якову Моисеевичу матану[25] для того же Соломона Израилевича, а самого Якова Моисеевича вместе с Дорой Исааковной ждёт в субботу на обед в греческом зале ресторана.

Уже сидя за столиком, профессор подробно записал в извлечённый из пухлого портфеля блокнот всё сказанное любезным администратором. При этом неосторожно поинтересовался, что такое матана. Администратор кольнул его подозрительным взглядом, но всё же уточнил, что матана — это то же самое, что тода раба[26]. Профессор добросовестно записал и эти слова, а когда засунул драгоценный блокнот в портфель, пообещал всё передать всемогущему Якову Моисеевичу.

Пышногрудая артистка с большой экспрессией исполняла шлягер:

— Ах да, Фридрих, сын Фридриха… Ты мечтал перевернуть мир своим материализмом, но, увы, мир решил по-своему. Людям хочется верить в чудо. И для этого есть основания, ведь с жизнью человеческой всё гораздо сложнее, чем ты пытался представить. Ты, величайший ум своей эпохи, даже не предпринял видимых усилий, чтобы представить человеческое нутро не только как набор элементов неорганической химии, но и как организм с эмоциями и разумом. А ведь ещё гениальный Гёте устами Мефистофеля в своём бессмертном «Фаусте» объяснял это весьма доступным для среднего обывателя языком:

— Эй, Шаганов! Позолоти ручку, а я тебе на счастье погадаю, — раздался за спиной грубоватый женский голос, и подполковник оглянулся. Цыганка, одетая не по погоде — в тёплую вязаную кофту и пышные цветные юбки, была толстой и некрасивой. Она, в полный рост отражаясь в большой луже на безлюдной площади городского рынка, широко улыбалась, обнажая ровные ряды сияющих золотом зубов.

Шаганов подошёл к ней и вдруг почувствовал, что книга в руке стала изрядно мешать. Она будто норовила выскользнуть и исчезнуть в этой бесформенной, играющей акварелью заката луже.

— Откуда знаешь моё имя? — спросил он строго и для пущей острастки сдвинул к переносице брови.

— Эй, начальник, не грози, не испугаешь. Дай на ладонь твою взгляну, скажу, что было и что будет. А имя твоё весь город знает. Ты тут фигура приметная, недаром из Минска прислан. Даже машину твою служебную знаю, совсем новая машина, хочешь, номер назову?

— Чем чепуху молоть, ты бы лучше сказала, куда запропастился Соломон Маркович, что «Букинистом» заведует.

— А кто его знает, этого Соломона, где он пропадает. Может, запил, может, к старшей дочке в Винницу поехал или в Морзоновке свой геморрой лечит. А может, уже Богу душу отдал. Он мне не докладывает, как тебе твои солдаты.

Подполковник молча развернулся и двинулся к выходу из рынка. По дороге в ресторан он специально решил заскочить в магазин «Букинист», где, согласно уговору, его и Герасима Норда должны были ждать столичный профессор и брат Василий. Соломон Маркович — известный всему городу продавец старых книг — был к тому же экспертом по раритетным изданиям. К нему частенько заглядывали столичные коллекционеры и даже букинисты из далёких краёв. Старый Соломон по каким-то только ему известным признакам мог определить год издания книги, типографию, её напечатавшую, и каким тиражом вышла в свет, при том что на многих древних томах эти выходные данные не значились. А главное, за чем обращались к ценному эксперту книголюбы, — определение стоимости раритета, которую Соломон Маркович озвучивал до копейки, мгновенно высчитывая в голове свой процент от продажи.

По рассказам местных жителей, однажды старый Соломон спас библиотеку имени В. И. Ленина от фальшивки, которую пытались продать заезжие поляки за крупную сумму. «Псалтырь» Скорины, изданный в Праге в 1517 году, оказался прекрасно выполненной в Одессе копией. Откуда-то старый Соломон знал, что впервые в кириллическом книгопечатании Скорина употребил фолиацию — последовательную нумерацию листов — и применил личный издательский знак, объединяющий солнце и полумесяц. А в настойчиво предлагаемом аферистами экземпляре ничего подобного не имелось. Знающие бобруйчане поговаривали, что Соломона за это дело наградили милицейской грамотой и премией в десять рублей.

Но сегодня на двери «Букиниста» висел большой новенький замок. В таком тихом виде магазин гармонично вписывался в безлюдную атмосферу вечернего рынка.

— А ты у Соломона про книжку хотел спросить? — цыганка покосилась на томик в руке подполковника. — Так знаю я её… «Духовные упражнения» называется. И написал её явно цыган. Лойола — цыганское имя.

Не успела старуха закончить фразу, как Шаганов оказался рядом.

— Откуда про книгу знаешь? — взволнованно спросил он и сунул в ладонь цыганке смятую «трёшку», которая сразу исчезла в пышных складках юбок.

— Маланчук её к Соломону приносил. Хотел продать, но по цене они не сговорились. Потом Соломон какому-то сутулому приятелю при мне говорил, что книжка эта стоит дороже, но он подождёт, когда «этому пьянчужке сильно понадобятся лаве, и купит её у него задёшево».

— А Маланчука ты откуда знаешь?

— Смеёшься надо мной, начальник? — цыганка снова блеснула золотом зубов. — Кто ж его не знает: пьяница и бабник, каких свет не видывал. Он с Зинкой Макушиной, той, что Зефиркой дразнят, сошёлся и на Форштадте у неё задарма квартировал, пока втихую не помер. Гадала я им на счастье недавно. Да пришлось наврать, ибо не увидала я там никакого счастья. Не пара они были, совсем не пара…

— Ну вот и вся твоя правда. И мне наврёшь, если доверюсь тебе, гадалка, — улыбнулся Шаганов. Он был доволен, что получил ценную информацию. Источник её, конечно же, не внушал доверия, но всё же это было лучше, чем ничего.

— Тебя не обману, ты не такой, ты светлый, — раздалось за спиной. Но он больше не оборачивался, а лишь ускорил шаг и крепче сжал в руке книгу. Возле машины его ожидал новоиспечённый помощник Гера Норд.

Ночью пошёл дождь. Капли весело били чечётку на жестяном подоконнике окна небольшой спаленки, приютившей «научный десант» из столицы. Утопающая в темноте комната постепенно наполнилась мягкой теплотой — и профессор неожиданно захрапел. Эта раскатистая молодецкая вибрация длилась недолго. Внезапно утихнув, она уступила место другому звуку, раздражающему слух. Это был вой собаки, надрывный, басистый, бесконечно печальный…

Василий Васильевич, устав ворочаться на неудобной раскладушке, завистливо посмотрел на Эраста Ефимовича, вольготно раскинувшегося на всю ширину разложенного дивана. Потом взглянул на Герасима, крепко спящего на матрасе, положенном на полу у противоположной стены. Улыбающаяся физиономия юноши свидетельствовала о добром, может, даже счастливом наполнении сна.

Шаганов, стараясь не скрипеть своим ребристым ложем, медленно встал и, не одеваясь, на цыпочках подошёл к окну. Бесшумно распахнув створки, он впустил в комнату свежий воздух, бодрящий и одновременно опьяняющий, и с удовольствием подставил горячее лицо прохладным каплям воды, обильно льющимся с предрассветного неба. Стараясь просквозить взглядом плотную дождливую массу, тщательно осматривал едва освещённую поверхность земли, словно намереваясь что-то отыскать. Наконец, он узрел его… Громадный огненно-рыжий пёс сидел под мягким неоновым светом у одинокого фонаря, на мокрой сверкающей лужами аллее. Он тоскливо выл, задрав лобастую морду к ночному плачущему небосводу, на маняще мерцающие сквозь разрывы в тяжёлых чернильных тучах густые россыпи звёзд.

И что-то в этом протяжном, леденящем душу вое было настолько трагично, что Шаганов невольно погрузился в воспоминания: о маме, рано умершей из-за тяжёлого недуга, о почивших в один день дедушке и бабушке, живших в деревне Дукоре под Минском, о соседской девочке Тане, по неосторожности на велосипеде угодившей под трамвай. Уход в мир иной близких его сердцу людей Василий переживал мучительно больно. Его сердце саднило каждый раз. И сейчас, под этот жуткий аккомпанемент приблудного пса, они, словно сговорившись, возникли пред ним все вместе и молчаливо наблюдали, как слёзы тёплыми, обжигающими кожу и душу ручейками струятся из его глаз.

— Любезнейший Василий Васильевич, коль вы всё равно не спите, — раздался вдруг голос Эраста Ефимовича, — прошу об одной незатруднительной для вас, но весьма желанной для меня услуге.

Не дождавшись ответа (Шаганов в этот момент вытирал ладонью солёные капли на лице), профессор, включив мольбу в голосе, продолжил:

— В моём личном портфеле, беспечно оставленном в прихожей, уж сутки бездействует несессер, в котором имеется початый блок величайшего изобретения человечества — чудодейственного аспирина. Он мне сейчас очень кстати. Да не забудьте плеснуть холодной водицы в кружку максимально большого объёма.

Делая вид, что испытывает неловкость за своё полуживое состояние, старик театрально застонал:

— Не откажите, мой дорогой друг, в просьбе больному беспомощному старцу. Храни вас Господь!

Через пару минут, слегка приподнявшись с царского ложа, профессор жадно, большими глотками, пил холодную воду из литровой эмалированной кружки, делая вид, что обильно запивает таблетку.

Шаганов умышленно проделывал все «реанимационные мероприятия» в гробовом молчании, надеясь, что таким образом усилит муки совести Пантелеева за вчерашний «концерт» в ресторане, но, как всегда, ошибся. Похоже, что совесть Эраста Ефимовича не собиралась просыпаться следом за своим хозяином. Старик был сосредоточен не на нравственной, а исключительно на физической стороне неудобных, но вполне ожидаемых последствий банкета.

— Скажите, профессор, вот вы — взрослый состоявшийся человек, уважаемый в обществе и научном мире, с виду вполне приличный и здравомыслящий. — Старик утвердительно кивнул и сделал глубокий глоток. — К чему вы устроили скандал в уважаемом заведении? Я ещё могу понять обильное возлияние (алкоголизм — не порок, а болезнь), но дебош в вестибюле — это уж слишком.

— Я действовал согласно инструкции, мой дорогой друг! — неожиданно окрепшим голосом ответил Пантелеев и покосился на спящего Герасима. Тот повернулся носом к стене и накрылся с головой плотным клетчатым пледом. — Принесите-ка мне ещё водицы и заодно убедитесь, висит ли мой новый твидовый пиджак на вешалке в прихожей. Это эксклюзивный пошив Thomas Baldwin.

Последние слова звучали не как просьба, а как не терпящее возражений поручение обслуге от лица высокого руководства.

Василий принял из рук профессора быстро опустевшую кружку и внимательно оглядел старика. Ещё недавно умирающий человек оживал на глазах. Профессор легко оторвал спину от дивана, сел, опустив тощие жилистые ноги на ковёр, сладко зевнул и мельком глянул на дождливое оконное стекло.

Удостоверившись, что жизни старого скандалиста ничто не угрожает, во всяком случае, в данный момент, он решился задать вопрос, который мучил ещё вчера:

— Не ради праздного любопытства, Эраст Ефимович, а только потому, что ваш рассказ о своей давней любви в блокадном Ленинграде больно задел мою душу. Уверен, не только мою… Хочу спросить о той девочке с большими карими глазами. Кто она? Не обижусь, если не получу ответа, но всё же хотелось бы…

Эраст Ефимович откинулся на подушку и устремил свой взор в потолок.

— Вас тоже впечатлил этот рассветный собачий вой, наполненный вселенским трагизмом? Подумать только, обыкновенная дворняга своим горьким плачем так всколыхнула душу! Сегодня, разбуженный этим жутким воем, я сразу подумал о Рите. Странно, я ведь давно о ней не думал. А тут вдруг с самого утра под это жуткое завывание…

Ах, Рита, Рита… Огромные карие глаза, вечно печальный взгляд с поволокой, чёрные как смоль волосы, стриженные под мальчишку, тонкая фигурка подростка и нежные — Боже, какие они были нежные! — руки. То, что между нами было, я назвал любовью. Не для себя и совсем не для неё, скорее, чтобы окружающим в редкие периоды моих откровений было более понятно отношение к этой девочке. А ведь она до конца своих дней была моей девочкой. И то, что долгие годы происходило между нами, находилось выше любви и было неподвластно никаким законам человеческих отношений. Скорее, это была ничем не объяснимая и совершенно не зависящая от внешних обстоятельств всепоглощающая страсть в её высших проявлениях.

Наши квартиры в доме на Нарвской заставе размещались на одной лестничной клетке. Мои и её родители — университетская профессура — дружили семьями. И мы с Ритой были неразлучны. В школе сидели за одной партой, я носил её портфель, вместе занимались в драматическом кружке. Мне вечно доставались роли негодяев, а Рите — служанок и мальчишек-подростков. В университет поступили на один факультет, конечно же, на физический. На втором курсе она вдруг беспричинно пожелала перевестись на биологический. Но я убедил остаться, и аспирантуру тоже поделили на двоих. Через два года она защитила кандидатскую. А я ещё долго топтался на месте, но это неважно… Мы мечтали работать в родном университете, но настала война и с ней блокада. Друг за другом ушли из жизни наши родные, дольше всех продержалась её бабушка, правнучка декабриста Петра Аркадьевича Перова, между прочим, урождённая княгиня. И мы остались одни на всём белом свете, чадящем горьким дымом многочисленных пожарищ и кровоточащей глубокими ранами войны. Вы ели когда-нибудь кошачье мясо? — обратился профессор к Герасиму Норду, окончательно проснувшемуся и по-турецки восседавшему посреди матраса на полу. Гера не ответил, а старик и не ждал ответа. — Вкуснее в этой жизни я ничего не ел. К тому же это был наш кот Цезарь. Трудно поверить, но книги на блошином рынке продавались неплохо, не думаю, что на растопку. Культурная интеллигенция, покидая этот мир, продолжала читать…

В комнату вошёл Алексей Васильевич, бодрый, в выглаженной форме, благоухающий одеколоном. В руках он держал книгу в красной кожаной обложке.

— Простите, Эраст Ефимович, что вмешался в повествование, но вы могли бы повторить имя прадеда Риты? Я невольно подслушал эту трогательную историю. Не обижайтесь, пожалуйста, на моё вероломное вторжение. Боюсь, я ослышался…

— Извольте, уважаемый Алексей Васильевич, — чуть помедлив, отозвался профессор, — я нисколько не в обиде. Его звали Пётр Аркадьевич Перов. Отпрыск знатного рода, блестящий офицер, сын придворного генерала, герой войны 1812 года, умница, каких даже в те просвещённые времена было не так много.

Лицо хозяина квартиры прояснилось, и глаза наполнились радостным блеском:

— Невероятно! Трудно поверить в такую случайность! Вы только взгляните сюда!

Алексей Васильевич раскрыл книгу перед лицом Пантелеева на титульном листе. Внизу страницы, по правому краю, чьей-то твёрдой рукой был проставлен витиеватый экслибрис: «Библиотека князя Петра Аркадьевича Перова».

Эраст Ефимович, наконец, сбросил с себя одеяло, и все заметили, что он был облачён в шёлковую тёмно-синюю пижаму в мелкие алые искорки. Профессор вооружил свои близорукие глаза роговыми очками, взял раскрытую книгу в руки и внимательно рассмотрел её у окна, сверкающего под лучами рассветного солнца.

— Экслибрис, бесспорно, подлинный. И это весьма занятное издание — из библиотеки прадеда Риты. Подумать только! Но это далеко не случайность, уважаемый Алексей Васильевич, даже стечением обстоятельств я бы не назвал. Это закономерное течение событий. И я уверен, что мы с вами находимся на пороге открытия чего-то особенно важного. Остерегаюсь прогнозировать, но чует моё сердце, что в ближайшее время мы удивимся ещё больше. Я предчувствовал это, направляясь сюда. Не так ли, Герасим Аскольдович?

Гера утвердительно кивнул. Он уже был в «полной боевой готовности» — в сером костюме с коротковатыми брюками и клетчатой рубашке. Вот только носков в ближайшем обозримом пространстве не обнаружил.

Сияющий от радости Алексей Васильевич обнял доброжелательным взглядом всю честную компанию и обратился к профессору:

— Благодарю вас, Эраст Ефимович, за прекрасно выполненную миссию в ресторане! Бобруйск вас запомнит надолго. Уверен, что сейчас весь гарнизон говорит о светиле науки, выписанном из столицы на выручку местной контрразведке. Злоумышленников это заставит волноваться и совершать ошибки, а мы будем такие просчёты замечать. Обязательно замечать! А иначе всем нашим усилиям — грош цена.

Душа подполковника ликовала в предвкушении предстоящей схватки, которая — он свято верил — завершится его победой. А значит, совсем скоро поезд Минск — Симферополь умчит любящего мужа и отца на встречу с любимой семьёй к южному солнцу. Шаганов снова пробежал взглядом по комнате и в очередной раз обратился к профессору:

— А вот зеркало в вестибюле ресторана вы, Эраст Ефимович, разбили зря. Оно может вам обойтись очень дорого.

— Почему же дорого? — хмуро отозвался профессор. — Это было самое обыкновенное зеркало.

— Это до того, как разбиться, оно было самым обыкновенным. А как только оно разлетелось на кусочки, то сразу стало раритетным, из коллекции венецианских мастеров начала XIX века, с соответствующей стоимостью.

Эраст Ефимович мило, почти по-детски, зевнул. Заметно было, что он совершенно не расстроен:

— Милейший, мне как-то довелось в «Уилтонсе», старейшем ресторане Лондона, что на Джермин-стрит, разбить хрустальный фужер стоимостью около ста фунтов стерлингов. За этот неприятный казус принёс мне официальные извинения главный распорядитель этого уважаемого заведения.

Шаганов постарался придать жёсткости голосу, но это у него плохо получилось:

— Эраст Ефимович, не забывайте, что вчера вы ужинали не в какой-то лондонской забегаловке, а в ресторане «Бобруйск», находящемся в одноимённом городе. А в этом городе, прошу запомнить, всё самое лучшее, а значит, всё самое дорогое, чем бобруйчане безмерно гордятся. Ладно, я пошёл. Вы мне все сегодня нужны. Так что приводите себя в порядок, особенно ресторанные дебоширы, и выдвигайтесь в штаб. Машину я пришлю. По дороге расплатитесь за зеркало. Отдадите администратору десять рублей пятьдесят копеек, да ещё пять рублей за доставленные неудобства. За первый платёж обязательно возьмите кассовый чек, а иначе потом ничего не докажете. Если вдруг будут возражения по сумме, скажете, что оценка по осколку сделана лично Яшей Рутманом, тогда все вопросы отпадут сами собой.

Уже взявшись за ручку двери, он обернулся и задал профессору контрольный вопрос:

— И всё же интересно, зачем вы разбили зеркало?

Ответ последовал незамедлительно:

— Я увидел в нём некрасивого немощного старика, неминуемо обречённого на смерть…

В штабе царила суета. Она была заметна даже неискушённым в армейских делах штатским лицам.

— Через неделю — полевой выход с тактическими учениями и боевой стрельбой, а начальник штаба приказал долго жить, — с задором прокомментировал ситуацию заместитель подполковника Шаганова майор Михайлов, по поручению шефа встретивший их на КПП. — Командир вчера решил проверить готовность к манёврам, а ему никто толком даже доложить не смог. Заместитель начальника штаба — без опыта работы, а командиры частей чужую морковку грызть не хотят, лишь за себя ответ держат. Вот Иван Иваныч и осерчал. Приказал о готовности всем службам сегодня доложить к 9:00. Так что через час начнутся расстрелы. — Михайлов закончил шуткой, но сразу осёкся, встретившись взглядом с проходившим мимо хмурым, как грозовая туча, полковником Терентьевым.

Когда столичная команда вошла в кабинет шефа, Шаганов сидел за рабочим столом, склонившись над пухлой, махрящейся тускло-жёлтыми страницами тетрадью в толстой обложке неопределённого цвета. Даже невооружённым взглядом было видно, что настроение у хозяина кабинета было далеко не приподнятое. С утра ему позвонил генерал и строго отчитал «за возмутительное бездействие в раскрытии преступления». Это было сказано спокойным ледяным тоном, что ничего хорошего не сулило. Лучше бы он кричал. Все знали, что генерал повышает голос для проформы, чтобы казаться грозным. Когда же он действительно недоволен, его приятный баритон наполняется таким колючим льдом, что становится жутко и хочется провалиться сквозь землю, только бы не слышать это.

Шаганову дали ровно одну неделю. Если же он не уложится в этот срок, рапорт об увольнении должен лежать на столе начальника особого отдела округа в следующий вторник. А ведь до заслуженной пенсии оставалось совсем ничего…

Алексей Васильевич окинул взглядом вошедших и, отложив тетрадь в сторону, промолвил:

— На всё про всё у нас неделя. Задержать плановый полевой выход не в моей власти. А когда часть окажется на полигоне, у нас возникнут новые проблемы, которые решать будет гораздо труднее, уж поверьте моему опыту. Да и вас я здесь держать не имею права.

Его слушали молча. Профессор при этом кивал в такт словам, демонстрируя полное понимание.

Итак, Василий, попрошу тебя посетить сегодня Бобруйский краеведческий музей. Что там требуется найти, я расскажу тебе персонально. Но прежде возьми вот этот универсальный пропуск, открывающий любую дверь в городе, может быть, не только в нём, — он протянул небольшой, сложенный вдвое клочок коричневой обёрточной бумаги. — Пришлось ради него два раза поклониться: дяде Паше и, по его протекции, — всемогущей тёте Рае.

Василий Васильевич сразу развернул «пропуск» и прочёл написанное на нём вслух:

— «Арончик, ето от меня».

— Не удивлюсь, что, когда я упрусь носом во врата рая, апостол Пётр отворит их после такого же прочтения рекомендаций от тёти Раи: «Петя, ето от меня».

Василий Васильевич оценил шутку сдержанным смехом.

Алексей Васильевич встал из-за стола и тепло посмотрел на брата:

— На словах передашь исполняющему обязанности директора музея Арону Лейбовичу, что тётя Рая обещала отсрочить выплату его долга до Дня Советской армии и Военно-Морского Флота.

— Сам директор по каким-то причинам отсутствует? — на всякий случай спросил Василий.

— Он отсутствует уже три года, — широко улыбаясь, ответил Алексей. — Просто Арон Лейбович — человек с обширными связями, и не только в Бобруйске. Долгое время является заместителем директора и не желает взваливать на свои плечи груз ответственности руководителя, но добросовестно исполняет его обязанности. Однако причина этому — не в степени ответственности. Таким образом Арон Лейбович получает полную зарплату зама и солидную часть зарплаты директора, что в сумме получается на порядок больше, чем чистый директорский оклад.

Арон Лейбович Левин — седенький, сухонький, маленького росточка, кривоногий — встретил Василия Васильевича в кабинете директора музея. Среагировав на предъявленный «пропуск» и прозвучавший «пароль» в виде сообщения об отсрочке выплаты долга, он отложил в сторону газету «Коммунист», близоруко взглянул на гостя сквозь толстые линзы очков и недоверчиво спросил:

— Тётя Рая действительно так сказала? И вы это лично слышали?

— Нет, я лично не слышал, но слышал тот, кому я безраздельно доверяю.

Василию Васильевичу очень не хотелось нарушать инструкцию, данную братом, при этом он чувствовал, что задание может быть бездарно провалено. Арон Лейбович прощупывал его взглядом, словно старался залезть к нему в душу как можно глубже.

— Вся экспозиция к вашим услугам, товарищ писатель. Кстати, советую зал флоры и фауны, мы недавно его обновили прекрасными муляжами обыкновенных бобров и речной кряквы, — он демонстративно отгородился от незваного посетителя развёрнутой газетой, Шаганов даже успел прочитать заголовок передовицы: ««Пионер-10» стал первым искусственным объектом, покинувшим пределы Солнечной системы». Но, когда издание опустилось «лицом» на стол, его взору открылся неразгаданный кроссворд на четвёртой полосе. Перехватив взгляд непрошеного гостя на частично заполненную кроссвордную сетку, Арон Лейбович задал неожиданный вопрос на засыпку:

— Вы случайно не знаете фамилию автора знаменитой новеллы «Люди и боги»? Всего лишь две буквы по горизонтали.

— Аш, — уверенно ответил Василий Васильевич, — Шолом Аш. До свидания, Арон Лейбович, жаль, что мы не поняли друг друга, — этот ход содержался в инструкции, а дальше Василий Васильевич спорол отсебятину: — Тётя Рая будет очень недовольна.

И это мгновенно сработало! Через несколько минут литератор сидел на втором этаже музея, в так называемом архивном зале, обложенный всем необходимым: журналами, брошюрами, вырезками из старых газет и толстыми томами вроде бы редких изданий. В разгар работы к нему забежал Арон Лейбович и, убедившись, что древне-израильского бога бури и войны звали Яхве (четыре буквы по вертикали), с таинственным видом вытащил из архивных закромов толстый старинный фолиант под названием «Бобруйская крепость», датированный 1811 годом. Небрежно протерев ладонью пыль на его обложке, он торжественно водрузил издание на стол перед писателем.

Это была удача! Фолиантом оказался сборник инженерной документации крепости, составленный начальником строительства Бобруйской цитадели генерал-майором Е. П. Фёлькерзамом. В грубый переплёт суровой нитью были аккуратно вшиты проекты многих крепостных сооружений: башен, редюитов, нагорных укреплений, или фортов, береговых люнетов, госпиталя, цейхгауза, жилых и хозяйственных построек.

Шаганов внимательно просматривал каждый документ, рисуя в своём воображении величественную и неприступную твердыню на высоком берегу Березины, восхищаясь этим грандиозным замыслом и талантливыми людьми, претворившими его в жизнь. Он живо представлял, как, изнемогая в ежедневных боях, крепость стойко держала осаду двадцатитысячной армии Наполеона и не сдалась, вынудив противника идти в обход, обеспечив тем самым бескровный отход войск князя Багратиона.

— Откуда у вас это? — спросил он у заглянувшего в комнату любителя кроссвордов.

— В начале года мы совершили удачный обмен раритетными экспонатами с Московским музеем войны 1812 года, — незамедлительно ответил Арон Лейбович, — в числе прочего передали москвичам рабочую карту 1812 года главнокомандующего Второй Западной армией князя Петра Ивановича Багратиона, а взамен получили этот уникальный сборник.

Немного помедлив, Арон Лейбович добавил:

— В администрации Московского музея работает наш земляк, двоюродный племянник дяди Зямы из «Военохота» Давид Абергут. Он здорово помог нам в этом обмене.

— Ага, здесь пропуск от тёти Раи не понадобился? — попробовал пошутить Шаганов, но шутка не прошла.

— Тётя Рая — родная сестра дяди Зямы и двоюродная сестра матери Абергута Софы Вайц, которая возглавляет еврейский культурный фонд во Франции. А ещё до войны этим фондом руководил отец дяди Зямы — Мойша Фридман, — отрапортовал любитель кроссвордов и подвёл вывод сказанному: — Сами понимаете, что в данном случае никакие письменные протекции не нужны.

— Однако! — восхитился Василий Васильевич. — Не удивлюсь, когда с такими связями вы доберётесь до Янтарной комнаты.

По загадочной улыбке на губах Левина Шаганов понял, что в своей шутке он недалёк от истины, и, ободрённый таким образом, продолжил работу.

Когда завершивший разгадывание кроссворда Арон Лейбович стал ежеминутно заглядывать в архив, демонстративно поглядывая на наручные часы, Василий Васильевич наткнулся на то, что так долго искал. Пожелтевший, с рыжими краями документ назывался одним военным словом — «рапорт». В его левом углу было размашисто, но разборчиво начертано: «Принято к сведению. Всем службам — для учёта! Любые ревизии до особого распоряжения отменить! С приложением к сему рапорту ознакомить лишь указанных мною лиц. М. Б. Барклай-де-Толли». Завершалась резолюция широкой витиеватой росписью.

В правом верхнем углу рапорта убористым, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Военному министру Его высокопревосходительству М. Б. Барклаю-де-Толли, лично и строго конфиденциально». И ниже тем же почерком:

«Милостивый государь, глубокоуважаемый Михаил Богданович! Сим посланием свидетельствую Вам своё уважение и имею честь докладывать об успешном проведении работ по возведению в городе Бобруйске крепости первого класса по проекту генерал-инженера К. И. Оппермана, одобренному величайшим соизволением государя императора Александра Первого.

Сии работы ведутся исправно в соответствии с установленными сроками. Уже завершено возведение фортов с обзором на северное, западное и южное направления. В конечной стадии — строительство восьми бастионов.

Материалы из Карелии, Урала и Украины доставляются исправно согласно потребностям. Давеча припозднился камень с Кавказа, причину сего доложу Вам отдельным рапортом после подробного разбора.

Рабочая сила из солдат, каторжных и крепостных имеется в достаточном количестве, но, если своим высоким соизволением добавите ещё тысячу-другую, — без дела не останутся, и сроки окончания работ намного сократим.

Смею заверить, что возведение цитадели завершится вовремя! Каких-либо задержек не предвидится. И даже по завершении первой очереди сия твердыня станет неприступным рубежом для любого неприятеля, а Бонапарт, ежели войны с ним всё же не миновать, крепостью сей будет крайне недоволен.

Посему, ссылаясь на Ваше повеление об ускорении строительства, буду настаивать пред особым управлением при генерал-инспекторе инженерных войск Министерства военных сухопутных сил не досаждать мне утомительными и бесполезными ревизиями до завершения работ.

Весьма важное примечание.

Согласно Вашему срочному запросу, прилагаю к сему донесению подробную схему подземных коммуникаций цитадели, интегрированных с подземными галереями, созданными ранее монахами-иезуитами. Полагаю, что доступ к данным чертежам может быть предоставлен крайне ограниченному кругу лиц из Вашего близкого окружения и первых чинов Генерального штаба.

Начальник строительства генерал-майор Е. П. Фёлькерзам.

Отправлено 25 июня 1811 года с флигель-адъютантом бароном В. И. Левенштерном».

То, что увидел Шаганов, развернув сложенный вчетверо чертёж, поразило даже его творческое воображение. Начертанные чёрными чернилами на плотной бумаге километры подземных магистралей как щупальца осьминога простирались по обе стороны Березины и испещряли извилистыми линиями обширное пространство под городом.

Где-то среди этого замысловатого переплетения подземных дорог находилось что-то очень важное, способное влиять на судьбы людей, то, что необходимо найти во что бы то ни стало.

Вечером этого же дня, вернувшись из музея, Василий Васильевич застал профессора Пантелеева на кухне их временного пристанища. Отхлёбывая горячий чай вприкуску с сахаром из громадной фарфоровой кружки, Эраст Ефимович увлечённо читал «Духовные упражнения».

Старик поприветствовал писателя радушным блеском глаз и снова углубился в чтение. Заметив, что Шаганов замер на месте и уходить не собирается, позволил себе кратковременный выплеск эмоций:

— Ну Игнатий Лойола! Ну молодец! Это же надо так преподнести — с виду самые простые истины! — направил восклицание в сторону Шаганова. Тот безмолвствовал. — Вы только послушайте, что написал этот великий авантюрист! «Человек сотворён для того, чтобы хвалить Господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и чрез это спасти свою душу. Всё же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворён». Каково?! А?!

Василий Васильевич не усмотрел в услышанном ничего, что могло бы восхитить или хотя бы удивить. Он поразился другому и задал резонный в этой ситуации вопрос:

— Вы читаете на латыни?!

— И не только на латыни, — не моргнув глазом ответил профессор. — Я свободно читаю на английском, французском, немецком, фарерском и ток-писине. Но я люблю читать то, что написано ad narrandum, non ad probandum[28]. Вас это удивляет?

— Меня это возмущает! — взорвался Шаганов. — Возмущает ваш бессовестный обман, Эраст Ефимович! Учёному с мировым именем это не к лицу!

— Эх, знали бы вы, как Петя Капица обманывал меня в покере. Но это не тот случай. Мне очень жаль, что вы усмотрели ложь в моей скромности.

Шаганов опешил от такой дерзости, а профессор как ни в чём не бывало продолжил:

— То, что я скромно умолчал о моём лингвистическом даре, это всего лишь проявление врождённого инстинкта самосохранения. Или вы желаете, чтобы учёного планетарной значимости использовали в качестве банального толмача?! Стыдитесь, Шаганов!

Профессор из глухой обороны стремительно развивал контратаку.

— Как вы успели заметить, — хоть что-то же вы должны замечать! — с этой ролью блестяще справляется мой ученик и верный помощник Герасим Аскольдович Норд. Или у вас к нему тоже имеются претензии?

К Норду у Шаганова претензий не было.

— Стыдитесь! Стыдитесь, мой дорогой друг! — отважно усиливал натиск профессор. — На всякий случай упрежу ваши нелепые в данной ситуации домыслы относительно моей роли в составе нашей совсем не дружной команды. Мой парадный выход состоится под звуки серебряных фанфар, когда Герасим переведёт ту древнюю тетрадь. Подготовьтесь морально, чтобы не лопнуть от зависти.

Василий Васильевич снова начинал закипать, но внутренний голос приказал ему остыть и отбросить бесперспективные попытки сражаться с профессором. Тем более вредный старик совсем не раздражал, но уничижительные реплики, которые тот бросал в его адрес, наносили обиду. Шаганов чувствовал себя первоклассником на школьной переменке, над которым незаслуженно и изощрённо издевается остроумный старшеклассник. А Эраст Ефимович, узрев гримасу обиды на лице оппонента, снизил интенсивность атаки:

— Поверьте, мой дорогой друг, всё, что сейчас происходит вокруг нас и с нашим непосредственным участием, далеко от случайности. И, самое удивительное, — события складываются так, что, как ни крути, права выбора у нас нет.

— Почему же нет? — робко возразил Шаганов. — Я вот возьму прямо сейчас соберу свои манатки и укачу домой.

— Дело от этого ничего не потеряет. Но неужели вы покинете родного брата в то время, когда он остро нуждается в вашей помощи?

— Нет, я этого не сделаю ни при каких обстоятельствах, — мгновенно сдался Василий Васильевич. — Надеюсь быть ему хоть чем-то полезным. Но вас-то здесь ничего не держит.

— Ещё как держит, мой дорогой друг! — сценическим баритоном воскликнул Пантелеев. — Неужели вы думаете, что уважающий себя учёный, пусть даже обласканный многолетней славой, трусливо сбежит от источника, безвозмездно дарующего открытие всей его жизни. Именно открытие! Я уже не говорю о врождённом чувстве долга. И знаете, Шаганов, вчера в ресторане я мог не исполнять предписанную мне вашим мудрым братом роль столичного пьяницы и дебошира, ведь эта мысль постоянно вертелась у меня в голове. Но что-то удерживало от желания встать из-за столика и уйти.

— Наверное, те провинциальные красотули, — не преминул съязвить Шаганов.

— Глупая и неуместная в данный момент шутка, — отрезал Эраст Ефимович. — Нечто большее, чем банальная человеческая похоть, пригвоздило меня к стулу, и нечто гораздо большее заставило разбить то невероятно дорогое зеркало. Уже тогда ко мне пришло понимание, что в данном случае я лишён права выбора.

Только Шаганов приоткрыл рот, чтобы произнести следующее резонное возражение, как профессор привычно опередил:

— Вы хотите напомнить о самом случайном в нашей компании человеке — Герасиме Аскольдовиче? В данной ситуации он не волен что-либо предпринимать самостоятельно. Во-первых, сей лаборант привык беспрекословно подчиняться мне — так установлено в моей научной группе, а во-вторых, им движет что-то личное. Нет, это не юношеская амбициозность. Предполагаю, сводящая с ума любовь, в плену которой он находится уже довольно продолжительное время и ради которой ищет возможность для подвига. И вот этот подвиг сам пришёл ему в руки. Разве он отступится?! Никогда! Как видите, мой дорогой друг, Бобруйск каким-то чудесным образом неслучайным стечением обстоятельств лишил нас всех права выбора и подчинил своей воле. Остаётся только смириться перед этими обстоятельствами и безропотно делать своё дело, уповая на провидение.

— Вы так просто говорите о своём безволии, — задумчиво произнёс Василий Васильевич.

— Это нормальное состояние человека. Порой именно благодаря безволию мы крайне осторожно опускаемся на дно пропасти и наблюдаем, как кто-то из упорно покорявших вершину над вашей головой с гортанным криком срывается вниз и бесполезной, бездыханной массой шлёпается где-то поодаль.

Профессор, наконец, притронулся губами к кружке и сделал глубокий глоток давно остывшего чая.

— Одно меня беспокоит в этой истории. И с вами, мой дорогой друг, несмотря на ваши юношеские и достаточно обидные дерзости, я поделюсь своими сомнениями. Кстати, сегодня, когда вы неизвестно где пропадали…

— Да я… — попытался оправдаться Шаганов, но был сразу прерван.

— Впрочем, это не важно. Итак, пока вы невесть где пропадали, — Эраст Ефимович сделал паузу и снова пронзил взглядом «своего дорогого друга» (тот смиренно молчал и делал вид, что весь превратился в слух), — я провёл беседу с вашим братом, что было просто необходимо! И сказал ему, что не стоит переводить эти весьма странные письмена, ибо как только изложенное в древней тетради станет читаться на русском, круг посвящённых в её содержание значительно расширится. И риски его неконтролируемого распространения увеличатся в разы.

Я полагаю, что изучение латинского текста — прерогатива узкого круга специалистов, в данном случае только моя. Тем более этот труд не закончен, он всего лишь является перепиской оригинала, место нахождения которого нам неизвестно. Но профессиональный анализ текста может подарить возможность установить, где хранится подлинник, если он ещё существует.

Ваш брат, с виду человек разумный, почему-то не внял моим доводам. Может, я был недостаточно убедителен? Если это так, то тому виной проклятая мигрень…

— …вызванная тяжёлым похмельем, — успел вставить Василий Васильевич, но профессор сделал вид, что не услышал этой колкости.

— Алексей Васильевич пробовал заверить меня, что гриф секретности, который будет присвоен этому раритету как уникальному вещественному доказательству, пока ещё непонятно что доказывающему, максимально ограничит допуск к нему. Я же настаиваю на том, чтобы допуск к нему был предоставлен только мне, мне, мне. И никому, кроме меня. Это как раз тот случай, когда abducet praedam, qui accurrit prior[29]!

— Профессор, вы можете изъясняться более понятно? — устало произнёс Василий Васильевич. Усилия, самоотверженно затраченные в архиве музея, давали о себе знать. В голове ещё не улеглась полученная из первоисточника важная, как он считал, информация. Он с нетерпением ожидал возвращения со службы брата, чтобы снять со своих плеч непривычный для него груз ответственности, который тяготил и вызывал внутренний дискомфорт. А тут ещё эта незапланированная беседа с Пантелеевым. Зачем он её затеял? Бог с ней, с этой латынью!

А профессор в этом боевом состоянии чувствовал себя вполне комфортно. Он даже отставил в сторону ещё не опорожнённую кружку с чаем и хрустальную вазочку с кусочками рафинада.

— Ах да! Простите, что забываюсь и по привычке изъясняюсь на латыни, как в среде равных мне, в общении с индивидуумом, ограниченным творческими фантазиями, — в его тоне снова возникла так раздражающая Шаганова колючая снисходительность. — Я только что на латинском языке сказал: «Унесёт добычу тот, кто прибежит первым». Надеюсь, это вам разъяснять не понадобится? Но кое-что всё же поясню с учётом того, что я по наивности назначил вас в некотором роде летописцем.

Назначили без моего ведома и моего согласия, даже не посоветовавшись, — крохотная ледышка раздражения всё же выскользнула наружу.

— Вы только посмотрите на него! — Эраст Ефимович пришпорил своего «скакуна». — Волей случая ему посчастливилось оказаться в центре эпохальных событий, а он ещё позволяет себе публичную демонстрацию целомудрия. Знаю я эту писательскую девственность. Вам только заплати — и вы готовы кровавого завоевателя Чингисхана назвать освободителем Руси, благодетелем и просветителем дремучей Европы.

— При чём здесь Чингисхан? — недоумевал Василий Васильевич. Он уже немного изучил приёмы «шоковой терапии», филигранно применяемые профессором в спорах. Но каждый раз всё равно это было неожиданностью.

— А при том, что это вы, писатели, незаслуженно подарили ему, как и Наполеону Бонапарту, бессмертие, при этом возвеличив в глазах мирового читательского сообщества.

— Бред какой-то, — пробурчал про себя Шаганов и уже более высоким тембром выпалил: — Не забывайте, что мы также обессмертили и возвеличили и Александра Невского, и Дмитрия Донского, и Владимира Мономаха, и Михаила Кутузова!

— Вот они-то как раз в вашем содействии и не нуждаются! Но не будем об этом, а то затащите меня в непролазные дебри истории, замечу — самой неточной из наук.

Это был не белый флаг, а очередная снисходительность. Шаганов обречённо вздохнул и, наконец, позволил себе присесть напротив Пантелеева. С этого места ему открывался вид из окна на просторный двор с детской площадкой и кирпичной трансформаторной будкой по центру. По подоконнику, как часовой, важно выхаживал кругло-грудый хохлатый воробей.

— Мне очень жаль, что ваш брат не услышал крик моей души. Но я всё же надеюсь, что он одумается и голос разума вернёт его на правильный путь. А пока вердикт подполковника был банально прост. Его задача, как сказал мне глубокоуважаемый Алексей Васильевич, расследовать преступление и не допустить его рецидива, поэтому он сам будет решать, что делать с этой тетрадью. Ой, боюсь, наломает он дров…

Как только прозвучала последняя фраза, в запале произнесённая Пантелеевым, на кухне зависла гробовая тишина. Профессор и писатель, не сговариваясь, молча уставились в окно. На детской площадке молодая стройная мама выгуливала годовалого малыша. Упитанный мальчишка, одетый в голубой матросский костюмчик и белые гольфы, совершал обход песочницы и во время этого захватывающего путешествия то и дело неуклюже заваливался на бочок. Каждый раз его падение сопровождалось дружным смехом мамы и ребёнка.

Шаганов почувствовал, что его губы сами собой растягиваются в добрую улыбку. Такое же умиление он заметил на лице профессора.

— Похоже на то, что падение их совсем не расстраивает, — не отрываясь от картины за окном, произнёс Василий Васильевич.

— Причина совместной радости очевидна, мой дорогой друг, — ответил Эраст Ефимович. — После каждого падения малыш встаёт и продолжает свой неимоверно опасный путь. В этом кроется глубокая философия человеческой жизни: упал — поднимись, а уж коль поднялся — продолжай карабкаться к своей цели, даже если уже не остаётся сил.

Почувствовав нахлынувшее на профессора лирическое настроение, Шаганов рискнул задать волнующий его с самого утра вопрос:

— Скажите, профессор, та самая владелица «Духовных упражнений», правнучка декабриста, о которой упоминал в утреннем разговоре мой брат, — это и есть ваша Рита?

Пантелеев оторвался от наблюдения за весёлой парочкой за окном и перевёл взгляд на Шаганова. В его глазах читалась глубокая, выстраданная годами скорбь о потерянной любви. И Василий Васильевич сразу пожалел о своём неуёмном любопытстве, граничащем с бестактностью.

— Да, это она, моя Рита, — ответил Эраст Ефимович и тут же продолжил: — Вас, наверное, удивило, что на виду у Алексея Васильевича и Герасима Норда я довольно холодно отреагировал на неожиданную, но неслучайную весть о ней, поступившую через эту иезуитскую книгу?

Профессор традиционно не стал ждать ответа:

— На самом деле в этот момент я плакал, даже не плакал, а сотрясался в рыданиях. Вы скажете, что ничего подобного не заметили, и будете правы. Я действительно был внешне спокоен, ведь моя долгая жизнь научила меня рыдать не глазами, а душой. Правда, это не всегда получается…

Они снова какое-то время молчали. Песочница за окном опустела, воробей на подоконнике самоотверженно сражался с крупной бабочкой-капустницей, норовившей приземлиться на его хохлатую голову.

Василий Васильевич уже собирался покинуть поле недавнего диспута, но задержался взглядом на профессоре. Его слегка смутило то, что вопреки привычке Эраста Ефимовича говорить о наболевшем, двигаясь взад-вперёд и заложив руки за спину, на этот раз он даже не поднялся со своего места. Бросив внимательный взгляд на затемнённое пространство под столом, Шаганов увидел длинные худые жилистые ноги, лишённые какого-либо одеяния, кроме широких жёлтых трусов и чёрных гольфов до колена. Он с трудом сдержал смех и даже постарался подавить мимолётную улыбку, чтобы не обидеть старика. А тот всё же уловил смешинку в глазах товарища и без какого-либо стеснения прокомментировал своё бесштанное состояние:

— Пришлось застирать на брюках досадное пятно от селёдки под шубой — единственную рану, полученную во вчерашней ресторанной баталии.

Громкий заливистый смех друзей потряс крохотную кухню. Воробей, избавившийся, наконец, от надоедливой капустницы и бесцельно долбивший клювом жесть подоконника, удивлённо зыркнул на людей через стекло чёрными бусинками глаз и мгновенно вспорхнул в небеса.

Бобруйск, 28 июня 1748 года

В продолжение наказания Игната и Левона направили на недельный срок в храм прислуживать во время святой мессы и прибирать после неё: протирать святые образа, расставлять в канделябрах новые свечи, мести и мыть каменный пол, собирать огарки, заносить их в варильню и делать другую черновую работу.

Поздно вечером, когда все священники и прихожане покидали храм, неучам было дозволено задержаться с отходом ко сну для работы. И это воспринималось ими как великое благо.

— Смотри, Игнася, красота какая, — как-то произнёс Левон, охватив своды храма восхищённым, неожиданно просветлевшим после нелёгкого дня взглядом, и развёл руками, будто стараясь обнять всё величественное окружение.

— Что же здесь красивого, тьма кругом да песок на полу под ногами хрустит, — ответил Игнат и сразу предложил: — Надо бы прилежно вымыть, а то попадёт нам от Антония поутру.

— Да погоди ты! — встрепенулся Левон. — Вымыть, вымыть… Успеем мы до утра! Нет у тебя, Игнашка, никакого воображения, не выйдет из тебя творческого человека, будешь вечным истуканом у иезуитов! Но я тебе подсоблю, как друг помогу другу.

Левон скоро, словно и не было позади трудного дня, прошёл вдоль стен храма и зажёг все до одной только что поставленные в канделябры свечи. Громадный зал засиял множеством огней — настал черёд восхищаться Игнату. Он крутил головой во все стороны, стараясь объять взглядом каждый освещённый свечным огнём кусочек пространства под сводами храма. Во время литургии Игнат ничего этого не замечал, так как смотрел только в рот отцу Антонию и добросовестно повторял слова молитвы.

— Каждый раз, когда стою здесь на святой мессе, чудится мне, что глядят они на меня жалостливо, будто хотят сказать все вместе, хором: «Не туда ты, брат Левон, забрёл, на погибель свою ты сюда притащился…» Даже голоса их слышу — не ушами, а душой своей мающейся.

— Кто смотрит? Кто говорит? — спросил Игнат.

— Вот же дуралей, — без злобы произнёс Левон, — святые апостолы смотрят, да святой Иосиф, да Тадеуш с Франциском, а с ними святой Игнатий. А судья Дерналович — вишь, его портрет напротив амвона повис, — так тот ещё и насмехается. И прошу я Спасителя нашего Иисуса Христа, чтобы скорее избавил меня от мук этих. А он единственный из всех здесь молчит, а может, и говорит что, но не слышу я его.

Левон сел на пол посреди зала, вытянул худые длинные ноги и, задрав голову, устремил взор к высоким, утопающим в прозрачной сиреневой мгле сводам храма.

— Не верю я, что эти святые обрели вечность. В Христа верю, а в них — нисколечко. Брешут нам, брешут!

Он взъерошил себе голову и неожиданно спросил:

— А ты, Игнася, желал бы жить вечно? Нет, не так, как эти святые. А ходить по земле вечно, непрестанно солнышку радоваться и ветру степному, любить без конца, добрые дела творить сколь душе угодно? Желал бы? А?

Левон в ожидании ответа вопросительно уткнулся в лицо Игната, а тот замер в замешательстве, потом откашлялся в кулак и неуверенно ответил:

— Жить вечно? Наскучит, небось…

— Жить наскучит? — Левон рассмеялся, да так громко, что своды звучным эхом размножили его смех.

— Ну и дурак же ты, Игнашка! Житие земное — всегда желанное. Хоть оно и не шибко сладостное, не может наскучить!

Левон живо подскочил со своего места и, простирая руки вверх, снова заливисто рассмеялся.

Игнат с трудом понимал, чего от него добивается друг, но переспрашивать не рискнул. Вместо этого, ступив ногой на чугунный люк квадратной формы с литыми узорами по краям и массивной ручкой в виде выгнувшей спину рыбины, спросил о другом:

— А это что за крышка? В подпол ход, что ли?

— Так это, Игнася, тот самый вход в подземелье, о котором я тебе давеча рассказывал. Но из храма только отец Антоний туда доступ имеет. Даже жирный Серафим с его позволения со своей книгой бухгалтерской лазит под землю через подвальную кочегарню.

— Ты, когда под речкой меня колотил, обещал поведать, что за тайна там хранится, к которой доступ имеешь.

— Тихо ты, межеумок! — Левон больно ущипнул его за бок. — Здесь даже стены слышат.

Игнат застонал от нежданной боли, а Левон хлопнул товарища по плечу и примирительно промолвил:

— Не дуйся, рохля, поведаю тебе тайну, но ровно столько, сколько твоя дурья башка вместит.

Они загасили огонь в канделябрах, сменили огарки на новые свечи и вышли на крыльцо. Над ними простиралось ночное звёздное небо. Игнат навесил на дубовую дверь большой тяжеленный замок и два раза звучно клацнул в скважине ключом. Повернувшись к двери спиной, друзья с низким поклоном перекрестились и одновременно сошли с крыльца.

— Ох и попадёт нам завтра за свечи. До конца жизни не расплатимся! — Игнат произнёс это, глядя на расположенные в нишах башен деревянные скульптуры четырёх святых — Игнатия, Станислава Костки, обоих Францисков — Боргиша и Ксаверия. Он словно пересчитывал их: все ли на месте?

— Не трясись, убогий, — весело отозвался Левон. — В варильне нынче рябой Мирон обитает, а он мне должок за хуторской сыр ещё с прошлого года не отдал. Так что свечей у нас за прощённый долг будет столько, сколько пожелаем.

Левон затащил его в укромное место за конюшней, где в кучах сушился конский навоз, резко толкнул в грудь сильными руками, да так, что Игнат больно ушибся спиной о твёрдую как камень бревенчатую стену.

— Я вот что хотел у тебя спросить. Чего рожу скривил? Не дрейфь, бить не буду.

Чувствовалось, что Левон желает поведать что-то особенно важное, но почему-то не решается. Глаза его воровски бегали, а руки теребили магерку[31].

— Что же это я хотел, Игнаська, у тебя спросить? Вот головушка моя садовая…

Наконец, он остановил свой взгляд на лице Игната, и руки перестали комкать головной убор.

— Ах, вот что… — притворно вспомнил Левон. — Ты Прасковью свою шибко любишь?

— Ну люблю, — этот нежданный вопрос смутил Игната, и он сразу ощутил, как жарким огнём загорелись уши. Стараясь унять нахлынувшее волнение, спросил у Левона: — Чего это ты вдруг?

— Ну люблю, — пискляво передразнил его тот, — уж больно некрасивая она у тебя: лопоухая да конопатая…

Игнат неожиданно для самого себя справился с волнением и без промедления ответил:

— Батя говорит, что красавица принадлежит всем, а та, что скромна лицом, только твоя.

Он дерзко, уже не боясь тумаков, вонзился взглядом в глаза друга и сказал самое важное, то, что давно уже для себя решил:

— Для меня главное, чтобы верна мне была…

И сразу перед взором Игната волшебно возникла его Прасковьюшка — круглолицая, румяная, с золотой россыпью на бархатных щёчках и очами цвета вешней воды.

— Ну и дурак!

Светлое видение растворилось в сумерках, рядом снова возник Левон.

— А я себе красавицу найду. Да такую, чтобы вся округа завидовала! Да чтоб мне взор и душу пестовала. А ежели куда на сторону зыркнет, так я ей, чтобы место своё знала, так рёбра пересчитаю — вмиг дурь из башки вылетит!

Левон пошарил вокруг осторожным взглядом и, понизив голос до сиплого шёпота, процедил сквозь широкую щербину в зубах:

— Да не об этом я хотел с тобой, друже, посудачить. Про баб — это я так, для затравки… Ну их всех…

Он вновь пронзил взглядом сумерки:

— Обещание своё возжелал я исполнить. Чую, времечко настало… Следит за мной кое-кто, ещё кто-то, кроме тебя, дурака… Ох как следит…

— Кто следит?

— Этого не надобно тебе знать.

Левон неожиданно цепко схватил Игната обеими руками за грудки и, дыша в лицо ядрёным чесночным духом, зашипел:

— Побожись, Игнася, что никто от тебя об этом не узнает, даже под жестокой пыткой! Даже ежели калёным железом! Божись! Осенись крестом, чтобы я поверил! Крестись ещё два раза! Нет, ещё пять! Да не зыркай на меня! Крестись, дуралей, и землю целуй! Чего вылупился?! Целуй, кому говорю!

Игнат исправно крестился, как приказал Левон, и даже целовал землю, выбрав место, где погуще трава.

— Чего бы тебе ещё такого выдумать, чтобы поверить? Поклянись святым Игнатием!

— Клянусь вечным и милосердным покровителем нашим святым Игнатием! — старательно произнёс Игнат, на всякий случай ещё перекрестился, потом упал на четвереньки и уже заученным движением стал страстно целовать траву.

— Ладно, будет тебе, — довольно произнёс Левон, — а то все одуванчики засопливишь, — и для острастки сунул ему под нос сухонький, с виду совсем неопасный кулачок: — Смотри мне, крестьянский сын! Ежели проболтаешься — не жить боле на сём свете ни тебе, ни мне.

Игнат не смел промолвить даже слова, опасаясь, что товарищ его вдруг передумает и он так и не узнает, что за страшную тайну тот скрывает.

А Левон и сам волновался не менее товарища. В волнении этом говорил жарко, путанно и не всегда понятно.

— Значится, так, помнишь, как весной наведывался к нам этот, как его, ректор из Вильни? Как же его кличут? Ах да, Мартин Почобут[32]! Важный такой дядька, статный…

Игнат очень хорошо помнил тот визит. К нему готовились несколько месяцев: приводили в порядок территорию, помещения школы, монастыря и костёла. В театре ставили спектакль об изгнании Адама и Евы из рая. В школе воспитанники денно и нощно повторяли «Правила скромности» и «Духовные упражнения»[33].

Игнат молча кивнул, и Левон продолжил:

— Помнишь, как отбирали воспитанников прислуживать за обедней?

И это Игнат хорошо помнил. Его настоятель не отобрал, сказав, что «уж больно у него рожа холопская, да к тому же неприлично конопатая».

И снова кивнул.

— Язык, что ли, проглотил? — недовольно бросил Левон. — Хоть бы хрюкнул в ответ. Так вот, подавал я на той обедне воду для омовения перстов и вино в кубки наливал. Перед тем три дня под началом придурка этого лупоглазого, — Игнат сообразил, что речь идёт о старшем монахе Серафиме, — на воде через оплеухи сей премудрости учился. Вина они пили шибко много и с водой его не мешали, в особенности Антоний. Так что тягал я из подвала кувшин за кувшином. Сам тоже на кухне малёхо отхлёбывал, когда Серафим не видел. А так как пойло то кислющее надо было им раз за разом в кубки плескать, то был я среди них почти неотлучно.

И вот когда четвёртый кувшин опустел, завёл Почобут разговор, по моему разумению, весьма странный. В зале темно уж было, свечи на столе шибко чадили, да им уж всё равно было. А я за спинами их в самой темени стоял, так что обо мне быстро позабыли.

Вот и говорит Почобут Антонию:

— Прочёл я ту книгу, что давеча передал ты мне, и крайне озабочен. Не ведаю, кем сей труд сотворён. Ежели он из присягнувших нашему ордену, то желал бы я с ним встретиться тайно.

— Наш он, звался Вольвромеем Янушкевичем, — перебил его Антоний, — учёный, из схоластиков, давеча принял четвёртый обет и метил в профессы[34]. Грех есть за ним — любил чахоточную простолюдинку, что вечно харкала кровью, даже на исповеди. Пережил её на десяток лет и вконец обезумел к своей кончине. Был отпущен ему грех прелюбодеяния. И, пока сей муж ещё был в уме, высоким решением допустили его к преподаванию естественных наук. Однако Господь нежданно-негаданно призвал сего безумца. Книгу нашли при нём в тот час, когда Вольвромей ещё дышал. Странные слова он произнёс, когда узрел её в моих руках. И не поверил я услышанному, так как счёл это блаженным бредом уходящего в райские кущи.

— Что же странного ты услыхал из уст его?

Антоний молчал.

— Говори же! — приказал Почобут, и тот повиновался.

— Уже испуская дух, произнёс он неожиданное: «Предать огню!» Так что Серафим доставил вам сей труд вопреки воле его усопшего создателя.

— Сам Серафим читал его?

— Я ему сие строжайше запретил. К тому же в латыни он не силён. Да и книга, как вы помните, прибыла к вам в ректорат упакованной в восковую бумагу, опечатанной сургучом и с моей личной печатью.

— Так и было, — подтвердил ректор, — но всё же спроси у него строго, как ты умеешь. Если нарушил твой запрет, знаешь, что делать…

Передавая во всех подробностях этот разговор, Левон тяжко дышал и непрерывно бегал глазами по сторонам, словно чувствовал какую-то бродившую рядом опасность:

— Как только Почобут произнёс это, так сразу и обернулся. Мне же стало шибко жутко, дышать перестал и в стену вжался так, аж хребет к кишкам прилип. Слава Богу, не увидал он меня — дюже пьян был — и продолжил беседу:

— Вот что я тебе скажу, брат Антоний. Труд сей содержит много ереси всякой, что повергает при чтении в уныние и подвигает к возмущению. Но если вчитаться в него глубоко и разумом попытаться познать, то открывает он ту истину, что никому из живущих доселе не открывалась. Никогда мы уже не узнаем, сам ли Вольвромей до этого дошёл или водила его пером воля Господа. Ясно одно: сие есть открытие, низвергающее все существовавшие когда-либо каноны в вере и науке. Нет, он не оскорбил Святое Писание! Но наполнил его новым смыслом, разумно и понятно обосновав научно. Он родил новый закон физического бытия, отрицающий смерть как бренный конец чада Божьего, Всевышним названного человеком. Ты только послушай, что написал, крамольник: «Если воскрешение Бога нашего Иисуса Христа не истолковывать как чудо, ниспосланное свыше Создателем, а принять как явление под стать законам физического бытия, ещё нам не ведомым, но определённо существующим вне нашего понимания, то приведёт сие к великому открытию, о котором паства Божья даже помышлять не смеет. Ведь говорит нам Писание: «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле. Праведность бессмертна»[35]. Нам твердят, что не может быть бессмертия физического! Об этом ведает каждый, потому как не видит пути к нему! Так вот же он, этот путь! Он открыт мною! Благодарю тебя, Господи, за прозрение, дарованное мне, твоему ничтожному и покорному рабу!» Прочёл я это и углубился в труд сей, и потерял покой надолго, а возможно, навсегда. И в молитвах моих прошу Спасителя о прощении, потому как сотворил я великий грех, но о совершённом не жалею. Так как не по твоей воле, Антоний, а по воле Господа нашего послано мне сие испытание. И душа моя, закалившись в бдениях разума моего, во что бы то ни стало выдюжит сие искушение адских сил. Да, да, брат мой, усмотрев тень удивления на твоём челе, повторюсь более твёрдо, дабы не было у тебя сомнений, — адских сил!

Помню, что Антоний тогда вскочил со своего кресла, будто пчелой ужаленный, — Левон снова с опаской осмотрелся по сторонам, — но ректор зыркнул на него люто, аж у меня мороз по коже побежал, и настоятель наш телом обмяк и безвольно на место своё за столом опустился. Я уж хотел было покинуть их, дабы не слышать ничего боле, но ноги будто к полу приросли, и не смог я и шагу сделать. А сердце моё, Игнася, стучало так громко, что, думал, услышат они, и конец мне придёт. А Почобут из кубка своего смачно отхлебнул и уже не так яро продолжил свою речь:

— И вроде бы благо есть в труде сём великое, для всех и для каждого. И вроде бы в радости и довольстве надо бы благо сие встречать, мол, ликуйте, рабы Божьи! Открылась вам истина жития человеческого, та, что Господом нашим таилась за семью печатями от чад его, жаждущих жить и мучиться без конца. Не счастье ли это, о котором каждый грезит?! Счастье, конечно же! То счастье, что выбор наш лишает терзаний духа и тела нашего, но подвергает искушению, не заботясь о бренности, пребывать в нескончаемом наслаждении бытием своим без срока, отмеренного каждому по делам, и помыслам его, и вере его во Спасение.

И мне бы радоваться и ликовать как кормящемуся разом со всеми из дланей Божьих, но, слава Господу, не помутился разум мой, и имею я прежнее понимание, что поставлены мы над братьями младшими и паствой нашей, дабы блюли доверенные нам заповеди Божьи и мыслили, как Он нам велит, и жили столько, сколько Всевышним отмерено, не желая иного, и молились во спасение души своей грешной. И чтобы выбор пути земного каждым был связан с терзаниями и муками. И это то право, что даровано нам Отцом, и Сыном, и Святым Духом.

И посему, не умаляя важности, а возможно, и величия труда сего, откроюсь я тебе, брат мой, что изложенное в нём повергает меня в животный, леденящий душу ужас. Ибо молюсь я денно и нощно пред Спасителем нашим, радея за благополучие паствы нашей, и верую в то, что Господь слышит меня и благословляет на дела благие. Но глух станет Он к мольбам нашим, как только потянутся руки страждущих к сей книге. И рук этих будет не счесть! И станут они жестокими друг к другу, борясь за владение трудом сим манящим. И прольются реки крови человеческой в этой борьбе. И повергнется белый свет в безумие всеобщее. И в безумии этом без конца низводить будут друг друга сыны и дочери Божьи, стирать с лица земли жилища врагов своих! И иссохнут воды земные! И пламя пожрёт леса! И небо проглотит тьма беспросветная! И наступит на Земле ад кромешный, о котором мы сейчас не можем даже помыслить и который во снах своих самых кошмарных нам не увидеть! Так что, брат мой, за счастьем этим, с виду светлым и радужным, великое зло таится, — Почобут хлопнул ладонью по столу так, что посуда зазвенела. — И дан этот труд в руки наши самим лукавым во искушение. И ждут силы тёмные, когда покоримся мы соблазну этому и, повинуясь воле его, откроем врата ада ему и воинству его несметному.

Антоний слушал ректора, раскрыв рот, о вине позабыв, лишь скатёрку на столе теребил, будто сдёрнуть на пол собирался. А тот уж и не таился, как вначале, говорил зычно, раскатисто. Я даже бояться перестал, что сердце моё услышат, но от стены не отрывался. Видно, глотка у него пересохла, и сделал он глубокий глоток из своего кубка, а потом снова обернулся. Зыркнул зло очами и голову на грудь опустил. Я, как и прежде, стоял у стены во тьме и не шелохался. Затем ректор продолжил:

— Посему, Антоний, уразумел я, что за словами создателя труда сего таилось. И повторяю я слова эти, на смертном одре сказанные: «Предать огню!» Я по чину не генерал и не начальствующий над тобой, приказать тебе никак не могу. Остерегаясь, что весть о сём труде просочится в свет, сделал я краткий доклад Тайному совету[36]. На удивление не придали они сему событию должного значения. Согласились с моими доводами и тут же забыли. А посему у тебя, Антоний, имеется право выбора. Только молю тебя как сотоварища и собрата по вере и общему богоугодному делу: соверши верный выбор. Ибо может случиться страшное и уже непоправимое…

Левон завершил свой рассказ. Утомлённый, присел на траву и прислонился к бревенчатой стене конюшни. Словно чуя его промокшую потом спину, в стойле заржал молодой жеребчик. Игнат, ошарашенный услышанным, безвольно опустился рядом.

— Так что же это за книга такая? — наконец, решился он на вопрос, но на друга даже не смотрел, боясь снова нарваться на вспышку гнева и последующие жёсткие, болючие тумаки.

Но Левон был уже не в состоянии злиться. Он мягко обнял товарища, словно демонстрируя возникшую между ними новую неразрывную связь перед страшной тайной, и спокойно произнёс:

— Не надобно, Игнашка, тебе этого знать. Живи, как будто ничего я тебе не говорил. Я же, коль уже к этой тайне невольно притронулся, доведу дело своё до конца. Антоний ведь не послушался ректора, не спалил книгу, а схоронил в тайник за сокровищницей! Боюсь, что спохватится старик вскоре и всё ж предаст её огню. Потому тороплюсь я и на ворованных чернилах заношу по ночам сей труд в тетрадку. Даже не ведаю, насколько хватит меня, пока не свалюсь без сна.

Он вдруг больно сдавил плечо Игната, второй рукой цепко захватил его рубаху на груди и часто задышал в лицо уже знакомым чесночным духом:

— Об одном прошу тебя как товарища моего верного: не серчай, ежели когда обидел тебя. Я ведь не со зла, а лишь для того, чтобы ты, сопля зелёная, крепче был! Так вот, друже, коль со мной что случится — например, исчезну я, иль скажут, что сбёг я, иль медведь в лесу меня задрал, иль ещё что, — не верь брехне этой. Исчезать я не собираюсь и в лес давно не хожу. Но всё равно не ищи меня. Только тетрадку мою сбереги. В ней истина великая на все времена останется, коль книгу спалят. Тайник, где тетрадь хороню, я тебе покажу! Только смотри мне! — и его маленький кулачок в который раз уткнулся в нос Игната.

Игнат совсем не обиделся. Уже вовсе не боясь грозного товарища, спросил:

— Рябой Мирон говорил, что ректор из Вильни приезжал не просто так, а с ревизией, по поручению Тайного совета. И Антоний показывал ему какой-то «фонд ордена»…

Он не успел договорить. Левон змеёй зашипел ему на ухо:

— Любопытной Варваре на базаре ноздри порвали! А тебе и ухи твои висячие оторвут, и язык длиннющий обрежут, как только прознают, что тайной ты сей владеешь!

Хватка на плече Игната ослабла, и ладошка Левона переместилась ему на затылок. Парень сразу почувствовал, какая она мозолистая и горячая, но от этого на душе вдруг сделалось уютно и спокойно.

— Ладно, — смягчился Левон, — похоже, что вместе мы с тобой, дураха, помирать будем, и век наш ох какой недолгий. Слушай теперь, да не шибко запоминай. Значится, так, после трапезы и разговора того зашли они в потайную комнату в подполье. Я, хоть и опасался шибко, тенью шёл за ними вслед. У входа в потайной лаз Антоний взялся за чугунный диковинный шест — и пол под ним стал опускаться. Повёл он Почобута сначала вниз по винтовой лестнице, а потом под землёй по длинной галерее, и вскоре пришли они к тайнику. Там достал из простенка большой ключ, но перед тем, как отворить дверь, сказал вот что:

— За дверьми сего покоя хранятся все сокровища мира иезуитов. Не разделяю опасения Тайного совета — фонд находится в полной сохранности, всё его содержимое учтено до последней монеты.

И они вошли туда и остались там надолго. Я же решил не ожидать, вернулся в обеденную залу, прибрал со стола, оставил только вяленую оленину и принёс полный кувшин вина. А когда они воротились, стоял истуканом у обеденного стола, позёвывая в кулак, будто бы давно их жду.

— Ты куда, шельмец, подевался? — отец Антоний больно схватил меня за ухо. — Иль заботу свою запамятовал?

Я вывернулся и соврал, что за вином ходил в подвал. Он подозрительно на меня зыркнул и прогнал с глаз долой. А наутро чуток смягчился и за работу дал мне денгу[37].

Вот такие наши дела, Игнаська. Живи с ними теперь, пока живётся.

Левон обнял его, чего никогда ранее не делал, как будто прощался навсегда.

— Ты видел в нашем дворе, у костёла, большого рыжего пса? — затаив дыхание, спросил он. — Это собака того самого учёного, что нашёл бессмертие. Говорят, что на ней он ставил опыты. И отныне сей пёс вечен. Брешут, наверное, ой, брешут.

Он снова огляделся и разжал объятия.

— Иди почивать. А я желаю нынешней ночью ту книгу до конца дописать. Опасаюсь, что сожгут её на днях. Дурак Серафимка и спалит по приказу Антония. А ты не ходи за мной боле, Игнася, держись в стороне от беды.

Михайлов ждал его там, где условились. Он снова был в своём чёрном танковом комбинезоне, через плечо болталась кожаная командирская сумка. Серёга залихватски развернул автомобиль на поляне поперёк жёлтой извилистой тропинки. Уазик недовольно рыкнул и, обдав майора густым чёрным выхлопом, замер перед входом в здание гауптвахты.

Ни слова ни говоря, Михайлов кивнул начальнику, тем самым подтверждая готовность к действиям.

— Веди! — скомандовал Шаганов.

Он даже не взглянул на встретившего их у входа начальника караула. Сейчас его ориентиром была широкая спина в чёрном танковом комбинезоне. Майор двигался уверенно по предварительно изученному маршруту. По дороге он комментировал предстоящие действия, таким образом не оставляя начальника в слепом неведении. И Шаганов был благодарен ему за это.

Первое, что услышал Алексей Васильевич от заместителя, его совсем не удивило:

— Урбонас как сквозь землю провалился…

— Я думаю, ты не далёк от истины, — ответил Шаганов. Он был почти уверен, что старшина гауптвахты играет далеко не последнюю скрипку в деле исчезнувшей карты и последовавших за этим событий.

— Сейчас зайдём с глухой стены и через хозяйственный тамбур спустимся в подвал, — комментировал майор. — Осторожно, здесь крутые ступени… Не торопитесь, сейчас открою люк.

В подвальной полутьме противно заскрежетали ржавые металлические завесы и послышался скрип сухого дерева. В этот момент в руках Михайлова вспыхнул свет карманного фонаря.

— Уверен, что через этот ход Урбонас вывел арестованного Синякова. Следуйте за мной, тут лестница уходит вниз винтом, держитесь правой стены, не споткнитесь, — майор сунул второй фонарь в руку Шаганову, и мрачный, пропахший кисло-горькой сыростью узкий спуск озарился тёплым электрическим светом. — Идём по схеме. Сейчас проследуем в галерею и через сто метров — в широкий тоннель. Он идеально прямой, тянется под рекой к рощице на противоположном берегу. В описании, которое вы мне дали, упоминается, что по этому тоннелю с того берега в 1812 году в крепость скрытно переместилась конница Багратиона, когда его войска преследовал польский корпус армии Наполеона.

Тоннель имеет восемь более узких ответвлений, по четыре с каждой стороны. Нам нужно будет свернуть в четвёртую галерею по левому краю.

Шаганову нравилась спокойная уверенность, с которой Михайлов говорил о подземных коммуникациях, а тот, словно почувствовав это, совершил небольшое отступление:

— Я ведь перед тем, как в контрразведку пойти, военно-инженерное училище окончил и шесть лет в инженерных войсках прослужил в КБВО[38]. Потому с этой схемой быстро разобрался, да и не мудрствовали тогдашние мои коллеги с этим подземным царством: все галереи возводились в параллельном и перпендикулярном порядках. Но именно четвёртая слева от основной магистрали имеет изогнутую форму и через пятьдесят метров от берега вливается в перекрёсток, или крест, как написано в вашей расшифровке. Предполагаю, что именно эта галерея строилась не военными инженерами, а умельцами из Общества Иисуса.

По приказу командующего округом ещё в конце 1970-х входы в тоннели залили бетоном, но местные следопыты кое-где надырявили лазы, а в галерее, что тянется под жилыми районами, горожане повсеместно соорудили домашние чуланчики под хранение овощей и закаток на зиму.

Шаганов хорошо помнил личное дело Михайлова. Перед тем как дать «добро» на его назначение, подполковник изучил его досконально. Родом из Полоцка, из семьи рабочих, есть старшая сестра и младший брат, школу и военное училище окончил с золотыми медалями, служил в инженерном полку в посёлке Сосны, что под Минском, по окончании Высшей школы КГБ продолжил службу в Группе советских войск в Германии, уже в новой ипостаси. «Имеет высокий уровень эрудиции. Отличный аналитик. Постоянно работает над повышением профессиональной подготовки. Отличается высокой исполнительностью и ответственностью за выполнение служебных задач», — значилось в характеристике майора Михайлова от предыдущего начальника.

Майор постепенно ускорял шаг, подполковник с трудом поспевал за ним. Их маршрут пролегал по центральной магистрали — широкой, с высокими округлыми сводами.

Желая немного сбавить ход, подполковник обратился к заму с формальным вопросом:

— Неужели успел всё здесь изучить?

— К сожалению, не всё. Уж больно жёсткие временные рамки вы мне поставили, Алексей Васильевич, — ответил Михайлов. — Но в теории, с учётом имеющихся подсказок, здесь всё просто. Ещё триста метров и свернём в кривую галерею, а там до тайника рукой подать. Если, конечно, в шифровке правда написана.

— Смотри мне, теоретик, не ошибись! — для порядка подчёркнуто строго предупредил Шаганов.

И в этот миг лучи их фонарей одновременно выхватили в метрах ста впереди тёмную фигуру, появившуюся как будто ниоткуда. Расстояние, разделявшее их, не позволяло рассмотреть её в подробностях. На мгновение мелькнув в освещённом пространстве, неизвестный прибавил ходу и стал стремительно удаляться.

— Урбонас! — Как только Шаганов произнёс эту фамилию, фонари, словно по команде, погасли. Михайлов громко выругался и нервно заклацал выключателем на своём фонарике.

— Что ж ты, теоретик, батареи не проверил, — зло бросил подполковник и тут же скомандовал: — Бегом марш!

Михайлов перешёл на бег ещё до того, как прозвучала команда. Тоннель не жаловал чужаков своим гостеприимством. Подземная тьма была настолько плотной и непроницаемой, что каждый шаг совершался с трудом, коварно сбивал дыхание, и движение теряло какую-либо ощутимую стремительность. Шаганову стало казаться, что он находится вне пространства и времени в какой-то тягучей, ватной, охватившей всё тело субстанции. Дышать становилось всё труднее, а ноги теряли мышечную силу. По звуку шагов впереди бегущего Михайлова подполковник ощущал, что всё больше и больше отстаёт от него и постепенно превращается в бесполезный прицеп. Это внезапно появившееся чувство больно резануло по сердцу и, словно чудодейственный стероид, заставило через силу прибавить ход.

— Урбонас! Остановитесь! — крикнул он в темноту и повторил ещё громче: — Остановитесь, Урбонас! Вас преследует подполковник Шаганов. Военная контрразведка!

Несмотря на солидное расстояние, шаги преследуемого были слышны отчётливо. Вот он звучно ступает по твёрдой каменной поверхности, вот легко, еле касаясь, шуршит подошвами по песку, через секунду ступни беглеца окунаются в воду. «Не замочив ступней», — ухмыляется про себя Шаганов и бежит, бежит, бежит, будто в никуда…

Ещё он слышит впереди хриплое размеренное дыхание Михайлова и больше ничего, только вдох и выдох, вдох и выдох… Звуки их шагов пропадают во тьме, как будто какой-то невидимый подземный зверь шаг за шагом поглощает это естественное звучание и глушит его своим ненасытным чревом.

Постепенно воздух становится легче и прозрачнее. Дыхание освобождается, и нет уже в нём того натужного хрипа. Тело каждой клеточкой, разогретой бегом, ощущает полуденную свежесть. Тьма плавно переходит в сумерки, и впереди робко брезжит серебряный дневной свет. Но шагов впереди уже не слыхать, они словно растворились вместе со своим владельцем в потоке свежего речного воздуха.

Свет обоих фонарей вспыхнул внезапно, но был уже совершенно бесполезен. Бесформенный пролом в бетонной стене хорошо виднелся невооружённым взглядом. Через несколько минут они, запыхавшиеся, потные, грязные, оказались на поверхности.

— Ушёл, гад! — первое, что произносит наверху Михайлов под дружный аккомпанемент птичьего хора. — Вон его моторка по реке чешет.

Шаганов ясно слышал далёкий звук лодочного мотора и видел, как вверх по течению быстро удаляется серая юркая точка, которая через несколько мгновений слилась с водной гладью и стала невидимой.

— Дальнейшее преследование бесполезно, — обречённо выдавил из себя Шаганов. — Пока мы раздобудем катер, Урбонас будет уже далеко. Да и выйти на берег он может в любой момент и в любом месте: в Вербках, Щатково, Березино.

Он с сочувствием взглянул на Михайлова и увидел перед собой расстроенного мальчишку с потухшим взглядом и опущенной в бессилии головой.

— Ладно, вытри сопли, — Шаганов постарался поддержать зама, — ещё не всё потеряно. Давай-ка разыщем эту проклятую тайную камору, а там видно будет.

Заветную комнату отыскали не сразу. Злые, матерящиеся, они слепо рыскали впотьмах, раз за разом подсвечивая стены фонарями, заглядывали в ставшую бесполезной схему этого необъятного подземного царства, то и дело натыкаясь на неожиданно возникающие простенки, тупики и ведущие неведомо куда галереи.

— «Сто саженей к югу и к западу сто ты пройдёшь», — раз за разом бормотал себе под нос Михайлов, но слова были слышны отчётливо, как будто отражались от кирпичных сводов и, усиленные в несколько раз, возвращались к поверхности земли, тесно переплетаясь со звуками шагов. Фонари больше не подводили, их лучи ползали по стенам, открывая взорам людей древнюю кирпичную кладку с многовековой плесенью, глубокими щербинами и бурыми пятнами неизвестной природы.

Под ногами постоянно мелькали юркие «стрелки» крысиных тел. К этим временным неудобствам офицеры привыкли быстро и уже не обращали на них никакого внимания. Самой большой и неожиданной преградой на пути к цели стал спёртый, густой, неподвижный, пропитанный сладковато-прогорклым запахом гнили воздух. Час назад во время безуспешной погони на этот тяжёлый дух — чужой для них и родной для глубокого подземелья под березинскими водами — они не обратили внимания, а сейчас, когда поиск тайника превратился в нудную затянувшуюся работу, этот смрад стал нестерпимым. По-хозяйски поселившись в пазухах носа и бесцеремонно гуляя в лёгких, дурной запах пьянил голову, шаг за шагом погружал сознание в состояние небытия. Шаганов уже подумывал свернуть поисковую операцию и продолжить её рано утром, как неожиданно на пересечении двух узких галерей в перекрестии фонарных лучей волшебно возникло тёмно-бурое прямоугольное пятно, утопающее в глубокой арочной нише.

— Глазам своим не верю, — чуть дыша, промолвил Михайлов.

В этот момент будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем, и фонари одновременно погасли. После всего, что они пережили в этом подводно-подземном мраке, очередное исчезновение света совершенно не удивило Шаганова. Под звук тяжёлого вздоха Михайлова он клацнул бензиновой зажигалкой и при свете крохотного огонька через два шага ступил под свод арки. Прямоугольное пятно оказалось небольшой чугунной дверью, покрытой неровным слоем ржавчины, с еле заметным литым узорчатым барельефом по периметру.

— «И впустит Иисус тебя в дверь на кресте галерей», — Шаганов процитировал строку из шифровки. — Крест галерей мы, кающиеся грешники, слава Богу, нашли. Это и есть тот самый перекрёсток. «Вот эта улица, вот этот дом…» Теперь, как гласит древняя подсказка, нам следует ждать второго пришествия Христа. Ты случайно не в курсе, когда оно состоится?

Вместо ответа Михайлов в полутьме пошарил рукой по кирпичной кладке вокруг двери и попросил:

— Алексей Васильевич, подсветите, пожалуйста, здесь.

Шаганов на секунду отпустил лапку у фитиля зажигалки. Огонь мгновенно погас, но через секунду ребристое колёсико с шершавым звуком высекло из кремния яркую искру, и снова среди густой безмолвной тьмы вспыхнул маленький огонёк.

— Вот он, Иисус, — радостно произнёс Михайлов и осторожно притронулся к небольшому, почти незаметному на стене чугунному распятию, расположенному в овальном углублении справа от входа в тайник. От прикосновения ничего не произошло. Тогда майор легко, со знанием дела повернул чугунное распятие Христа вправо, потом влево. В тишине раздался резкий металлический щелчок, дверь подалась вперёд и затем легко отворилась.

Михайлов пропустил шефа в открывшийся узкий ход и без промедления последовал за ним. Они прошли, чуть согнувшись, с десяток метров по извилистому коридору, дважды встретив по пути распахнутые настежь чугунные двери. Свет фонарей выхватил на поверхности пульты кодовых замков. Открыть каждую из них мог только тот, кто знает шифр. Однако недавний гость не побеспокоился о безопасности тайника, и это выглядело весьма странным. Так мог поступить только тот, кто покидал это место наспех и навсегда.

Наконец, они оказались в сухом, хорошо вентилируемом и довольно просторном помещении — во всяком случае, при свете зажигалки создавалось такое впечатление, если не иллюзия. Дурной дух подземелья здесь совсем не ощущался. Находясь в центре зала, Шаганов усердно напрягал зрение, чтобы рассмотреть какие-то подробности вокруг, но света явно не хватало, и взгляду были доступны лишь расплывчатые очертания многочисленных настенных полок. Как только глаза стали привыкать к этой мягкой сухой полутьме, случилась очередная досадная неожиданность: зажигалка зашипела, словно извиняясь, и бессовестно завершила свою работу в качестве светильника.

Не прошло и четверти часа, как начальник караула лейтенант Сева Лисицкий, не скрывая изумления на детском безусом лице, наблюдал появление из «преисподней» главного особиста гарнизона и его заместителя — грязных, с гримасами разочарования на усталых физиономиях, но с блеском в глазах.

Шаганов прямо из караульного помещения через телефонный коммутатор набрал штаб, ему ответил дежурный капитан Лаврентьев.

— Саша, — по-свойски обратился к офицеру подполковник, — у меня в приёмной или где-то поблизости изнывает от безделья некий подполковник Дятлов из Центра…

— Вовсе он не изнывает, Алексей Васильевич, — мгновенно отреагировал Лаврентьев, — а сладко спит на диванчике. Даже обувь не снял, поленился.

— Всё равно! — Шаганов совсем не удивился этому сообщению. — Тащи этого соню к телефону! Взбодрю его немного!

Как только в трубке раздался сонный голос Дятлова, Шаганов постарался начальственным тоном, не терпящим возражения, быстро развеять сладостную дрёму:

— Игорь Степанович, приказываю вам транспортом междугороднего сообщения немедленно убыть за черту города, где посетить ближайшие населённые пункты, находящиеся в березинской береговой полосе в борисовском направлении! — В трубке послышался недовольный вздох. — Ваша задача — найти любую информацию о, вероятно, высадившемся в одном из них с борта речного судна типа «Казанка» с мотором «Нептун-24» сегодня после 18:00 Урбонасе Витасе Вальдемаровиче. Его приметы вам сейчас продиктует мой заместитель майор Михайлов…

— Алексей Васильевич, — раздалось в ответ, — разрешите воспользоваться вашим служебным автомобилем.

— Не разрешаю! — отрезал Шаганов. — Записывайте приметы! — и передал трубку Михайлову.

Отказ в аренде авто не был блажью местного начальника. Служебный уазик по его задумке был частью плана по поимке злодеев, который он намеревался реализовать в ближайшее время.

Шаганов был уверен, что Дятлов о полученной задаче немедленно доложит генералу, поэтому настроился на очередной неприятный разговор. Когда поздно вечером в его квартире раздался телефонный звонок, подполковник был уверен, что на проводе — высокое начальство, однако ошибся.

Звонила Маша. Радостно поздоровавшись, она спросила, что за странный старик живёт в их доме, который час назад читал ей отрывки из «Евгения Онегина» и «съел» все пять минут заказанного междугороднего разговора. Шаганов ещё думал, как ответить, а жена уже рассказывала, что Владик ушиб коленку во время вечерней прогулки по набережной, а у Славика обнаружилась аллергия на персики. В субботу они едут на экскурсию в Воронцовский дворец и на гору Ай-Петри. Море тёплое, солнце жарит нещадно, отдыхающих прибавилось, цены на фрукты астрономические, завтра в их санатории — концерт виолончелистов из Тулы. И завершила тем, что в данную минуту волновало её больше всего:

— У тебя усталый голос… Ты собираешься к нам?

— Собираюсь, — ответил Шаганов, и связь прервалась.

Через минуту телефон зазвонил снова. «Это уж точно генерал», — решил Алексей Васильевич. Ему не терпелось как можно скорее пойти в душ и смыть следы неудачного посещения бобруйского подземелья, после чего за чашкой вечернего чая обсудить планы на завтра с минской командой.

На этот раз он услышал в трубке голос Игоря Шерстнёва из гарнизонной прокуратуры:

— Алексей, я слышал, что ты потерял прапорщика Урбонаса. Так вот, я его уже отпустил под подписку. Весь день с ним провозились. Сам понимаешь… Эта тёмная история с беглым солдатом.

Шаганов не поверил своим ушам и, ещё надеясь на чудо, спросил:

— Он весь день пробыл у вас?

— Да, даже на обед не прервались, — ответил Шерстнёв. — С утра, ещё до смены караула, мы с ним следственный эксперимент на гауптвахте провели, а потом уже подробно пообщались для протокола. Ох, темнит он, но пока никаких зацепок…

Уже завершая разговор, Шерстнёв, видно, почувствовав состояние Шаганова, задал вопрос:

— Что-то не так?

— Теперь всё так, Игорь, — задумчиво ответил Алексей Васильевич. — Спасибо тебе за звонок. Ты позвонил вовремя…

Когда Алексей Васильевич заглянул в гостиную, профессор воодушевлённо играл в шахматы с его братом. Василий, несмотря на яростное сопротивление, постыдно проигрывал очередную партию. У него на глазах Эраст Ефимович грациозно разыгрывал белыми итальянскую партию, а его соперник, разыгрывая берлинскую защиту, старательно фиксировал каждый ход на ученическом листке в клетку.

Увлечённые игрой, приятели обратили внимание на хозяина квартиры лишь тогда, когда в их адрес прозвучал самый волнующий его в данную минуту вопрос:

— Кто-нибудь знает, где сейчас находится Норд?

— Шах и мат! — торжественно объявил профессор, безжалостно добивая поверженного соперника насмешливым взглядом. — Час назад, Алексей Васильевич, вам звонила супруга. Ввиду вашего отсутствия пришлось играть с ней сицилийскую защиту, но, по-моему, я был побеждён.

Василий, будто не услышав озвученные братом вопросы, попеременно смотрел на шахматную доску и в листочек с записями проигранных партий, стараясь понять, как профессору удалось его снова перехитрить.

— Кто последним видел Герасима? — уточнил вопрос Алексей Васильевич, повысив при этом голос. Он заметил, как сразу вытянулся Василий, а Эраст Ефимович даже ухом не повёл. Подполковник в эту минуту позавидовал его спокойствию. Однако профессор отозвался первым:

— Я, как всегда, проснулся в 5:00 и удивился, что его постель уже убрана, а чашка из-под утреннего кофе вымыта.

Звонок дежурному офицеру подтвердил предположение Шаганова: Герасим Норд, согласно временному пропуску, прибыл в штаб в 6:00, но не прошло и часа, как он в спешке убыл.

Только сейчас, под занавес тяжёлого трудового дня, подполковник вспомнил, как вчера Герасим говорил ему, что возьмётся за перевод текста из старинной тетради с самого утра, чтобы к вечеру его завершить.

За всё время подполковник Шаганов ни разу не был в своём кабинете, где определил рабочее место молодому учёному. Летучку проводил в приёмной — и Норда не мог видеть даже мельком. Догадка ледяной волной пробежала по спине, быстро перерастая в состояние уверенности.

Последний телефонный звонок подполковник совершил на служебную квартиру Михайлова. Майор, видимо, уже отдыхал. Когда, наконец, он поднял трубку, Шаганов уверенным тоном коротко произнёс:

— Ты мне нужен. Немедленно…

Оперативное совещание, проводимое подполковником Алексеем Васильевичем Шагановым поздним июньским вечером в его служебной квартире, не вписывалось ни в какие каноны теории штабной деятельности, но непременно когда-нибудь войдёт в учебники по организации оперативной работы как пример разумной инициативы в нестандартной ситуации. Так думал заместитель Шаганова майор Михайлов, удобно расположившись в предложенном хозяином кресле, что стояло у работающего для фона телевизора. С подчёркнутым интересом он внимал каждому произнесённому начальником слову. Заметив отсутствие Норда в квартире Шаганова, майор заподозрил неладное. Сразу припомнилось сегодняшнее утро, когда он по заданию начальника в его служебном кабинете изучал схемы подземных коммуникаций в районе крепости. Как только майор разместился за приставным столиком, ему в глаза бросилась совершенно пустая поверхность письменного стола шефа с древней тетрадью посредине, над переводом которой в данную минуту должен был трудиться Герасим Норд. Тетрадь была раскрыта на последней содержащей текст странице. Отсутствие Норда в кабинете его насторожило, и он решил при встрече сообщить Шаганову. Однако, увлёкшись тайными подземными ходами и древними секретами под рекой, попросту забыл об этом.

Состав совещавшихся мог вызвать удивление у любого здравомыслящего военачальника: два профессиональных контрразведчика, именитый учёный и писатель-прозаик средней руки. А вопросы, которые обсуждались в этом узком кругу, с точки зрения среднего обывателя, трудно поддавались какому-либо разумному объяснению.

— Коллеги… — подполковник Шаганов умышленно начал официально, чтобы настроить всех и каждого на серьёзный лад, но, окинув взглядом присутствующих, смягчился.

Из всей компании только профессор Пантелеев внешне выглядел расслабленным. Облачённый в широкие парусиновые брюки и клетчатую ковбойку, он вальяжно раскинулся на диване, заложив ногу за ногу, и растянул сухие тонкие губы в лёгкой, уже знакомой Алексею Васильевичу улыбке. С виду профессор казался беззаботным, довольным жизнью стариком, но во взгляде его — серьёзном, внимательном, вдумчивом — читалось желание быть полезным этому человеку в погонах, признание его лидером и готовность пойти за ним куда бы то ни было.

— Друзья, — поправил себя Алексей Васильевич, — ещё вчера я безраздельно доверял каждому члену нашего временного коллектива, который был вынужден создать для разгадки того, что сам разгадать не в силах. Поверьте мне на слово, безраздельное доверие никак не сочетается с моими личными установками на любые коммуникации в рамках профессиональной деятельности.

Он снова оглядел всю компанию и с откровенной досадой в голосе произнёс:

— Имея желание поскорее покончить с нашим делом, чтобы убыть в отпуск к семье, я, как последний дилетант, проигнорировал эти не раз проверенные жизнью установки. И, конечно же, ошибся!

Он на мгновение умолк и вдруг произнёс то, чего никто из присутствующих не мог ожидать от железного Шаганова:

— Мне стыдно от этого. Стыдно перед самим собой и перед вами!

Из рук Василия выпала шахматная фигура, которую он, стараясь унять нахлынувшее волнение, вертел пальцами. Чёрная пешка с глухим деревянным звуком ударилась о паркет и закатилась под диван. Никто не бросился её доставать. Алексей Васильевич замолчал, и в комнате воцарилась тишина, в которой было отчётливо слышно, как ходики на стене отсчитывают секунды.

Слова, прозвучавшие после паузы, грянули как гром средь ясного неба:

— Герасим Норд скрылся. Больше чем уверен, заветная книга, которую с завидным усердием защищает некто, в данную минуту находится в его руках.

— Так это его мы преследовали в подземелье? — спросил Михайлов.

— Урбонас в это время был у Шерстнёва в прокуратуре. Несомненно, под речкой мы столкнулись с Нордом, — ответил Алексей Васильевич. — Думаю, что в процессе перевода шифра в «Духовных упражнениях» и текста в старинной тетради он получил нужные сведения о местонахождении книги и её содержании, которое могло сильно заинтересовать. А потом бессовестно, почти что на наших глазах, стащил её и скрылся на заранее арендованной у местных лодочников моторке.

— Aditum nocendi perfido praestat fides![39] — театрально воскликнул Эраст Ефимович. — Подлец. Какой же он подлец! — Он схватился обеими руками за голову.

— Ты убеждён, что это действительно был Норд? — неуверенно поинтересовался Василий.

Алексей взглянул на брата, слегка прищурив глаза. Так они играли в детстве. «Прищурь глаза и сквозь ресницы узреешь правду, что не видна открытыми очами», — научила их бабушка. Когда в деревне вечером пропадал свет, они садились за стол, щурились, глядя в глаза друг другу при свете керосинки, и каждый желал прочесть мысли визави, чтобы потом воскликнуть: «Так это ты стащил топтуху[40] у дяди Миши? А мне влетело ни за что!»

Алексей видел расстроенное лицо брата и безошибочно определил причину этого состояния, что было сделать совсем не сложно. Василий не смотрел на него, он теребил в руках шахматную фигуру — на сей раз белого слона, или, как он любил говорить, офицера.

— Уже сейчас, вспоминая в подробностях ту сумасшедшую гонку на подземной трассе, я вижу перед собой именно Норда. Он на полголовы ниже Урбонаса, да и в плечах значительно уже. И ещё одна важная примета: Норд, как я успел заметить, немного припадает на левую ногу.

— Упал с каната в школьном спортзале, — со знанием дела пояснил профессор.

— А я и не заметил, — виновато произнёс Василий Васильевич.

— Алексей Васильевич, необходимо как можно скорее сообщить подполковнику Дятлову о приметах Норда, — высказался Михайлов. — Завтра утром он выйдет на связь.

Шаганов уже принял решение, но множество вопросов пчелиным роем кружилось в голове. Переориентировать Дятлова с Урбонаса на Норда? Но как ему это объяснить? Сказать, что связано с исчезновением топографической карты и людей? И прихрамывающий кучерявый парень к этому причастен? «А что он здесь делал?» — прозвучит в ответ вполне логичный вопрос. Шаганов осознавал, что из возникшей ситуации ему не выбраться сухим. Несанкционированное привлечение к решению оперативных задач гражданских лиц тянуло на служебное расследование с дальнейшим освобождением от должности, а может, и увольнением с военной службы, как говорится, без причитающихся почестей и привилегий. Он не оформил документально своих добровольных помощников (хотя это была обычная форма работы контрразведчиков). Но как бы он объяснил причину? Перевод древних сочинений в качестве филиала института истории? Смех да и только! Это выглядит вопиющей самодеятельностью и вызывает уйму вопросов, первый из которых — почему в числе внештатных помощников оказались старый, выживший из ума маразматик, родной брат контрразведчика и мальчишка, укравший важный вещдок? Второй, не менее важный вопрос: почему особый отдел гарнизона взялся за несвойственную ему задачу?

Нещадно исхлестав себя этими размышлениями, Шаганов решил, сославшись на занятость, не посвящать Дятлова в подробности дела, а строго и безапелляционно поручить искать Норда по имеющимся в их распоряжении приметам.

— Дятлов получит необходимую информацию, — ответил он не Михайлову, а себе, утвердившись в собственном решении.

Одновременно у подполковника родился план дальнейших действий — рискованный, в чём-то авантюрный, но единственный, который пришёл ему в голову после скрупулёзного анализа ситуации. Шаганов уже готов был отказаться от этого сценария, так и не озвучив перед товарищами. Однако, прокрутив его несколько раз в уме и дополнив кое-какими выводами на основании собственного опыта, решил сделать первый шаг — к победе или поражению. Но прежде ему пришлось выслушать покаяние профессора Пантелеева, содержавшее множество витиеватых фраз и недоступных для понимания слов. В лаконичном варианте всё это выглядело примерно так:

— Премногоуважаемый Алексей Васильевич, ваш покорный слуга профессор Пантелеев Эраст Ефимович, учёный с мировым именем, последний раз испытывал такой стыд, когда опростоволосился на публичном решении уравнения Шрёдингера, участвуя в 1971 году в Международном симпозиуме по физике в Дрездене. А ведь это основное уравнение квантовой механики, ключ к пониманию поведения частиц на квантовом уровне! Вы можете себе это представить: мелок в моих руках, не получая нужных сигналов от крайне взволнованного мозга, заблудился в константах на грифельной доске. Мне совестно до сих пор! Так же, как в эти минуты позора моё ещё крепкое сердце сжигает стыд за ученика Герасима Норда, которым я до последнего момента гордился и на которого наивно возлагал большие надежды.

Корю себя за то, что навязал его вам, солгав вашему мягкотелому доверчивому брату. — Василий при этих словах закашлял. — Сейчас признаюсь, что и сам неплохо владею латынью. Заражённый коварной гордыней, переложил такую ответственную миссию на морально слабого индивидуума. Этот позор будет сжигать меня изнутри до конца моих дней. Так же через всю свою жизнь я пронёс стыд за то, что предпочёл благополучие в семейных узах с дочерью важного партийного функционера созданию семьи с той, которую по-настоящему любил. Ах, Рита, Рита, прости меня хотя бы там, на небесах!

Также мне стыдно за то, что вчера я повелел Герасиму не переводить тетрадь, сославшись на некоторые особенности текста. Поверьте на слово, мною двигал исключительно научный интерес. Я желал под любым предлогом овладеть этими письменами и применить в исследовательской работе, которой я давно и бесповоротно увлечён.

Никогда бы не подумал, что в столь преклонном возрасте, когда впереди остаётся лишь крохотная капля жизни, за что-нибудь может быть стыдно. А мне действительно стыдно. Значит, я совестливый человек, и со мной можно иметь дело! Тем более именно сегодня мою иссушенную бытом душу посетило предчувствие близости моего парадного выхода под величественную симфонию серебряных фанфар!

Молю о прощении, и, если бы не проклятый артроз, я бы сейчас стоял перед вами на коленях. Делайте со мной, что захотите!

Алексей Васильевич еле заметно улыбнулся. Его тронул искренний монолог седовласого учёного мужа. Не желая накалять и без того раскалённую добела обстановку, он решил загрузить профессора тем, что не выполнил его ученик:

— Эраст Ефимович, я не держу на вас зла. Но вы должны сейчас же приступить к переводу тетради. Это необходимо завершить как можно скорее, чтобы мы, наконец, поняли смысл. Я очень на вас надеюсь.

Профессор сразу выразил готовность приступить к переводу незамедлительно. Михайлов по поручению начальника убыл в штаб за тетрадью. По возвращении, бережно сжимая её в руке как величайшую ценность, прямо в прихожей он получил новую задачу от шефа:

— Завтра с утра необходимо подключить всех наших помощников в гарнизоне и с их участием «через курилки» распространить дезинформацию о том, что мы нашли в тайнике древнюю книгу. И эта находка уже следующим утром после документального оформления будет отправлена в центр для подробного изучения. Для пущей достоверности байку можно украсить рассказом о наших сегодняшних мытарствах в царстве тьмы. Там я и вправду чувствовал себя так, будто нахожусь в библейском аду.

— Может, лучше организовать засаду у тайника? — предложил Михайлов.

— Это как раз не лучший вариант, — осёк его начальник. — Трудно представить, сколько времени нам придётся сидеть под рекой, а результат нужен немедленно! Входную дверь тайника опечатай сургучом, чтобы было видно наше недавнее присутствие там. Для пущей убедительности пусть наши люди там дежурят посменно с включёнными фонарями, что наверняка отпугнёт этих гадов, если они туда всё же сунутся.

— А мы будем ждать гостей наверху? — со вспыхнувшим азартом в глазах и широкой, от уха до уха, улыбкой на губах спросил Михайлов.

— Нет, — пошутил подполковник, — мы продолжим рыбалку.

Увлечённый чувственной тирадой учёного, Алексей Васильевич не заметил, как его брат покинул гостиную. Подполковник застал его на кухне, понуро стоящего у окна. На гулкий звук шагов по паркету Василий не обернулся и продолжал искать взглядом что-то, известное только ему. Алексей подошёл сзади и положил руку на плечо.

— Я знаю, ты сейчас коришь себя и думаешь, как оправдаться, я ведь тебя чувствую лучше, чем кто-либо. Прошу, не надо каяться. Мне всё ясно без слов. Я могу угадать всё, что ты скажешь, по пульсирующей жилке на правом виске, по взгляду, по нервно сведённым ладоням на груди.

Он крепко сжал плечо брата. Тот повернулся к нему лицом.

— Ничего сейчас не говори, — упредил его слова Алексей. — Я уверен, что ты искренне хотел помочь мне и хотел сделать это как можно лучше.

— Этот мальчишка, — промолвил Василий, — предал нас, теперь уже ничего не исправить…

— Именно всё исправить я намереваюсь в ближайшие сутки, другого времени у нас нет. И мы это сделаем вместе.

— Вместе?! — в глазах брата засветились крохотные огоньки надежды.

— Да, вместе, — подтвердил свои слова Алексей. — С этой минуты мы играем ва-банк! При этом каждый — свою партию, а в результате выходим на шах и мат!

— О партии профессора мне уже известно, — втянулся в разговор Василий. — Про Михайлова не смею спрашивать. А какая роль отводится мне — ничего не значащей маленькой чёрной пешке?

— Нет, тебе придётся играть белыми — что гораздо заметнее на чёрных клетках. И будешь ты не пешкой, а офицером.

— Прикажете приступить прямо сейчас, товарищ подполковник? — бодро отчеканил каждое слово Василий.

— Похвальная готовность! — с доброй улыбкой ответил брату Алексей. — Раз так, то шагом марш к умывальнику и немедленно сбрить эти дурацкие усы!

— Что? — недоумённо спросил Василий.

— Это приказ! — последовал ответ.

Через минуту из ванной комнаты раздался звук льющейся из-под крана воды.

Ранним утром следующего дня профессор разбудил крепко спящих братьев Шагановых:

— Veni, vidi, vici![41] — звенел на весь окрест его радостный, совсем не старый и даже молодецкий голос. — Dictum est factum[42]

Когда разбуженный этими воплями Василий Васильевич с трудом приоткрыл тяжёлые после сна веки, к своему удивлению, увидел перед собой бодрого, с сияющим счастливым взором человека, отдалённо напоминающего вчерашнего кающегося старика.

Через несколько минут после такой неожиданной для Шагановых побудки все обитатели квартиры сидели за кухонным столом и попивали утренний чай с бутербродами, мгновенно приготовленными хозяином квартиры.

— Ответьте мне, мои дорогие друзья: вы желаете жить долго и счастливо? — приторные хитринки мелькнули во взгляде учёного.

— Странный вопрос, профессор. Это нормальное желание любого здравомыслящего человека, — ответил за себя и брата Алексей Васильевич.

Видимо, такой ответ Эраст Ефимович и ожидал.

— Ага… — Старик звучно хлопнул ладошкой по крышке стола, да так, что в чашках одновременно звякнули три ложечки. — Значит, вы вполне нормальные среднестатистические люди. Именно такие самые обычные представители homo sapiens являются предметом пристального изучения моей лаборатории. И именно над удовлетворением этого с виду незамысловатого желания большинства населения Земли я работаю. Не над формулой счастья (она у каждого своя), а над формулой долгой жизни, настолько долгой, что может обозначаться математическим знаком бесконечности. Если вы попросите конкретизировать эту бесконечность, то я не стану далее умничать и с уверенностью скажу, что человеческая жизнь может длиться триста и даже пятьсот лет. Согласитесь, друзья мои, такие сроки можно назвать вечностью! Библия нисколечко не лукавит! И это не научная фантастика, а научная мысль, над претворением которой в реальность трудится крохотная, почти незаметная, часть мировой элиты, включая профессора Пантелеева, вашего покорного слугу.

Заметив, как Алексей Васильевич удивлённо приподнял брови, профессор в присущей ему манере в стремительной атаке бросился на рубеж недоверия, стараясь усмирить оппонентов ещё до того, как прозвучит любое возражение.

— Так вот, друзья мои, сегодня реальная продолжительность жизни человека на различных земных территориях и в разных странах варьируется от 45 до 85 лет. Весь научный и не только научный мир солидарен с моим утверждением, что это ничтожно мало. Среднестатистический житель планеты с такой математикой, как правило, не успевает выполнить главную миссию на Земле и часто уходит в мир иной на самом взлёте карьеры, в пучине амбициозных планов. В связи с этим человек в теории мечтает о пилюле вечной молодости, а на практике просит для себя у Всевышнего максимально долгого срока земного бытия.

Сегодня учёным известно более двух тысяч генов, связанных с продолжительностью жизни у земных организмов. Также мы знаем достаточно большое количество генов, отключение или активация которых у модельных организмов приводит к увеличению жизненного срока. В прошлом году нам удалось в пять раз увеличить продолжительность жизни подопытных червей, заблокировав у них работу группы генов. Если же рассматривать непосредственно жизнь человека, нам известны двенадцать участков ДНК, влияющих на сроки его биологического существования. При этом мы хорошо знаем гены старения, которые не мутировали и не отключились в ходе эволюции, их теоретически можно блокировать.

Дальше не буду продолжать, чтобы вас окончательно не запутать в научной казуистике. Заверю лишь в главном: уже сегодня возможно увеличить продолжительность человеческой жизни в разы. Да, в этом видится много грядущих последствий, содержащих фатальные риски: демографический взрыв, недостаток продовольствия и иных ресурсов на планете. Как следствие, глобальный голод и кровопролитные войны. Но это меня сейчас совершенно не волнует. Данные проблемы пусть станут головной болью политиков.

Он окинул взглядом свою небольшую аудиторию слушателей и, убедившись, что ни один из братьев Шагановых не готов к научной дискуссии, продолжил с ещё большим запалом:

— Прошу поверить мне. Уже при первом прочтении текста в тетради я понял, что более двухсот лет назад жил какой-то заблудившийся во времени гениальный учёный, раскрывший секрет долголетия, если быть точным — секрет vita aeterna, что означает «вечная жизнь». Согласен, что это выглядит невероятно! Конечно, всё написанное требует тщательного научного анализа, но, как говорили древние римляне, a posse ad esse[43]!

Профессор козырял прекрасным знанием латыни, и Василий Васильевич поймал себя на мысли, что это явное хвастовство старика его совсем не раздражает, а, напротив, вызывает доброе умиление.

— В который раз с удовольствием повторюсь, что моя лаборатория стоит на пороге величайшего открытия в истории человечества, способного в корне изменить устоявшееся представление о природе жизни и естественных регуляторах её естественного течения, — глаза профессора вспыхнули яркими огнями гордости, и он щедро одарил пламенными искрами своих благодарных слушателей. — И научный подход этого гениального автора весьма близок к тому, чем я сейчас занимаюсь. Удивительно! Да, мои дорогие друзья, удивительно то, что я и мой коллега из прошлого в своих взглядах сошлись на том, что в основе человеческого долголетия лежат не только законы физики, но и многовековые духовные корни человечества.

К большому сожалению, на фоне стремительного научного прогресса и развития технологий духовность как основа человеческого бытия теряет значение, день за днём растворяясь в новых ценностях, которые в большинстве своём таковыми не являются, а представляют лишь коварные метастазы на теле мировой морали, сложившейся в течение тысячелетий. От этой вопиющей дисгармонии все беды на земле. И если этот дисбаланс будет увеличиваться, можно сразу перечеркнуть не только мечты о вечной жизни, но и о будущем планеты. Духовность я рассматриваю как физическое явление, как неотъемлемую часть человеческого бытия.

Уловив лёгкое недоумение на лицах слушателей, профессор ещё более уверенно продолжил:

— Ваш покорный слуга уже давно перестал удивляться случайностям на жизненном пути. Ибо пришла стойкая уверенность в том, что моими делами и помыслами управляет рука Господа, а я — один из немногих избранных. Заметьте, друзья, что причисляю себя к агностикам, а под именем Бога подразумеваю Высший разум и волю Космоса. И я уверен в закономерности происходящего с нами здесь и сейчас как логичном завершении моего научного изыскания — долгого, тернистого, наполненного многими разочарованиями и маленькими, с виду незаметными, но исключительно важными победами.

И сейчас я могу утверждать, что до упомянутого мною сенсационного открытия остаётся один крохотный шаг, и он, несомненно, будет совершён благодаря находке, сделанной вами в этом прекрасном городе с милыми, отзывчивыми людьми. А иначе зачем совсем недавно в минском парке мы с Василием Васильевичем якобы случайно встретились? Зачем все мы, включая негодяя Норда, оказались тут? Зачем здесь, на берегу Березины, вдруг оказались «Духовные упражнения» с тайным сообщением иезуитов, дневник декабриста Петра Перова, древняя тетрадь, воспроизводящая такой же древний труд гения своего времени, и, наконец, досадно исчезнувшая прямо под нашими носами та самая Vita aeterna? Если вдруг кто-то мне скажет, что эта собранная «библиотека» — банальная случайность, я буду долго хохотать прямо в лицо наивному глупцу!

Весьма печально, что запись в тетради прерывается на самом, по моему мнению, важном месте: «А формула вечной жизни проста, читай, неискушённый человек, и удивляйся…» — эта мысль просматривалась в буром пятне, когда-то залившем страницу. И я уверен, что истина хранится в книге! Но для того чтобы в этом убедиться, необходимо вернуть её любым способом и как можно скорее. Ах, каков подлец этот Норд!

Старик промокнул выступивший пот белоснежным носовым платком. Хорошо изучивший его за последнее время Василий был уверен, что сейчас в качестве десерта прозвучит что-то особенно запоминающееся, и он угадал.

— И ещё, дорогие Шагановы… — промолвил профессор и прикрыл глаза. — Жуть охватила мою душу от внезапной догадки, что тёмно-багровое пятно на недописанной странице тетради — увековеченная временем кровь человеческая, вероятно, кровь невинно убиенного чада Божьего, того, кто вольно или невольно прикоснулся к тайне…

После своего эмоционального монолога Эраст Ефимович пробуравил взглядом товарищей:

— Над этими письменами витает дух смерти! — значительно повысил голос учёный, а затем почти шёпотом добавил: — Осознание этого щекочет мои и без того расшатанные нервы, но не даёт иного выбора, кроме движения по широкому тракту, ведущему к светлым и вечно манящим горизонтам истины.

Профессор завершил свою речь эффектно, словно ораторствуя на трибуне важного международного форума.

Как только «овации стихли», радиоприёмник выдал сигналы точного московского времени. Затем зазвучал приятный мужской басок: «Новости страны! На июньском пленуме ЦК КПСС Председатель Президиума Верховного Совета СССР Юрий Андропов назвал основные направления новейшей научно-технической революции, продвижение по которым обеспечит технологический переворот во многих сферах.

27 июня совершён успешный старт советского пилотируемого космического корабля «Союз Т-9» с членами экипажа на борту: командиром Владимиром Ляховым и бортинженером Александром Александровым.

Международные новости. Израильское правительство согласилось на частичный вывод войск из Ливана, оставив их в южной части страны. Польское правительство объявило об отмене военного положения и амнистии политических заключённых. Правительство Шри-Ланки ввело комендантский час в связи с нападениями на тамильскую общину».

Следом за международными новостями женский голос объявил: «А теперь к вестям региона».

Главным событием стал запуск очередного завода крупногабаритных шин на Белорусском шинном комбинате. Затем следовала информация о ремонте дорог в Бобруйске и наборе учеников во вторую музыкальную школу. Коллектив цеха № 8 завода резинотехнических изделий поздравил слесаря-ремонтника Гофмана Якова Шмуэлевича с шестидесятилетием. И в тот момент, когда Василий Васильевич принялся старательно мыть посуду после завтрака, радио ошарашило тем, что не ожидал услышать никто из участников утреннего чаепития:

«Вчера во время изучения подземных коммуникаций города военными специалистами Бобруйского гарнизона в старинном тайнике обнаружено раритетное книжное издание, датированное приблизительно началом XVIII века. Уникальная находка передана на временное хранение в архив краеведческого музея города. Завтра книгу для проведения научной экспертизы ожидают в Минске специалисты Белорусской академии наук».

— Вы это слышали? — Легко вспорхнул со своей табуретки профессор. — Книга найдена!

— Успокойтесь, Эраст Ефимович, это всё фантазии местной прессы, — охладил профессорский пыл Алексей Васильевич. И совсем тихо, больше для себя, чем для окружающих, добавил: — Ай да Михайлов! Ай да молодец!..

Новость об удивительной находке быстро разлетелась по городу и сразу обросла слухами — это уже была работа, проделанная контрразведчиками «через курилки». На улицах, в пивных, на рынке и на площади Ленина, у центрального фонтана, в полный голос говорили о том, что книга стоит баснословных денег, а на средства, вырученные от её продажи на аукционе «Сотбис», можно построить четыре новых микрорайона с дворцом спорта и в придачу вылечить в Израиле тётю Раю от застарелого псориаза.

В дневном выпуске городских теленовостей находку прокомментировал исполняющий обязанности директора Бобруйского краеведческого музея Арон Лейбович Левин, но ценный раритет почему-то назвал «книженцией». Позже подполковник Шаганов узнает, что за это срежиссированное Михайловым телеинтервью тётя Рая простила ценному музейному работнику его долг. О какой сумме шла речь, знали только кредитор и должник, но, как выразился Арон Лейбович, если бы лахув[44] не был прощён, то пришлось бы продать свой дачный участок в четыре с половиной сотки под Титовкой.

Замысел операции с условным названием «Право выбора» разыгрывался как по нотам. Шаганов был доволен и не скрывал этого ни от подчинённых, ни от «минской команды».

Радость слегка омрачил звонок Дятлова по межгороду. Шаганов уже знал, что услышит, и угадал сказанное почти дословно.

Пронырливый и дотошный Дятлов быстро разузнал через местных жителей, что на «Казанке» с мотором «Нептун» в районе деревни Щатково вчера высадился на берег курчавый молодой брюнет в строгом, с коротковатыми брюками костюме. Парень слегка прихрамывал, на его плече болталась ученическая сумка из дешёвого кожзама. По всем приметам это был Герасим Норд. Как сообщил Дятлов, позже его видели на трассе Гомель — Минск, вероятно, похититель книги уехал на попутном транспорте.

Шаганов не стал объяснять звонившему причину резкой смены ориентировок для поиска объекта, сославшись на то, что разговор ведётся по незащищённой телефонной линии. Довольный проведённой работой, Дятлов снова намеревался прибыть в Бобруйск «для оказания помощи в поисках похищенной карты и исчезнувших военнослужащих» — этот факт вносил в стройную схему операции совершенно ненужный элемент. Сначала Алексей Васильевич решил направить Дятлова на поиски беглеца в Минск, но, поразмыслив, решил этого не делать, так как книга могла оказаться не в тех руках.

Профессор Пантелеев в поисках сбежавшего ученика непрерывно звонил в свой институт, родителям Норда и его девушке Полине, но Герасим нигде не появлялся, а Эраст Ефимович продолжал надоедать минским абонентам своими настойчивыми звонками.

Офицеры особого отдела гарнизона совместно с помощниками из N-ской воинской части активно бороздили город и окрестности в поисках Дениса Майского и Максима Синякова. В этой суете, помноженной на подготовку части к полевому выходу, о пропавшей карте будто подзабыли, во всяком случае, вслух о ней уже никто не говорил.

Бобруйск, 27 июня 1983 года

Подполковник Шаганов последним из офицеров покинул штаб. Его служебный уазик пересёк КПП в ту минуту, когда тонкий краешек алого солнца скрылся за горизонтом, услужливо уступая место холодному ночному светилу. Город медленно, словно смакуя каждую минуту сумерек, погрузился в мягкую вечернюю тьму, неохотно впускающую в себя неоновый свет фонарей.

Часовой, торопливо открывающий ворота у КПП, успел заметить, как осветилось строгое лицо главного контрразведчика гарнизона, прикуривающего традиционную вечернюю сигарету. Провожая взглядом газанувший под горку автомобиль, солдат вытянулся в струнку и залихватски приложил ладонь к головному убору.

Не прошло и часа, как в штабном дежурном помещении прозвучал последний, предусмотренный графиком докладов звонок из подчинённой воинской части с сообщением о состоянии дел. По краткости доклада было ясно, что в течение прошедшего дня ничего чрезвычайного не произошло. Череду вечерних звонков завершил начальник гарнизонного караула.

Довольный таким состоянием дел дежуривший по штабу капитан Костя Веремчук, всем известный балагур, недотёпа и лучший в мире знаток еврейских анекдотов, досматривал очередную серию «Семнадцати мгновений весны». На чёрно-белом экране советский разведчик Максим Максимович Исаев сладко спал за рулём припаркованного у трассы «мерседеса» под звуки мягкого баритона Ефима Копеляна. Костя, убаюканный картиной умиротворения в кинофильме и закадровым текстом диктора, клевал носом, развалившись в удобном кожаном кресле, подчиняясь чарам всесильного Морфея.

Вечерняя идиллия штабной дежурной службы прервалась внезапным звонком из города. Костя скривил недовольную мину и убавил громкость.

— Веремчук, здорово! — раздался в трубке хриплый простуженный голос. — Как там у нас в войсках, всё спокойно?

— Вроде спокойно, — лениво ответил Веремчук, одновременно старясь угадать звонившего.

— Шаганов убыл? — просипел голос в трубке.

— Так давно уже, — Костя покосился на настенные часы. — А это кто?

В ответ раздались протяжные гудки, через минуту дежурный спал крепким сном, а в эти мгновения на экране Штирлиц беспощадно крошил бутыль с дорогим коньяком о голову оберштурмбаннфюрера СС Холтоффа.

В это же время служебный автомобиль начальника особого отдела гарнизона, покружив по вечернему городу, припарковался у ресторана «Бобруйск». Подполковник на пару с водителем вошли в заведение. Сегодня здесь было не так людно. Седовласый администратор, вежливо поприветствовав Шаганова, провёл его и Сергея к столику у окна, по дороге поинтересовавшись, как здоровье Якова Моисеевича и Доры Исааковны. Не дождавшись ответа, лично принял заказ, известный каждому официанту: две тарелки салата «Весенний», каждому по порции картофеля по-деревенски с котлетой по-киевски и литровый графин клюквенного морса.

Не притронувшись к еде, подполковник стал с интересом разглядывать посетителей ресторана. В отличие от него, водитель Серёга уплетал сытный ужин за обе щеки, при этом украдкой наблюдал за начальником с доброй улыбкой:

— Жалко ваши усы, Василий Васильевич, очень симпатично они смотрелись. А без усов вы полная копия Алексея Васильевича. Он тоже любит вертеть головой, наблюдая за окружающими. Старайтесь только не сутулиться, он никогда этого не делает.

Василий Васильевич — а это действительно был он — никак не отреагировал на замечание временного подчинённого. Несмотря на подробный инструктаж брата: «Город должен увидеть, что я завершил свой рабочий день, в то время как мой рабочий день вступил в свою основную стадию, но об этом никто, кроме причастных к ней, не должен знать», писатель был сильно напряжён и очень волновался, так как считал возложенную на него миссию чересчур ответственной. С виду всё выглядело просто: изобразить начальника особого отдела гарнизона, отужинать в ресторане «Бобруйск» после тяжёлого трудового дня и демонстративно отправиться домой.

Главное, что особенно волновало Василия, — риск встретить в столь популярном месте близкого знакомого Алексея. И конечно же, опасения незамедлительно материализовались в виде подошедшего к их столику пожилого мужчины в просторной хлопковой рубахе белого цвета, голубых импортных джинсах, с элегантной тростью в руке.

— А я всё ждал, Алексей Васильевич, что вы поздороваетесь с добрым приятелем. А тут словно меня не замечаете. Я уж подумал, что вы в обиде за ту проигранную шахматную партию. Так что готов в любое удобное время насладиться вашим блестящим реваншем, — обратился к Шаганову незнакомец, в голосе которого проскальзывала ирония с примесью лёгкой обиды.

Серёга выпучил на своего бутафорского начальника глаза и попытался игрой бровей что-то подсказать, но все эти мимические потуги не увенчались успехом. Василий Васильевич решил выпутываться самостоятельно, действуя наобум, но весьма решительно.

— У меня тут, милейший, половина публики в добрых приятелях числится. Если я с каждым брошусь обниматься, то уж точно останусь без ужина.

Старик, демонстрируя крайнюю степень удивления, задвинул на середину морщинистого лба седые брови, а Василий Васильевич, не давая ему опомниться, завершил общение, подарив надежду страждущему:

— А реванш обязательно будет, не сомневайтесь! Я удивлю вас защитой Каро-Канн с моими вариациями или, пожалуй, старо-индийской защитой. Мне больше по душе закрытые дебюты.

— Не перестаёте вы меня удивлять, Алексей Васильевич, — просипел под нос старичок и галантно откланялся.

Серёга прыснул в кулак.

— Ловко вы его отшили, Василий Васильевич. Вот только ваш брат играет в шахматы на любительском уровне и о такой классике, как вы сейчас озвучили, и слыхом не слыхал.

Серёга кольнул вилкой румяную котлету по-киевски, и на голубую каёмку тарелки брызнула жёлтая струйка растопленного масла.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил не отошедший от смущения Шаганов.

— Конечно же, знаю! — не отрываясь от котлеты, ответил водитель. — Это дядя Изя, сосед Алексея Васильевича по лестничной клетке, никем ещё не побеждённый чемпион всех городских турниров по шахматам. Говорят, что он ученик самого Фишера.

Серёга снова прыснул в кулак, а Василий Васильевич после удачного, как он решил, общения с дядей Изей стал замечать, что многие взоры в ресторане заинтересованно следят за ним. Кое-кто из почтенной публики учтиво кивал ему, и он не менее учтиво отвечал. Но крайне неприятное чувство дискомфорта, поселившееся внутри, стремительно перерастало в жгучее беспокойство. Впереди маячила госпожа паника, он уже ясно видел её трясущийся заячий хвост.

— К нам движется дядя Зяма из «Военохота», — спокойно предупредил Серёга. — Сейчас спросит, не нужны ли вам экспериментальные блёсны Abu Garcia, но на самом деле ему интересна история с книгой, впрочем, как и всё, что происходит в городе. Потому как сплетни всегда в цене, их можно выгодно продавать в качестве наценки к мормышкам, крючкам и блёснам. Так что готовьтесь к заковыристым вопросам.

— Пойдём отсюда! — резко скомандовал Шаганов, даже не посмотрев в сторону пробирающегося дяди Зямы.

Бросив мятый червонец на стол, Шаганов спешно направился к выходу.

Через двадцать минут Серёга с газком и ветерком доставил Василия Васильевича на квартиру брата и, согласно полученным утром инструкциям, припарковался у подъезда. Так он делал всегда, когда подполковник Шаганов планировал ночную или раннюю утреннюю поездку. В таких случаях водитель спал у него дома на раскладушке и готов был пришпорить своего железного коня в любое указанное начальником время.

— Наша задача на сегодня выполнена, — с видом знатока подытожил водитель мучения Василия Васильевича. — Вас в лице начальника особого отдела видели ужинающим и убывающим в сытом состоянии на заслуженный отдых к домашнему очагу, а машина, припаркованная у дома, подтвердит настоящее местонахождение подполковника Шаганова. А в это время… ха-ха… — Серёга не мог знать, что происходило в это время, и всего лишь делал вид. Встретив взволнованный взгляд брата начальника, он сразу же сообразил, что Василий — слабая во всём, чересчур чувственная и лирически настроенная к жизни натура — переживает сейчас не за себя, а за родного ему человека.

Шаганов понуро удалился, оставив водителя на скамейке у подъезда. Но не успел Серёга выкурить свою привычную вечернюю сигарету, как после громкого удара входной двери перед ним снова возник Василий Васильевич, всё ещё в военной форме и в том же состоянии крайнего беспокойства.

— Поедемте скорее, Сергей. Я чувствую, что Алексею нужна моя помощь, — обратился он к огоньку сигареты, пылающему в кромешной темноте. — Понимаете, мы близнецы, мы очень чувствуем друг друга — даже на расстоянии. Когда Лёша сильно заболел в Забайкалье, я, ничего не зная об этом, тоже слёг в больницу в тот же день и с тем же диагнозом!

Огонёк погас… Серёга, не вставая со скамейки, постарался объяснить слишком эмоциональному писателю несуразность его просьбы:

— Алексей Васильевич таких инструкций не давал. Поэтому не надо самодеятельности, Василий Васильевич. Всё, что от вас требовалось, вы добросовестно выполнили. Идите домой и доставайте мою раскладушку с антресолей, а я ещё курну малёхо и подтянусь к вам.

— Дайте мне ключи от машины. Я поеду сам!

— Я поеду с вами! — неожиданно с крыльца подъезда раздался голос профессора Пантелеева.

Под таким мощным напором Серёга не сразу, но сдался и, «чтобы ему не влетело», взял слово со старших товарищей, что «наблюдение за объектом будет вестись скрытно и никакого вмешательства в оперативные действия» со стороны этих двух сумасшедших гражданских лиц ни при каких обстоятельствах осуществляться не будет.

В ответ Эраст Ефимович выразил готовность написать официальную расписку, но Василий Васильевич, доведённый своим беспокойством до крайней точки, в приказном тоне велел немедленно начать движение. Не прошло и минуты, как ещё не остывший уазик, весело побурчав на спящий двор, бодро покатился по нагретому за день сухому, как пустыня, асфальту. В салоне все молчали, только из автомагнитолы раздавалась «Песня о далёкой Родине» в исполнении Иосифа Кобзона. Первым молчание нарушил Эраст Ефимович:

— Весьма полезно использовал сегодня предоставленный мне за ударный труд выходной. Общался с пенсионерами у фонтана в центре города. Смею заметить, удивительные люди! Они так оптимистично говорят о будущем, словно собираются жить вечно. На рынке за гроши я насладился божественным вкусом горячего пирожка с ливером. Вот оно, сиюминутное счастье! А цыганка Неля — представляете, так же зовут мою нынешнюю жену — прямо на крыльце букинистической лавки за пятёрку нагадала мне романтический вечер, наполненный страстями.

— Я вас очень прошу, Эраст Ефимович, — отозвался на профессорскую лирику Серёга, — не покидайте сегодня без моего ведома салон автомобиля, и я гарантирую вам незабываемую романтику на уютной кухне Алексея Васильевича.

Похоже, что природа, мой дорогой друг, услышала вашу бессмысленную во всех отношениях мольбу, и мне уж не суждено в сей добрый вечер совершить променад по улицам этого гостеприимного городка, так как мой любимый зонт беспечно оставлен дома.

После его слов Серёга удовлетворённо хмыкнул. Дождь, как по команде, увесистыми каплями забарабанил по брезентовой крыше уазика, и дворники на лобовом стекле незамедлительно принялись за работу.

Когда автомобиль свернул на уже знакомую Василию улицу Пушкина, где размещался музей, чёрные небеса ярко озарились замысловатой паутиной молний и мощный раскат грома потряс всё пространство вокруг. Через мгновение эта небесная какофония повторилась с многократно увеличенной громкостью, и кроны деревьев, повинуясь мощным порывам ветра, стали дружно царапать верхушками небо.

— Святая Богородица, спаси и сохрани! — раздался на заднем сиденье голос профессора. — Всё, что мы сейчас наблюдаем, уже описал Данте Алигьери в «Божественной комедии» как второй круг ада.

Словно в подтверждение его слов, небеса вновь раскололи молнии на тысячи чёрных кусочков и со страшным грохотом обрушили на утопающую в воде землю.

Трудно было понять, шутил профессор или говорил серьёзно, но на фоне оглушительных раскатов грома его слова звучали довольно убедительно:

— Не без оснований полагаю, что выход на сцену тёмных сил вот-вот состоится. А иначе зачем эти баснословно дорогие декорации?

Уазик, словно юркий речной катерок, раздвигая тёмные воды городских луж, занырнул за угол старинного заброшенного здания с большими окнами, безобразно заколоченными горбатыми досками.

— Вон он, ваш музей, — Серёга кивнул в сторону серого двухэтажного дома, еле виднеющегося за плотной стеной дождя. — Вам десять минут на наблюдение, пока я сбегаю к таксофону у аптеки. Маме позвонить надо, чтобы не волновалась. Эх, вода не беда! — вскрикнул Серёга и сказочно растворился под ночным ливнем.

Здание музея выглядело совершенно безлюдным. Но Василий Васильевич знал, что в нём сейчас находится его брат и выполняет в этих стенах важную и очень рискованную миссию, рискованную настолько, что… Он старался бескомпромиссно выдворять из головы эти мысли, но они настойчиво углублялись в её самые потаённые места и противно жужжали плотным пчелиным роем.

Судя по беспечному насвистыванию популярных мелодий на заднем сиденье, профессор чувствовал себя совершенно безмятежно. И это демонстративное спокойствие очень раздражало Шаганова. «И зачем он только потащился за мной! — нервно думал Василий Васильевич. — Это же надо, даже пожертвовал просмотром матча «Зенит» — «Динамо Минск»!» Профессор завершил художественное высвистывание песни «Гори, гори, моя звезда…» и перешёл к бравурному исполнению арии Кармен «У любви, как у пташки, крылья…».

Вдруг в окне на втором этаже, под самой крышей, неожиданно вспыхнул яркий жёлтый свет. Шаганов узнал это помещение по стёклам, наполовину замазанным белой краской. Совсем недавно он там был, роясь в многоликих документах. За этими по воле людей потерявшими прозрачность стёклами он подумал, что вот так незамысловато с помощью кисти и белой эмали от любопытных глаз скрываются тайны. Сейчас этот жёлтый свет притягивал взгляд, но краска на стекле не позволяла проникнуть глубже. Что сейчас происходило в этой единственной освещённой комнате в музее, оставалось только догадываться. Но творческое воображение рисовало Василию Васильевичу одну за другой трагические картины, где его брат в неравной схватке с нечистой силой терпит досадное поражение и лежит сейчас с рваной раной в груди, истекая кровью среди серых архивных папок, жалобно стонет и зовёт на помощь. Ужасные кадры, сменяя друг друга, с каждой секундой усиливали переживания Василия. Когда он, вконец взбудораженный, решился выскочить из машины и броситься на помощь к погибающему брату, жёлтый квадрат под музейной крышей вдруг на глазах звучно рассыпался на множество осколков, которые, оставив своё тёплое место позади, наперегонки с небесными каплями устремились к земле. Окутанное этим сверкающим стекляшками облаком, как в замедленном кинокадре, к земле приближалось какое-то тёмное пятно, отдалённо напоминающее вырезанный из чёрного картона силуэт человека с полусогнутыми ногами и широко, словно крылья, раскинутыми руками. Завершив свой эффектный полёт, «пятно» соприкоснулось с землёй и, кувыркнувшись поперёк большой круглой клумбы, начало, пошатываясь, двигаться к припаркованному под густым клёном белому автомобилю. Шаганов заворожённо следил за этим передвижением, умышленно не привлекая к наблюдению увлечённого своим высокохудожественным свистом Пантелеева.

Как только «пятно» немного приблизилось, он распознал в нём невысокого коренастого мужчину, сильно волочащего за собой ногу и плотно прижимающего к груди согнутую в локте руку, что и придавало фигуре видимую кособокость.

Когда первое оцепенение от внезапно увиденного покинуло Василия, он вдруг ясно осознал, что одна из нарисованных его бурной фантазией картин ожила: его брат по каким-то неведомым сейчас причинам повержен, а совершивший это злодей вот-вот безнаказанно исчезнет в непроглядном дождливом мареве.

«Что делать? Что делать? — сиреной взвыло доведённое до отчаяния сознание. — Спасать умирающего Лёшку или вступить в жестокую схватку с силами зла?»

В это время белый автомобиль, мгновенно поглотивший перекошенного водителя, с визгом елозя шинами по громадным и бездонным, как чёрные дыры, лужам, круто развернулся, ослепил ярким светом фар пассажиров армейского уазика и стал быстро удаляться. «Если бандит сейчас скроется, — промелькнуло в голове, — то все потраченные на его поимку усилия превратятся в пустую трату времени и сил, и тогда грош цена всему, что предпринял для этого мой брат Алексей».

Решение родилось в одно мгновение.

— Профессор! — заорал он, как безумец. — Бегите что есть сил в музей! Там Лёша!

Эраст Ефимович, наконец, заметил какие-то изменения в окружающей обстановке и сразу же завершил своё праздное времяпрепровождение.

— Милейший, уступите мне место за рулём, и мы быстро догоним негодяя! Я прекрасно вожу авто!

— Заткнитесь, профессор! — голос Шаганова достиг самой высокой из когда-либо доступных ему нот. — Делайте, что вам говорят!

Сзади резко хлопнула дверка. Уазик взревел, неохотно подчиняясь воле чужака, и, быстро набирая скорость, помчался следом за белым автомобилем, «хвост» которого зазывно маячил впереди, то исчезая, то снова возникая на редких поворотах.

В юности на пару с братом Василий учился в ДОСААФ водить автомобиль и, в отличие от Алексея, сдал экзамен на водительские права с первого раза. Через год, будучи уже студентом литинститута, Вася устроился подрабатывать шофёром «хлебовозки». Ежедневно он оттачивал навыки вождения на московских извилистых улочках и широких многополосных проспектах. Наверное, благодаря этому бесценному опыту чувствовал себя за рулём если не комфортно, то более-менее уверенно. Уазик, будто ощутив уверенную хватку на руле, прибавив ходу, буравил плотную завесу дождя глазами-фарами, изо всех сил старался зацепить светом «задок» беглеца и привязаться к нему крепко-накрепко, чтобы уже ни за что не отпустить.

«Алёшка, Васятка! Бяжыце дадому! Хавайцеся ад дажджу!» — откуда-то издалека слышится голос бабушки. Они не спешат откликнуться, скинув под летним навесом для косарей давно вылинявшие майки и шорты. Лежат братья рядышком в зелёной душистой траве на лужайке, у озера. Косой летний дождь хлещет тёплыми струями по их молодым, полным сил и юношеской удали телам. И нет в эти минуты для них большего блаженства!

«Алёшка, Васятка!» — зовёт бабушка. А струи дождя уже не так упруги и лишь щекочут живот, и братья дружно хохочут от этой щекотки. Насладившись вдоволь глупой забавой, они, не сговариваясь, повинуясь одному на двоих внутреннему зову, срываются с места и, едва касаясь ногами травы, летят наперегонки к большому, давно манящему их зеркалу озёрной глади. Стремглав врезаются в его ровную, бликующую на солнце поверхность и плывут, смешно фыркая по сторонам, загребая волну залихватскими саженками. Бьющие со дна холодные ключи один за другим остужают накопленный за день пыл, и от этого телу становится зябко, но приятно.

«Алёшка, Васятка!» — отсюда голос бабушки кажется очень далёким, но слышится ясно, как будто скользит вслед за ними по воде.

«Алёшка, Васятка! Адлуплю паганцаў!»

Васька даёт слабину и гребёт к берегу. Ну и пусть! Но он ни за что не вернётся, пока не встретится ему царь-ключ озера, главный над всеми подводными ключами! Его невидимый ледяной столб ждёт храбреца посреди водоёма, дабы дать этому городскому хорошую встряску и отправить восвояси. И вот он, долгожданный! Его холод чувствуешь загодя, и, как только тело пронзает миллиард тонких ледяных игл, хватай жадно ртом воздух и иди рыбкой ко дну! Там сожмёт тебя в своих ледяных объятиях глубина…

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!

Откуда это? Как будто звучит хор мальчишеских голосов над водой и приглашает в свою незамысловатую игру.

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!

Наваждение медленно мелкими туманными клочками поднимается под потолок и там исчезает, прежде покружившись в сиреневой мгле вокруг большой старинной люстры. Ливень сквозь разбитое стекло хлещет по лицу, глаза медленно и тяжело открываются, острая боль пронзает виски, голова гудит, как чугунный колокол на древней часовне в бабушкиной деревне. Он ощущает не только звон чугуна, но и его неподъёмную тяжесть, и для того, чтобы оторвать затылок от пола, не находит сил. Так и лежит на старом, почерневшем от времени паркете, устремив взгляд к потолку. Там у самой люстры виднеется крохотное круглое отверстие от пули. Он хорошо помнит, что это стрелял Михайлов, пытаясь остановить преступника. Если бы ему не помешали, то, возможно, лежал бы злодей с ним сейчас рядом бездыханно. Кто же этому помешал? Тот, кто на мгновение опередил Михайлова своим выстрелом. То, как майор медленно оседает на пол и, завалившись на бок, замирает на месте, Шаганов видел, уже теряя сознание.

Мыслям постепенно возвращается ясность, и перед глазами всплывает то, что произошло здесь минуту назад. Минуту? А может быть, час назад? Или день, или год, или вечность?

Он верил, что на брошенную им вкусную приманку рыбка обязательно клюнет, так как выбора у неё не оставалось. И как только музей официально закрылся, по договорённости с руководством в лице новоиспечённой телезвезды Арона Лейбовича устроил себе место ожидания на стареньком, но ещё довольно крепком канапё в углу небольшой комнаты, называемой архивом. Отсюда хорошо просматривались входная дверь и квадрат большого плачущего дождевыми каплями окна. За двором, как было оговорено, из чердачного оконца под крышей соседнего здания следил Михайлов: он подал сигнал фонариком, когда вблизи музея припарковался белый автомобиль и из него выбрался чёрный, неузнаваемый в потоках ночного ливня человек.

Фосфоресцирующие стрелки командирских часов показали половину первого, когда с первого этажа послышался звук осыпающегося на пол стекла разбитой форточки и через несколько секунд раздались мягкие осторожные шаги по паркету. Шаганов слышал каждый шаг так же чётко, как бешеный стук своего сердца. Но не от страха оно стучало и не от ощущения приближающейся опасности. Им завладела неописуемая радость от осознания близкой удачи. Рыбка уже маячит у силков! Через минуту-другую тайна перестанет быть тайной!

Глубина! Глубина! Назови нам имена! Сейчас этот человек отворит незапертую дверь архива и окажется в ловушке. Михайлов намертво заблокирует ему отход назад, и дело будет сделано. На какое-то мгновение сквозь шум дождя пробился звук работающего двигателя автомобиля. «А это что за гости? Хотя мало ли кто может ездить по ночам, кроме злодеев», — успокоил он сам себя.

Вскоре дверь бесшумно распахнулась, и в образовавшемся сером прямоугольнике возник тёмный широкоплечий силуэт. Шаганов затаил дыхание и вжался телом в спинку канапе. Ручка пистолета мгновенно накалилась и своей рифлёной поверхностью плотно врезалась в крепко сжимавшую её ладонь.

Казалось, что прошла вечность, прежде чем человек сделал два осторожных шага навстречу ему. Затем Шаганов дождался, когда в проёме распахнутой двери возникнет профиль Михайлова, встал в полный рост и включил свет.

Человек от неожиданности присел. Шаганов не спускал с него глаз, но пистолет сразу же опустил. Он хорошо знал этого ночного гостя и ожидал именно его. Однако до последнего надеялся, что придёт кто-то другой. Именно в отношении него он желал ошибиться, но все его недавние размышления извилистыми тропками привели именно к нему. И вот он стоит перед Шагановым, ошарашенный неожиданностью, при этом злой, напряжённый и готовый сражаться.

— Не спится тебе, дядя Паша, — с грустной усмешкой произнёс подполковник. — Видать, совесть замучила.

Жук ничего не ответил, лишь сбросил одним движением капюшон с рыбацкого дождевика и в поисках путей отхода оглянулся. Увидев за своей спиной Михайлова с пистолетом в руке, досадливо сморщился и вытащил руки из карманов плаща.

— С совестью у меня, слава Богу, всё в порядке, — его голос был хриплым, будто сильно простуженным, — как, впрочем, и у тебя, Алексей Васильевич. И потому твоя бессонница мне не совсем понятна.

— А я в последнее время, Пал Палыч, счетоводом в нашем гарнизоне подрядился. Считаю, сколько статей УК ты себе намотал. Вот ещё одна сию минуту прибавилась: самовольное проникновение на охраняемый государством объект.

— Ты верни мне книгу, Шаганов, и разойдёмся с миром, как будто ничего не случилось. А форточку на первом этаже, что ветром случайно выбило, добрые люди застеклят, даже не сомневайся.

Он снова оглянулся на Михайлова, тот не двигался с места, и Жук отдалился от направленного на него ствола пистолета, став ближе к Шаганову ещё на один шаг.

— Если эта книга принадлежит тебе, дядя Паша, что же ты её в домашней библиотеке не хранишь?

— А для меня та земля, что мои предки окучивали, а сейчас — я и дети мои, и есть дом родной.

Шаганов в ответ ухмыльнулся.

— Вы, товарищ прапорщик, или не в курсе, или за заботами о картофеле и капусте попросту подзабыли, что хранящееся — временно или вечно — в земле или под нею, как это ни назови — клад, сокровище, реликвия, — принадлежит государству.

Жук нервно сжал руки в кулаки.

— Да поверь ты! Не моя это книга и не твоя! И вообще — ничья! Ждёт она своего хозяина, что от Бога, а не от страстей человеческих! Вернуть её надобно! Вот и все дела! Тогда в один миг всё станет на свои места.

— Охотно верю, Павел Павлович, — не теряя лёгкую, чуть заметную улыбку на лице, ответил подполковник, — вот про эти самые места и расскажешь следователю. А мне в отпуск пора, семья заждалась. Ох, расстроил ты меня изменчивой погодой в Ялте. Не ожидал я, что на личное перейдёшь. Пришлось крымских товарищей попросить присмотреть за родными, у нас в органах это на раз-два делается.

— Я просто хотел тебя предупредить, хоть и знал, что глупо подставляюсь. Семье твоей, как и тебе, Шаганов, я зла не желаю.

Дядя Паша разжал кулаки и сразу же стал похож на давно знакомого Шаганову обаятельного добряка.

— Знал я, Алексей Васильевич, что в этих играх тебе не ровня и рано или поздно ты меня вычислишь, но не думал, что так скоро это случится.

Улыбка на лице Шаганова стала намного шире, в глазах блеснул огонёк самодовольства.

— Так ты же сам в этом и подсобил. Пацанёнок мне точь-в-точь твои слова передал о сухих стопах на глубине. Я как потом в шифровке это дословно прочёл, так сразу о своём товарище дяде Паше подумал. Хорошая игра «Глубина». Смышлёного ты мальчишку растишь. Тебя тоже жуком навозным в школе дразнили?

Дядя Паша не ответил, и Шаганов продолжил истязание:

— А уж когда прочёл письмо твоё дурацкое о погоде, отпечатанное на машинке продслужбы, сомнений почти не осталось. Почти… Всё же думал ещё на Урбонаса — он очень талантливо изображал таинственного иезуита.

— Верни книгу, Алексей Васильевич, — угрюмо произнёс Жук. — Тебе же это ничего не стоит, а мне может жизнь сохранить. Всё гораздо серьёзнее, чем ты думаешь.

Шаганов решил не говорить правду об исчезновении книги и в ответ промолчал. В архиве воцарилась мёртвая тишина, в которой было хорошо слышно, как шумит ветер за окном и мелко барабанит по подоконнику дождь.

Вдруг будто кто-то выключил в комнате свет, глазам от этого почему-то сделалось больно. Шаганов не почувствовал сильного удара в лицо. Только когда ударился затылком о пол, понял, что повержен. Когда же грянули два резких сухих выстрела — один за другим — и осыпалось разбитое стекло, он окончательно лишился сил.

На главной магистрали города — улице Минской — при свете уличных фонарей преследуемый Василием Шагановым белый автомобиль оказался всего лишь «запорожцем». Но управлял им умелый водитель. Пару раз машина вильнула к обочине, но тут же выровнялась и прибавила ходу. Василий выжимал из уазика все его недюжинные лошадиные силы. Постепенно расстояние между автомобилями сокращалось, несмотря на то что скорость значительно снижал беспросветный ливень. Дворники едва справлялись с потоками воды, льющейся с небес. Ещё не зная зачем, то ли таким образом издавая боевой клич, то ли требуя остановки, Шаганов нажал на клаксон, и уазик издал протяжный душераздирающий крик, после которого «запорожец» исчез из виду. Судя по уверенным манёврам, его водитель, в отличие от своего преследователя, хорошо знал город и мог легко уйти от погони. Однако, неожиданно появившись на следующем перекрёстке, «запорожец» снова принял на себя роль убегающего в этой занимательной игре. Так продолжалось несколько раз, пока справа не промелькнули громадные корпуса шинного комбината, а фары, с трудом пробиваясь сквозь ливень, выхватили из темноты знак с диагонально перечёркнутым названием города. «Запорожец» чуть увеличил разрыв и опять резко свернул вправо. На этот раз Шаганов решил рискнуть и юркнул вслед за ним. Погоня продолжилась по лесной грунтовке, где белая машина раз за разом цепляла бортами толстые стволы сосен. Василий уже подумывал, что раненый злодей выдыхается, но, как только они снова оказались на асфальте, «запорожец» внезапно ускорился. Когда после очередного правого поворота фары высветили дорожный указатель «Сычково», дорога стала извилистой. Василий, стараясь не снижать скорости, прилагал максимум усилий, чтобы не вылететь в кювет. Похоже, водитель «запорожца» решал ту же проблему. Его машина несколько раз уходила в занос, сильно кренясь к обочине. Шаганов снова подал протяжный звуковой сигнал. Теперь Василий ясно понимал, зачем что есть силы давит на клаксон: он страстно хотел, чтобы преступник знал — погоня за его спиной не ослабевает, каждый его манёвр будет виден и, что бы он ни вытворял, его обязательно настигнут.

Однако злодей под этот неблагозвучный аккомпанемент, словно заворожённый светом заяц, продолжал вилять в непрерывно сопровождающих его лучах фар.

Неожиданно в салоне уазика что-то зашипело, затрещало, и откуда-то издалека раздался незнакомый голос:

— Девятый! Девятый! Я десятка! Как слышите меня? Приём!

И через секунду — тот же голос и те же слова:

— Девятый! Ответьте десятке!

Василий не знал, стоит ли отвечать незнакомцу. Но даже если бы он решился на ответ, то не смог бы реализовать это технически. Да и что означали «девятый», «десятка» — тоже не знал.

Рация продолжала настойчиво голосить, когда «запорожец», взвизгнув тормозами, с сильным заносом влево резко свернул на узкую лесную дорогу. Василий не сумел среагировать на этот неожиданный манёвр, проскочил мимо, с досадой выругался, задевая бортом лапы придорожных елей, развернулся и вдавил педаль газа в пол.

В этот момент от мысли, что можно навсегда потерять вожделенный «запорожец», стало страшно. До боли напрягая зрение, Василий вглядывался в беспросветную ночную тьму, но ничего, кроме одинокого грустного фонаря впереди, не видел.

— Девятый! Я десятка! Ответьте на вызов! — верещала рация.

Машина, увязая колёсами в грязи, устало катилась вдоль выстроенных в ряд дачных домиков, разных по размеру и конструкции. Фары выхватили из темноты большой квадратный щит с белой надписью на тёмном фоне: «Садовое товарищество «Дубрава»«. Шаганов прочёл это вслух, после чего остановился, заглушил двигатель и, подчиняясь внезапной догадке, вышел из машины. В ночной тиши сквозь шум ветра и дождя пробивался недалёкий звук работающего двигателя. Беглец был поблизости!

— Вася, это Лёша! — прозвучавший из рации голос был близким и родным, и на душе сразу же сделалось непривычно тепло, как давно уже не было. — Если ты меня слышишь, то сними с металлической коробки справа от тебя трубку, нажми на ней тангеиту и сообщи своё местонахождение, — вкрадчиво, словно общаясь с неопытным молодым солдатом, произнёс Алексей и, сделав короткую паузу, добавил: — Со мной всё в порядке, брат.

Василий вихрем влетел в салон и потряс радиоэфир уверенным докладом бравого вояки:

— Десятка! Я девятый! — он до боли в фалангах прижал тангенту к эбонитовой трубке. — Нахожусь в районе садового товарищества «Дубрава»! Преследую преступника!

С одного движения ключа зажигания новенький двигатель живо взревел, и автомобиль безропотно, как объезженный жеребец, ретиво рванул с места, подчиняясь незнакомому наезднику. Не прошло и минуты, как на узкой дачной улочке среди тёмных, утопающих в зелени силуэтов домов Шаганов увидел ненавистный белый «запорожец». Машина двигалась по-змеиному, неспешно, цепляя корпусом заборы по обе стороны пути, от чего деревянные щепки разлетались во все стороны. В голову пришла догадка, что силы раненого преступника на исходе. Эта мысль придала Шаганову ещё большей уверенности, и ночь над дачным посёлком взорвалась протяжным сигналом.

Небольшая голосистая дворняжка, прижавшись боком к забору, злобно облаяла нарушителя дачного спокойствия. Уазик быстро догнал беглеца, о чём оповестил его очередным протяжным сигналом. Каково же было удивление Шаганова, когда «запорожец» не свернул направо согласно направлению проулка, а с выключенными фарами продолжил катиться прямо, туда, где яркие вспышки молний подсвечивали быструю широкую реку. Ещё большее удивление вызвало то, что машина, не притормаживая, чуть подпрыгнула, как с трамплина, на обрывистом берегу и через мгновение, уткнувшись носом в воду, замерла с включённым движком.

Василий остановил уазик у самого края обрыва. Пробравшись сквозь густые прибрежные заросли к реке по размытому дождём глинистому берегу, он увидел на тёмной поверхности воды только белый прямоугольник крыши «запорожца», который, как сорванный с канатов паром, медленно сносило течением. В метрах пяти в тёмных рваных волнах беспомощно барахтался человек. При свете луны было хорошо видно его мертвенно-бледное лицо с чёрной дырой открытого рта. Он то исчезал под водой, то выныривал, чтобы схватить ртом воздух и снова уйти под воду. Невооружённым глазом было заметно, что сил сражаться со стихией у человека не осталось и жизнь его висит на волоске.

Недолго раздумывая, Шаганов скинул обувь и бросился в воду. Он считал себя хорошим пловцом. В детстве каждое лето Васятке, когда на пару с братом покорял воды большого озера у деревни, где жила бабушка, спасать неопытных городских, заигравшихся с местной глубиной, не раз приходилось. И сейчас, несмотря на беспросветный дождь и сильный ветер, он уверенно приближался к тонущему человеку. Он оказался рядом как раз в тот момент, когда тот в очередной раз исчез под водой. Василий пошарил взглядом вокруг, но ничего, кроме бушующих волн, не увидел. Не мешкая, он набрал полные лёгкие воздуха и стрелой ушёл на глубину. Ему повезло: в кромешной тьме среди леса колючих водорослей Василий столкнулся с тонущим. Ткнув его головой в мягкий бок, цепко ухватил за шиворот и, оттолкнувшись ногами от дна, поднял на поверхность. Человек по-звериному взвыл и стал жадно, надрывно хрипя лёгкими, глотать воздух, при этом пытаясь вырваться. Шаганов грубо выругался и, перевернувшись на спину, мёртвой хваткой сжал его шею под подбородком. Вдруг у самого уха сквозь острые вдохи отчётливо раздался сиплый голос:

— Отпусти меня, Лёша, Бога ради. Мне уже всё равно…

— А мне не всё равно, — тяжело дыша, ответил Василий и уточнил, как он считал, в данный момент очень важное для него: — И я не Лёша!

Имя брата он не просто произнёс, а прохрипел изо всех сил. Преступник сразу же обмяк и безропотно отдался в руки своего спасителя.

Выбравшись на скользкий глинистый берег, они в обнимку, падая и с трудом поднимаясь, добрались до большой поляны, окружённой густым тёмным лесом. Там их уже поджидали милицейская машина и карета скорой помощи с включёнными проблесковыми маячками. Под эту разноцветную иллюминацию задержанного преступника погрузили на носилки и сразу же увезли по направлению к городу. При свете автомобильных фар Василий успел разглядеть незнакомца — крепкого, широкоплечего, с непропорционально короткими мускулистыми руками, большим выпуклым лбом и взглядом исподлобья. На мгновение ему показалось, что он уже где-то встречал этого человека, но память отказывалась что-либо выдать по этому поводу.

Ливень постепенно ослаб, превратившись в лёгкую, едва ощутимую морось. Василий, увязая босыми ногами в мокром прибрежном песке, насквозь продрогший, но безмерно счастливый, вернулся к оставленному на обрывистом берегу уазику. Машина с включёнными фарами и работающим двигателем ждала его на том же месте. С трудом отыскав в темноте туфли, он снял с себя военную форму, тщательно выжал её и снова надел. Затем сел за руль, захлопнул за собой дверку и положил правую ладонь на рычаг переключения передач. Но не успел тронуться с места, как с заднего сиденья раздался родной голос:

— За угон транспортного средства ответите по закону!

Салон взорвался дружным заливистым смехом Алексея Шаганова и профессора Пантелеева. Алексей хохотал громко и раскатисто, как хохочут добрые и честные люди, а Эраст Ефимович — тонко и трескуче, как человек осторожный и недоверчивый. Василий попытался подражать брату, но у него это плохо получалось. Но он не стал заморачиваться и смеялся от души — искренне и беззаботно, словно в детстве, — и чувствовал, как счастливые слёзы тёплыми ручейками струятся по щекам.

Бобруйск готовился отмечать свой главный праздник — день города. Планировались повсеместные торжества, в том числе с участием иностранных гостей. Когда Шаганов услышал об этом на планёрке в горисполкоме, ничто не взволновало его. Сейчас же, когда листок с иностранными именами лежал перед ним на столе, он усиленно боролся с состоянием лёгкой растерянности. Семь граждан Израиля, два американца, немец из Посольства ГДР в Минске, семейная пара из Австралии (уроженцы Бобруйска) и четыре прибалта из Литвы и Латвии. Французами в списке даже не пахло…

Вывод напрашивался сам собой: или посланцев ордена среди гостей нет, или за книгой должны приехать вовсе не французы. Шаганов ещё раз пробежался взглядом по списку с фамилиями и на мгновение «зацепился» за чету из Австралии: «Найманы Александр и Марина, рождённые в Бобруйске в 1947 и 1949 годах, выехали за рубеж в 1981 году, владельцы стоматологической клиники в Аделаиде, оказывают постоянную финансовую помощь городу в реализации проектов в сферах здравоохранения и культуры».

Уроженцы Бобруйска. Почему они стали почётными гостями праздника? Ответ содержался на бумаге: «оказывают постоянную финансовую помощь городу». За этот здоровый альтруизм они приглашены на городские торжества официально и на звание посланцев ордена не тянут, уж слишком приметны их фигуры. Истинные посланцы обязаны быть частью толпы и ничем особенным в её серости не должны выделяться. Ничем. А ещё лучше, если они будут узнаваемыми, как свои среди своих. И их приезд должен восприниматься городом как нечто самое что ни на есть заурядное.

Шаганов снял с рычагов телефонную трубку.

— Лиза, срочно Центр!

Через пять секунд он услышал:

— Дежурный по особому отделу подполковник Нечаев.

— Нечай, привет! Это Лёша Шаганов! Выручай, родненький! Срочно запроси аэропорт по пассажирам, прилетающим сегодня-завтра из Европы всеми возможными рейсами. Сбрось факсом. Кровь из носу как надо! И ещё, Вадик, мне нужна справка из архива КГБ об Антипе Семёновиче Жуковском, приблизительно 1890 года рождения, уроженце Бобруйска. Запроси, пожалуйста, в дежурном режиме!

С Вадимом Нечаевым Алексей учился в одном взводе в Новосибирске и был командиром его учебной группы. На городской дискотеке они как-то дрались спина к спине против местных хулиганов. С тех пор и завязалась их добрая дружба. Сейчас Шаганов благодарил судьбу за то, что попал именно на него. Он не сомневался, что Нечай без лишних проволочек выполнит его просьбу. Так и случилось.

— Лёшка, ты ж вроде в отпуске! — отозвался давний товарищ, но, видимо, почувствовав напряжение на том конце провода, закончил кратко: — Сейчас сделаю. Подожди малёхо!

Через полчаса факс на столе оживился, зажужжал, как разбуженный после вечерней дрёмы жук, и с шипением выдал широкую бумажную ленту с текстом в аккуратных столбиках. Снизу рукой Нечаева было коряво дописано: «Удачи!»

— Удача мне, Вадик, как раз не помешает, — вслух произнёс Алексей Васильевич и сразу же забегал глазами по строчкам аэропортной статистики.

В списках трёх прибывающих рейсов значилось около трёхсот имён. Он внимательно изучал каждую букву в них, скользил по бумаге сверху вниз в поисках хоть какой-то подсказки и вдруг увидел то, чего не ожидал увидеть. Цепкая память контрразведчика мгновенно выдала ему фрагмент недавнего разговора с дядей Пашей: «Мне очень нравилось, как певуче звучит Арнелли — девичья фамилия матери».

В списке пассажиров, летевших рейсом Париж — Минск с пересадкой в Вильнюсе 28 июня, под номером один значилась Nina Arnelly, вторую строчку занимала та же фамилия, но с именем Jan.

Стрелки на больших часах в главном вестибюле госпиталя приближались к полуночи, когда Алексей Васильевич снова навестил дядю Пашу. У входа в палату сидел полусонный молоденький круглолицый милиционер. Завидев Шаганова, он смешно подскочил на коротеньких толстых ножках и вежливо поздоровался. Подполковник кивнул ему и устремился в палату.

Дядя Паша, несмотря на поздний час, не спал и при свете ночника угрюмо смотрел в окно, будто не прекращал это занятие ни на миг. На прикроватной тумбочке стоял нетронутый ужин: рисовая каша с крохотной паровой котлеткой и чай.

Алексей Васильевич присел рядом на табурет и молча уставился на бывшего товарища.

— Появились вопросы? — не глядя на него, спросил Жук.

— Они не исчезали, дядя Паша. У меня к тебе уйма вопросов. И хочу успеть с тобой пообщаться, пока сюда не нагрянула военная прокуратура. Её специалисты недавно закончили безуспешный поиск пропавших военнослужащих в районе и по моим подсчётам будут здесь совсем скоро. Так уж постарайся удовлетворить мой профессиональный интерес, помни о данном обещании. А я тебе одну новость подарю, которая тебя или обрадует, или огорчит, но уж точно равнодушным не оставит.

Дядя Паша оторвался от наблюдения за идеально круглым диском луны, повисшим на верхушках густых тополей, и вполоборота повернулся к Шаганову.

— Ты заберёшь меня отсюда?

— Заберу, — обнадёживающе ответил Шаганов.

— Задавай свои вопросы! И не забудь, что с тебя, Алексей Васильевич, новость. Постараюсь не остаться равнодушным.

Шаганов положил на тумбочку рядом с чайным стаканом гостинец для больного — пачку печенья «К чаю».

— Ответь мне, Павел Павлович, почему эта странная во всех отношениях книга столько веков хранилась здесь? Почему иезуиты до сих пор её не вывезли? Неужели ни разу не представилось удобного случая?

Дядя Паша на минуту задумался, скользнул взглядом по палате, словно искал подсказку, и, наконец, выдал ответ:

— Случаев было сколько угодно, даже при мне по пальцам не перечесть. Но в этом не было никакого смысла. Посуди сам, книга во все времена здесь была под надёжной охраной: военный гарнизон, крепость, караул. Ничего лучшего и не придумаешь, как ни старайся! Даже банковский сейф не так надёжен. Насколько мне известно, хранилище Всемирного алмазного центра в Антверпене вскрыл обычный «медвежатник».

И всё было в Бобруйске спокойно, пока информация о книге через столько лет не просочилась из неожиданного источника в лице моего же пращура, да ещё с участием сребролюбца Маланчука.

— Вопрос в охране? Хлипко звучит. А в чём же смысл её долговременного хранения? Кому, когда и зачем она будет нужна?

— Ой, Алексей Васильевич, завалишь ты меня своими вопросами, — криво усмехнулся дядя Паша, — и отвечать мне на них не с руки.

Но, столкнувшись со строгим, не терпящим возражений взглядом Шаганова, он сразу же перестроился на другой лад.

— Ладно, коль я невольно оказался в твоей власти, внимай, Лёша, и запоминай. Эта святыня — достояние Общества Иисуса и никого более. И только орден вправе решать её судьбу. Когда-то высоким повелением она была отправлена в огонь, но до костра её по каким-то причинам так и не донесли. Вроде скончался тот, кто должен был это совершить. Случайно прознав о приговоре, сие писание тайком заносил в свою тетрадь некий школяр — Левон Верабей, за что, застигнутый за этим занятием, был лишён жизни. Его близкий друг и мой пращур — Игнат Жуковский — завладел этой замаранной кровью тетрадью. И она стала нашей семейной реликвией. Не знаю только, почему после войны Жуковский превратился в Жука.

— Я знаю, дядя Паша, — вклинился Шаганов в монолог прапорщика. — Навёл справки в родном ведомстве. Уж прости, что без спросу покопался в твоих корнях. Служба у меня такая…

В глазах дяди Паши мелькнул неподдельный интерес. Алексей Васильевич, усилив важность момента паузой, продолжил:

— Слушай, если действительно интересно. Дед твой, урождённый Жуковский Антип Семёнович, во время войны родной город не покинул и на фронт не попал, так как для службы в армии был не пригоден. А вот на немцев он очень ответственно поработал: в полицаи сгодился, более того — подался туда в числе добровольцев. Из крепости, которая использовалась фашистами как пересыльный лагерь № 314 для военнопленных, надсмотрщик Жуковский до конца оккупации так ни разу и не вышел. А в июне 1944-го по своей воле сдался красноармейцам прямо у распахнутых ворот лагеря. Так как в тяжких злодеяниях твой дед замечен не был, по приговору суда семь лет провёл на Колыме. А на родину вернулся уже с обновлённой лагерными умельцами фамилией. Во время его вынужденной отлучки в городе появился некий Андрюс Урбонас, видимо, родственник нашего старшины гауптвахты. Наверняка Андрюс и подменял на вахте у книги твоего деда во время отсидки того на Колыме.

В годы войны Жуковский в мундире полицая на глаза горожан старался не попадаться. Поэтому когда в 1952 году в Бобруйск прибыл некий Антип Жук, никто особого значения этому событию не придал. К тому же хорошие плотники тогда были в цене. Антип сменил справку об освобождении, выданную на фамилию Жук, на паспорт и продолжил своё житьё-бытьё: женился, обзавёлся потомством — сыном и дочерью, построил дом, создал плотницкую артель. В общем, жил с новой фамилией не тужил не хуже других. Как я сообразил, своего деда — Жука Антипа Семёновича, почившего в возрасте девяноста лет, ты и сменил на вахте по охране иезуитской святыни.

Дядя Паша слушал эту историю с каменным лицом. Когда Шаганов закончил, еле слышно произнёс:

— За ценную информацию благодарствую, Алексей Васильевич. Не скажу, что она меня шибко расстроила, но и радости не прибавила. Деда я своего не знал, развела судьба… Так что за его грехи не ответчик. Надеюсь, это не та новость, которую ты собирался подарить.

— Та намного интереснее будет, — грустно улыбнулся Шаганов.

— Дай Бог, дай Бог, — пробурчал Жук и, чуть повысив голос, добавил: — А дед мой, царствие ему небесное, действительно долгое время был хранителем святыни. И в войну тут остался, ибо велено ему было стеречь её пуще жизни своей. Вот и стерёг. И делал это исправно, как у нас в семье испокон веков заведено было.

— Скажи-ка мне, дядя Паша… Ты ведь, как и твои пращуры, не бескорыстно стережёшь?…

Прапорщик опустил глаза, делая вид, что внимательно рассматривает ногти на руках.

— От заслуженного вознаграждения неумно отказываться. Унаследовал я дедовский счёт в престижном французском банке «Сосьете Женераль». Денежки туда по копеечке капают, авось детям и внукам моим пригодятся.

— Ох, дядя Паша… Как оказалось, ты не только капусту солить мастак, — заметил Шаганов. — Уж раскрой до конца эти иезуитские хитросплетения. Поверь, исключительно из профессионального интереса спрашиваю.

— Понимаю, Алексей Васильевич, грех мне на тебя обижаться. Да и ты не серчай за мой хук[50] слева. Надеюсь, не сильно я тебя… А в остальном моя совесть перед тобой чиста. Карта найдена, люди, которые вроде бы пропали, живы и здоровы. Это сущая правда! А как ты эту правду перед начальством своим повернёшь, сам решай.

Шаганов промолчал. Он был зол не на дядю Пашу, а на себя, что так опростоволосился при задержании преступника. Герой — штаны с дырой! Спасибо брату — спас ситуацию. А то…

Жук, не дождавшись прощения, на которое и не надеялся, продолжил:

— Насколько мне известно, сегодня большинство генералов Общества Иисуса склоняются к тому, чтобы содержание Vita aeterna стало достоянием общества. Передать её в руки учёных они хотят с большой помпой и даже открыть для этого небольшую научную лабораторию в Кастилии — на родине Игнатия Лойолы. Но мнение верхушки иное. Она обоснованно считает, что содержание писания даёт в руки его владельца неограниченную власть над миром, способность влиять на будущее цивилизации, даже моделировать его через продолжительность жизни горстки гениальных политиков, учёных, общественных деятелей — в общем, полезных людей, или, как сейчас говорят, «золотого миллиарда». Таким образом, орден окажется на вершине власти, ибо будет владеть судьбами элитарной части общества. От него будет зависеть, кто будет жить долго и править миром по указке Общества Иисуса, при этом делать то, что ему будет велено, и делать весьма исправно, дабы не быть исключённым из списка избранных.

— А этот список, конечно же, будет формировать сам орден? — для проформы поинтересовался Шаганов. Он был уверен в содержании ответа и услышанному не удивился.

— Безусловно, орден! — воскликнул дядя Паша. — И только он, иного и быть не должно! — Но, слегка остыв под взглядом подполковника, он уже спокойнее добавил к сказанному: — Конечно же, к мнению паствы мы будем прислушиваться…

— Однако вы замахнулись…

— Мне понятна причина твоей иронии, Алексей Васильевич. Она вызвана отсутствием знаний о целях и обозримом будущем Общества Иисуса. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что весь этот праведный механизм будет запущен, когда на папский престол взойдёт иезуит.

— И когда же это должно случиться?

— По нашим календарям, ровно через тридцать лет. Путём долгих страданий у папского трона и в его окружении католическая церковь приведёт к власти сына Общества Иисуса. В общении с нашим посланцем в 1973 году Вольф Мессинг даже назвал точную дату этого события — 13 марта 2013 года[51].

— Долго же вы собираетесь ждать, — попробовал пошутить Шаганов, но шутка не прошла.

— По меркам истории — это один миг, а на фоне бесконечности — это невидимая глазу песчинка, которую совсем не жалко во имя процветания ордена и светлого будущего человечества.

Дядя Паша проговаривал слова как заученный накануне экзамена текст. Чувствовалось, что эти мысли он услышал от кого-то и теперь добросовестно воспроизводит на публике.

Шаганову очень не нравилась вся эта, как он считал, мистика. Как профессионал своего сугубо земного дела, он и старался насколько мог приблизить её к земным реалиям.

— Очень надеюсь, что я заблуждаюсь, Павел Павлович. Но после общения с тобой всё чаще начинает казаться, что кто-то из нас сошёл с ума…

— Не буду отрицать, Алексей Васильевич, — загадочная улыбка коснулась сухих потрескавшихся губ Жука. — Может, мы оба сошли с ума, так как каждый из нас безгранично предан своему делу и верит в его успех, а специалисты это расценят как обычную шизофрению… Если не вдаваться в подробности, то мы просто делаем свою работу, исполняя возложенные на нас ответственные миссии. Я солю капусту и стерегу святыню, ты ловишь шпионов. Не так ли?

— Так, — подтвердил Шаганов.

— Так давай по обоюдному согласию разойдёмся с миром. Я возьму вон те костыльки из-за тумбочки и тихо выберусь через запасной выход, а ты выйдешь через парадный. И укатит тебя водила Серёга на уазике ловить настоящих шпионов. И будешь о дяде Паше лишь изредка вспоминать. И я о тебе буду помнить.

Во взгляде Жука читалась искренняя мольба, но Шаганов сделал вид, что не услышал его просьбу.

— Насколько я помню из истории, иезуиты были отличными шпионами. Они следили даже за императорским двором и снабжали ценными сведениями своё руководство, особенно в периоды великих потрясений, среди которых войны обслуживались этой разведкой наиболее тщательно. Так что за книгой, дядя Паша, я уверен, прибудут профессионалы. А хозяйничать во вверенном мне гарнизоне я им позволить не могу.

Шаганов на минуту задумался и высказал вслух то, о чём размышлял весь день:

— А если они в этот раз не приедут? Это случится не раньше чем через тридцать лет?

— Да, — ответил Павел Павлович, — но я готов подождать. Отдай мне книгу, Алексей Васильевич, и я с ней исчезну. И с тобой ничего не случится.

По этому зависшему где-то высоко под потолком вопросу Шаганов окончательно убедился, что дядя Паша и не знает о пропаже реликвии:

— Не могу, дядя Паша, книга — вещественное доказательство совершённого преступления, к тому же потенциальный объект незаконных устремлений со стороны иностранных граждан, не исключаю, что представителей западных спецслужб.

— Поверь мне, Лёша, у тебя ничего не выйдет. Это я глупо попался на наживку, а там птицы иного полёта. И книгу не сбережёшь, и сам пострадаешь.

— Будет день — будет пища. А пока я вынужден передать тебя военной прокуратуре для дальнейших следственных действий. Прощай, дядя Паша. Я зла на тебя не держу.

Тяжело поднявшись с табурета, Шаганов произнёс на прощание:

— Интересная у тебя семья, дядя Паша. И не лень вам из поколения в поколение передавать эту книгу, свято веря в её волшебную силу и фанатично охраняя, даже жертвуя жизнями других людей. Неужели только из корысти? Или же действительно так сильна ваша вера?

Бобруйск, 29 июня 1983 года

Парижане Нина и Жан Арнелли внешне ничем особенным не отличались от многих бобруйчан, гуляющих по аллеям парка и наслаждающихся скромными дарами городского праздника. Только очень внимательным взглядом можно было заметить элегантный покрой костюмов и добротность кожаной обуви супружеской четы. И больше никакой вычурности, даже в пуговицах на одежде, никаких украшений, кроме скромной броши на лацкане пиджака Нины и дорогих часов на запястье Жана. Ещё было в этой пожилой паре то, что не оценишь сиюминутно и что в обиходе иногда называется давно забытым термином «благородство манер». В походке, общении друг с другом и даже мимолётных, кротко бросаемых взглядах чувствовалась старая добрая и одновременно скромная аристократичность. Наблюдая за ними со стороны, трудно, даже невозможно было представить, что эти люди долгое время принадлежали советской стране и своим многолетним добросовестным трудом за границей заработали приличную пенсию. Но по каким-то причинам, известным лишь ограниченному количеству лиц, решили встретить старость в одном из тихих и малолюдных предместий Парижа, где открыли небольшую, но на удивление прибыльную ювелирную мастерскую. Как им это удалось, для большинства посвящённых оставалось загадкой. В узких кругах поговаривали, что чета Жуков, переименовавшихся в Арнелли, долгое время работала на советскую разведку и числилась на хорошем счету.

Прогуливаясь неспешным шагом под руку, супруги не подозревали, что за ними пристально наблюдает несколько пар глаз, причём не из праздного любопытства, а в связи с профессиональной необходимостью. Когда оркестр на танцплощадке заиграл «Венский вальс», к ним, слегка разнеженным и наслаждавшимся тёплой июньской погодой на скамейке в парке, подсел статный широкоплечий мужчина в строгом двубортном костюме и белоснежной рубашке без галстука. Соседние скамейки при этом заполнились серьёзными на вид людьми.

— Добрый день, месье Жан и мадам Нина, — чувствовалось, что незнакомец старается приветствовать их как можно доброжелательнее, — тётя Рая, несмотря на возраст, чувствует себя превосходно, имел честь убедиться в этом лично.

Они окинули его сдержанно удивлённым взглядом и ответили лёгким, еле заметным кивком головы. Мужчина сохранил добрую улыбку на лице и продолжил таким же приветливым тоном:

— Уверен, что русский язык вами ещё не забыт, поэтому в нашем диалоге, на который я очень надеюсь, предлагаю обойтись без переводчика. — Ему снова кивнули. — Чтобы между нами не возникло недопонимание, представлюсь: подполковник Шаганов Алексей Васильевич, начальник особого отдела Бобруйского гарнизона.

Контрразведчик внимательно следил за лицами французских гостей, но они не выражали никаких эмоций. Это могло свидетельствовать о высоком профессионализме посланников из Парижа или о полном неведении темы разговора. Старик только нежно накрыл своей сухой жилистой ладонью узкую, почти миниатюрную ладошку жены. «Поразительное самообладание или поразительное безразличие», — подумал Алексей Васильевич и, не ожидая уже какой-либо видимой реакции на свои слова, продолжил:

— Цель вашего прибытия нам хорошо известна. Поэтому предлагаю пообщаться конструктивно и с максимальной пользой для обеих сторон.

На сей раз ему даже не кивнули, но это обстоятельство подполковника совсем не смутило.

— Поверьте, наша с вами встреча могла бы не состояться, если бы мы отдали предпочтение мерам оперативного содержания. Мои сотрудники, которые сейчас наблюдают за нами, отследили бы вашу милую чету и непременно задержали бы уже в аэропорту при попытке нелегального вывоза за рубеж раритета, представляющего национальную ценность. И даже липовое свидетельство об отсутствии этой самой ценности, вчера состряпанное Соломоном Марковичем, владельцем местного «Букиниста», никак не спасло бы ситуацию. Это задержание, конечно, вызвало бы некоторые неудобства международного характера. Но не думаю, что правительство Франции или Общество Иисуса будет рьяно за вас сражаться, хотя мы готовы и к такому сценарию.

И снова Шаганов не увидел какой-либо реакции на прозвучавшую информацию. Жан только еле заметным движением крепче сжал руку Нины.

— Вместо этого я предлагаю организовать встречу с сыном. К счастью или сожалению, самостоятельно он это сделать не может. Затем насладитесь общением с городом, приобретёте любимый зефир в шоколаде легендарной фабрики «Красный пищевик» и убудете восвояси в страну, которая стала для вас родной. Как вам такое предложение?

Какой будет ответ, Алексей Васильевич почти не сомневался. Пауза была недолгой. Первой, мягко отстранив руку мужа, заговорила Нина. В её речи проскальзывал лёгкий французский акцент, а голос был удивительно молодым.

— Мы благодарны вам, месье Шаганов, за доверительную беседу. Нас уже известили о досадном казусе, связанном с похищением святыни. Очень жаль, что местный хранитель не справился со своей ответственной миссией. В отношении Павла будут сделаны серьёзные выводы в кулуарах ордена, но это уже не должно вас беспокоить.

Она грациозно поправила упавший на лицо седой локон и взглянула на мужа. Седовласый Жан, подчиняясь многозначительному взгляду супруги, продолжил беседу:

В связи с этой весьма неприятной ситуацией просим вас посодействовать незамедлительному убытию нашего сына во Францию. Все необходимые консульские процедуры мы берём на себя. К тому же его армейский контракт исчерпал свой срок.

Супруги снова обменялись взглядами, и эстафету приняла Нина:

— Наш сын не совершил ничего противоправного. Он всего лишь оберегал доверенную ему ценность, выполняя свою миссию честно и смиренно.

— И не бесплатно, — добавил Шаганов. — Что касается вины вашего сына, её оценит суд. В остальном не буду ничего обещать.

Неожиданно пошёл слепой дождь. Солнце светило настолько ярко, что казалось, будто падающие капли — это не льющаяся с неба вода, а расплавленное в небесном горниле тёплое полупрозрачное золото.

Шаганов, не вставая со скамейки, долго смотрел вслед медленно удаляющейся по парковой аллее паре. Старики двигались плавно, словно плыли по играющим солнечными бликами лужам. Это зрелище со стороны выглядело завораживающе, вызывая приятное чувство умиротворения.

Алексей Васильевич впервые за прошедшую неделю полностью расслабился и сразу почувствовал приятную истому от макушки до пальцев ног. Стрелки наручных часов показывали 18:20. Сорок минут неспешным шагом по центральным улицам — и он будет дома. Подполковник знал, что его люди сейчас сопровождают чету Арнелли по городу. Разведчики будут маячить за их спинами по дороге в военный госпиталь, по пути в фирменный магазин кондитерской фабрики «Красный пищевик», а затем в гостиницу «Бобруйск». Им не будет позволено встретиться с внуками. Завтра их сопроводят до аэропорта — и можно завершать дело.

Шаганов устало стащил с плеч и накинул на согнутую в локте руку пиджак. Тело сквозь тонкую ткань рубашки сразу почувствовало свежесть и лёгкую прохладу вечернего ветерка. Начисто вымытые дождём улицы сверкали в закатных лучах уходящего солнца. Задумавшись о своём, он сразу не заметил, как вступил двумя ногами в большую лужу. Мгновенно вернувшись от размышлений к действительности, подполковник громко рассмеялся. Проходившая мимо старушка в старомодной шляпке удивлённо повернула в его сторону седенькую голову. Возможно, беззаботно хохочущего посреди лужи мужчину она сочла за сумасшедшего или безмерно счастливого человека.

Родная квартира встретила Шаганова непривычной тишиной — брат Василий на пару с Эрастом Ефимовичем убыл в Минск на утреннем дизеле. Об их недавнем постое напоминали забытые профессором шлёпанцы из шкуры ягуара и недочитанная братом книга Гюго «Отверженные» с закладкой где-то посередине.

Не успел Алексей Васильевич сбросить с ног промокшую насквозь обувь, как ровно в 19:00 в прихожей зазвонил телефон. Шаганов очень ждал этот звонок и сразу поднял трубку.

— Здравствуй, Лёша! — радостно поздоровалась Маша и приступила к изложению последних новостей, главная из которых была о том, что у Владика сгорел на солнце нос.

Шаганов не перебивал жену, слушал её милое щебетание и наслаждался каждым словом. Наконец, истратив заготовленную кипу свежей информации, Маша умолкла и после короткой паузы спросила:

— Почему ты молчишь? У тебя всё в порядке? Ты едешь к нам?

— Еду, — ответ прозвучал только на последний вопрос, самый важный для него.