— Завтра начнется война — сейчас в этом полностью уверен. Что ж — теперь можно действовать, за сутки можно совершить многое, причем так, что мало кто поймет суть происходящего. Я долго ждал этого дня…

Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов тяжело вздохнул, потирая виски пальцами — очередной приступ головной боли был изматывающим. Так уж произошло, что ровно четыре года тому назад Василий Иванович проснулся утром 20 июня, и долго не мог прийти в себя, с удивлением рассматривая собственные руки, долго вглядывался раз за разом в свое зеркальное отражение. Сказать, что был ошарашен сном, совершенно не подходит — добрую неделю не мог прийти в себя. Да как, скажите на милость, такое вообще может быть сновидением — ему явственно привиделось, что он прожил еще двадцать семь лет, за которые много чего случилось в жизни, и не только неприятного, но и самого страшного. Ужасная четырехлетняя война с фашисткой Германией, которая через несколько лет наберет силы, походя завоюет с необычайной легкостью всю Европу. Потом двинется на восток, начав войну 22 июня 1941 года — и за полгода вермахт дойдет до стен Москвы, девятьсот дней и ночей будет держать Ленинград в жуткой голодной блокаде, и страна потеряет многие и многие миллионы жителей.

Верить в такой кошмар не хотелось, можно все было принять за плод воспаленного соображения, если бы не одна штука — он непонятным образом знал, что произойдет в каждый день, словно уже прожил его однажды, и всякий раз убеждался в истинности этого непонятно как полученного знания. И пришел к четкому выводу, что без чуда или прямого божественного вмешательства тут явно не обошлось. И просыпаясь в кровати каждое утро, Василий Иванович частенько мысленно молился, несмотря на то, что давно уже являлся коммунистом. Но будучи крещеным, а в царской России принадлежность к православию была значимой, и писалась в формуляр, в высшее вмешательство поверил не только всей душой, но и разумом. И сделал для себя четкий однозначный вывод — раз такое с ним произошло, то дальше нужно всячески постараться жить в полнейшем соответствии с прежней жизнью, по крайней мере, до снятия всемогущего наркома НКВД Ежова. «Чистки» в армии были ужасающими, и каждый раз появляясь на службе никто из командиров и политработников не знал, вернется ли домой, и не снимут ли завтра с дверей кабинета табличку, где указана фамилия. А к будущей войне надо исподволь готовиться, стараясь не делать резких движений, и никому не показывать, что ты предвидишь будущее. С такими пророками часто круто обходились, тем более по нынешним временам, далеким от всякой сентиментальности. К тому же стоит хоть на полшага самому отойти в сторону, как изменишь собственную жизнь — а в его ситуации этого варианта не нужно.

— Ладно, теперь можно действовать, но осторожно — любая оплошность может дорого обойтись, стукачей хватает, — пробормотал Василий Иванович, и рывком поднялся с кровати. За окном серел рассвет, но город еще не просыпался — еще ведь только три часа утра, проснулся без будильника. Четырех часов сна вполне хватит, выспался — а когда следующий раз сможет сомкнуть глаза, одному богу известно, в лучшем случае послезавтра, если события на фронте его армии пойдут, как запланировано, в той самой последовательности, с которой действовал противник. Против него всего два армейских корпуса, полдюжины пехотных дивизий у неприятеля — не такие и большие силы, в прошлый раз он сам считал, что их намного больше, причем на подходе танковые соединения. И жестоко ошибся в сложной обстановке, да что там — растерялся. Ведь искренне считал, что нападения Германии не будет, хотя у него под носом в приграничной полосе немцы начали снимать заграждения из колючей проволоки. И когда вчера об этом последовал доклад пограничников, он не удивился, воспринял как должное. Единственное, что смог, не показал обуревавших душу эмоций члену Военного Совета — тот неистово боролся с «паникерами», а тут сам командарм мог в одночасье стать таким.

— Ничего, теперь мы их встретим как нужно — сегодня начнутся плановые учения, никто ко мне не подкопается. Павлов в курсе, так что предполье займем еще ночью. А там война…

Василий Иванович осекся, резко повернувшись к шкафу, тут же принялся быстро одеваться. А в голове крутились разные мысли — за себя он был уверен, многое успел сделать касательно своей армии. Заблаговременно удалось вывести в строящийся укрепрайон все три дивизии 4-го стрелкового корпуса, занять заранее оборудованные полевые позиции. И пододвинуть другие соединения, опять же исподволь, не нарушая приказов командования округом. Но на этом пришлось остановиться — ни в коем случае нельзя действовать резко, чтобы отданные приказы не успели из Минска отменить. А там начнется нашествие, и всем станет не до инициативы отдельно взятого командарма. Так что все к лучшему, а война, как известно, все спишет. Ну, если и не все, то многое, в этом не приходится сомневаться.

— Жаль, многое не получилось — события предопределены, но кое-что уже вошло в обиход, по крайней мере, теперь есть чем супостата встретить, и дивизии сейчас отнюдь не пустые номера. Да и Павлов ко мне благоволит — жаль, что назначили его на округ. Однако свое дело он уже успел завершить — танковые бригады дивизий теперь полностью укомплектованы, а то тогда было по всякому — в одном месте густо, в другом пусто. И половина мехкорпусов с одними номерами, и без бронетехники, даже винтовок не хватало. Да уж, не полководец Дмитрий Григорьевич, а танкист.

Последнее слово прозвучало не с уничтожающей критикой, а констатацией непреложного факта. Все же Сталин поставил командующего АБТУ на Западный округ, но не летом прошлого года, а в марте, когда после расширенного военного совета при наркоме обороны маршале Тимошенко последовала волна новых назначений и перестановок.

Одно обрадовало — новый начальник Генштаба генерал армии Жуков не стал ломать прежнее, наоборот, с чудовищной энергией начал заканчивать мероприятия, начатые Мерецковым, которого оставили заместителем наркома, но перевели на командование Ленинградским военным округом. Так что пусть немного, но история явно изменилась, после того памятного совещания после завершения войны с финнами, и к этому он сам приложил свою руку, так сказать. Но вот к худу, или к добру — трудно предсказать…

В 1936 году на вооружение РККА было принято новое 76 мм орудие Ф-22 конструкции В. Г. Грабина, которому удалось воплотить в нем совершенно несочетаемые вещи, что свидетельствует о незаурядном таланте. По техзаданию и прямому настоянию маршала Тухачевского эта артсистема должна была сочетать в себе три функции — полевой дивизионной, противотанковой и зенитной пушки. Однако известно, что подобная «универсальная» техника сможет сделать все, но одинаково плохо…

— Все показания неоспоримо свидетельствуют о том, что заговор среди высшего начсостава куда шире и глубже, и касается всего бывшего руководства ВВС. Его корни среди «испанцев», тех самых, кто побывал в специальной командировке там с тридцать шестого года, и большей частью не понес наказания за свою вредительскую деятельность, которая была направлена также на поражение испанской Республики в войне с фашистами. Это однозначное мнение следователей, товарищ заместитель наркома. Показаниями помощника начальника Генштаба по авиации Смушкевича, начальника главного управления ПВО Штерна, командующего авиацией Московского округа Пумпура, заместителем начальника штаба ВВС Красной армии Юсупова напрямую уличается генерал-лейтенант Птухин, бывший в Испании, как и все подследственные, советником. Нам следует немедленно арестовать командующего ВВС Киевского особого военного округа и его заместителя, несомненно, также вовлеченных троцкистами в заговор. Отмечаю, что приказ об отрешении его от должности за сокрытие истинных причин высокой аварийности вверенных ему самолетов был принят вчера, двенадцать часов тому назад, подписан наркомом маршалом Советского Союза Тимошенко.

Говоривший машинально посмотрел на большие наручные часы, упрямо наклонив русую голову. Начальник 3-го управления НКО дивизионный комиссар Михеев был по-своему красивым молодым мужчиной — всего-то тридцать лет совсем недавно исполнилось. И к «органам» до последнего времени не имел никакого отношения — девять лет тому назад начав военную службу сапером в звании лейтенанта. И лишь в 1939 году, после «зачистки» всего аппарата НКВД от «ежовцев», на него, как и на десятки других военных, новое руководство НКВД обратило пристальное внимание — ведь самое главное «это кадры». И этим сразу же озаботились, «пополнение» пришло рьяное и энергичное, пусть ничего не понимающее в «тонкостях» оперативной работы. Зато по анкетным данным подходящее для «карающего меча революции», а так называли органы ВЧК-ОГПУ-НКВД, настоящего «пролетарского происхождения», со «здоровым классовым чутьем» по отношению к «врагам народа», и принадлежащего по происхождению к русским.

Потому не стоит удивляться многим метаморфозам, когда слушателя 4-го курса военно-инженерной академии имени Куйбышева майора Михеева перевели в кадры НКВД и без всякого обучения сразу же назначили начальником Особого отдела Орловского военного округа. А уже спустя всего полгода его перевели в Киев, на куда более значимый округ, присвоив для вящего рвения звание капитана госбезопасности. Вроде бы понижение на «слух», вот только три «шпалы» в петлицах куда весомей, чем две у обычного армейского майора, который над ними носил эмблему в виде двух скрещенных топоров. А дальше служба у молодого контрразведчика началась просто феерическая — не прошло и года, как он уже оказался в Центральном аппарате Главного управления государственной безопасности НКВД (ГУГБ), начальником уже всех Особых отделов РККА.

Теперь у Анатолия Николаевича прикреплен на кителе орден Красной звезды, полученный за поездку на Северный фронт на войну с финнами. В петлицах рубиновыми отблесками отсвечивал первый «ромб» майора госбезопасности, звание равное комбригу или бригадному комиссару. А голову молодому мужчине пьянила огромная власть, которую получил над армией человек, никогда не в ней не служивший, а до этого преподававший саперный курс в 4-й пограничной школе ОГПУ-НКВД в Саратове. Не имея при этом ни жизненного опыта в силу молодости, ни каких-либо профессиональных «чекистских» знаний, зато ретиво выполнявшего «спущенные сверху» распоряжения, приказы и даже малейшие «пожелания».

Ведь хорошо ловить «шпионов», «вредителей», «троцкистов» и «заговорщиков», когда тебе на них прямо указывает непосредственное руководство. И при этом дают самые широкие полномочия, напрямую приказывая не стеснятся в средствах. Заключительные обвинения можно брать из показаний осужденных и расстрелянных по приговорам в 1937–1938 годах «врагов народа», и не суть важно, что многие такие «оговоры» голословны и ничем документально не подтверждены.

Зато всегда есть под рукой следственный аппарат НКВД, где с помощью «спецсредств», в виде которых выступают резиновые палки, можно из подследственных буквально «выбить» в прямом и переносном смысле любые уличающие показания. Причем за очень короткий срок — большинство арестованных удавалось сломить за несколько дней, и они начинали давать «чистосердечные» признания. Били страшно, и об этом все хорошо знали — такие методы дознания были санкционированы правительством и лично товарищем Сталиным — и нечего «миндальничать» с всякими «затаившимися врагами Советской власти», которые ей всегда нанесут «удар ножом в спину».

Да и то обстоятельство, что управление «особых отделов» формально недавно передано в аппарат наркомата обороны, где стало «номерным» 3-м, особой роли не играет. Звания у его работников сейчас не «специальные», а приравнены к военным, да и форма общевойсковая. Просто ставший «старшим майором госбезопасности» Михеев был переаттестован в «дивизионные комиссары», а рукав гимнастерки украсился большой красной звездой политсостава. Другие его подчиненные могли носить петлицы артиллерии или интендантской службы, с соответствующими знаками различия. Но опять же это ровным счетом ничего не значило — все распоряжения, как шли, так и продолжают идти из НКГБ. А этот наркомат был специально создан из ГУГБ, выделенного в свою очередь из состава НКВД. И сидящий сейчас перед ним 1-й заместитель наркома Меркулова, комиссар госбезопасности 3-го ранга Кобулов на самом деле являлся единственным, кто руководил всей контрразведывательной деятельностью, и, минуя наркома, своего непосредственного начальника напрямую докладывал Сталину, полным доверием которого и пользовался. Дело в том, что пришедшие вместе с Берией люди имели «кавказские» фамилии, а данное обстоятельство было сочтено политически неуместным. Так что формально на «главные роли» были выдвинуты «русские кадры», полномочия которых «урезаны», и ничего сделать без согласования со своими заместителями, в отличие от последних, они не могли. Самого Михеева такое положение более, чем устраивало — он прекрасно понимал кому обязан своим «выдвижением», и прилагал все усилия, чтобы выполнить приказы. И то, что ночь на дворе, но все работают, находясь на почти казарменном положении, было непреложным правилом не только в столице. К такому режиму во всех ведомствах давно привыкли, ведь звонок из Кремля мог последовать каждому из них в любую минуту.

— Считаю, товарищ заместитель наркома, что нам надлежит немедленно арестовать командующих авиацией Прибалтийского и Западного округов. У меня нет ни малейшего сомнения, что генералы Ионов и Копец давно приобщены к заговору, их нужно «изымать». Все необходимые бумаги нами подготовлены — свою санкцию, как нарком обороны, маршал Тимошенко уже дал вечером. Вот подготовленное постановление на арест…

Начальник 3-го управления (контрразведка) Народного комиссариата обороны старший майор госбезопасности А. Н. Михеев (1911–1941) — именно его стараниями были взяты под арест в первые дни войны многие высокопоставленные военные, а действия ВВС РККА, оставшихся без руководства, в немалой степени практически парализованы…

— Хорошо хоть два десятка новых механизированных корпусов Жуков развертывать не стал, а то бы уже с ума сошли от проблем с автотранспортом. На полдюжины только и сподобился, на большее танков просто не хватает. Однако отдельных танковых дивизий за глаза хватает, силища немалую собрали, вот только как ей воспользуются?

Василий Иванович отхлебнул чая, машинально помешивая ложечкой давно растворившийся в крутом кипятке рафинад. Сам напряженно размышлял, мысленно сравнивая две картины — та, которая была в прежней жизни, существовавшей только в голове, и существующей ныне реальностью, к которой именно он сам «приложил руку», иначе ситуация бы просто повторилась, и с тем же печальным результатом…

Значимые события начались с тридцать девятого года, когда отстранили Ежова и на место главы НКВД назначили Берию. И когда на первом расширенном военном совете решили перейти к моторизации РККА, сокращая при этом кавалерию, он впервые выступил с предложением не спешить с таким решением, поддержав генерал-инспектора кавалерии маршала Советского Союза Буденного, заявив, что «лошадь себя еще покажет». На карте, с помощью заранее подготовленных таблиц и материалов наглядно доказал, что при имеющихся дорогах, вернее, практическом отсутствии таковых, за исключением короткого летнего периода, именно кавалерия является основным мобильным средством. Именно на конной тяге будут держаться дивизионные перевозки, так как тракторов и автомашин хронически не хватает, и при развертывании армии проблемы только усугубятся. Так что нужно оставить в наличии все имеющие в составе РККА двадцать пять дивизий, а обе кавбригады на Дальнем Востоке, бедном ресурсами, развернуть в полноценные соединения. И тем более не расформировывать управления семи кавалерийских корпусов до того момента, когда не будут созданы сильные бронемоторизованные соединения. И если с таким предложением выступил любой «лошадник», то было бы вполне объяснимо, но комкор Кузнецов все время служил в пехоте, и командовал армейской группой в Белоруссии. Рассудочность предложений пришлась по душе не только наркому Ворошилову, но и самому товарищу Сталину, который так и сказал — «не следует торопиться».

Опыт с первыми танковыми корпусами также не задался, как память и подсказывала. В польском походе сентября 1939 года два из четырех имеющихся в РККА корпусов, себя ничем хорошим не проявили, загромоздив дороги танками и нещадно ломаясь, Т-26 просто не выдерживали долгих маршей. А так как в корпусах собрали по четыре бригады — три танковых и одну стрелково-пулеметную моторизованную, по семьсот боевых бронированных машин совокупно в каждом, и сотни застывших на дорогах танков БТ и Т-26 представляли для продвигающихся вперед стрелковых дивизий нешуточное препятствие. К тому же в танковых корпусах сразу выявилась откровенно слабая составляющая моторизованной пехоты — всего два батальона, даже на полноценный полк не набирается. И опять же — когда многие военные выступили за их расформирование, включая командование самих танковых корпусов, Кузнецов, заранее обсудив вопрос с начальником АБТУ Павловым, снова предложил не торопиться с поспешным решением, а просто усилить танковые бригады моторизованной пехотой и артиллерией, превратив их в полноценные дивизии. Подобные тем, с которыми вермахт походя и практически без запредельных для себя усилий наглядно для всего мира сокрушил польскую военщину в «молниеносной войне».

Так что позитивный опыт имелся, но «зимняя война» с финнами внесла определенные коррективы. С первых же дней танковые части стали нести неоправданно высокие потери, противопульная броня БТ и Т-26 легко пробивалась не только снарядами 37 мм противотанковых пушек, но и выстрелами из противотанковых ружей. Кроме того, пехота стрелковых дивизий, попав под сильный пулеметный огонь, залегала, вырвавшиеся далеко вперед танки легко уничтожались противником даже бутылками с бензином. Так что на расширенном военном совете после победной вроде бы войны было принято множество важных решений, включая экранировку всех легких танков дополнительной броней. Но опять же, сам Кузнецов призывал не действовать скоропалительно, придерживаясь выработанной ранее стратегии. И как ни странно, Сталин опять прислушался к доводам…

— Хорошо, хоть механизированных корпусов не наплодили, в прежнем виде с них никакой пользы не было, сейчас хоть что-то получиться сможет. В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань…

Произнеся последние слова, Василий Иванович усмехнулся — не ожидал от себя повторения фразы великого русского поэта. Действительно — те мехкорпуса формировали из всего, что под руку попадалось, хотя основой служили легко-танковые бригады, которых в Красной армии было с избытком. Но теперь сам процесс формирования пошел совершенно иначе — в механизированные дивизии включали исключительно танки БТ, кроме ранних типов, добавляя в каждый из четырех батальонов по роте новейших Т-34. Они предназначались исключительно для прорыва в глубину вражеской обороны, для действий глубоко в тылах противника. А вот танковые дивизии состояли из бригад Т-26, усиленных батальоном много-башенных танков Т-35 и Т-28 из расформированных «бригад прорыва», а также из новеньких КВ, поступающих прямо с Кировского завода. Сами же дивизии комплектовались быстро — к танковой бригаде добавляли изъятые из состава пехотных соединений лучшие стрелковый и гаубичный полки, которым придавался автотранспорт с тягачами в мехкорпусах, и тракторами в собственно танковых дивизиях. Последние, по прошлогоднему замыслу генералов Мерецкова и Павлова, должны были непосредственно поддерживать пехоту на поле боя, тараня вражескую оборону — на большее эти тихоходные танки не годились, после пятидесятикилометрового марша поломки шли бесконечной чередой.

Н овые механизированные корпуса имели намного меньшие штаты в отличие от прежних. Всего две дивизии, все отличие которых от танковых, заключалось в дополнительном мотоциклетном батальоне. Еще имелась в составе приданная моторизованная пулеметно-стрелковая бригада — так что на двадцать пять тысяч бойцов и командиров приходилось пять сотен танков и бронеавтомобилей вместо тысячи трехсот бронированных машин, управлять которыми было чрезвычайно затруднительно и без всякого сражения.

— Ладно, посмотрим, что у Георгия Константиновича на этот раз выйдет, — пробормотал себе под нос командарм, болезненно сморщившись. Его 3-я армия выстоит, сейчас в этом Василий Иванович нисколько не сомневался, но вот что произойдет в других армиях и на соседних фронтах даже представить страшно. Вермахт полностью отмобилизован, нападение окажется тактически внезапным, соединения РККА только развертываются по плану, со страшным запозданием. И сделать ничего нельзя, единственное, это успеть заблаговременно занять позиции и подготовиться за эти несколько часов. И тут важно, чтобы в последний момент не «одернули» приказом…

После «зимней войны» с финнами 1939–1940 году, было решено танки Т-26 усилить дополнительным бронированием, поставив экраны — «двухслойная» броня общей толщиной 30–45 мм выдерживала попадания 37 мм снарядов противотанковых «бофорсов». Успели поставить усиленную защиту на сотню танков, а там война закончилась. Дальше пошли совершенно необъяснимые вещи…

— На провокации противника не поддаваться, полковник, а действовать согласно полученным приказам. Перемещения оставленных в Бресте частей двух дивизий в летние лагеря категорически запрещаю. Все, выполняйте!

Командующий округом генерал армии Павлов в раздражении бросил телефонную трубку, будто липкую гадюку, которую случайно взял в ладонь. — начальник штаба 4-й армии полковник Сандалов сообщил, что командующий армией генерал-лейтенант Чуйков находится в Бресте, в котором будет еще какое-то время, и вернется только к вечеру. Такая излишняя самостоятельность сильно нервировала командующего, и он уже несколько раз просил наркома убрать строптивого командарма, и каждый раз безрезультатно. Вот и сейчас последовала в очередной раз просьба, больше похожая на требование — вывести два стрелковых полка из крепости вслед за дивизиями в летние лагеря под Жабинку, а заодно и корпусные тылы, находящиеся в укреплениях. В начале июня он такое разрешение дал, но так Чуйков не просто вывел батальоны, он полками начал отводить дивизии от границы, якобы из опасения попасть в приграничной полосе под сокрушающий удар артиллерии и авиации противника — в войну поиграть командарму захотелось. Пришлось одернуть, но из Москвы позавчера пришло «смутное» указание Генштаба, которое с одной стороны требовало повышение боевой готовности войск округа и рассредоточение авиации по полевым аэродромам, а с другой предупреждало о том, что действия должны быть максимально скрытными, чтобы не спровоцировать немцев на нападение. Вот и крутись, как знаешь — даже корпуса второго эшелона приходилось перебрасывать к границе скрытно. Дивизии шли по ночам, останавливаясь на дневки по лесам, благо их в Белоруссии много, есть вообще непроходимые для техники пущи.

— Два «чапая» на мою голову это многовато, но если поставили бы третьего, вообще беда. Мне и Еременко в заместителях за глаза хватит — явно по мою душу его с Дальнего Востока столь экстренно отозвали.

Дмитрию Григорьевичу захотелось выругаться от души, но сдержался, только ладонью потер лицо и посмотрел на окно — там серел рассвет. Скоро можно будет лечь спать — вздремнуть надобно часа три. Но пока в Кремле бодрствует Сталин, никто в стране из руководящих работников и не думал о сне — звонок мог последовать в любую минуту.

Стул что раскаленная сковородка под задницей грешника, а телефон ВЧ на столе вызывал порой ненависть. Нарком постоянно говорил о соблюдении скрытности, будто немцы слепые и не заметят переброски войск. Из Генштаба чуть ли не ежедневно требовали выполнения директив, и указывали, что на провокации противника огнем не отвечать, хотя разведывательные самолеты люфтваффе регулярно вторгались в воздушное пространство Белоруссии, проводя наблюдение и фотографирование. Некоторых нахалов принудили к посадке, потом самолеты с летчиками передали германской стороне. Вчера произошло ЧП — пилот одного из истребительных полков сбил разведчика, и вот тут Москва отреагировала крайне нервно. Летчика приказали отдать под трибунал, а там расстрелять для приведения в чувство других, и если потребуется, то для недопущения подобных инцидентов в будущем, снять с «ишаков» этого полка вооружение. Такое указание привело командующего округом в совершенную растерянность — он понял, что следующего раза для него самого может и не быть, и тогда рассчитается за чужие ошибки собственной головой.

Не думал в феврале, что вместе с пятой звездой генерала армии уже на красных, а не черных танкистских петлицах, получит вместе с повышением звания, что всегда приятно для любого военного, такую головную боль, как округ. И беда в том, что сам Дмитрий Григорьевич никогда в жизни не командовал общевойсковыми соединениями, лишь в Испании был командиром танковой бригады, а по приезду из «спецкомандировки» был произведен из комбригов в комкоры и поставлен начальником АБТУ РККА. Его хотели поставить на Западный округ еще летом прошлого года, но принятие на вооружение Т-34, постановка в феврале в серийное производство Т-32 отстрочили назначение, Сталин тогда сам попросил его сосредоточить все внимание не только на выпуске новых танков, но и на модернизации устаревших машин, которой стал уделять особое внимание.

Для Павлова пошла сплошная «запарка» — Главный Совет обороны потребовал усилить бронирование всех Т-26 до способности противостоять 37 мм снарядам противотанковых пушек, опасность которых отчетливо проявилась в боях в Испании. Вот только вся штука в том, что вес «двадцать шестого» и так достиг десяти тонн, а ведь изначально он являлся «Виккерсом шести тонным». Броня в пятнадцать миллиметром была тем самым пределом, так как слабосильный двигатель в девяносто лошадиных сил едва тянул танк без поломок. Вначале поступали просто — в 1938 году установили вместо цилиндрических конические башни, а со следующего года стали выпускать танки с наклонными плитами подбашенной коробки, больше надеясь на рикошет снарядов. Так оно и происходило, но редко, гораздо чаще тонкая броня пробивалась даже на километровой дистанции, как показали бои с финнами, наклон не спасал. И тогда прямо на фронте решили довести массу Т-26 до двенадцати тонн, поставив дополнительную защиту из 15–25 мм листов вокруг подбашенной коробки и собственно башни — с боков тонкие, со «лба» плитами потолще. Опытные механики-водители вели машины на пониженных передачах, и ничего, танк хоть и ползал, но воевал, впрочем «ходок» из него неважнецкий, изначально принимался для непосредственного сопровождения пехоты в бою. Но экранирование принесло немалую пользу — эффективность финской противотанковой артиллерии резко снизилась, снаряды не пробивали двойную броню со «лба», а с бортов чаще делали дырки во внешних листах, оставляя на самой башне вмятины. Опыт сочли успешным — экранировать листами в 30–40 мм стали трех башенные Т-28, которые благодаря мощному двигателю все же легче перенесли дополнительный вес брони в четыре тонны. На Кировском заводе спешно подготовили рекомендации по экранировке всех устаревших танков, но только относительно новых выпусков — не позднее 1937 года, такие машины не были в предельно изношенном состоянии, как танки ранних типов.

Все эти работы можно было сделать в местах дислокации бригад, перевозить танки для ремонта уже не требовалось, листы брони высылались по требованиям. А вот новые Т-26 выпускали в Ленинграде с уже заранее установленными экранами, причем производство должно вестись до января следующего года. Сформированные по решению ГВС танковые дивизии требовалось как можно быстрее довести до штатов вполне проверенными в боях «усиленными» Т-26Э. В «колыбели революции» ежемесячно делали полторы сотни таких машин, с усиленной подвеской передних «тележек» — пяти листовой, вместо прежних трех. На выпуск огнеметных танков больше не отвлекались, только наращивали выдачу запасных комплектов для проведения капитального ремонта всех имеющихся в войсках «двадцать шестых», числящихся по 3-й и 4-й категориям состояния учета матчасти. Так что о производстве нового легкого танка Т-50 пришлось забыть, и сам Дмитрий Григорьевич хорошо запомнил тот день, когда вошел в кабинет Сталина…

Экранированный в Ленинграде на одном из заводов Т-26, ставший трофеем финнов, ими же он использовался в боях против частей Красной армии. Танк оказался достаточно стойким к снарядам «сорокапяток». Но встреча с Т-34 закончилась для него печально — дырень в нижнем лобовом листе хорошо видна…

— Да, это танки, много танков. Судя по всему, противник уже заканчивает сосредоточение своих механизированных соединений.

Стоящий чуть ли не у самого уреза речной глади не такого и широко в этом месте Западного Буга, прикрытого сейчас утренней туманной дымкой, моложавый военный с петлицами генерал-лейтенанта на воротнике кителя, задумался. И негромко озвучил обуревавшие его мысли:

— Местных жителей из приграничной полосы выселили, но войск нигде не видно — солдаты попрятались в лесах. Никаких радиограмм не перехвачено — замолчали разом, а одно это о многом говорит. В полосе тыла на железных дорогах множество эшелонов разгружаются в последние дни — что это, как не замаскированное сосредоточение войск для нанесения первого удара? А он будет сокрушительным, если мы будем лаптем щи хлебать и собственное хайло разевать, чтобы им навозных мух наловить.

Командующий 4-й армией генерал-лейтенант Чуйков всегда отличался нарочитой грубостью и крайней решительностью, имея «дурную» привычку иной раз действовать вопреки приказу вышестоящего командования. И в таких случаях экспрессивно выражал обуревавшие его чувства, используя всевозможные словесные сочетания, которых всегда много в том части русского языка, которая никогда не считалась литературной со времен приснопамятного поэта Баркова, откровенно глумившегося во времена императрицы Екатерины Великой над признанными мэтрами «стихосложения».

В предутреннем тумане над речной водой звуки хорошо слышны и далеко разносятся, порой слышно за пару километров как заработал танковый двигатель. А тут явно не один мотор «колотит», как минимум несколько десятков, что означает прибытие целого танкового батальона с дополнительным автотранспортом. И так уже третью ночь в подряд, в разных местах к северу и югу от Бреста, а такое говорит только об одном — идет сосредоточение как минимум двух танковых корпусов, по четыре сотни танков в каждом, никак не меньше, если не больше. Тут приходилось верить «тезке» на слова, а причин для недоверия уже не оставалось, поневоле поверишь во всякую мистику, но командарм Кузнецов никогда не ошибался. А служили они вместе с 1938 года — один командовал Витебской группой, ставшей 3-й армией, а второй Бобруйской, переименованной в свою очередь после «польского похода» в 4-ю армию. И за полтора года постоянного пребывания в местах дислокации, на флангах будущего фронта, который появится с началом боевых действий, объездили все вдоль и поперек, и хорошо знали не то, что районные проселки, даже тропы, а собственные войска не хуже, чем колхозник свой собственный огород, который и позволяет его семье прокормиться.

Василий Иванович жадно вдыхал речную прохладу, не пытаясь что-либо разглядеть в дымке, командарм, замерев, стоял и просто слушал, мрачнел с каждой секундой. Сомнения у Чуйкова окончательно исчезли, вместо них пришло жестокое осознание непреложного факта — ровно через сутки, в районе четырех часов утра, когда только начинает светать, сюда придет война. Десятки германских дивизий не для того перебросили к западным границам, чтобы продолжать разговор о «мире и дружбе». Нельзя держать отмобилизованные войска в бездействии больше двух-трех недель, максимум месяца, а свои приготовления фашисты стали активно проводить с середины мая. Так что все уже подготовлено, в этом нет сомнений, а воскресное утро самое лучшее время — мало того, что люди настроились на выходной, так перед рассветом слаще всего спится. Идеальное время начинать артиллерийскую подготовку с последующим броском пехоты и танков через реку, ведь для успеха дальнейшего наступления фашистам нужно захватить в первую очередь мосты через Западный Буг.

— Хрен им, а не мосты, — тихо выругался Чуйков, не выбирая слов. И повернулся к стоявшему рядом с ним полковнику с черными танковыми петлицами — командиру 30-й танковой дивизии Богданову, вот уже как десять лет отслужившему в механизированных войсках, с седыми висками и орденом Красного Знамени и медалью «XX лет РККА» на груди. Воевал в здешних местах еще с германцами, потом с белополяками, а в звании полковника уже шесть лет, прирожденный танкист с огромным опытом — в таких вещах командарм разбирался. Не повезло только, а так бы давно носил две, а то и три звездочки в петлицах, а не четыре шпалы, все же сорок семь лет. Но «загребли» при Ежове, «притянули» по двум пунктам зловещей 58-й статьи, за «контрреволюционную деятельность», верная смерть. Однако в позапрошлом году Семен Ильич был оправдан Военной Коллегией, времена при Берии «смягчились», но без наказания не обошелся — дали два года за допущенную «служебную халатность», что вообще счастье, статья «легкая». И был тут же освобожден по амнистии, а в декабре уже восстановлен в кадрах РККА, и снова направлен в распоряжение АБТУ. Летом прошлого года уже получил назначение на прежнюю должность командира легкой танковой бригады, а в марте этого его бригаду развернули в дивизию, придав стрелковый и гаубичный полки. Именно на нее Чуйков сделал расчет, потому что дислоцировалась в самом Бресте, в то время как другая танковая дивизия, приданная 4-й армии, находилась в Кобрине, вместе со стрелковыми соединениями, что заблаговременно вышли в летние лагеря.

— Ты учти, Семен Ильич, немцам эти мосты нужны кровь из носа, а пограничники их не удержат, и взорвать не успеют. И не смотри на меня так — сам все прекрасно понимаешь. Какая на хрен провокация, долбить нас начнут сразу и из всех стволов. И как только, так сразу и рви, на «погранцов» внимания не обращай, заряды к полуночи твои саперы должны установить, благо танки мы к самым мостам вывели. В крепости без тебя все взорвут — дивизии мы вывели, а гарнизон будет драться самостоятельно.

Танкист только кивнул, а командарм усмехнулся — оба прекрасно понимали, что оставшиеся в крепостных фортах красноармейцы и пограничники обречены, как и больные в окружном госпитале, который было невозможно вывести. Вернее, в два часа ночи все начнут действовать по его письменным приказам, из Минска просто не успеют вмешаться, а там начнется война. А вот если «тезка» ошибся, то уже утром их возьмут под «белы рученьки», и отправят на Лубянку, как «провокаторов войны» — уже в ходу такое обвинение, за проведенные в прошлое воскресенье учебные тревоги многим досталось по «шапке», когда прибыл замнаркома генерал армии Мерецков. Но Чуйков сознательно пошел на чудовищный для себя риск, причем расчетливо — если война начнется, то за подрыв брестских мостов по Бугу ему ничего не будет — по «плану прикрытия» такая возможность предусматривалась, потому что на сосредоточение армии отводилась неделя после объявления мобилизации. И вот эти семь дней нужно было у противника «выбить», а сделать это можно будет только заранее подготовленными действиями. А так сразу сутки «вытягиваются» — придется немцам понтонные мосты наводить…

Стратегически важные мосты через реку Западный Буг достались немцами в неповрежденном состоянии — пограничная охрана была уничтожена в первые минуты войны специально натасканными группами диверсантов. А саперы, хотя и заложили подрывные заряды, были убиты раньше, чем смогли их активировать. Мосты — вот самое настоящее проклятье первых дней и недель войны, многие из них достались фашистам целыми, именно потому «блицкриг» столь успешно начался в те последние девять дней июня…

— Напряжение в воздухе чувствуется — все только и говорят, что немцы могут напасть. Причем, уже завтра, что характерно, в воскресенье!

Командир 8-й противотанковой бригады полковник Стрельбицкий зло хохотнул, но было отчетливо слышно, что никакой иронии в его голосе нет. Последние дни поджарый, всего сорока лет от роду, Иван Семенович не находил время для отдыха — артиллеристы принимали последний эшелон с поступившими пушками и новенькими автомашинами ЗИС-5, которые спешно сгружали с платформ. От сердца отлегло — кому из военных нравиться, когда вверенная ему часть не имеет вооружения по полным штатам. Нет болезненней для сердца командира зрелища, чем хорошо подготовленные орудийные расчеты, но без положенной материальной части. Однако теперь все четыре противотанковых дивизиона бригады укомплектованы и собраны воедино. Хотя не совсем так — в Молодечно пока застрял 67-й ОПТАД, с 24-й стрелковой дивизией, по приказу командующего округом генерала армии Павлова выдвигаемые к западной границе с заметным опозданием. Зато три других артдивизиона уже здесь, в Лиде — небольшой белорусский городок, на немощеных улицах которого постоянно слышалась разноязычная речь, стал для формируемой бригады пристанищем вот уже на девять месяцев. Срока, обусловленного природой для вынашивания ребенка, как ни странно, не хватило, и не только потому, что дело было совершенно новое.

В августе прошлого года на заседание ГВС приняли решение сформировать десять противотанковых бригад, и нарком обороны подписал соответствующий приказ. По полученной от разведки информации стало ясно, что немцы всячески усиливают свои танковые соединения, которые сокрушили французские войска в недавней июньской кампании. Полученные из самой Германии по торговому соглашению танки изучили со всем тщанием и пришли к выводу, что немцы могут усилить их защиту броневыми «нашлепками», доведя толщину лобовой брони корпуса и башни до шестидесяти, а то и восьмидесяти миллиметров. И хуже того, пришли данные, что в рейхе ведутся работы над тяжелым танком, подобно пошедшему в серийное производство КВ, а на «климах» семьдесят пять миллиметров основной брони, причем можно дополнительно экранировать лобовую часть подбашенной коробки корпуса и башню листами толщиной до тридцати миллиметров. А вот такую защиту имеющиеся в РККА орудия пробить оказались не в состоянии — проведенные испытания показали, что «сорокапятка» может уверенно поражать только бортовую броню «троек» и «четверок», да со «лба» легкие танки под вопросом. Новые трехдюймовки Ф-22 и Ф-22 УСВ «взять» экранированную броню могли, но вся штука в том, что «универсальная» пушка оказалась совершенно никчемной — если как дивизионное орудие еще кое-как подходило, то, в виде противотанковых обе системы вообще непригодны из-за двух разнесенных по сторонам механизмов горизонтальной и вертикальной наводки. Про зенитные характеристики «эфки» говорить не приходится — уже в тридцать седьмом году стала ясна ее полная непригодность в этом качестве. Так что сплошное «вредительство» прежнего руководства во главе с бывшим маршалом Тухачевским было для артиллеристов очевидно, особенно в сочетании со всеми затеями с нелепыми безоткатными орудиями.

Решили формируемые бригады укомплектовывать зенитными пушками — четыре дивизиона на два полка, в каждом по пять дивизионов. Более мощные 76 мм «выстрелы» бронебойными снарядами «брали» сто миллиметровые плиты предполагаемых тяжелых танков, все же гильзы имели увеличенный пороховой заряд, так как были чуть ли не в полтора раза больше — 56 см, а не 38 см у обычной «трехдюймовки». Добавили в каждый полк от безысходности по дивизиону модернизированных 107 мм орудий — так называемых «42-х линейных» прошлой империалистической войны. Их стволы легко справлялись с любой броней, снаряд ведь на пуд тянул, но в качестве противотанковых тоже оказались непригодными по своим конструктивным особенностям. От безнадежности включили по два дивизиона Ф-22, все же длина ствола в 51, а не 40 калибров, а потому бронебойные способности где-то на пятнадцать процентов больше. В состав каждой бригады ввели минно-саперный и автотранспортный батальон, зенитный дивизион новейших 37 мм автоматических пушек, прочие тыловые подразделения обеспечения. Всего свыше пяти тысяч личного состава при 132 орудиях, почти половина из которых являлись хорошими зенитками, но вот «противотанковые» качества их и других пушек были под большим вопросом.

Выручил создатель Ф-22 генерал-майор Грабин, который подверг по поручению маршала Ворошилова свое неудачное «детище» модернизации. Дело в том, что ствол его пушки обладал избыточной крепостью, ведь изначально он изготавливался под зенитный боеприпас. Зарядную камору снова расточили, сделав прежнего увеличенного размера, угол возвышения уменьшили с 75 до 18 градусов, переделали лафет, механизмы наводки перенесли на одну сторону. Для уменьшения отката из-за большей отдачи мощного боеприпаса установили дульный тормоз.

Эффект оказался поразительным — плохое «универсальное» орудие превратилось в отличную противотанковую пушку. Потраченные на модернизацию суммы оказались смехотворными, «копеечными», всего несколько процентов от стоимости самого орудия. Втихомолку поговаривали, что эта «реинкарнация» Ф-22 произвела самого Сталина в восторг — вышло распоряжение наградить Грабина орденом Ленина, премировать, а все «универсальные» пушки немедленно отозвать из войск, складов и арсеналов, где им и было место на хранении. И немедленно отправить на переделку, работы на заводах велись днем и ночью. Заодно внесли необходимые изменения в УСВ, совместили на орудии механизмы наводки для одного наводчика, а не двух, чтобы отличная полевая пушка стала при этом еще хорошим ПТО. И тут же пересмотрели штаты, решив увеличить количество противотанковых бригад вдвое за счет переформирования в них громоздких полков. Количество дивизионов сократили с пяти до четырех, зато число батарей в каждом увеличили на одну. Артиллерию перевели исключительно на автотранспорт, трактора убрали из-за тихоходности и отсутствия должной мобильности, до двух с половиной тысячи бойцов и командиров уменьшилась численность. Зато на вооружение появилась однообразная матчасть из отличных противотанковых пушек — шестьдесят четыре длинных ствола фактически гарантировали уничтожение любой вражеской бронетехники.

Одна беда — на вооружении РККА имелось без малого почти три тысячи таких орудий, снятых с производства в позапрошлом году. Однако модернизировать сумели чуть больше третьей части, даже на все противотанковые бригады не хватило. А ведь еще в состав большинства стрелковых корпусов собирались ввести один-два отдельных ПТАДа, но то будет только к концу года, когда переделают стволы и лафеты всех находящихся в мобилизационном запасе Ф-22. И такое положение со всей устаревшей бронетехникой, которую сейчас модернизировали, заодно проводя капитальный ремонт — а это серьезно сказывалось на производстве новейших образцов, часть из которых вообще не будет изготавливаться. Но это и было правильным решением на взгляд военных — изготовленного вооружения хватало с избытком, и его модернизация могла принести куда больше пользы, чем освоение новых видов, к тому же выпуск последних будет серьезно ограничен. Да и освоение в войсках займет много времени, в то время как та же Ф-22 или Т-26 не вызывают никаких затруднений у расчетов и экипажей. Так что польза несомненна, тут все правильно — «отличное новое всегда враг хорошего старого», и выбор в пользу последнего очевиден, с этим проверенным оружием и предстоит воевать. А война неизбежна — из Лиды уезжают жители, евреи в первую очередь, да и в самом воздухе чувствуется приближающаяся «гроза»…

Ф-22 в противотанковом варианте стала лучшим противотанковым орудием вермахта — многие сотни уничтоженных ею КВ и Т-34 тому свидетельство. А ведь такой вариант предполагался изначально, и весной сорок первого года в наркомате обороны спохватились и отдали нужные распоряжения, вот только время истекло раньше — началась война…

— Реальность потихоньку иной становится, уже серьезно отличающейся. Лишь бы ход событий не стал таким же…

Василий Иванович осекся, говорить о надвигающейся войне, к которой готовился четыре года, он боялся, чтобы не сглазить. И как капля за каплей камень долбит, так и его усилия только последний год стали давать ощутимый результат. Поначалу незаметный, но явственный со временем, и при этом сам Кузнецов смог заручиться три года тому назад поддержкой маршала Буденного, весьма немаловажной в его случае. Семен Михайлович, основатель и командующий легендарной 1-й конной армии, генерал-инспектор кавалерии РККА даже сейчас фигура крайне влиятельная. Дело в том, что его соратники и подчиненные по гражданской войне сейчас стояли во главе вооруженных сил. Маршал Ворошилов, год тому назад еще нарком, пользовался безусловным доверием Сталина, а маршал Тимошенко сейчас сам нарком обороны — именно при нем тронулся «воз» тех чудовищных проблем, что накопились в армии, и негативно сказавшихся на первоначальном этапе войны с финнами. И четвертый маршал из сплоченных рядов «первоконников» фигура немаловажная — начальник Главного артиллерийского управления Кулик, именно при нем за последние три года начали поступать новые орудия, до этого как-то обходились модернизацией старых артсистем, которые вовсю использовались еще в империалистическую войну. Но все они устарели, и не только морально, но и технически. Дело в дальности стрельбы, уступающей на три-четыре километра новым германским гаубицам, что позволит немцам «выносить» 152 мм и 122 мм «мортиры», а именно так они классифицировались до революции, с дистанций, на которой они и ответить толком не смогут. Не от хорошей жизни недавно было решено одну из батарей шестидюймовых мортир заменить 107 мм пушками — все же дальность стрельбы «42-х линейных» систем позволяла им вести контрбатарейную борьбу. И такими устаревшими орудиями укомплектованы практически все стрелковые и кавалерийские дивизии РККА. И вроде с численностью стволов в них дела в полном порядке — два артполка, гаубичный и легкий, структура не изменилась с тридцать девятого года, новый начальник Генштаба свои сомнительные «новшества» не ввел. В первом полку по дюжине шестидюймовых и «48 линейных» гаубиц, во втором на один дивизион больше — два смешанных гаубичных, где третьей батареей трехдюймовки, и один пушечный из двенадцати 76 мм пушек. Все орудия на конной тяге, что изначально не предусматривает должную поддержку войск при энергичном наступлении. Но при этом лошади, которых в каждой дивизии по шесть тысяч голов позволили заменить столь нужный для танковых и механизированных соединений автотранспорт и трактора, в которых хроническая нужда — ведь их предполагается получить из народного хозяйства для всех двухсот пятидесяти стрелковых дивизий РККА только по мобилизации.

Новые системы имеются, но их еще недостаточно — 152 мм гаубиц М-10 чуть больше тысячи ста единиц, 122 мм М-30 без малого две тысячи, да столько же УСВ. Производство этих пушек не приостановили, как случилось, продолжают выпуск, так как «зенитно-полевые» Ф-22 сейчас массово переделывают в «противотанковые» под мощный боеприпас, и эти без малого три тысячи стволов необходимо как-то компенсировать на складах мобилизационного запаса. Все новое вооружение поступает исключительно в механизированные корпуса и отдельные танковые дивизии (по одной, максим две на армию), да еще в те полтора десятка мотострелковых дивизий, которые уже успели перевести на автотранспорт, полностью убрав конную тягу. Но такое небольшое количество моторизованной пехоты роли в предстоящей войне не сыграет — все решит прямое столкновение инфантерии, воюющей исключительно пешком. Так что лошадь себя покажет — тут маршал Буденный совершенно прав, без них никак не выстоять. Уже сейчас три миллиона коней в вермахте, и на полмиллиона больше в РККА, а ведь еще будет проведена мобилизация поголовья лошадей, по которому страна на первом месте в мире.

— Главное выбить танки у панцерваффе, без них немцы много не навоюют. Их пехота на конной тяге как наша, и к «блицкригу» не расположена — двадцать верст в день тот самый максимум, которая она сможет выдать. Вот только при наших просторах ножками сильно не потопаешь.

Кузнецов закурил папиросу, продолжая размышлять — предстояла поездка по участкам укрепрайона, и все посторонние мысли вылетят из головы. А сейчас можно подумать над тем, что получилось, а что и не очень, и даже совсем наоборот. Генерала Павлова он считал главным виновником случившейся катастрофы, чтобы не говорили о постоянных «одергиваниях» Москвы, но планы развертывания ударных группировок корректировались им, и бесцельная утрата мощной КМГ на его совести, как и крайнее непотребство, которое произошло с авиацией. Потому Василий Иванович всячески интриговал, на его взгляд лучшим командующим фронтом стали бы генералы армии Апанасенко или Тюленев, но первый на Дальнем Востоке, а «первоконник» командует Московским военным округом. Единственное, что удалось, несколько отсрочить назначение Павлова, на полгода, которые тот был занят налаживанием работ по модернизации танков устаревших типов, но этого оказалось достаточно. Дмитрий Григорьевич просто не успел сместить Чуйкова с 4-й армии, как «паникера войны», что случилось на самом деле. И тогда того отправили советником в Китай, к Чан Кайши, и лишь к началу битвы под Сталинградом они с Рыбалко вернулись из затянувшейся командировки. Да и не в меру «горячего» Чуйкова удалось «придержать», хотя для этого пришлось немного «раскрыть» перед ним события ближайшего будущего. И тот не то, чтобы полностью поверил, но после 14 июня относился уже крайне серьезно, а ехать в Китай ему с самого начала явно не хотелось.

И это практически все, что удалось, но Чуйков не Коробков, которого расстреляли вместе с Павловым. По справедливости вместе с ними должны были быть наказаны и два других командарма Западного фронта, но он с Голубевым, и Болдин вместе с прибывшим в Белосток маршалом Куликом, в то время все находились в окружении, пробиваясь на восток.

— Теперь все зависит от Василия Ивановича — остановить Гудериана он не сможет, но вот существенно и надолго «притормозить» командарму-четыре вполне по силам. А на мне танковая группа Гота, что пойдет от Вильно на восток — «клещам» никак нельзя давать возможности сомкнуться у Минска до подхода наших армий второго эшелона. Да, поражение неизбежно, но оно отнюдь не разгром, не та грандиозная катастрофа, какая может произойти. Вот только хватит ли у Павлова выдержки, вот в чем вопрос, на которого пока у меня нет ответа — все станет ясно на днях…

Трех башенный танк Т-28 с усиленным бронированием по опыту «зимней войны» — удалось экранировать полторы сотни этих танков, практически все имеющиеся с гомогенной броней. При этом короткоствольная КТ-28 была заменена на 30-ти калиберную Л-10, эта же пушка стояла на первых «тридцатьчетверках»…

— Промежутки между дзотами необходимо прикрыть более плотными проволочными заграждениями, тогда германская пехота надолго увязнет уже в первой линии. Ваши огневые точки, товарищ полковник, могут быть подавлены плотным артиллерийским огнем, так что особо на дзоты не надейтесь, их задача одна — не подпустить вражеских сапер к дотам.

Генерал-лейтенант с черными петлицами сапера на кителе ткнул пальцем в сторону возвышавшейся бетонной громады, в которую только неделю тому назад установили два казематных орудия, и сейчас спешно производили маскировку циклопического сооружения.

— За исключением нескольких существенных недочетов, в целом ваш укрепрайон уже готов к бою, в отличие от других, расположенных на нашей новой границе. Вам ведь удалось завершить постройку почти половины долговременных сооружений, и почти все вооружить, что невероятно.

Проверяющий 68-й УР генерал-лейтенант Карбышев покачал головой — было видно, что законченные постройкой сооружения произвели на него самое благоприятное впечатление. Из шести сотен бетонных долговременных фортификационных сооружений — собственно дотов, а также командных и наблюдательных пунктов, складов боепитания введено в строй и получило штатное вооружение до двухсот сооружений, хотя не везде было поставлено необходимое оборудование, которое просто не успело поступить. И почти полторы сотня ДФС спешно подготовлены к бою — их временно вооружили полковыми 76 мм пушками, «сорокапятками» и станковыми пулеметами, переданными с артиллерийского склада в Гродно.

— Постройку вели в две очереди, товарищ генерал-лейтенант, сосредоточив все усилия именно на первой, предназначенной для прикрытия самых важных для обороны участков. Да и зимой работы не прекращались — соорудили блиндажи и дзоты, которые стали жильем для строителей — возится с землянками, бесполезными для нужд долговременной обороны, а тем более ставить палатки, категорически запретил командарм Кузнецов. Потому и успели с постройкой полевых укреплений, вот только колючей проволоки на складах уже нет. А вооружение частью передали с других направлений, где строительство идет с запозданием от графиков.

Комендант Гродненского укрепрайона полковник Петров был польщен похвалой маститого фортификатора, хотя постарался не показать этого. Да и сам прекрасно понимал, что оценка заслуженная — над возведением укреплений денно и нощно трудились девять строительных батальонов УНС-71 полковника Голубева, 23-й инженерный полк в полном составе, шесть выдернутых из «внутренних» стрелковых дивизий саперных батальонов — не менее пятнадцати тысяч «привлеченных». Появлялись и «горожане» — жителей Гродно тоже привлекли для работ, как и многие городские предприятия. получившие заказы для изготовления нужного инвентаря и оборудования.

Если к военным строителям добавить личный состав всех трех дивизий 4-го стрелкового корпуса, которые растянулись вдоль укреплений, то набирается все пятьдесят тысяч бойцов и командиров. Потому за главной полосой обороны собственно укрепрайона, силами круглосуточно работающей пехоты старательно возведены еще тыловые позиции полевого типа, на южном берегу заболоченной речушки Волкушанки, представлявшей серьезное препятствие для прохода вражеской бронетехники и автотранспорта.

Состав самого 68-го укрепрайона стараниями командующего армией укомплектован практически по штатам с небольшим некомплектом — все девять артиллерийско-пулеметных батальона уже заняли позиции, засев в дотах и дзотах. Полевые трехдюймовые пушки двух артиллерийских дивизионов уже установлены в отрытых для новых ДФС котлованов. Их специально приспособили для обороны, ведь своего рода капониры — для укрепления обороны использовалось все, что только возможно. И горе нерадивым — генерал Кузнецов чуть ли не каждый день за эти долгие месяцы объезжал участки, всячески торопя строителей. Постоянно помогал, благо возможности для этого у командарма имелись немалые, и вопросы решал с присущей ему энергичностью. А так бы и остались с 9-м и 10-м артиллерийско-пулеметными батальонами, которые изначально передавались из Полоцкого укрепрайона, но еще осенью прошлого года за счет дивизий 4-го корпуса были сформированы 43-й, 45-й и 70-й батальоны трех ротного состава. А этой весной оставшиеся стрелковые дивизии армии по разнарядке отправили укомплектованные из их состава 83-й, 85-й, 91-й и 94-й батальоны, в то время как в других укрепрайонах только приступили к их формированию. Командарм Кузнецов в свою очередь направил всех прибывших на учебные сборы запасных и призванных на действительную службу не в части УРа, где от них не было ни малейшей пользы, а прямо по стрелковым полкам, распределив по батальонам. Оба артиллерийских дивизиона, 513-й и 516-й. укомплектовали тоже отнюдь не новобранцами, благо армия получила благодаря призыву на БУС больше тридцати тысяч прибывших из запаса красноармейцев, которые уже «вписались» в подзабытый многими военный уклад жизни.

— То, что вы строителей влили поротно в стрелковые и саперные батальоны тоже правильно — ведь случись война, они не будут заполошно бегать, а каждый займет указанную ему позицию.

Карбышев повернулся к стоящему позади командиру 345-го стрелкового полка полковнику Солодовникову — левофланговая 27-я дивизия занимала Августовский участок. Василий Константинович прекрасно понял подоплеку и уверенно ответил генералу, стараясь не трогать тему близкой войны, о которой все давно говорили. К тому же скоро прибудет из Гродно член Военного Совета армейский комиссар 2-го ранга Бирюков, который очень жестко, и даже нервно реагировал на подобные разговоры, грозя всяческими карами:

— Строители займут те позиции, которые возводили — каждый командир батальона моего полка провел с ними учения. А на счет войны не знаю, хотя как военные мы должны к ней быть постоянно готовыми.

Карбышев только кивнул на столь осторожный, но в тоже время достаточно решительный ответ, а Солодовников не стал уточнять подробности, хотя поставленная перед полком задача оборонять участок в семь километров по всем нормам была бы непосильной для недоукомплектованного полка. Но благо имелись строители, плюс саперный батальон и пульбат Ура, каждый со своей приданной из стройбата ротой. Так что пять тысяч бойцов и командиров набиралось, а за «спиной» уже развернут дивизион МЛ-20, выделенный из корпусного артполка. И поставленная задача проста как штык — держаться на позициях до конца, отход не предусмотрен…

Один из артиллерийско-пулеметных дотов 68-го Гродненского укрепрайона — многие из них сражались 22 июня, некоторые продержались до вечера 24 июня…

— Ты ведь танкист, Николай Иванович, к тому же курсы «Выстрел» закончил, пусть и позже чем я. Преподавателем в танковом училище был, это потом политработником стал. Вот потому и скажи мне как танкист — можно провести через Августовскую пущу не то, что две танковых дивизии, хотя бы одну? Можно смотреть на красоту леса вечно, но у нас с тобой иной взгляд на вещи должен быть, вспомни притчу о Мольтке.

— Это когда он на восклицание адъютанта сказал, что зрелище горного пейзажа действительно красивое, вот только восходящее солнце будет слепить артиллеристов, а узкое дефиле помешает проходу батальонов в колоннах. Не помню дословно, но смысл вроде этот.

Член Военного Совета 3-й армии армейский комиссар 2-го ранга Бирюков усмехнулся и внимательно посмотрел на Василия Ивановича — тот стоически выдержал взгляд, пожав плечами. И оглядел величественный лес еще раз — именно в нем сгинул в прошлую войну окруженный русский корпус во время боев в начале пятнадцатого года. И что сразу бросалось любому военному в глаза — полное отсутствие нормальных дорог.

— Примерно так и было, Николай Иванович. а потому спрашиваю твое мнение — что это за гул раздавался этой ночью, весьма похожий на сосредоточение танков в глубине пущи. Интересно. Не правда ли, комиссар. Вот только можно ли атаковать танками через здешний бурелом?

— Одну или две роты провести к утру вполне возможно, но никак не дивизию. Да и невозможно ее задействовать при прорыве укрепрайона, с этим немецкая пехота вполне справится, инфантерия еще в империалистическую войну насобачилась любые позиции штурмовыми группами брать.

— Вот то-то и оно, и не танки шумели моторами, это противник тяжелую артиллерию тягачами на подготовленные позиции разводил. Вот и прикинь сам, исходя из гула, а речь шла о сотне танков, сколько там стволов за ночь выставили на подготовленных заранее позициях и боеприпасов подвезли. Думаю, немало — первая ходка с гаубицами и пушками, вторая и третья с боекомплектом, но возможно и стволы частью подтянули.

Бирюков молчал где-то минуту, внимательно рассматривая лес. За это время Василий Иванович успел наладить с ним взаимодействие, которое не сложилось в первый раз — уж слишком разные они по характеру, единственное, что сближало, так неверие в будущую войну. Теперь ситуация развернулась наоборот — оба делали все от себя зависящее, лишь бы лучше подготовиться к сокрушительному удару противника. А у комиссара боевой опыт имелся, побывал на Халхин-Голе. Но вот назначение ЧВС Дальневосточного фронта оказалось той вершиной, с которой он рухнул вниз — переведен с понижением в Белоруссию, и поставлен на армию, в одну «упряжку». Оттого и нервный, прекрасно понимает, что ошибок допускать нельзя.

— Не менее десятка дивизионов, может чуть больше. Думаю, полторы сотни тяжелых гаубиц и пушек они подвезли за ночь, плюс артполки самих дивизий, а их там три или четыре, и по флангам по одной.

— То есть четыре с половиной сотни стволов там совокупно против нас выставлено. Половина 105 мм полевых гаубиц, остальные более серьезного калибра — самые ходовые 150 мм, и, возможно еще 210 мм мортиры. Представляешь, какой удар на нас поутру обрушится.

Голос Кузнецова дрогнул — он прекрасно знал, что так оно и будет. Ведь довелось пережить это все непонятным образом — мозг выдал картинки ужасающего разгрома подчиненных ему войск, попавших под первый сокрушающий удар рано утром, когда бойцы еще толком не успели занять позиций. Строители побежали первыми, за ними оказавшиеся слабыми духом призванные на сборы, а две дивизии, растянутые на девяносто километров без малого, были потрясены мощным наступлением. Центр у Липска немцы прорвали с хода. Выдвинутые из состава 11-го мехкорпуса обе танковые дивизии были смяты — многие экипажи побросали собственные машины, а полсотни Т-26 немцы пожгли из своих противотанковых пушек. Разгром оказался страшный — к вечеру противник вышел к Гродно, пришлось оставлять город и подрывать склады со всеми их грандиозными запасами.

Но сейчас он предпринял все необходимые меры заранее, благо время имел. В укрепрайоне три узла обороны, и не два боеспособных пулеметных батальона, а все девять, которые прошлый раз толком не смогли сражаться, так как не хватило времени на подготовку. И центр усилен выдвинутой из резерва 85-й дивизией, за которой расположилась подтянутая к Гродно 33-я танковая дивизия. При этом фронт 27-й дивизии сократился почти на тридцать верст — от Граево отвели 239-й стрелковый полк, который там был не нужен по большому счету. Ведь дорого от Граево идет к Осовцу, а крепость занята уже частями 10-й армии. От нее до Липска течет Бобр, река для наступления абсолютно непригодная, с протяженной заболоченной поймой. Так что держать там полк, за спиной которого естественная непреодолимая преграда, бессмысленно. А вот уплотнить оборону дивизии крайне желательно — три дивизии на шестьдесят километров вполне приемлемо, особенно когда они засели в обороне на подготовленных позициях.

Ведь без плотного насыщения полевыми войсками ни один укрепрайон долго не продержится, хорошо обученная пехота его прорвет с ходу, проломит, как гнилой картон. Комиссар этот факт вроде осознал, и не только не мешал, стал помогать, и когда пограничники возмутились, посоветовал им не лезть не в свое дело. Но ради избегания нахлобучки пришлось выдвинуть на участок от Граево до Августова один кавалерийский полк, изъятый из состава 7-й кавдивизии, благо их там четыре по штату. Именно на эту дивизию, которую в прошлом году могли расформировать, Кузнецов возлагал особые надежды — она держала стык с левым флангом 11-й армии соседнего Северо-Западного фронта. А там дела будут крайне серьезные — разведкой отмечено наличие моторизованных соединений, а это 3-я танковая группа Гота.

— Ты думаешь, Василий Иванович, завтра начнется?

— Уверен на двести процентов, и даже больше. Сам все увидишь, но я бы предпочел оказаться неправым, и даже умереть хоть сейчас. Но это ничего не даст — хотим мы этого, не хотим, но завтра на нас навалятся всеми силами, и это будет не провокация — война!

— Да, а ведь ты знаешь гораздо больше, чем говоришь мне. Иначе бы время учений не подобрал бы заранее на субботу и воскресенье. А так позиции заняты согласно утвержденному плану, и одергивания из Минска не будет. Понимаю, но может быть, ты скажешь мне правду, не виляя⁈

— Скажу, Николай Иванович, обязательно все расскажу, но только через девятнадцать часов. Сейчас нет смысла, ты сам все должен узреть, и тогда многое будешь видеть в другом свете. Нам ведь нужно не просто удержать позиции, хотя это будет сложно, беда с другой стороны придет, и ничего сделать нельзя, ни от нас с тобой это зависит.

— Раз так, то подожду, недолго осталось.

Лицо Бирюкова словно окаменело, глаза потемнело — он с тоской посмотрел на утренний лес, освещенный ярким солнцем. Уже начало припекать — жара будет стоять все следующие несколько дней, словно сама природа не будет давать передышки. И вся эта пастораль обречена — завтра по здешним местам начнет прокатываться война со всей беспощадностью. Но есть еще время, чтобы лучше подготовиться и встретить вражеское наступление. И в эту минуту комиссар словно прочитал его мысли.

— Хорошо, Василий Иванович, раз у нас есть еще время, то нужно его с пользой использовать. До вскрытия «красных пакетов» дело дойдет в четыре часа утра, но у тебя ведь есть определенные предложения…

Эти новенькие «миги» даже не успели освоить «сталинские соколы», как самолеты попали под «раздачу»…

— Иван, какого хрена — что происходит⁈ Я облетел всю приграничную полосу — только Ганичев свои полки по полевым аэродромам полностью рассредоточил, и сделал с умом, самолеты замаскированы, сверху их совсем не видно. Белов завозился с перебазированием только недавно — хорошо, что из Малых Звонов истребительный полк убрал, там от границы рукой подать, из дальнобойных пушек полосу обстреливать можно. А вот у Черных самолеты прямо по линеечке выстроены. Это сплошное безобразие, штурмуй, не хочу! Почему командармы Кузнецов и Чуйков должны о приданной их армиям авиации беспокоиться, а не командование ВВС округа⁈ Ты почему указание Генштаба от восемнадцатого числа игнорируешь⁈ Тебе ведь Мерецков неделю тому назад на подобное особо указывал! А ты ему в ответ сказал, что стреляться будешь, если по приграничным аэродромам немцы отбомбятся!

Командующий ВВС Западного особого военного округа генерал-майор Копец от сказанных слов поморщился, хмуро посмотрел на сидящего напротив него Кравченко, которого без малого два месяца тому назад неожиданно назначили к нему заместителем по истребительной авиации. Перевод из КОВО, где Григорий Пантелеевич командовал истребительной дивизией, оказался и для самого Кравченко столь же внезапным, ему пришлось сразу вылететь на место назначения. А в округе под его прямым командованием оказались сразу три дивизии — 43-я генерал-майора Захарова и две спешно формируемых 59-я и 60-я, обе находились на аэродромах минского узла и были практически укомплектованы личным составом, но практически без самолетов. Однако еще имелись истребительные полки трех смешанных авиадивизий — 9-й, 10-й и 11-й — но те были переданы в оперативное подчинение командующих приграничными армиями.

Конфликты между командующим ВВС и его новым заместителем пошли сразу же, как только приступили к постройке бетонированных полос на аэродромах. Летать с грунтовок то еще удовольствие — весной и осенью все раскисает, а зимой нужно или чистить ВПП от снега, либо летать с лыжами, а последние сразу же ухудшают характеристики самолетов. И хотя в директиве Генштаба прямо указывалось, что бетонирование должно осуществляться не сразу на всех аэродромах, а постепенно, но генерал-майор Копец почему-то проигнорировал это требование — отвечавшие за строительство ВПП работники НКВД решили приступать к работам на шестидесяти аэродромах округа сразу. И вот тут буквально вызверились командующие 3-й и 4-й армиями Кузнецов и Чуйков, «просигнализировавшие» в Москву о «непорядке», предлагая Генштабу разобраться в происходящем. При этом справедливо указывали на то, что строителей на каждом из аэродромов хронически не хватает, работников едва половина от положенных, хотя НКВД нагнало даже команды, сформированные из осужденных заключенных вместе с охраной, как было на аэродромах севернее Немана, в полосе дислокации полков 11-й САД. И хотя прямого обвинения во «вредительстве» не прозвучало, все же за строительные работы на аэродромах отвечало НКВД, только ситуация накалилась. Командующий округом генерал Павлов вначале поддержал своего командующего ВВС, командармы продолжили «кляузничать», и своего добились — на основных авиаузлах, куда для строительства определили местных жителей, работы свернули, не стали начинать, распределив по другим стройкам.

А вот Кравченко тогда написал напрямую Сталину — Григорий Пантелеевич уже разобрался на месте, что происходит, и был сильно недоволен многими обстоятельствами. С одной стороны бетонировать ВПП необходимо до крайности, но при этом ключевые аэродромы становится практически невозможно использовать — завозятся цемент, песок и камни, дробление последних происходит прямо на месте, сами бетономешалки ставятся посередине двух каменных гряд, которые служат окаемкой будущей полосы. И остаются только по краям две узкие дорожки, идущие вдоль ангаров — с одной самолеты могут взлетать, на другую садится, каждый раз рискуя потерпеть аварию. При этом постоянно снуют телеги, на которых мобилизованные для работ местные жители привозят эти самые проклятые камни, что фактически срывает хоть какое-то функционирование аэродромов, и так далекое от нормальной ситуации, и приводит к росту аварийности.

И что хуже всего — при перебазировании на полевые аэродромы, не имеющие никакой положенной инфраструктуры, происходит отставание аэродромных и тыловых служб, остро встает вопросы о снабжении авиабензином, а если начнется война, то станет трудно с боеприпасами, которые хранятся на складах. Автотранспорта для завоза всего необходимого недостаточно, он придет только по мобилизации, а коммуникации значительно вытянулись, в среднем на пятьдесят-шестьдесят километров. Остро встала еще одна проблема — зенитные дивизионы с отдельными батареями, что раньше несли защиту на основных местах базирования полков, теперь вынуждены обеспечивать противовоздушную оборону не одного аэродрома, как раньше, а уже двух и даже трех — на многие площадки перевели по две эскадрильи, «располовинив» полки. Вот так и получилось — самолеты в одном месте, службы и все запасы в другом, автомашин для перевозки всего необходимого из одного пункта в другой хронически не хватает. А созданием заранее всей необходимой инфраструктуры на полевых аэродромах никто не озаботился, кроме 11-й САД, но там командарм Кузнецов полностью «подмял под себя» полковника Ганичева, что пошло тому, как ни странно, явно на пользу. При этом именно его дивизия из трех приграничных получила первой самолеты ПЕ-2 и МИГ-3 — последние для спешно формируемого в окрестностях Лиды нового 190-го истребительного авиаполка.

Именно перевооружение ВВС округа на самолеты новых типов «раздуло» конфликт между командующим и его заместителем, который усугубляло то, что Кравченко был старше по званию, и дважды Героем Советского Союза, а Копец носил на кителе только одну «золотую звездочку».

По планам командования ВВС, первыми истребители новых типов должны были получить авиаполки 9-й САД, без малого две сотни, плюс еще 190-й полк под Лидой у Ганичева. Но в полках генерала Черных скученность на аэродромах и так страшнейшая, в такой обстановке переучивать летчиков крайне затруднительно, а на полевых площадках вообще невозможно. К тому же в эскадрильях получался двойном комплект истребителей — устаревших И-16 с «чайками» и новеньких «мигов». И такая ситуация могла затянуться надолго — МИГ-3 машина строгая, слабого по пилотированию летчика она просто угробит. И летать придется на «ишаках» и И-153, в то время как «миги» будут простаивать, а многие даже в разобранном виде. А случись война, так выстроенные по линейке новые истребители просто разбомбят, за несколько недель их освоят только опытные летчики, а таковых немного.

В тоже время как у него две истребительные дивизии под Минском без самолетов стоят. Кравченко еще в конце апреля, понимая, что писать в штаб ВВС бесполезно, там свои планы не пересмотрят, а Копец не станет настаивать на изменениях, решился писать Сталину напрямую, что тогда сделал. И в Москве отреагировали оперативно — в начале мая из Генштаба пришла директива направлять самолеты новых типов исключительно в «тыловые» 43-ю, 59-ю, 60-ю и 61-ю истребительные авиадивизии, а бомбардировщики в 12-ю и 13-ю БАД. Но за одной решенной с чрезвычайным трудом проблемой встали другие, которые множились — потому и пошла сейчас ожесточенная перепалка в кабинете командующего ВВС…

Подобные картины на всех приграничных аэродромах 10-й и 4-й армии после 22 июня стали обыденным явлением — самолеты попросту бросали, и «перебазировались» в тыл на автотранспорте. Сражающиеся с немцами дивизии на второй день войны оказались без воздушной поддержки, на которую так рассчитывали…

— В нынешней войне наше самое главное оружие, Николай Иванович, это танки. По артиллерии мы немцам серьезно уступаем, у тех пушки еще со времен Круппа объект поклонения, вроде идола для туземцев. Да и с боеприпасами ситуация тоже не очень, хотя до «снарядного голода» как в пятнадцатом году случился, вряд ли дойдет. С пулеметами и винтовками нормально — их с большим таким запасом наготовлено, надолго хватит. Да еще понаделать можно, наши оружейные заводы в основном вне зоны досягаемости вражеской авиации. А это главное — можем призвать и вооружить очень много пехоты, она и сдержит напор немцев. И танки, как можно больше танков — на них заготовленных снарядов хватит, а немцам сплошная головная боль выйдет — наступающая инфантерия, да еще в колоннах, при танковой атаке останавливаться будет, развертываться в боевой порядок. Так что «блицкриг» на лошадиной тяге остановить можно, главное умело воспользоваться тем, что имеем. А у нас этого добра пока много, гораздо больше, чем у противника.

Кузнецов впервые говорил с членом Военного Совета вполне доверительно. Николай Иванович попросил откровенно высказаться о перспективах войны, и командарм со всей непринужденностью рубанул, что если удастся зацепиться за линию «старой границы», то это станет великим счастьем для руководства страны, и об этом пока никто в Кремле не догадывается. Но как только придет осознание, исправить ситуацию будет нельзя.

— Невеселые вещи ты говоришь, Василий Иванович, страшно слушать тебя. Однако то, что случилось с поляками и французами слишком очевидно, чтобы игнорировать все сказанное сейчас.

Член Военного Совета с тоской посмотрел на слепящее солнце, которое уже откровенно жарило — для любого, кто сейчас орудовал киркой или лопатой, ни то, что работать, дышать затруднительно. Но они расположились под раскидистой кроной величественного дуба, на окраине пущи, проехавшись по всем дотам Сопоцкинского оборонительного района. И остались довольны поездкой — 56-я дивизия серьезно окопалась, пограничники, как всегда бдят, а гарнизоны ДФС уже полностью боеготовые, выполнив все предписанное планом учений. Так что немцы, несмотря на все свое превосходство в артиллерии, наткнутся на жесточайший отпор — занявшие окопы пехоту уже не сковырнуть, а в тыл бежать бойцам еще страшнее, чем сражаться. В укрытиях ведь точно уцелеют, а при бегстве всех накроют шрапнелью.

— У немцев наступать будут пять, максимум шесть дивизий на наши четыре — части укрепрайона вместе с приданными саперами и строителями как раз на полнокровную дивизию и вытягивают. Да и в орудиях перевес у противника не столь большой, как может показаться — у нас крупных калибров где-то под две сотни штук, с учетом 48-ми линейных гаубиц. И к ним полторы сотни дивизионных трехдюймовок, не считая полковых и танковых пушек. Есть чем начарту ответить, у нас только МЛ-20 шестьдесят стволов, если из них дружно начать садить в ответ, то немцам в лесу мало не покажется. Вряд ли сможем их батареи подавить, но вот пехоту заставим залечь.

— Приказа не будет, ты сам это понимаешь — сочтут провокацией.

— А мне плевать по большому счету — нам на месте виднее, а директива явно опоздает. Так что долбить их надо сразу же, и снарядов не жалеть. Учти, время упустим, не сорвем наступление в зародыше, туго потом придется. Просто кровью умоемся, а с расстроенными артогнем дивизиями много не навоюешь. А так они по нам, мы по ним — вот и разойдемся с прибытком. У нас пехота в окопах и дотах, у них под деревьями и в чистом поле — у кого в такой ситуации первым нервы сдадут?

Кузнецов замолчал, закурил папиросу — прищурив глаза, рассматривал далекую синюю ленточку Немана. Река делала изгиб, и хорошо просматривалась, пусть на небольшом участке. Именно здесь немцы и переправились на правый берег, обойдя 213-й полк, что героически сражался в дотах. Неман неширок, так что навести понтоны для фашистов, не составило большого труда, пехотного прикрытия с артиллерией от находившейся в резерве дивизии тогда не поступило. А вот 11-й мехкорпус уже понес такие потери, что стал практически небоеспособен. К тому же генерал Мостовенко допустил большую ошибку — ему одну дивизию нужно было отводить через городские мосты, тогда бы еще какие-то шансы оставались. А так все части оказались в огромном «котле», вырваться из которого смогли немногие, хотя ему и комиссару повезло это сделать, пусть с запозданием и немалыми потерями — вывели два отряда, в несколько сотен бойцов и командиров каждый. Но то было тогда, а сейчас все может пойти совсем иначе.

— Укрепрайон должны удержать, в этом я не сомневаюсь — сил достаточно для обороны. А там войска втянутся в войну, надо только времени не терять, и превратить Гродно в крепость, каковая пока еще имеется. Окопать поврежденные танки, превратив их в огневые точки, силами жителей нарыть между фортами траншеи. Кое-что уже сделано, но именно кое-что, примерно на четверть. Сегодня генерал Карбышев еще раз объедет линию фортов, обозначит фронт работ — глаз у Дмитрия Михайловича наметанный, уже подал свои предложения. Так что успеем, должны успеть, дней пять вполне хватит, включая нынешний. Гродно нужно удерживать, в нем ключ к войне.

Кузнецов еще раз посмотрел на реку — дивная пастораль, лес и река в лучах дневного солнца. Вытащил из кармана платок, вытер вспотевший лоб — припекало изрядно, даже в тени раскидистой кроны жара чувствовалась, нательная рубаха взопрела под теплым, из сукна, генеральским кителем. Его бы снять, переодеться в гимнастерку, как у комиссара, вот только делать этого нельзя. Пока нельзя — сейчас приходится поневоле сверкать золотистыми галунами на рукаве. Как говориться, положение обязывает — все должны видеть своего командарма при полном параде.

— На четверть часа запоздали, Василий Иванович — и, судя по всему по дороге часть танков потеряли.

Командующий посмотрел на столбы пыли, что поднимались над проселком. Поддержка из 29-й танковой дивизии действительно запоздала — к Сопоцкину выдвигалась бронемоторизованная колонна из танкового и моторизованного батальонов, усиленных артиллерийским дивизионом. Т-26 шло не больше тридцати, что маловато по штату. Тут комиссар прав — с десяток единиц точно отстали, поломки шли одна за другой. По решению генерала армии Жукова все «второочередные» танковые бригады получали технику из приданных стрелковым дивизиям батальонов, которые забирали целиком. А там отношение к технике самое безобразное, и возможностей для ремонта никаких. Прямо беда — в войска обычно «сплавляли» хорошо послужившие машины ранних выпусков, а их как не ремонтирую, поломки регулярно происходят с удручающим возрастанием. Теперь пошла «обратная волна» передач. Так что эта танковая бригада тут и останется — долгие «марш-броски» для ее «двадцать шестых» опасней артиллерии противника…

Обычная для конца июня 1941 года картина — танки ранних выпусков просто не выдерживали безумных маршей, заданных их «горе»-командирами. Брошенные однобашенные Т-26 уже послужили как минимум по пять-шесть лет, за ним двухбашенный пулеметный танк выпуска вообще 1931–1932 гг, на него даже 37 мм «окурок» поставить не удосужились. В середину затесался тягач Т-20 «Комсомолец» — эти вообще «ходоками» не являлись. Вся эта техника самая настоящая обуза для механизированных корпусов, формированием которых Генеральный штаб очень энергично занимался с весны 1941 года…

— Дмитрий Карпович, мы с тобой друг друга давно знаем, так что в оценках происходящего с нашими танковыми войсками, можем не стесняться. Так что скажи честно — войну мы как встретим, и с чем?

Василий Иванович внимательно посмотрел на генерал-майора Мостовенко, зная того по службе с 1938 года, когда того поставили начальником АБТУ округа. «Прирожденный» танкист, две академии закончил, начальником командного факультета ВАММ пять лет пробыл, начиная с 1933 года, всех командиров танковых войск знает, как и то, на что они способны. На этот раз командование 11-м механизированным корпусом мимо него прошло, так что Мостовенко остался на своей весомой, но административной должности, со «скромным» набором из пары звездочек на черных танковых петлицах. Ровесник, человек старого закала, прапорщик царской армии, также был начальником полковой команды пеших разведчиков, воевал в здешних местах с германцами в империалистическую войну, потом стал огнеметчиком — потянуло в технический род войск. Возможно, это назначение и сыграло свою роль, когда после «зимней войны» прошло расширенное совещание высшего командного состава РККА, участниками которого они оба и были. И когда встал вопрос о том, чему уделить главное внимание — производству новых танков или модернизации устаревших машин, оба выступили как раз за второй вариант. И возможно, это стало той «спасительной соломинкой» — было принято решение провести реорганизацию БТВ, и улучшить с помощью модернизации боевые характеристики имеющихся на вооружении РККА огромного количества танков. И такой подход стал превалировать из-за экономической целесообразности — Т-26 стоил меньше 90 тысяч рублей, в то время как тот же КВ тянул на 650 тысяч. Запчасти вообще шли по «копеечным» сметам, и Сталин поддержал предложенный план, причем не только по танкам, но и противотанковой артиллерии, и это касается в первую очередь Ф-22. Ведь переделка уже готовой пушки требовала всего две с половиной тысячи рублей, с боеприпасами для нее проблем не было — на вооружении РККА находилось без малого пять с половиной тысяч 76 мм орудий образцов 1931 и 1938 годов. Так что предложенную ГАУ для принятия на вооружение новую 107 мм М-60 «зарубили» не доводя до испытаний — Ф-22 имелось чуть ли не три тысячи штук, и «сорокапяток» почти пятнадцать тысяч — с таким количеством стволов посчитали, что и противотанковые ружья не нужны. И правильно — ведь имеется еще почти двадцать тысяч тех же 45 мм пушек, установленных на танках и бронеавтомобилях, и они тоже могут пробивать броню вражеских танков. Главное, обеспечить всю эту бронетехнику надежной защитой, и работы пошли с размахом, не так, как было в прошлом сороковом году, резко и крайне серьезно…

— Все «двадцать шестые» с прошлогоднего выпуска получили полную защиту корпуса и башни от попаданий 37 мм снарядов, подвеску передних тележек усилили, так что эти две тысячи танков свою роль в боях сыграют. У нас в округе их почти семь сотен, полсотни танковых рот. Танки с коническими башнями, выпуска 1938 и 1939 годов капитально отремонтировали, на подбашенные коробки и башни поставили «нашлепки» — с бортов по десять миллиметров, со лба вдвое толще, и больше нельзя — и так одиннадцать тонн веса, еле ползают. Их чуть меньше, в округе мы сами переделали почти шесть сотен. И это все, что имеем — в каждой из девяти дивизий собрали полторы сотни таких Т-26, как раз на три батальона и выходит. Остальные однобашенные «двадцать шестые’потихоньку ремонтируют, ставят новые двигатели, но кроме лобовой 'нашлепки» на корпус, и навешенных поверху траков ничего не делают — толку от них не ждем, порядком изношены, ходовая часть ненадежна. Из трех с половиной тысячи танков едва две тысячи семьсот «двадцать шестых» пригодны, в стрелковых дивизиях эксплуатация безобразная, машины фактически «убили». Из них формируют четвертые батальоны, в пятый идут огнеметные танки Х-130, они при батальоне КВ отдельную роту в каждой бригаде составляют.

Мостовенко глухо выругался, не в силах сдержать горечь, и Василий Иванович его хорошо понимал в эту минуту — четверть из имеющихся Т-26 выпусков 1933–1937 годов просто «выпала». Эти танки числились по 4-й категории — проще говоря, подлежали списанию.

— А вот двух башенные машины и огнеметные танки ХТ-26 полностью выведены из боевого состава — они уже отслужили уйму лет, бесполезны как танки. Башни передают в укрепрайоны под пулеметные точки или ПТОПы, корпуса пытаются отремонтировать, всемерно облегчают, чтобы подвеска держала — такие на тягачи идут, у тебя таких «переделок» в дивизиях много. Пойдем, покажу тебе «АТ-1», вернулись мы к хорошо забытому прошлому, так сказать. Некоторые роты уже усиливаем парой таких машин, их в Ленинграде сейчас массово переделывают, в войска обещают до трех сотен таких «арттанков» направить — и то хлеб.

Мостовенко пошел к остановившейся на дороге колонне Т-26, Кузнецов держался с ним рядом — он уже увидел приземистые машины, с невысокой рубкой. Башни с бывших танков были сняты, демонтированы и подбашенные листы — машины существенно облегчали. В таком виде они становились тягачами после ремонта подвески и установки нового двигателя. Очень нужная машина, как оказалось — подвоз всего необходимого для воюющих танков на поле боя именно ими и обеспечивался, как и транспортировка дивизионной артиллерии. Но стоящие на дороге машины он видел впервые в жизни — обычный Т-26 без башни, только впереди торчит короткий ствол узнаваемой КТ, сверху коробки откидные броневые щитки, позади вырезанная в броне дверца, сейчас настежь открытая. Взобрались оба, уцепившись за дверцу, посмотрели сверху на открытую без крыши рубку.

— Тесновато здесь экипажу, орудийная тумба места много занимает, — оценил новинку Кузнецов, стараясь припомнить, что он про эту самоходку знает. Аббревиатура АТ-1 вроде не запомнилась в жизни. Но Мостовенко тут же внес ясность, как говорится, «по существу вопроса».

— Их с десяток вроде хотели сделать, но сам понимаешь, что пять лет назад было. Вот и опасались делать подобные штуки, а они, ой как нужны — вроде «штургещютце», что у немцев. Вот и начали танки переделывать, а таких пушек много осталось, с «двадцать восьмых» снимают.

Кузнецов кивнул, прекрасно поняв, на что ему сейчас намекнули — был конструктор, но попал под репрессии, имя упоминать нельзя, «во избежание», так сказать. Потому просто кивнул в ответ…

Над самоходно-артиллерийскими установками в РККА много занимались — создали десятки образцов, некоторые выпустили малыми сериями. И хотя сами идеи были смелыми и передовыми, но время внесло свои «корректировки». И как ни старались выпускать в Ленинграде САУ, на «выходе» получались одни танки…

— Я сразу же выехал в Минск, Дмитрий Григорьевич — начальник Генерального штаба сказал, чтобы мы были готовы разного рода «неожиданностям». Не исключены провокации, даже обстрелы нашей территории.

Генерал-лейтенант Еременко внимательно посмотрел на командующего округом — тот на его слова только пожал плечами, демонстрируя нарочитое хладнокровие. А вот сам Андрей Иванович едва мог сдержать рвущуюся наружу горячность — еще неделю тому назад он был на Дальнем Востоке, командовал армией, но был «выдернут» приказом наркома маршала Тимошенко, и почти три дня занял перелет в Москву.

— Провокации давно идут, нет ни дня, чтобы они не происходили, — почти с олимпийским спокойствием отозвался Павлов. — Они над нами летают каждодневно, а вот сбивать нахалов нам запрещают, во избежание этих же «провокаций». И зря — сбили бы нескольких гадов, вот остальные и унялись. А так наглости только добавляется, силу за собой чувствуют.

— А есть ли у них эта сила, Дмитрий Григорьевич?

— На хорошую провокацию наберется, у наших границ по всему фронту от Мемеля до Перемышля дивизий восемьдесят собрано, может быть девяносто — в последние дни идет активная переброска, железнодорожные узлы в Польше забиты эшелонами. Собрано где-то треть от всего вермахта, так что серьезного нападения не будет. Вот ты сам как считаешь, можно начинать войну с нами, не собрав и сотни дивизий?

Генерал армии Павлов говорил уверенно — он действительно так считал, и Еременко после короткого размышления только кивнул в ответ. Нападение всего с третью сил выглядело безумием, особенно если учесть, сколько дивизий РККА было сейчас собрано в трех «особых округах» — Прибалтийском, Западном и Киевском. Если округленно посчитать, то в первом три десятка, во втором полсотни, а на юго-западном направлении чуть ли не семьдесят. И примерно половины из них в неширокой, до сотни километров, приграничной полосе сосредотачивается. Цифры ему привел начальник Генерального штаба, Георгий Константинович отнюдь не скрывал масштаба ответных приготовлений. Но что касается привлечения дополнительных сил, то просто ответил, что из внутренних округов будет переброшено к границе еще шесть армий, сила более чем достаточная. И перевозки уже начались, первые дивизии переброшены к Днепру, и в Полоцк с Витебском.

— Полномасштабного нападения не выйдет с восьмьюдесятью дивизиями, даже девяносто не помогут. А вот крупные провокации вполне возможны, развернутся приграничные бои. Но мы выстоим — половина дивизий округов в приграничной полосе, а это на круг около восьмидесяти дивизий, столько же, сколько сейчас у противника собрано. И в танках с авиацией у нас перевес в количестве должен быть значимый. Так что встретим, как полагается, удержим на границе — до трети дотов уже построено.

Павлов усмехнулся — к нему стекалась информация со всех сторон, от разведки округа, из Генштаба, от органов НКВД и пограничников. И командующий округом вполне представлял реальный расклад сил. И теперь вводил в курс дела генерал-лейтенанта Еременко — тот был назначен его первым заместителем, а прежнего, генерал-лейтенанта Болдина (удалось «сплавить» из Минска) отправили на командование самой мощной 10-й армией. Командарма-10 генерал-майора Голубева оставили его заместителем. И так происходило во многих армиях, развернутых в приграничной полосе — их всячески подкрепляли не только скрытно перебрасываемыми дивизиями, но и самыми опытными командными кадрами. В округе имелось управление 13-й армией с командармом генерал-лейтенантом Филатоввым, и оно скоро отправится на южный фас Белостокского выступа.

— Другие окружные дивизии мы потихоньку перебрасываем к границе, сохраняя скрытность. Это 21-й стрелковый корпус генерал-майора Борисова, и 47-й генерал-майора Поветкина — они составляют вторые эшелоны 3-й и 4-й армий. Управление 13-й армией с командармом генерал-лейтенантом Филатовым скоро отправится на южный фас Белостокского выступа — в его армии соберем «третий эшелон» — 2-й и 44-й стрелковые корпуса, плюс 13-й механизированный генерал-майора Ахлюстина, которые сейчас под Минском и на Березине. В резерве останутся заканчивающие формирование 69-й и 82-й стрелковые корпуса, с их состава прибывшие из Московского округа 224-я и 231-я, а из Сибири 201-я стрелковые дивизии откровенно «сырые», и сейчас пополняются призванными на сборы запасными. Еще в Полоцком укрепрайоне развернуты за их счет 17-я и 50-я стрелковые дивизии, недавно сведенные в 80-й корпус. Он завтра начнет выдвижение к Гродно — и обеспечит стык 3-й армии Кузнецова с 11-й армией Северо-Западного фронта. В укрепрайон прибыли первые две дивизии из 22-й армии генерал-лейтенанта Ершакова, перебрасываемой из Уральского военного округа.

Слова про «фронт» прозвучали отнюдь не случайно — директива о переформировании окружных управлений во фронтовые, уже отдана Москвой. И к чему это могло привести, все генералы прекрасно понимали. Да и тот «взрывной» характер увеличения Красной армии с весны этого года тем и был обусловлен. С марта пошло развертывание новых стрелковых дивизий, с «двухсотыми» номерами, при этом дошли до 249-й. Соответственно увеличилось число стрелковых корпусов — с 67-го до 86-го. Все они были двух дивизионного состава, а третья дивизия придавалась из резерва самих армий или фронтов — для усиления стрелковая, в наступлении танковая на Т-26.

В качестве главной ударной силы в РККА имелись полностью боеготовых полтора десятка механизированных корпусов, в каждом две дивизии на БТ. Вообще-то Генштаб хотел с весны удвоить их численность за счет дивизий с танками Т-26, но здравый смысл все же возобладал, и эти тихоходные и склонные к поломкам перетяжеленные танки оставили войскам в качестве НПП. Единственное что сделали — собрали БТ-7 ранних выпусков и свели их в два новых мехкорпуса, усилив каждый новейшими средними танками, как и другие. На этом и остановились, полностью исчерпав «танковый ресурс».

Предполагаемые к развертыванию пять воздушно-десантных корпусов по ходу дела переформировали в стрелковые корпуса, как раз с последними номерами. По банальной до слез причине — у ВВС в наличии оставалось около четырехсот устаревших и изношенных четырехмоторных самолетов ТБ-3, их как раз хватало для переброски по воздуху всех имеющихся шести бригад парашютистов, и ничего более. Так что от десяти новых бригад отказались, развернули вместо них обычные стрелковые дивизии…

— Немцы начнут перевозки войск из Франции и Германии, с Балкан подвезут немного, с Норвегии и Дании. На все про все десять дней, пусть неделя, учитывая отлаженную работу их железных дорог. За это время мы пополним все дивизии округа до полных штатов и закончим переброску 2-го и 3-го «эшелонов». А там подойдут «глубинные» армии и начнем воевать всерьез. Надо только продержаться неделю, и с нашими силами это вполне возможно. Так что не следует «паниковать», ситуация, Андрей Иванович, не внушает опасений, так что давайте перейдем прямо к делу…

Малыми сериями на базе Т-26 выпускались САУ, которые были специально перекомпонованы. На их вооружении имелись трехдюймовые пушки и 122 мм гаубицы, изготовили вариант со 152 мм мортирой. И это не считая «артиллерийских танков», зенитной САУ с 76 мм пушкой 3к, образцов с четырехствольной установкой «максимов», самых «ходовых» в РККА в качестве войсковой ПВО — в каждом стрелковом полку было по шесть ЗПУ на автомашинах. И вообще Т-26 стал единственным в советской армии танком, на базе которого было «рождено» невероятно большое количество всевозможных «клонов» на все случаи жизни, что уверенно ставит эту машину на первое место…

— У нас так всегда и происходит в жизни, Дмитрий Карпович — «лепим» из всего, что есть, и даже такие «куличики» выходят. А ничего более серьезного, чем «полковушка», поставить нельзя?

— Поставить можно что угодно, Василий Иванович, можете поверить на слово. Мы ведь даже мелкие партии самоходно-артиллерийских установок выпускали, с полуоткрытой рубкой позади, где устанавливали и трехдюймовку, и 48-ми линейную гаубицу. Все дело в том, что ленинградцы выдают новые модификации «двадцать шестых», в мае выпуск достиг полторы сотни танков, за счет снятия с производства огнеметных машин ХТ-133 еще с прошлого года. А все танки ранних выпусков, вплоть до тридцать седьмого года, сейчас переделывают в тягачи, бронетранспортеры, наблюдательные машины, саперные танки, мостоукладчики, или вот — в «артиллерийские танки», которые мы осмотрели. И никакого самостоятельного «творчества» — все это было готово к тридцать шестому году, чертежи хорошо проработаны, сейчас просто взялись за массовую переделку, чтобы вес был не больше девяти, максимум десяти тонн. В Ленинграде целый завод загрузили этой работой, хотя изначально хотели в производство Т-50 запустить — рассчитывали к лету первую опытную серию сделать. Но я скажу тебе так — хорошо, что не стали, хотя танк действительно хорош, но не нужен он, даже вреден по большому счету, и никакой пользы бы нам не принес.

Василий Иванович был удивлен словами Мостовенко, даже поражен — а потому внимательно посмотрел на танкиста, молча требуя разъяснений.

— Лучшее завсегда враг хорошего — ты не раз такое слышал. По всем параметрам «полтинник» кроет «двадцать шестой» как бык овцу, но только не нынешних выпусков. Разница в весе в две тонны, но трехсот сильный дизель втрое мощнее. Скорость потому с полсотни верст, а не двадцать, по полю прямо летает, а не ползает. Броня у него вкруг тридцать семь миллиметров — а на Т-26 только со лба такая защита, а борт 15 до 25 мм максимум, если экраны в расчет принять. Башня трехместная, командир хоть боком стоит, но наблюдательную башенку имеет, как на германской «тройке» или нашем новом КВ, где такую же позаимствовали. И это практически все преимущества, ведь пушка одна и та «сорокапятка». А дальше начинаются недостатки, которые гораздо серьезнее, и что хуже всего — совершенно неустранимые.

— Не понял, ты же говорил другое, что танк хорош?

— Хорош, я этого не отрицаю, только новенький Т-26 с форсированным на пять лошадиных сил мотором в производстве стоит девяносто тысяч рублей вместе с радиостанцией. А «полтинник» при серийном производстве что-то около 260 тысяч выходит за штуку, по тройной цене, так сказать — слишком сложен он в производстве. Опытные образцы потянули на семьсот тысяч каждый, дороже, чем наш тяжелый КВ. Так есть смысл начинать производство легкого танка, пусть самого распрекрасного, если за эти деньги можно сделать «тридцать двойку» — а на ней трехдюймовка стоит, хотя броня и чуть тоньше, но по скорости танк Кошкина не уступает, даже превосходит. Хотя он на пять тонн тяжелее, на нем дизель в двенадцать цилиндров, а не «половинка» от оного, к тому же до ума не доведенная. Так что смысла нет делать — я потому и встал против, и правым оказался. Мы чуть ли не тысячу «двадцать шестых» сделали за эти полгода, а так бы ни одного не получили.

Последний довод крыть было нечем — действительно, «лучшее враг хорошего», тут поговорка верна на двести процентов. Ведь зачем делать лучший легкий танк, если по всем параметрам он уступает хорошему среднему, и по тройной стоимости идет. И не выгодно, и не рационально, как ни крути, проще говоря, экономически нецелесообразно. Наращивание выпуска новых экранированных «двадцать шестых» позволило не только доукомплектовать танковые бригады НПП, но и увеличить их количество до сорока двух — эту внушительную цифру Кузнецов знал, на недавнем расширенном военном совете ее озвучили. Хотя численность самих танков, ввиду их острой нехватки, несколько уменьшилась во всех бригадах — танковые взводы всех рот тяжелых, средних и легких танков по директиве сократили на одну боевую единицу. Однако без малого две сотни машин в механизированных дивизиях имелось, в танковых дивизиях на четыре десятка больше вышло, за счет пятого батальона, состоящего из танков КВ и огнеметных ХТ-130. Этого количества бронетехники вполне достаточно, ведь в германских танковых дивизиях машин не больше, если не меньше, к тому же значительная часть вооружена несерьезными 20 мм пушками — такие стоят на Pz-II.

— Так что, Василий Иванович, нам есть чем фашистов встречать — у тебя в армии две танковых дивизии, у Болдина и Чуйкова тоже по паре, одна в 13-й армией, и две в резерве округа, как и 13-й мехкорпус. Но главный удар нанесут 6-й и 11-й механизированные корпуса от Белостока. Вместе с 6-м кавалерийским корпусом они сведены во фронтовую конно-механизированную группу. Командование над ней примет генерал-лейтенант Еременко, назначенный заместителем к Павлову. Утром я с ним говорил на аэродроме, перед тем как вылететь в твою армию. Он как раз прибыл из Москвы, а вот Болдина перевели на командование 10-й армией, вчера пришел приказ наркома маршала Тимошенко. Насчет формирования КМГ уже имеется директива, удар на Варшаву по предвоенным планам, сам понимаешь, для чего я здесь. У тебя с танковыми дивизиями полный порядок, твоя армия должна прикрыть нас с севера. Так что о результатах проверки я вечером позвоню в Минск, а сейчас поеду в Белосток, туда должен прибыть вскоре и Болдин. Думаю, что-то назревает, но вот что, сам понимать должен.

Даже находясь вдвоем, они старались ничего не говорить прямо, и так Мостовенко сказал больше, чем мог. Все же у командарма своя задача, и уровень не тот, чтобы знать подробности о планах вышестоящего командования. И так многое ясно, как и то, что история пошла по совершенно иному пути, особенно в танковых войсках. Что удивительно — конструктор Кошкин не умер от пневмонии, а вполне жив и здоров. В прошлом году вместо известных ему БТ-7М в Харькове начали выпускать танк Т-32, поразительно похожий на «тридцатьчетверку», но с ослабленным бронированием и весом всего в девятнадцать тонн. А в сентябре прошлого года, с большим запозданием приняли на вооружение РККА Т-34, совершенно не похожий на легендарный танк. Его вид поразил Василия Ивановича до глубины души. Никакого сходства с привычной по войне «тридцатьчетверкой», скорее всего выросший в размерах «полтинник», так и не принятый на вооружение, с усиленным бронированием и установленной в трехместной башне 76 мм пушкой…

Т-50 считают самым лучшим советским легким танком, выпуск которого не дотянул и до сотни штук. «Полтинник» безнадежно «опоздал» на войну, для которой создавался…

— Командующий ВВС Копец выполняет приказ Павлова «не поддаваться на провокации» вот таким образом — приказывает разоружить истребители 122-го полка, которые осмелились сбить вражеский разведчик. История повторяется точь в точь — и до сих пор непонятно что это такое, или глупость, либо измена. И с чего бы принимать такое вредительское решение⁈

Вопрос завис в тишине, и Кузнецов прошелся по кабинету. Он вернулся в Гродно из затянувшейся поездки, и тут его ждал прилетевший из Лиды командир 11-й смешанной авиадивизии полковник Ганичев, который сопровождал некий транспортный ПС-84, на котором прибыл на аэродром Новый Двор, что в пятнадцати километров западнее, генерал-майор из штаба ВВС с полковником, инспектором по пилотированию ВВС РККА Якушиным. Приказ о разоружении последовал от первого, причем, судя по всему оный «авиатор» таковым не являлся по определению, а самый натуральный «казачок засланный» из политработников или чего хуже, чекистов. Вздумал на свою голову учить летчиков ползать по-пластунски, чем вызвал смешки и откровенные издевки. Но вот только письменный приказ, подписанный командующим ВВС округа, да еще со ссылкой на некое распоряжение генерала армии Павлова, причем не отданный в штаб, а предназначенный для «ознакомления», серьезно встревожил командарма.

Прошлый раз он почти не обратил на это внимания, счел меру разумной, но не сейчас, когда нервы были взвинчены, ведь все эти годы он готовился к будущей войне. Но до сих пор многие странности в решениях командующего округа не находили логического объяснения, и это было как раз одно из них. Как и распоряжение строить бетонированные полосы одновременно на всех аэродромах, несмотря на четкое указание Генштаба заниматься строительством поочередно. Однако и генерал армии Жуков в недавней директиве от 18 июня выразил свое неудовольствие медленным бетонированием оперативных аэродромов, хотя прекрасно знал про нехватку строителей, которых согнали семь тысяч, когда требовалось вдвое большее число работников. И этот приказ Кузнецов проигнорировал — он прекрасно знал, когда начнется война, и способствовать суматохе не собирался.

В полосе подчиненных ему частей 11-й САД удалось избежать такой участи, хотя главная авиабаза в Лиде, и полосы в Скиделе и Щучине, были полностью выведены из строя, даже прием истребителей на них стал ограничен. Одна-две эскадрильи «ишаков» или «чаек» могли еще базироваться на этих аэродромах, но больше не требовалось — главное отреагировать на первые утренние налеты, от которых прошлый раз пострадали больше всего. На три строящихся новых аэродрома он посоветовал полковнику Ганичеву не обращать внимания, все равно этот «сизифов труд» окончится пшиком. Зато основные силы успели рассредоточить по полевым аэродромам, и при этом тщательно замаскировать, полностью выполнив приказ наркома.

В Жирмуны и Чеховцы севернее Лиды переместили из Щучина «половинки» от сформированного 190-го истребительного полка, на оснащение которого поступило полсотни новеньких истребителей МИГ-3, с невероятным трудом буквально выбитых у командования ВВС. Одновременно перебросили автотранспортом 178-й батальон аэродромного базирования со всеми приданными службами и подразделениями. В Желудке, этот аэродром в планы «переустройства» удалось поставить последним — там базировались 37 новейших бомбардировщиков ПЕ-2, для которых сумели подготовить экипажи, хотя несколько раз пришлось ездить «попрошайничать» к Павлову. И это две трети всех «пешек», которые получил Западный округ перед войной, в 9-й и 10-й САД имелось только по неполной эскадрилье. На соседнюю площадку близь Мостов переместились две эскадрильи СБ — две дюжины, и еще осталось несколько таких неисправных бомбардировщиков. Туда же отправили 4-ю отдельную корпусную эскадрилью, которая так и не получила предназначенные ей СУ-2, зато Р-зет и У-2 хватало — полтора десятка самолетов для связи в армии насущная необходимость. Сам 16-й бомбардировочный полк представлял собой грозную силу, которая прошлый раз пропала не за грош. «Пешки» побросали, их просто не успели освоить, летало несколько экипажей, что героически сражались, но сделать ничего не смогли. А вот СБ частью были выведены из строя утренними бомбежками, частью сбиты немецкими истребителями, и к вечеру от полка остались только «рожки да ножки». И при этом немцы прекрасно знали, что им следует бомбить, а зенитная артиллерия огня не открывала несколько часов — из штаба ПВО уже пришел категорический приказ не стрелять по вражеским самолетам под угрозой предания военному трибуналу. Чтобы дезавуировать последствия, пришлось заранее подготовить собственные письменные приказы и передать начальником гарнизонов — при бомбардировках врага немедленно и всеми средствами, вплоть до расстрела на месте, заставить командиров зенитных батарей стрелять по вражеским самолетам. И особенно в Лиде, где на командира 8-й противотанковой бригады полковника Стрельбицкого можно было положиться. Будучи ознакомленным с приказом лично, выполнит его, прекрасно понимая, что в Лиду прибывают соединения 21-го стрелкового корпуса.

Оставалась надежда и на истребительную авиацию, «ишаков» и «чаек» хватало, чуть ли не полторы сотни, из которых около двух десятков были неисправны. Из Скиделя на два оперативных аэродрома поблизости — в Лесищах и Червлену — перебросили И-153 127-го полка. А вот на Новый Двор, западнее Гродно перелетел 122-й полк, хотя одна эскадрилья была специально оставлена в Лиде — теперь ошибки не должно было произойти…

— Товарищ генерал, прибыл полковник Ганичев!

Адъютант отошел в сторону, в кабинет стремительно вошел молодой летчик, всего-то тридцать шесть лет — на голубых петлицах по четыре рубиновых шпалы. Дверь закрылась, и Кузнецов быстро сказал, прекрасно понимая в каком состоянии сейчас находится командир дивизии, которому приказали разоружить полк, находящийся у самой границы.

— Приказы в армии подлежат безусловному выполнению, Петр Иванович, пусть они являются откровенно «вредительскими», о чем я доложу в Генштаб. Но выполнять вам его надо, но разве четко указаны сроки и порядок разоружения самолетов. А вот тут есть много способов, не первый день служите и хорошо знаете, как это проделать.

Он усмехнулся и посмотрел прямо в глаза воспрянувшего духом летчика — поддержка командарма и откровенные слова о «вредительстве» многое значили. И Василий Иванович с ухмылкой произнес:

— Завтра разберемся, кто такие приказы на самом деле отдает. А пока очень неторопливо следует снимать вооружение только с неисправных самолетов, которые взлететь не смогут. А как только генерал начнет настаивать, я найду способ унять его рвение. Сам приеду и набью ему морду, если потребуется, вдрызг и кровищу. Через полчаса прибуду и посажу его под арест своей властью, и пусть жалуется потом куда хочет. Но все истребители и бомбардировщики вверенной вам дивизии должны быть заправлены и вооружены, никаких увольнений не предусмотрено. Вы сами понимаете почему, полковник, нам нужно быть готовыми ко всему, и действовать надлежит по разработанным планам. Нельзя чтобы противник застал нас врасплох, на «мирно спящих» аэродромах…

Такое тоже было — поврежденные и сгоревшие СБ и новый АР-2, а также истребители И-16, попавшие под бомбардировку вражеской авиации. Несмотря на приказы из Москвы, самолеты оставили выстроенными по «линейке» и маскировку не произвели…

— В четверть пятого утра отбомбятся только по Лиде, причем двумя группами, остальные аэродромы начнут накрывать с девяти утра, когда на них самолеты начали готовить к вылету. Но сейчас этот номер у немцев не выйдет — мы сами нанесем по ним превентивный удар первыми, в четыре тридцать. А дальше как получится…

Кузнецов тяжело вздохнул, он слишком хорошо запомнил, как для его армии на самом деле началась война. Потому сознательно пошел на чудовищный лично для себя риск, понимая, что в любой момент ему могут бросить обвинение в «паникерстве» и «провоцировании войны». А потому все делалось заранее, исподволь, и лишь в эти последние часы перед войной все необходимые мероприятия резко ускорятся. Расчет простой — пока стукачи и «доброхоты» сообразят, что происходит на аэродромах и укрепрайоне на самом деле, телефонная связь с Минском будет нарушена, он сам хорошо помнил, что это произошло в два часа ночи. Конечно, сейчас определенные меры против диверсантов предприняты, согласно плану учений поднятые вчера по тревоге части выставили усиленную охрану на всех значимых объектах, а телеграфные столбы с проводами по проселкам патрулируют моторизованные патрули и всадники, которые имеются в каждом стрелковом полку по взводу, и при дивизиях по эскадрону. До «апрельского» штатного расписания, хвала небесам, так не дошло, долю автотранспорта в пехотных соединениях не стали увеличивать, да и «беспощадного» сокращения кавалерии за два последних года не случилось, как и обозов на конной тяге.

— Ладно, посмотрели фильм, наглядно себя показали, для всеобщего успокоения, так сказать, а на самом деле, все эти публичные мероприятия не более, чем дымовая завеса для широкой публики.

Василий Иванович зло хохотнул — вечером субботы все генералы обязаны были посетить «культурные мероприятия», таково распоряжение штаба фронта, действительно, уже вполне официального фронта. И пришли все как миленькие — Павлов в ложу минского театра, Чуйков в Бресте, он в Гродно посетил кинотеатр, хотя даже сейчас не смог припомнить, о чем был фильм. Но это нисколько не беспокоило, даже память не напрягал, не заморачивался — в эту последнюю предвоенную ночь все штабные командиры в Белоруссии провели по месту службы, ожидая московские директивы, о которых предупредили заранее из Генштаба еще вечером. И только он один заранее знал, что будет сообщено, и как начнется война, да еще многие догадывались, что может произойти, уж больно сильно сгустилось в воздухе физически ощущаемое напряжение. Будто оголенными стали нервы, когда вчера войска заняли укрепрайон, а сейчас состояние еще сильнее усугубиться, когда получат боеприпасы, распоряжение на этот счет отдано заранее. И на «провокации поддадутся» — если у тебя в дотах есть снаряды, а в капонирах у гаубиц сложены ящики, то «ответ» неизбежно последует, к каждому орудия политрука и «особиста» в таких случаях приставлять нужно.

— Тянет Павлов, тянет, как прошлый раз — что стоило разработать простейший кодовый сигнал вскрывать «красные пакеты».

Кузнецов приглушенно выругался — он сам этим озаботился. Но только не в окружном штабе — там по заведенному распорядку действовали иначе, что неизбежно вело к проволочке. Решили, что войскам нужно знать саму директиву Генштаба, а для этого ее требуется принять в Минске, расшифровать, потом подготовить приказ, зашифровать, и отправить телеграфом по армейским штабам, оттуда по корпусам, а там «спустят» на дивизии. И только за полчаса до войны начнется всеобщее «шевеление», а многие так вообще не успеют получить этот злополучный приказ. На флоте, как он говорил с адмиралом Кузнецовым во время работы в НИГ №1, все было подготовлено иначе — там ввели «степени готовности», и как только вызванного в Генштаб наркома РККВМФ, уведомили о директиве, тот просто отдал приказ о приведении всех соединений флота в состояние полной боевой готовности. Не дожидаясь, пока директива дойдет до штабов, лично обзвонил их, и приказал объявить боевую тревогу, не заморачиваясь решением «ребуса», можно ли стрелять кораблям по вражеским самолетам, или это есть та самая провокация, могущая вызвать «серьезные осложнения».

— Время, время бездарно упускаем!

Василий Иванович посматривал на часы с нарастающим напряжением, кресло превратилось в раскаленную сковороду. Он знал, что будет через четверть часа, но вынужден терпеть — даже сейчас нельзя делать резких движений, мысленно представив, как изводится сейчас Чуйков, которого он задолго ввел в курс дела, потому что ничего другого не оставалось. Ведь если не «придержать» танковую группу Гудериана, то с ее ошеломляющими темпами продвижения на южном фланге всего Западного фронта возникнет катастрофическая ситуация, когда на шестой день войны вражеские танки выкатятся к «старой границе». И как нож сквозь масло пройдут линию Слуцкого укрепрайонах, не занятого пехотой. Впрочем, ее уже и не было — выдвигаемые к границе дивизии громились противником прямо на марше, сметались одна за другой, ведь в штабе округа поначалу сильно недооценили темпы «блицкрига», а когда пришло осознание происходящего, было уже слишком поздно…

— Товарищ командующий, получена директива из Москвы!

В кабинет вошел начальник штаба армии генерал-майор Кондратьев, рука, сжимавшая листок, заметно подрагивала — все точь в точь как в прошлый раз. За ним появился член Военного Совета Бирюков — а вот у него ни следа малейшей растерянности, наоборот, полностью собран, глаза горят неистовым внутренним огнем, решительности более чем достаточно. И пока Александр Кондратьевич зачитывал директиву, комиссар смотрел на командарма особенным взглядом, так что объяснение скоро последует — ведь в директиве слово в слово прозвучало как раз то, о чем он узнал много раньше. И перевел взгляд на часы — до начала войны оставалось чуть больше часа.

— Передать радиограммами кодовый шифр — «вскрывать красные пакеты немедленно». Продублировать телефонной связью, не мешкая! Потом отправим директиву штаба фронта, сейчас нужно действовать, наши приказы в войска давно отправлены — их тоже вскрывать!

Начальник штаба немедленно вышел, обсуждения не произошло, в отличие от прошлого. Эту ситуацию с ним уже несколько раз заранее обговорил, и у комиссара сейчас не было никаких возражений…

Заправка Т-26 в мирное время производилась с автоцистерн, которых по штатам танковых частей хронически не хватало. Каких-либо бронированных машин в войсках не имелось, хотя на шасси «двадцать шестых» вариантов для действий в боевой обстановке было создано немало…

— «При артобстреле советской территории и переходом войсками противника государственной границы СССР, огонь вражеских батарей без промедления подавить, а вторгнувшегося врага встретить всеми огневыми средствами. До получения особого распоряжения границу не переходить».

От прочитанного приказа командарма-3 разило войной, да так что холод пробирал от коротких строк приказа. «Красные пакеты» вскрыты, и не только 345-й стрелковый полк, но и другие части и подразделения 27-й стрелковой Омской дважды Краснознаменной дивизии имени итальянского пролетариата уже были полностью готовы к бою. Не пришлось подниматься по тревоге, выдвигаться в суматохе — все три батальона полка еще вчера покинули казармы военного городка, и заняли позиции в соответствии с планом полевых учений, как оказалось, весьма приближенным к боевым. Даже чересчур близким к войне, откровенно говоря, какие тут шутки — вскрытие «красных пакетов» однозначно свидетельствовало о том. К тому же в приказе командарма генерал-лейтенанта Кузнецова четко указывалось время нападения, которое может последовать, начиная с 3 часов 50 минут утра в течение получаса, или часа, но никак не дольше.

Так что действовал полковник Солодовников чрезвычайно быстро, про себя мысленно радуясь, что не пришлось поднимать батальоны, роты и батареи, по боевой тревоге. И надоумило штаб армии начать учения вчера, успели выйти и подготовится. Полковая артиллерия вовремя прибыла со сборов, отстрелявшись на полигоне, а также оба дивизионных артиллерийских полка. И вчера даже каски надели по приказу прибывшего командарма, что вместе с членом Военного совета, носившего на петлицах внушительный «частокол» из четырех ромбов, обошли позиции, внимательно их осматривая. А дальше последовало самое интересное — генерал его прямо в лоб спросил, что думает о ситуации. Василий Константинович твердо ответил, понимая, что отвечает головой за каждое сказанное слово, что нападение неизбежно. Немцы подготовили свое предполье, полностью убрали проволочные заграждения, сосредоточили в приграничной полосе несколько полков пехоты и стянули артиллерию тягачами — гул моторов далеко раздавался и хорошо был слышен. Кроме того, в последние два дня по бликам оптики можно было понять, что их командиры проводят рекогносцировку перед наступлением, а иначе что им делать на передовых позициях, чуть ли не у самых пограничных столбов.

Командарм только качал головой во время короткого доклада, и по его приказу тут же вызвали оперуполномоченного из пограничной комендатуры. Капитан тот не только согласился с мнением командира полка, но сказал, что нападение, скорее всего, будет произведено утром, когда больше всего спать хочется, и начнется с обстрела военного городка, чтобы ошеломить пехотные подразделения в казармах, вряд ли они установили, что те опустели. И предложил немедленно начинать эвакуацию семей комсостава, технику и все необходимое вывезти на тыловую полосу или спрятать в лесу.

И вот тут командующий и армейский комиссар поразили командиров — они не только не назвали их «паникерами», но согласились с приведенными доводами. И тут же командарм приказал провести все необходимые мероприятия — командир дивизии, прибывший вместе с ними, только вытянулся, услышав жесткие распоряжения.

Так что не до шуток, в тот момент все осознали, что скоро может произойти — в воздухе ощутимо «запахло порохом», хотя никто еще не сделал ни одного выстрела. Так что уже к полуночи военный городок был полностью покинут, там остались только комендантские патрули. Затем в лес ушли семьи пограничников, опустели и заставы — бойцы в зеленых фуражках занимали позиции очень быстро, стараясь соблюдать скрытность. И можно было не сомневаться, что их не «сковырнут», потому что 345-й полк уже полностью развернут за их спинами. Занял боевые позиции, прикрывая Августов со стороны шоссе на Сувалки 1-й батальон капитана Мартынова. В предполье вместе с пограничниками ожидали нападения фашистов 3-й стрелковый батальон капитана Добшикова и приданный полку саперный батальон из 17-й стрелковой дивизии, что дислоцировалась в Полоцком укрепрайоне. Гарнизоны дотов из состава 94-го артиллерийско-пулеметного батальона уже обжились в своих «коробках», которым огонь полевой артиллерии не страшен — два метра армированного бетона толщиной. И хотя во многих ДФС не смонтировано оборудование и отсутствует система «принудительной» вентиляции, но вооружение установлено, боеприпасы имеются в достатке, да и «сухпай» бойцам на трое суток выдали.

А вот 2-й батальон капитана Краско развернут во второй линии, для поддержки — по берегу Августовского канала и речки Нэтта, вместе со 2-м гаубичным дивизионом полевого артполка, который выдвинут для прикрытия. На позициях замаскирована вся полковая артиллерия, а это крепкая поддержка, на вооружении стрелкового полка полсотни минометов, и кроме 50 мм ротных, 18 82 мм батальонных и четыре 120 мм полковых. А еще полдюжины трехдюймовых «бобиков» и двенадцать «сорокапяток», что само по себе немало. Но вдвое больше казематных орудий установлено в дотах, не считая трех десятков станковых «максимов», подкрепленных пулеметными ротами стрелковых батальонов и пограничниками — а на каждой заставе в качестве усиления имеется один такой взвод.

К тому же все батальоны пополнены строителями, которые распределены поротно и должным образом вооружены. Так что как только начнется артобстрел, они не будут носиться очумелыми зайцами, а займут как раз те позиции, которые сами и возводили. К тому же это пополнение как раз кстати — батальоны не просто развернуты теперь по штатам, но имеют сверхкомплект для восполнения неизбежных потерь. Одно плохо — фронт полка растянут на семь километров, и каждый штык ценен сам по себе. Но средства поддержки значительные — «уровский» батальон, саперы, артдивизион, и подошедший вечером дивизионный разведбат с бронеавтомобилями и плавающими пулеметными танкетками — сама по себе крепкая «подпорка» для левого фланга, на случай обхода его немцами по болоту.

Время тянулось как резиновое, и Василий Константинович с немыслимым трудом сдерживал растущее волнение вот уже десять минут. Большая стрелка наручных часов стояла на «двенадцати», маленькая застыла на четырех — начался пятый час утра. Полковник сглотнул, подумав, что не дай бог у кого-то нервы не выдержат, хотя приказано было винтовки и орудия держать разряженными. И не успела мысль «раствориться», как далеко впереди словно зарница сверкнула, протяженная, мерцающая. И не успел он произнести хотя бы слово, как далеко за спиной, там, где военный городок, раздались оглушающие взрывы. Обернувшись, Солодовников увидел, как взметнулись в небо разрывы, во все стороны полетела земля и обломки строений. Какая на хрен провокация, военный городок, по меньшей мере, накрыли три дивизиона, и судя по всему, тяжелая артиллерия, калибра 150 мм, других таких гаубиц у немцев просто нет, а разрыв 105 мм снаряда не спутаешь. И серое утро разом исчезло, словно рассеянное начавшейся артподготовкой, которая пошла по всему фронту, от края до края, глаза это хорошо видели. И тут же начала отвечать советская артиллерия — сразу стали бить беглым…

Немцы обстреливают пограничную заставу за Бугом — война началась 22 июня 1941 года в предрассветном тумане…

— Как вовремя ты меня надоумил, тезка, как вовремя…

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Морозов сглотнул, вытер лоб платком, со всей отчетливостью осознавая, что война началась, и он успел принять самое важное решение в своей жизни. И как ни странно, помог ему в этом давний знакомый по службе в РККА, «сосед» слева — командарм-3 Западного особого военного округа, что сейчас является фронтом. С ним он частенько встречался по делам службы, рассматривали вопросы взаимодействия и чем обеспечить стык между фронтами при начале войны. Ситуация на границе накалялась с каждым днем, сосредоточение германских войск только слепой не мог заметить. Несколько раз командование Прибалтийского особого военного округом пыталось предпринять ответные меры, но генштаб или пресекал «неуместное рвение», или отдавал директивы со страшным запозданием, приказав в начале июня передвинуть к границе дивизии, находящие во втором эшелоне. А сам Василий Иванович по мере получения разведданных только ежился — по расчетам выходило, что немцы обрушат на его армию удар не менее десяти дивизий пехоты, подкрепленных танками, сосредоточение которых было замечено. Вот только приехавший пятнадцатого числа в Алитус Кузнецов имел свои данные, по которым выходило, что главный удар из Сувалкинского «выступа» будет нанесен именно по 11-й, отнюдь не по его 3-й армии. И в наступление будет задействовано не менее 12–15 пехотных дивизии и танковая группа из двух моторизованных корпусов, в которых четыре танковых и три мотопехотных дивизии.

И не верить этому у Кузнецова не было причин — перед ним была газета с коротким сообщением за вчерашний день, о котором он узнал от «тезки» задолго до этого дня. Морозов внял предупреждению — и свою маленькую дочь не отправил в пионерский лагерь в Палангу. И настаивать на выезде семей комсостава не стал до вчерашнего дня — отправил в самый последний момент поездами, и два часа назад поступил звонок из Риги. Прибывший туда начальник УПП ПУР РККА армейский комиссар 2-го ранга Борисов гневно орал, что он паникер, не верит мудрой миролюбивой политике товарища Сталина и вообще должен как трус быть снятым с должности. И дал время до послезавтра, чтобы поезда остановили в Вильно и Двинске, семьи выгрузили, и вернули обратно к границе в военные городки. Пришлось отвечать «так точно», но отменять свое решение Морозов не стал — но полностью поверил «соседу» окончательно, когда пришла директива Генштаба. Теперь хоть семьи военных будут в безопасности — поезда уже никто не остановит.

Прошло всего несколько часов, наступает утро первого дня войны. К ней долго готовились, но многое так и не успели сделать. Бои начались по всей полосе 11-й армии, и, хотя телефонная связь молчит как проклятая, но по приходящим звонкам через гражданские коммутаторы, и паническим радиограммам уже ясно, что положение «хуже губернаторского». Впрочем, на лучшее он не рассчитывал, зная соотношение сил. Сопротивление находящихся на границе войск вряд ли надолго затянутся — слишком там мало сил. Маршами вышли только передовые части придвинутых дивизий, батальон он каждого полка. На укрепрайоны, 44-й Ковенский и 48-й Алитусский, надежды никакой, противника они не удержат. Находящиеся в постройке доты не успели ни вооружить, ни поставить там оборудование, а с формированием «уровских» артиллерийско-пулеметных батальонов Генштаб и командование округом безнадежно опоздали. Только в мае приняли решение силами самих дивизий сформировать эти части, выделив из состава полков необходимые кадры, и рассчитывая возместить их за счет нового призыва. Пульбаты командарм-11 сформировал, но тянул с передачей в укрепрайоны до последнего, ведь отправить их он был должен в течение недели, с 18 по 25 июня. Вот и пригодятся, главное теперь оба стрелковых корпуса суметь отвести за Неман, а там и дать сражение, собрав армию на речном рубеже.

Последние дни подчиненные ему войска Морозов не торопился придвигать к границе, умышленно затягивал, прекрасно понимая, что немцы их просто сомнут, разобьют еще на марше. Однако любой приказ вышестоящего командования подлежит безусловному выполнению, это в армии накрепко вбивается. Но так недаром «мудрость» на этот счет тоже имеется — «не торопись выполнять приказ, который скоро и без тебя отменят». А потому командарм-11 отправил к границе только передовые батальоны с усилением из разведбатов, с приказом в случае наступления противника в большой численности, незамедлительно отходить на соединение с главными силами своих дивизий. За такую «вещь» с него голову сегодня утром сняли бы, причем в прямом смысле — тут даже не своевольство, все гораздо хуже, при рассмотрении могут измену «пришить». Но уже не сейчас, когда загремели по всему фронту пушки, и противник повсеместно перешел границу. Так что Кузнецов нисколько не ошибся, так что ничего хорошего его армию в приграничном сражении не ждет, слишком несопоставимы силы.

Всего два стрелковых корпуса на линии Ковенского и Алитусского укрепрайонов — в 16-м три стрелковые дивизии, в 65-м, управление с корпусными частями перебросили только неделю назад из Эстонии, две приграничные дивизии и переброшенная совсем недавно в усиление 10-я противотанковая бригада. А вот основные силы армии далеко от границы — за Неманом, что немаловажно. И они немалые — в Каунасе 2-я танковая, в Алитусе 5-я танковая дивизия, совокупной силой в четыре сотни Т-26 и полсотни КВ. Туда же выдвигаются стрелковые дивизии — 23-я и 84-я, хорошо укомплектованные. И вытянуты ниткой между ними на северном берегу две стрелковых дивизии 29-го стрелкового корпуса, что еще зимой был укомплектован исключительно литовцами, крайне ненадежным контингентом, способным перейти на сторону противника в любую минуту. Большую ошибку сделали, когда после присоединения Прибалтике оставили «национальные части», да еще в собственной униформе, только красные звездочки нацепили, и петлицы пришили. На расширенном военном совете от НКВД потребовали немедленно провести «чистку», не дожидаясь лета, а в апреле отправить в дивизии призывников из русских областей. Результат оказался ожидаемым — практически весь комсостав шести «национальных» дивизий был отправлен в лагеря, а рядовых массово направили в строительные батальоны, причем за Урал, чтобы не разбежались. В каждой из дивизий осталось по две-три тысячи бойцов и командиров, тех, за кого поручились местные коммунисты и комсомольцы. В апреле прибыло пополнение, и дивизии все это время в полевых лагерях. «Сырые», конечно, но зато теперь не изменят, не ударят в спину.

Решение напрашивалось — нужно не теряя времени и как можно быстрее отходить за Неман, и активно ведя «подвижную оборону», сдерживая продвижение врага, полностью оставить приграничную линию. «Дугой» на сто с лишним километров закрепиться за рекой, иначе войска просто сметут. А так есть шансы, пусть их мало, но они имеются. К тому же на штабных играх такой вариант отрабатывали, а генерал-лейтенант Кузнецов пообещал, что прикроет левый фланг, выдвинет свою кавалерию к Меркене…

Германские войска переходят границу — нашествие «дранг нах остен» началось…

— Вот и все, Николай Иванович, началась та самая война, которая все спишет. Но только после победы, до которой еще дойти надо — а этот путь, ох, как долог. И крови прольется много — сражаются ведь многомиллионные армии, которые подкреплены всей экономикой государства.

Василий Иванович замолчал, посматривая в бинокль в сторону границы, а там, в сером предутреннем мареве сплошные зарницы. Боевые действия начались всего–ничего, сейчас вовсю работают орудия с обеих сторон, причем весьма активно, стреляют из всего, что имеется. Но уже ясно, что первый самый страшный налет вражеской артиллерии теперь не достиг результата — войска окопавшиеся, заблаговременно заняли позиции, и, судя по поступающим сообщениям, никакой паники не наблюдается. Да и ущерб от диверсантов минимальный — телефонная связь перерезана частично, и то покушавшиеся на нее еще до начала боевых действий частью перестреляны патрулями и высланными нарядами, частью разбежались по лесам, но некоторые пленены — их уже «выворачивают наизнанку» в особых отделах и НКВД. Местных жителей, завербованных врагом, расстреляют после допросов, а матерых диверсантов, что переоделись в форму бойцов и командиров РККА, отправят в Москву — к ним вопросов гораздо больше.

— Приказ об отводе с линии государственной границы всех комендатур и застав Августовского пограничного отряда я отдал заранее, нечего им там делать, когда войну ведет армия. Две тысячи бойцов и командиров, пусть и хорошо подготовленных, когда войну ведут отмобилизованные дивизии, на линии соприкосновения без надобности, даже со станковыми пулеметами. Пограничники в нашем войсковом тылу нужны, наведением самого строгого порядка необходимо озаботиться заранее. Если мы не успеем за эти часы кордоны установить, и заворачивать всех обратно, нас захлестнет поток удирающих и дезертиров. Так что, Николай Иванович принимайся за это дело — милиция и отделы НКВД в полном твоем распоряжении, как обкомы и райкомы партии. Нужно приложить все силы к мобилизации и эвакуации значимых промышленных предприятий. И не миндальничать, расстреливать паникеров без всякой жалости, особенно тех, кто в форме. Всех партийных и ответственных работников при попытке выехать на восток без подписанного тобой разрешения, задерживать, иначе именно они первыми начнут паническое бегство, в которое неизбежно будут втянуты десятки тысяч других людей, как мирных жителей, но что страшнее всего — военных.

Кузнецова чуть ли не передернуло от воспоминаний картины чудовищного хаоса, в который превратились тылы его 3-й армии к вечеру этого, едва начавшегося дня. Но теперь он заранее принял предупредительные меры, начальники гарнизонов и коменданты знают, что им делать, все нужные распоряжения отданы заблаговременно, подготовительные мероприятия проведены, и со вчерашнего вечера задействованы в полном объеме. Сейчас нужно только все максимально ужесточить, начавшая война позволяет это проделать, если не выпустишь управление, чего делать Василий Иванович не собирался, наученный прошлым горьким опытом.

— Уже занялся, Василий Иванович — в Гродно непотребства не будет, а вечером выеду в Лиду, нужно поторопить генерала Галицкого, который тоже туда приедет, его 21-й корпус выдвигается с запозданием…

— И правильно, что он медлит, сейчас нельзя торопиться, нужно закончить начатую скрытую мобилизацию. Дивизии должны быть укомплектованы, к тому же в предвоенных планах многое скоро изменится.

Болезненно сморщившись, глухо отозвался Кузнецов — ему даже карта была не нужна, что будет происходить в самом ближайшем будущем, он хорошо знал. К тому же корпус как раз и выдвигался к стыку между Западным и Северо-Западным фронтами, на линию Вороново-Ошмяны, вот только безнадежно запаздывал. К тому же место прорыва танковой группы генерал-полковника Гота будет намного севернее, после того, как его левофланговый 39-й моторизованный корпус уже завтра вечером подойдет к Вильно, а послезавтра с утра займет — литовское название Вильнюс употреблялось редко, да и сам город населен поляками и белорусами.

Но если командарм-11 Морозов внял его доводам и предупреждениям, то начнет отвод двух своих приграничных корпусов за Неман, за эти сутки занимая позиции на северном берегу реки дивизиями «второго эшелона» — а у него их достаточно, включая части «денационализированного» 29-го стрелкового корпуса. Все же поддержка Буденного сыграла определенную роль — старый маршал на военном совете обрушился с резкой критикой самой идеи существования прежних буржуазных армий в составе РККА. Причем, сами солдаты и их офицеры, «отравленные идеями буржуазного национализма», в самый трудный момент «предательски воткнут острый нож в спину советской власти». И ведь нисколько не ошибался Семен Михайлович — именно так и произошло в Литве, что Кузнецов накрепко запомнил. И хорошо, что «территориальные» корпуса полностью «вычистили» в апреле, в июне проводить «специальные мероприятия» было уже поздно, и личный состав этих шести враждебно настроенных дивизий фактически перешел большей частью на сторону фашистов. Но сейчас это обычные «номерные» дивизии РККА, без всякой буржуазной атрибутики, пусть новобранцы недостаточно хорошо обучены за два прошедших месяца, и соединения толком не сколочены…

— Фронт укрепрайона мы удержим частями 4-го стрелкового корпуса, к тому же подкрепим 33-й танковой дивизией. В перерасчете у нас там пять дивизий в обороне на крепких позициях с артиллерией, так что излишне беспокоиться не стоит, немцев наступает никак не больше. Северный фланг, вот где проблема — 65-й корпус будет разгромлен, если не успеет отскочить. Потому именно там нужны все наши резервы. Одной кавалерийской дивизии недостаточно, нужно немедленно выдвигать 29-ю танковую дивизию и 7-ю противотанковую бригаду, тогда будут шансы, что нас не обойдут с фланга соседней армии. Мы должны помочь Морозову ради собственного спасения — надо задержать танки Гота на Немане любой ценой, и тем выиграть несколько дней до подхода 21-го корпуса. А там все надежды на стойкость дивизий Галицкого — их так просто немцы с позиций не сковырнут. Лишь бы мосты успели взорвать — надеюсь, что Чуйков на Буге не оплошает…

Именно захват в целости всех мостов через Западный Буг, включая два стратегически важных железнодорожных, большинство из которых не удосужились заминировать заранее «во избежание провокаций», и позволил группе армий «Центр» столь быстро дойти до Минска, а потом до Смоленска…

— Почему вы не открыли огонь по вражеским самолетам⁈

Полковника Стрельбицкого буквально трясло от приступа бешенства, но он старался держать себя в руках, хотя рука сама тянулась к кобуре ТТ. Всего полчаса прошло от одной бомбежки Лиды до другой, но орудия прикрывающего город зенитно-артиллерийского дивизиона не сделали ни одного выстрела. Ни одного, хотя первый раз на город зашло две девятки бомбардировщиков в сопровождении шести двухмоторных истребителей, высыпавших свой смертоносный груз на вокзал.

Иван Семенович сразу бросился туда, благо казармы 8-й противотанковой бригады размещались поблизости, и почему-то немцы по ним не отбомбились. Но может быть, просто знали, что они стоят пустые — все артдивизионы бригады еще неделю тому назад были выведены за город, а поздно вечером за ними последовали и две батареи, сгруженные вчера с платформ вместе с автомашинами ЗИС-5. И просто чудо, что в два часа ночи удалось отправить на станции Вороново и Бенякони прибывшие эшелоны с гаубицами, и батальоном стрелкового полка 37-й стрелковой дивизии. Если бы они попали под бомбардировку, то последствия были бы намного печальней. Но и так жертв хватало с избытком — немцы отбомбились по пассажирскому поезду, следовавшему из Белостока в Ленинград, буквально набитого не только обычными обывателями и семьями комсостава, но и отправленными в отпуск военнослужащими из состава 10-й армии. Люди пытались выбраться из разрушенных и горящих вагонов, гибли — запах сгоревшей человеческой плоти вызывал тошнотворные спазмы. Пожары бросились тушить, обожженных и раненных стали отправлять в военный госпиталь и обе городские больницы. Хорошо, что бомбы не попали в само здание вокзала, иначе жертв было бы намного больше, но толстые каменные стены сами по себе неплохая защита, хотя выбитыми взрывами осколками оконных стекол многих порезало. Да еще вражеским налетом был полностью разрушен один пакгауз с железнодорожным имуществом, да повреждены пути, которые сейчас экстренно восстанавливали ремонтные бригады.

Последствия могли быть ужасающими, но с аэродрома поднялось с десяток «чаек», которые перелетели на днях, и опытные летчики совершили посадку среди груд камней, что заполоняли середину поля. И взлетев, они сразу набросились на вражеских стервятников, и большинство сбросили бомбы на пригородную рощицу, избавляясь от смертоносного груза. Большой ценой заплатили — три советских биплана еще на взлете были сбиты свалившимися сверху вражескими истребителями, еще один рухнул от пулеметного огня бомбардировщика. Но оставшиеся не только сорвали налет, но и ухитрились сбить два вражеских самолета, из одного выбросились на парашютах члены экипажа — военные и милиционеры их тут же кинулись ловить. А вот второй налет, произведенный буквально следом, встретили поднятые с аэродрома в Чеховцах, а это пригород Лиды, новые остроносые «ястребки» — Стрельбицкий не мог сказать даже их название, многое в армии было засекречено. Вражеские танки любой командир и сержант бригады быстро определял по рисунку, свои, даже самые новейшие, знали, а вот в самолетах разбирались плохо — все же не профиль, не для борьбы с ними готовились.

И вот тут налет был сорван с самого начала — один бомбардировщик был сбит сразу, остальные тут же разгрузили бомболюки, высыпав их содержимое на поля. Двухмоторный истребитель напоролся на очередь, задымил и стал уходить на запад, вслед за улетающими германскими самолетами. За ними погнались, преследовали невероятно быстро, куда там «чайкам» или «ишакам». Но как завершился этот бой, никто не знал — слишком далеко. Вот только зенитчики опять не стреляли, и полковник уселся в «эмку», приказав гнать к ближайшей батарее, где увидел командира дивизиона. И поразился — не прошляпили зенитчики налет, как он решил поначалу, хотя гарнизон поднялся за полчаса до начала бомбежки, получив приказ из Гродно. У орудий, вздыбивших длинные стволы в зенит, застыли расчеты, высились штабеля из снарядных ящиков, лица у всех бледные, а у капитана до крови искусаны губы, дрожат руки, а на лице не кровинки. И голос дрожащий:

— Так как стрелять, товарищ полковник⁈ Категорический приказ вчера вечером получили, чтобы огня не открывали под страхом смерти — трибуналом грозятся. Приказано на провокации не поддаваться!

— Какие на хрен провокации⁈ Это война!

Голос сорвался на высокой ноте, но Стрельбицкий уже не сдерживался:

— Это война! Нас бомбят! На вокзале поезд с людьми накрыли, десятки убитых и сгоревших заживо! А вы тут в небо глазами уткнулись, ничего не делаете! Да вас за это на месте расстрелять мало!

Начальник гарнизона ухватился за кобуру, достал пистолет — вызверился, глядя на побледневшего как смерть капитана. Но унял бушевавшую внутри ярость, только спросил звенящим от ярости голосом:

— От кого вы получили этот приказ, капитан⁈

— Из штаба ПВО, подписал командующий ВВС округа генерал-майор Копец! Санкционировал командующий округом генерал армии Павлов! Так и написано — на вражеские провокации не поддаваться, по германским самолетам огня не открывать. Категорически запрещено…

Теперь голос сорвался у капитана, он захрипел — и в эту секунду Иван Семенович понял, что тот искренне переживает за случившееся. Несколько раз выдохнул — напряжение, от которого нервы были натянуты стальными струнами, чуть схлынуло. Заговорил уже чуть спокойнее, не срываясь на крик, которым не поможешь — приказы такого уровня подлежат безусловному выполнению, пока их не отменять. А в Минске просто позабыли это сделать, можно представить какая кутерьма сейчас там творится.

— В приказе речь идет о провокациях, а началась самая настоящая война, капитан! До тебя, видимо, приказ командующего округом не дошел еще — там дано указание действовать «по-боевому»! Понимаешь, так и прописано там, «по-боевому». Ты хоть сейчас понимаешь, что наделал⁈ Огонь по вражеским самолетам приказал не открывать — это ведь можно расценить как трусость и шкурничество. Или еще хуже — предательство и пособничество врагу! И я как начальник гарнизона имею полное право предать тебя суду военного трибунала, прямо тут. Оформим бумажки, отведем тебя за орудийные дворики и перед лицом личного состава расстреляем.

Теперь Стрельбицкий полностью успокоился, глядя на побагровевшего, хоть от лица прикуривай, зенитчика. И уже спокойнее закончил:

— Так что брось на приказы ссылаться, не с твоей «шпалой» решать и гадать, что провокация, а что война. Все, кончились эти «считалки», воевать теперь нужно. Так что открывай огонь, как только появится германская авиация в небе — не станешь, пеняй на себя!

Чего только не создавали на базе танка Т-26, даже топливозаправщики с противопульной бронированной цистерной сверху — можно себе представить состояние механика-водителя, прекрасно знающего какая участь его ждет, когда вся эта емкость воспламенится или остатки бензина из пробоин хлынут вниз…

— Ганичев успел нанести ответный удар, мы первыми отбомбились по немцам. Понятно, что результат мизерный, в лучшем случае по грузовикам прошлись, но тут важен сам факт. И заметь, комиссар, когда их самолеты появились над Желудком и Рожаницами, наши бомбардировщики уже вылетели, а то бы их там накрыли. А так обоюдно ударами обменялись, и фашисты наглеть перестанут — наши аэродромы они не смогли разбомбить.

Василий Иванович медленно прошелся по кабинету, вполне удовлетворенный докладом командира 11-й САД полковника Ганичева. Как и в прошлой жизни, немцы оказались далеко не всесильными — тогда 127-й истребительный полк вообще не затронули бомбежками, а по 122-му толком не прошлись, обстреливали только Ме-110. Досталось только 16-му бомбардировочному полку — но там штурмовали целенаправленно. Лиду раз пять бомбили, Гродно три раза, чем вызвали паническое настроение. Однако стремительный прорыв вражеской пехоты к Неману спутал все планы на оборону — противник вечером уже оказался на правом берегу, до аэродромов оставался один бросок, и 23 июня наступил надлом. Оба истребительных полка перелетели в Лиду, «ишаки» из Нового Двора убыли еще к вечеру 22 июня — германская пехота уже к полудню вышла к их аэродрому. Эскадрильи оставались вполне полнокровными, в строю двух полков имелось к вечеру 23 июня чуть более сотни исправных «ишаков» и «чаек». Просто тогда в первый день войны комдив Ганичев погиб вместе с заместителем и начальником штаба при бомбежке, эскадрильи остались без твердого руководства. И самолеты просто побросали среди груд навезенных в Лиду камней, летчики и техники пересели на автомашины и подались в тыл, как и весь персонал 11-й САД — так 3-я армия лишилась воздушного прикрытия.

Сейчас такой номер не пройдет — без его прямого приказа никаких «перебазирований» не будет, и плевать на распоряжения из штаба ВВС. Он уже отправил рапорт Павлову, и одновременно «сигнализировал» в Генштаб, памятуя, чем может закончиться отказ от борьбы в воздухе. Потери в дивизии пока минимальные, вполне терпимые. С десяток самолетов, в основном бипланы и пара СБ. Из состава новых самолетов убыли в боях практически нет. Аварию потерпела «пешка», да разбился один «миг», взлетевший для сопровождения бомбардировщиков с полевого аэродрома в Жирмунах. Да у него при армии самолетов сейчас больше, чем было в составе всего Западного фронта во время Смоленского сражения.

— У нас в строю исправными находятся больше двухсот боевых самолетов, причем на аэродромах, которые противник никак «не прихватил» по большому счету, высыпал по десятку мелких бомб в худшем случае. Главное, не поддаться панике и продолжать воевать, как мы начали, спокойно и уверенно. Да, мало мотористов и механиков, но по мере убыли самолетов по боевым и техническим причинам, нагрузка на техсостав серьезно уменьшится, так что два-три вылета в день они смогут обеспечить. Этого количества с них и требовать, сегодня самый долгий день в году.

Кузнецов уставился взглядом в окно — рассвело, война шла уже четыре часа, до Гродно приглушенно доносились отзвуки артиллерийской канонады. Но германская артиллерия уже долбила не так рьяно как раньше, накрыть позиции корпусных полков не смогли, да и дивизионная артиллерия не сильно пострадала. Зато Августовская пуща горела в нескольких местах, расстилался густой дым. Стояла жара, так что лесной пожар мог разбушеваться не на шутку, и солдатам стянутых туда дивизий придется или угореть в дыму, либо отказаться от наступления, которое так неудачно для них началось. Ведь ничего не добились — под Августовым 27-я дивизия отбила все атаки, к Липску даже не приблизились, хотя прошлый раз, немцы туда заявились к полудню. В Сопоцкинском узле шли ожесточенные бои, немцы несколько раз пытались перебраться через Августовский канал, но 213-й полк Яковлева из состава 56-й дивизии, вместе с пограничниками, каждый раз контратаками отбрасывали их обратно. Лес там также горел — подошедшая рота огнеметных танков устроила своего рода «встречный пал».

Отвлек Василия Ивановича от мыслей комиссар, который выслушал какой-то доклад, положил телефонную трубку.

— Стрельбицкий позвонил из Лиды, у него «интересное» сообщение. Над городом с утра сбили четыре германских самолета, экипаж одного взяли в плен. На допросе фашисты заявили, что перед вылетом всех предупредили, что советская зенитная артиллерия стрелять по ним не будет. Она и не стреляла, выполняя распоряжение штаба ПВО, санкционированное генералом армии Павловым. Вот такие дела пошли, Василий Иванович, «интересные». Я просто удивлен — такое в голову не приходило.

Улыбка армейского комиссара 2-го ранга вышла настолько кривой, что Кузнецов моментально понял, что тот вскоре доложить в Москву об этом распоряжении по своей партийной линии. И нисколько не сомневался, что и на него самого комиссар легонько «постукивает». Какие тут могут быть обиды — каждый делает свое дело, а подобное есть обязанность любого комиссара, который представляет в армии именно партию.

А то, что в курс дела поставил, правильно — многие решения, принимаемые до войны Павловым, выглядели очень странно. Будто командующий фронтом решил с немцами в «поддавки» поиграть. Или кто-то очень влиятельный из Москвы так потребовал от него не поддаваться на провокации, что генерал решил перестраховаться на всякий случай — попытка «разоружения» 122-го истребительного полка как раз из этого разряда, весьма похоже. Но не его дело в подобных вещах разбираться, тут пусть на допросах правду выявляют — в том, что Павлова арестуют, сомнений не имелось. Но мало ли что в жизни — если Чуйков задержит моторизованные корпуса Гудериана, а он остановит танки Гота, не случится «котлов» под Минском и Белостоком, то Дмитрий Григорьевич со своими заместителями, вместо показательного суда с расстрелом, вполне может уцелеть, в худшем случае его разжалуют, снимут с петлиц одну или две звездочки. И отмахнулся от этой мысли как от назойливой мухи — пока он выполнял директивы Генштаба в точности, дивизии держались в укрепрайон, не отступив ни на шаг. Да, проявил излишнюю инициативу, но так приказ не бомбить территорию противника вскоре будет отменен, как и распоряжение не переходить границу — в Москве уже осознали, что война пошла нешуточная, к тому же официально объявлена германским послом. Вот только ситуации понимать не будут — когда нужен немедленный отход приграничных дивизий, чтобы спасти их от разгрома, ведение «подвижной обороны» для выигрыша времени, будут требовать самого решительного наступления, не осознавая масштабов случившегося.

— Мы должны усилить наш правый фланг, комиссар, не дожидаясь приказа от Павлова, или директивы Генштаба. Кавалерийскую дивизию Курдюмова мы подкрепили 29-й танковой дивизией и 7-й противотанковой бригадой. Думаю, нужно выводить и 8-ю противотанковую бригаду из Лиды, ее нам все-таки передали. Так что Кондратьеву отдал распоряжение немедленно подготовить приказ о формировании конно-механизированной группы, которой Филипп Федорович и будет пока командовать. А там подведем 21-й корпус, если события не примут «обвальный» характер. Фронт по Неману нужно удерживать всячески — Алитус и Меркень, вот две ключевые точки, там мосты для танков Гота. Ганичев должен провести разведку — он отправит на нее «пешки» и «миги», у скоростных самолетов есть шанс возвернуться из полета. От танковых колонн будет пыль до небес — должны заметить…

Чешские легкие танки Pz-38(t) пошли на укомплектование всего пяти дивизий панцерваффе — четыре вошли в 3-ю танковую группу генерал-полковника Гота, наступавшую на северном фланге группы армий «Центр», а одну передали в 4-ю танковую группу (группа армий «Север») под начало еще отнюдь не знаменитого генерала Манштейна (до «упущенных побед» дойдет позже), который с ней стремительно наступал на Двинск…

— Проклятье, откуда у большевиков такие танки взялись⁈

Командующий 2-й танковой группой генерал-полковник Гейнц Гудериан обошел подбитый русский танк, который показался ему настоящим исполином, древним рыцарем, с головы до пят закованным в броню. Да, он прекрасно знал о существовании у большевиков многобашенных монстров Т-28 и Т-35, которые ежегодно появлялись на парадах. Последняя машина, высоченная, с тремя пушечными и двумя пулеметными башнями производила впечатление, но на людей некомпетентных в бронетанковой технике. «Зимняя война» в Финляндии показала, что абсолютно все русские танки имеют слабую противопульную защиту в 15–20 мм, прошиваемую 37 мм снарядами. Правда, в конце февраля большевики стали применять танки с дополнительными броневыми экранами и «нашлепками», но их было немного, и какого-то заметного распространения они не получили. Однако из Хельсинки прислали фотографию одного новейшего русского тяжелого танка, который удалось подбить — финны с него даже сняли крышку одного люка, и сделали замеры брони, которая оказалась внушительной. Со лба броня была в 7,5 см, с борта в 6 см, и такую защиту «бофорсы» уже не пробивали. Вид архаичный — на длинном корпусе с восемью катками, большевики установили две башни — первую с 45 мм пушкой, вторую возвышенную над ней вооружили трехдюймовым орудием со стволом в 30 калибров, судя по всему.

Но этот танк оказался одним-единственным, других подобных не замечалось до нынешнего утра, и внезапное появление сразу нескольких подобных машин сильно удивило немцев. Немедленно уведомили «шнелле-Гейнца», а именно такое прозвище имел Гудериан в панцерваффе за свое требование всегда действовать быстро и решительно. Командующий тут же прибыл к единственному захваченному мосту, который оказался не взорванным большевиками — невероятное чудо, на которое никто этим утром и не надеялся. Все прекрасно понимали, что если русских не захватить врасплох, еще спящими, то те успеют подорвать мосты. Что и произошло на самом деле, вызвав мимолетное чувство острой досады у многих.

Не такими легкомысленными оказались большевики, они только демонстрировали немцам беспечность, а на самом деле к заминированным заранее мостам, охранявшимся обычными пограничными стражниками, подвели поближе свои новые секретные танки и тщательно их замаскировали, используя перестуки идущих в обе стороны поездов для глушения рева танковых моторов. Так что не стоило недооценивать азиатского коварства, и солдаты штурмовых групп, которые сумели перебить пограничников внезапным нападением, были просто сметены с мостовых настилов необычайно мощным артиллерийско-пулеметным огнем. Да и что сделаешь в такой ситуации, когда этот монстр встал посередине, а 37 мм пушки, судя по многочисленным отметкам попаданий на броне, оказались совершенно бессильными. А потом следовали подрывы мостов, причем повсеместно, явно по команде — пролеты с восточной стороны падали в реку, вздымая миллионы брызг.

Находясь на западной стороне Буга, всего в нескольких километрах от предместий Бреста, Гудериан в мощную оптику разглядел подрыв железнодорожного моста — стальные фермы просто сложились, судя по всему, под них подложили полтонны взрывчатки. Немного обидно, но на легкую прогулку никто не рассчитывал. Потому для наступления танковых дивизий подготовили и заранее подвезли понтоны, так что мосты на восточную сторону пионеры навели быстро, а строители скоро примутся за восстановление разрушенного. Так что все произошедшее некритично — дороги для автотранспорта уже открыты, пусть медленный проезд по понтонам, а железнодорожные мосты будут восстановлены в течение месяца — а даже такой срок совершенно не исказит картину будущего наступления. Все дело в колее, ширине между рельсами — у европейцев она уже, чем у русских, которые специально это проделали, опасаясь рейха со времен кайзера, и «перепрошивка» пути займет гораздо больше времени и усилий, чем восстановление любого моста, да что там — всех вместе взятых.

Так что ничего серьезного не случилось — если потребуется, то к трем понтонным мостам к югу и северу от Бреста, наведут еще несколько, не такая и трудная задача. А вот этот танк действительно может стать очень большой проблемой, если у большевиков их много. А то, что начали выпускать серийно, понятно — наблюдатели отметили не менее десятка таких машин, которые выползали, сопровождаемые «старыми знакомыми» Т-26, безнаказанно расстреливали немцем, и тут же отходили. Но этот удалось подбить — поблизости стояла батарея 10,5 см полевых пушек. Канониры не оплошали, и в танк попало два снаряда — один проломил борт, попав под поддерживающие катки, другой под острым углом ударил в лобовую вертикальную плиту, поставленную под небольшим углом, оставив там глубокую вмятину.

— У него броня корпуса вкруг семь с половиной сантиметра, экселенц. Башня литая, толщина девять с половиной сантиметра.

Гудериан кивнул — соответствие выдержано, литая броня не отличается прочностью как катанная. А то, что танкисты уже принялись изучать этого исполина похвально — требуется как можно быстрее узнать его сильные и слабые стороны. Но первое, что бросилось в глаза, длинный ствол трехдюймовой пушки, а не привычный для русских «окурок» с устаревших машин. А это очень опасно — ни один германский танк с установленной «нашлепкой», попадания снаряда из такого орудия не выдержит — пробьют с дистанции менее шестисот метров гарантировано, да еще под углом.

— Установлен мощный дизель, экселенц, баки у него заполнены соляркой. Подвеска торсионная, широкие гусеницы обеспечивают меньшее удельное давление на грунт, судя по всему, проходимость хорошая. Экипаж пять человек, башня трехместная, сверху установлена командирская башенка как на наших «панцерах», только броня толще. Но оптика, кроме прицела, плохая, с «разводами». Картинка чуть «мутноватая» — «он» плохо «видит». Вес не менее сорока пяти тонн, может и пятьдесят, больно крепко выглядит.

Гудериан молча слушал подробный доклад, все же его офицеры очень опытные, а на новейшую бронетехнику противника, если она появится на поле боя, существовало особое распоряжение ОКХ. И обо всех образцах следовало немедленно докладывать в Берлин, а этот случай как раз из такого разряда. Причем очень важный — теперь понятно, почему большевистская делегация, посетившая по решению фюрера германские заводы, причем Гитлер приказал показать все новые танки, настойчиво требовала показать тяжелые танки. И русские открыто проявляли недоверие, когда их убеждали, что Pz-IV самый лучший и тяжелый танк из всех имеющихся в панцерваффе. Нет, есть конечно, французские трофейные «бисы», но эти танки весят чуть более тридцати тонн, тихоходные и как все машины галлов совершенно не подходят под нужды германских танковых войск.

Теперь понятна суть требований — они просто сравнивали со своими разработками, а этот танк вдвое тяжелее, и гораздо лучше забронирован. Причем понятно, что с ним лучше не связываться в открытом столкновении, возможно противотанковая 50 мм пушка способна бороться с этим «циклопом». Это хорошо, что большевики не наладили производство хорошего оптического стекла, теперь «ахиллесова пята» найдена, пока одна, но после тщательного изучения, выявятся и другие…

Опытный тяжелый танк СМК (названный так в честь Сергея Мироновича Кирова), был построен в Ленинграде в единственном экземпляре и подбит в первом же для себя бою на карельском перешейке зимой 1940 года…

Брест горел, везде шли ожесточенные перестрелки, гремели взрывы. Противник штурмовал Тереспольское укрепление, отрезанные взорванными мостами, бойцы и командиры гарнизона на острове сражались, выигрывая драгоценное время для выходящих из крепости подразделений, которые не успели вывести этой ночью. Видимо, командование стремилось немного оттянуть время и воспользоваться ночной темнотой для вывода войск и эвакуации арсенала с вооружением и боеприпасами, как это делало раньше, но расчеты не оправдались — банально не уложились в отведенные сроки. Теперь приходилось делать это под огнем противника, что самое страшное, ибо чреватое возрастающими потерями и так немногочисленных частей и подразделений арьергардов 4-й армии, основную опору которых играла 30-я танковая дивизия полковника Богданова. А вот оба приграничных стрелковых корпуса были отведены в летние лагеря заблаговременно, по подготовленному плану учений. Но тут играло свою роль ясное понимание, что находящиеся в приграничной полосе соединения армии в первый же час будут накрыты массированным артогнем придвинутых противником батарей, и лучше заранее отвести войска вглубь территории на подготовленный рубеж развертывания, где-то на сорок-пятьдесят километров восточнее, оставив вдоль Западного Буга только моторизованные части прикрытия. Они состояли из двух-трех стрелковых батальонов от каждой дивизии, подкрепленных разведбатом и гаубичным дивизионом, и выделенными для поддержки танками.

В Каменце на северном фланге сейчас занимал оборону сформированный весной 74-й стрелковый корпус из 49-й и 205-й стрелковой и 22-й танковой дивизии, подкрепленных двумя корпусными артполками. В центре, прикрывая Жабинку, полностью развернулся на подготовленных позициях 28-й стрелковый корпус, из 6-й и 42-й дивизий, также при двух полках тяжелой артиллерии. Сюда на соединение с ними должна была отойти из приграничной полосы и 30-я танковая дивизия. А вот южный, самый протяженный участок прикрывала прославленная 4-я Донская казачья имени Ворошилова дивизия, закрывавшая подступы к Кобрину. Отступавшая от границы 75-я стрелковая дивизия должна была закрыть Пинское направление, и ей предстояло действовать в тамошних лесах и болотах в одиночку, ведя «подвижную оборону» до подхода подкреплений из глубины Полесья.

И это было все, на что мог рассчитывать в начавшейся войне командарм-4 генерал-лейтенант Чуйков, лишь глубоко в тылу в Ивацевичах находился 120-й артиллерийский полк РГК с мощными восьмидюймовыми гаубицами. И впереди, на берегу Западного Буга еще сражались в многочисленных дотах и укреплениях бойцы и командиры обреченного 62-го Брестского укрепрайона, давая соединениям армии драгоценное время на подготовку к сражению. Пока можно также рассчитывать на поддержку собственной авиации — оставалась полностью боеспособная 10-я смешанная авиадивизия полковника Белова, самолеты которой были заранее сосредоточены по полевым аэродромам в глубине на сто-триста километров от границы. Полки при этом «раздваивали» по отработанному варианту, чтобы не концентрировать на одном аэродроме много самолетов, а так распределяли по две эскадрильи на каждый, а порой даже по одной. В последнюю неделю перебазирование производилось особенно активно, из Малых Звонов вблизи от границы удален 74-й штурмовой полк, который там долгое время находился. На покинутом аэродроме оставили только неисправные и подлежащие списанию И-15 бис и «чайки», выстроенные в «линейку», по которой рано утром и пришелся первый страшный удар вражеской авиации…

— Какие потери в дивизии? Надеюсь, вы не оплошали⁈

В голосе явственно прозвучала угроза, когда генерал-лейтенант Чуйков посмотрел на летчика, на голубых петлицах которого расположились одна над другой «четыре 'шпалы», с орденом Ленина на груди, полученном за «зимнюю войну» с финнами. Штаб 10-й САД находился в Кобрине, практически рядышком с КП 4-й армии, так что действия приданной армии авиации, Василий Иванович держал под неусыпным контролем, прекрасно понимая, что если лишится поддержки с воздуха, будет беда. Потому с конца мая, сразу после получения директивы Генштаба, он приступил к рассредоточению полков по полевым аэродромам, благо лето наступило жаркое, и можно было беспрепятственно действовать с грунтовых полос, которым по-настоящему страшен только проливной дождь, затянувшийся на несколько дней, когда все раскисает. Однако погода сейчас ясная и жаркая, так что действия авиации нисколько не ограничены, имелись бы в достатке самолеты с пилотами, и боеприпасы с бензином.

— Потеряли два десятка самолетов, товарищ генерал, которые подлежали списанию, или неисправные — их по вашему приказу не маскировали. По ним и пришелся удар вражеской авиации. При отражении налетов сбиты еще восемь «чаек» и «ишаков» 33-го и 123-го истребительных полков, да при штурмовке вражеских войск сбито пять «бисов» 74-го штурмового полка. Пинский аэродром противник пока не бомбил, также как Лунинец и Столин. — 39-й бомбардировочный полк в полной боеготовности — сорок два СБ. Всего в строю исправными около двухсот самолетов. «Пешки» и «яки» я пока придержал согласно вашему приказу.

Дивизия перед самой войной получила девятку новеньких бомбардировщиков ПЕ-2 и двадцать истребителей ЯК-1 (единственных на весь округ), которые были сведены в отдельную авиагруппу. На «яках» готовились самые лучшие пилоты 123-го полка, и самолеты уже вполне освоены. А «пешки» сразу предназначили для проведения разведки — скорость у этих двухмоторных бомбардировщиков на добрую сотню километров больше, чем у «чайки» или «ишака». Имелась там и неполная эскадрилья новых штурмовиков Ил-2 — всего восемь самолетов, на них сейчас могли летать двенадцать подготовленных летчиков из состава 74-го штурмового полка, на вооружение последнего находились несколько десятков безнадежно устаревших бипланов И-15 бис. Имелось там еще с полдюжины ДИ-6, что были в прошлом году на вооружение, но эти машины последнее время вообще массово «списывались». В Малых Звонах их просто оставили — только один самолет смог подняться в воздух, да и тот сломался сразу после перелета на полевой аэродром.

— Над Брестом наши И-16 сбили три самолета противника, еще два при отражении налетов. А повредили или предположительно сбили еще четырнадцать вражеских самолетов и истребителей.

Чуйков прекрасно понял, что последнюю цифру на веру принимать не стоит, еще по «финской войне» знал, как «летуны» любят привирать. Но Белов вряд ли решится заниматься откровенными «приписками» того, чего не было — командарм ведь тоже тогда на фронте делом занимался, а не у теплой печки просиживал, морозы пережидая, до сих пор лицо обветренное.

— Отправляйте все СБ на бомбардировку понтонных мостов, «бисам» и «чайкам» произвести штурмовку скопившегося на переправах автотранспорта. «Ишакам» и «якам» обеспечить прикрытие — вы сами это хорошо знаете, полковник, иначе их там собьют на хрен без всякой для нас пользы. Время выберете сами — я не собираюсь указывать вам, что делать, а ставлю задачу, которая подлежит безусловному выполнению. Вам все понятно⁈

— Так точно, товарищ генерал!

Белов вытянулся, но перед тем как полковник вышел из кабинета, Чуйков подошел к нему и сказал мягче, доверительней что ли:

— Я надеюсь на твоих летчиков, Николай Георгиевич, нельзя немцам давать возможность безнаказанно переправляться на нашу сторону. Но самолеты побереги, нутром чую, пополнение нескоро прибудет…

На базе Т-26 в мастерских и на заводах было создано (или переделано из хорошо послуживших танков) несколько вариантов бронетранспортеров, но в серийное производство эти машины так и не зашли, за исключением нескольких партий Т-26Т, которых было выпущено или реконструировано порядка двухсот штук. К массовым переделкам не приступали, хотя нужда в подобных машинах была страшная. Командование РККА посчитало, что танки все-таки нужнее, хотя уже к середине тридцатых годов стало ясно, что двухбашенные пулеметные машины, которых имелось двенадцать сотен, откровенный «балласт», как тот самый «чемодан без ручки»…

— Вас давно ждут, товарищ полковник, командующий приказал немедленно доставить на командный пункт армии.

Повернувшийся с переднего сидения лейтенант, один из адъютантов штаба, встретил полковника Стрельбицкого на аэродроме. Помог ему вылезти из биплана, подав руку. И сразу же усадил на заднее сидение штабной «эмки». Сам сел на переднее место, слева от водителя, захлопнул дверь, и машина тронулась, проехав мимо «ишака», стоявшего под раскидистыми кронами двух березок, да еще с накинутой поверху маскировочной сетью. По центру обширного поля крыло к крылу, пробежали три И-16, рубя воздух лопастями винтов, и взмыли в небо, за ними последовала вторая тройка.

— Вас уже бомбили, лейтенант? Вижу, истребители взлетают.

— Да, два раза, товарищ полковник. Но их живо уняли, отогнали от города, наши самолеты были наготове. А одного, попытавшегося здесь утром штурмовать, сбили за рощей. Немец в нем же и сгорел. И еще троих над самим городом сбили, пленных взяли, с парашютами выбросились.

Полковник покачал головой, мысленно удивившись, что не заметил следов этой самой «штурмовки», впрочем, как и наличия аэродрома в предместье Гродно — настолько он хорошо был замаскирован. Мимо проедешь, и не заметишь, если только самолеты взлетать не начнут, как сейчас.

Иван Семенович тяжело вздохнул, вспомнил, какое опустошение навели на вокзале немцы во время первого налета на Лиду. Вот только порядок удалось навести быстро, хотя пришлось поорать на местное партийное начальство. Встряска им потребовалась серьезная, глаза испуганные. Некоторые даже пытались бежать, но машины тут же останавливали военные, пассажиров ссаживали — так проводилась мобилизация автотранспорта. Любые протесты жестко пресекались, так что вскоре его стали слушаться беспрекословно, даже в управлении НКВД — до всех дошло, что началась война. Вот только час тому назад поступил приказ от командарма — 8-я противотанковая бригада должна незамедлительно следовать на запад, и занять фронт на танкоопасных направлениях у Алитуса и Меркене, у мостов через Неман. А самому полковнику Стрельбицкому следовало передать обязанности начальника гарнизона полковнику Ганичеву, и немедленно прибыть в Гродно на одном из связных У-2. Приказ ошеломил — полковник моментально осознал, что у «соседей» происходит что-то страшное, раз так спешно перебрасывают противотанковую бригаду. И забираясь в заднюю кабину биплана, он понял, что немцы бросили в наступление танки совсем не там где ожидали — не по кратчайшему пути через Августов и Липск на Слоним, а более широким охватом, на Вильно, в полосе соседнего фронта. И это открытие пугало — просчет Генерального штаба становился очевиден. А потому отдав необходимые приказы, и понадеявшись, что летчики Ганичева прикроют колонну бригады на марше, полковник заторопился, всем естеством понимая, что счет времени пошел на часы, до Немана от границы не так далеко.

Во время короткого полета, всего три четверти часа, Стрельбицкий видел над дорогами клубы густой пыли — то потянулись на восток длинные вереницы беженцев, которые видели в такой спонтанной эвакуации спасение. Местные жители, кроме партийного и комсомольского актива и «ответственных работников» оставались в своих домах — им, что бывшая польская власть, что нынешняя советская, что будущая германская сейчас были глубоко безразличны, это сразу бросалась в глаза.

— Что-то не видно, что вас бомбили, — негромко произнес Стрельбицкий, когда машина въехала в Гродно, миновав КПП, у бетонных стен высившегося из земли форта. «Стихийный уход», судя по всему, сейчас старались упорядочить — в Гродно чувствовалась «твердая рука», покрепче, чем в Лиде, но так здесь находилось командование армии, да и сам генерал-лейтенант Кузнецом мягкостью характера не отличался.

— Пытались, только ничего не вышло — встретили зенитным огнем, а за несколько минут до налета взлетели истребители — словно чувствовали, что война начнется. Просто у нас учения шли, все в полной готовности пребывали, вот и встретили немцев. Как их артиллерия открыла огонь, наша тут же ответила, а сейчас немцы уже унялись, атаковать перестали. Да и лес горит — дымом все накрывает, на границе уже даже дышать трудно.

По мосту на восточный берег прошла колонна бронетехники, Стрельбицкий машинально отметил экранированные Т-26 нового выпуска. Затем обратил внимание на задранные в зенит стволы орудий зенитной батареи — и служба велась бдительно, это не Лида во время первого налета. На улицах никакой паники, везде воинские патрули, кое-где стоят бронемашины.

— А почему у вас военные в польской форме расхаживают?

Удивление вызвало невольный вопрос — действительно, десятка три мужчин зрелого возраста, в старом обмундировании, в конфедератках, только звезды на фуражки нацеплены.

— Призвали вчера на сборы бывших солдат польской армии из белорусов, обмундирования на всех не хватало, — немедленно ответил лейтенант, бросив на солдат быстрый взгляд. — Но служат хорошо, только на русском языке плохо изъясняются, да всех командиров «панами» величают, да в «струнку» вытягиваются. Многие изъявили желание воевать с немцами, вот трудятся, и пока не сбегают. Да и поляки надеяться, что мы германские войска сдержим, и вперед не пропустим. Вот и принялись помогать, сами явились по мобилизации, никого силком не принуждали.

А вот это Стрельбицкий уже заметил — на линии старых укреплений видно множество занятых на строительство жителей, везде копают траншеи у старых фортов, что-то возводят, закапывают надолбы, даже перегораживают улицы в предместьях бревнами и камнями, строят баррикады. Еще заметил, как в разных местах трактора на тросах втягивают в отрытые капониры неисправные танки Т-26 со снятыми гусеницами, видимо, для использования в качестве ПТОП. В Гродно ведь немногие старые форты были взорваны при отступлении в пятнадцатом году, в целом оборонительный комплекс остался. Только внимания ему должного поляки не придавали, вот и обветшала крепость, но сейчас спешно готовилась к обороне.

— Штаб армии, товарищ полковник, прибыли.

У шлагбаума с будкой КПП, с двух сторон которой стояли броневика БА-20, «эмка» остановилась, лейтенант приоткрыл дверь машины — в нее заглянул замполитрука — старшинская «пила» на петлицах, но красная звезда на рукаве. Стрельбицкого узнал в лицо, видимо запомнил, тот не раз приезжал в штаб армии. Машину тут же пропустили, и она проехала, но за деревьями остановилась — дорожка вела к массиву серых бетонных стен, производивших впечатление своей монолитностью.

Штаб армии уже перебрался на командный пункт, расположенный в одном из фортов восточного обвода. Гродненскую крепость четверть века тому назад строили большую, по всем правилам современной фортификации, с дополнительным прикрытием из полевых позиций, которые сейчас спешно восстанавливались, и при этом усиливались по возможности — это он везде видел. По «обилию» военных можно было догадаться, что здесь не склад для хранения боеприпасов, а действительно КП армии. Их встретили, и сразу же по потерне повели в кабинет командующего, который находился, судя по спуску вниз по каменным ступеням, под толстенным слоем бетона и многими метрами земли. Стрельбицкий, будучи профессиональным артиллеристом, моментально оценил надежность защиты — такую ни одна бомба не пробьет, да и для большинства осадных мортир и гаубиц, вплоть до 210 мм, имеющихся на вооружении германской армии, это занятие не по «зубам»…

Современное состояние одного из фортов Гродненской крепости — прошло более столетия, но многие укрепления имеют достаточно приличный вид. При поляках в 1920−1930-е года ремонтных работ здесь не велось — злотых в казне «второй» Речи Посполитой постоянно недоставало, и «наследие царизма» сохранилось само по себе, а в 1941 году использовалось РККА по назначению, в основном в качестве складов укрепрайона…

— Хорошо, что вы поспешили, Иван Семенович! Ситуация, на первый взгляд, крайне скверная — обозначились танковые клинья, работа как раз по вашему предназначению. Теперь нужно предпринимать ответные меры, раз противник ввел в первый день войны свою главную ударную силу.

Командарм встретил его в кабинете, который оборудовали в потерне, судя по железной двери, бывшей оружейной комнате крепостной артиллерийской роты. Бетонные стены, вентиляционные отверстия — сухо и прохладно, даже холодновато — летняя жара приятно смягчалась. Стол, несколько стульев, два телефонных коммутатора, лампочка в сетчатом плафоне над потолком единственный источник тусклого света. Но для работы с бумаги стояла и настольная лампа, сейчас отключенная. На стене висела карта, задернутая зеленой тканевой шторкой — даже здесь, в святая-святых, соблюдалась строгая секретность. Шаги глушила ковровая дорожка, для отдыха предназначался солидных размеров диван, с кожаным покрытием, изъятый из какого-то панского особняка или усадьбы местного помещика.

Генерал Кузнецов крепко пожал ладонь, показал на стул рукой, молчаливо приказывая сесть на него, отрывисто спросил:

— Как долетели? Меня интересует обстановка в воздухе и на земле.

— Из Лиды вылетел на У-2, товарищ генерал, низехонько летели, над самой землей. В воздухе два раза видел наши истребители — у Щучина пронеслись высоко «миги», над Гродно «ишаки». Как приземлились, я сразу к вам, видел только, как шестерка И-16 взлетела.

— Это постоянно, показываются над Гродно для поднятия духа гарнизона, да вместе с «чайками» штурмуют германскую пехоту, что прет колоннами на Друскининкай, эти жмудинские названия с ходу и не выговорить. После полудня, думаю, через два-три часа, туда подойдут — 7-я кавдивизия их встречать будет. Пока оба моста держат, выставив тет-де-пон — по ним на восточный берег переходят побежавшие от границы строители — не бетономешалками и лопатами от немцев им отмахиваться. Да подразделения саперного батальона какой-то из «внутренних» дивизий, да отрезанного левофлангового полка 128-й дивизии. Живенько так все драпают, силенок не жалеют — нагнали на них немцы жуткого страха. А вот за ними сразу следуют густые колонны вражеской пехоты — примерно с дивизию, идут сразу по нескольким дорогам и проселкам. Пытаемся остановить их налетами «чаек», да раз отбомбились СБ, но все тщетно — ущерб трудно оценить, но вероятней всего он минимальный, чтобы не доносили «летуны» о своих «достижениях».

Командарм зло хохотнул, глаза гневно сощурились, и он прошелся по дорожке, пробурчав себе под нос какие-то слова, больше похожие на обычные для русского человека ругательства. Остановился.

— Ваша бригада, надеюсь, начала выдвижение?

— Так точно, товарищ командующий. Приказы о выступлении отдал незамедлительно. Части бригады уже выдвигаются на Меркень, надеюсь, что вражеская авиация не нанесет на марше значимого ущерба. Но до вечера, и тем более ночи, как понимаю, ждать нельзя.

Стрельбицкий отвечал осторожно, как никто он после утренних бомбежек Лиды понимал, что могут понаделать вражеские самолеты. И хотя Ганичев обещал прикрыть дивизионы на марше, но вряд ли сможет — дивизионы выдвигаются проселками по разным направлениям от мест дислокации — так переброска произойдет гораздо быстрее, ведь в бригаде более двухсот грузовиков, а вся противовоздушная оборона состоит из трех автомобильных установок счетверенных «максимов» в каждом из артдивизионов.

— Вернулись из разведки «пешки» и «миги», провели облеты дважды, данные точнейшие и наисвежайшие, прах подери. Ситуация на нашем правом фланге резко ухудшилась. Судя по всему, противник просто разметал по частям «соседскую» 128-ю дивизию, которая в расстроенном состоянии, с массами бежавших строителей отходит к району озер. Алитусский укрепрайон немцы прошли играючи — судя по всему, там вооружение не успели установить, и постоянные гарнизоны при этом отсутствовали. Но это еще полбеды — вот здесь и здесь поднимаются густые клубы пыли, уже на тридцать километров тянутся, как минимум. Понимаете, что это такое?

Командарм отдернул шторку на карте, Стрельбицкий впился взглядом в обстановку, внутренне охнув — такого прорыва врага в первый день войны он никак не ожидал — стремительного и быстрого. Нанесенные пунктиром «толстые» стрелки, с помещенными на них ромбами, шли пунктиром — действительно, положение крайне паршивое, в среднем верст по пять в час продвигаются, возможно, и больше, ведь линию обороны прошли.

— Прорвавшиеся через укрепрайон бронетанковые и моторизованные части противника, товарищ генерал? Две дивизии?

— Точно, Иван Семенович, только не дивизии, корпуса — слишком там много автотранспорта, еще из Сувалкинского выступа большей частью не вышли. Впереди ломятся танковые дивизии, очень быстро идут. А вот тут тоже «пролом» — наша пехота 126-й дивизии отходит на север, к Пренаю, но вот танки явно нацелились не на север, на Каунас — пройти северо-восточнее одним из корпусов на Алитус, другим на Меркень. И стоит корпусам переправится через Неман, если захватят мосты, или быстро наведя понтоны, то ситуация еще больше ухудшится. Они не просто охватят наш правый фланг, завтра уже могут прорваться к Вильно, а там завернуть глубоко в тыл нашей армии, и даже пойти на Молодечно, за которым Минск.

Полковник Стрельбицкий внимательно смотрел на карту, от обстановки пробирала оторопь — готовились «соседи» к войне, строили укрепрайон и все бездарно профукали. Выставили всего две стрелковые дивизии против двух бронетанковых корпусов, думая их удержать — это куда разведка смотрела. И не удержался от вопроса, который невольно напрашивался:

— Командарм-11 какие-то меры предпринимает?

— Конечно, куда ему деваться — телефон каким-то чудом заработал, через Вильно — полчаса тому назад с ним разговаривал. Он вообще не знал, что у него на границе творится. Авиация разведку не ведет, проводная связь с выдвинутыми к границе корпусами отсутствует, радио толком не используют, в суматохе посылают какие-то невнятные сообщения. Вот я ему рассказал, что у него на фронте твориться, договорились, что буду не только держать в курсе происходящего, но и подкреплю его левый фланг, что нашим правым стал — а куда деваться «дыра» обоим угрожает.

Кузнецов еще раз зло хохотнул, но чувствовалось, что генерал настроен крайне решительно. Уселся на диван, впился взглядом в комбрига — тот стоически его выдержал, не выказывая эмоций, прекрасно осознавая, что настал тот самый час, к которому он готовил все время подчиненных.

— Займешь оборону у Меркене тремя дивизионами, пару батарей перебрось на западный берег, пусть займут оборону в предмостном укреплении, которое успеют наскоро возвести кавалеристы — туда отправили пару эскадронов, это все, что смог выделить генерал Курдюмов, на его 7-ю кавдивизию немцы тоже прут. Теперь о главном…

Достаточно обратить внимательный взгляд на карту, чтобы понять, как произошло крушение Северо-Западного фронта, против которого немцы задействовали в приграничной полосе вдвое больше дивизий. И в первые два дня войны еще ввели в действие против 8-й и 11-й армий 4-ю и 3-ю танковые группы Гепнера и Гота… —

— «Налеты авиации противника пришлись главным образом по аэродромам 9-й авиадивизии — там потеряно до сотни самолетов, в основном устаревших типов — „чайки“, „ишаки“ и СБ». Скученность, прах подери!

Командующий ВВС Западного фронта генерал-майор Копец глухо выругался, достал платок и вытер испарину со лба. Он мысленно представил, чтобы случилось, если бы в полном объеме были выполнены директивы командования авиации РККА, большинство представителей которого уже арестовано, и находится под следствием. То, что ходило глухими слухами, сейчас стало данностью. И очень опасным явлением для многих, кто имел несчастье, так или иначе, иметь к этому прямое или опосредованное дело. Теперь могут спросить за все, и задать убийственные по своей сути вопросы, а таких у любого следователя наберется множество.

И первым станет самый убийственный — почему директивы Генштаба о рассредоточении авиации по полевым аэродромам были злостно проигнорированы в ряде случаев, не всех, конечно, но 9-я дивизия фактически дезорганизована, потеряв от первых налетов до половины самолетов. А вот 10-я дивизия Белова, и особенно 11-я дивизия Ганичева, отделались легким испугом, так сказать. У первого разнесли три десятка неисправных самолетов, которые при этом открыто выставили на ВПП в Пружанах и Малых Звонах, и не замаскировали. Ганичев вообще потерял на своих аэродромах только с десяток неисправных машин, причем уже выставленных специально на строящихся полосах для отвлечения внимания вражеских бомбардировщиков. Да еще макеты там поставили в последний предвоенный день — полсотни штук заранее сделали в Гродно по приказу командующего 3-й армией. Подвезли к вечеру и расставили — все из палок, досок и парусины. А его, командующего ВВС округа вообще не поставили в известность о таком вопиющем самовольстве, но с другой стороны на них велось строительство, и эскадрильи перебазировали на полевые площадки. Полковника Ганичева уже давно собирался снять с должности — слишком ретиво выполняет указания генерал-лейтенанта Кузнецова, у которого находится только в оперативном подчинении, в зоне, определенной для армии по дислокации.

Однако генерал Копец прекрасно понимал, что это не так-то просто сделать. На него самого стали писать доносы один за другим, причем Павлов уже несколько раз осведомлял о том его, как заместителя по ВВС. Причем писали не только в штаб ВВС, где бумаги могли проигнорировать, но в Генштаб, и даже напрямую Сталину, тут даже Дмитрий Григорьевич ничего не может сделать со своими строптивыми подчиненными, их полное право. К тому же и на ошибки самого командующего округом тоже постоянно указывали, ведя невидимую глазу, но обычную для военных высшего ранга «подковерную борьбу», а доносы с интригами тут обычное оружие. И обычная зависть к более удачливому начальству сказывалась — ведь кто-то претендовал на новое назначение, а его взяли и «обнесли», что не могло не вызвать острого недовольства, и тем более неприкрытой обиды.

Ответы из Москвы следовали без промедления, а вот это вызывало серьезные опасения, так как его заместителем по истребительной авиации уже назначили «сдернутого» с авиадивизии в КОВО Кравченко, который был старше по званию, и кроме того дважды Героем Советского Союза. К тому же сам Григорий Пантелеевич пользовался покровительством своего давнего командующего по боям с японцами на реке Халхин-Гол, нынешнего начальника Генерального Штаба генерала-армии Жукова, без одобрения которого не обходилось ни одно значимое назначение по РККА.

Копец еще раз пробежал глазами по тексту донесения, поежившись — отправлять такую бумагу «наверх» ему категорически не хотелось. И это при том, что он привел в ней заниженные цифры потерь. Сам генерал был уверен в правоте Павлова, который не раз его заверял, что войны не будет до осени, и есть время для форсирования подготовки, а потому не стоит обращать внимания на директивы, главное успеть. Те же «миги», почти две с половиной сотни новеньких машин, должны быть направлены в приграничные дивизии, в качестве двойного комплекта в полки для переобучения пилотов. И если бы это решение тогда в мае выполнили, то никаких новых самолетов сейчас бы не существовало в природе — все бы сгорели при налете сегодня утром.

Неожиданно в голову пришла поговорка, что все, что не делается — к лучшему. Действительно, просчеты и недочеты исправили его же собственные подчиненные, потери не такие и большие, если их сравнять с «соседями» — та же 8-я САД в Ковно получила больше сотни новых самолетов, в 15-й САД во Львове, насколько он знал, чуть ли не полторы сотни «мигов», то не так и плохо. Германская авиация сейчас бомбит все, до чего может дотянуться, в штабе ВВС уже знали, как и то, что многих застигли врасплох.

Машинально посмотрел на часы — нужно было идти к начальнику штаба фронта генерал-майору Климовских. Достал папиросу, но не закурил, задумался, и так держа в пальцах, вышел из кабинета. Штаб Западного фронта пока не выехал на полевой командный пункт в Огуз-Лесную под Барановичи, к тому же Минск толком не бомбили, город прикрывали полки сразу из трех истребительных авиадивизий, город как бы находился в центре своеобразного «треугольника», к тому хватало и зенитной артиллерии.

Поднимаясь по лестнице, он сразу столкнулся на ней с начальником 3-го отдела штаба, майором госбезопасности Павлом Бегмой, артиллеристом, который в тридцать девятом был отправлен в ГУГБ из армии, для «укрепления кадров», после всех событий с прежним наркомом НКВД Ежовым. С Бегмой сложились вполне товарищеские отношения, все же тот не «природный» чекист, армеец. Майор спускался вниз по лестнице, и неожиданно остановился, достал коробок спичек и чиркнул одной. Копец тоже встал, сообразил, что продолжает держать в пальцах папиросу, и ему просто дают прикурить. Наклонился, стал прикуривать и тут же услышал шепот:

— Иван, вчера пришло указание тебя «изъять». Сегодня приедут.

Вся выдержка пилота, побывавшего в десятках воздушных боев, не позволила вздрогнуть. Только кивнул, благодаря за «огонек», и пошел дальше. Но мимолетный взгляд Бегмы поймал — так смотрят на обреченного.

Значит, дело не в войне, в Смушкевиче, с которым у него были доверительные отношения, и которого уже «изъяли». Дал показания, куда деваться Якову Владимировичу, у которого были дружеские отношения с Уборевичем. Да и с ним они говорили на темы, которые напрямую затрагивали партийное руководство в целом, и Сталина в частности. Так что война не причем, но ему не следует попадаться в руки выехавших за ним сотрудников НКГБ. И выход есть — он обещал генералу армии Мерецкову застрелиться, если противник разгромит авиацию округа на аэродромах. Как раз такой случай, не совсем подходящий, но крайне необходимый — он должен думать о семье в первую очередь, если окажется в камере, то они неизбежно станут числиться в списках ЧСИР. Неожиданно пришла другая мысль — если суждено умереть, то это следует сделать совсем иначе…

Во время боев в Испании советский истребитель И-16 мало в чем уступал первым «мессерам», и в бою с ними порой имел определенное превосходство — частенько немцев сбивали на Пиренеях. Но летом 1941 года превосходство германских истребителей в скорости стало более чем существенным, на сотню километров — «ишаки» теперь не могли ни догнать противника, ни уклонится от схватки, если тот ее навязывал, оставалось только драться. И тут исход схватки напрямую зависел от мастерства и боевого опыта советского летчика, а таких среди летного состава ВВС РККА было немного…

— Твоя бригада займет позиции у Меркене, Иван Семенович, и стоять насмерть в прямом смысле — отход не предусмотрен. Нужно выиграть три дня, не меньше — подтянется 21-й стрелковый корпус Галицкого из 24-й и 37-й дивизий, которые вот уже несколько дней выдвигается на рубежи, весьма близкие к указанным. Последняя дивизия вообще своим авангардом стоит на станциях Вороново и Бянякони, первая начинает погрузку в эшелоны, чтобы в ночь уйти на Вильно, а оттуда по гродненской ветке на станцию Ораны — до Меркеня один переход останется. Так что продержись, полковник до подхода главных сил — самолично представление на генерала напишу, тем более ты назначен командовать группой, куда войдут 29-я танковая дивизия и 6-я противотанковая бригада. Все эти соединения сейчас начали выдвижение, переходят мосты — автотранспортом дополнительно обеспечим.

У Стрельбицкого от сказанных слов свалился камень с души, который ощутимо придавливал. Встать на пути танкового корпуса с несколькими артдивизионами занятие для самоубийц — продержаться несколько часов можно, но никак не дольше. Нет пехоты, пара спешенных эскадронов таковой не являются из-за ничтожной численности. А собственной инфантерии у бригады нет, кроме саперного батальона, и нескольких пулеметных взводов при дивизионах. Отсутствуют гаубицы, а без них наводимую понтонную переправу не разрушишь. Однако прибытие еще одной противотанковой бригады и танковой дивизии совершенно меняло дело. В последней дивизии, кроме пяти батальонной танковой бригады, имеются гаубичный и мотострелковые полки, разведывательный батальон с бронемашинами и мотоциклистами. Маловато, конечно, но хоть что-то — хотя выиграть трое суток крайне затруднительно. От Алитуса до Меркеня, если посмотреть на карту, примерно тридцать три километра, расстояния быстро определялись — артиллеристы с академическим образованием хорошо «читали» карты. Хотя фронт пройдет по реке, но шестнадцати тысяч бойцов и командиров (в двух бригадах по три, и в танковой дивизии десять тысяч личного состава) для его удержания крайне мало, хотя ряд участков пойменные, а значит заболоченные, к тому же подступы перекрываются озерами, и там пройти автотранспорту затруднительно. Плотность войск на танкоопасных участках можно будет втрое увеличить, километров десять всего выходит, к тому же приданные танки использовать в качестве противотанковых огневых точек, отрыв для них капониры. Если успеть, а вот со временем, судя по всему, плохо.

— Подчиняй себе всех отходящих от границы строителей и саперов, бойцов пульбатов — их будет немного, но они есть. В межозерный район отходит разгромленная 128-я стрелковая дивизия, останови ее любой ценой, усади в окопы — пусть дерутся. Сосед справа в Алитусе 5-я танковая дивизия, но на нее сильно не рассчитывай — вместо батальона КВ в ней Т-28, часть которых, правда, экранирована. А большинство Т-26 ранних выпусков, без дополнительного бронирования. Так что если город удержат, то свою задачу выполнят — один корпус на них идет, другой на тебя. В каждом по паре танковых и одна моторизованная дивизия — в ней не три полка пехоты, а всего два. И по штатам совсем нет танков, только бронемашины, и в артполку вместо четырех дивизионов гаубиц только три.

Хоть что-то хорошо — пронеслась мысль, но оптимизма не прибавила. Считать Стрельбицкий умел, и врага старались изучать — пропорция шесть полков пехоты против одного не вдохновляла. Но что есть, то имеется, остается только правильно использовать — звание генерала за «просто так» не дают, нужно выполнять поставленную боевую задачу. И он машинально посмотрел на часы, физически чувствуя, как стремительно утекает время. Кузнецов это заметил, и усмехнулся.

— Я тебе взвод БА-10 отдаю, и роту пограничников на полуторке — они уже погрузились, и выехали, по пути догонишь, тебя пара мотоциклов сопровождать будут. Зато первым явишься на место через три часа, тут меньше восьмидесяти верст дороги со всеми ее изгибами и загибами. А там и твои дивизионы подойдут, надеюсь, что проскочат без особых потерь, немцы нас в воздухе переигрывают. Так что давай, поезжай, торопись — закрой германским танкам дорогу на Вильно, более никто этого не сможет.

— Так точно, товарищ командующий, боевую задачу выполню!

Стрельбицкий отвечал твердо, хотя особой уверенности у него не было. Генерал протянул ладонь, и они обменялись крепким рукопожатием, после которого Иван Семенович поспешил покинуть бункер.

— Товарищ полковник, приказано сопровождать вас до Меркеня, пока вас штаб не подъедет, быть в полном распоряжении!

Знакомый лейтенант подскочил на выходе из потерны, показал на «эмку» — машину явно отвели лично для него, чтобы Стрельбицкий доехал в более-менее комфортных условиях. Полковник машинально посмотрел на небо — вражеская авиация явно где-то пыталась отбомбиться на западной стороне, отсюда не видно, слишком далеко, но завывания сирены и стрельба зенитных орудий хорошо слышна. Германская авиация ощутимо давила, от нее пока отбивались, перехватить инициативу ВВС РККА пока не в состоянии. Но тоже активно действовали здесь под Гродно и в Лиде — особенно «миги», постоянно крутившееся в небе скоростные машины. Подумал, что доедет он быстро, дождей не было, проселки почти асфальтовые, вот только возможная в пути бомбардировка немного напрягала. Но тут главное из машины вовремя вывалится, и в какой-нибудь рытвине или канаве залечь — шансы на выживание резко повышаются. И залез на заднее сидение, расположился удобнее — машина тронулась. Проехала через КПП, шлагбаум предупредительно поднят, и направилась в северную сторону, вдоль Немана через лес до самого Меркеня шла дорога, так что заметить пыль немецким летчикам будет затруднительно. И тут «эмку» встретили два мотоцикла с колясками, на которых стояли ручные пулеметы ДП, трое бойцов на каждом, в танковых комбинезонах, в шлемофонах, у заднего «седока» на груди ППД — из разведбата переданной дивизии, «двадцать шестые» которой он и видел на мосту, и на улицах города, спешащими куда-то, теперь ясно куда. Один тут же пристроился позади, на другом лихо вывернули руль, и мотоцикл понесся впереди короткой донельзя колонны — конвой с двумя пулеметами сам по себе вполне надежная охрана в не столь и дальнем пути…

В составе каждого механизированного корпуса РККА входил штатный мотоциклетный полк, хотя многие из них не имели даже десятой части положенной матчасти. Но во всех фильмах про лето сорок первого года мотоциклы почему-то имеются только у врага…

— Мы вовремя «отскочили» от границы, иначе армия уже была бы раздавлена еще там, на линии укрепрайона и в Бресте. В Минске до последнего момента тянули с выводом из крепости двух дивизий, даже когда стало ясно, что при нападении наш «план прикрытия» просто не сработает. На это имеет простое объяснение, Василий Иванович — немцы заранее провели мобилизацию соединений, и действуют также как против поляков в сентябре, которые с развертыванием запоздали. Теперь подобное происходит здесь — противник упредил наше развертывание, времени для пополнения главных сил ему теперь не требуется, в отличие от нас. Пока не знаю, прав я или нет со своими выводами, но на это сильно похоже.

Начальник штаба 4-й армии полковник Сандалов говорил осторожно, тщательно подбирая слова. В другой ситуации он бы промолчал, но служа с Чуйковым долгое время, предпочел «раскрыть» свои соображения. Особенно в ситуации, когда командующий фронтом потребовал нанести контрудар, вот только ситуация требовала совсем иных решений. Получив прямой приказ, генерал-лейтенант Чуйков впервые не стал его исполнять, телеграфировав в Минск, что сосредотачивает войска, отходящие от границы, и лишь завтра сможет предпринять активные действия. Но на самом деле сама идея контрнаступления им двоим казалась не просто порочной, но и крайне опасной. Дело в том, что были захвачены первые пленные, из их допросов стало ясно, что против 4-й армии сосредоточены превосходящие силы противника, по минимальным оценкам перевес в дивизиях у немцев трехкратный. О том было немедленно сообщено в Минск — а оттуда полная тишина, информация оказалась из того разряда, который требует долгого «переваривания».

— Остается только выяснить, прав ли командарм Кузнецов в своих давних предположениях о «большом охвате». Куда пойдет Гудериан со своими танковыми корпусами, если мы не удержим Кобрин — на Слоним, или еще дальше, на Минск, если туда выйдут танки Гота. Или противник попытается совершить более глубокий прорыв через Слуцк к Бобруйску, в то время как «северная клешня» пойдет на Борисов. В окружение попадет только 10-я армия, или нас всех тут сгребут в один огромный «котел». Вот и думай теперь, прав ли Василий Иванович, или ошибается в своих предположениях.

Чуйков ощерился — командарм был не на шутку разозлен, и в первую очередь полученным приказом. Война ведь только началась, ничего страшного еще не произошло. Да, нанесен достаточно мощный удар, однако противник лишь незначительно углубился на советскую территорию, и не добился никаких значимых успехов, если не считать мощных налетов авиации на аэродромы 10-й армии в приграничной полосе. У командующего 3-й армией Кузнецова идет «долбежка» Гродненского укрепрайона, самого мощного из всей приграничной полосы, но сейчас с двух сторон работает только артиллерия, попытка врага перейти границу крупными силами пехоты, практически без поддержки танков, отражена.

У назначенного вчера командарма-10 генерал-лейтенанта Болдина бои идут по всей линии соприкосновения, войска успели занять доты и непонятно, как там будут развиваться дальнейшие события. Вообще ничего не ясно, и в такой обстановке надо не наступать абы как, а собирать дивизии в кулак, приводить их в полную боеспособность как можно быстрее. К этому времени и определятся направления главных ударов противника, вот тогда и надлежит действовать. Но уже сейчас понятно, что противник действует совсем не так, как от него ожидали. Наступления на окружение по кратчайшему расстоянию не произошло, сосредоточенные в Сувалкинском выступе танки не пошли на Гродно, как ожидалось, а действуют в Литве, если верить полученным радиограммам, а не доверять им нет причины, пока Кузнецов еще ни разу не ошибался. Так что было два варианта вражеского наступления, из которых к вечеру должен остаться один.

— Думаю, противник не станет поворачивать танки на север, а через Беловежскую пущу и пехоте пройти затруднительно. Гудериан пойдет именно на нас — по двум дорогам на Пружаны и Березу-Картузскую, ему ломиться на восток нужно. На Гродно наступления фактически нет, танковая группа пойдет на Вильно, и обе соединятся в Минске…

— Не гадай за немцев, Леонид Михайлович, — пробурчал Чуйков, — мы с ума сойдем, когда начнем перебирать все наши предположения. Нечего устраивать мне тут гадания на «кофейной гуще», понимаешь ли. Без надобности все это, воевать нужно против того, кого видим. А каждого чиха бояться, то лучше за командование и не браться.

Командарм выругался, он всегда при нервотрепке становился грубым, но Сандалов к такому поведению привык.

— Надлежит действовать, Леонид Михайлович, и меня больше всего заботит медленное выдвижение 47-го стрелкового корпуса генерала Поветкина. Неделю крались по лесам и болотам, теперь нет никакой нужды соблюдать скрытность. Надо перебрасывать войска автотранспортом, которого у нас нет, хотя давно обещали прислать. А потому необходимо забрать полуторки и «захары» с армейского склада в Волковыске — стоят, понимаешь ли, две сотни машин, колеса сняты, белилами выкрашенные. Ждать, когда германская авиация их там в пух и прах разбомбит⁈ Если в Минске забыли, то я их для армии заберу, а Павлов мне может один из автобатов не передавать. И нечего 6-й противотанковой бригаде в Белостоке стоять, когда там два мехкорпуса развернуты. Эти пушки нам нужны до крайности — сюда их нужно перебрасывать, не понимаю, зачем две бригады туда загнали, где тысяча танков стоит. Так что надо телеграфировать в Минск — пусть лучше подумают.

Чуйков никогда не скрывал своей антипатии к Павлову, с которым они не только не сошлись характерами, назначения начальника АБТУ, ранее ничем, кроме танковой бригады не командовавшего, Василий Иванович считал недопустимой ошибкой. Нельзя ставить на важнейший округ, который может стать фронтом в любой момент, человека, не послужившего долго в строю, не прошедшего по всем «ступеням» тяжелой армейской службы — от дивизии, на корпус, потом на армию. От такого командующего одни проблемы будут, не умеет он правильно управлять войсками, и случись что из ряда вон выходящее, просто растеряется…

Один из образцов бронетранспортера на базе легкого танка Т-26, причем допускалась переделка ранее выпущенных танков. Подбашенная коробка превращалась в легкую броневую рубку, расширенную, позади дверь для посадки-высадки десанта из восьми бойцов, вооружение из курсового пулемета ДТ. Но и такая машина оказалась без надобности — танки наше все, даже самые бесполезные из них на поле боя…

— Едва успели — но какие же немцы расторопные!

Командир 5-й танковой дивизии полковник Федоров выругался, поминая все на свете. То, что война близка, все прекрасно понимали — приготовления к ней никуда не денешь, их не спрячешь и никуда не скроешь. Сосредоточение массы войск на сопредельной стороне были заметны, воздушные облеты границы совершались постоянно, и Федор Федорович сам несколько раз говорил с летчиками, которые многое ему рассказывали. Так что войну с фашистами ожидали, и сами к ней давно готовились — недаром к границе все время прибывали подкрепления и доставлялись всяческие грузы, шли лихорадочные работы по возведению укрепрайонов.

Но не успели — противник опередил в развертывании и ударил первым, причем сразу введя в дело крупные бронетанковые и моторизованные соединения. Так что как не торопились, но не смогли успеть — в приграничной полосе у немцев слишком плотная железнодорожная сеть, перевозки по ней можно вести гораздо интенсивнее. О том в академии на первом курсе говорят, беря для примера 1-ю мировую войну. Тогда Германия быстро перебрасывала свои войска с одного фронта на другой по мере надобности, проводя сосредоточение наступательных группировок.

Командование Прибалтийским особым военным округом тоже заторопилось с принятием ответных действий на случай войны. Еще 19-го июня Федоров получил приказ вывести вверенные под его начало части и подразделения 5-й танковой дивизии из военного городка на правый берег Немана, оборудовать огневые позиции, создав полевую оборону, и взяв под контроль расположенные с востока от Алитуса, который русские именовали Олитой, все три моста. В сам город входить совсем незачем — большая часть местного населения, пропитанного насквозь буржуазным национализмом, с неприкрытой ненавистью в глазах косо посматривало на бойцов и командиров Красной армии. И было насквозь пронизано вражеской агентурой, буквально кишело ею, как червями протухшее мясо. Даже в увольнительные в город ходить не рекомендовалось — бывали случаи исчезновения бойцов, и не приходилось сомневаться, что они не дезертировали, их убивали. Ответные меры принимались — с территории Литвы постоянно депортациями высылали Сибирь всевозможный враждебный элемент, в основном состоящий из бывших офицеров, жандармов и полицейских, политиков и всяких депутатов сейма, подчистую гребли буржуазный элемент в лице заводчиков, банкиров, фабрикантов и торговцев, а также богатого здесь кулачества. Серьезным облегчением стала ликвидация в апреле местного 29-го территориального корпуса, сформированного из военнослужащих бывших литовской армии.

Вовремя провели это «спецмероприятие», успели «органы» — страшно представить, чтобы сейчас бы началось — две дивизии, пусть сильно сокращенного состава (осталось всего пятнадцать тысяч солдат и офицеров), но до зубов вооруженные, несомненно, восстали уже сейчас. А так все нормально — литовцев практически в них нет, едва десятая часть осталась, проверенные коммунисты и комсомольцы, и наполнили личным состав, русским по преимуществу. Это были новобранцы и призванными из запаса на сборы красноармейцы старших возрастов, находившиеся сейчас в учебных полевых лагерях — первые ничего не знали и не умели, а вторые все основательно подзабыли. Но за два прошедших месяца всех уже «подтянули», и можно было надеяться, что хоть в обороне бойцы сидеть смогут. И этим переформированием добились сразу многого — его 5-я танковая дивизия перестала быть «конвоиром», выделяя каждый раз танки для охраны способных взбунтоваться совершенно ненадежных литовских солдат, рассчитывать приходилось лишь на более–менее лояльных к советской власти местных евреев и белорусов, которым оставили оружие.

Оборонительные позиции продолжали лихорадочно оборудовать, трех дней было недостаточно. Хотя с утра вражеская авиация произвела два налета на покинутый военный городок, разбомбив его вдребезги. Но тот уже был пустым, бойцы и техника предусмотрительно выведены на позиции. Сами мосты охранялись бойцами НКВД из состава 84-го полка, по два десятка караульных на каждый мост. Подрывные заряды были установлены заранее минерами 4-го инженерного полка, но на всякий случай Федоров послал к мостам собственных сапер, выполняя отданное указание командарма-10 генерал-лейтенанта Морозова держать мосты под особым наблюдением, и заряды ни в коем случае не снимать, кто бы не отдавал приказ. Командующий словно чего-то предчувствовал — в полночь позвонили, сказали, что есть указание штаба фронта разминировать мосты — приехали на «эмке» два командира и на «полуторке» десяток бойцов, предъявили предписание, и тут же переехали через мост в город. Не сомневаясь в полученном приказе, чуть было не приступили к снятию зарядов, но тут сообразили, что теперь без приказа командира дивизии этого делать нельзя. Федор Федорович примчался на место, стал разбираться и сразу позвонил в Ковно — в штаарме наотрез отказались от приказа, который не проходил через них. И вообще — никаких указаний из Риги насчет разминирования мостов не было получено, и следует незамедлительно схватить «самозванцев», которые могут быть вражескими диверсантами. Однако предпринятые по «горячим следам» поиски не дали результата — обе машины с «командирами и бойцами» как в воду канули, буквально исчезли, миновав выезды из города, прикрытые патрульными милиционерами и сотрудниками НКВД. А вражеским агентам ведь чуть не поверили, шутили и говорили на русском без акцента, документы безупречные, лист приказа с соответствующими номерами и печатями, что привело самого комдива к подозрению, что в самой Риге среди командования ПрибВО имеются предатели как минимум. Вот только поделиться соображениями он не успел — началась война, которую все ожидали, и, тем не менее, для многих внезапная, ведь совсем не так видели ее начало.

И хотя связь с Ковно пропала, полковник Федоров прекрасно знал что делать — немедленно выслал две усиленных танками и бронеавтомобилями мотострелковые роты из состава 5-го моторизованного полка, для занятия городских предместий Олиты с западной стороны. Далеко вперед, на пятнадцать километров к югу и западу от города, к цепочке озер, его прикрывающих, отправили разведывательный батальон — полторы сотни бойцов на мотоциклах и грузовиках, тринадцать танков Т-26, и десять пушечных броневиков БА-10. И теперь пошли радиограммы потоком — вначале о бегущих из возводимого укрепрайона к Неману строителях, потом о дезорганизованной пехоте, отходившей в крайнем беспорядке. Теперь пошли совсем страшные, хотя на его наручных часах всего одиннадцать часов утра. О появлении танков и мотоциклистов противника в большом количестве — от батальона до полка, которые опередили в преследовании разбитые подразделения 126-й стрелковой дивизии, пройдя от границы на рывке чуть ли не с полсотни километров. Прут немцы на Олиту сразу с трех направлений, разведбат их просто не удержит. Хотя примет бой, пытаясь немного «притормозить» стремительное продвижение — танки и броневики замаскированы, стоят в заранее устроенных засадах, которые были определены еще две недели тому назад на учениях по выдвижению 5-й танковой дивизии к приграничной полосе…

Наибольшего успеха среди всех германских объединений панцерваффе добилась 3-я танковая группа генерал-полковника Германа Гота, продвижение которой на восток шло с необычайно высокими темпами — просто левый фланг 11-й армии рухнул, особенно когда восстали литовцы из того самого 29-го территориального корпуса…

— Прах подери, куда подевалась их охрана⁈ Броневикам переехать на ту сторону, пройти три-четыре километра и встать там в засаду. В поддержку кавалерию направить. Это тебе, мой приказ, лейтенант, — Стрельбицкий повернулся к подтянутому командиру, в лихо одетой набекрень фуражке, с выбивающимся чубом, явно из казаков, по повадкам заметно — Берешь свой эскадрон и переходи на тот берег. Всадникам спешится, лошадей с коноводами отвести за вон тот лесок. Врага надо встречать огнем на дальних подступах, и твои «орлы» более всего для этого подходят. Как только немцы подойдут к засаде, броневики их встретят огнем, там точно такие же бронемашины будут с мотоциклистами. Последних постарайся побить, трофеи возьмите, желательно пленных — информации ведь никакой о противнике.

— Понял, товарищ полковник, встретим, как надлежит, — сразу видно, что казак, при упоминании о трофеях глаза загорелись, ухмыльнулся даже. Иван Семенович продолжил говорить дальше, показывая рукой.

— Как только в силах тяжких подойдут, и в боевой порядок начнут разворачиваться, сразу уводи людей к реке — проводи их за лесом, тогда не видно тебя будет — и переправляйся на наш берег. Надеюсь, у тебя все умеют плавать, и кони хорошо выучены?

— За гривы уцепятся, если что — лошадки вытянут, добрые, — отмахнулся лейтенант как от пустяка, было видно, что знающий, хотя и призван из запаса — лет тридцать пять на вид, а два «кубаря» на синих петлицах под «подковой и шашками» слишком несерьезное звание для таких лет.

— За броневиками присмотришь, они в твоем распоряжении. Если их там не подобьют, то отъедут сюда к мосту. Если повредят, спаси экипажи — не стоит своих в беде бросать.

— Не стоит, товарищ полковник, — кивнул казак и произнес:

— Я за ними коноводов определю — раненных в седла посадим, увезем, не беспокойтесь. И немцев встретим, как подобает. Разрешите идти!

Стрельбицкий только кивнул ему в ответ, нисколько не сомневаясь, что врага «приветят» должным образом — кавалерия в РККА была кадровой со времен гражданской войны, ей всегда уделялось самое пристальное внимание. Никаких «сырых» соединений, все дивизии хорошо «сбиты», да и «сокращений» не происходило, несмотря на моторизацию армии. «Первоконники» — маршалы Ворошилов, Буденный, Тимошенко и Кулик воспротивились, как поговаривали после «финской войны». И правильно — в Красной армии сразу же столкнулись с жуткой нехваткой автотранспорта, когда начали формировать механизированные и танковые дивизии, а в каждой полк мотопехоты по штату. Даже наоборот произошло, при каждой стрелковой дивизии в разведывательном батальоне оставили по эскадрону, а при полках по взводу не хуже пограничников обученных бойцов.

Посмотрев на Меркень, Иван Семенович почувствовал необычайное воодушевление — и он сам успел вовремя приехать к мосту, и буквально через десять минут в клубах пыли начали подходить «захары» 2-го артиллерийского дивизиона с прицепленными к грузовикам 76 мм пушками Ф-22. Уже не «универсальными» по «вредительской затее» расстрелянного «врага народа», бывшего маршала Тухачевского, а вполне себе с чисто «противотанковыми», по замыслу начальника ГАУ маршала Кулика. В каждом дивизионе бригады по 12–16 орудий, три или четыре батареи (матчасти не хватало), а это грозная сила в умелых руках, особенно если поставить на правильно выбранных огневых позициях, перед которыми имеется серьезное противотанковое препятствие, в виде широкого, больше сотни метров рва, заполненного водой — а таковым являлась река Неман.

По мосту на восточный берег массами шли совершенно растерявшиеся и испуганные люди в военной форме, большинство без оружия. Это не военные — сброд, толпа, другого названия к таким не подбиралось. Очумелые глаза, некоторые пытались орать, даже биться в истерике, рассказывали всяческие небылицы и нелепости, но тут все понятно — у страха глаза велики, все как обычно бывает в подобных ситуациях. И если их не привести в порядок должными мерами, тогда можно ждать неизбежной беды.

Допускать распространения паники Стрельбицкий не собирался, а потому начал действовать так, как предписывалось поступать комсоставу в такой обстановке. И он повернулся к командиру приданной роты пограничников, полуторки с которыми стали въезжать на улицы литовского местечка одна за другой, набитые бойцами в зеленых фуражках.

— Капитан, нужно остановить всех отступающих, пусть готовят предмостные укрепления, и живо окапываться. Перегородите мост, и начинайте сортировать этот сброд, потерявший голову от страха. Строителей и саперов вправо, пехоту направляйте налево, пулеметчиков и артиллеристов с ними, прочих тоже. Автотранспорт отбирать, у всех тщательно проверять документы, выявлять комсостав и политработников — этих направлять по принадлежности подразделений. Гражданских лиц пропускать прямо беспрепятственно — пусть валят на восток, они тут не нужны. Местечко обойти — собрать лопаты, кирки, пилы и прочий инструмент, нужный для проведения работ — пусть везут сюда на грузовиках, будем «вооружать» строителей. А жителей вон — пусть убираются, через пару-тройку часов начнется обстрел, и тут все будет гореть. Паникеров и неподчиняющихся расстреливать на месте, если вздумают оказать сопротивление. Вам все понятно, капитан?

— Так точно, товарищ полковник! Разрешите выполнять!

Пограничник тут же быстро пошел к грузовикам, из которых выпрыгивали бойцы в зеленых фуражках, собранные и ловкие, в пригнанном обмундировании. Рота была усиленного состава, как успел выяснить Стрельбицкий — ее сформировали из отошедшей комендатуры, в каждой пять застав, больше взвода каждая, да еще мелкие подразделения. Машины подходили одна за другой, люди их быстро покидали, и автотранспорт тут же отправлялся обратно в Гродно, время не терпело. Теперь можно смело рассчитывать на три сотни хорошо подготовленных бойцов и командиров, в пограничные войска НКВД отбирали наиболее физически крепких и морально стойких новобранцев, имеющих образование, по меньшей мере, закончивших семилетнюю школу. На многих бойцах белеют повязки с красными расплывшимися пятнами засохшей крови — сражались с утра, получили ранения и остались в строю. И никто не побросал оружие — у всех новенькие самозарядные СВТ или старые проверенные «трехлинейки», у некоторых ППД — эти пистолеты-пулеметы также поступали пограничникам, пусть и в небольшом количестве. Много «дегтярей» с прицепленными «блинами», из кузовов выгружают станковые «максимы», тащат коробки с лентами. И все делается спокойно, уверенно, никакой суматохи — каждый знает, что ему делать.

Короткие приказы и подразделения пограничников начинают рассыпаться во все стороны, выполняя отданные распоряжения, и буквально минуты не прошло, и мост был уже плотно перекрыт. И тут же началась «сортировка», причем явно отработанная на учениях. Поток людей был рассечен надвое, прижат к перилам по обе стороны — по освобожденной середине прошли три БА-10, становится на их пути никто не пожелал. За ними протяженной колонной по три последовали всадники, кони фыркали, словно презирая отступавших от границы красноармейцев.

И как только миновали последние всадники, громким, поставленным голосом, один из сержантов стал произносить короткую речь:

— Строители и саперы направо, остальные налево, гражданским следовать прямо! За неподчинение расстрел на месте!

Это не «линейная пехота», как говорится из «другого теста слеплены» бойцы — ни одна пограничная застава не отошла без приказа и боя. И дрались, как правило, до последнего патрона, и в плен не сдавались…

— В городе восстание — по нам стреляют, два танка закидали бутылками с бензином — сгорели вместе с экипажами. Горком сожгли, партактив истребляют, милиционеры разбежались в страхе — за ними гоняются вооруженные люди. С нами вышли многие — мы все же на танках, да действовали решительно, били из пушек по огневым точкам в домах.

Капитан Борисов имел потрясенный вид — по лбу из-под надетого шлемофона стекал ручьем пот. Авангард едва успел вырваться из города, и как раз в тот момент, когда в Олиту ворвались немецкие мотоциклисты с бронемашинами. Введенный в предместье танковый батальон с двумя мотострелковыми ротами приняли бой, вот тут и произошел мятеж местного населения — красноармейцы оказались под ударами со всех сторон. И хорошо, что комбат сообразил начать отход, успев радировать отходившему разведбату, что почти час сдерживал немцев на подступах, отходить через южный мост. А вот обратная дорога через город стала настоящим прорывом — в красноармейцев стреляли из чердаков, из окон бросали бутылки с бензином, на вооружении повстанцев, а большинство из них явно составляли члены военизированной организации, сразу же запрещенной советской властью, и ушедшей в подполье. И вот теперь эти «стрелки» убивали советских солдат, что взбесило не только Федорова, но и других командиров и политработников, и так совершенно разъяренных постоянными налетами германской авиации.

— Надо им урок дать, да заодно немцев отрезвить, — решительно произнес бригадный комиссар Ушаков, но Федоров тут же ответил:

— Гаубичных снарядов не так и много, нам нужно их поберечь. Все же целый танковый корпус противника выдвигается, сутки продержаться нужно, пока стрелковые дивизии от Преная до Олиты на фронте станут.

Особой уверенности в голосе полковника Федорова не послышалось — он сильно сомневался в боеспособности 29-го стрелкового корпуса. И дело в том, что после расформирования прежнего личного состава 179-й и 184-й дивизий, совершенно ненадежного, что сейчас наглядно демонстрирует мятеж в Олите, в них оставалось вооружение бывшей буржуазной армии. Образцы всевозможные — французские, германские, английские, польские и чешские, даже с царских времен русские, в большей массе устарелые. Так что помощи от них не получишь, тут полковник не обольщался, лишь бы им самим помогать не пришлось. Одна надежда на густые леса и пойму Немана от Алитуса до Преная — если немцы сильно не станут наступать и мосты наводить, может быть, берег реки со всеми изгибами удержат, а для вражеских танков мостов подходящих нет, как и участков для наведения понтонов — все пришлось поездить по здешним местам, изучая район. И эта излучина не самая подходящая для прохождения моторизованных соединений, как не крути. Но вскоре подойдут 23-я и 84-я стрелковые дивизии, вместе со 2-й танковой встанут фронтом до Каунаса, прикроют бывшую столицу Литвы…

— Нам нужно кровь из носа сутки тут продержаться, комиссар, и не дать немцам возможности прорваться через мосты! Когда же «сосед» слева появится? У нас фланг в воздухе завис!

Федор Федорович выругался, не в силах сдержать накатившее раздражение. Ведь еще месяц тому назад по планам армии, ему предписывалось в случае начала войны прикрыть фронт по Неману от Олиты до Меркене, а там дальше на юг до Друскеники, еврейского местечка, который литовцы переименовали в Друскининкай, уже оставался за 3-й армией, и являлся разграничением Северо-Западного и Западного фронтов. И как это сделать танковой дивизией, в которое едва набиралось десять тысяч бойцов и командиров по полному штату, в уме не представить. До Меркеня, или Мерича, также заселенного евреями местечка, растянуто тридцать верст.

Пехоты всего три батальона, да две дюжины 122 мм гаубиц — основная сила дивизии в танковой бригаде, в четырех батальонах которой без малого две сотни Т-26, включая огнеметные танки. Пятый батальон должен был получить новейшие тяжелые танки КВ, и заменить ими устаревшие, хотя отремонтированные и прикрытые дополнительной броней Т-28. Да и тех всего 32, что не так и плохо — с прошлого года все взвода танковых рот уменьшили на одну единицу, так что в тяжелом танковом батальоне осталось только 23 КВ по штату, распределенных по трем ротам. Да, танков достаточно, но ими одними фронт не удержишь, и остается надеяться только на тех, кого удастся собрать. Потому он и тянул с взрывом мостов — по ним бежали люди, глаз различал множество военных, попадалась и синяя униформа милиции. Их то и собирали сразу же, приводили в порядок бойцы НКВД, а там можно вливать и в роты — какое-никакое, но пополнение. Но куда больше бежало гражданских — евреи с семьями и скарбом, нехитрыми пожитками и детскими колясками, спасались от прихода немцев, про установленные порядки которых многие были слишком хорошо наслышаны.

— Наши танки, последние, товарищ полковник! А вон и немцы!

С небольшого холмика была хорошо видна дорога, на которую выползли Т-28, а за ним пара Т-26 из авангарда, большая часть которого уже перебралась на восточную сторону. Они пятились, шли задним ходом, и сразу же заговорили пушки, посылая куда-то в сторону дальних домов снаряд за снарядом. Но стоило посмотреть в бинокль, как полковник тут же разглядел несколько небольших, явно легких танков, с большими катками на борт, вроде бы четыре, и маленькой башней. И тут же на лобовой броне первого словно огненный росчерк — и танк задымил сразу, потом полыхнуло пламя. Тут 76 мм пушка Л-10, на которую перевооружали «двадцать восьмые», сделала свое дело — вражеский танк заполыхал костром. Другие машины тут же отошли за дома, прячась за каменными стенами, прикрытые густыми кустами, каких в Литве множество. А танки пятились, продолжая стрелять, с восточного берега открыла огонь артиллерия, прикрывая отход.

Последние группы людей, бросая скарб, бежали через мост из последних сил, держа на руках детей, позади них следовали танки, прикрывая броней. И стоило им миновать настил, как полковник выдохнул с нескрываемым облегчением, вытирая текущий из-под козырька фуражки пот:

— В небо ракеты, продублировать по телефону и радио — приказываю подрывать мосты, немцы не должны прорваться на этот берег!

Эти экранированные и перевооруженные на более длинноствольную 76 мм пушку трех башенные Т-28 отчаянно сражались за Алитус и жгли германские танки до вечера 22 июня 1941 года. Первое танковое сражение войны состоялось со встречного боя, и один из немецких офицеров в сердцах назвал его «тяжелейшим испытанием»…

— Надеюсь, вдвоем с Морозовым мы исправим собственные ошибки, а Чуйков чужие — три Василия Ивановича в одном месте не могут быть простым совпадением, сама судьба помогла. Каких глупостей я сам понаделал, не решившись, хотя ведь прекрасно видел, куда дело идет!

Кузнецов расхаживал по парку, размышляя и время от времени поглядывая на небо — солнце перевалило за полдень, но жгло нестерпимо, лютая жара будет стоять, как он хорошо помнил, еще три дня. Но под кронами деревьев прохладно, дул легкий ветерок, сплошная пастораль, если бы война не напоминала о себе каждую секунду. Налеты на Гродно и Лиду продолжались, но действовало люфтваффе уже намного осторожней, не сумев разгромить приданную 3-й армии авиадивизию, и встретив организованный отпор. И это было не единственное изменение в произошедшей истории — сейчас ситуация вышла многократно лучше, чем прошлый раз, да что там — стала практически совершенно противоположной, и это было очевидно на самом характере боевых действий самой 3-й армии.

Как не крути, но 4-й стрелковый корпус жестко удержал позиции на всем протяжение укрепрайона, и только потому, что он сам исправил за год допущенные им тогда ошибки. Всеми правдами и неправдами, но ведь успел сформировать еще семь положенных пулеметных батальонов, не те два боеготовых и три поспешно сколоченных в последний момент, а потому бесполезных. А еще подготовить пулеметчиков и бойцов УРа должным образом — это дало сейчас совсем иной результат. Ведь когда в дотах засела целая дивизия, и не только с казематной артиллерией, но и полевой, немцы сковырнуть ее в первом же броске не смогли. Наткнулись фашисты на эшелонированную оборону, и совершенно нерасстроенные внезапным нападением части, сразу смешались, все планы полетели ко всем чертям, и не то, что до Немана не добрались до полудня, линию пограничных столбов на Августовском канале перейти не смогли, откатились, понеся серьезные потери.

Свою роль сыграла именно заранее подготовленная оборона — первоочередные работы велись на тех участках, которые он выбирал в прошлом году специально — ведь именно там прорвался противник в первые часы той войны. Вместо одной полосы подготовлено две, не считая тыловой, с множеством пулеметных дзотов, втрое большим, чем было оборудовано. При строительстве обошлись силами самих стрелковых дивизий, которых было выдвинуто вперед три, а не две, так что оборонительный фронт каждой существенно сузился. К тому же командиры дивизий прекрасно знали, что оборонять будут каждый свой участок, и следует подготовиться как можно лучше. И надеяться надлежит исключительно на собственные силы — вот и озадачились, и никто подкрепления не выпрашивает, спокойно воюют. Плюс еще в том, что строители в панику не ударились, а спокойно влились в пехоту заранее, и вместе с ней сейчас отбивали немцев. Свою роль сыграла артиллерия — семь тяжелых дивизионов выдвинули заблаговременно, распределив цели, он ведь хорошо запомнил германские карты по работе в НИГ №1, и заблаговременно знал куда следует бить из крупного калибра. А то, что высохший лес смогли поджечь, не его заслуга, пламя само разыгралось — Василий Иванович сам не ожидал такого эффекта. И густые столбы дыма, слившиеся в длинные полосы, теперь было хорошо видно в бинокль.

В общем, наступление четырех германских дивизий отбили относительно легко, без серьезных затруднений — так тоже можно сказать, и противник почему-то не стал вводить в действие резервное пятое соединение. А вот шестая дивизия, как он помнил по номеру 161-я, достаточно активно продвигалась к Друскининкаю, обходя фланг 3-й армии. Вот только ничего у немцев там не выйдет — в этом курортном местечке с солевыми ваннами в санаториях, ее подготовилась встречать 7-я кавалерийская дивизия имени английского пролетариата — восемь тысяч бойцов и командиров, кадровых, хорошо подготовленных и вооруженных, с танками БТ-5 и пушечными бронемашинами. И в том, что удалось сохранить кавалерию, не допустив ее «моторизации», есть и его толика усилий, приложенная два года тому назад — ГВС пересмотрел свое решение, сохранив «красную конницу».

— А это самое существенное, что мне удалось до начала войны.

Кузнецов машинально загнул палец, довольный тем, что сделал, нет, не он самолично, а маршалы-«первоконники». Ведь в этом случае они не поддались новым веяниям и сохранили вторую половину кавалерии — двенадцать дивизий первоклассной конницы, которая себя отлично зарекомендует на полях сражений, как покажет опыт войны в будущем. А ведь должны были похерить, перевести в пехоту, пусть и моторизованную, хотя тех же автомобилей в армии не хватало, все надежды на мобилизацию. Невдомек начальникам Генерального Штаба Мерецкову и Жукову, которые не выбирались из колонок цифр, и не учитывали реальность. Моментально собрать многотысячную массу автотранспорта невозможно, это неизбежно затянется, и большую часть все равно придется ремонтировать, особенно те полуторки, что придут из колхозов, до предела изношенные, зачастую «убитые» в хлам, настоятельно требующие капитального ремонта. Там в точности как с танками, которые до недавнего времени проходили в списках бригад, но числились по 3-й и 4-й категории. Потому пришлось уменьшать штаты танковых подразделений, и скидывать весь этот «балласт» на заводы и мастерские. Зато теперь в войска будет поступать для восполнения потерь не только новенькая бронетехника, но и капитально отремонтированная, что намного более целесообразно с точки зрения экономии средств, к тому же сейчас нет нехватки запчастей и комплектующих. Их производство до сих пор не остановлено, как и танков Т-26, и реинкарнации БТ в виде Т-32.

— Сообразили, что капитально отремонтировать и экранировать десяток «двадцать шестых» и «бэтэх» намного дешевле выйдет, чем сделать новый КВ. По крайней мере, поломок намного меньше, это я по своим танкам сейчас вижу — с новыми моторами они шустро передвигаются.

Василий Иванович усмехнулся, в последнее время, глядя на подготовку к войне, он стал понимать, что «строительство» тогда новых механизированных корпусов, развернутых по настоянию начальника Генерального Штаба Жукова, есть одна из основных причин тех катастрофических поражений, которые произошли. Но сейчас подобная история вряд ли повторится…

Эта подбитая «тридцатьчетверка», но множество Т-34, как и несчастных КВ с Т-26 и БТ, навечно оставались знойным летом 1941 года на всех прифронтовых дорогах, от Прибалтики до Бессарабии — недоведенные «сырые» машины, толком не освоенные экипажами, массово бросались своими экипажами, порой из-за пустяковых поломок, не выдерживая тех безумных маршей которые им устраивало собственное командование своей бестолковостью. Это и есть одна из главных причин злосчастного «танкового падежа»…

— Бетономешалки включили, вот немцы и отвлеклись, видимо, думали, что это такое. А я немногих бойцов с «дегтярями» и винтовками мелкими группами в прикрытие поставил, а всех бойцов своих стал немедленно в тыл отводить, у нас ведь кроме инструмента оружия никакого. Не лопатами же от противника отбиваться, а в плен сдаваться стыда горше не испытаешь. Вывели всех почти без потерь, раненных и «сбивших» ноги на полуторках привезли. Группы прикрытия в порядке отступили, постреляют немного, заставят немцев залечь, и тут же отходят. Фашисты поднимутся, по ним тут же другие группы стрелять начинают, на себя внимание отвлекают. А там бойцы укрепрайона присоединились, со станковыми пулеметами стало гораздо сподручней отбиваться. А там нам полуторки обратно вернули, погрузились и сюда быстренько — за нами немецкие мотоциклисты с танкетками последовали, только отстали немного — мы по пути им все опоры мостиков подпилили и обрушили. А пока объедешь, или на руках через ручейки и болотины технику перекатишь, время упустишь.

Перед Стрельбицким спокойно стоял военинженер 3-го ранга, с одинокой «шпалой» в петлицах, и «веселыми ребятами» на груди — так называли орден Знак Почета, на котором был отчеканен известный памятник. Многие устроили панический драп от границы, но были в недостроенном укрепрайоне и такие, кто действовал хладнокровно и рассудочно, и, получив приказ за час до нападения немцев, начали отвод безоружных подчиненных в полном порядке, как этот пожилой человек, явно призванный из запаса.

— В гражданскую повоевать пришлось?

— Так точно, товарищ полковник, командиром батальона на польском фронте. А до того фельдфебелем в пулеметной команде всю империалистическую прошел, подпрапорщиком в семнадцатом, с тремя «егориями». Я так скажу — немцы вояки добрые, сейчас на кураже быстро идут. А их придержать надобно, спесь сбить — тогда с опаской вперед пойдут, осторожно, от каждого куста шарахаясь, а нам нужно войско за это время собрать. А это дело не быстрое, время на него нужно выиграть.

Потому как назвал солдатские кресты, да еще с небольшой усмешкой, стало окончательно ясно, что битый-перебитый жизнью старый вояка действительно знал толк в войне, и действовал исходя из собственных взглядов на происходящее. И ведь полностью прав, тут ничего не попишешь — время действительно необходимо, чтобы отмобилизовать армию, подтянуть дивизии «второго эшелона», которые просто запоздали с выдвижением. Так что сейчас не атаковать немцев нужно с малыми силами, они тому рады будут, что так «подставляются», и просто побьют одну за другой выдвигаемые против них соединения. Тут иначе действовать нужно, хорошенько закрепиться, вкопаться в землю, перекрыв все дороги, и держаться, вцепившись в позиции «зубами» — тут командарм-3 Кузнецов полностью прав, что «прийти в себя» самое главное, выиграть столь важное время в обороне.

— Отмечу вас в донесении, товарищ Костин, представлю к заслуженной вами награде — ордену Красной Звезды. Прошу составить список на отличившихся бойцов, медали «за отвагу» и «за боевые заслуги» они получат. А ваш строительный батальон доукомплектуем, оружие выдадим, немного только, из Гродно будет подвезено завтра, и на позиции определим, и сразу же окапывайтесь. Займете оборону по берегу реки, пусть немцы думают, что у нас плотная оборона. Подкрепите 3-й артиллерийский дивизион — у него совершенно нет пехотного прикрытия, батареи растянуты на пять километров. Так что вы подошли вовремя — вот тут у меня «дыра».

Стрельбицкий развернул карту, и сразу показал отведенный для батальона протяженный участок обороны, такой только стрелковому полку со всем штатным вооружением удерживать. Но пока только так, легче станет через несколько дней, когда 21-й стрелковый корпус генерал-майора Галицкого подойдет, он действительно оборону устойчивой сделает — две полностью укомплектованные дивизии с парой корпусных артполков. Но уже к этому вечеру полегче станет. Полностью сосредоточится вся 29-я танковая дивизия, а две сотни танков в обороне это две сотни ПТОТ, пусть в капонирах с небольшим пехотным заполнением на важных направлениях выставленных. А еще подойдет 7-я противотанковая бригада, ее орудия в состоянии нанести германским танкам страшный ущерб. Штабная колонна из Лиды подошла час назад, Иван Семенович получил нормальный штаб, который тут же занялся всеми неотложными работами. Теперь у него в распоряжении все четыре артдивизиона, выставленные на позиции, и два саперных батальона (свой и один от границы отступил в полном порядке) и к ним три сводных батальона, которые лучше именовать строительно-стрелковыми, растянутых по берегу протяженной реки в «живую нитку»…

— Товарищ полковник, прибыл начальник штаба 128-й стрелковой дивизии подполковник Комаров с несколькими командирами. Документы у них проверили, к тому же тут знакомцы оказались, из нашего штаба.

— Так я Федора Ивановича еще с финской войны знаю, давай его сюда

Стрельбицкий необычайно оживился — полковник не ожидал, что расположенная с юго-западной стороны Немана 128-я дивизия вот так неожиданно появится, «воскреснув». Наверное, две-три тысяч красноармейцев уцелело, и смогли отойти. Из опроса «драпавших» он уже представлял, что произошло с батальонами, вытянутыми вдоль недостроенного и невооруженного укрепрайона — противник их просто раздавил походя и не заметил, но возможно, кое-где и натолкнулся на сопротивление отдельных частей и подразделений, что отчаянно сражались. И таких мужественных командиров и бойцов было достаточно, из тех, кто считал бегство с поля боя позором.

— Рад тебя видеть, Федор Иванович, — Стрельбицкий обнял старого знакомого, плохо выбритого, в мокрой, еще не просохшей гимнастерке. А потому немного отстранившись, сразу же спросил:

— Неман пришлось переплывать? Про дивизию не спрашиваю — понимаю, что произошло. Только вышли перед рассветом к приграничному укрепрайону, и по вам сразу танки прошлись.

— Не совсем так, Иван Семенович, вывели только по одному батальону и дивизиону от каждого из полков, с задачей продержаться сколько возможно. Сами стали стягивать полки в дефиле между озерами, штаб вывели из леса и отправили за Сэрэе, там много мелких озер, подтянули разведбат. А часа через три начались атаки, одна за другой — немцы обошли с севера, перекрыли отход на Олиту, и с юга набросились, почему-то отвернув от Меркене. Вот комдив и решил, что там какие-то наши части, и стали отходить к Неману. Отбиваемся, фашисты с трех сторон наседают, но арьергарды до ночи должны продержаться, пока есть боеприпасы.

— Ах, вон оно что — мне ведь докладывают, что на севере-западе стрельба идет, я думал, какие-то окруженные части сопротивляются. А теперь понятно, почему немцы задержались с продвижением — уже пятый час пошел, а противника все нет и нет. Так вы его на себя отвлекли.

— Потому я и мокрый, меня за помощью отправили, да обстановку толком выяснить — ничего не понятно. Нас ведь прижимают танками, выдавливают к реке — а на ней мостов нет. Я потому и вплавь пустился, только рыбацкая лодка худая оказалась, прогнившая — воды по верхнюю доску начерпали. Можешь, поможешь контрударом?

— Я ведь противотанковой бригадой командую, не танковой. И приказ держать восточный берег Немана. Да и нечем помогать — 29-я танковая только к вечеру прибудет, сам знаешь как медленно «двадцать шестые» ползут, да еще немцы каждый час налеты устраивают…

— Воздух! Воздух!!!

Стрельбицкий осекся, посмотрел на небо, и в который раз неприятно стало скрести на душе. К бомбежкам невозможно привыкнуть, каждый раз они тянутся как вечность. Полковник выругался:

— Твою мать! Опять «воронье» прилетело. Наших истребителей я здесь еще ни разу не видел — словно забыли, что мы здесь воюем…

Сравнительные размеры на лето 1941 года средних танков из состава РККА Т-28 и Т-34 с Т-26 — основным легким танком.

— Такие механизированные корпуса, задуманные Мерецковым и развернутые Жуковым, нам не нужны. Они полностью бесполезны, война это хорошо показала. КВ и Т-26 не могут взаимодействовать с «тридцатьчетверками» и БТ, зря только пехоту танков непосредственной поддержки лишили, погнался за количеством «танковых армий», «буонапарте» доморощенный! А подумать не судьба было, что вместе они быть никак не могут. «Стратеги» на нашу голову, лучше бы маршала Шапошникова во главе Генерального Штаба оставили, намного больше пользы.

Кузнецов сильно недолюбливал двух военачальников, ставших маршалами в ходе этой войны. Особенно последнего — он небезосновательно считал, что действия Жукова на посту начальника Генерального Штаба кроме сомнительной пользы принесли куда больше вреда, да и не может находится во главе «мозга армии» военный, кто «органически ненавидит штабную работу», как про него написал пять лет тому назад его непосредственный начальник, тогда еще комдив Рокоссовский. Даже Павлов, хотя и не полководец, и тем более не стратег, но опытный танкист, упирал на танковые бригады НПП, куда входили Т-26, и моторизованные дивизии с танками БТ. Но все задумки Дмитрия Григорьевича похерили, и к созданию механизированных корпусов приступили при Мерецкове, реорганизовав вначале четыре имеющихся танковых корпуса, потом добавив еще девять, а Жуков выскреб в два последних все оставшиеся танки БТ, щедро добавив в них новые Т-32, сделанные по их образу и подобию, только сильнее. И предназначались эти танки исключительно для состава конно-механизированных групп, с задачей входить в прорывы и действовать во вражеском тылу на коммуникациях.

Так что разрастание механизированных корпусов удалось остановить, пусть не полностью, а наполовину, но этого вполне достаточно, тем более их штатная численность существенно меньше. Танков в них теперь не тысяча машин, а всего четыре сотни с небольшим, сравнительно однотипных и быстроходных, что вполне приемлемо. А еще тягачи для артиллерии, полное отсутствие тракторов, зато много автомашин и мотоциклов.

А вот Т-26, КВ и Т-28 все-таки «изъяли» — их включили в состав танковых дивизий, придаваемых армиям. Остановились на полпути — отошли от реорганизации Павлова, но сколачивать из них механизированные корпуса по Жукову не стали, приняв половинчатое решение.

— Ни богу свечка, ни черту кочерга, — пробормотал Василий Иванович, продолжая прохаживаться, благо было над чем подумать. Никаких новых моторизованных дивизий также не было создано, а те которые имелись, кроме двух «монгольских», превратились в обычные стрелковые дивизии. Вместо них в мехкорпусах оставили прежние пулеметно-стрелковые бригады, по одной на корпус из двух механизированных дивизий, исключительно на танках БТ-7 и Т-32. Отказались от развертывания десяти новых воздушно-десантных бригад и сразу пяти воздушно-десантных корпусов — видимо в Генштабе сообразили, что такого количества самолетов транспортной авиации просто не найдется, хоть все аэродромы до Чукотки обшаривай. Зато сделали упор на развертывании дополнительных стрелковых дивизий с «двухсотыми» номерами, решив сразу сформировать их с полсотни, но судя по всему, половина из «новобранцев» представляет сейчас «скелеты с махрами мяса», едва ли половина личного состава наберется, толком не обученного.

— А вот с танками Павлов явно намудрил, и теперь «тридцатьчетверки» точно не будет, хотя она имеется, и в немалом количестве, но как Т-32.

С последним незадача, не его рук дело, ни с какой стороны не подходил. Просто летом тридцать девятого года при испытаниях нового колесно-гусеничного танка, в Харькове сделали и его чисто гусеничный вариант, с усиленным на 10–15 мм бронированием, с добавлением еще одного опорного катка, и установкой в увеличенную башню трехдюймовой пушки Л-10. Одновременно поступило предложение увеличить и вес машины с девятнадцати до двадцати шести тонн, но тут неожиданно вмешались «первоконники» и потребовали немедленно начать выпуск именно этого танка, а не модернизированную версию БТ с дизелем, которую гнали весь сороковой год, как знал Кузнецов — в 6-м мехкорпусе Хацкилевича как раз были такие машины.

Этот танк в конце года, как раз «финская война» громыхнула, начали в Харькове делать, и наклепали чуть ли не с две тысячи танков по весну этого года — точную цифру Василий Иванович не знал, да и откуда, просто однажды в апреле ее озвучил Павлов. И непонятно, как эта машина, в точь-точь «тридцатьчетверка», но именуемая Т-32, поведет себя на поле боя. Лобовая броня корпуса и башни, пусть сильно скошенная, но всего в 37 мм, ее чуть увеличили, а борт вообще в 25 мм, пусть и под наклоном. С апреля выпуск ее прекратили, и начали опытное производство уже Т-34. Этот вообще не имеет отношения к «тридцатьчетверке», хотя сделал его тоже Кошкин. Да, тот самый Кошкин, он был занят производством Т-32, а потому тот самый зимний пробег до Москвы не состоялся, а ведь именно в нем конструктор заболел пневмонией и позже умер. Но сейчас живехонек, и создал совершенно другую машину под тем же индексом, и такую, что выпуск КВ почему-то решили больше не увеличивать, а ведь к производству готовились в Челябинске, как удалось выяснить, зато начнут производить еще и в Сталинграде.

Впрочем, выпускавшийся полтора года Т-32 вместо того БТ-7М гораздо лучший выбор. Деньги не на ветер выбросили, и танк вроде бы хороший, быстро бегает, только броня немного слабоватая. А вот новая«тридцатьчетверка» имеет лобовую броню в шестьдесят миллиметров, башню в пятьдесят, и там трое сидят, а борт вроде в сорок пять миллиметров. Одновременно походит на увеличенный Т-50, или сильно уменьшенный КВ.

Вот тут история явно свернула с пути — Кузнецов потер лоб. Он не был танковым генералом, командовал армиями, но в танковой войне достаточно хорошо разбирался, как любой из командармов, кто прошел войну с 1941 по 1945 год. И новинку оценил именно так, с точки зрения полезности на поле боя этот танк лучше. Потому что теперь командир взвода, роты и батальона может управлять подразделением, а не быть лишь наводчиком при собственной пушке, постоянно отвлекаясь на стрельбу и упуская из поля зрения своих подчиненных. Скошенная лобовая броня в перерасчете толще вышла, чем на КВ, да и подвеска современная, что немаловажно. Но сам не мог вспомнить такого танка, хоть убей, хотя не раз напрягал память. Возможно, подобный танк был создан только в чертежах, но с началом войны машину не успели запустить в серийное производство. Сейчас сделали несколько десятков точно, может пару сотен, но их гораздо меньше, чем КВ, и направляются исключительно в мехкорпуса по несколько десятков, и то далеко не в каждый.

— Посмотреть бы, обойти, в башне посидеть, на пушку глянуть. Непонятно, что за «зверь» такой этот Т-34. Ладно, в Белосток при случае загляну, туда эти танки пришли, вроде в корпус Хацкелевича.

Василий Иванович покачал головой, в который раз удивляясь совпадениям. Видимо, сама история имеет сильнейшую инерцию, таже дислокация войск в основных деталях совпадала, хотя были и отличия. Особенно у него — сейчас правый фланг армии удлинился на семьдесят километров, и ему приходится напрягаться, изыскивая резервы. Надеялся на 204-ю стрелковую дивизию, но Павлов неожиданно ее отобрал и передал в 4-ю армию Чуйкова. Видимо, Гудериан нажимает, а «тезка» Василий Иванович на северной кромке Полесья упирается, как может.

Зато час тому назад командующий округом, после срочного донесения из Гродно, предпринятые командармом-3 меры одобрил, передал находящуюся в резерве 209-ю стрелковую дивизию в 21-й корпус — теперь, после начала боев в Алитусе в Минске сообразили, какой обходящий маневр производит противник, и начали предпринимать ответные меры…

Немцы позируют на фоне подбитого Т-50 — на броне видны следы многочисленных попаданий 37 мм снарядов — этот легкий танк с броней близкой к среднему Т-34, держал их вполне уверенно…

— Наши «ишаки», смотрите! Наши самолеты!

Стрельбицкий выглянул из отрытой щели, в которую минуту назад спрыгнул — теперь все бойцы и командиры первым делом прятались в укрытия, такую науку быстро освоили, она кровью вбивалась в неразумные головы. Теперь никто не бегал, и стоя героизм не показывал — верная смерть при бомбежках и обстрелах с воздуха. А вот в окопе шансов погибнуть на несколько порядков меньше, страшно только прямое попадание, но тут совсем несчастным нужно быть. Немцы сбрасывали в основном бомбы в полсотни килограмм весом, оставляющие мелкие воронки, а вот фугасы весом в четверть тонны «прилетали» не так часто — на пехоту видимо не тратили, а для создания паники достаточно и таких. А вот совсем мелкие осколочные уже никого не пугали — все красноармейцы осознали, что траншеи с перекрытиями и блиндажи от них вполне надежно спасают.

Однако сейчас многие стали выглядывать — непонятно откуда, но на девятку двухмоторных бомбардировщиков вывалилась четверка тупоносых истребителей, ветеранов войны в Испании, которых там именовали «москас», а здесь «ястребками» или «ишаками» — последнее от И-16. И советские пилоты оказались отнюдь не новичками — опытные, умелые, хваткие.

— А ведь горит, сука, горит!

— Так их, собак паршивых — всех сбивайте!

— Братишки, вы молодцы — бейте фашистов!

От ликующих криков, пересыпанных забористой руганью, которыми разразились на земле, стало как-то весело. И непривычно — в первой же атаке «родненькие» завалили вражеский бомбардировщик, в прямом смысле завалили — тот устремился к земле, выходить из пике явно не собирался и рухнул в Неман, при том не взорвавшись, и подняв высоченный всплеск воды. И задымил мотор на втором самолете с крестами на крыльях — противника били явно не из пулеметов винтовочного калибра, явно чем-то более «солидным» — «ишаки» вполне могли быть вооружены даже парой 20 мм авиационных пушек, уж больно лихо у них получилась атака.

— Не нравятся тварям, решили обосраться!

Последние слово относилось к необычному зрелищу — немецкие пилоты стали сбрасывать бомбы, не долетев до цели, стараясь избавиться от тяжелого груза, к тому же взрывоопасного. И тут, словно отвечая потаенным мыслям, один из бомбардировщиков превратился в огненный шар, необычное зрелище буквально заворожило. Понятно, что бомба детонировала, но был ли это самопроизвольный подрыв, либо меткая очередь, которая попала прямо во взрыватель, сейчас уже не узнаешь. Но «девятка» превратилась в «семерку», а это привело всех на земле в состояние чрезвычайного возбуждения. Маты, крики, вопли — разобрать слова было уже невозможно, они слились в один непрерывающийся рев.

«Ишаки» словно не заметили своей очередной победы, а так же хладнокровно набросились втроем на «подранка», прошлись, строча из бортового оружия, и снова добились успеха — вражеский самолет вспыхнул, из него посыпались вниз комочки человеческих фигурок, над которыми стали появляться раздутые купола парашютов. Это зрелище вызвало куда более громогласные крики, а то, что спасающихся пилотов возьмут в плен, никто не сомневался. Стрельбицкому даже приказывать не было нужду — к месту спуска пилотов моментально бросились пограничники, которые на то имели особый, заранее полученный от комбрига приказ. Ивану Семеновичу настоятельно нужны были «языки», отнюдь не трупы, а то, что рядовые бойцы из строителей или саперы раздерут пилотов в клочья, он не сомневался, не раз слыша выражение такого желания под непрерывными бомбежками.

— Германские истребители, товарищ полковник!

— Вижу, — вполне спокойно отозвался комбриг, наблюдая за новыми участниками боя. Остроносых истребителей с желтыми коконами винтов тоже было четверо, они бросились спасать свои бомбардировщики. И удачно — попали в один И-16, тот задымил, пошел с резким снижением, и летчик покинул свой самолет — но тут купол парашюта почему-то раскрылся не сразу, а почти над самой землей, Иван Семенович уже было решил, что пилот погиб или потерял сознание, о таких случаях он знал.

Оставшиеся втроем «ишаки» продолжали отчаянно сражаться против вражеской «четверки», крутились в небе, словно в карусели, вражеские истребители постоянно пытались сойтись с ними на рывке. И тут же после обстрела, отскакивали — было очевидно, что они существенно превосходят в скорости советские самолеты. И тут произошло то, чего никто не ожидал — два противоборствующих истребителя столкнулись в воздухе. Или это был умышленный таран со стороны советского И-16, может быть случайность — все произошло очень быстро, и рассмотреть детали происходящего было сложно. Да и не настолько хорошо Стрельбицкий разбирался в тактике воздушных боев, чтобы уверенно о том судить.

— А ведь, пожалуй, наш его таранил, Иван Семенович, — после короткой паузы отозвался стоящий рядом подполковник Комаров, ухвативший его за рукав кителя от волнения, но тут же отпустивший. Германский самолет рухнул вниз, войдя в пике, а вот И-16 закрутился в прозрачном голубом небе как осенний лист, и стал быстро падать на недалекую от местечка рощу, что служила погостом. Снеся верхушки деревьев, «ишак» рухнул, но взрыва не последовало. Туда бросились десятки людей, рванула полуторка, хотя все прекрасно понимали, что падение с такой высоты не дает человеку ни малейшего шанса выжить, но внутри каждого жила надежда на чудо.

Воздушный бой, недавно еще свирепый, после этого тарана тут же прекратился — противнику расхотелось продолжать сражаться, набрав скорость, вражеские истребители ушли вслед за своими бомбардировщиками. А вот пара оставшихся И-16 несколько раз прошлись на небольшой высоте, словно пилоты старались внимательно рассмотреть все, что происходит внизу, затем сделали круг, и, покачав крыльями удалились.

— Так что с нашей дивизией, решать будем, Иван Семенович? Как устроить прорыв? Ведь через реку переправляться на подручных средствах можно, но побросаем технику с артиллерией.

— Ничего бросать не нужно — к вечеру подойдет 29-я танковая дивизия, при ней понтонный парк и саперный батальон. Наведем переправу, и ночью все перейдут спокойно — вы как раз между двумя вражескими танковыми соединениями оказались, можно сказать повезло. Только отбивайтесь до вечера, а там поможем — как раз восточный берег реки оголен на всем протяжении, его и прикроете. На это есть приказ командарма-3 Кузнецова, все выходящие из окружения подчиняются здесь именно ему.

Стрельбицкий замолчал, посматривая на рощу — от нее отъехала полуторка обратно, в кузов положили тело погибшего пилота. Именно мертвого, будь летчик жив, никто бы из красноармейцев не шел обратно с поникшим видом и с опущенной головой. А полуторка вскоре подъехала, из кузова тут же вытащили тело мертвого летчика, и первое что бросилось в глаза — генеральские голубые петлицы. И «золотая звезда» на груди, а под ней вытянулись «шеренгой» два ордена Ленина, за ними Красного Знамени и медаль ХХ лет РККА. Ниже расположился депутатский значок «флажком». Окровавленное лицо показалось знакомым, Стрельбицкий наклонился и ахнул, он знал генерала, несколько раз видел в Минске. Но имя потрясенным голосом произнес кто-то другой, стоявший рядом с телом, склонившийся над ним.

— Так это же командующий авиацией округа генерал Копец!

Без дополнительного бронирования, а этот Т-26 выпуска 1938 года, с конической башней, но прямыми листами подбашенной коробки, становились легкой жертвой германских противотанковых средств пехотных дивизий, которых там было более полутора сотен единиц — 75 37 мм пушек и штатных 81 штуки противотанковых ружей (по девять на батальон) — но их на самом деле было намного больше — сюда можно также включить и 20 мм зенитные автоматические пушки, которых тоже с избытком хватало…

— Командующий прилетел в Лиду на своем И-16. Приказал осмотреть и заправить истребитель, спросил обстановку не только в полосе моих полков, но и о характере действий германской авиации, что бомбят в первую очередь, периодичность налетов. Сказал, что сегодня облетит аэродромы всех трех дивизий, приданных армиям, и посмотрит с самого крайнего фланга.

Прилетевший в Гродно командир смешанной авиадивизии полковник Ганичев был бледным, гибель командующего ВВС фронта в полосе его ответственности произвела на него тягостное впечатление. Тело генерала привезли в Гродно, и ночью на транспортном самолете отправят в Минск. Ладно бы при обстреле или во время катастрофы — у летчиков это обыденное явление, так погибли Чкалов и Серов, но тут все случилось в бою, в отчаянной схватке над советскими частями, где Копец показал себя отличным летчиком истребителем, сбив один бомбардировщик и таранив «мессер».

— Генерал всегда совершал облеты один, но я настоял, чтобы на этот раз его сопровождала тройка И-16, капитан Ухначев с ведомыми. Все опытные пилоты, с боевым опытом, орденоносцы — командир воевал на Халхин-Голе, двое других с финнами, у всех есть сбитые вражеские самолеты.

Кузнецов только покачал головой — воевать на И-16 с «мессерами» было можно, хотя «ишак» уступал по всем статьям, но только в одном случае — в кабине должен сидеть очень опытный летчик, мастер пилотажа с немалым боевым опытом. Если бы отправленная с генералом «тройка» состояла из обычных «летунов», их бы самих на хрен посбивали, но немцы на свою беду столкнулись как раз с ветеранами, ни в чем им не уступавшим. Сам Копец еще пять лет тому назад был старшим лейтенантом, да еще в возрасте на рубеже, как говорится — 33-х лет так и не исполнилось. Ему сейчас капитаном быть, или майором, эскадрильей командовать либо полком, но никак не авиацией округа — опыта как такового нет, ни житейского, ни командного. Но одно ясно, не стал в кабинете стреляться, решил бой принять, все в точности произошло как по книге Константина Симонова «Живые и мертвые», фильм по ней даже успел посмотреть, за год до собственной смерти, и нового возвращения сюда. Не стал себе Иван Иванович пулю в лоб пускать, хотя потери ВВС округа сейчас как минимум втрое меньше, чем были в реальности — пострадала только 9-я смешанная авиадивизия, та, что придана 10-й армии, да и то не сильно. Новые «миги» в ее состав передавать не стали, и правильно сделали — накрыли бы их на приграничных аэродромах. А так две сотни истребителей сейчас Минск надежно закрывают, и хотя многие пилоты, как говорят, не очень уверенно на них летают, машина очень строгая в пилотировании, но вполне могут прикрыть город от налетов вражеской авиации, которые пойдут послезавтра, и превратят столицу Белоруссии в пылающие развалины. А этого допускать никак нельзя, при необходимости он собственный полк «мигов» отправит для прикрытия, пусть не весь, а «половинку» от него — сейчас все полки «раздвоены» для удобства управления и использования с полевых аэродромов. Одной командует командир, другой заместитель, приданные наземные службы также «дробятся».

— Нет вашей вины, Петр Иванович, так я и отзвонил в штаб фронта. На место Копца назначили не Таюрского, а Кравченко, тот генерал-лейтенант. А вы уделяйте внимание нашей правофланговой группировке — нужно нанести несколько воздушных ударов «пешками» по вражеским моторизованным колоннам, всячески притормозить их надо, внести сумятицу. И прикрывайте наши бомбардировщики истребителями, лишние потери ни к чему.

— На штурмовки «чайки» отправляю, они против двухмоторных вражеских бомбардировщиков бесполезны, догнать не могут, а как штурмовики вполне подходят. На каждом есть бомбодержатели на две «сотки», на трети машин направляющие под запуск восьми РС-82. Бомбы и ракеты у нас имеются, да и на складах округа есть запас, как я знаю. «Ишаки» для прикрытия не нужны, самостоятельно смогут отбиться, в тот же круг встать.

— Действуйте, я вас не ограничиваю, инициативу сковывать не буду. Бомбите колонны, постарайтесь согласовать действия с 7-й САД из состава 11-й армии — задача ведь у вас одна.

— Я дозвонился до Паневежиса, говорил с ее комдивом, полковником Петровым — понял, что он уже приказал своим двум бомбардировочным полкам бомбить моторизованные соединения, они хорошо видны на марше. Одно плохо — прикрываются вражескими истребителями. Он направляет «бисы» и «чайки» на штурмовку под прикрытием немногих «мигов».

— Вот и хорошо, действуйте. Надо помочь Стрельбицкому, на него завтра весь корпус навалится, сегодня мы его легонько притормозили. Под Друскининкаем идет сражение — наши кавалеристы пока отбиваются от вражеской пехоты, позиции успели подготовить. Но если противник введет в действие танки, то придется туго. Так что от ваших действий зависит многое — нужно удержать фронт любой ценой, продержаться пару дней, там намного легче будет — подойдут дивизии «второго эшелона».

Отпустив полковника Ганичева, командующий армией уселся за стол — еще несколько часов и начнет смеркаться. До четырех утра будет темнота, хорошо, что здесь не северная Прибалтика с ее «белыми ночами», тут за ночь на автомашинах можно перебросить подкрепления если не на сотню верст, то на восемьдесят точно, с погрузкой и разгрузкой, а по железной дороге и больше выйдет — многие части идут в эшелонах. Перевозки днем могут окончиться фатально — если автотранспорт несет вполне терпимые потери, то с поездами худо. На них вражеская авиация обращает самое пристальное внимание, к счастью, исключительно в прифронтовой полосе, не залетая далеко в тылы. И бомбить перевозки начнут только после того, как сломят сопротивление советских ВВС, сейчас вряд ли завтра такое возможно. Сегодня не случилось того самого катастрофического воздействия, как в прошлый раз, и управление, несмотря на гибель командующего авиацией округа не прервалось. Наоборот — две приграничные дивизии «легко отделались», так сказать, и на двоих три сотни исправных самолетов вполне наберется. Да и в армии Морозова дела вроде не так плохо идут, как в прошлый раз, да, отступает к Неману, но войска у него не разбиты, а именно организованно отходят.

— А ведь Павлов рискнул наши с Чуйковым соображения в Генштаб отправить — «третья» директива отличается от прежней существенно, не требуют «навалиться всеми силами и уничтожить» противника. Сообразили, что вначале нужно привести войска в относительный порядок и подтянуть дивизии «второго эшелона». И вначале подготовить для контрудара механизированные корпуса — без них какое может быть наступление. Вот только теперь все от Еременко зависит — куда он двинет конно-механизированную группу.

Кузнецов тяжело вздохнул, подошел к карте, в который раз посмотрел на стрелки — противник на юге вклинился незначительно, а вот завтра Гудериан начнет давить на 4-ю армию Чуйкова со страшной силой. Вот только Василий Иванович вовремя отвел дивизии от границы, и никаких наступлений проводить не будет, зато уже приступил к «подвижной обороне». Если «собьет» темпы наступления хотя бы вдвое, то есть большие шансы избежать катастрофы на южном фланге. А такое вполне возможно — там местность сама по себе для ведения маневренной войны самая неподходящая — леса, болота, многочисленные речки и ручейки, а на всех, что характерно, мостики деревянные переброшены, которые очень легко привести в негодность. И такую возможность «притормозить» противника Чуйков не упустит — за каждый рубеж начнет держаться, а его так просто не заставишь отходить, в панику он никогда не впадет и другим не даст…

Белорусские речки не так и широки, их вполне возможно любому человеку перейти в брод, но отнюдь не танку — берега заболочены, бронетехника сразу вязнет, как эти «тридцатьчетверки», что «сунулись в воду не зная броду». Про немецкие танки с их узкими гусеницами и говорить не приходится, автотранспорт вообще «раб дорог и мостов». И на тех направлениях, где советское командование не ударилось в панику, а войска не перешли к такому явлению как «драп», немецкое продвижение на восток существенно замедляло свои темпы…

— Товарищ командующий, дивизии 16-го и 65-го стрелковых корпусов успели выдвинуть к линии Ковенского и Алитусского укрепрайонов только передовые отряды — по стрелковому батальону и дивизиону от каждого полка, пока основные силы, разбросанные друг от друга на большом расстоянии, производили сосредоточение. Однако полностью выдвинуть войска к государственной границе, согласно оперативным планам, мы не смогли — противник опередил нас, и после короткой, но мощной артподготовки ввел в действие свои подвижные части, не менее пяти танковых и моторизованных дивизий при поддержке десяти пехотных. Это действительно так — удалось выявить номера вражеских дивизий, захвачены пленные.

Командующий Северо-Западным фронтом все прекрасно понимал, Морозов это видел в задумчивом взгляде, который генерал-полковник Кузнецов время от времени бросал на него. Ведь сам Василий Иванович, стоит только начать разбираться всерьез, фактически запоздал с выполнением, как директивы генштаба, так и прямых приказов командования. Зато дивизии не только запоздали с выдвижением к границе, они не подставились тем под сокрушительный первый удар полностью сосредоточившихся германских войск. И потому отошли к Неману в относительном порядке, даже успев подтянуть «отряды прикрытия», как это произошло с правофланговыми дивизиями.

— Каковы планы противника на ваш взгляд, Василий Иванович? С этим мы разберемся, и ваши «соображения» я прочитал внимательно, но хочется услышать напрямую от вас, что происходит сейчас на фронте. Меня сильно удивила ваша способность так четко предвидеть будущее.

Федор Исидорович чуть заметно кивнул, и Морозов моментально понял, что слова касались отнюдь не войны, вернее не только ее. Да и не было никакого у него предвидения, просто прислушался к советам командарма-3 Кузнецова, и когда штабом округа было решено проводить предвоенные мероприятия, начиная с семнадцатого июня, уговорил командующего отстрочить их проведение на двое суток. Мотивируя тем, что нужно время чтобы не только разобраться в обстановке, но и подготовиться к правильной эвакуации семей комсостава. Просто «тезка» прямо сказал ему после газетного сообщения от 14 июня (которое окончательно сняло все вопросы к нему), что если они немного не притормозят с данными решениями, то Москва их неизбежно отменит, и прикажет вернуть эвакуируемых обратно со всеми вытекающими отсюда последствиями. И ведь действительно — днем 21-го пришел приказ наркома обороны маршала Тимошенко о запрете вывоза семей комсостава и детских лагерей, и о немедленном возвращении всех обратно. Для осуществления контроля в Ригу прибыл начальник управления политической пропаганды армейский комиссар 2-го ранга Борисов. Но время до начала войны уже исчислялось несколькими часами, сделать ничего за этот срок уже не успели, решив заняться с утра, но нагрянула война. И сейчас все эти многие тысячи женщин и детей в безопасности — поезда уже ушли за Двину и Березину, и его маленькая дочь сейчас уехала вмести со всеми — он ее не отправил в Палангу в летний лагерь, вняв предупреждению «тезки». Именно на это сейчас и намекнул командующий фронта, тогда внявший доводам.

— Правофланговый 16-й стрелковый корпус не успел большей частью сил выдвинуться в укрепрайон. Два стрелковых полка 5-й дивизии уже заняли фронт по Неману на его слиянии с Дубиссой, выдвигаясь по ней к северо-западу, закрывая фланг. Две другие дивизии этого корпуса, 33-я и 188-я, выставив сильные арьергарды, отошли западнее Каунаса — сейчас переходят на северный берег Немана по мостам. В резерве корпуса 10-я противотанковая бригада. Что касается 65-го стрелкового корпуса, то управление со 126-й дивизией успели отойти к Пренаю, чуть севернее выдвинуты из второй линии 23-я и 84-я стрелковые дивизии, я их объединил под общим командованием комкора-65, его соединение прикрывает Каунас с юга. В резерве 2-я танковая дивизия генерал-майора Солянкина, которая предназначена для нанесения контрударов. Германская 16-я армия своими авангардами уже на подходе — противник уже задействовал три пехотных корпуса, общей силой до десяти дивизий. Думаю, уже завтра днем начнется сражение, в котором нам следует навязать противнику позиционные бои, и придержать на несколько дней.

Морозов говорил уверенно, мысленно радуясь, что не пришлось подставлять армию под разгром. А вот командующий армией склонился над картой, на которой карандашами уже была нанесена обстановка.

— Что у вас сейчас происходит на левом фланге, от Преная до Меркине, и особенно в Олите, Василий Иванович?

— Плоха там ситуация, Федор Исидорович, откровенно худая. Немцы вчера в полдень до Олиты прорвались, литовцы восстали — авангард 5-й танковой дивизии был вынужден перейти на восточную сторону, где подготовлены позиции. Все мосты через реку успели взорвать, о попытке диверсантов по их «разминированию» я сообщил 21-го вечером.

— На это мы обратили сразу внимание — я тут же отдал указание усилить защиту, а с началом боевых действий немедленно привести к подрыву мосты в приграничной полосе, если будет риск их захвата противником. К сожалению, не все отнеслись к приказу предельно серьезно — некоторые мосты в полосе 8-й армии оказались захваченными прорвавшимися немецкими подразделениями с бронемашинами и танками. К тому же у нас в тылах орудуют получающие поддержку от местных жителей диверсанты. У вас это просто проявилось наглядно и раньше, включая мятеж в Олите.

— Сейчас в Каунасе неспокойно, я задержал все имеющиеся у себя части НКВД, а также отошедшие от границы по моему приказу подразделения 107-го пограничного отряда. Мятеж, если он начнется, подавлю всеми имеющимися у меня силами, фронт по Неману нужно удерживать как можно дольше. От Преная до Олиты выдвинут 29-й стрелковый корпус, пока из одной 184-й дивизий, к вечеру выйдут части и 179-й стрелковой дивизии. Перед выездом получил радиограмму — 128-я стрелковая дивизия вышла к Неману из окружения, в ней до семи тысяч бойцов и командиров, части этой ночью будут переправляться южнее Олиты через реку.

Морозов остановился, вздохнул — он сделал все что мог, но не подставил армию под разгром, как могло бы это произойти, поторопись он с выполнением первой директивы Генштаба, хорошо, что с ее передачей в войска запоздали. Хотя, судя по всему, и в штабе фронта это понимали — ни одна из дивизий той же 8-й армии не была напрямую выдвинута к границе, а только передовые отряды с приданной артиллерией, по которым и пришелся главный удар. Но судя по всему все они, имея дивизионный автотранспорт, смогли не только организованно отойти, и, ведя при этом «подвижную оборону», на какое-то время задержали продвижение немцев в глубину.

— От Олиты до Меркене «дыра» в тридцать верст, которую начали занимать перебрасываемые командующим 3-й армией генерал-лейтенантом Кузнецовым соединения — 29-я танковая дивизия, 7-я и 8-я противотанковые бригады, к утру подойдут авангарды 24-й и 37-й стрелковых дивизий 21-го корпуса генерал-майора Галицкого. Противник задействовал в наступлении на Вильно целую танковую группу, фактически из четырех корпусов, в которых кроме пехоты, семь танковых и моторизованных дивизий. Если немедленно не усилить резервами данное направление, то немцы разорвут связь между нашими фронтами, и создадут угрозу обхода Минска с севера.

— Этим сейчас занимается начальник Генштаба Жуков и генерал армии Павлов — в Москве и Минске знают о возможном прорыве немцев к Вильно. Ваш южный фланг теперь ограничен Олитой, туда и отведете 128-ю дивизию. Ответственность за Виленское направление передано Западному фронту, туда уже выдвигается управление 13-й армии генерал-лейтенанта Филатова. Нам с вами надлежит действовать против 18-й и 16-й вражеских армий, с которыми наступает еще одна, 4-я танковая группа…

В Литве и Белоруссии множество рек и речушек, через них перекинуты вот такие деревянные мостики, по которым переходили легкие танки чешского производства, такие как этот свалившийся Pz-35(t) из состава 6-й танковой дивизии. Эти хлипкие сооружения даже не нужно взрывать, достаточно подпилить опоры…

— Андрей Иванович, еще ничего не предопределено. Большинство вражеских соединений пехотные, на конной тяге, их подвижность ограничена этими самыми натуральными «лошадиными силами» — парой, «четверкой» или «шестеркой», в зависимости от количества голов в упряжке. А в силу этого неважно, сколько автотранспорта собственно в дивизиях, на повозках все равно умещается намного больше.

Генерал-лейтенант Еременко слушал командарма-3 Кузнецова внимательно, со времен «польского похода» между ними сложились вполне товарищеские отношения. Тем более Василий Иванович всегда был рассудителен, имел вполне здравый взгляд на вещи. Моторизация армии, конечно, дело хорошее, но автомашин хронически не хватало, когда еще по мобилизации они придут из народного хозяйства, с городских автопарков, МТС и колхозов. А лошадь всегда под рукой, в каком районе или области не окажись. То в любом селе или деревеньке парой упряжек разжиться вполне можно, а если не будет нормальных повозок, то запрячь в телегу — этого добра навалом.

— Опасность идет исключительно от моторизованных соединений — они способны самостоятельно не только пробить наш фронт, но уйти далеко в тылы, вот тогда жди беды. И этот скверный час для нас наступит завтра, а послезавтра станет совсем плохо. Сегодня немцы только ввели свои танковые группы в дело, но сразу же достаточно глубоко вклинились. На моем правом фланге они прошли до пятидесяти километров за сутки, это в среднем, и уже сосредотачиваются в месте будущего прорыва, который неизбежно произойдет, если мы уже сейчас не примем превентивные меры.

— Перед вылетом из Минска, генерал Павлов сказал мне, что в генштабе всерьез рассматривают угрозу обхода правого фланга нашего фронта, и примут неотложные меры. Решено создать на Виленском направлении отдельный участок, на котором сосредоточить войска 13-й армии, в состав которой войдет ваш 21-й стрелковый корпус генерала Галицкого. Позавчера началась переброска еще двух дивизий из Полоцкого укрепрайона, они сведены в 69-й стрелковый корпус, с приданными двумя, 283-м и 360-м тяжелыми артполками. Идет перевозка по железной дороге через Молодечно на Вильно частей 41-й танковой дивизии. В состав также будут включены две противотанковые 7-я и 8-я бригады и ваша 29-я танковая дивизия, которые вы туда направили, вовремя осознав угрозу. Но это не означает, что штаб фронта не примет мер к усилению 3-й армии. Вчера передана 209-я стрелковая дивизия, она займет оборону у Друскининкая, туда же будет отправлено управление 2-го корпуса из резерва фронта, с двумя стрелковыми, 100-й и 161-й, дивизиями.

Еременко заметил выразительную гримасу на лице Кузнецова — вполне понял Василия Ивановича. Еще бы не ощутить гамму эмоций командарма, у которого забрали фактически лучшую половину армии. Но интересы дела важнее всего, а личными симпатиями или антипатиями не следует руководствоваться. К тому же узнав о том, что его армия получит взамен стрелковый корпус, командарм явно успокоился — ведь прикрывать протяженный участок фронта по Неману севернее Гродно было фактически нечем.

— Василий Иванович, вы как оцениваете положение на фронте в целом, и на участке своей армии в частности. Что дал первый день боев с немцами, и какие выводы вы сами сделали?

Еременко спрашивал не просто так — противник действительно не смог прорвать оборону 68-го Гродненского укрепрайона. В Минске посчитали это положительным знаком — решено было нанести удар сформированной КМГ на юг, в сторону Бреста, сокрушив весь левый фланг наступающей 2-й танковой группы генерал-полковника ГейнцаГудериана, о составе которой имели уже достаточно ясное представление.

— Противник пока не ввел в действие все свои пехотные соединения, которых у немцев хватает с избытком. Наши «пешки» несколько раз летали на разведку, доклады летчиков говорят об одном — с юга Белостокского выступа этих самых дивизий десятка полтора, кишмя кишат — все дороги забиты пехотными колоннами. С северного фаза над Бобром еще шесть, может быть семь дивизий пехоты в дополнение к тем пяти, что навалились на мой 4-й корпус. Чем эту прорву удерживать будем — лихим контрударом вашей КМГ во фланг наступающего Гудериана? Так он просто подкрепит его своим резервным танковым корпусом, что границу на Буге еще не перешел, добавят пару корпусов пехоты и захлебнется наше наступление, даже толком не начавшись. Не проломить вам, Андрей Иванович, эту толщу, только напрасно четыре механизированных дивизии положим, к тому же местность для удара танков самая неподходящая, и вы это хорошо знаете, сами тут с поляками воевали. Нет у нас не то что численного превосходства в силах, даже равенства нет, а у противника двойной перевес в людях и соединениях. Тут обороняться нужно, стойко удерживать любой рубеж, выигрывая время, а не атаковать. Приостановить всеми способами вражеское нашествие, а за спиной успеть выстроить прибывшие подкрепления на «старой» границе. А вот когда соберем все силы в кулак, и получим превосходство, тогда и наступать можно, но никак не раньше. Просто погубим танки и пехоту с самолетами, а как без них дальше воевать будем?

Такого предельно честного и откровенного ответа Еременко никак не ожидал. Скепсис несколько раз явственно прорвался — стало ясно, что генерал-лейтенант Кузнецов абсолютно не верит в успех лихорадочно подготавливаемого генштабом и командованием фронта контрудара фронтовой конно-механизированной группы.

— Я обязан выполнить приказ, Василий Иванович, отказаться от контрудара не имею права. Хотя понимаю ваши сомнения — у противника намного больше сил в первом эшелоне «армии вторжения», чем предполагали.

— Тогда нанесите удар исходя из интересов исключительно подвижной обороны — сомните одну-две пехотные дивизии противника, что дальше других вырвались вперед, зарвались — «остудить» надобно. Заставьте немецкое командование понервничать немного, чуть придержать идущую вперед пехоту. Этого будет вполне достаточно — наш 5-й стрелковый корпус отойдет за Нарев, 2-й уже держит оборону по Бобру — там еще при царях в обороне почти год держались, по заболоченной пойме наступать для немцев крайне утомительное и тягостное занятие. По Нареву подкрепить оборону мехкорпусом, и действовать исключительно контратаками. Кавалерию отвести к востоку от Беловежской пущи, обеспечить стык с 4-й армией Чуйкова, что будет пятиться с боями. Будет отходить Василий Иванович, куда деваться — у Гудериана десяток подвижных дивизий, вот только развернутся им негде, нормальных дорог только две, и те идут параллельно. Вот и выиграем несколько дней до подхода резервов фронта. Просто кому-то нужно решиться сказать Москве то, что она пока не желает слышать. Но это лучше сделать завтра-послезавтра, когда все станет предельно четко, и кроме планомерного отхода ничего другого не останется. А сейчас надлежит выполнять ее приказы исходя из собственного разумения, и сложившейся обстановки. И выбивать у противника танки — без них далеко не продвинутся.

Еременко надолго задумался — рваться в бой, при этом серьезно уступая противнику в силах, не хотелось. Практически три четверти БТ не успели экранировать, и эти танки выбьют первыми. Да и к другим резонам следовало прислушаться — бить врага «растопыренными пальцами» можно, только вреда ему не нанесешь, а вот ущерба себе прибавишь. Нужно выиграть время до подхода к Барановичам 13-го мехкорпуса Ахлюстина. Танки вместе с перебрасываемыми от Минска 3-м кавалерийским и 44-м стрелковым корпусами, могут серьезно подкрепить линию фронта…

Дислокация войск Западного особого военного округа, не уступавшего противнику в силах, если просто подсчитать соединения, количество танков, самолетов и артиллерии. Вот только немцы получили прекрасную возможность громить советские дивизии по частям, последовательно — вначале в приграничной полосе, потом взяться за спешно выдвигаемый «второй эшелон», а потом в районе Минска прикончить остатки. Правда, тогда о выдвигаемых на западное направление сразу трех новых советских армий в Берлине еще не знали, и даже не подозревали…

— Не производит впечатления эта техника, ничем не лучше наших «двадцать шестых». Такие же «нашлепки», зато пушечка калибром меньше. Бить их вполне можно, особенно из трехдюймовок с зенитным боеприпасом — эти снаряды броня совершенно не держит. Да и УСВ с обычным патроном для них смертельно опасное орудие на дистанциях до километра.

Стрельбицкий обошел подбитый вражеский танк, в предрассветных сумерках хорошо виден зияющий пролом в лобовой броне. Прикрученный болтами броневой лист поверх вертикальной стенки подбашенной коробки, толщиной не больше дюйма, был сбит удачным попаданием трехдюймового снаряда, второй без всяких усилий просто проломил броню — точно такая же толщина, меньше двух пальцев. И такой танк был не один — на поле боя, который произошел вечером, застыли еще три таких легких танка чешского изготовления, по четыре больших опорных катка на борт, с маленькой башней. И конструкция явно не передовая — вместо сварки броневого корпуса все на болтах и заклепках. Еще пара таких танков досталась во вполне пригодном состоянии — с одного сбили гусеницу, второй был брошен экипажем из-за поломки. Их выволокли тягачами, решив доставить в Минск — первые трофеи в этой начавшейся войне. Еще два танка были германскими — легкий Pz-II, хорошо известный по фотографиям и кинохронике, а второй гораздо крупнее, также с усиленной броневыми «нашлепками» защитой, с коротким «окурком» 75 мм пушку, с меньшим стволом, чем у той же Л-10. Обойдя эти два танка, Стрельбицкий сделал четкий вывод, внимательно рассмотрев следы попаданий «сорокапяток» — снаряды не пробивали усиленную дополнительными броневыми листами защиту, а на Pz-IV даже в бортовых стенках имелись характерные вмятины.

— Слабовата пушка, нужно подпускать противника ближе.

Иван Семенович только сокрушенно покачал головой — выходило, что танковые пушки БТ и Т-26 могли пробивать усиленную защиту вражеских танков где-то с трехсот метров, никак не дальше, это же относилось и к 45 мм ПТО — пушка ведь одна и та же. Но против орудий противотанковых бригад броневая защита у танков противника совершенно неадекватна, тут потребны плиты вдвое толще, где-то в сотню миллиметров, чтобы с пятисот шагов уверенно держать «удар».

Так что вчера он все сделал правильно, когда приказал возвести тет-де-пон — предмостное укрепление в трех километрах от моста на западном направлении. И выставил здесь дивизион из шестнадцати противотанковых орудий Ф-22 с пехотным прикрытием батальона из состава мотострелкового полка 29-й танковой дивизии, усиленных ротой «двадцать шестых» — для них выкопали капониры, загнав машины по башню. И такую оборону германский авангард из состава 57-го моторизованного корпуса, подошедший к семи часам вечера, проломить с наскока не смог, оставив подбитыми семь танков и потеряв до двухсот солдат и офицеров убитыми и ранеными. И на ночь противник взял паузу, подтягивая артиллерию и отставшие на марше части — все же немцы прошли более пятидесяти километров на одном рывке, под налетами советской авиации — СБ из состава 7-й и 11-й САД не раз наносили удары, одну такую бомбардировку Стрельбицкий видел вечером…

— Крепко вы им тут поддали, Иван Семенович, обошел — сердце радуется. А вот танки нужно сразу жечь — немцы постараются их отбить и в ремонт отправить. Так что закинуть в каждый по бутылке бензина — вполне хватит. И пусть горят — после чего им одна дорога на переплавку.

Из-за подбитого вражеского танка вышел комкор-21 генерал-майор Галицкий, назначенный на эту должность в конце мая, а до того командовавший знаменитой на всю Красную армию 24-й дважды Краснознаменной Самаро-Ульяновской «железной» дивизией. Ее полки, переброшенные выделенными штабом Западного фронта автотранспортными батальонами, уже начали занимать позиции в тет-де-поне и на левом фланге, обеспечив «локтевую связь» с 7-й кавалерийской дивизией, что обороняла Друскининкай от немецкой пехоты. Еще одна дивизия корпуса, 37-я стрелковая, также Краснознаменная за войну с финнами, занимала позиции по Неману севернее, фронт у нее чуть более протяженный, почти до Алитуса, где засев обороне ла 5-я танковая дивизия. Вот только сама позиция для обороны удобная — за Неманом, который является сам по себе противотанковым рвом, требующим наведения понтонной переправы. Однако подходящих для этого мест на нем не так и много, пойменные берега заболочены, везде лес. А вот предназначенные для обороны силы достаточны — три дивизии, включая танковую, подкрепленные мощной артиллерийской группой из двух противотанковых бригад и пары корпусных артполков со 152 мм гаубицами-пушками и 122 мм пушками А-19. А это совокупно две сотни стволов без малого, по одному на каждые двести метров фронта, если цепочкой растянуть. Но так никто не делает — артиллерию необходимо использовать централизованно.

— Как-то не подумали над этим, Кузьма Никитович, — отозвался Стрельбицкий, сетуя, что эта мысль не пришла в голову раньше. Действительно, подбитые танки следует сжигать — у немцев развита служба по их ремонту. Как в присказке — не можешь съесть яблоко, то надкуси.

— Надо думать о будущем, а оно не такое и радужное, по большому счету, — отозвался Галицкий. И стал всматриваться в темноту, словно пытаясь в ней что-то рассмотреть. Затем тихо докончил:

— У противника перевес в силах, и как только он подтянет свои пехотные дивизии, нашу оборону сломят. Но пока мы должны на несколько дней задержать танки, это наша главная задача, и ее надо выполнить. За четыре-пять дней, максимум неделю, обстановка на фронте может измениться. Как в лучшую, так и худшую стороны, а на большее не стоит загадывать.

Сказано без всякой «рисовки», простая констатация факта. Не так легко сбить с позиций хорошо обученную пехоту, в избытке имеющую противотанковую и тяжелую артиллерию, да еще подкрепленную танковыми батальонами, что за спиной стоят. Тут канонаду пару суток придется вести, при полном захвате господства в воздухе. Затем пытаться захватить плацдарм, и при этом удержать его, отбив контратаки. Навести понтонную переправу, а работы будут проходить под обстрелом, перебросить на противоположный берег танки, накопить силы, и лишь после этого переходить в новое наступление. Как раз эти самые 4–5 дней и выходят. Максимум неделю можно выиграть на этом рубеже, а там все зависит от переброски резервов…

На вооружении спешно сформированных противотанковых бригад РККА состояли дивизионные 76 мм пушки Ф-22, в своем «универсальном» виде малопригодные для борьбы с танками, как из-за особенностей самого лафета, так из-за раздельного наведения. В орудийный расчет входило два наводчика, по горизонтали и вертикали, механизмы наведения слева и справа от казенника пушки, их хорошо видно на фотографии. В начале 1941 года эту пушку в ГАУ хотели модернизировать, но как всегда затянули, и работу за советских инженеров уже закончили немцы, захватившие трофеями летом 1941 года чуть ли не половину от общего числа выпущенных орудий Ф-22. И сделали как раз то, что предлагалось маршалу Кулику — расточили казенник под увеличенный боеприпас (но не зенитный, а гораздо мощнее, специально для нее созданный), поставили дульный тормоз для уменьшения возросшей отдачи, улучшили лафет, перенесли наводку на одну сторону, уменьшили угол возвышения с 75 до 18 градусов. И получили великолепную противотанковую пушку как раз под нужды вермахта. И что самое главное — по «копеечной» цене. По отношению к стоимости самого орудия это составило затраты всего в несколько процентов…

— Я отдал 8-й армии приказ на отход. Ее четыре дивизии не остановят немцев на столь протяженном фронте, и если их немедленно не отвести, то мы их просто потерям. Так что 11-й корпус отходит за Дубиссу, прикрывая направление на Паневежис, 10-й корпус на линию Кельне-Плунге, где будет подкреплен 202-й стрелковой и 28-й танковой дивизией, его задача обеспечить прикрытие Шауляя. Кроме того, требуется держать связь с Либавой — там 67-я стрелковая и 23-я танковая дивизия.

Командующий фронтом генерал-полковник тяжело поднялся с кресла, кожаная обивка заскрипела. Штаб Северо-Западного фронта выехал из Риги в Паневежис, но разместился не в самом городе, а в лесу на окраине, прикрываемый выдвинутой 201-й воздушно-десантной бригадой. За большими окнами штабного автобуса серые сумраки, пошла середина короткой летней ночи, а Федор Исидорович еще не спал и не собирался этого делать. Кузнецов украдкой посмотрел на часы — еще полчаса и нужно выезжать в Каунас, чтобы не быть застигнутым в дороге налетом германских истребителей. А там удастся на заднем сидении «эмки» подремать полчаса — вполне достаточно для отдыха. Может быть и больше на десять минут — но ночь коротка.

— Приграничного сражения не состоялось, да я и не собирался его давать — мы не успели сосредоточить войска, и хорошо, что вовремя отступили. Теперь о главном — корпус генерала Шумилова прикроет направление на Паневежис. Если вы не ошиблись, Василий Иванович, то противник ввел на этом направлении 4-ю танковую группу — там что-то вроде трех танковых и четырех моторизованных дивизий. Я вас правильно понял?

— Так и есть, Федор Исидорович — танковая группа генерал-полковника Эриха Гепнера состоит из двух корпусов, по одному на одну из дивизий 11-го корпуса. Причем, в составе, если верить еще где-то-две или три пехотных дивизии, а это дает не меньше восьми, а то и девяти соединений, которые просто раздавят части Шумилова. Я помочь не в состоянии — против четырех корпусов вражеской 16-й армии у меня только два — хорошо, если удержим фронт по северному берегу Немана.

— К Дубиссе выдвигается 3-й механизированный корпус, он выйдет на подступы к Расейняю, прикроет отход нашей пехоты вместе с 9-й противотанковой бригадой. Это единственный подвижной резерв, других моторизованных соединений у меня нет. Имеющимися силами остановить продвижение немцев мы не можем, придется отходить с боями к Двине, куда сейчас торопятся выйти соединения 27-й армии, получившие приказ о выходе днем двадцатого. О своем решение я доложил в Москву, но Генштаб потребовал от меня безотлагательного проведения контрудара.

Морозов только покачал головой — из трех «особых» округов, Прибалтийский был самым слабым, к тому же толком не отмобилизованный. Так что решение командующего фронтом об отходе было совершенно правильным на взгляд самого Василия Ивановича. Дать несколько сражений на отходе, прикрыв отступающую пехоту танковыми и механизированными дивизиями, и тем дать ей возможность оторваться от преследующего противника. А позиция по северному берегу Западной Двины, которую латыши именуют Даугавой, наиболее выгодна для обороны. Сама по себе река нешуточное препятствие для вражеских войск, к тому же немцам потребуется наводить переправы, а под обстрелом это сделать невероятно трудно. К тому же если стрелковые дивизии отойдут за реку пусть с потерями, потрепанными, но не обескровленными, то сбить их немцам с позиций будет невероятно трудно. К тому же дополнительным подкреплением станут линии окопов с прошлой войны, оборонительные позиции тогда выстроили мощные.

— На восстановление позиций, оставшихся с империалистической войны, я приказал отправить все имеющиеся в распоряжение округа строительные батальоны, снять отделы линейного строительства с побережья и со всех строящихся в округе аэродромов. Нужно только выиграть время, а потому мы предпримем частное контрнаступление на Дубиссе, у Расейняя. Необходимо приостановить сегодня и завтра продвижение вражеской танковой группы, а потому находящуюся в вашем распоряжении 10-ю противотанковую бригаду туда и выдвинуть. Попечение о вашем левом фланге возьмет на себя 13-я армия Западного фронта — она прикроет Вильнюс.

Кузнецов говорил негромко — но слова прозвучали достаточно твердо, как уже им принятое решение. А это означало только одно — никаких контрнаступлений с решительными целями командующий фронтом проводить не намерен, и не собирается. И это правильно — нужно как можно быстрее отойти от границы, выйти из Литвы, где немцы имеют серьезное превосходство в силах, при этом полностью овладели стратегической инициативой, и ведут собственное наступление решительно и с немалым превосходством. Сказанные дальше слова Федора Исидоровича только подкрепили уверенность Морозова в своем предположении.

— Позиции у Бабитского озера, прикрывающее Ригу, а там дальше до Якобштадтта займет 8-я армия, в ее составе семь стрелковых дивизий, включая 67-ю. По центру 27-я армия генерал-майора Берзарина — 22-й и 24-й корпуса и 16-я дивизия — всего пять. Эстонцев и латышей в большей массе мы в них «вычистили», так что соединения сейчас вполне надежны, правда, вооружены плохо, но им не наступать нужно, а удерживать занятые позиции. Все девять стрелковых дивизий вашей армии прикроют Двинское направление, вплоть до Краславы. Там ваш левый фланг прикроет 22-я армия генерал-лейтенанта Ершакова, входящая в состав Западного фронта. Ее дивизии прибывают из Уральского военного округа, и первые два соединения уже начали выгрузку в Полоцке. Кроме того, согласно предвоенным планам Ленинградский округ передает нам свой 1-й механизированный корпус, что дислокация под Псковом и Островом, еще 25-ю кавалерийскую и две-три стрелковых дивизии. Этого вполне достаточно, чтобы удержать фронт от Рижского залива и чуть за Краславу — там меньше трехсот километров. Главное — сохранить боеспособность нашей пехоты, отвести ее в порядке. И взрывать все мосты, железнодорожные станции, повсеместно портить дороги, ставить мины — это не только замедлит темпы наступления противника. Пусть немцы тратят силы и время на восстановительные работы.

Морозов только кивнул, посмотрел на командующего фронтом, правильно ли понял его указание, о котором громко говорить не приходится. С подошедшими «ленинградскими» дивизиями, удерживать фронт по Западной Двине долгое время более чем возможно — уставная плотность войск вполне достаточная, когда во второй линии будут стоять танковые и механизированные соединения. И как бы хорошо не умела воевать германская армия, прорвать такую эшелонированную и плотную оборону она будет не в силах. Оба были офицерами царского времени, прекрасно понимали это по опыту прошедшей империалистической войны. Прямо сказать о том Кузнецов не мог даже наедине, а потому Морозов просто кивнул в очередной раз — для Западного фронта такой отход «соседа» не окажется непоправимым бедствием, ведь наличие у него двух армий на фланге, если удастся выиграть время, полностью защитит Минск от угрозы обхода с северного направления…

Восстановление каждого такого деревянного мостика даже у хорошо обученных саперов, имеющих все нужные материалы наготове, занимает несколько часов. Но под постоянным ружейно-артиллерийским обстрелом необходимое для работ время значительно увеличивается…

— Мой однофамилец еще до начала войны прекрасно все понимал, потому и начал отводить стрелковые дивизии с первых же часов, отмахнувшись от директив Генштаба. Потому что осознал, что с имеющимися силами остановить немцев в Литве не сможет, да и на Двине тоже, если не подойдут серьезные подкрепления. А в Москве и Ленинграде не вовремя решили финнами заняться — вот и получилось то, что получилось, с резервами запоздали, а те что были выдвинуты, немцы с легкостью разбивали поодиночке. Из всех вариантов в то время Генштаб выбирал самые худшие.

Кузнецов чуть ли не выругался, но кое-как сдержался от матов. После войны ему удалось поговорить о первых ее днях со своим однофамильцем — Федор Исидорович говорил скупо, оставлять мемуаров он не собирался, как и сам Василий Иванович. Это пусть «победители» пишут, а на них все огрехи свои списывают, мол, нерадивые и тупые подчиненные — подобные разговоры ему не раз и не два передавали, и цену им он хорошо знал. И в неудачах Северо-Западного фронт тогда был виноват в первую очередь Генеральный штаб, и его начальник генерал армии Жуков лично. Георгия Константиновича не раз предупреждали, что все шесть «национальных» дивизий совершенно ненадежны, и восстать могут в критический момент. Их нужно было немедленно перевести в «обычные» соединения РККА, отправив русских новобранцев из ЛВО или МВО, и заранее призвать на «учебные сборы» для шести дивизий по три-четыре тысячи уже отслуживших красноармейцев. Но ведь все это начали делать в последнюю минуту, успев арестовать комсостав. А с началом войны началось массовое дезертирство, и пять дивизий начали спешно отводить в Новгородскую область на переформирование, а 184-ю «литовскую» не успели — она подняла мятеж и ударила в спину, дезорганизовав действия советской авиации на двух аэродромах.

Сразу «минус» полдюжины дивизий, которые как цифирь приплюсовывались в московских расчетах. А хвать — их и нет, и даже хуже — 27-я армия осталась с двумя дивизиями, но 16-ю задержали под Таллинном, «оборонять побережье северной Эстонии от возможного десанта финнов» (и это при наличии линкоров Балтийского флота в Ревеле), а 67-я обороняла Либаву, и мало кто вырвался из окружения. «Эстонский» и «латышские» корпуса, что должны были защитить Двинский рубеж, бесследно растаяли, а потом уже в рядах карателей сжигали села на Псковщине. Дальше пошло больше ошибок, как окружного командования, так и Генштаба. За четыре дня до начала войны подняли по тревоге 1-й механизированный корпус, отправив 1-ю дивизию далеко на север, в Кандалакшу, где местность совершенно неподходящая для действий нескольких сотен танков, где и десяти делать нечего. Двум другим дивизиям устроили «пробег» до Ленинграда, на протяженном марше была потеряна от поломок треть матчасти. Затем тот же путь обе дивизии проделали в обратном направлении — началась война, и совсем не так, как было запланировано «ответственными работниками».

Убыль в танках по «естественным» причинам снова возросла, 3-я танковая дивизия кое-как добралась через восемь дней до Пскова, с которого так резво стартовала, в «разгромленном» состоянии. Несчастную 164-ю моторизованную дивизию отправили дальше в Латвию, но уже эшелонами, отбивать Двинск, но опять опоздали в своих «замыслах» — немцы раньше на день начали наступление с плацдарма, и выдвигаемая им навстречу советская мотопехота не успело сгрузить с платформ танки, и была стремительно разгромлена. Чуть позже был оставлен Псковский укрепрайон — туда направили 41-й стрелковый корпус, но опять с большим запозданием, и все три его дивизии немцы опрокинули одну за другой, причем отставшая еще даже не подъехала к станциям назначения.

И все — путь на Ленинград для врага открыт. Но «виновато» во всем оказалось командование Северо-Западного фронта, которое вслед за руководством Западного фронта было предано суду и расстреляно в назидание. А вся вина того же начальника штаба генерал-лейтенанта Кленова только в том, что истратил резервы, выполняя неадекватные сложившейся ситуации директивы, совершенно не отвечающие обстановке, и сумел вовремя отвести те же дивизии 8-й армии далеко за Двину, которые продержались в Эстонии до конца августа. Да и сам фронт не был разгромлен, немцы не смогли провести ни одной операции на окружение, и при этом советские войска имели изначально вдвое меньше сил, чем противник.

Василий Иванович все это прекрасно знал по своей прошлой жизни, работая с документами, о которых другим лучше не догадываться. Известны всем «маршалы победы», но есть «генералы поражений», а потому им мемуаров лучше не писать. Это выглядит жалкой попыткой оправдаться как раз за те ошибки, которые сами не совершали, выполняя указания вышестоящего командования. Однако сейчас, когда истекли всего лишь первые сутки войны, о том лучше не думать, ничего еще не предрешено, и события могут принять совершенно иной характер. По крайней мере, в полосе 11-й и его 3-й армии так и происходит, у Морозова немцы только вклинились, пусть и глубоко, но линия фронта по Неману дает определенные шансы на то, что несколько дней немцы тут определенно «провозятся». Галицкий со своей 24-й дивизией им на Трабе в прошлый раз показал, как воевать может, а вместе со Стрельбицким они позиции обязательно удержат.

— Сейчас 17-я дивизия запоздала с выдвижением, и не проехала через Вильно, а в нем разгружается. Следом 50-я выдвигается — нужно только два-три дня выиграть, удержать танки Гота. А там многое станет видно…

Кузнецов не договорил, тяжело откинулся на спинку дивана — командарм сильно устал. Задумался — пока ничего катастрофического не случилось — он удержал немцев на границе, свои войска Морозов и Чуйков очень грамотно вывели из-под удара, и имеют, судя по всему нетронутые резервы, а это в первую очередь танковые дивизии. Среди последних уже нет «сильных» или «слабых» соединений, бронетехника теперь равномерно распределяется. От собственной порочной практики сам Георгий Константинович на этот раз отказался, когда был 6-й механизированный корпус, укомплектованный сверх всяких штатов, с двумя сотнями «сверхкомплектных» танков, танкеток и бронемашин, и пять других мехкорпусов, имеющих примерно столько же, но совокупно. Да и новые тяжелые танки сейчас распределяются по строгой «дозировке», как «лекарство» — теперь без поддержки КВ «двадцать шестые» воевать не будут. Но то Павлов еще провел, все же девять «лишних» месяцев на посту начальника АБТВ пробыл, пока на округ не перевели.

— Пока ничего не предрешено, — Кузнецов повторил машинально, как мантру — Василий Иванович на самом деле так считал. По расчетам выходило, что сегодня-завтра, если противник не добьется решающего успеха, не войдет в глубокие прорывы, охватывая Западный фронт с двух сторон, ситуация в войне может измениться в лучшую сторону. Начали прибывать армии из резерва, перебрасываемые из внутренних округов. И стрелковых дивизий в них немало — на Полоцкое, Минское и Бобруйское направление в течение двух-трех недель прибудут два десятка «запоздавших на войну» пехотных соединений из состава трех новых резервных армий.

— Можно будет удержать линию фронта по «старой» границе, — прошептал командарм и устало закрыл глаза, не заметив, как провалился в сон от свинцовой усталости, что разлилась по всему телу…

«Блицкриг» в России во многом зависел от быстрой постройки вот таких бревенчатых мостов, за уничтожение которых бойцы Красной армии массово взялись только к концу июня. В первые дни их оставляли противнику целыми в большинстве случаев, и лишь потом сообразили, что сами потворствуют стремительному продвижению панцерваффе на восток…

— Опоздай на несколько часов, немцы бы твои пушки уже бы с землей смешали, Иван Семенович. А вот твоим строителям низко поклониться надо — успели меньше чем за сутки окопов нарыть, и даже дзоты оборудовать. И дальше копать нужно, ежечасно, без отдыха — когда бомбить снова начнут, тогда и отдохнуть можно будет в укрытии.

Полковник с удивлением посмотрел на командующего 21-м корпусом — какие тут шутки, генерал-майор Галицкий был предельно серьезен. В округе моложавого, всего 43-х лет генерала без оснований считали стойким приверженцем обороны. Практически на всех совещаниях Кузьма Никитович поднимал один и тот же вопрос, на который многие из начальства не знали, что отвечать. Наступательная доктрина РККА вещь хорошая, но что делать будем, дорогие товарищи, если противник перехватит инициативу и сам перейдет в наступление, такое как немцы во Франции в прошлом году, с массированными ударами авиации и прорывами крупных танковых соединений в глубину оперативных построений. Особенно недовольны были комиссары — но так как 24-я стрелковая дивизия считалась не без оснований лучшей в Красной армии, а ее командир за прорыв «линии Маннергейма» получил орден Красного Знамени в дополнение к медали ХХ лет РККА, то относится к нему как к «паникеру» было по определению невозможно. Наоборот, с развертыванием противотанковых бригад стало ясно — обороняться все же придется и 21-й корпус в составе Западного округа решили сделать именно для выполнения оборонительных задач, выделив в состав две дивизии, 24-ю и 37-ю. После размышлений поставили во главе комдива 24-й по старому армейскому принципу — кто проявил инициативу, пусть и выполняет. Галицкий и взялся за дело, сразу начав отрабатывать взаимодействие с 8-й противотанковой бригадой, обретя в Стрельбицком единомышленника. Единственное, что оба никак не ожидали, так это того, что за несколько часов немцы раздавят левый фланг 11-й армии, и начнут прорываться к Неману на широком фронте. Но тут штаб округа не подкачал, что было не удивительно — два автотранспортных батальона переданы еще до войны, а 37-я дивизия за сутки до нее стала грузиться по эшелонам в Витебске. Одновременно из Полоцкого укрепрайона стали выдвигать 79-й «уровский» корпус генерал-майора Борисова — 17-я дивизия уже выгрузилась в столице Литовской ССР, 50-я шла эшелонами следом. Галицкий о том прекрасно знал, так что подчиненным ему частям нужно было продержаться максимум два-три дня.

— Нахраписто действуют германцы — в Меркене очень нужно сегодня попасть, в Алитусе они за Неман не смогли перебраться, мосты ведь взорвали. И здесь не дадим захватить, но о том враг еще не догадываются. Противнику вначале твои «предмостные укрепления» нужно взять, иначе дальше на восток не пройдешь. А река тут вокруг петлю сделала, и мы с противоположного берега их артиллерией обстреливать будем — она у нас дальнобойная и снарядов хватит. Из Полоцка еще подвезут, если нужно будет.

Обе дивизии перед войной получили артиллерию новых систем — 152 мм гаубицы М-10, 122 мм гаубицы М-30 и 76 мм пушки УСВ. Причем не просто по полному штату, несколько батарей «сверхкомплектных», особенно «сорокапяток» добавили. На два корпусных артиллерийских полка приходилось четыре дивизиона 152 мм гаубиц-пушек и два дальнобойных полевых 122 мм пушек. Они сейчас и начали стрельбу, и в бинокль были хорошо видны в глубине разрывы тяжелых снарядов в полтора и два с половиной пуда весом. Через такой массированный обстрел пехота никогда не пройдет, и танки ей не помогут. Только авиация сможет проложить дорогу, но так «миги» частенько в небе появляются, безнаказанно бомбить не дадут.

— У Олиты должны удержаться — там наших танков много, пехота подтягивается с артиллерией. Смогут выстоять, не побегут — вчера ведь хорошо дрались. А вот у Друскининкая может быть плохо, если танки туда повернуть — одна наша кавалерия, пусть и подкрепленная пехотой, позиции не удержит. Надо бы туда половину 29-й танковой дивизии направить, одного батальона маловато будет. Хотя пока неясно — могут и по стыку северо-западнее ударить, переправятся, а наша 37-я дивизии развертывается на широком фронте. А потому надо врага сюда приманить, дать «слабину», чтобы немцы возможность прорыва ощутили, пошли напролом всеми силами.

Галицкий улыбнулся, вот только ничего доброго в той улыбке не было — финская война многому научила. И для построения правильной обороны тоже, если опыт правильно оценить. Кузьма Никитович это делал, и Стрельбицкий о том хорошо знал, а потому только посмотрел на комкора.

— Надо сделать вид к вечеру, что снаряды заканчиваются, и начать отступать к Меркене, демонстрируя, что торопимся уйти за реку. Немцы спешат наступать, им нужно из протяженной излучины Немана прорываться дальше на Вильно. А тут «слабый стык» искать не надо, вот он, только крепко ударить, без промедления, успехом воспользовавшись. Не думаю, что наш корпус они всерьез воспринимают, вряд ли не знают о его подходе. Иначе бы еще вчера вечером лезли на тебя, Иван Семенович, как оглашенные.

— Заманить в «огневой мешок»? Ведь если получится, то на перегруппировку у противника сутки уйдут, а единственное направление к югу Друскининкай, а к северу или на Олиту, либо на Пренай, что еще дальше. Но там 11-я армия, у нее и танки есть, и своя противотанковая бригада. И мы поможем, если что. Я правильно вас понял, Кузьма Никитович?

— Именно так, Иван Семенович. А вон и самолеты идут — кофе германские солдаты попили, утро началось прекрасное, туман с реки полностью сошел, теперь воевать можно. И день будет жарким, даже очень.

Галицкий совершенно спокойно снял фуражку, будто хотел перекреститься, но вместо этого достал из кармана платочек, отер им лоб, пристально смотря на пронзительно голубое небо, по которому клином шли вражеские бомбардировщики. Их было много, несколько «девяток» двухмоторных самолетов. И отдал короткий приказ:

— Корпусной артиллерии огонь прекратить, всем замереть. Сверху бегающих людей хорошо видно, как и сами выстрелы — тут лучше паузу взять. А сразу после бомбардировки последует артобстрел, затем будет атака, если я не ошибаюсь. Ладно — теперь надо укрыться в траншее, прямое попадание бомбой маловероятно. Для вражеских орудий этот берег пока не является приоритетной целью, а бомбардировку мы переживем…

В первые две недели «восточной кампании» германская авиация завоевала полное господство в небе, пользуясь «перебазированием» советских ВВС. А ведь «сталинские соколы» вполне могли оказать более серьезно сопротивление — в составе западного фронта перед войной имелось две с половиной сотни «мигов» и два десятка «яков», да три с половиной сотни И-16. Бипланы И-153, а это четыре сотни машин, можно не считать — как истребители они имели малую скорость. Но в первый же день войны почти все «миги» были отданы врагу на «заклание», их даже собрали вместе и придвинули поближе. Так что до сих пор на этот счет идут споры — если это просто ошибка, то почему такая чудовищная. Или все же предательство? Уж больно много подобных «странностей»…

Одномоторные бомбардировщики с включенными сиренами, отвесно падали вниз, вселяя ужас в сердца не стойких духом бойцов. Но отрытые траншеи давали вполне надежное укрытие, и никто уже не бегал в панике, с вытаращенными от страха глазами — отучились, большой кровью подобные «уроки» бойцам и командирам дались. И хорошо, что за сутки успели нарыть новых окопов в добавление к прежним позициям, еще довоенным, старательно оборудованным во время полевых учений — словно чувствовалось, что накатывающая война в самом скором времени станет реальностью.

— До вечера можем и не удержать фронт, Василий Иванович — у немцев очень много танков. И они нас бомбят беспрерывно — пехота надломится, ей передышка нужна, пусть короткая.

Начальник штаба 4-й армии полковник Сандалов болезненно поморщился — с утра оглушило сильным взрывом, но полученную контузию превозмог, остался в строю, и пожелал отправляться в тыл. Кобрин даже горел, пылал десятками костров — немецкие самолеты, раз за разом бомбили город, наводя ужас на население. Жители покидали свои дома и бежали на восток, разделившись на два потока — по северному пути следовали на Барановичи, а южным направлением на Пинск, городу, затерянному посредине рек, лесов и болот Полесья. Потому войскам надо было держаться из последних сил, вцепившись в позиции, дать возможность беженцам отойти как можно дальше на восток, очистив дороги, по которым дивизии смогут отойти назад. А там занять новый, спешно подготовленный рубеж среди заболоченных лесных массивов, «оседлав» дороги на Пружаны и Березу-Картузскую, и железнодорожную линию на Барановичи, что проходила как раз между ними. Туда уже заблаговременно направили несколько стрелковых батальонов от каждой дивизии, отвели часть тяжелой артиллерии — продираться через лесные дефиле, что шли широченной полосой в двадцать с лишним километров, для танковых дивизий противника станет крайне затруднительным занятием. Возможности для маневра исключены, автотранспорт с танками намертво «привязаны» к дорогам, продвижение на восток возможно только по ним. Хоть как-то обойти с фланга такие позиции невозможно — их будут прорывать раз за разом лобовыми атаками, а линии эти идут через каждые два-три километра, и армейские саперы, вместе с отведенными из укрепрайона строителями, уже возводили укрепления, отрывали капониры для орудий и танков. Именно там командарм-4 Чуйков и был намерен устроить панцерваффе самую натуральную «пробку», полностью воспользовавшись самими природными условиями, которые характерны для белорусских земель. Расчет простой — выиграть завтра целые сутки, за которые пехота этой и следующей ночью пройдет от Кобрина до Березы-Картузской шестьдесят километров, оторвавшись от противника, и получив днем долгожданный отдых — под густыми кронами деревьев, которые хорошо укрывают войска от налетов вражеской авиации, бойцы и командиры смогут поспать несколько часов. И успеют занять позиции по восточному берегу Ясельды — речушка сама по себе не препятствие, но пойма заболочена, а дальше снова идут густые леса, где снова можно «притормозить» германские танковые корпуса на пару дней и ночей. А дальше дороги на Слоним и Барановичи почти открыты, хотя местность достаточно серьезно сковывает маневры крупных механизированных соединений. На полпути к последнему городу, до которого от Березы чуть больше сотни верст, течет речка Щара, протекающая через Слоним, и впадающая в Неман. К ее восточному берегу сейчас торопятся выйти дивизии 47-го стрелкового корпуса, что начали выдвижение к границе за несколько дней до начала войны. Именно там, зацепившись в позиции на Щаре, поставив три стрелковых корпуса в плотную оборону — а это восемь дивизий, меньше семи километров фронта на каждую. Подкрепив их танками и артиллерией, можно устроить сражение, ведь командование округа обещало отправить резервы — механизированный и кавалерийский, плюс еще один стрелковый корпус…

— Отступления не будет, нужно продержаться до вечера, потом начнем запланированный отход. Но никак не раньше — дрогнем, оставим позиции, и нас разметает по клочкам вражеская авиация.

Сандалов только кивнул в ответ, Леонид Михайлович прекрасно видел, что происходит. Правый фланг армии упирался в Каменец, его прикрывала Беловежская пуща и речка Лесная, а левый был в Жабинке, туда в летние лагеря были заранее отведены главные силы армии. Фланг оказался протяженным, но не на юг, а завернут на запад, по северному берегу Мухавца, вплоть до самого Кобрина, который прикрывался кавалерийской дивизией.

Вчера после полудня начали подходить отступившие из крепости и с разных концов укрепрайона отдельные части и подразделения, которые по «плану прикрытия» не давали немцам спокойно переправляться через Западный Буг, потом всячески сдерживали продвижение вражеских моторизованных групп с танками. Ближе к полуночи, отдельными частями с разных направлений к Жабинке отошла 30-я танковая дивизия полковника Богданова, что с утра вела ожесточенные бои с немцами, потеряв в них без малого четверть личного состава из тех девяти с половиной тысячи бойцов и командиров. Оставили на правобережье Буга до трети танков, большей частью подбитыми, сгоревшими или поврежденными, намного меньше было поломок, благо почти все Т-26 прошли капитальный ремонт весной. В рембаты поставка запчастей теперь велась без ограничений, там же на танки навешивали комплекты дополнительных броневых листов — высылали из Ленинграда, на местах только подгоняли и приваривали. И не будь такой защиты, потерь было гораздо больше — практически все танки носили на более толстой броне отметины от попаданий 37 мм снарядов и пуль противотанковых ружей, которых у немцев оказалось невероятно много. Впрочем, броню тяжелых КВ они не брали даже в упор стреляя, а всего одна встреча вражеских «панцеров» с «климами», окончилась безобразным избиением, Богданов буквально светился от радости. Еще бы — танковая рота из семи КВ растрепала зарвавшийся танковый батальон примерно из сорока машин, половина из которых встала чадящими кострами. И все, как отрезало — вражеские танки больше не лезли, наступала только пехота при поддержке артиллерия, в ответ тоже велся огонь из тяжелых орудий. А так как дивизии стояли плотно — на тридцать пять километров растянулись четыре стрелковых и обе танковых дивизии, попытки прорвать оборону для наступающей немецкой пехоты заканчивались пока плачевно.

Одна беда — постоянные бомбежки с воздуха изматывали бойцов, сильно воздействовали на нервы, хотя моральный дух был пока высок. Только собственная авиация за полтора дня войны оказалась обескровленной, и командир 10-й САД полковник Белов час назад доложил, что у него осталось только три десятка «яков» и «ишаков», да сорок «чаек» — меньше половины от вчерашней мощи, с которой авиадивизия вступила в войну…

Здесь стоял один из взводов противотанковой батареи, но по улице проехался КВ, оставив после себя очень характерные следы гусениц вкупе с вдавленными в землю 37 мм орудиями. Расчеты уцелели — в таких случаях срабатывали заложенные природой инстинкты и древнее правило — кто не успел, тот опоздал…

— Немцы прекратили наступать, совсем перестали, все в дыму — лесной пожар страшное бедствие, тут уже не до войны.

Василий Иванович, словно задерганная тряпичная кукла, прошелся по кабинету, в который раз кляня себя за то, что в прошлый раз не сообразили поджигать леса, высохшие под жарким июньским солнцем. А ведь это оказалось действенным оружием, как не крути, которое не давало воевать немцам по-настоящему, так как они умеют. Вести наступление из Августовских лесов, что накрывали весь Сувалкинский выступ, теперь стало невозможно. И прошедшие с разведкой «пешки» сфотографировали страшные картины рукотворного бедствия — мало было взрывов, так «химические танки» добавили от себя «огоньку», да и СБ набросали «зажигалок». Немцы спешно выводили войска, вот только куда они начнут переброску пехотных дивизий, пока неясно. Та же картина по Бобру — продвижение прекратилось, стоило противнику выдвинутся к речной пойме, порядком заболоченной, за которой высились старые форты крепости Осовец, и восстановленные с прошлой войны линии траншей и укреплений — в тридцать девятом тут поработали поляки, и вот спустя два года уже русские солдаты.

— Да, директивы генштаба нужно выполнять, теперь придется держать «чужой» фронт, Александр Кондратьевич, так что хлопот только добавится. Но деваться некуда — нам нужно удержать Осовец, вцепившись в старую крепость зубами, и фронт дальше по Бобру.

Василий Иванович еще раз посмотрел на густую пелену дыма — легкий восточный ветерок гнал эту полосу на запад, и можно было не сомневаться, что дым накрыл прусские земли, и как раз там, где происходило сосредоточение армии вторжения. Немцы народ дисциплинированный, и распространение огня уже остановили, в том можно не сомневаться, но определенные затруднения от пожаров у них сейчас есть, пусть и не слишком серьезные. А война набирала обороты, и «сосед» слева в виде 1-го стрелкового корпуса под командованием генерал-майора Рубцова дрогнул. Его 8-я стрелковая дивизия встретила немцев в западной части 66-го Осовецкого укрепрайона, где возвели едва полсотни ДФС, большинство из которых успели перевести в боеготовое состояние. И судя по всему удержать приграничные позиции не сумели, раз войска стал откатываться на юг, к Нареву, к линии от Ломжа до Визны, где имелись построенные еще поляками укрепления. А вот 2-я стрелковая дивизия пока держала передовым полком станцию Граево, однако под напором противника батальоны уже пятились в крепость Осовец. Легендарная крепость, в ней 1914–1915 годах стойко сражался гарнизон, оставивший форты в самый последний момент, когда германские войска проломили русские позиции на других направлениях.

И вот теперь директивой ему предписывалось взять Осовец вместе с 2-й дивизией под свое командование, и удерживать оборонительную линию по южному берегу реки Бобр на всем ее протяжении. В общем, не было печали, а ее как в поговорке — предоставили тридцать с лишним километров дополнительного фронта. Единственное, что хоть немного «подслащало» ситуацию, так это передача под командование отходивших за реку пулеметных батальонов 66-го укрепрайона, не всех, всего пяти, три других должны были составить Наревский участок уже 64-го Замбрувского укрепрайона — хоть одной головной болью меньше. Но так вполне серьезная сила — пульбаты хоть потрепаны, но отошли с кое-каким вооружением, и полевые позиции для них имеются, включая дзоты и блиндажи. Управление УРа будет в самом Осовце — комендант полковник Дропин со штабом уже в дороге, к вечеру должны прибыть, как и две полевые артиллерийские батареи, а также связисты с саперами. Успели вчера оттянуть от границы и строителей — отошли две с половиной тысячи человек, их можно влить пополнением в дивизию, которую не успели толком отмобилизовать. И главное — сама река Бобр является серьезным препятствием для противника, который еще с прошлой войны хорошо запомнил все трудности наступления по болотистой местности на русские «максимы», под огнем тяжелой крепостной артиллерии.

— Полковник Гришин знающий и опытный командир, части укрепрайона будут подчинены именно командиру дивизии.

Кузнецов был обрадован, что в отпуска для комсостава удалось отменить в начале июня, а то Михаил Данилович убыл прошлый раз в Сочи, и не успел вернуться в свою дивизию. А та, оставшись без очень энергичного и деятельного комдива, дрогнула в самый решительный момент. Теперь этого уже не будет — пока Осовец удерживается, можно будет держать позиции на Нареве, а там 10-й армии можно отходить через Гродно на север, и держать позиции по Неману — «белостокского котла» у немцев не получится. Особенно, если Чуйков удержит Гудериана, не даст 2-й танковой группе врага устроить «глубокий прорыв» до Слуцка, а там до Бобруйска.

— Августов будем удерживать до последней возможности — город мы без боя не отдадим. Немцы будут стремиться взять его всеми способами, он у них как бельмо на глазу, вернее чирей на заднице. Нужно продолжать всячески укреплять Гродно — все подбитые танки свозить к фортам, ставить в капониры как ПТОП. И дзоты строить, как можно больше полевых укреплений — старая крепость должна быть полностью готова через пять дней, никак не позднее. Поляки уже охотно нас поддерживают и работают над возведением позиций — они видят, что мы не собираемся отступать, а это полностью изменило отношение к нам населения.

— Это заметно, Василий Иванович — никто не бежит из города, самое большее увозят по хуторам семьи, женщин и детей, но возвращаются в город. Я думал, будет массовое дезертирство — но они не бегут.

Начальник штаба армии генерал-майор Кондратьев покачал головой — явление удивительное, совсем не похоже на то, что имело место в сентябре позапрошлого года, когда много жителей с остервенением сражались с частями Красной армии на городских улицах. А сейчас никто не собирается снимать старую польскую форму, в которой явились по мобилизации. Василий Иванович даже дал указание коменданту не стараться обмундировывать явившихся поляков в советские гимнастерки, придет час, и оружие получат, когда каждый боец на счету будет. Но уже ясно, что история идет по иному пути, но гадать лучше или хуже пока не стоит, он просто другой…

Противотанковые рвы без установки минных заграждений, без прикрытия пулеметно-артиллерийским огнем, не являлись для танковых дивизий вермахта серьезным препятствием — их просто не замечали. Самоотверженный труд многих тысяч людей, в основном женщин, пропадал впустую, когда командование РККА слишком часто не предпринимало должных мер, находясь в растерянности…

— Мы запаздываем с нанесением контрудара, Андрей Иванович, 4-я армия пятится от Жабинки и Каменца, вечером начнется отход из Кобрина, а этой ночью будет совершен отход в глубину. Сосредоточению наших механизированных корпусов мешает вражеская авиация — автотранспортные колонны, если они не укрылись в лесу, нещадно громят с воздуха.

Еременко хмуро посмотрел на разгорячившегося генерал-лейтенанта Болдина, которого за сутки до войны назначили командующим 10-й армией, а заместителем к комфронта Павлову назначили именно его, буквально «выдернутого» с Дальнего Востока. Так что конфликт между ними появился отнюдь не на пустом месте, подобные «перестановки», да еще с понижением в должности, неизбежно вызывают крайне обостренные взаимоотношения между генералами, каждый из которых считает себя более достойным. И особые нюансы были, куда без них — два года тому назад комдив Еременко командовал 6-м казачьим кавалерийским корпусом, который входил в состав КМГ Белорусского округа, находящейся под управлением комкора Болдина. После похода тот и другой получили повышение — первый стал комкором, второй командармом 2-го ранга. Но после летней переаттестации 1940 года оба стали генерал-лейтенантами. И вот теперь Болдин уступил «место» своему бывшему подчиненному — такие удары по самолюбию очень болезненны, особенно когда ты считаешь себя «незаслуженно обойденным».

— Мы должны нанести удар во фланг наступающей танковой группы Гудериана во что бы то не стало, и выполнить директиву Генштаба. Мехкорпус Лелюшенко уже занял рубежи развертывания, от Браньска пойдет наискосок до Семятыче, там, в дотах еще держатся пульбаты укрепрайона. Ваш левый фланг обеспечивает 6-я противотанковая бригада с 208-й стрелковой дивизией, они пойдут как раз на стыке с конно-механизированной группой фронта. По окончании операции войдут в состав 5-го стрелкового корпуса.

Еременко остановился, посмотрел на Болдина — командующий 10-й армией явно пребывал в нерешительности. И было отчего — в армии напрочь отсутствовали резервы. Прикрывающий с севера Белостокский выступ 1-й стрелковый корпус своими двумя дивизиями, 8-й и 29-й отходил за Нарев, в его состав включили 13-ю стрелковую дивизию, что прикрывала Замбров, выведя ее из состава 5-го корпуса. В последнем осталось всего две стрелковые дивизии, которые сейчас отчаянно сражались на границе, стремясь остановить на линии дотов 64-го укрепрайона сразу три наступавших вражеских пехотных корпуса. И это была вся пехота, которая имелась в составе 10-й армии, в то время как немцы имели вдвое, если не втрое больше дивизий.

— От Бельска начнет наступление КМГ фронта под моим командованием — 6-й мехкорпус Хацкелевича продвигается на Видомлю. Соединения 6-го кавалерийского корпуса составляют прикрытие с востока, идут южнее вдоль Беловежской пущи, на Каменец. Чуйкову я передал указание содействовать наступлению кавалерии одним из его корпусов при поддержке танков.

Еременко остановился, и еще раз посмотрел на хмурого командарма-10 Болдина, негромко произнес, стараясь, чтобы его голос прозвучал уверенно, и как можно больше убедительней.

— Полной заправки танковых баков вполне хватит для наступления с ограниченными целями — наша задача не атаковать вглубь Польши, а очистить от противника правый берег Западного Буга и отбить Брест. На это бензина и солярки хватит, наши БТ и Т-32 имеют большую дальность хода, чем КВ и Т-26. Автотранспортные колонны с боеприпасами и топливом подтянем ночью, когда вражеская авиация действовать не будет. Наша единственная возможность переломить ход сражения именно в этом ударе «подвижными» соединениями, их достаточно много, у нас более тысячи трехсот танков и пушечных бронеавтомобилей, из которых две сотни Т-32 с трехдюймовыми пушками. Думаю, этого вполне хватит.

Генерал-лейтенант Еременко на самом деле так считал — четыре механизированных, три кавалерийских и одна стрелковая дивизии, противотанковая и две моторизованные пулеметно-стрелковые бригады, причем все соединения развернуты по полному штату, причем довоенному, и состав в них кадровый, из обученных бойцов, многие командиры с опытом недавней войны с финнами. Танками Т-32 укомплектованы первые роты каждого батальона — производство этих машин остановили в начале мая в пользу более сильных и тяжелых на девять с половиной тонн Т-34, при таком же вооружении имевших вдвое толстую броню, и экипаж не из четырех, а из пяти членов. «Тридцать двойки», машины весом в 19 тонн, направлялись исключительно в механизированные корпуса, да и выпустили их в Харькове чуть ли не две тысячи. Да и БТ-7 прошли ремонт и модернизацию, броневая защита этих быстроходных танков серьезно усилили, по всем расчетам должна была уверенно держать попадания 37 мм снарядов и бронебойных пуль противотанковых ружей. Вот только утяжеленный до шестнадцати тонн танк оказался не способен бегать на колесах вне дорог с твердым до асфальтового состояния грунтом — передвижение осуществлялось исключительно на гусеницах, так что привод колесного хода стал балластом на полторы тонны весом.

— Завтра в войну вступят 12-я и 13-я бомбардировочные дивизии — более трехсот самолетов СБ и СУ-2. Их прикрытие обеспечат И-16 и «миги» всех трех истребительных дивизий округа — Кравченко собрал для поддержки почти две сотни истребителей. Плюс самолеты из состава 3-й и 4-й армий — сегодня Кузнецов и Чуйков получили указания от Павлова.

Болдин нахмурился еще больше — его 10-я армия уже не имела собственной авиации, 9-я САД потеряла на своих аэродромах в первые дни войны больше сотни боевых исправных самолетов — две трети от числа имевшихся машин. Оставшиеся «чайки», «ишаки» и СБ перелетели в Пинск и Барановичи, немногие «пешки» и «миги» отправились в Лиду — уцелевшие от побоища машины распределили по полкам 10-й и 11-й САД, весь наземный персонал вывозился машинами в Минск, командира дивизии генерал-майора Черных арестовали. И хотя вины Ивана Васильевича в таком разгроме не было — он просто физически не успел изменить ситуацию, но в генштабе именно его посчитали виновником случившегося, вроде как не предпринял должных мер, как два других командарма.

— Иван Васильевич, все зависит от нашего взаимодействия — если дружно навалимся, то разобьем этого подлеца Гудериана. У Чуйкова остались КВ, десятка три на ходу — этого будет достаточно. У нас сообща шесть танковых бригад, да еще в четырех кавалерийских дивизиях по бронетанковому полку, по батальону в моторизованных бригадах. Да мы просто задавим немецкую пехоту нашими танками, намотаем кишками на гусеницы, дружно навалится нужно, ударить с размаху.

— Мне бы вашу непоколебимую уверенность, Андрей Иванович. Будь по-вашему — с утра атакуем всеми силами, перед самым рассветом.

Болдин только покачал головой. Все на бумаге и на словах выглядело в радужном свете — полторы тысячи танков и бронемашин, семьсот самолетов, с десяток свежих дивизий. Вот только непонятно, как это все будет взаимодействовать на поле боя, хотя у тех же Чуйкова и Кузнецова все получалось за эти два дня, и если здраво поразмыслить, то чем они с Еременко хуже, не дурней, если подумать, и боевого опыта никак не меньше.

— Вот и хорошо — к закату должны быть в Бресте, от Бельска до него меньше сотни верст, не так и много, для одного рывка…

Один из экранированных довоенных БТ-7, в лето сорок первого в войсках уже пошла сплошная импровизация — кто на что горазд, и в ход пошла даже обычная сталь. Но мощный двигатель «вывозил» эти лишние тонны, проблема оказалось в другом — общее количество БТ-7 на фронте стало исчисляться не тысячами, а сотнями, потери июня оказались чудовищными именно из-за слабого бронирования, до усиления которого, как у нас обычно бывает, «не дошли руки». Существенным недостатком являлась сплошная бронировка лобовой части корпуса, доведенная до приличных величин в 40–45 мм, почти как на Т-34. При этом механик-водитель лишался своего люка, и мог выбраться из загоревшегося танка только через башню, что сводило шансы на спасение практически к нулю…

— Решили восстание поднять, так получите и распишитесь! Никто с вами сейчас церемониться не будет — брали в руки оружие, расстреливать таких на месте без суда и следствия. Так что действуйте как можно решительней, товарищ Барташунас — никакой жалости к врагам советской власти. А нам нужно воевать, германская пехота завтра подойдет к Каунасу.

— Ваш приказ будет выполнен, товарищ генерал, а к мятежникам мы и так не проявляем слюнтяйства и жалости — они нас убивали, пусть не плачутся. К утру выявим всех повстанцев и перестреляем. А жители завтра начнут копать траншеи — и будьте уверены, если не станут работать на совесть, то будут трудиться под страхом. Заставим!

Заместитель наркома НКВД Литовской ССР Иосиф Барташунас, до этого бывший начальником особого отдела раскассированного «территориального» корпуса, говорил на русском языке правильно и четко, но чуть медленно и с неистребимым прибалтийским акцентом. Революцию встретил в красных латышских стрелках, затем долгое время служил в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД. На петлицах по ромбу майора госбезопасности, на груди орден Красной Звезды. Пожав ладонь командарма, хмурый литовец, решительно сжав губы, вышел из кабинета, непримиримый в своей ненависти…

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Морозов был разозлен не на шутку — еще утро не наступило, как при въезде в Каунас его машину обстреляли, причем командарму повезло — сидящий на переднем месте адъютант был тяжело ранен. «Эмку» вынесло с дороги, но раненный в руку водитель вывернул руль, и машина ударилась в каменную стену здания. Василий Иванович вывалился из машины — буквально в метре от головы в булыжник ударила пуля. Спас БА-10 сопровождения, загородивший своим корпусом генеральскую «легковушку». Василия Ивановича затащили в стальной корпус, с грохотом лязгнула дверца, и броневик понесся к штабу армии. А в городе шла самая настоящая война — перед самым рассветом вооруженное подполье выступило, захватили радиостанцию и стали транслировать бывший гимн буржуазной Литвы, который и был сигналом к всеобщему восстанию подполья. Однако благодаря заблаговременно предпринятым мерам уже к полудню удалось выступление коллаборационистов подавить — в городе были расквартированы части НКВД — 1-й мотострелковый полк оперативных войск, батальон из состава 84-го полка по охране железных дорог, в 9-м форте крепости конвойная рота при охране тюрьмы. Да и милицию с городским отделом НКВД не удалось захватить врасплох, как и охрану бывшего президентского дворца, где размещались партийные и советские органы.

На улицах началась пальба — но тут вошли танки с мотопехотой из состава 2-й танковой дивизии генерал-майора Солянкина. Чрезвычайную энергию и запредельную решимость проявил командир 23-й стрелковой дивизии генерал-майор Павлов, назначенный комендантом крепости Ковно. Подчиненные ему части выдвигались из Двинска с середины июня, но комдив-23 прибыл в город заблаговременно. Со всем тщанием Василий Федотович изучил бывшую царскую крепость, возведенную сорок лет тому назад, и неплохо сохранившуюся — ее комендант генерал Григорьев в 1915 году бросил гарнизон и трусливо бежал из Ковно, в результате паникерства крепость продержалась недолго и была сдана войскам кайзера. Первые части и подразделения, вступившие в город 21 июня, сразу получали четкие задачи, из них выставляли сильные комендантские команды и патрули. К вечеру первого дня войны большая часть дивизии уже была в городе, и принялась наспех возводить новые полевые укрепления в дополнение к прежним. При этом от границы за несколько часов до начала войны стали выводить строительные части, используя автотранспорт — Морозов решил удерживать бывшую столицу Литвы, воспользовавшись цепью хорошо сохранившихся фортов, особенно сильных с южного направления. При наличии мощной корпусной артиллерии можно было рассчитывать на несколько дней упорной обороны — с расчетом на множество ПТОП из закопанных танков Т-26, имевших серьезные поломки — отвезти их на ремонт в Ленинград просто не успели. Так же установили все английские и французские танки бывшей литовской армии — в дивизиях хватало советской бронетехники с избытком, чтобы использовать зарубежные машины, к которым совсем не имелось запчастей.

Именно дислоцированные в фортах батальоны разогнали мятежников — так что восстание подавили относительно быстро, войск вполне хватало. После полудня подошли пограничники из 107-го отряда — как чувствовал, приказал им не сражаться до последнего патрона, а всем заставам отойти под прикрытием выдвинутых в укрепрайон сводных отрядов дивизий. Вместе с подошедшими эскадронами отдельного кавалерийского полка, приданного армии, пограничники произвели блокирование выходов из города. И началась сплошная «зачистка», которую стал проводить прибывший замнаркома НКВД Литвы майор госбезопасности Иосиф Барташунас. И «мягкостью» он совершенно не страдал — литовские товарищи ответили жестокостью на творящиеся преступления. Повстанцы почему-то бросились убивать в первую очередь не только советских работников, но и местных евреев, к которым относились с нескрываемой ненавистью. Не щадили женщин и детей, действовали люто, и теперь платили за это собственными жизнями.

Всех взятых с оружием в руках, жестко допрашивали, быстро выявляя других участников и пособников, и после этого расстреливали согласно суровым законам военного времени. И вот наступил вечер, а в Каунасе и его окрестностях не было ни малейшего намека на возможное продолжение восстания. Да и в самом Вильно выступившие мятежники были рассеяны курсантами военного училища, зенитчиками из состава гарнизона и бойцами войск НКВД. К последним с утра подошли две автоколонны 3-го мотострелкового полка оперативных войск, возвращавшиеся из Белоруссии — бойцы и командиры были настроены крайне решительно. К тому же в новой столице Литовской ССР разгружались части и подразделения 17-й стрелковой дивизии, прибывшей из Полоцкого УРа — так что затея с мятежом откровенно дурацкая. Да собственно литовского населения там проживало немного, большинство жителей, поляков и белорусов, не только проигнорировало призывы восставших, но кое-где передало милиции связанных «активистов». Да и сами литовцы, сторонники советской власти ответили стрельбой по мятежникам, один из лейтенантов вместо сдачи пулеметов положил несколько десятков восставших из «максима», рассеяв толпу, другой командир разнес здание несколькими выстрелами из трехдюймовой пушки.

— Завтра начнется сражение — у немцев три корпуса пехоты, семь дивизий в первом эшелоне. Ничего, силы почти равные — у меня пять дивизий, плюс танковая генерала Солянкина. Да и Готу ничего не удалось сделать с корпусом Галицкого — наши удержали позиции по Неману. Но завтра многое может решится — нам просто так отступать из Литвы нельзя, нужно задержать тут противника хотя бы на неделю, пусть пять дней…

Форты Ковенской крепости прекрасно сохранились до наших дней, хотя видели на своем веку немало страшного. Именно в них содержались многие тысячи несчастных евреев, которым литовские националисты по собственной инициативе и без помощи СС устроили тотальный холокост страшным летом 1941 года — и это тоже история без ее прикрас, жестокая и ужасная…

— Так что, Петр Михайлович, теперь прикрывать Виленское направление твоей армии, как раз на стыке между фронтами, и Друскининкай на тебе, сам передаю, как видишь, и Алитус. Семьдесят верст линии не так и много, с подходом «полоцких» дивизий генерала Борисова ее вполне удержишь, тем более 44-й стрелковый корпус тоже начал выдвижение.

Василий Иванович вздохнул — именно за счет его сил сейчас развертывалась 13-я армия, управление которой только выдвинулось к фронту. Вообще-то, по предвоенным планам она должна была развернуться на стыке между 10-й и 4-й, включив в свой состав КМГ фронта и один из резервных стрелковых корпусов — 2-й, управление которого еще позавчера пребывало в Бельске, что много южнее Белостока. Туда уже выехали первые колонны штаба и частей армейского подчинения, в то время как сам командарм-13 только добрался до Минска. Но вместо Барановичей и столицы Белоруссии пришлось всем колоннам менять маршрут и спешно выдвигаться в Вильно. Командующий Западным фронтом генерал армии Павлов уже вечером 22 июня в должной мере оценил страшную угрозу, которая в лице 3-й танковой группы Гота нависла над правым флангом. И сразу же предпринял ответные меры — нацелил 13-ю армию на другую задачу. Стало не до запланированного наступления на Варшаву, надежно обеспечить стык с Северо-Западным фронтом куда важнее. Войска в резерве имелись, целых два стрелковых корпуса в Полоцке и Минске. Да еще 21-й корпус из состава 3-й армии, выдвинутый уже самим командармом-3 Кузнецовым заблаговременно, вместе с имеющимися у него армейскими резервами. Так что не прошло и двух суток, а «дыра» на стыке уже вполне надежно «закупорена».

— Дивизии Галицкого с ПТАРБами, да 5-я танковая Федорова в Олите вчера пять атак отбили, до сотни танков у немцев выбили, выиграли сутки. Сегодня новое наступление будет — противнику ни в коем случае нельзя ввязываться в позиционные бои, ему на Вильно наступать кровь из носа нужно. До рассвета еще три часа, а там начнется. Но я тебе уже ничем не помогу, наоборот, как только сюда в Друскининкай подойдет твой 44-й стрелковый корпус, немедленно заберу 209-ю дивизию полковника Муравьева — она мне настоятельно необходима для прикрытия Осовецкого укрепрайона. Туда вечером прибыло управление 2-го корпуса, переданного в состав моей армии. К сожалению, 7-ю кавалерийскую дивизию приказано при тебе оставить. Ты ее в резерве придержи, на всякий случай — литовцы не надежны, в тылах могут к диверсиям перейти, и начать срывать перевозки.

— Мало было мне налетов германской авиации, теперь другую напасть в расчет принимать нужно, мало было диверсантов.

Генерал-лейтенант Филатов покачал головой, с ним Василий Иванович давно знаком, еще с гражданской войны, где тот заслужил два ордена Красного Знамени. И сейчас действовал крайне быстро и решительно, проскочив на бронемашине Вильно, где оставил управление армии, объехал всю линию позиций, от Алитуса до Друскининкая, и тут встретился с Кузнецовым, который в ночь специально выехал навстречу. И не только передать свои войска, но обговорить взаимодействие, зачастую нужно решать проблемы при личной встрече, а не через командование фронтом, или посыльных — телефонные линии вообще не надежны сейчас, провода режут повсеместно — хватает повстанцев, в тылу орудуют диверсанты.

— А 209-ю дивизию тебе приказано не отдавать, она позиции занимает, атаку отразила. Войдет в состав моего 44-го корпуса, одну из дивизий которого я тебе передам немедленно по прибытию эшелонов — это 161-я стрелковая, выгрузится из вагонов даже за Гродно, если ты обеспечишь надежное прикрытие истребительной авиацией.

— Постараюсь, у меня «миги» еще остались, действуют, да две эскадрильи И-16 из 41-й ИАД перелетело в помощь. Для прикрытия эшелонов силенок вполне хватит, мне эта поддержка позарез нужна — резервов ведь нет, в армии всего четыре стрелковые дивизии остались, танковая не в счет.

Кузнецов чуть ли не выругался, да и как тут не матерится — половину армии раздергали уже. Тому же Филатову отдай все что есть, и Чуйкову одну дивизию направь, а тебе при этом еще фронт по всему Бобру удлинят почти на тридцать верст. Хоть управление 2-го корпуса передали с дивизией из 1-го, да вот еще одну, 161-ю, посулили, которая еще неизвестно когда прибудет, не раньше трех-четырех дней очевидно.

Однако с другой стороны не на что ему жаловаться — противник активных действий не ведет — на правом фланге пожары прикрывают Гродненский укрепрайон, на левом заболоченная река, на которой еще при царях позиции возвели и крепость поставили. Так что грех на судьбу жаловаться — сидеть в «глухой обороне» тут можно долго, а за это время и новобранцев хоть чему-то обучить. Да и сами бойцы с командирами прекрасно понимают, где им предстоит с врагом сражаться и умирать, времени зря не теряют, везде траншеи копают, ходами сообщений стягивают, да дзоты возводят. По правому берегу Нареву также лихорадочно по приказу командарма-10 возводят линию полевых укреплений, сообразили, что может быть. А так зацепиться за позиции можно, начать бои, выиграть время для организованного отхода. В успехе предстоящего контрудара механизированными корпусами не только он сомневался, но и генерал-лейтенант Болдин, иначе бы строительные батальоны так быстро от границы бы не отводил, и продолжал сражаться на северо-западном участке «белостокского балкона».

— Против тебя почти нет танков, и ты засел своими дивизиями за линиями укреплений, а у меня из всех рубежей одна не очень широкая река, да две противотанковые бригады, с твоей танковой дивизией.

Филатов пожал плечами на сетования «соседа», ведь каждому генералу всегда кажется, что его «обносят» резервами. Да и самому Петру Михайловичу хотелось «придержать» 5-ю танковую и 128-ю дивизии 11-й армии в Алитусе, куда выходила 17-я дивизия, которую на железнодорожных платформах стали перевозить этой ночью из Вильно. Город пыталась бомбить германская авиация, но позавчера подвезли из Минска 85 мм зенитные боеприпасы, которых до этого не было у десяти батарей бригадного района ПВО. То есть — четыре дивизиона развернули, но в трех заменили 76 мм орудия на новые, а снаряды не привезли. Хорошо, что спохватились в последний момент, иначе было бы совсем плохо.

— Вот с ними и постарайся Гота придержать, вначале он долбиться в дивизии Галицкого будет, а когда поймет, то в другом месте решится прорываться. А таковое в твоей полосе только здесь — в Друскининкае. Или ударит одним корпусом через Пренай, заходя тебе в тыл, не думаю, что бросит свои танковые дивизии на штурм Каунаса…

Так шли бои летом 1941 года — как видно, даже новые танки помочь не могли, немцы могли с ними бороться, и быстро выбивали «тридцатьчетверки» с КВ…

— Андрей Иванович, захвачены пленные из состава сразу двух германских дивизий — 131-й и 134-й. Они входят в 43-й армейский корпус противника, который продвинулся дальше других, и закрывает направление на Каменец и Видомлю. Немцы не ожидали нашего наступления, их дивизии смяты и отброшены, начали пятиться, и, судя по всему, потрясены ударом.

Командир 6-го механизированного корпуса генерал-майор Хацкелевич пребывал в возбужденном состоянии — подчиненные ему части не только смогли сосредоточиться для наступления, при том противник «проворонил» стремительный удар танковой армады из полутысячи танков. Т-32 и БТ-7, а других машин в корпусе не имелось, пошли в бой с пехотинцами на броне — автомобилей не хватало, так что обычной практикой была перевозка стрелкового отделения на двух танках. Удалось продвинуться на исходный рубеж чуть южнее Клещеле, к самой линии железной дороги — немцы еще не продвинулись к северу, только выступили, и как раз в этот момент механизированные дивизии и нанесли по марширующим колонам решительный удар, смяв авангарды из нескольких стрелковых рот с противотанковой артиллерией на тягачах. Сопротивление фашисты оказали ожесточенное, но что могут сделать несколько десятков 37 мм пушек, когда против них сразу бросили шесть полнокровных танковых батальонов, растянувшихся на фронте в семь километров. Да еще при поддержке двух полков дивизионной артиллерии — а это почти полсотни новеньких 122 мм гаубиц. И ведь это было еще не все — восточнее быстро продвигались казаки генерала Зыбина — против них оказался выдвинутым всего один пехотный полк, буквально растерзанный за час кровопролитной схватки, благодаря внезапной атаке в конном строю при поддержке полусотни танков БТ.

— Что у Чуйкова происходит?

— Командарм-4 нанес встречный контрудар в северном направлении, от Новицковичей. Его танки и казаки продвинулись на Гулевичи, идут на Дмитровичи, навстречу 36-й кавалерийской дивизии, которая уже заняла Рожковку, и продвигается на Дашевичи — противника перед ней нет, только мелкие группы мотоциклистов, судя по всему из состава танковых дивизий. Их рассеивают, давят танками, обстреливают из орудий.

Андрей Иванович посмотрел на развернутую по столу топографическую карту — там уже карандашом была нанесена обстановка. Своего штаба заместитель командующего фронтом не имел, и управлял действиями КМГ через штаб Хацкелевича. Как он и рассчитывал, немцы только подошли к Беловежской пуши, причем к окраинным селениям редкими авангардами. Причем откровенно слабыми по составу — до взвода, максимум роты мотоциклистов и мотопехоты, с несколькими противотанковыми пушками. И не ожидали, что их из лесов будет атаковать советская кавалерия, причем в большом количестве, с приданными танками и артиллерией. Именно на ее действия и сделал ставку Еременко, давно командовавший легендарным корпусом, составленным из лучших дивизий легендарной 1-й Конной армии. Так что если все пойдет как задумано, то к полудню на правый фланг 4-й армии выйдет 6-й кавалерийский корпус — там всего осталось чуть больше двадцати верст, к тому же очень удобной для действий конницы местности — везде раскиданы леса и рощи. легко проходимые для всадников, и в тоже время дающие укрытие при налетах вражеской авиации. Наступающий на двадцати километровом фронте механизированный корпус ударил по вражеской пехоте, и уже продвинулся вперед на полтора десятка верст. Уязвимый правый фланг у истоков речушки Нуржец прикрывает противотанковая и моторизованная бригады, способные отразить даже наступление крупных танковых частей противника, все же совокупно в них восемь с половиной тысячи бойцов и командиров, почти сотня орудий калибров от 76 мм до 122 мм, полнокровный танковый батальон, усиленный пушечными бронеавтомобилями…

— Михаил Георгиевич, я выезжаю в 11-ю механизированную дивизию, нужно увидеть, что происходит на поле боя собственными глазами. К тому же надо знать, на что способны наши новые танки.

Еременко быстро вышел из-под навеса, решительно взмахнув рукой и тем пресекая возможные возражения со стороны Хацкелевича. Подошел к новенькому Т-34, несколько таких танков имелись при управлении корпуса, их начали производить одновременно в Челябинске и Сталинграде, но выпуск пока не превышал сотни танков ежемесячно. Но так и производство было начато в мае, совсем недавно, но велось главным образом в Харькове. На этой машине он проехался только вчера, и она его впечатлила своей мощной защитой — лоб башни и корпуса 60 мм, борт 50 мм — очень солидное бронирование. Причем все следующие танки будут иметь «вкруг» требуемые постановлением правительства шестьдесят миллиметров катаной брони, всего на пятнадцать меньше, чем на тяжелом КВ, производство которого давно велось на Кировском заводе в Ленинграде.

Отдав адъютанту фуражку, генерал нахлобучил шлемофон, и ловко взобрался на большую башню, опустил ноги в командирский двухстворчатый люк, который все-таки поставили в немного приподнятой башенке. Ее установили по образцу, что имелся на германской «тройке». Этот танк будущего противника был закуплен в прошлом году и произвел впечатление своей технической надежностью и новшествами. Да, вооружен слабовато, 50 мм пушка со стволом в 42 калибра могла подбить любой советский танк — от нее экранирование не спасало. Но не КВ и новейший Т-34 — их можно было пробить только с расстояния менее трехсот метров, и под углом, близким к нормали, причем только в борт башни и корпуса. На танке установили новейшее трехдюймовое орудие, с удлиненным на десять калибров стволом, чем пушки ранних выпусках, что ставили на первые «климы», Т-28 и Т-32.Эта могла своими бронебойными снарядами пробить без затруднений лобовую броню той же «тройки» с полукилометра. И башня не в пример просторней, чем на Т-32, где с трудом умещались двое. Здесь подбашенный погон увеличен более, чем на двести миллиметров, потому появилось третье место, предназначенное для командира, который теперь перестал быть наводчиком и мог сосредоточиться исключительно на управлении танком или подразделением в бою. К тому же имелся радист, сидевший рядом с механиком — а на БТ приходилось еще выполнять его функции, что было обременительным занятием. Андрей Иванович столкнулся с этим во время «польского похода», когда на БТ ворвался в Гродно — но там поляки решили драться, выставив противотанковые «бофорсы». В танк командира корпуса попали двумя снарядами, из горящей машины Еременко выбрался только чудом — а ведь мог сгореть вместе с подбитым танком, ему повезло, в отличие от двух других экипажей…

Макет танка Т-34М весной 1941 года. Это серьезно улучшенная версия Т-34, недостатки которого стали заметны после начала серийного производства. Это был по-сути совершенно иной танк, с измененной ходовой частью, с расширенным подбашенным погоном и трехместной башней. За счет замены «свечной» подвески на торсионную увеличился на 20% внутренний объем забронированного корпуса, уменьшился на полтонны вес, в результате чего удалось значительно усилить бронирование при том же весе. Производство планировали начать осенью 1941 года и сразу выпустить шесть сотен танков. Но не успели сделать даже установочной партии — всего было сделано до десятка корпусов и башен, но началась война. Страшные потери в танках заставили наращивать производство Т-34, хотя от попыток будущих модернизаций не отказались. Здесь история изменилась, и Т-34 появился позже, и в совсем другом обличье…

— Не держит броня, все же слабовата — поторопились с «тридцать двойкой», сильно поторопились «первоконники». Но все же эти машины лучше, чем «бэтушки», те даже с экранами в лоб берутся.

Андрей Иванович хладнокровно рассматривал подбитые и сгоревшие советские танки, успех дался с большой кровью, потери более чем значимые. Генерал насчитал два десятка подбивших танков, из которых примерно половина была новых Т-32 — немцам удалось выбить целую танковую роту. Но первое, что бросалось в глаза — сильно скошенный лобовой лист корпуса не был пробит ни разу, имелись характерные отметины рикошетов, но пробоин не было видно. Еременко обошел машину — на бортовом листе дырки имелись, но там скос брони не настолько крутой. На башенной броне характерная вмятина — 37 мм снаряд не проткнул 25 мм брони, отскочил — видимо, попал под острым углом. Присел, всмотрелся — попадания пришлись по двум большим каткам, но броню корпуса уже пробить не смогли, тут в просветы между ними попадать нужно, но больно трудно это сделать, на одну только удачу, даму капризную, наводчику и рассчитывать.

— Поторопились, — генерал огорченно вздохнул, вспомнив осень позапрошлого года. Тогда танк А-32 предложили догрузить до массы 27 тонн, чтобы повсеместно усилить броню до 45 мм. Но тут воспротивились «кавалеристы», сочтя вес машины в 19 тонн как вполне приемлемый, а увеличение нагрузки неизбежно скажется на динамических характеристиках и приведет к поломкам в коробке передач, которая создавалась под вес не более двадцати тонн. Да и работы сильно затянутся, надолго — необходимо усиливать подвеску, пересчитать весовые нагрузки и провести массу других работ. А это неизбежно затянет принятие нового танка на вооружение как минимум на полгода, а то и год, и скажется на налаживание его производства. Но так как танки нужны, то придется весь сороковой год продолжать выпускать в Харькове БТ-7, с тем самым колесным приводом, от которого решили отказаться, проведя в июне сравнительные испытания двух новых танков, но не «близнецов», хотя «родных братьев», но так непохожих.

Андрей Иванович видел два этих танка рядом — оба на шасси БТ-7, только расширенном, с широкими гусеницами, корпуса с броневыми плитами, расположенными под рациональными углами наклона. Первый А-20 получил колесный привод на три передних катка с каждого борта, проходимость на колесах значительно увеличилась, но масса танка стала на четыре тонны тяжелее, хотя толщина брони увеличилась лишь незначительно, всего на 5–10 мм. Второй прототип сделали чисто гусеничным, изначально не поставив сложный и тяжелый колесный привод. Для улучшения проходимости поставили дополнительный каток, доведя их число до пяти на борт, а за счет сэкономленного веса сразу установили чуть больших размеров башню с 76 мм пушкой. При этом дополнительно нарастили броневую защиту, пусть чуть-чуть, но до вполне приемлемых 30 мм. И дальше проводить сравнительные испытания не стали — колесно-гусеничный вариант отвергли как уступающий по основным боевым характеристикам — бронированию, проходимости, и главное по вооружению — 45 мм против 76 мм пушки. И это лишь при гипотетическом незначительном превосходстве в скорости во время движения на колесах, что в реальном бою, ни с какой стороны реализовать нельзя, бесполезен этот колесный привод, гусеницы стали куда надежней по качеству, и обеспечивают гораздо больший ресурс движения.

Вот этот танк А-32 настолько понравился маршалам из 1-й Конной армии, то его решили производить немедленно, хотя конструктор Кошкин уже сделал предварительные расчеты об увеличении толщины броневых плит в полтора раза. Даже провели эксперимент, нагрузив танк железными «чушками». Возможно, так бы и поступили, но нашлись генералы, да тот же командарм-3 Кузнецов, которые потребовали запустить танк в серийное производство для замены устаревшего БТ-7, производство которого прекратить.

Так и поступили по решению ГВС, чтобы не терять времени, и при этом постараться за полтора года сделать лучший по боевым характеристикам танк. Т-32 запустили в производство в Харькове, и первая выпущенная сотня машин неплохо проявила себя в боях с финнами в «зимней войне». Однако броню пришлось нарастить на пять, а кое-где и на десять миллиметров, финские 37 мм «бофорсы» частенько пробивали борт этих танков с расстояния в полкилометра. Но и «усиленная» броня теперь не спасает — Еременко видел в наклоненных броневых плитах по бортам и на башне «аккуратные» дырки от 37 мм бронебойных снарядов. Но есть и плюс — лобовая 38 мм броня снаряды уверенно держала, и это главное — машины поражались исключительно в борт и башню. А вот 13–20 мм броню БТ-7 выпуска до тридцать восьмого года вражеские снаряды прошивали насквозь, превращая танки в решето. Более новые экранированные «бетушки» выдерживали попадания в лоб, однако борт все же пробивался, но также только с близкого расстояния, что немаловажно. Иначе все поле было бы усеяно подбитыми танками — а так атакующие потеряли меньше половины танкового батальона, что может считаться вполне приемлемыми потерями.

— Тут везде не менее батальона немцев положили, размазали по полю, товарищ генерал. А вот там за рощей по их противотанковым пушкам прошлись — одна новая, с длинным стволом калибра 50 мм. Два наших «тридцать вторых» в лоб взяла, но третий ее раздавил.

У стоявшего рядом с Еременко зампотеха, который проводил эвакуацию подбитых танков с поля боя, от нервного тика дергалась щека. Но держался, хотя смотреть на сгоревшие танки было страшно, ведь там погибли дорогие для него боевые товарищи. Далеко впереди гремело сражение, но тут началась кропотливая работа — не все подбитые танки являются безвозвратными потерями, это касается только сгоревших машин. Каждый второй подбитый танк вполне можно отремонтировать, причем в полевых условиях, и достаточно быстро — поставить новые катки, установить гусеницы, приварить «заплатки» на пробоины, отремонтировать дизель, если поврежден. Запчасти берут с подбитых танков, такой «каннибализм» обыденное дело в танковых войсках. Есть в каждой бригаде и резервные экипажи, которые получают для себя вновь введенные в строй машины, и лишь едва ощутимый запах крови и потрохов в броневой коробке говорит о том, что здесь погибли люди. Но на это не обращают внимания — все перебивает характерный запах войны, от въевшегося в сталь дыма сгоревшего пороха.

— Повеселились парни, действительно кишками на гусеницы намотали — везде требуха раскидана. Батальон вряд ли наберется, но на роту трупов вполне хватает, две сотни фашистов явно полегло.

Еременко усмехнулся — зрелище убитых немцев никого не угнетало, наоборот, во все времена оно только радовало воинов. И ответа искать не нужно, он в крови у каждого мужчины — врага нужно убивать, а иначе он тебя завалит, без всяких сомнений в душе. И повернувшись, пошел обратно к своему командному танку — можно в любой момент попасть под обстрел или бомбежку, и находится под защитой толстой брони необходимость.

— Поехали, посмотрим немецкую пушку, определим, насколько она эффективна в бою. Надо же, в лоб Т-32 берет — это очень плохо…

Два танка были созданы одновременно к лету 1939 года — только с разным движителем. И хотя к производству рекомендовали принять обе машины, всем было ясно, что безоговорочное превосходство у второго прототипа. Но желание сделать «хорошее лучшим» привело к тому, что процесс затянулся более чем на год, и вместо нового танка в Харькове весь 1940 год гнали БТ-7М. Причем в немалом количестве — под восемь сотен штук, все отличие заключалось в установке дизеля В-2, а ведь оный настоятельно требовался новым «тридцатьчетверкам»…

— Русские с рассветом ввели в сражение против двух пехотных дивизий 41-го армейского корпуса не менее шести своих моторизованных соединений с танками и бронемашинами — их много, экселенц, очень много. И еще кавалерию при поддержке танков — она атакует от Беловежской пущи, идет на Каменец с севера при поддержке бронетехники и артиллерии.

— Много танков? А сколько, если точнее, барон?

Хладнокровия Гудериан не потерял, зато стало ясно, почему русские ожесточенно сражаются всего в тридцати километрах восточнее Бреста — они надеялись именно на бронетанковые дивизии, которые дислоцировались в районе Бельска — Белостока, и теперь были введены большевиками в сражение против пехоты, которая продвигалась вперед два дня практически без боя, сдерживаемая слабыми арьергардами. Но 131-я и 134-я пехотные дивизии, попавшие под контрудар русских, свое предназначение выполнили — они защищали левый фланг 2-й танковой группы.

— Четыре танковых и шесть моторизованных бригад, три кавалерийских и одна пехотная дивизии при поддержке артиллерии, экселенц. Танков типа БТ, включая их «усиленные» варианты с 76 мм пушкой до тысячи ста единиц, вместе с танками и бронемашинами кавалерийских дивизий, думаю что-то около полутора тысячи. Из штаба генерала Хенрице сейчас пришло сообщение, что 134-я дивизия попала под сосредоточенный удар не менее трех танковых бригад при поддержке мотопехоты, разбита, ее командир генерал-лейтенант Конрад фон Кюхенхаузен убит. Вроде как раздавлен прорвавшимся русским танком — дивизия не успела окопаться, была застигнута на марше, 439-й пехотный полк рассеян, 445-й опрокинут, уничтожены два дивизиона артиллерийского полка и рота противотанкового батальона.

— Однако, нахальство у них непомерное!

Гудериан сильно удивился — такой дерзости от русских он никак не ожидал, но скорее имеющиеся у них резервы были сильно недооценены командованием группы армий «Центр». И посмотрел на начальника штаба подполковника фон Либенштейна, чувствуя, что у того припасены нехорошие новости в дополнение. Просто утро такое вышло, ничем не лучше прошлого вечера. Да и вообще война началась не так удачно, как он рассчитывал раньше — у русских появились толковые генералы и офицеры. Двое действуют против него, теперь появились новые, столь же опытные и решительные.

— Мотоциклетный батальон из состава 17-й танковой дивизии опрокинут у Дашевичей и уже отступает. Со стороны Каменца и Жабинки отмечены русские танки из 4-й армии генерала Чуйкова — активно действуют Т-26 при поддержке КВ. Тяжелая артиллерия обстреливает оба наших моторизованных корпуса. Это начало русского контрнаступления, экселенц.

— Вы уверены, барон? Хотелось бы мне на это надеяться!

Гудериан вскочил с раскладного походного стула, прошелся под натянутым тентом. Новость его сильно обрадовала, так что впору потирать руки. Русские моторизованные соединения нанесли мощный удар по пехоте, что во время марша подставила открытый фланг. Не выдержали большевики искушения, поманила их близкая победа, сразу ввели в действие крупные резервы, которые вчера лихорадочно подтягивали. И действовали, кстати, совершенно правильно, по всем канонам военной науки. Сам Гудериан на их месте нанес бы точно такой же удар, но только в другом месте, стараясь выйти в тыл наступающей танковой группе, рассечь ее коммуникации. А они поторопились ударить во фланг, растянув свои три корпуса с силами поддержки на широком фронте. И замысел сразу просматривается — от Семятыче на Буге, где еще держатся окруженные пехотой их узлы укрепрайона, до линии Высокого и Каменца, а там возможно продвижение до Бреста.

— Командующий 47-м моторизованным корпусом предлагает нанести контрудар в северо-восточном направлении от Каменца — отсечь кавалерию от танков, и загнать русских казаков в непроходимые дебри. И сразу повернуть на запад двумя танковыми дивизиями, в то время как 29-я моторизованная перейдет к обороне у Каменца.

Гудериан моментально оценил замысел генерала Лемельзена — 17-я фон Арнима и 18-я Неринга танковые дивизии составят правую обходящую «клешню», разобщат русскую кавалерию с их танковыми бригадами, выйдут в тыл последним. И тут же повернувшись к начальнику штаба, сказал:

— Генералу барону фон Фитинггофу немедленно выдвинуться из резерва, и направить 10-ю танковую дивизию с пехотным полком «Великая Германия» к Высокому. Моторизованная дивизия «Рейх» идет следом — не позднее трех часов дня его 46-й моторизованный корпус должен полностью сосредоточиться, и нанести рассекающий удар с дальнейшим продвижением на Бельск. Мы здесь устроим русским один большой «котел», и не дадим отвести механизированные войска за Нарев. Ошибками противника следует воспользоваться, раз они не умеют принимать выверенные решения. А вот 24-му моторизованному корпусу задача не отменяется — нужно к вечеру взять Кобрин, и выйти в тыл наступающим войскам генерала Чуйкова. И будет еще одно «колечко», из наших крепких «объятий» им уже не вырваться. А завтра мы уже будем в пути на дороге до Минска.

Никогда еще генерал-полковник Гейнц Гудериан не испытывал столь острое чувство необычайного воодушевления. Он всерьез опасался, что русские начнут отступать, прикрываясь сильными танковыми арьергардами, но они вместо этого бросили свои два механизированных корпуса во фронтальное наступление. Да, удалось смять одну из дивизий, даже разбить ее, как произошло в тридцать девятом году под Кутно. Но разве значимую роль играет всего одна дивизия инфантерии, когда в 9-й армии их полтора десятка. Да просто отведут ее в Германию на пополнение, и выдвинут вместо ее 258-ю дивизию, которая еще находится в Польше, попридержали в тылу — проходимость понтонных мостов слабая, и не может обеспечить планомерную перегрузку через реку всех наступающих соединений. Русские лишь раз попытались бомбить переправу своими «мартин-бомберами» в сопровождении не менее известных «крыс», однако истребители прославленного аса люфтваффе Мельдереса их быстро рассеяли.

— Воздух! Русские!!!

Гудериан вышел из-под тента, уставился в небо и оцепенел. Словно отвечая его мыслям и опасениям, несколько «девяток» бомбардировщиков летели двумя большими клиньями. Как минимум две полнокровные авиагруппы, в сопровождение трех десятков остроносых истребителей, а не «тупорылых» привычных «крысят» или бипланов, величественно летели в пронзительной утренней синеве. Зрелище совершенно необычное, даже величественное, но только пока — он нисколько не сомневался, что «мессершмитты» уже взлетели, и скоро устроят русским показательную «трепку»…

Последний бой для «тридцатьчетверки» и германской противотанковой 50 мм пушки — ее ствол в 60 калибров был смертельно опасен не только для Т-34, но с близкой дистанции мог поразить и КВ. Одно выручало — этих новых танков летом 1941 года у русских имелось куда больше, чем у немцев пушек…

— Сосредоточение дивизий вашей армии должно быть закончено завтра к вечеру, крайний срок — послезавтра утром. Но не позднее нынешнего вечера вы обязаны отправить 5-ю танковую дивизию в полном составе в распоряжение генерала Морозова. И следом 126-ю стрелковую дивизию, к вечеру 26-го числа, как только подойдет 50-я дивизия генерала Евдокимова. Что у вас происходит с переброской 44-го корпуса комдива Юшкевича?

— Сегодня ночью через Вильно проследуют последние эшелоны 64-й дивизии, завтра к полуночи начнут приходить из Молодечно первые поезда с частями 108-й дивизии. Через Лиду идет перевозка 161-й стрелковой дивизии — но она войдет в состав 3-й армии. Немцы постоянно пытаются бомбить перегоны, но истребители из эскадрилий противовоздушной обороны пока отбивают налеты, может быть потому, что они осуществляются мелкими группами, до дюжины самолетов, не больше, товарищ командующий.

— Хорошо, надейтесь только на собственные силы, «соседи» вам помочь не смогут — немцы уже вышли к Каунасу, в Осовецком укрепрайоне начались бои. У меня резервов практически нет — нужно время, пока подойдут армии из внутренних округов, на что потребуется десять дней, максимум неделя. Возможно, дня через два смогу усилить ваше направление соединениями 22-й армии генерала Ершакова — у него 59-й и 62-й стрелковые корпуса, две дивизии находятся в Полоцке, еще одна выгрузилась в Витебске, три уже прибывают, на усиление армии перебрасывается из Орла танковая дивизия. Так что продержитесь, Петр Михайлович, я надеюсь на вашу армию. При крайней необходимости постараюсь ускорить отправку из Полоцка новых дивизий, однако надеюсь, что вы сможете остановить танки Гота.

Голос генерала армии Павлова пропал, связь прервалась. Линия ВЧ на Вильно из Минска работала без перебоев, как и железная дорога, которую немцы практически не бомбили, видимо, для их авиации нашлась масса других неотложных дел. Генерал-лейтенант Филатов тяжело вздохнул — бои шли жесточайшие, сегодня немцы снова попробовали переправиться у Друскининкая на восточный берег Немана, но 209-я дивизия чудом удержала позиции, а 7-я кавалерийская уже второй день отбивала атаки вражеской пехоты. У Меркене бои шли не менее ожесточенные — дивизии генерала Галицкого с 8-й противотанковой бригадой полковника Стрельбицкого стояли насмерть, подбив при этом до полусотни вражеских танков.

У Алитуса вообще пошла кутерьма, и если бы не взорванные вовремя мосты, то левый фланг Морозова был бы давно смят, но вовремя подоспели 17-я стрелковая дивизия и 7-я противотанковая бригада. Однако там противник вчера смог переправится южнее города, на излучине, и занять небольшой плацдарм. Но на помощь уже перевозят из Полоцка 50-ю дивизию, головные части этой ночью отправятся колоннами — к утру придут. На усиление разных участков Филатов постоянно отправлял сводные группы из 29-й танковой дивизии — по батальону Т-26 с парой рот мотопехоты. Но сейчас двинет все танки — немцев нужно сбивать с плацдарма, если их там много накопится, то сразу перейдут в наступление.

Сможет ли 71-й стрелковый корпус генерала Борисова их скинуть — вот в чем вопрос, комкор явно растерялся. Молодой еще, в гражданской не воевал, на «финской» только «пороха понюхал».

— Ладно, вечером сам туда поеду, на месте решать надобно. Нечего в Вильно сиднем сидеть — позиции удерживать нужно. Корпус Борисова у меня наиболее слабый — противником танковый корпус.

Петр Михайлович принял решение, сейчас вся угроза именно на правом фланге, где сосредотачиваются «уровские» дивизии. Галицкий и Юшкевич удержались бы — обоих командиров корпусов Филатов знал как людей решительных и проверенных. Юшкевич вообще пока в старом звании, а ведь комполка в гражданскую войну был, генерала пока ему не дали, освободили из мест заключения в ноябре позапрошлого года. Вроде бы «доверяют» в наркомате, где служил начальником отдела боевой подготовки РККА, да и медаль ХХ лет РККА получил. Но в «комдивах» он «застрял» с тридцать пятого года, тогда на командование стрелковым корпусом поставлен. В Испанию направили военным советником, орденом Ленина наградили после возвращения из «специальной командировки». Но в 1938 году Василий Александрович был арестован «органами» и посажен — репрессии при Ежове многих затронули, легче назвать тех, кого «обошли» с арестами.

— Олиту оборонять надо до крайности, именно там немцы прорваться на Вильно могут. Сил они собрали против меня порядком, как удержаться?

Негромкие слова вырвались непроизвольно — взгляд был прикован к карте. Данным командарма Кузнецова сам Петр Михайлович поверил безоговорочно — тем более они были подтверждены разведотделом и допросами пленных. От Олиты до Меркине вышли 39-й и 57-й моторизованные корпуса 3-й танковой группы, в составе четырех танковых и трех мотопехотных дивизий. Против них четыре стрелковые и танковая дивизия из корпусов Борисова и Галицкого, да две противотанковые бригады. Плюс потрепанная 128-я стрелковая дивизия, но ее придется отдать «соседу». Левофланговые корпуса 9-й полевой армии — 6-й армейский корпус из двух дивизий направился на северный участок, между Пренаем и Алитусом, куда выдвинулся на позиции 29-й стрелковый корпус из 11-й армии Морозова, наспех укомплектованный русским составом, после того как литовцев раскассировали. Силы вроде бы равные, должны выстоять, благо река прикрывает с фронта, да еще 128-я дивизия в Пренай уйдет послезавтра.

А вот на южном участке от «сопоцкинского узла» укрепрайона и на север от Друскининкая у немцев три пехотные дивизии против двух стрелковых и кавалерийской, но с подходом 108-й дивизии силы уравняются, так как конницу придется вывести в резерв. И это все войска, на которые можно рассчитывать — вся надежда на подход 22-й армии, все же в ней шесть стрелковых и одна танковая дивизия, если возьмет на себя фронт от Преная до Меркине, то немцы могут долбиться в эту стену хоть до посинения. Имея с Ершаковым на двоих полтора десятка полнокровных дивизий, включая две танковых, можно легко отразить любые попытки наступления.

На руку играет и то обстоятельство, что у противника бронетехника не впечатляет, хотя ее достаточно многовато — чуть меньше семисот машин осталось, добрую сотню уже повыбили. Большая часть танков чешского производства Pz-38(t), примерно равные новым модификациям Т-26, но с 37 мм пушками. Две сотни легких Pz-II вообще вооружены 20 мм пушками, совершенно несерьезными, против экранированных «двадцать шестых» бесполезными. И примерно полторы сотни Pz-IV с короткоствольными 75 мм пушками, которые называют «окурками», против КВ бесполезных.

— Нужно выбивать у них танки, тут Василий Иванович прав — оставшись без бронетехники, немцы много не навоюют. Пусть и дальше лезут на наши противотанковые бригады, Стрельбицкий всем наглядно показал, как с фашистами воевать можно и нужно…

Одна из типичных картин «горького лета» сорок первого года — расстрел из 37 мм пушек атаковавших немцев советских Т-26 с противопульным бронированием — они уверенно поражались с километровой дистанции. Тихоходные машины ранних серий, что видно по цилиндрическим башням, оказались не в состоянии даже быстро выйти из-под обстрела. Это был не бой — избиение…

— Андрей Иванович, у противника слишком много резервов — я отдал приказ 11-му мехкорпусу отходить. К Семятычам не пробиться, мы только напрасно потеряем оставшиеся танки, отражать германское наступление будет нечем — тут командарм-3 Кузнецов прав. У Лелюшенко в танковых бригадах осталась едва половина БТ и Т-32.

Еременко стоял хмурый, день клонился к закату. После утреннего порыва, когда удалось продвинуться на два десятка километров, и ему казалось, что победа так близка, последовал неожиданно мощный удар немецкими танками из глубины. Да и пехоты у противника добавилось, причем немцы прекратили наступать, и встречали механизированные дивизии в наспех отрытых окопчиках. Судя по последней радиограмме Чуйкова, дела в 4-й армии пошли плохо — противник своего наступления на Кобрин отнюдь не прекратил, наоборот, серьезно усилил нажим, введя в действие не менее трехсот танков — а Василий Иванович к паникерству не склонен.

— Директиву Генштаба мы не исполнили — фашисты обладают полуторным превосходством в силах, о том я уже поставил в известность Павлова, — после короткой паузы отозвался Еременко.

Голос генерала прозвучал надтреснуто, даже как-то сломлено:

— Хацкилевич тоже потерял половину танков, броня «тридцать двоек» пробивается навылет новыми германскими противотанковыми орудиями. С такой защитой на поле боя делать нечего, перебьют. Даже 45 мм будет мало, так что правильно, что отказались от ее наращивания. «Тридцатьчетверка» необходима — шестьдесят миллиметров брони «вкруг» надежная защита, а там «лоб» и до семидесяти пяти довести можно.

Андрей Иванович выругался — не такими он ожидал увидеть действия механизированных соединений. Двинулись вначале браво, дружно навалились, одну вражескую дивизию опрокинули, другую растрепали, казалось, что победа близка и еще немного и продвинутся далеко вглубь, соединятся с армией Чуйкова, а там будут безостановочно наступать до самого Бреста, сметая германские дивизии одну за другой. Но стоило нарваться на стойкое сопротивление вражеской пехоты, в изобилии имевшей противотанковые средства, как все смешалось, и о смелых планах пришлось забыть. Таковые бригады стали действовать в отрыве от мотострелкового полка, мотоциклетные и разведывательные батальоны со своими бронемашинами «потерялись», потеряв возможность двигаться по проселочным дорогам, застревая перед каждым участком заболоченной местности, какие здесь идут целыми полосами. Гаубичные полки вообще действовали сами по себе, а после налетов вражеской авиации сразу отстали, оставив танки и собственную пехоту без огневой поддержки. А когда после полудня фашисты нанесли сильнейшие встречные контрудары своими бронетанковыми соединениями, то все буквально «посыпалось» на глазах, перспектива разгрома стала нарастать с каждым часом — такого сокрушительного «ответа» никто не ожидал.

Под удар первым попал 6-й кавалерийский корпус, потерявший во встречном бою все свои старенькие БТ-5. И если бы немногие Т-32, что имелись для поддержки, то катастрофы было бы не избежать. Но и так результат оказался крайне негативным — конницу отбросили в Беловежскую пущу, и генерал Зыбин получил приказ отводить кавкорпус назад. Досталось и войскам Чуйкова — Василий Иванович прервал все атаки, и стал отводить войска на восток. А сейчас пришла радиограмма, что Каменец и Жабинка полностью оставлены, а немцы ворвались в Кобрин, идут уличные бои. Но мало было этого — из «тумана войны» выскочил еще один моторизованный корпус — удара с двух сторон Хацкелевич не выдержал, его части начали откатываться. Выправила ситуацию 6-я противотанковая бригада, ее батареи прикрыли отход соединений — нарвавшиеся на убийственный огонь трехдюймовок, немцы в замешательстве остановились, даже отскочили, но подтянув гаубичные дивизионы, повыбивали половину пушек. Но те свою задачу выполнили — уже вечерело, ожесточение спало, немцы не собирались вести ночное преследование мехкорпусов, которые начали повсеместное отступление.

— Оттягивай армию за Нарев, Иван Васильевич, там попробуем задержать немцев, здесь у нас уже ничего не получится. КМГ нужно отводить в тыл, к Волковыску, там приводить в порядок. К Слониму через два дня подойдут 13-й механизированный и 3-й кавалерийские корпуса.

Решение далось Еременко с невероятным трудом, он не хотел выглядеть при возвращении в Минск побитым псом, однако ничего другого не оставалось. Надо честно отдавать самому себе отчет — приграничное сражение на Брестском направлении проиграно, ставка на контрудар из глубины механизированными соединениями оказалась битой.

Не выручила положение авиация, хотя по приказу Павлова командующий ВВС генерал-лейтенант Кравченко ввел в действие пять авиадивизий — пару бомбардировочных и три истребительных. Да еще 10-я САД поддерживала армию Чуйкова. Огромная воздушная мощь, в налетах участвовало до семисот самолетов, половина которых была потеряна — или сбиты германскими истребителями и зенитной артиллерией, либо получили серьезные повреждения. Еременко не раз наблюдал ожесточенные воздушные бои — даже новейшие скоростные «миги» не смогли переломить ситуацию. СБ и И-16 вообще сбивались немцами легко, даже как-то играючи, да и больше было у них самолетов — сновали по небу безостановочно. О том было доложено в Минск и в Москву — о таком числе вражеских самолетов там не подозревали, как минимум двойное превосходство на стороне люфтваффе.

— У тебя в резерве будет 11-й мехкорпус, двумя стрелковыми корпусами создавай прочную оборону, Иван Васильевич. С севера ты прикрыт Осовецким и Гродненским укрепрайонами, командарм Кузнецов их удерживает прочно. Стягивай корпусные артполки, а вот противотанковую бригаду держи в своем резерве. Думаю, Гудериан повернет один из корпусов на север, к Белостоку, а двумя будет наступать на Барановичи. Так что будем отбиваться сколько сможем, у тебя на складах много чего имеется, одного бензина несколько тысяч тонн, да боеприпасы можно считать десятками эшелонов. Так что продержись, на подходе армии из внутренних округов.

Еременко знал, о чем говорил Болдину — при отъезде из Москвы был у начальника Генерального штаба генерала армии Жукова, и Георгий Константинович вкратце поведал о выдвижении армий «второго эшелона». В Полоцк отправлялась 22-я армия из шести стрелковых и танковой дивизии. У Витебска и Смоленска собиралась 20-я армия из двух стрелковых и механизированного корпусов. Южнее, по линии Днепра, от Орши до Гомеля выдвигались соединения 21-й армии — четыре стрелковых и один механизированный корпуса, общей силой в двенадцать стрелковых, две механизированных и три танковых дивизии. Так что совокупно войск там не меньше, чем во всем Западном фронте. Причем уже полностью отмобилизованных до полных штатов, и они вовремя прибудут, для переброски потребуется еще две недели максимум, возможно вообще десять дней. Кое-что уже прибыло в прифронтовую полосу — от того же Гомеля на подходах к Бобруйску движутся две дивизии, в Полоцке уже три, одна дивизия от Лепеля идет к Минску.

— Нам надо только продержаться, Иван Васильевич, помощь идет…

Броня «тридцатьчетверки» не спасала с близких дистанций — видны характерные следы пробитий 37 мм и 50 мм ПТО вермахта, и отметины от попаданий пуль противотанковых ружей. Это хорошо понимали еще в сороковом году, когда начались работы по созданию принципиально нового танка, но «замаскированного» под аббревиатурой Т-34М…

— Катастрофы Западного фронта не будет, уверен полностью…

Василий Иванович поднялся с дивана рывком, сказав то, что пришло на ум первым после пробуждения. Посмотрел на часы — малая стрелка застыла на «единице», ему удалось поспать полтора часа, более, чем достаточно, причем на диване, скинув китель и сняв сапоги. А ведь в прошлый раз в это время он спал на земле, накрывшись шинелью — от реки шел туман, утро было сырым. Закончились третьи сутки войны, началось 25 июня.

— Хорошо, что побрился и сменил белье, — Кузнецов провел пальцами по гладко выбритому подбородку, опустив ноги на холодный пол. Сапоги уже были вычищены до зеркального блеска, новые портянки намотал быстро, обулся. Подошел к умывальнику, открыл тонкую струйку воды — умылся, почистил зубы, утерся вафельным полотенцем, выстиранным — от ткани пахло мылом. Взял с крючка почищенный китель — подворотничок пришит свежий, вестовые, если именовать по дореволюционным временам, денщики, свое дело знали, генерал всегда должен выглядеть опрятно. А тут не в лесу, в бетонном убежище, где у коменданта форта имелась вот такая подземная комнатенка для отдыха. Гродно сейчас спешно укреплялся, становился прифронтовой крепостью, укрепления приведены в порядок, усилены полевой фортификацией, подготовлены позиции для тяжелой артиллерии, которая при необходимости будет оттянута из укрепрайонов.

Генерал Карбышев остался в штабе армии, и взял на себя обязанности главного инженера, организовав работы силами стянутых от границы стройбатов, инженерного полка и мобилизованных на работы горожан. А на линии укрепрайонов вчера снова начались бои, ведется контрбатарейная борьба. Только за эти три прошедших дня войны бойцы стрелковых дивизий стали совсем другими, у них появилась уверенность в собственных силах, в своем превосходстве, а это на войне самое главное. Ведь прошлый раз как раз началась сильнейшая нервозность, паника возникала по малейшим случаям, и пошло такое неорганизованное отступление, которое можно прямо называть всеобщим драпом. Гродно был позорно брошен, как и укрепрайон, склады с мостами хоть успели подорвать, все побежали на восток, а он полностью потерял управление над собственной армией.

— Судя по всему, контрудар конно-механизированной группы фронта в южном направлении у генерала Еременко не получился, также как в свое время у Болдина на Гродно. Одно хорошо — маршал Кулик не появился, а то было бы совсем «весело». А так шансы еще есть, и достаточно весомые — Павлов вроде понял, что надо уходить в глухую оборону и всячески выигрывать время до подхода трех свежих армий. И появится хорошая возможность стабилизировать фронт по «старой» границе. У самих немцев скоро начнется «веселье» — значимых резервов у них в «загашнике» нет, как не будет возможности бить нас по частям, как тогда удалось.

Карты не требовалось — Кузнецов долгие годы работал с ними, и сейчас прекрасно представлял, что происходит на самом деле по всей линии протяженного советско-германского фронта. На Северо-Западном фронте разбить и рассеять 11-ю армию не удалось — Морозов заранее предпринял меры, и застичь его войска врасплох не удалось. Измены со стороны «территориальных» корпусов не будет, в виду отсутствия таковых в составе РККА. Зато в общем строю «нормальные» стрелковые дивизии, которые держать оборону вполне смогут, что Морозов и продемонстрировал. Да и «дыру» на его левом фланге от Олиты до Друскининкая надежно закрыли вначале его заранее переброшенные резервы, а затем появилась на фронте 13-я армия, выдвинутая вовремя генералом Павловым. Так что там ситуация многократно лучше, чем могла быть, и совершенно несравнимая с той, что имела место в иной реальности, которая сейчас казалась Василию Ивановичу кошмарным сном.

С подходом подкреплений из Ленинградского военного округа, окончанием переброски 27-й и 22-й армий, положение полностью стабилизируется, даже если придется отойти за Западную Двину. Отлично подготовленной германской пехоте наступать против противника, у которого в полтора раза больше дивизий инфантерии, и вдвое танков, очень проблематично, особенно в лесисто-болотистой местности. К тому же 3-я и 4-я танковые группы Гота и Гепнера самые слабые по составу, и количественно, и качественно — совокупно всего семь танковых дивизий, в шести на вооружении находятся чешские легкие танки, которые не сравнить с германской средней «тройкой», у которой в башне установлена 50 мм пушка.

И разрыв будет только возрастать с каждой неделей, и все дело тут в Ленинграде, где выпуск бронетехники пошел в циклопических размерах, планы серьезно «приподняты». Нынешних цифр Василий Иванович точно не знал, но новых тяжелых танков стало заметно больше. Т-28 находились максимум в десяти дивизиях, и то на Дальнем Востоке и в Закавказье половина из них, Т-35 вообще убрали. КВ в том июле-августе ежемесячно делали под две сотни штук, втрое подняв выпуск, но с сентября пошло резкое снижение, связанное с эвакуацией Кировского завода в Челябинск, и установлением полной блокады Ленинграда. И если кошмарный сценарий такой войны не повторится, а на это имеются достаточно весомые шансы, то ежемесячное производство «климов» смогут довести до трех сотен. Это фактически приговор для вермахта — одних КВ будет сделано до лета будущего года больше, чем в Германии «троек» и «четверок» вместе взятых.

А ведь в Ленинграде массово производят Т-26 последней модификации, с усиленной подвеской и форсированным двигателем, от производства этого танка не отказались в прошлом году, а продолжают делать чуть ли не полторы сотни машин ежемесячно. Производство «двадцать шестого» скоро также значительно возрастет, до четырехсот машин, а то и полутысячи штук к осени, и этого количества вполне достаточно для ведения войны. Хороший легкий танк, прекрасно освоенный в производстве за десять лет, с усиленным до 37 мм бронированием катаной лобовой плиты и «сорокапяткой» в экранированной башне, намного лучше того же Т-60 с 20 мм пушкой. Даже будущий Т-70, которого вообще может и не быть, серьезно ему уступает — потому что башня одноместная, бронирован чуть слабее и заметно дороже. Так что просто отлично, что отказались от производства чрезвычайно дорогого Т-50 — по цене трех Т-26 каждый. Иначе бы сейчас остались у разбитого корыта, хватило ума отказаться от «лучшего» в пользу «хорошего».

К тому же есть еще Ижорский завод, а это по сотне пушечных бронемашин БА-10М. Это количество запросто удвоить могут без особого напряжения — давно делают, производство налажено. И плевать, что техника морально устаревшая, что броневик, что легкий танк — главное, их сейчас можно делать не просто много, а очень много. А достаточным количеством можно перешибить любое качество — а «двадцать шестых» в войсках неимоверно много, машина хорошо освоена, главное применять ее правильно.

— Танки эти пойдут нам, в степях Украины им делать нечего, там «пробежки» большие. Воевать в лесах и болотах куда сподручней, особой скорости не требуется, БТ и Т-32 здесь без надобности.

Кузнецов хмыкнул, он ведь хорошо представлял, что сейчас происходит. Немцы не прорвались в глубину, а ведь вчера должны были занять Вильно и выкатится к Барановичам, создавая серьезную и реальную угрозу окружения приграничных армий. Ничего не вышло, нашла коса на камень — но не стоит быть чрезмерно оптимистичным, мало ли что. И глянув на часы, командарм решительно пошел к двери — нужно было ехать в Белосток, где к трем часам ночи заместитель командующего фронтом собирал командармов и комкоров, видимо, пришло какое-то указание из Москвы…

Даже при поддержке тяжелых КВ, которые в июле появились на поле боя, Т-26, большинство которых не получило броневых экранов, несли чудовищные потери. И главным образом по причинам далеким от их боевых характеристик — летом сорок первого «отцы-командиры» просто не умели воевать, часто бросали танки в наступление без всякой поддержки, или устраивали тихоходным машинам запредельные «марш-броски», где от поломок танков бросали на обочинах многократно больше…

— Если мы сейчас дернемся и начнем отводить войска от границы, на этом их боевые действия закончатся. Мы можем удержать части на позициях, хотя пошла волна дезертирства, пусть и небольшая, благо местные густые леса этому явлению сильно способствуют. Надо удерживать на местах местные власти и органы НКВД — как только они начнут бегство, советской власти на враждебно, или, по меньшей мере, равнодушно настроенной территории, наступит хана, а это деморализует войска. Нужно удержать войска в полном повиновении, а сделать это можно исключительно в жесткой обороне, расстреливая всех тех, кто ударился в панику, и пытается без приказа удрать с занимаемых позиций.

Кузнецов говорил достаточно спокойно, стараясь сохранять хладнокровие. Он все это уже видел один раз собственными глазами, когда по приказам собственного командования по лесам и болотом разбредались целыми дивизиями, бросая при этом тысячи орудий и многие сотни танков. И так было повсеместно — там, где комсостав удержал твердое руководство, бойцы дрались насмерть, но стоило начальству дать малейшую слабину, ударится в паникерство, в лесах исчезали полки — бойцы не были настроены сражаться до последнего патрона, наоборот, именно в бегстве видели будущее спасение. Либо в сдаче в плен — в Белоруссии таких было сотни тысяч, примерно половина от более, чем семисоттысячного состава предвоенного округа.

— Это и делаем, — зло отозвался Еременко, — сам таких приказал расстреливать. И хорошо, что мы кавалерию не сократили — у казаков куда выше боевой дух. Я кавдивизии приказал выводить во вторую линию, в тыл — они вместе с пограничниками выставляют заградотряды. Нужно будет перестрелять двадцать тысяч дезертиров, сделают это без промедления. Партийных и ответственных работников отправляем обратно — кто во второй раз дернется в бегство, шлепнут без размышлений. Ты ведь у себя в армии именно так делаешь, как мне докладывали, без всякого слюнтяйства.

— У меня укрепрайоны, на позициях стоят гарнизоны. Кто свой дот или дзот бросит, сразу расстрел на месте. Заградительные отряды повсеместно выставил с первого дня войны, без них теперь никак не обойтись — нужно везде ввести, как правило, цепями выставить не только на дорогах, малых проселках, а всадникам там действовать сподручнее. Иначе удерут бойцы с фронта, Андрей Иванович, стоит им только почувствовать у нас слабину.

Сказано было все, и даже больше — Василий Иванович хорошо знал, к чему приводит паника с потерей управления войсками. Всеобщий драп уже не остановить, сколько не выставляй заградотрядов, они просто не сдержат многотысячные вооруженные толпы, в которые превратятся полки. И что самое страшное — армия исчезнет как таковая, пропадут корпуса и дивизии, которые должны держать фронт. Вместо них поспешно сформируют новые соединения, которые ждет участь погибнуть в последующих окружениях — плохо «сколоченные» части, не имеющих время для нормальной подготовки, обладают малой боеспособностью. И все это немцам на руку — они будут одерживать победы одну за другой, громя выдвигаемые против них все новые и новые войска, и так до самой зимы, когда уже сам противник потеряет возможности для дальнейшего продвижения на восток, сам ослабнет в ходе безудержного наступления реализованного «блицкрига».

— Ты прав, Василий Иванович, нужно держаться в Белостоке и Гродно до конца, пока не подойдут армии «второго эшелона». Чуйков будет отходить к Щаре, туда на оборонительные позиции выдвигаются резервы фронта. Нужно удержать танки Гудериана на три-четыре дня, командарм-4 меня уверенно заверил, что сможет это сделать, местность очень благоприятная для ведения подвижной обороны в болотах и лесах.

Еременко остановился, и вспомнив что ему рассказали в Генштабе, и сам Павлов, решил поведать о предвоенном планировании на случай вражеского наступления, да и о проведенных тогда «военных играх».

— В Генштабе ровно месяц тому назад были проведены учения — планировалось, что противник за неделю боев вклинится на нашу территорию неглубоко — мы оставим только Брест и Кобрин, закрепимся за Беловежской пущей, прикрывая Пружаны и Березу-Картузскую. А от линии укрепрайонов отойдем только за Нарев, полностью удержав твой Гродненский УР. Что касается твоего «соседа» справа, то линия фронта будет как раз по дуге Немана, так и вышло, но не за неделю, за первый день войны, прах подери.

Заместитель командующего округом в сердцах выругался — генерал отличался повышенной эмоциональностью, и всегда был крайне резок в своих суждениях. И сейчас не сдержался, но ладонью накрывал тонкую тетрадку с записями, которую ему передал Кузнецов, как плод своих раздумий за три дня войны. На самом деле Василий Иванович, хотя и составил бумаги заранее, но пришлось вчера переписывать, внеся некоторые коррективы. Там был как раз тот опыт первых месяцев войны, который он старательно изучал, но сейчас ситуация сложилась для РККА благоприятная, как раз та самая, которую можно трактовать, как «временные неудачи», и не отойти от истины, покривив душой. А об этих «играх» сам Кузнецов хорошо знал, ему о том в пятьдесят девятом году поведал в подробностях маршал Василевский. Тогда ведь планировалось наступление из глубины подошедших резервных армий, а по «плану прикрытия» предусматривался небольшой отход 4-й армии от Бреста за Кобрин, ведя бои сильными арьергардами при поддержке авиацией. А 10-я армия могла только очистить приграничную полосу, отойдя за Нарев, и потом, после подхода резервов начать контрнаступление. К тому же отход «соседей» под давлением противника рассматривался не только по «неманской дуге», а даже дальше — учитывался возможный прорыв на Вильно, и вклинение до Шавлей на рижском направлении. На Юго-Западном фронте, где было сосредоточена главная масса подвижных соединений, в которых имелось свыше восьмисот новейших КВ и Т-34, вообще удавалось остановить противника на «карте», так, небольшие вклинения на нескольких участках, на глубину двадцать-пятьдесят километров. А вот румынские войска по расчетам могли продвинуться от Прута к Днестру в северо-западной части Молдавской ССР, и это был самый худший вариант. Вот только сама реальность опрокинула все эти расчеты и прогнозы.

Ведь тогда на этих «играх» высшее партийно-военное руководство посчитало «излишне пессимистическим» такой вариант возможного развития событий. И не соответствующим собранным войскам Красной армии, количеству самолетов, танков и артиллерии. Только немцы не стали ждать того самого времени, которое было необходимо для сосредоточения у границы всех сил, и упредили в развертывании, получив блестящую возможность разгромить выдвигающиеся соединения одно за другим на всю оперативную глубину. Но об этом говорить не стоило, каждый сейчас должен знать не больше, чем надлежит, времена такие…

Вся линейка танков, сконструированных или принятых на вооружение РККА за последний предвоенный год. Крайние слева БТ-7М и А-20 появились в 1939 году, последний принимать на вооружение не стали, так как осознали, что это путь в тупик при больших затратах. Но и А-32 производить не стали, а ведь могли начать выпуск с декабря 1939 года, решив усилить бронирование до 40–45 мм вместо 25–30 мм. Вот потому первая модификация Т-34 появилась только через год, а вторая с длинноствольной пушкой в измененной башне с весны 1941 года. Зато весь сороковой год клепали устаревшие БТ с дизелем, решив не заморачиваться с производством возможного Т-32, который по всем статьям его превосходил. Вот так и бывает, когда стремятся сотворить гипотетическое"лучшее" вместо готового «хорошего»…

— Тебе не кажется, Андрей Иванович, что так просто немца мы не одолеем. Ведь нас сейчас побить могут запросто, стоит только дрогнуть и начать отступление. Так что думать надо не о наступлении, для которого нужно собрать как минимум втрое больше войск, и иметь впятеро больше танков, а об устойчивой обороне, где надобно иметь полуторный перевес в силах. Именно так, мы выстоим, если на каждые две германские дивизии посадим в окопы три своих, да артиллерию подтянем с пулеметами, и числом побольше. Ты вспомни империалистическую войну — немцы устроили у себя революцию только тогда, когда поражение к ним приблизилось, голод начался и полное отсутствие всяческих перспектив. А сейчас они бодры и уверены в своей победе, отравлены нацизмом с его идеями об «арийском превосходстве», сами ждут, когда мы сломаемся, и повсеместно поднимутся против нас восстания, как происходит в Литве, и неизбежно мятежи начнутся в Латвии и Эстонии.

Кузнецов постарался произнести как можно убедительней, даже чуть наклонился к давнему товарищу. Ситуация назревала, как говорится, ощутимо чувствовалось растущее напряжение — войска 3-й и 10-й армии сражались на линии укреплений, в Белостоке и Гродно пока все было спокойно, везде ощущение некой пришибленности, но части дерутся, до «морального надлома» далеко. Для него нужно сильнейшее потрясение от противника, а немцы сами попали в полосу пожаров, и до сих пор толком не опомнились. Да и на линии укрепрайонов части 10-й армии еще держаться, отошли только по приказу мехкорпуса — Еременко вовремя опомнился и не стал губить моторизованные соединения в напрасных попытках выполнить безрассудный и неадекватный ситуации приказ Москвы. Так что никто еще не бегал с криками «все пропало», пока все под контролем. Однако сам Василий Иванович хорошо запомнил тот чудовищный и массовый «драп» с паникой, когда дивизии двух армий стали выходить из «выступа». Лучше бы тогда остались на позициях и дрались в окружении до полного израсходования всех имеющихся ресурсов — продовольствия и боеприпасов, а на складах имелось всего этого добра на два месяца беспрерывных боев миллионной армии, вооруженной до зубов. В окопах и на позициях части еще можно удержать в повиновении, и они бы упорно дрались, но в отступлении бойцы и командиры начали разбегаться во все стороны. Да и местное население относилось крайне негативно — и тут не только сильное недовольство советской властью сказалось, никто на свете не относится с симпатией к бывшим властителям, которые драпают от первого вражеского удара. А тут еще вражеские листовки, что щедро высыпались с неба охапками — отсюда и пошел процесс массового разложения частей РККА, стремительно и неотвратимо превращавшихся прямо на глазах начсостава в вооруженную толпу.

— Мятежи подавим, как это сделали части командарма Морозова в Ковно. А здесь их не будет — полякам плевать, чья тут власть, наша, или германская — восставать и воевать они не станут. Меня иное беспокоит — немцы через Буг дивизию за дивизией переправляют, через пару дней они всей массой на нас тут навалятся. У них на каждую нашу дивизию две своих будет!

Еременко посмотрел на часы — через полчаса нужно вылетать в Минск на подготовленном учебном УТИ, чтобы успеть сесть на аэродроме с рассветом. Лишь бы в полосу тумана не попасть, но тут как повезет. А еще увезти Павлову тетрадку Кузнецова — он ее уже пролистал, многие мысли показались ему дельными, так что не грех ими воспользоваться как своими тоже. Сам Василий Иванович потому не писал рапорт, а просто отдал наспех сделанные по опыту боев необходимые записи.

— Вражеская пехота не является главным противником — на лошадиной тяге и собственных ногах блицкрига не выйдет. С боями можно продвинуться максимум на двадцать километров в сутки, просто маршем до тридцати верст — в лучшем случае. Наше внимание нужно сосредоточить исключительно на танковых группах, не давать им прорываться в глубину. «Подвижных» соединений у противника не так и много, всего три десятка наберется на огромное пространство от Литвы до Луцка — неужели не остановим⁈

Вопрос чисто риторический — Василий Иванович хорошо знал, сколько у немцев есть панцер-дивизий на Восточном фронте. И двух десятков не наберется, причем больше половины танковс несерьезными 37 мм и 20 мм пушками, не опасными для КВ и новых Т-34, для Т-32 и экранированных Т-26 и БТ угроза от них только со стороны борта. Да и Еременко побывал в бою, в его «тридцатьчетверку» попали несколько раз, и безрезультатно, как сказал сам Андрей Иванович, «только краску содрали». КВ вообще непрошибаем из танковых пушек на любой дистанции — 75 мм брони берутся только снарядами 88 мм и 105 мм пушек, но их у немцев гораздо меньше, чем тяжелых танков. Теперь новые «тридцатьчетверки», пусть с полугодичным запозданием, потоком на фронт пойдут — на трех заводах их ежемесячное производство к сентябрю до полутысячи машин доведут, а к зиме удвоение будет. А там только по нарастающей линии — а это совсем другой танк, более мощный, чем настоящая«тридцатьчетверка».

— Я тебя прекрасно понимаю, сам немцев в бою видел. Сейчас нужно выиграть время, подтянуть армии «второго эшелона» к «старой» границе — а там удержать линию укрепрайонов от Полоцка до Слуцка. На Украине у немцев прорыва не должно быть — туда перебрасываются армии Лукина и Конева, а у них там всего одна танковая группа, если мы не ошибаемся.

— Нет тут ошибки — пленных с пристрастием допрашиваем, «раскололись», как сухие поленья под колуном. От Немана наступают всего семь дивизий, причем в шести чешские легкие танки, пусть по три батальона. У Гудериана пять дивизий германских танков в три батальона каждая, у Клейста на Украине тоже пять, но по паре батальонов в каждой. Против нас всего три с половиной тысячи пушечных танков, если с ними учесть три сотни штурмовых орудий. Всякие танкетки и бронетранспортеры не в счет, хотя у них тоже гусеницы. Так чего на хрен панику поднимать и орать, что их многие тысячи⁈ Нет этих танков, и быть не может — у страха глаза велики! Просто враг быстро действует, вот и кажется, что он везде. Успокоиться нужно, и вышибать танки. Бить по «подвижным» дивизиям, «скоблить» их неустанно. У каждого мостика «притормаживать», не давать уйти в прорыв. На этом блицкриг окончится — если сохраним приграничные дивизии, не дадим бить себя по частям, то к середине июля выставим вдвое большую армию, и впятеро больше танков. А там числом возьмем, задавим!

Еременко задумался, Василий Иванович ждал от него ответа, и тот последовал, именно такой, который он и ждал.

— Павлову доложу немедленно. Все твои предложения примем, без всякого сомнения — они полезны. За тобой общее командование, управление 10-й армией подчиним тебе напрямую. Болдина отзовем, с ним ты не «сработаешься». Товарищу Сталину доложу лично обо всем!

Еременко пристально посмотрел на Кузнецова — недоговоренного между ними не оставалось, они поняли друг друга…

2026 год, Олха.

Окончание «Блицкрига не вышло» следует…

Даже на таких чешских танках Pz-38(t) немцы осенью 1941 года как-то добрались до Москвы…