Потом в новостях сказали, что никто не умер — история закончилась хорошо. Журналисты вообще умело жонглируют словами, работа такая. Им было велено создать впечатление, что после долгих недель напряжения и неопределенности финалом стала пусть и утомленная, но счастливая толпа, медленно перебирающаяся на лодки спасателей. Для того, чтобы многомиллионная аудитория поверила в это и расслабленно выдохнула, не требовалось даже врать, достаточно было опустить в статьях одно-единственное слово.

«Заложников».

Никто не умер из заложников.

Все остальные к прибытию спасателей были мертвы. Но у всех остальных и не хранились на банковских счетах суммы, порой сравнимые с бюджетом целой страны, поэтому они не имели принципиального значения. Компании, заплатившей выкуп, требовалось сохранить лицо, вот и родилась история о счастливом спасении всех… кого надо.

Марк Уорд размышлял об этом, разглядывая то, что осталось от молодой женщины — лет двадцати, не больше. Лицо на этот раз сохранилось хорошо… Как будто в издевке, в желании показать тем, кто ее найдет, насколько сильно она страдала. Глаза распахнуты, потеки крови кажутся почти черными на фоне смуглой кожи. Рот надорван по уголкам, зубы частично выбиты — по большей части передние, и Марк прекрасно знал, почему, просто не хотел думать об этом и еще меньше хотел представлять то, что здесь происходило.

Еще сохранилась шея, а ниже… Ниже совсем плохо. Грудь почти уничтожена, а дальше и вовсе нечто неопознаваемое. Одни и те же травмы, каждый раз — это тело еще не исследовали, но Марк мог догадаться по предыдущим случаям. Внутренние органы порваны и раздроблены, остатки смещены. Тазобедренный сустав чуть ли не в костяное крошево обращен. Чудовищная кровопотеря, тут и мнение эксперта не нужно, кровь вот она — застыла на металлическом полу.

Такое Марк видел уже много раз, думал, что привык… Отчасти действительно привык: вон, новенький давно удрал блевать, а Марк — ничего, может стоять тут и смотреть. Но не равнодушно, нет. В груди все равно поднималась волна уже привычной ярости, подпитываемая бессилием.

Новенький все-таки вернулся — еще бледный, но сумевший привести себя в порядок. Хотя не такой уж он новенький… Да, на это дело его назначили только что, но он не вчерашний студент, ему не меньше тридцати пяти. У него явно есть опыт, позволяющий взять себя в руки даже в самых сложных обстоятельствах. Ну а то, что он сорвался… Тут Марк его не винил. Когда он впервые попал на место расправы, он сорвался точно так же — в свои шестьдесят, после десятков раскрытых дел. Потому что фотографии мертвецов, даже самые жуткие — это все-таки не то. Фотографии позволяют сохранить милосердную иллюзию того, что это были не живые люди и кровь у них не настоящая, это просто картинки, может, вообще творчество нейросети!

Здесь такие иллюзии не приживались. Они не только видели растерзанную женщину, они чувствовали запах ее крови, они могли коснуться ее в любой момент. То, что природа хотела скрыть, было вытянуто наружу. Как можно воспринимать такое спокойно, с одним лишь профессионализмом? Марк так и не нашел ответ.

— И что… всегда так? — тихо спросил новенький.

Се́дрик… Кажется, его Седрик зовут. Да, точно, Седрик Биттенку́р, единственная помощь, которую соизволил прислать Интерпол, да и то после третьей резни.

— Всегда, — кивнул Марк. — Это их почерк, которым они очень гордятся.

— Об этом нигде не пишут…

— Потому что об этом запрещено писать. Если общественность узнает, поостережется отправляться в дорогие круизы. А это бизнес. Деньги ведь выплачивают, чтобы бизнес не сорвался, а не чтобы заложники выжили.

Захват заложников, особенно в южных водах, был не такой уж редкостью, как полагали обыватели. Тут Марк не обманул новенького: во многих странах так называемого третьего мира это действительно полноценное направление бизнеса, в которое вовлечены сотни человек. В плен попадали многие: экипажи торговых судов, туристы, путешественники и спортсмены. Убивать их никто не собирался, с ними даже обращались вполне уважительно — но только до тех пор, пока кто-то соглашался заплатить за их свободу. Если же нет, бесплатно их никто бы не отпустил. Не из-за жестокости, тоже часть деловой стратегии. Убийство, в котором нет ничего личного. Если же выкуп платили, заложников не только отпускали, но и порой конвоировали до безопасных вод, чтобы они точно не пострадали. Преступники всерьез пеклись о своей репутации, доказывая будущим клиентам, что им можно и нужно платить, договор будет выполнен.

Но это обычно, а теперь в бескрайних водах, которые сложно патрулировать, появилось нечто новое… Чудовище появилось, пусть даже в человеческом обличье.

Новая группировка, многочисленная, великолепно вооруженная и прекрасно организованная, специализировалась только на захвате дорогих туристических лайнеров. Но само по себе это не было редкостью — не они первые, не они последние. Внимание к себе они привлекли в первую очередь кровавой жестокостью, которую проявляли при всех атаках.

Многие пираты, чтобы сохранить ту самую репутацию, старались не убивать без острой необходимости. Эти же сразу вырезали охрану подчистую, чтобы точно никто не смог оказать сопротивление. Обслуживающий персонал не трогали — до поры до времени. Но если с выкупом возникали сложности, людей не просто убивали, это делали перед камерами, угрожая выложить в интернет и показать, что случилось из-за жадности «белых господ». Начинали неизменно с обслуги, но предупреждали, что следующими героями съемки станут уважаемые клиенты. Естественно, до такого никто не доводил — потому что клиентами подобных круизов были богатые, влиятельные, а порой и знаменитые люди.

Бизнес получился прибыльным, потому что доход к пиратам шел из трех источников. Первым становился выкуп — сумма грандиозная, но всегда рассчитанная предельно точно, так, чтобы хозяева лайнера ее потянули. Подобная осведомленность полуграмотных преступников лишь подтверждала догадки Марка насчет того, что за ними стоят очень серьезные люди. Вторым источником дохода был банальный грабеж: перед уходом пираты забирали с корабля все, что представляло собой хоть какую-то ценность. Ну а третьим источником становились люди… В залитых кровью технических помещениях полиция потом обнаруживала десятки растерзанных тел, но это был не весь экипаж. Очень многих, в первую очередь — молодых мужчин и женщин, пираты забирали с собой. Больше похищенных никто никогда не видел… Считалось, что заплаченный владельцами лайнера выкуп на них не распространяется.

— И сколько уже таких жертв? — спросил Седрик. — Если вместе считать…

— Убитых и похищенных? Уже под тысячу наберется.

— И как… как это удается до сих пор скрывать?

— А кому какое дело? — невесело усмехнулся Марк. — Девяносто процентов убитых и пропавших — это местные. Жители разных стран Африки.

— И что? Они работали нелегально?

— Легально, и их родня получит компенсацию… Этого хватит для молчания. Вопрос перспективы: для родни это небывалая сумма, для владельцев лайнера — ничто, карманные деньги. Да и куда они пойдут жаловаться в своих деревнях, кому?

Кто-то другой мог бы предположить, что в эпоху интернета ничего не скроешь. Но Седрик и правда работал слишком долго для такой наивности. Сотрудник Интерпола прекрасно знал: в интернете слышно только то, что не было вовремя заглушено. Так что он сосредоточился на другом:

— Насколько я знаю, среди экипажа были и жители развитых стран, европейцы…

— Их чаще всего убивают и оставляют здесь, чтобы не было вопросов. Тоже платят компенсацию, но побольше. На требования справедливости отвечают заверением, что убийц обязательно будут искать. Их ищут — мы с тобой ищем.

Вот и все, что Марк мог сказать новому коллеге, да и для собственной совести иных аргументов не было. Да, они ищут… Но вряд ли найдут. Они о таком не говорили, однако оба понимали.

Это со стороны кажется, что ситуация под контролем: вон, привлекли МИ–6, Интерпол, были консультанты от ФБР… Только все это — скорее ширма, чтобы скрыть собственное бессилие. Пираты нападали в разных частях океана, они отлично выбирали мишень, у них явно был наводчик, у них хватало и людей, и оружия, чтобы справиться даже с лучшей охраной. Для того, чтобы остановить такого хищника, органам правопорядка требовалось больше сотрудников, финансирования и юридической поддержки.

А у них не было ни того, ни другого, ни третьего. На настойчивые просьбы Марка пересмотреть штат следственной группы ему прислали только одного дополнительного человека — Седрика. Бюджет увеличили скорее условно. Но главное, представители разных стран никак не могли договориться между собой, и даже у нынешней скромной группы не было полной свободы действия. Получив призрачную наводку на преступников, Марку приходилось неделями ждать разрешения на поездку в нужную страну — а это сводило все его усилия на нет.

Значит…

Ничего хорошего это не значит.

Марк кивнул экспертам, позволяя заняться упаковкой и перемещением мертвых тел. Скоро тут уберут, лайнеру «Королева морей» сменят название, чтобы отстраниться от этой истории, и снова отправят в океан — принимать очередной праздник жизни.

Ну а рядом с ним охота продолжится, и Марк с отчаянием признавал: ему только и остается, что узнать название очередного корабля, на котором очень скоро прольется кровь.

Блики солнца плясали на воде, превращая океан в озеро лавы, полыхающей рыжим золотом. Это было настолько красиво, что Катя не могла удержаться в стороне — да и кто бы смог? Сейчас на наблюдательную палубу вышли десятки отдыхающих, готовых любоваться удивительным огненным закатом.

Но Катя не хотела просто любоваться, она надеялась сохранить этот момент навсегда: расправленный металл бесконечного океана, неоновое небо, которое неохотно отпускало солнце, и величественную «Ханга́ну», поднимавшуюся темным островом посреди чуждой человеку стихии.

С палубы такое не сделаешь, пришлось импровизировать. Катя прекрасно знала, что никто ее за подобное безрассудство не похвалит, поэтому действовала быстро, пока не успели остановить. Она закрепила канат на перилах, обвязала вокруг пояса и без раздумий скользнула вниз — вдоль гладкого, прогретого солнцем бока корабля, как вдоль горного склона. Катя понимала, насколько это опасно — канат для такого не предназначался, она наспех завязала узлы, ничего толком не проверила, не обеспечила страховку… Да, она рисковала.

Но оно определенно того стоило! Полыхающие воды завораживали и с палубы, а теперь, когда Катя приблизилась к ним, свет ослеплял, она будто двигалась к самому солнцу, только не сжигающему ее, а готовому принять в свои объятия. Красота — это ведь тоже энергия, и теперь Кате казалось, что энергия эта стала осязаемой, окружающей ее со всех сторон, переполняющей изнутри так, будто кровь превратилась в бурлящее крошечными пузырьками шампанское. Она была счастлива в этот миг…

Только вот миг долго не продлился. Но со счастьем так чаще всего и бывает.

Она надеялась, что за погружение в красоту ей придется заплатить только усилиями: удерживаться на весу было совсем не просто, но Катя, много лет увлекавшаяся альпинизмом, справлялась. Все, что зависело от нее, она сделала правильно… или почти правильно. Ошибкой, пожалуй, было не проверить узлы, однако времени не хватило, она боялась, что ее остановят или она сама передумает, подчинившись инстинкту самосохранения. Она понадеялась на удачу, однако удача ее подвела.

Канат, покачивавшийся из-за ее движений с самого начала, резко дернулся, как будто сорвался — но все-таки удержал. Пока удержал, хоть и рывком опустил Катю на полметра вниз. Это было чертовски плохо: получается, один из ее узлов все-таки развязался, остался еще один, но его может оказаться недостаточно. Ей нужно было срочно выбираться обратно на палубу, только вот в погоне за солнцем она и сама не заметила, как оказалась слишком низко — чуть ли не в десятке метров от перил.

Она посмотрела наверх и крикнула:

— Эй! Можете помочь? Подтяните меня!

За ней наблюдали с самого начала, и она об этом прекрасно знала. Но смотрели на нее в основном пассажиры, гуляющие, любопытствующие и не желающие лезть не в свое дело. Это было полезно, когда Кате не нужны были любители морализаторствовать, и грозило обернуться бедой сейчас, когда ей потребовалась помощь.

Пассажиры не решились мешать ей, когда все началось, однако они же не решились дотронуться до каната, когда увидели, что он уже частично отвязался. Нет, они не были бездушными, они не отказались бы помочь. Они просто не представляли, как подступиться, как гарантировать спасение. Что, если они не удержат? Если от их прикосновения Катя сорвется? Тогда они будут виноваты, лучше и не начинать, не подставляться, оставаться частью толпы, а не вплетать в такую скандальную историю свое имя!

Так что они обеспокоенно гудели, как потревоженный пчелиный улей, снимали Катю на смартфоны и метались по палубе в поисках кого-нибудь из охраны. Да уж… Плохо, но пока не критично. Сама вляпалась — сама и выбраться должна!

Катя сдвинула фотоаппарат за спину и сосредоточилась на подъеме. Двигаться нужно было быстро, но аккуратно, чтобы не дергать канат, потому что, если она сорвется, в лучшем случае потеряет камеру. А в худшем… Что будет в худшем? Сумеют ли за ней опустить шлюпку? Озадачатся ли таким — или изобразят, что не заметили ее падение, потому что сама-дура-виновата? Что, если ее заденет винтами? Маловероятно — но все же!

Дурацкие мысли, замедляющие, разливающиеся тяжестью в мышцах, мешающие нормально дышать. Прогнать бы их, да не получится: чем глупее мысли, тем крепче они держатся за сознание. Противостоять им можно только движением, поэтому Катя двигалась, не глядя на тот самый узел.

Говорят, что судьба любит шальных. Но то ли врут, то ли любви не хватает на всех… По крайней мере, о Кате судьба заботиться точно не собиралась. И ведь почти получилось же, почти добралась! Мышцы уже болезненно горели от усталости, однако до перил оставалось меньше двух метров, если удастся схватиться за них, канат перестанет иметь значение!

Однако канату это явно не понравилось: он все-таки сорвался. Катя почувствовала этот момент предельно точно: беспомощное, неудержимое падение… К счастью, моментом все и ограничилось. Потом был новый рывок, и она двинулась наверх куда быстрее, чем раньше.

Кто-то все-таки решился перехватить канат. Из-за слепящего солнца, отраженного водой, Катя не увидела, кто именно, однако гадать не пришлось. Мужчина не просто вытянул ее, он помог ей перебраться через перила и даже усадил на деревянную палубу. Без особой заботы и нежности усадил, с мрачным видом, сразу выдающим, что он о ней думает. Но какая разница? Она ведь выжила, выбралась! Кате этого было достаточно, и она, откинувшись на теплые гладкие доски, беззаботно рассмеялась.

— Вы что, пьяная? — недовольно поинтересовался ее спаситель. Толпа окружала их плотным кольцом, но наблюдала скорее с любопытством, откровенно злился только он. — Или что похуже приняли? Ну-ка, посмотрите на меня!

Катя подчинилась, посмотрела. Мужчину интересовала ширина ее зрачков. Катю — его внешность. Она уже знала, что он будет крепким, сильным, иначе не вытянул бы ее, даже при ее не самом большом весе. Он и правда оказался высоким, спортивным, она бы даже решила, что он из охранников, но — нет. Во-первых, охранник орал бы куда громче и матом. Во-вторых, на мужчине не было формы, он гулял по палубе в джинсах и майке. При этом почти не загорел, часы на руке непонятного бренда, солнечных очков по цене подержанной иномарки нет — значит, не клиент. Кто-то из персонала, просто они еще не пересекались.

А может, и пересекались, но она его не запомнила. Мужчина не был неземным красавцем, мгновенно поражающим девичьи сердца. Внешность обычная, приятная, однако не запоминающаяся, волосы темные, с проседью, но седина явно ранняя. Носит усы и бороду — ну точно, торчит днем где-то в кабинете с кондиционером, иначе давно избавился бы от этой растительности, под палящим солнцем радости от нее никакой!

Мужчина бесцеремонно поднял ее голову за подбородок, оттянул пальцем веки, чтобы Катя перестала щуриться от солнца, и даже посветил в глаза похожим на ручку фонариком. Ясно с ним все: кто-то из медиков, нормальный человек на курорт такую ерунду не возит!

— Да трезвая я, честное слово! — заверила его Катя. — Просто долбанутая!

— Нечем тут гордиться, — холодно заметил мужчина.

— Этим я особо и не горжусь. А вот этим — очень даже!

Она запустила на камере предпросмотр сделанных фотографий и развернула экран к мужчине. Даже в столь малом формате снимки завораживали: казалось, что темная громада «Ханганы», похожая на бескрайнюю грозовую тучу, скользит по открытому пламени. Катя не ожидала, что мужчина обладает таким уж развитым чувством прекрасного, но знала, что он будет впечатлен.

Он не сменил гнев на милость, однако чувствовалось: красоту снимков не может не признать даже он.

— Это не стоило вашей жизни, — проворчал он.

— Ага. Но я ведь не умерла!

— Сильно не радуйтесь, думаю, вас в ближайшее время придушит капитан.

— Очень может быть, — вздохнула Катя. — Но все-таки не в ближайшее время, а когда в порт вернемся. Без фотографа на борту — как без хлеба!

Вряд ли мужчина разделял ее подход к фотографам и хлебу, однако спорить он не стал. Он просто выпрямился и ушел, оставив Катю в окружении впечатленных туристов.

Выговор она все-таки получила, но не от капитана, разумеется, у него не было времени отвлекаться на такую ерунду. Досталось ей от ее непосредственного руководителя, да и то уныло так, без задора. Потому что руководитель, в отличие от того нудного медика, помнил, что Катя подписала договор, в котором признавала возможность травмы и даже смерти в круизе, освобождая нанимателя от любой ответственности. Хотя, может, медикам положено беспокоиться о любой жизни, даже той, которая юридически значит не так уж много?

Надолго задерживать и уж тем более отстранять от работы Катю не стали: изначально на «Хангану» планировали нанять двух профессиональных фотографов, однако ее коллега так и не явился. То ли передумал, то ли заболел, то ли опоздал — выяснять никто не собирался. Корабль отплыл без него, и теперь услуги Кати были более чем востребованы даже в эпоху смартфонов с отличными камерами.

Вот и сейчас выговор пришлось сократить, потому что она уже спешила на встречу с Бердами.

Семья Берд была типичными пассажирами «Ханганы». Серьезно, если бы Кате понадобилось показать тех, кто может позволить себе такой круиз, да и заинтересован в нем, этих четверых бы вполне хватило. Они были богаты — семья владела несколькими компаниями, занимающимися строительством, грузоперевозками и торговлей. Катя таким не интересовалась, но ей и не требовалось: о финансовых достижениях Бердов болтали и они сами, и половина обслуживающего персонала. Этот отпуск взрослые дети и нестарые еще родители решили провести вместе, в относительно замкнутом пространстве — даже при гигантском размере лайнера, покинуть его в ближайшие недели не получится.

Катя понятия не имела, зачем Бердам это понадобилось. Как вариант, какой-нибудь модный психолог посоветовал — для укрепления контакта между поколениями, это сейчас тема. А может, Берды накануне перессорились и теперь хотели помириться. Как бы то ни было, получалось у них пока паршиво. Чтобы понять это, не нужно и любовью к сплетням отличаться, достаточно знать, что изначально они записались на семейную фотосессию все вместе, однако явилась в итоге только условно прекрасная половина клана — мать и дочь.

Да и они вряд ли так уж радовались происходящему. Дочь выглядела злой, уставшей и немного заплаканной. Мать держала лицо куда лучше, опыт помогал. Однако чувствовалось, что хранить отработанную улыбку ей тяжело: уголки губ ползли вниз с таким отчаянием, будто к ним были привязаны свинцовые гири.

Катя знала, что многие фотографы любят доверительные беседы с клиентами, вроде как это позволяет обеспечить на фотосессии дружелюбную атмосферу. Но она могла сделать великолепные снимки при любой атмосфере, так что не рвалась стать всеобщей подружкой. Она предполагала, что и расстроенные дамы из семейства Берд будут угрюмо молчать, однако не сложилось: дочь, Мия, беспокоилась так сильно, что не могла этого скрыть.

— Скажите, а правду говорят, что в этих водах много пиратов? — поинтересовалась она.

— Впервые слышу, — соврала Катя.

Слышала она, естественно, не впервые, просто не видела смысла о таком болтать. Зачем понапрасну страх нагонять? Да, она знала о том, что на туристические лайнеры, проплывавшие у берегов Африки, то и дело нападали. Но помнила она и о том, что «Хангана» предпочла держаться от берегов подальше. И зачем вообще беспокоиться о том, на что ты никак не можешь повлиять?

Но Мия зачем-то упорствовала:

— А я вот такое слышала! И там люди гибнут…

— Девочка моя, перестань, — нахмурилась ее мать. — Ты видела, сколько здесь охраны?

— Как будто там было меньше!

Катя все-таки решила вмешаться:

— Я перед тем, как согласиться на эту работу, тоже в интернете поискала… Последний случай был в апреле, кажется, все затихло.

— Или мы просто не знаем об этом, — поежилась Мия. — Скажите, только честно… какое настроение у экипажа?

В какой-то момент Кате захотелось напугать ее. Сказать, что все на самом деле в истерике, что капитан раз в двадцать минут берет технический перерыв, чтобы порыдать в углу, а у начальника охраны не осталось волос — все вырвал! Но, судя по тревожному взгляду Мии, она могла и поверить. Такая и за борт сиганет! Тогда Кате точно голову открутят, нехорошо получится.

Поэтому Катя сказала правду:

— Здесь никто о таком не думает. Я не вдавалась в подробности организации безопасности, знаю только, что хозяева круиза формировали службу охраны с учетом недавних событий. Там в штате бывшие солдаты, полицейские… Короче, люди с опытом. И есть еще какие-то штуки для обеспечения безопасности… Но, если вам нужны детали, лучше спрашивать не у меня.

— Вот видишь? — осведомилась Лана Берд, с необъяснимым триумфом глядя на дочь. — Я же говорила тебе, что все будет хорошо! В новостях о таком просто не пишут, но там наверняка были круизы эконом-класса. А мы заплатили за эту поездку столько, что нас должна охранять вся армия США!

На этом моменте Кате даже язык пришлось прикусить, чтобы не вмешаться. Да и зачем их дразнить? Видно же, что у них и так дела обстоят неважно. Поэтому она просто провела фотосессию так, как надо, получила лучшее, на что способен профессиональный фотограф. Впрочем, любой, кто взглянул бы на эти снимки, все равно увидел бы лишь очень красивых женщин, но не счастливых мать и дочь. Фотографы ведь тоже не волшебники…

Официально рабочий день был закончен, да оно и к лучшему: следовало поторопиться, чтобы не опоздать на ужин. С одной стороны, Кате нравился ресторан «Ханганы»: просторный, роскошный, с бордовыми коврами, позолотой на стенах и хрустальными люстрами. С другой, она иногда жалела, что ужин подавали только там, потому что туда нельзя было вломиться в шортах, майке и кедах, следовало надеть платье, уложить волосы и нанести хотя бы минимальный макияж. А иначе — вперед, в столовую для персонала! Но там вечно было тесно, душно и подозрительно пованивало хлоркой, так что даже свободолюбивая Катя предпочла макияж и платье.

Она все-таки успела. Да, до туристок, сияющих пайетками, накрашенных так умело, что даже жаркая южная ночь не заставила бы слои макияжа двинуться с места, ей было далеко. Но Катя сумела соблюсти приличия достаточно, чтобы ее пустили в зал — и у нее было целых двадцать минут, чтобы нормально поесть! Даже финал ужина не лишал выбор блюд разнообразия: готовили здесь неизменно столько, что можно было прокормить население маленькой европейской державы. Катя подозревала: если пираты действительно попытаются на них напасть, пассажиры смогут спрятаться за стеной из провизии.

Она уже направлялась к столику с салатами и закусками, когда совсем близко прозвучал знакомый звонкий голос:

— Катя! Эй, Катя-я-я! Вот ты где! А я тебя везде ищу!

Катя поморщилась, быстро оглянулась по сторонам, прикидывая, можно ли тут где-нибудь спрятаться. А негде — да и поздно уже. Даже если она прямо сейчас бросится под стол, бегущая к ней девушка разве что удивится, но потом все равно ее достанет. Пришлось натянуть на лицо улыбку, не менее искусственную, чем у Ланы Берд, и повернуться к Джессике.

Джессика, надо сказать, была совсем не Джессикой. На самом деле зовут ее Рю Джи-Вон, просто она это не афиширует, да и Катя выяснила случайно, когда заглянула в список пассажиров. В Южной Корее моды на Рю никогда не было, зато мода на западные имена не утихает уже много лет. А популярному блогеру не положено представать перед аудиторией с каким-нибудь уныло традиционным именем.

Джессика путешествовала одна и давно уже стала самой активной клиенткой Кати. Три бесплатные фотосессии, полагавшиеся каждому ВИП-гостю, она умудрилась использовать в первый же день на лайнере. С тех пор она лишь покупала дополнительные, деньги для нее проблемой не были, а что было — Катя и выяснять не хотела, роль личного психолога ее по-прежнему не прельщала. Она только знала, что Джессика — это всегда надолго: меньше двух часов их фотосессии никогда не длились.

Сама Джессика явно ничем не тяготилась, она налетела на Катю маленьким коршуном и тут же сжала ее руки в своих, словно прочитала трусливые мысли фотографа о побеге.

— Катя, я очень рада, что мы пересеклись, это такое чудо, что ты заглянула сюда так поздно!

— Да уж, чудо, — криво усмехнулась Катя. — Чем могу быть полезна?

— У меня получился очень удачный макияж! Его обязательно нужно заснять, а я давно мечтала о фотосессии в ресторане!

— Джесс, уже поздно…

— Плачу по двойному тарифу!

— Не в этом дело, тут все закрывается минут через двадцать.

— Ничего, я уверена, что можно договориться! С кем это обсудить?

Обсуждать такое полагалось либо с директором ресторана, либо с начальником Кати. И в другое время босс, может, и прикрыл бы ее, он не рвался поцеловать каждую подставленную ему задницу. Но гнев из-за сегодняшней выходки еще не утих, и, конечно же, он не упустил такой шанс отомстить.

Поэтому Кате, голодной, злой и напрасно накрашенной, пришлось тащиться в свою комнату за камерой и объективами. А хуже всего было то, что она даже не могла отомстить Джессике за эту пакость плохими снимками — гордость не позволяла. Так что о протесте в итоге было известно лишь одной из сторон.

Джессика же определенно наслаждалась моментом. Как и следовало ожидать, никакая фотосессия ей была даром не нужна, ей просто хотелось поговорить, поделиться сплетнями — и не быть одной в этот поздний час. Единственным плюсом для Кати оказалось то, что она получила сжатый отчет о событиях на лайнере, которые обычно игнорировала.

Например, о том, что в здешнем клубе, просторном, как иные концертные залы, каждую ночь работает Том Ханс — легендарный диджей. И он такой лапочка. И вообще непонятно, как он снизошел до такого, но это просто чудо. Катя подозревала, что в основе чуда лежит гонорар как минимум с пятью нулями, однако свое мнение держала при себе. На предложение вместе сходить и послушать всплески гениальности Тома Ханса вежливо отказалась, сославшись на усталость, сбитый ритм сна и подступающий радикулит. Если Джессика и заметила переизбыток придуманных причин для отказа, виду она не подала. Хотя могла и не заметить — она никогда не была склонна к психоанализу.

Еще она выяснила, что за странный толстый джентльмен разгуливает по кораблю с очень красивой юной спутницей. Катя того типа тоже заметила, но лишь потому, что он был очень уж огромным, почти за гранью возможного. А вот Джессика сразу уловила, что он особенный, слишком уж у него хитрый прищур, у нее на такие вещи, видите ли, чуйка. В этом случае чуйка не подвела: хитроприщуренный джентльмен оказался популярным писателем, журналистом и активистом. О его спутнице интернет знал чуть меньше, но Джессика подозревала, что это не какая-нибудь эскортница, а тоже наверняка активистка. Катя едва не ляпнула, что не видит разницы.

Джессика успела рассказать о том, что видела над кораблем дроны и жутко боится странного пожилого калеку из Швеции, когда фотосессия наконец закончилась. Довольная блогер упорхала танцевать под грохот, устроенный Томом Хансом. Катя с тоской разглядывала пустые, давно вымытые столы ресторана.

Пока она не смирилась с голодом лишь благодаря одинокому огоньку на кухне. Катя заглянула в служебное помещение, надеясь, что здесь задержался кто-то из поваров и можно будет выклянчить хоть что-нибудь, чтобы ночью не будило урчание собственного живота. Но сложилось даже лучше: на столе, над которым горела лампочка, дожидался термос с чаем и половина грушевого пирога, завернутая в тканевую салфетку. Термос прижимал уголок записки на русском: «Есть на ночь вредно. Но тебя не жалко».

Катя перевернула бумажку, написала на другой стороне «Спасибо!», а потом вместе с неожиданным подарком направилась на палубу.

Дни на «Хангане» становились все более жаркими. До сорока градусов по Цельсию температура добиралась уже часов в десять утра и держалась до заката. Большую часть пассажиров это не смущало, именно такого они и ожидали от океанического круиза, а потому разгуливали по кораблю ярко-красные от солнечных ожогов и счастливые. Но Катя жару не любила, ей куда больше нравились ночи — теплые, звездные… После полуночи освещение на главной прогулочной палубе приглушали. Если устроиться на краю, можно наблюдать, как звезды отражаются в спокойных водах, и кажется, что горизонта попросту не существует, ты в космосе, про прошлую жизнь можно забыть — и с нетерпением ждать новой.

Раз уж Катю подтолкнули к позднему ужину, она готовилась насладиться всеми оставшимися преимуществами. Она знала, что большая часть отдыхающих сейчас спит, все остальные любуются на Тома Ханса. Поэтому она ожидала, что палуба и океан будут в ее распоряжении.

Она почти угадала: когда она добралась до площадки, привычной толпы гуляющих здесь не было — но один человек все-таки замер у перил и теперь наблюдал, как «Хангана» будто намеренно скользит по лунной дорожке. Надо же… Катя не ожидала, что снова встретится с тем медиком так скоро, однако удивления не чувствовала — она приходила сюда редко и не знала, у кого какие привычки. Менять свои планы из-за не слишком дружелюбного спасителя она тоже не собиралась.

— Я вас не преследую, — объявила она, подходя к перилам. — Так совпало. Грушевый пирог хотите?

Медик резко обернулся к ней, вот он как раз был изумлен, да и понятно, почему! Языком по умолчанию на «Хангане» был английский, правила такие. И днем Катя общалась со своим спасителем, как положено, а теперь обратилась на русском. После недолгой паузы он ответил на том же языке:

— Как вы поняли?

— По акценту.

— У вас акцента нет.

— Опыт общения побольше, — пожала плечами Катя. — Пирог будете или нет? Считайте это подношением за мою жизнь.

— Давайте, что уж там… Хотя вы как-то низко свою жизнь оценили.

— Это чертовски вкусный пирог.

Поделиться ужином Кате было не жалко — ей досталось многовато. Ну а то, что медик принял подношение и не ушел, давало повод для разговора. Теперь уже она оказалась на месте Джессики: она была той стороной, которая никак не может замолчать. Только вот интересовали Катю не сплетни, а куда более практичные вопросы.

Нельзя сказать, что она заразилась от Бердов волнением, и все же неприятный осадок после того разговора остался, просто Катя заметила его не сразу.

— Меня Катя зовут, — представилась она. — А вы?..

— Пётр Ува́ров.

— Врач ведь, да?

— Не буду даже спрашивать, как вы догадались.

Иронично, но без язвительности… Сойдет.

— Это хорошо, что врач, — оценила Катя. — Наверняка общаетесь с охраной? К ним подойти страшно, проще уж кабана поцеловать, но, может, вы знаете…

— Ожидаете, что я буду сдавать секретную информацию за грушевый пирог?

— Нет, пирог вы оплатили авансом. Секретную информацию предлагаю сдать за «спасибо». Хотя она не такая уж секретная… Меня клиенты донимают расспросами: хотят узнать, не нападут ли на нас пираты? Как-то это стало более навязчивой темой, чем я ожидала.

До этого момента Пётр наблюдал за собеседницей с улыбкой, теперь же улыбка угасла, хотя нельзя сказать, что медик был по-настоящему испуган.

— Не стоит себя накручивать, — только и сказал он.

— Это не я, меня накручивают другие. Недостаток того, что все люди обучены говорить. Так что, угроза действительно велика?

— Неподалеку от нашего маршрута случались нападения. Но об этом знаете не только вы со своими моделями, компании, которой принадлежит лайнер, тоже все известно. Для «Ханганы» был разработан новый маршрут, прежде не использовавшийся. У пиратов обычно базы на побережьях, ради разведки они не любят отплывать слишком уж далеко, а мы не планируем подплывать близко.

— Неплохо, но на других лайнерах наверняка верили, что до них не доберутся — а смотрите-ка, чем кончилось!

— Вы ведь видели дроны? — Пётр поднял глаза к ясному небу, в котором пока просматривались лишь крупные, похожие на сияющие белые осколки звезды. — Это тоже часть системы безопасности. Служба охраны круглосуточно мониторит наше окружение. Преимущества океана. Здесь нет кустиков, за которыми можно спрятаться. Пиратов заметят, как только они появятся на горизонте, и успеют подготовиться к отражению штурма.

— У нас что тут, боевой отряд?

— Начальник охраны считает, что ресурсов достаточно. Я предпочитаю ему верить. В термосе что?

Отвечать Катя не стала, протянула собеседнику термос и все. Сама она размышляла о его словах. Уже того, что упомянул Пётр, достаточно для обеспечения безопасности. А медик вряд ли вдавался в подробности, и у охраны наверняка хватает и других способов обороны! Так что шансы «Ханганы» обеспечить своим пассажирам идеальный отдых, а потом спокойно вернуться в порт очень высоки.

И все же… Когда Катя смотрела на черные, искрящиеся звездами воды, в которых даже гигантский корабль терял свое величие и казался таким крошечным, таким уязвимым, ее не покидало ощущение, что они ничего на самом деле не знают ни о будущем, ни об океане.

А океан способен на все.

Блики солнца катались на ветвях деревьев, кутались в свежие ярко-зеленые листья, такие тонкие, как будто полупрозрачные. Когда какой-нибудь луч прорывался через естественную завесу и добирался до Фила, тот щурился, но не отворачивался. Ему нравилось чувствовать то неповторимое тепло, с которым солнце касается кожи. К концу лета опять будут веснушки… Это не проблема, Филу они даже нравились, хотя он о таком не болтал.

Он решил, что сегодня будет спокойный день. Ночью Фил плохо спал, за стеной опять орали эти двое… Лучше и не вспоминать. Поэтому как минимум до полудня он планировал подремать — да, на дереве, его это никогда не волновало, он с раннего детства отличался кошачьей ловкостью. А если жара сохранится, к вечеру она окончательно прогреет ту лужу, что здесь озером зовется, и можно будет искупаться. Отличный план.

К его выполнению Фил решил приступить незамедлительно, но заснуть не получилось — помешали вопли. Снова. И снова те, что и ночью — по крайней мере, половина. Ночью визжала еще и мать, а теперь вопил только Боренька.

Вообще-то, Бореньку Филу полагалось называть папой, на этом настаивала мать. Однако Фил не мог отвернуться от того простого факта, что Боренька не папа, а мудак. Но поскольку говорить об этом было рискованно, можно получить от всех сразу, он предпочитал поменьше общаться с отчимом. Он и теперь надеялся, что удастся отсидеться, остаться незамеченным, да не сложилось — Боренька искал его.

Прежде, чем отозваться, Фил перебрал в памяти события этого и предыдущего дней. Вроде, ругать его не за что… Можно и поговорить.

— Я тут, — крикнул он.

Кричать не было необходимости, ведь Боренька в этот миг как раз проходил под деревом и услышал бы даже шепот. Но Фил прекрасно знал, что его отчим — ссыкло, каких мало. Он хотел сыграть на этом, раз уж по-другому пока поквитаться не получалось, и его ожидания оправдались: Боренька дернулся так резко, что чуть не упал.

— Вот ты где! — тут же нахмурился он. Мог бы — наверняка отвесил бы подзатыльник, да не дотянулся. — Лазишь там, как макака!

Фил отвечать не стал, он просто смотрел на Бореньку, не моргая, прекрасно зная, как отчима нервирует такой взгляд. Конечно же, Боренька не выдержал и пяти минут, смутился, посмотрел в сторону.

— Малые где? — ворчливо спросил отчим.

— Ида у Ефимцевых, Степа и Никита дома были.

— А ты тут… Либо домой иди, либо тут и сиди, пока не позовут!

— Что случилось?

— У Сви́ровых псина сбежала, ловят теперь! И я ловить буду. А ты тут сиди!

Боренька не стал уточнять, что за псина, но это не требовалось — Свировы пекинесов и не держали.

Тимур Свиров приехал в деревню только этим летом. Не поселился по-настоящему, просто выкупил здание старой фермы, восстановил и теперь использовал как дачу. Фил понятия не имел, почему этому типу пришлась по душе их захудалая деревенька, а не какой-нибудь элитный коттеджный поселок. Возможно, Свирову нравилось ощущать себя самым богатым человеком в округе.

А может, в коттеджном поселке, где все более-менее равны, не приняли бы ту дичь, которую он уже начал творить. Свиров был заядлым охотником, да еще и искренне считал, что ему можно все. Он уже чуть не подстрелил пару грибников, и Фил предполагал, что трагедия — просто вопрос времени, он теперь всегда узнавал, где Свиров, прежде чем пойти в лес. А еще этот недоделанный охотник притащил с собой огромную свору собак, для которых обустроили отдельное здание, бывший коровник. Эти здоровенные твари, породы которых Фил не знал, брехали всю ночь, но мешали в основном соседям, собственное жилище Свиров благоразумно оставил на значительном расстоянии от псарни.

Побег такого крупного, приученного загонять добычу животного — это проблема, даже Фил такое осознавал. Да и Боренька наверняка понимал… Но вместо того, чтобы запереться дома и охранять свою семью, решил выслужиться. Для этого неудачника деньги всегда были божеством, а богатые люди — жрецами божества. Боренька пытался познакомиться со Свировым и стать ему полезным с тех пор, как охотник прибыл в деревню, а тут шанс наконец появился! Чувствовалось, что отчим решительно настроен на то, чтобы доказать, какой он хороший — даже если за это придется заплатить парочкой пальцев.

Ну да и ладно… На планы Фила это никак не влияло, он просто кивнул, и Боренька побежал выслуживаться. Интересно, этот слизняк наденет костюм собачки, если Свиров ему прикажет? Фил понятия не имел, что мама нашла в Бореньке. Он уже и не надеялся разобраться.

Он снова закрыл глаза, чувствуя тепло солнца на коже. Спать уже не хотелось, но Фил умел наслаждаться моментом и никуда не спешить. Он слушал шелест травы, так похожий на шум моря, которое он видел только один раз, слушал пение птиц… В этой тихой мелодии хриплое частое дыхание стало откровенно лишней нотой — но Фил услышал и его.

Человек так дышать не может, никак. Хотя Фил посмотрел бы вниз, даже если бы там пыхтел человек — любопытно же! Просто сейчас он понял, кто приблизился к дереву, до того, как открыл глаза.

Ну точно, вот и псина! Свиров рассказывал всем, кто имел неосторожность вступить с ним в беседу, какие у него собаки умные, обученные, очень дорогие. Но Фил, наблюдавший за этой сворой, пришел к выводу, что псины как раз туповатые. Только и умеют, что с диким лаем бросаться на всех подряд, а в остальном их любая деревенская дворняга обойдет.

Вот и тот пес, который теперь отдыхал в тени дерева, выглядел растерянным. Он, похоже, и сам уже не знал, зачем удрал, он набегался, а хозяина попросту боялся — в том, что Свиров бьет собак, Фил даже не сомневался.

Да уж, здоровая тварюка… Фил подозревал, что, если пес станет на задние лапы, будет повыше него! Мальчик с сожалением признавал, что мелковат для своих тринадцати лет. Мама заверяла его, что время еще есть, возможно, он вытянется… Но произойдет это явно не сегодня, а решить, что делать с собакой, ему нужно прямо сейчас.

Вроде как ничего. Фил, в отличие от Бореньки, не рвался выслужиться перед богатым соседом. На миг мелькнула мысль поймать эту собаку просто ради того, чтобы показать: он может куда больше, чем отчим. Однако потом луч солнца упал на клыки в приоткрытой пасти псины, и Фил решил, что оно того не стоит.

Так что он планировал и дальше сидеть на дереве, когда собака вдруг насторожилась. Не из-за него — наверх животное по-прежнему не смотрело. Взгляд псины был направлен куда-то в сторону, и, чуть сдвинув ветки, Фил тоже рассмотрел, что привлекло ее внимание.

Точнее, кто. Эдик сюда зачем-то заявился… Эдик Свиров, сын Тимура. Фил знал его имя только потому, что Боренька навязчиво намекал: не мешало бы познакомиться и подружиться с сыном соседа! Тогда уже и у родителей будет повод сойтись. Почему нет-то?

Но если Бореньке казалось, что нет причин для отказа от дружбы, то Фил как раз не находил никаких причин для дружбы. Рослый и откровенно придурковатый Эдик никогда не был ему интересен, ну а наличие богатого папочки было в глазах Фила скорее недостатком.

И вот Эдик явился сюда один, а крепкий кожаный поводок и намордник в его руках намекали, что он оказался возле дерева не случайно. Ситуация была настолько очевидной, что в ней и псина разобралась. Животное поднялось на лапы и глухо зарычало. Эдик тут же попытался изобразить, что ему не страшно, однако получилось неубедительно.

— Иди сюда! — велел он, еще и жестом подзывая собаку.

Конечно же, толку от этого не было.

— Лучше ты иди отсюда, — посоветовал Фил.

— Ой! — выдал Эдик, нервно оглядываясь по сторонам. — Кто здесь?!

— Голос свыше. Серьезно, вали, пока Куджо тебе что-нибудь нужное не откусил.

Эдик наконец разглядел темный силуэт среди ветвей, нахмурился.

— Ра́дов, ты, что ли? Эту собаку не Куджо зовут!

— Это не исключает тот факт, что она тебе яйца откусит.

— Ты охренел совсем?! Он просто так рычит, ничего он мне не сделает!

Фил был больше чем уверен: рычит пес не просто так. Животное, похоже, устало бегать, оно чувствовало себя загнанным в угол. С дерева было видно, как напряжены мышцы на широкой спине, а шерсть стала дыбом. Нет, пес никуда больше не побежит… Но именно его усталость давала Эдику шанс спастись: если он отступит прямо сейчас, животное может и не преследовать его.

— Лично мне все равно, убьет он тебя или нет, — заявил Фил. — А вот тебе — вряд ли! Вали, пока можешь, и отца позови, желательно — с ружьем, еще более желательно — на танке!

— Не буду я никого звать!

Эдик сказал только это, но Фил без труда догадался обо всем остальном. Свиров-младший точно не какой-нибудь крутой безбашенный герой, он напуган до дрожи, а все равно не отступает. Получается, он и виноват в том, что псина удрала! Не важно, что он там сделал, как не уследил… Его вина очевидна, вот он и хочет все исправить, пока папочка из него манок для уток не сделал.

Он просто не понимает, что собака способна поступить с ним куда хуже, чем родитель. Фил предпринял последнюю отчаянную попытку запустить этому придурку мозги:

— Отступай медленно и все, прыгай за забор, как только сможешь!

На сей раз Эдик даже отвечать не стал, он упрямо направился вперед. Ну а для пса это стало таким же сигналом, как команда хозяина: огромный зверь с рычанием бросился на человека. Эдик, за секунду растерявший весь боевой настрой, только и успел, что крикнуть.

Фил знал, что это закончится плохо. Должно, и он не виноват — он ведь предупреждал! У него было полное право отсидеться в безопасности, но он почему-то не смог.

С дерева он спустился за пару секунд: скользнул на нижнюю ветку, потом спрыгнул на мягкую землю у корней. Пес к этому моменту уже набросился на Эдика, второго мальчика он попросту не заметил. Эдик тоже не заметил, он сейчас катался по траве и визжал, совсем как свинья Степановых в прошлом году — прямо перед тем, как ее закололи. Эдика ожидала примерно такая же судьба.

У Фила не было времени обдумать то, что он делает, что тут вообще можно сделать, решения пришлось принимать на ходу. Он подхватил с земли сухую ветку и бросился вперед. Порадовался тому, что челюсти охотничьего пса не сомкнулись на руке Эдика — повезло, что Эдик крепкий, смог удерживать беснующегося зверя на расстоянии. Долго бы это не продлилось, зато продлилось достаточно.

Фил подскочил к животному сзади, одним уверенным движением засунул палку между челюстями. Чуть порвал губы, но это не беда — травма несерьезная, а разозлить пса еще больше, кажется, и вовсе невозможно. Половина дела сделана: от Эдика зверь точно отвлекся!

Охотничий пес не был способен испытывать удивление, он не рассуждал, что произошло и почему. Сначала он видел угрозу в человеке, который направлялся к нему, теперь — в человеке, который на него напал. Но Фил прекрасно знал, что так будет. Он выхватил из рук вконец ошалевшего Эдика поводок и застегнул карабин на ошейнике пса. После этого он рванулся в сторону и потащил животное за собой, сперва — с усилием, ну а дальше пес и сам побежал за новой жертвой.

Но и это Фил предвидел. Он понятия не имел, удастся ему осуществить задуманное или нет. Какая уже разница, раз все началось? Победа только в его интересах: если пес его порвет насмерть, никто особо не расстроится, Свиров легко откупится от его родителей, Боренька будет рад удачной сделке, а мама в очередной раз тихо поплачет в уголке. Но это ничего, Фил давно уже привык рассчитывать только на себя.

Он котом взлетел на дерево — не отпустив поводок. Уже это было хорошо, даже если в последний момент челюсти щелкнули у самой его ноги. Не задело ведь, а «чуть-чуть» не в счет! Впрочем, Фил бы не удержал поводок в руках, если бы делал ставку только на это. Он стремительно двинулся дальше, запутывая кожаный ремень среди толстых веток, перекручивая, закрепляя… К моменту, когда пес сообразил, что к чему, и рванулся в обратную сторону, Фил успел сделать несколько петель и их оказалось достаточно.

Пес попался в ловушку. Поводок держало дерево, хрипящий зверь оказался прикручен к стволу, а Фил, лишь теперь в полной мере осознавший, чем все могло для него закончиться, смеялся под теплым летним солнцем.

Эдик, ошалевший, окровавленный, но серьезно, похоже, не раненый, подошел чуть ближе — не вплотную, даже до тени, отбрасываемой кроной, не добрался, он все-таки оказался обучаемым.

— Ну, ты даешь! — присвистнул он. — Не ожидал от тебя такого, Радов!

— А чего ты от меня ожидал? — заинтересовался Фил.

— Так это… вообще ничего!

— Удивить тебя так просто, что это даже не интересно. Папку зови.

— Он поймет, что пса поймал ты, — помрачнел Эдик.

— Ой, я тебя умоляю!

Фил двинулся в сторону по толстой ветви. Он знал, что долго она его держать не будет, стоит только остановиться — и он рухнет вниз. Поэтому он и не собирался останавливаться, он оттолкнулся от ветки ногами и спрыгнул на лужайку. На этот раз приземлился не так удачно, как раньше, и колено все-таки полыхнуло болью, но не сильно, само пройдет.

— Я сваливаю, — предупредил Фил. — А ты можешь всем рассказывать, что сам его скрутил, мне пофиг.

— Я… Ага, — кивнул Эдик. — Так и сделаю, но за мной долг будет! Ты не думай, что я такое забуду!

— Я о тебе вообще думать не собираюсь. Но если захочешь — сочтемся!

Четыре утра — время, когда спят если не все, то многие. Те, кто дисциплинированно лег до полуночи, еще не проснулись. Те, кто лишь недавно вернулся из клуба, уже завалились в постель. Нет, в больших городах найдется окно-другое, так и не лишившееся света в этот мутный период на границе ночи и утра, да и те, кому по работе положено, не позволяют себе отвлечься на сновидения. Но для всех остальных это время покоя…

В четыре утра они и напали.

Пётр до этого отработал ночную смену, да еще и заснуть удалось не сразу, поэтому для него предрассветный сон получился особенно крепким. Тем не менее, проснулся он быстро — даже пока разум отдыхал, слух уловил странные звуки, которых на круизном лайнере быть вроде как не могло, не должно уж точно! И многие пассажиры, даже разбуженные этим, не поняли бы, что слышат, решили бы, что начались ремонтные работы, не иначе. Но Пётр узнал сразу… Тому, кто несколько лет проработал военным хирургом, сложно забыть звук выстрелов.

Поэтому он подскочил на кровати, замер, напряженный, прислушивающийся. Ему, должно быть, приснилось… Такое бывало часто: прошлое, от которого он упрямо отстранялся при свете дня, догоняло его ночью, било сильно, больно… Да, должно быть, снова оно. Потому что на «Хангане» выстрелы греметь попросту не могут!

И все же они были — редкие, явно по необходимости, потому что любой захватчик предпочтет тихий способ нападения… и убийства. Раз стреляют, значит, кто-то сопротивляется, лайнер еще держит оборону, можно помочь!

Пётр понятия не имел, что случилось, хотя догадаться было не так сложно. Конечно, он слышал, что в этих водах нападают пираты — все слышали! Но не так уж часто, вот в чем подвох. Тут как с авиакатастрофами: стоит одной случится, и тут же кажется, что самолеты — это чертовски авантюрная затея, от которой стоит держаться подальше. Однако чтобы успокоиться, достаточно взглянуть на статистику и убедиться, что подобные катастрофы — исключение, не правило.

Так что Пётр, в отличие от многих пассажиров, не боялся по-настоящему. Да, он многое знал о системе защиты корабля, просто потому что привык контролировать свое окружение. Охранники сначала не хотели ничего с ним обсуждать, но, услышав о его прошлом, изменили отношение. Из любопытствующего гражданского Пётр превратился в одного из своих, ему объяснили, что к чему.

Этого было достаточно. Он признавал, что пираты могут попытаться захватить лайнер — даже с учетом необычного маршрута «Ханганы». Но как попытаются, так и ко дну пойдут! Не было истинных причин для беспокойства, во многих ситуациях держать оборону куда проще, чем нападать, особенно в океане. «Хангана» должна была справиться!

Так почему же не справилась?..

Он заставил себя не думать об этом. Ничего еще не закончилось! Ну а что выстрелы перестали звучать, так это нормально: пиратов отогнали в сторону, первая волна атаки захлебнулась. Пётр прекрасно понимал, что сейчас многим нужна будет его помощь. Он выбрался из кровати, натянул джинсы и майку. Он успел зашнуровать кроссовки, а вот взять телефон — уже нет: дверь неожиданно распахнулась, и в его маленькой каюте стало очень тесно.

Он сразу понял, что это не охрана. Не потому, что в его спальню ворвались чернокожие мужчины, нет — среди персонала лайнера хватало местных, среди охраны — в первую очередь. Да сам начальник охраны родом из ЮАР, кажется… Это уже не важно. Они точно не свои. Все очень высокие, крепкие, одетые кто во что горазд, о форме и речи не идет, вид у многих совершенно шальной, и Пётр подозревал, что среди нападавших трезвы немногие, если вообще хоть один найдется!

При таком раскладе логично было ожидать и столь же разнообразного оружия. Петру уже доводилось видеть, с чем нападают пираты: старые винтовки, автоматы, порой нелепо украшенные какими-то лентами и амулетами, затертые пистолеты. В общем, что добыли в вечно воюющих странах, с тем и в бой пошли!

Но не здесь, не у этих людей, нет. Оружие у них было как раз одинаковое и новое, Пётр заметил сразу. Нетипично, почти невозможно, потому что очень дорого… А с другой стороны, охрана лайнера готовилась отпугнуть стаю бродяг, их быстрое поражение как раз легко объяснялось тем, что кто-то напустил на них отлично обученных псов.

У Петра не было времени размышлять об этом, никто не собирался с ним объясняться, напали сразу. Двое мужчин перехватили его руки, хотя он и не думал драться с ними: знал, что у одного против как минимум пятерых шансов нет, и не рвался умереть отважным идиотом. Они, может, и оценили это, но все равно решили подстраховаться: кто-то ударил по лицу, в темноте Пётр даже не разглядел толком, кто именно. Да и какая разница? Его волновал только удар, а удар как раз получился в меру паршивый: нос разбит, кровь заливает подбородок, перед глазами пляшут белые пятна. Однако ничего, кажется, не сломано, и он не отключился… Хороший знак. Пётр не сомневался: если пираты хотят убить, убивают они сразу. Его же решили пощадить, по крайней мере, сейчас.

Ему скрутили руки за спиной, куда-то потащили. Он по-прежнему не вырывался, старался двигаться сам по мере возможностей, потому что любое промедление провоцировало новый удар. Пётр знал: если шанс спастись и будет, то не сейчас. Поэтому он обязан был изобразить покорность, чтобы сберечь силы и остаться не покалеченным. А сейчас его будущее представлялось неясным — дорогу, по которой его тащили, усеивали трупы охранников, из людей в форме не пощадили никого.

Его привели в главный ресторан лайнера, еще вчера такой нарядный, торжественный даже, а теперь переполненный людьми, звенящий от испуганных и гневных голосов. Похоже, тут собрали только персонал «Ханганы», никого из пассажиров нет. Да и понятно, почему: зал, пусть и самый большой на лайнере, не вместил бы всех сразу. Вероятнее всего, пассажиров заперли в каютах, ими займутся позже.

Это плохо… Такое разделение. Пётр прекрасно знал: пираты держат поближе к себе тех, кого уже пометили как расходный материал.

Он по-прежнему не знал, сколько именно человек прорвалось на «Хангану», но уже мог сказать, что много — только в ресторане собралось больше двадцати. В основном африканцы, а из каких именно стран — он определять не умел. Да и какая разница? Их гражданство и происхождение не играли никакой роли, очевидно, что организатор с другого континента.

Это было понятно уже по оружию и великолепно проработанному плану, а если кому-то таких доказательств было мало, нашлось и еще одно подтверждение: рядом с руководителем пиратов стояли двое белых мужчин. Один помоложе, около тридцати пяти, пожалуй, в льняном костюме, не слишком строгом, но все равно деловом. Второй постарше, этому за пятьдесят, волосы — стального оттенка седины, внешность какая-то типично американская, с резкими угловатыми чертами, самой примечательной из которых была крупная челюсть. Он играми в бизнесмена озадачиваться не стал, пришел в джинсах и рубашке, на поясе — два револьвера… То ли изображает ковбоя, то ли действительно такой. Его напарник в костюме оружие не носил.

Но ни один из них, даже вооруженный, к контакту с заложниками не рвался. Они смотрели на пленных людей, как на скот, лица не скрывали, и это было чертовски плохо. Убьют… как минимум тех, кто в этом зале — точно убьют. Но не прямо сейчас, так что отчаиваться точно рано, просто нужно признать: спасение само собой не придет, не ко всем так точно.

Пётр давно уже догадывался, кто на них напал, а теперь убедился окончательно. Воды возле Африки и Азии были территорией разных пиратов, и похищениями промышляли многие. Но слухи о группировке, действовавшей с особой жестокостью и эффективностью, распространились очень быстро. Эти всегда добивались своего… и всегда отпускали только заложников, за которых передавали выкуп. За экипаж ведь не платят… То, что прямо сейчас возле пустых столов бесцеремонно складывали кровавой грудой тела мертвых охранников, лишь показывало, что они уже начали.

Это тоже часть плана: смерть, превращенная в декорации. Это усмирит желающих бороться среди экипажа, потому что им сразу продемонстрировали, что бывает с непокорными. А еще на фоне трупов наверняка будет снято послание для тех, кому полагается собирать деньги на выкуп.

Пётр надеялся, что хотя бы теперь его оставят в покое, дадут паузу, чтобы все обдумать и подобрать хоть какой-то план. Но нет, не сложилось… За ограждение, наспех выстроенное из интерьерных лент ресторана, пока отпустили только женщин и мужчин постарше. Тех же, что помоложе, выстроили в ряд перед пиратами.

Перестраховываются, значит, перепроверяют… У них явно были сведения об отделе охраны, потому что они убили не только парней, которые отправились на дежурство, они добрались и до тех, кто ночью отдыхал — не все мертвецы носили форму. Теперь они хотят посмотреть, кто остался в живых, кто способен быть для них опасен. И Пётр был вынужден признать: он как раз опасным выглядит, даже со следами побоев на лице он все равно оставался высоким, крепким, хорошо подготовленным мужчиной.

А с такими, как он, разговор короткий… Пираты продемонстрировали это, когда без лишних слов пустили пулю в лоб одному из механиков, парню лет двадцати пяти, отличавшемуся медвежьей комплекцией. Вон он был — а вот нет его, есть разлетающиеся повсюду кровавые брызги, есть бессильно заваливающееся на ковер тело.

Хотя механик, конечно, допустил ошибку. Не тем, что тренировался, а тем, что смотрел на пиратов волком. Они решили, что он наделен не только силой, но и необходимой для сопротивления агрессией. Зачем им рисковать? Он для них — никто, у них еще несколько десятков таких наберется! Они просто отволокли его труп к охранникам и продолжили осмотр.

Капитана тоже оставили в живых, хотя ему досталось даже больше, чем Петру. Запуганным он все равно не выглядел, и когда погиб механик, капитан рванулся вперед. Нет, дураком он не был и знал, что ничего уже не исправит. Но, похоже, он был из тех, кто погибает с кораблем, ему не хотелось вот так беспомощно подводить своих людей. Однако от него ничего уже не зависело, он добился лишь удара прикладом по лбу, отбросившего его назад. Капитан застыл на полу, живой, но пока не способный очнуться, а в будущем обреченный на головную боль. Не то, чего он хотел, совсем не то, однако мог бы догадаться, что его не отпустят, пока он им нужен.

А раз есть капитан, который все тут знает, потребность в других членах экипажа заметно уменьшается. Может, капитан тоже это понял, потому и попытался спровоцировать пиратов на убийство? Теперь же они продолжили отбор, и Пётр поспешно опустил взгляд, сделал вид, что напуган, хотя настоящего страха почему-то не чувствовал, мешала злость.

Зато другим изображать ничего не пришлось, их как раз убийства привели в ужас. Шеф-повар ресторана все дни круиза ходил по кораблю королем. Да и понятно, почему! Пётр плохо в таком разбирался, но всеведущие медсестры при нем болтали, что у повара этого в скромные сорок пять собрано чуть ли не рекордное количество наград и даже есть личная звезда Мишлен, что бы это ни значило.

Однако груда достижений и звезда в придачу смелости явно не способствовали. Стремительно темнеющая от влаги ткань брюк повара стала лучшим тому доказательством. Пираты это тоже заметили, заржали так, что табун коней позавидовал бы. Но в том, что повар не устроит тут партизанскую войну, они явно не сомневались, его, дрожащего и рыдающего, швырнули за ограждение к женщинам.

Официантов тоже быстро отпустили, мальчишки были тощие и нервные. Насчет других поваров посомневались — потому что там никто жидкости из себя не испускал. Особенно пиратов насторожил здоровенный полный молодой мужчина, круглолицый, обычно розовощекий, а теперь побледневший до сероватого оттенка.

Он, видно, сообразил, что его ждет. Серо-зеленые глаза испуганно распахнулись, взгляд скользил по одинаково ухмыляющимся лицам пиратов. Как бы глупость не сделал… Но нет, он не в истерику сорвался, он удивил — у всех стресс по-своему проявляется. Повар вдруг обратился к пиратам на чистейшем русском:

— Мужики, да вы чего? Вы чего, мужики? Вы ж не убивайте меня, мужики! Кто вас кормить будет?!

Пираты нахмурились, они этого языка не знали. Даже при их скромных интеллектуальных способностях можно было догадаться, что повар им не угрожает. Но чем глупее человек, тем больше его пугает неизвестное, поэтому и проигнорировать странную болтовню они не могли. Повар все равно рисковал получить пулю, если бы не вмешался мужчина в льняном костюме. Он что-то сказал пиратам, те рассмеялись и жестами велели толстяку идти к женщинам. Получается, и куратор знает русский? Любопытно… но пока мало что меняет.

Еще пару механиков, спасателя и массажиста отпустили быстро и без проблем, а потом очередь дошла до Петра. Он замер перед пиратами, еще ниже опустил голову, всем своим видом изображая покорность. Какая-то часть него хотела броситься вперед и, если уж ему суждено умереть, сделать это без игры в труса. Но голос разума шептал, что сейчас не лучшее время поддаваться гордыне. Мало кто из экипажа сможет повлиять на ситуацию, он сможет, однако для этого нужно выжить, а не самоотверженно нанизаться на пулю!

С ним пираты не говорили, а вот между собой — очень даже. Их языка Пётр не знал, но несложно было догадаться, что мнения насчет него остро разделились. Некоторые кивали на и без того внушительную гору трупов, намекая, что и расходный материал не бесконечен. Другие же явно пеняли на то, что Пётр крупноват для того, чтобы оставлять его за спиной.

Он хотел повлиять на свою судьбу, отчаянно хотел — всё лучше, чем принимать чужое решение, как покорный баран! Петру просто казалось, что сейчас он ничего не сможет сделать. Он и правда не смог бы, но кое-кто другой решил вмешаться.

Вынужденно, разумеется. Все указывало на то, что решение принято не в его пользу: прямо в лоб ему уперлось дуло пистолета, пирату только и оставалось, что нажать на спусковой крючок. В этот момент от толпы рыдающих женщин отделилась одинокая фигурка, которая бросилась к ограждению.

Пётр пусть и не сразу, но узнал ее. Та самая девица-фотограф, которую ему пришлось вытягивать из-за борта — Катя. Не такая уж плохая, судя по вечерней встрече, просто безрассудная. Из тех, кто вырос в тепле и достатке, а потому ищет проблемы развлечения ради. Кто еще стал бы рисковать жизнью просто так?

Но люди такого типа перед лицом настоящей беды обычно теряются, быстро сдаются, а она не сдалась. Она выжидала в стороне, сколько могла, но когда стало ясно, что для Петра начался обратный отсчет, только она и рванулась вперед.

Близко к нему ее не подпустили, направили на нее оружие, и Катя замерла по ту сторону ограждения с поднятыми руками. Но молчать она не стала, она быстро-быстро застрекотала что-то на французском. Пётр этого языка не знал, потому и не мог определить, что именно она говорит. Но несколько раз в ее речи мелькнуло слово «доктор», так что определенные догадки у него были.

Умный ход, если задуматься. Мало какая профессия сейчас имела для пиратов значение — механиков много, парой-тройкой можно пожертвовать, поваров хватает и среди женщин, массажисты с официантами вообще не нужны. А вот врач — это другое дело, врачей на «Хангане» всего два, и, если пираты узнали все об охране, им и это должно быть известно. Да, есть еще медсестры, так ведь это не то же самое!

Отчаянное вмешательство Кати все-таки помогло. Между пиратами снова вспыхнул спор, но на сей раз недолгий. Петра подняли на ноги и отвели за ограждение, толкнули к его спасительнице с такой силой, что он не устоял, повалился на грязный ковер, однако это было такой мелочью по сравнению с тем, что они хотели сделать изначально!

— Как вы? — тихо спросила Катя, помогая ему подняться.

— Жить буду, спасибо… Вы сказали им, что я врач?

— Да. И что я от вас беременна, — всхлипнула она.

— Когда вы успели? — поразился Пётр.

— Сказать или забеременеть?

— Все сразу!

— Это я больше для себя сказала, чем для вас… Когда дойдет до изнасилований, я вряд ли буду в начале очереди!

Она пыталась сделать вид, что не воспринимает ситуацию всерьез, что ей не так уж и страшно. Достижением было уже это… Но достижением неубедительным, ведь Кате приходилось часто моргать, чтобы избавиться от слез, застилающих глаза.

Боялась она не зря. Пётр понятия не имел, какой срок пираты дадут хозяевам лайнера на сбор выкупа. Но уже ясно: экипаж они начнут убивать до конца этого срока, ради развлечения и запугивания… Впрочем, тем, кто здесь погибнет в муках, причины не так уж важны.

Петру нужно было придумать план спасения до того, как начнется резня, а он даже не понимал, с какой стороны к этому подступиться. Обстоятельства против них… Да все плохо, это нужно признать!

Во-первых, уже видно, что подготовка у пиратов великолепная, это не какие-нибудь дикари в шлепанцах, которые добрались до лайнера на резиновой лодке.

Во-вторых, судя по тому, что Пётр читал об этой группировке, они еще никогда не проигрывали — а полиция даже не приблизилась к тому, чтобы их поймать.

Ну а в-третьих… Пётр уже видел, что труп начальника охраны приволокли сюда без одежды, мужчина спал, когда это случилось — значит, все произошло непередаваемо быстро. При том, что у «Ханганы» действительно великолепная система защиты, это не было пустым хвастовством, начальник охраны на эту систему свою жизнь поставил… И прогадал. Такое не могло произойти исключительно из-за удачи и воли судьбы.

Получается, систему кто-то отключил или перенастроил до того, как прибыли пираты. У них был свой человек на борту с самого начала! И судя по тому, что человек этот сейчас не рядом с руководством пиратов, ему велено оставаться среди заложников, следить за любыми возможными планами побега, вовремя предупреждать хозяев…

Предатель все еще рядом, и он никому не позволит спастись.

Четыре утра — замечательное время. Тихо, все спят, никто не лезет в чужие дела. Фил давно заметил: если уж и возвращаться домой, то только в этот час. Тогда родители даже догадываться не будут о его вылазке.

Удрал он еще до полуночи. Иногда получалось и позже, но сегодня мама и Боренька рано устроили свою… пыхтельню. Они почему-то думали, что их нигде, кроме спальни, не слышно, но слышно их было везде. Малышня вечно удивлялась, даже беспокоилась, братья спрашивали у Фила, что происходит. Ида не спрашивала никогда, она просто выходила в сад. Фил мелким не отвечал, он надевал наушники и делал музыку погромче. Думать о том, что творится за стеной, было противно, и радовало лишь то, что долго это не длилось, зато потом Боренька неизменно дрых как бревно, а мама боялась ходить по дому, чтобы его не разбудить.

Раньше после такого Фил тоже заваливался спать, больше-то в их деревне делать нечего! Было. А теперь есть. Теперь приехали Свировы — и многое изменилось.

После того случая с собакой Фил даже не пытался подружиться с Эдиком Свировым и никакой благодарности не требовал. Не хватало еще превращаться в Бореньку номер два! Но Эдик был впечатлен куда сильнее, чем предполагал Фил. Младший Свиров сам его нашел, позвал в гости, вел себя не то что вежливо, а как будто заискивающе, и Фил соизволил согласиться.

Затея оказалась не такой дурацкой, как он ожидал. Эдик уже собрал вокруг себя внушительную компанию, в первую очередь девчонок со всей деревни, у него было весело, как в каком-нибудь фильме про подростков из другой страны и куда более счастливой жизни. У него всегда хватало продуктов, которые Фил раньше видел только по телевизору, можно было брать сколько угодно, не экономить — бывает и так! Нет, Фил не собирался набрасываться на угощения, как голодная дворняга, о достоинстве он не забывал. Но он все равно впервые за долгое время начал наедаться досыта, да еще и мелким немного приносить.

К тому же Тимур Свиров разрешал сыну и его друзьям пить пиво. Пока так, но на день рождения Эдика обещал и хороший коньяк принести. А еще один раз он позволил им всем попробовать кальян, и, хотя ощущения Филу не понравились, он никак не мог перестать кашлять, его грела сама мысль о том, что ему доступно нечто запретное, такое, что раньше было за горизонтом возможностей.

В окружении он разобрался быстро, но у Фила это всегда получалось. Тимур Свиров не был каким-то особенным, точно не тем божеством, на которое пускал слюни Боренька. Но он был уверенным в себе и всегда получал то, что хотел. Он вел себя так, будто мир принадлежит ему, и Филу это нравилось. Он и сам планировал однажды стать таким.

Эдик до отца не дотягивал, хотя и пытался. Фил замечал, как его новый приятель старательно копирует жесты и интонации Тимура, и было даже похоже, но каждый раз — что-нибудь не то. Настолько, что Фил не стеснялся смеяться, и Эдик злился на него, но в гости все равно приглашал.

При этом смеяться над хозяином было дозволено не всем. Один из парней постарше, заметив, как ведет себя Фил, тоже попробовал покусывать Эдика — но тут же был отправлен в свой курятник. Обратно на тусовку его пустили после долгих и довольно унизительных извинений. Это внушило всей компании простую мысль: что дозволено Филу, им лучше и не пробовать. А Фил не задумывался о том, почему стал исключением, просто был собой и все.

Ну и конечно, огромное значение имели девчонки. Красивые, смешливые, неизменно веселые — других Эдик рядом с собой не держал. Поначалу их интересовал исключительно Свиров-младший, но потом они и на Фила начали коситься с нарастающим любопытством. Они видели, что Эдик его уважает, и это их впечатляло. Фил пока не мог толком разобраться, что чувствует к ним, чего хочет, что вообще должен делать. Но несложно было догадаться: наладить настоящую связь на вечеринках у Эдика будет куда проще, чем в деревне или школе.

Чаще всего Тимур позволял сыну и друзьям веселиться в гостевом домике, который потом исправно убирала молчаливая прислуга. Иногда их пускали и в хозяйский дом — вот как в том случае с кальяном, например. Так Фил и узнал, что у Эдика есть мама, ему почему-то показалось, что нет… Да понятно, почему: она, в отличие от Тимура, по деревне не бродила и ни с кем не знакомилась.

Фил даже удивился этому, ведь мама у Эдика была какая-то удивительно молодая и нереально красивая. Может, ее тут в плену вообще держат? Со Свирова станется! Хотя он вроде как добрый, религиозный даже… По крайней мере, полурасстегнутая рубашка не могла скрыть очень большой золотой крест, который Тимур неизменно носил на груди. Разве такой человек будет издеваться над своей женой?

Оказалось, что нет. Мама Эдика сама не горела желанием выходить из дома. Она казалась какой-то сонной, двигалась медленно, как будто неохотно, улыбалась невпопад, да и взгляд у нее вечно был как будто мутный. Пожалуй, она чем-то болела, потому что Фил не раз видел, как она пила какие-то таблетки. Он хотел расспросить об этом Эдика, но так и не решился, свои ограничения были даже у него.

Да и зачем ему знать так много? Для Фила дом Свировых был свободой, больше ему и не требовалось. Он предполагал, что Боренька отпустил бы его на такие вечеринки открыто, но тогда этот слизень мог бы явиться к Тимуру, а Филу не хотелось так позориться. Поэтому он убегал ночью — и возвращался в четыре утра, а потом спал до полудня, если получалось.

Сегодня он тоже планировал сразу же завалиться в постель, глаза слипались, голова стала неприятно тяжелой. И надо же было такому случиться, что именно в этот день Ида решила проявиться себя! Она давно уже знала о его вылазках, никогда ими не интересовалась, однако тут вдруг засела на крыльце в ожидании старшего брата.

Они никогда не были особо близки, однако общаться с ней было всяко легче, чем с младшими братьями. Ида еще и оказалась в непонятной серой зоне их семьи… Фил точно не был сыном Бореньки. По Иде возникали вопросы, на которые ни у кого не было ответов. Мама на свадьбе уже была беременна ею и всем говорила, что отец — точно Боренька, однозначно, и вариантов нет! Но по ее глазам Фил видел: варианты все-таки есть.

Ида матери жизнь не упрощала, она росла совершенно непохожей на Бореньку… Да и вообще на кого-либо в семье. Она не была такой красивой, как мама, Фил вообще не брался оценить, красива его сестра или нет, его такое не волновало. Яркой Ида точно не была — вечно бледная, с россыпью еле заметных веснушек на по-лисьему остром личике, с глазами цвета тающего весеннего льда и длинными волосами непонятного мышино-русого оттенка. Фила, например, замечали сразу и все говорили, что он красавчик, «зеленоглазый блондин — гроза девчонок». Иду могли не видеть до последнего и шарахались от нее, когда она все-таки подавала голос.

Причем она не только внешне была незаметной, она и вела себя так же. Какая-то тихая, нерешительная как будто, вечно погруженная в свои мысли, улыбающаяся неуверенно и не к месту. Когда у Фила было плохое настроение, он уверенно заявлял, что Ида — точно дочь Бореньки, потому что такая же невнятная и бесхребетная. Но если ему требовалось быть честным, хотя бы с самим собой, он признавал, что тишина Иды — это тишина омута в темном лесу.

Ида к общению с братьями тоже не рвалась, она со всеми членами семьи разговаривала строго по необходимости. Хотя это, если задуматься, не такая уж большая странность. Ну с кем ей общаться? С придурковатым Боренькой? Или с вечно загнанной, все по два раза переспрашивающей мамой? Или с малыми, которые только-только болтать научились? С Филом вроде как можно, но это Иде не нужно, да и ему тоже. Он знал, что в школе подруг у сестры нет, однако при этом Иду не травят, скорее, стороной обходят. Это ее тоже не напрягало, она предпочитала общаться со взрослыми, чаще всего — с Ефимцевыми, их соседями, которые сейчас пенсионеры, а раньше, вроде, какими-то крутыми специалистами были… Фил не вдавался в подробности, у него своя жизнь, у Иды — своя. Странно, что сестра забыла об этом.

— Чего тебе надо? — поинтересовался он. Прозвучало не слишком дружелюбно, но у него по-прежнему болела голова, ему хотелось в постель, а не болтать тут с этой особо одаренной.

— Ты уверен в том, что делаешь? — тихо спросила Ида.

В ночной темноте ее глаза казались черными, хотя на самом деле они светлые, вообще-то. И Фил знал об этом, но ему все равно стало настолько неуютно под ее взглядом, что он невольно поежился.

— О чем ты вообще?

— О том, куда ты ходишь и с кем дружишь. Это плохая идея и плохие люди.

— Ты что, реально пытаешься учить меня жизни, сопля мелкая? — разозлился Фил. — Причем именно сейчас, когда я наконец начал с нормальными людьми общаться?!

Ида не смутилась, она посоветовала:

— Тише. Разбудишь этого.

Она никогда не называла Бореньку по имени и не звала его папой, хотя ей это как раз полагалось.

— Ты тоже можешь его разбудить, а чтобы это не произошло, нам обоим пора валить.

— Ты не послушаешь меня, да?

— Даже не собираюсь, — кивнул Фил. — Мне нравится моя жизнь!

— Это пока. Очень скоро ты можешь пожалеть об этом.

— Ну тогда придешь ко мне и гордо скажешь: «Я же говорила»!

— Это не доставит мне никакой радости. Да и потом… — Ида окинула его очередным взглядом зеркальных, будто призрачных глаз, слишком взрослых для детского личика. — Возможно, будет уже поздно.

Тревожное чувство появилось впервые, да еще и без оснований. Волноваться Антону вроде как полагалось в тот первый раз, когда они отправлялись на операцию, ничего толком не отработав. Но тогда не было ни волнения, ни страха, он сосредоточился исключительно на действии, и все получилось отлично. А сейчас по-другому, первая фаза прошла великолепно, ровненько по плану, но тревога на душе все равно поселилась и отказывалась исчезать.

Теперь Антон пытался понять, что ее породило, ясно ведь, что без причины от нее не избавиться.

Вероятнее всего, дело в этом типе, Кэмероне Филдсе… Надзирателе, которого прислали из США. Вот и зачем, спрашивается? Антон провел уже несколько операций — и всегда справлялся! Да, со стороны налеты выглядели жестокими и кровавыми, они и были такими. Но ведь это тоже соответствовало плану, заказчики изначально дали добро на уничтожение экипажа, ситуация ни разу не вышла из-под контроля! Отчеты Антона о полученном доходе тоже были безупречны, он не допускал ошибок и точно не мошенничал, жизнь была ему дороже дополнительного заработка, ему и оговоренных гонораров хватало.

Возможно, дело было вообще не в нем, просто до заказчиков дошли фотографии того, что Каахи́н и его люди сотворили с жертвами, и Кэмерона прислали просто для подстраховки. Может, даже для защиты Антона, но благодарить за такое Антон точно не собирался. Американец раздражал его всем без исключения — наглостью, самоуверенностью, вечной ухмылкой… Но раздражение — это не тревога. Да, Кэмерон может выбесить, однако не настолько, чтобы Антон сорвался. Получается, проблема все-таки не в нем.

А если не в нем — то и ни в чем! «Хангана» полностью под их контролем, охрана уничтожена, данные разведки оказались предельно точными. Экипаж тоже беспроблемный, если бы выбор был за Антоном, он бы и вовсе предпочел не убивать мужчин из числа заложников, не сразу так точно. Но Каахин и его люди решили подстраховаться, а спорить с ними из-за таких мелочей, как пара-тройка лишних трупов, не хотелось.

Заложников в любом случае хватит… для всего. Рассуждать об этом больше нет времени, Антона предупреждают, что сеанс связи налажен. Да и декорации готовы: камера уже по старой традиции установлена перед горой мертвых охранников.

Антон вышел к объективу без маски, но он всегда так делал. При передаче изображения будут использованы фильтры, его настоящее лицо все равно никто не увидит. Его запомнят только члены экипажа, однако эта проблема будет решена в конце операции.

Но если он внешность менял, то его собеседник — нет. Ему снова ответил Марк Уорд… Надо же. В прошлый раз тоже был он, в позапрошлый — нет. Повторение — это плохо. Понятно, что сам Марк наверняка назовется переговорщиком, работающим с несколькими компаниями. Но Антон уже не сомневался в том, что перед ним агент одной из спецслужб, судя по выговору, британец. Неприятно, однако не критично.

— Марк, рад видеть вас в добром здравии, — кивнул камере Антон.

Он переводил взгляд на объектив в моменты, когда ему хотелось, чтобы собеседник почувствовал себя так, будто ему заглядывают прямо в душу. Хотя с Марком этот трюк вряд ли сработает: ему лет шестьдесят, в таком возрасте агентов трудно пронять. Те, кто не отличается стальной выдержкой, уже давно на пенсии, и настурции интересуют их куда больше, чем террористы.

— Не могу сказать, что так же рад нашей новой встрече, но готов слушать, — признал Марк.

Он видел трупы и мог бы упрекнуть пиратов за лишнюю жестокость, он уже в прошлый раз заявил, что компания готова увеличить выкуп, причем любая компания, если экипаж не тронут. Но это так — то ли сентиментальный бред, то ли следование протоколу, обязывающему заботиться о каждой мухе на борту. И Антон, и Марк прекрасно знали, что в каждом случае высчитывается максимальная сумма, которую компании заплатить выгодней, чем просто отказаться от лайнера и финансировать полное восстановление репутации. Меньше пираты не попросят, а больше никто не потянет.

Поэтому людям наименьшей ценности предстояло умирать и дальше. Антон отметил это просто как факт, на философствования у него не было времени, он вел переговоры.

Он назвал сумму, которую они с заказчиком обсудили заранее. Объяснил, в какой валюте нужно ее передать и какими купюрами. Насчет следящих устройств и уточнять не стал, такое понятно по умолчанию, а если законники попробуют — получат пару-тройку занимательных видео с заложниками. Они все равно получат, просто позже… и будут чувствовать себя чуть менее виноватыми. Может быть. Или нет.

— У вас сутки на то, чтобы собрать нужную сумму, — предупредил Антон. — После этого вы узнаете, куда ее доставить.

— Я могу рассчитывать, что хотя бы на этот раз не будет пыток и ненужных смертей? — не выдержал Марк. Переговорщик он, как же… законник и есть законник, опытный бизнесмен о такой ерунде бы не спросил!

— За сутки с ними ничего не случится, — уклончиво ответил Антон. — А теперь займитесь своим делом!

Он щелкнул пальцами, без слов приказывая завершить сеанс связи. Как только погасла красная лампочка возле объектива, к Антону тут же метнулся Каахин, явно недовольный, но хотя бы пытающийся это скрыть.

— Что за разговоры пошли про сутки? — спросил он. Лидер пиратов был единственным среди них, кто сносно говорил на английском.

— Разве это так сложно понять? — холодно осведомился Антон. — Сутки никого не трогать.

— Но… почему вдруг?

— А вот так. Что-то непонятно?

— Понятно, — проворчал Каахин. — Конечно… Но потом-то можно?

— Да. Потом можно то же, что и обычно.

Антон прекрасно знал, что пираты его не поймут, решат, что он сделал уступку Марку. У них с мозгами не очень, ничего лучше они не придумают. Были бы умнее, сообразили бы, что Марку важно получить всех заложников живыми, а не назначить дату их смерти!

Так что Антон делал это вовсе не ради законника, он проверял границы собственной власти. Ему нужно было убедиться, что эти обезьяны, которых опять вооружили до зубов, знают, кто их хозяин. Антон ведь наблюдал за ними на предыдущих проектах, очень внимательно наблюдал, знал, на что они способны. Далма́р, например, лидер небольшой группы, которая забирает себе самых красивых молодых женщин. Бусу́ри и двух его дружков больше интересуют мужчины, которых потом опознать можно разве что по генетическому тесту. Нуу́р следует традициям предков и развлекается каннибализмом, да и не он один… Если таким позволить слишком много, однажды рядом с ними можно не проснуться.

К тому же Антону было любопытно, как на все это отреагирует Кэмерон. Полезет американец на рожон или нет, попытается проявить власть? Или отведет его в сторону для разговора один на один? Но нет, Кэмерон на обещание никого не убивать целые сутки вообще не обратил внимания.

Американца интересовало кое-что другое:

— Идем на оценку?

— Можно, — кивнул Антон. — Лайнер полностью захвачен, пора заняться инвентаризацией.

Эта часть плана тоже была идеально отработана и не раз проверена на практике. Сначала устанавливается контроль над лайнером — с полным устранением всех, кто может оказаться проблемой. Никакой жалости, людей для шантажа и так хватит. Далее — сеанс связи и требования, обе стороны понимают, что мгновенно деньги не появятся, это ведь не банковский перевод, это гигантская сумма наличных.

Пока хозяева лайнера пакуют бумажки по сумкам, Антона ожидает пункт номер два: инвентаризация. На таких кораблях, как «Хангана», хорошо защищенных и очень дорогих, часто перевозят не только личные вещи пассажиров, но и специфические грузы. Задача Антона — оценить все, что находится в трюме, и сообщить заказчикам, каким станет бонусный доход на этот раз. Если Кэмерон намерен потащиться на такую проверку с ним, это намекает, ради чего к Антону приставили американца.

Когда с этим будет покончено, часть людей Каахина займется упаковкой и транспортировкой ценностей. Антон в это время сверит список пассажиров с теми, кто действительно находится на борту. К тому же, у них тоже можно забрать личные ценности, в случае настолько обеспеченных людей это далеко не мелочи.

Дальше — рассказать Марку или тому, кто его заменит, куда доставить выкуп. Не на «Хангану», разумеется, к кораблю никого и близко не подпустят, пока операция не будет завершена! Нет, для финансовых вопросов уже выбран небольшой африканский городок, в который курьер владельцев лайнера доставит деньги. Как только люди Антона подтвердят получение выкупа, пираты отступят, и заложников можно будет забирать.

Такая схема вроде как не давала владельцам лайнера никаких гарантий. Откуда им знать, что, забрав деньги, пираты не убьют пассажиров? Хотя в случае «Ханганы» все обстоит не так уж сложно, у группировки Каахина сложилась определенная репутация. А вот первый раз пришлось тяжеловато, да. Антон невольно поморщился, вспомнив ту мигрень, которую вызвали у него крики десятков заложников, замученных до смерти перед камерой. Хорошо, что одного раза хватило… Заложников, конечно, все равно убивали, но это так, в качестве поощрения, Антону не обязательно было смотреть на развлечения пиратов.

На осмотр трюма они направились вшестером: Антон, Кэмерон, Ши́до, ближайший помощник Каахина, полуживой капитан и пара громил, приставленных к капитану, он ведь рисковал в любой момент снова отключиться. Похоже, без сотрясения мозга не обошлось… С одной стороны, плохо, может умереть раньше, чем нужно. С другой, от боли люди хуже соображают, и вероятность, что капитан начнет отвечать на вопросы честно, а не займется сочинительством, возрастает.

Антон любил, когда все идет по плану, и не любил сюрпризы, но на «Хангане» его как раз ожидал сюрприз: трюм выглядел не так, как должен. Похоже, здесь провели перепланировку… Это было настолько невероятно и нелепо, что поначалу Антон даже сам себе не поверил. Он открыл на смартфоне переданные ему чертежи, прикинул, где они сейчас находятся… Никакой ошибки с его стороны не было: кто-то наварил дополнительные стены и решетки.

Антон подошел ближе к капитану, заметил, что взгляд у мужчины снова расфокусированный, жестом велел пиратам встряхнуть пленника. Когда капитан покосился на него с ненавистью, Антон поинтересовался:

— Что за смена интерьеров? Свежести и моды захотелось?

— Что это должно означать? — спросил капитан.

— Ты мне скажи! Что все это должно означать? — Антон обвел рукой их окружение. — Почему зал разделили?

— Никто ничего не разделял… Я его таким принял!

— Он не соответствует схеме.

— Схема в порядке, — упорствовал капитан, и не похоже, что он врал. — Все так, как и должно быть!

— Дай догадаюсь… Это твой первый рейс на «Хангане»?

— Да.

— И последний, — хмыкнул Кэмерон. — Не цепляйся к нему, наверняка нам просто прислали не те схемы.

— Так не должно быть.

— Но иногда бывает! В чем вообще проблема?

— Любой непредсказуемый момент — точка уязвимости.

— Не будь таким нудным, дружище! Нам главное, что количество пушек и голов совпало, остальное — фигня!

В чем-то Кэмерон был прав, частичная перепланировка трюма не несла угрозы. И все-таки Антону это не нравилось: он предпочитал делать точные прогнозы — и сделал их! Он предположил, что́ могли загрузить на «Хангану», что тут поместилось бы, какие товары требовали особых условий хранения. А с этими новыми стенами можно столкнуться с чем угодно, с любым оборудованием…

Впрочем, стоять тут и гадать они не имели права. Они все равно двинулись вниз, просто чувство тревоги, только-только оставившее Антона в покое, теперь возросло.

При этом беспокоился только он. Охранники вообще ни о чем не задумывались, они привыкли, что решения принимаются за них. Шидо изображал смирение, но он всегда так делает. Кэмерон казался полностью расслабленным, он даже насвистывал что-то себе под нос. Постепенно настроение спутников передалось и Антону, потому что объективных оснований для опасений не было. Да, трюм зачем-то разделили, усложнив грузчикам работу. Но все остальное осталось прежним, тут был большой сейф, в котором пассажиры хранили самые дорогие свои вещи, в основном ювелирку, кто-то и технику привез. В комнатах сейфы тоже были, однако менее совершенные, а здесь — отдельная комната, в которую без сопровождения сотрудника службы безопасности не попадешь.

Правда, теперь все эти сотрудники в кучу свалены, и найти ключ будет затруднительно… Ну да ничего, они на ключи никогда не полагались. Антон прекрасно знал, что среди пиратов взломами руководит как раз Шидо.

Нашли они немало интересного и вне сейфа, бонус к выкупу получился солидный — а бонусами заказчик всегда щедро делился, чтобы подчиненные ничего от него не утаивали. У Антона даже настроение поднялось… а потом он увидел это.

Он не сразу даже сообразил, на что смотрит. Их маленькая группа добралась до одного из дальних залов, который был полностью отдан большому, примерно пять на пять метров, металлическому кубу. Подсветка здесь была совсем тусклая и из-за этого черная громада казалась особенно зловещей. Чтобы развеять неуместное мистическое настроение, Антон посветил на куб ярким фонарем смартфона, но стало только хуже. На металлической поверхности было выгравировано изображение волка, настолько жуткое, что Антон не сдержался, отпрянул, да и пираты о чем-то настороженно зашептались.

Правда, Кэмерон лишь усмехнулся, и это вернуло Антона к реальности. Чтобы побыстрее сгладить неловкий момент, он спросил:

— Что за хрень?

Шидо неспешно обошел металлический куб по кругу и выдал:

— Это сейф такой. Очень новый. Я такое не видел, но слышал о них.

— А волк зачем?

— Не знаю. Украшение.

— Открыть сможешь? — уточнил Кэмерон.

— Так, стоп! — вмешался Антон. — А мы уверены, что это нужно открывать? Чье оно вообще, что внутри?

— Не знаю, — отозвался капитан.

Такие ответы Антон не любил ни при каком раскладе, а сейчас он еще не оправился после того, как опозорился перед американцем. Поэтому на капитана он даже не посмотрел, он кивнул одному из охранников, и тот ловким, давно уже отработанным движением сломал пленнику палец.

Толковых ответов сразу после этого не было — были только вопли. Антон из уважения к старшему выждал пару секунд, потом предупредил:

— Если не скажешь, что там, потеряешь еще три.

— Да не знаю я! — процедил сквозь сжатые зубы капитан. — Это не принадлежит пассажирам! Это просто груз, который мы перевозим, он так и оформлен, проверьте документы! Владельца на борту нет!

— В документах должно быть указано, что внутри.

— По документам там ничего нет.

— Ну и кого вы надеялись этим обмануть? — удивился Антон. — Да вас любой проверяющий заставил бы открыть эту коробку!

— Нас не проверяют…

— Сегодня в роли проверяющего я, открывай давай.

— Я не могу, — покачал головой капитан. — Ключа у меня нет — и не было никогда.

Этот ответ Антону тоже не понравился, но его пришлось принять: даже лишившись еще четырех пальцев, капитан не сказал ничего нового.

Да уж, непонятная ситуация… Куб нависал над ними, идеально гладкий, будто непробиваемый. Сам по себе он стоил огромных денег, он действительно мог перевозиться пустым. Но и вместить он способен многое…

Кэмерон наверняка размышлял о том же, он снова прицепился к Шидо:

— Так ты вскроешь или нет?

— Попробовать можно, — задумчиво отозвался тот. — Но времени уйдет много… Совсем много.

— А что, ты куда-то спешишь?

— Я предлагаю все-таки это обсудить! — вмешался Антон. — Как минимум узнать мнение заказчика!

— Большие боссы не любят, когда мы связываемся с ними без острой необходимости, — напомнил Кэмерон. — Сам знаешь, это увеличивает риск разоблачения. Да и зачем? Что мы теряем, даже если там пусто?

— Время и ресурсы.

— Ну, отвлекутся наши дорогие спутники ненадолго от грабежей и изнасилований, потом обязательно нагонят!

Этот тип раздражал всем — и тоном своим многозначительным, и корявым подмигиванием… Антону хотелось возразить ему, просто возразить, но аргументов не нашлось. Он слишком хорошо понимал: если он оставит сейф без внимания, заказчик это вряд ли оценит.

— Ладно, — сдался Антон. — Закончим осмотр для начала. Потом мы перейдем к заложникам, а Шидо возьмет столько помощников, сколько нужно, и посмотрит, что скрывается в магическом ящике.

Кэмерон радостно хлопнул его по плечу:

— Вот, теперь дело говоришь!

Отвечать Антон не стал. Он первым покинул зал, его вроде как прикрывали спутники, и все же его не покидало ощущение, что волк на черном металле хищно уставился прямо на его спину — уже выбирая момент для нападения.

Тревожное чувство вернулось впервые за долгие годы. Наталья прекрасно знала, что характер у нее неспокойный, и начало работы учителем когда-то далось ей труднее, чем ее подругам, выпустившимся одновременно с ней. Но она слишком любила свою профессию, чтобы отступить, ей удалось взять себя в руки, ну а потом стало легче.

И все же тревога порой догоняла ее, цеплялась, как репейник, и ведь не избавишься от нее по первому желанию… Часто Наталье только и оставалось, что смириться.

Когда она вышла на пенсию, было немного грустно, а вот то, что поводов для тревоги толком и не осталось, как раз радовало. Олег тоже через пару лет уволился, оба они переехали в совершенно очаровательную деревеньку. Наталья боялась, что им, городским, быстро станет скучно, захочется вернуть прежнюю жизнь, а это ведь невозможно… Но нет, все сложилось куда лучше, чем она ожидала. Они искренне наслаждались моментом, она любила свой сад, Олег обожал прогулки по лесу, они легко подружились с соседями.

Такие маленькие деревни в каком-нибудь арт-кино частенько показывают полуразрушенными и полными алкашей, сражающихся за последнюю корку хлеба с крысами, но реальность оказалась куда приятней. Соседями Ефимцевых были очень даже милые люди, на проблемных тянула только семья Радовых, да и то с натяжкой. Глава семейства, Борис, многовато пил, поколачивал жену и отвратительно зарабатывал, Наталью это удручало. Но ничего глобально изменить она не могла, поэтому смирилась. Жена его, Таня, не хотела писать заявление в полицию, ее все устраивало. На контроле у органов опеки Радовы оказались уже давно, однако по большей части из-за бедности. Детей они вроде как любили, заботились о них, и изымать малышню из семьи никто не собирался.

А детки у них неожиданно славные получились… Наталья не могла не улыбаться, думая о них. Младший — совсем еще малыш, забавный пухлый бутуз, Никита… Развит плоховато для четырех лет, но не критично, Наталья слишком мало общалась с ним, чтобы сделать уверенный вывод. Семилетний Степа от природы глуповат, зато он старательный, в жизни не пропадет. Старший сын — дивный красавец растет, конечно, одни изумрудные глазищи чего стоят! Наталья никогда не была близка с Татьяной, чтобы обсуждать такие секреты, но она поспорила бы на что угодно: Филипп — не сын Бориса, слишком уж аристократичная внешность, разве что рост подкачал, но в тринадцать лет это не так страшно. И умный он, чертенок… Наталье хватило пары разговоров, чтобы убедиться в этом. Она работала с детьми достаточно долго, чтобы знать такую породу: настолько одаренные от природы, что могут позволить себе лениться и все равно добьются успеха. Она была бы рада присмотреть за Филиппом, помочь ему, но он сам этого не хотел.

Ну и была еще Ида… Удивительное создание, просто не такое, как Филипп. Старший мальчик Радовых сразу привлекал внимание своей яркостью, дерзостью, непохожестью на других. Ида же была маленьким философом, слишком мудрым для своих одиннадцати лет. Девочка оказалась болезненно стеснительной, она держалась подальше от сверстников, да и они ее не понимали. Зато с Натальей маленькая соседка как-то быстро, сразу, сошлась. Ида хотела учиться, а Наталья хотела учить — она даже не заметила, как соскучилась по профессии! Так что все сложилось. Причем начала с девочкой заниматься одна лишь Наталья, а потом незаметно, будто бы между делом, подключился Олег — не особо интересовавшийся даже собственными детьми и внуками!

— Так они сами меня не слушают, Наташ! — оправдывался он. — Я им пытался рассказывать то же, что и ей, но они не понимают! А она понимает, я вижу, что ей интересно! Ты против?

— Нет, конечно, если ей полезно — пускай!

— Вот и я так подумал… Но глазищи у нее, конечно, глазищи… Русалка, не человек!

Наталья хотела сказать, что такие глаза обычно обретают дети, которые видели слишком много, но потом передумала. Муж, при всех своих достоинствах, все равно не поймет.

Так что все у них было хорошо — а потом стало если не плохо, то хуже так точно. Прямо как в сказке или детском мультике: появляется злодей, и весь уютный мирок превращается непонятно во что. Только в сказке от отрицательного персонажа быстренько избавляются, а с этим… персонажем… им предстояло мириться долгие годы.

В Тимуре Свирове Наталья разобралась довольно быстро, с таким типом людей ей доводилось сталкиваться не единожды. Самое обыкновенное быдло, самоназначенный хозяин жизни! Из тех, кто разбогател не от большого ума, просто повезло — вчерашний рыночный торгаш повесил на себя килограммовый золотой крест и искренне поверил, что весь мир принадлежит ему. Потому что он обеспечен и потому что он решительный, а те, кто не открывает дверь ногой, просто безвольные овцы.

Как и следовало ожидать, былого покоя в деревне уже не было. Очень быстро оказалось, что в лес ходить опасно: если не совсем трезвый Тимур не стрелял во все подряд, среди деревьев носились его собаки, а они мирным нравом не отличались — вон, трех кошек соседских уже порвали и корову Селищевых покалечили! Лесом эти зверюги не ограничивались, то и дело в деревню прибегали.

По ночам тоже стало неспокойно. Собачий лай звучал, не затихая, а порой к нему еще и примешивалась ревущая музыка. Поначалу другие соседи, в первую очередь мужчины, злились, говорили, что поставят Свирова на место. Некоторые даже пробовали… А потом ходили притихшие и отказывались отвечать на вопросы о буйном соседе.

Тогда Наталья и почувствовала, что нужно уезжать. Но как же не хотелось! И любимые места бросать, и деток. Она боялась даже думать, что будет, если одна из этих псин, всего одна, доберется до Иды — девочка ведь совсем хрупкая, тонкая, ивовая веточка…

Ради себя Наталья так бы не боролась, а ради Иды все-таки решилась. Она написала на Свирова несколько заявлений — и участковому, и в службу опеки. Попросила бывших учеников помочь. Убедилась, что от нее не отмахнутся… И однажды увидела, как к Свирову приезжают люди на служебных машинах и о чем-то долго говорят с ним. Она понятия не имела, изменится ли хоть что-то, но уже не чувствовала себя таким ничтожеством…

По крайней мере, сперва. А потом Свиров нагрянул в гости.

Он еще и умудрился выбрать момент, когда Олега не было дома. Наталье отчаянно не хотелось оставаться с ним наедине, она даже раздумывала о том, чтобы спрятаться, не отвечать, дождаться, пока он уйдет, а потом и вовсе переехать — ну ее, деревню эту! Однако она слишком хорошо знала: такие, как Свиров, чуют страх совсем по-звериному. Так что, если Наталья не готова была действительно переезжать, следовало разобраться с ним сейчас.

Единственное послабление, которое она себе все-таки позволила, — не стала приглашать его в дом. Они остановились во дворе Ефимцевых, у забора, так, что их было отлично видно и с соседних участков, и со стороны дороги.

— Наталья Ивановна, что ж вы так, — улыбнулся Свиров. — Если что не нравилось, могли бы прийти и поговорить, к чему эти писульки?

Казалось, что он и правда находит произошедшее забавным, он на нее не злится, все в порядке… Но это только если сосредоточиться на словах. Свиров не утруждал себя истинной актерской игрой, а может, и вовсе не был способен на такое. Глаза его оставались злыми, а улыбка — натянутой, лишенной и намека на дружелюбие.

— Мы живем в цивилизованном обществе, поэтому любые вопросы должны решаться цивилизованными методами, — напомнила Наталья.

— Вам не кажется, что от этого веет «совком» в худшем проявлении? Сплошные запреты, ограничения…

— И это досадное уважение к другим? Понимаю, удручает.

— Жизнь создана для веселья — и довольны все, кроме вас.

— Довольны те, кого вы подкупили, — парировала Наталья. — А остальные вас побаиваются.

— А вы, получается, нет?

— Получается так.

— Ну и кто же тогда из нас эгоист? — поинтересовался Тимур. — Вы, озабоченная собственным покоем? Или я, который хоть как-то местную молодежь взбодрил?

— Не слишком ли вы сосредоточились на том, чтобы ровесницы вашего сына стали очень бодрыми?

Это обвинение серьезным не было. Наталья могла упрекнуть его разве что в том, что он малолеток пивом поит, не более… Однако лицо Свирова исказилось яростью, улыбка пропала окончательно, всего на миг, но этого бывшей учительнице хватило, чтобы сообразить: она попала в точку, не целясь.

Тимур устраивал эти вечеринки не только для того, чтобы побаловать сына. Деревенские девочки лет семнадцати-восемнадцати интересовали его не как компания для Эдика. И ведь Наталья видела, как он обнимает их, как шепчется с ними… Но она думала, что это просто покровительство взрослого, она и мысли не могла допустить об ином! Ей казалось, что нечто более серьезное происходит только в книгах и сериалах… А с другой стороны, откуда же тогда берутся криминальные новости?

Наталья замерла перед соседом, шокированная, не знающая, что сказать, совершенно не готовая к такому повороту. А вот Свиров быстро опомнился, парой секунд позже он снова улыбался:

— Я думаю, настоящая цивилизованность — это компромисс. Вы не находите, а, Наталья Ивановна?

— Ч-что? — только и смогла произнести она.

— Компромисс, говорю — поздравляю, вы добились своего! Что вам там мешало, мои собаки? Псарню я перенесу в другое здание, мне тут быстренько деревянное возвели, и они наконец-то сбегать перестанут, а то в бывшем коровнике вольеры великоваты получились. Что еще? Музыка?

— Да…

— Сделаем звукоизоляцию, будем соблюдать режим — прямо-таки пионерский! Видите? Я иду навстречу. Но компромисс получается, когда навстречу двигаются две стороны.

— И что же должна делать я? — настороженно спросила Наталья. Она до сих пор не могла поверить, что говорит с настоящим педофилом.

— Перестать строчить на меня доносы, например! А главное — не соваться не в свое дело. Я обеспечиваю вам тишину. Ну а что в это время происходит на моем участке — вас не касается, да и никогда не касалось.

Он ушел, не дожидаясь ее ответа, и это к лучшему, потому что ответить Наталья все равно бы не смогла. Она понимала: предупреждение с его стороны будет единственным и последним. И в этом случае писать заявления бесполезно, потому что обвинение серьезное, а доказательств у нее никаких нет. Дети на него не жалуются, связей у Свирова хватает, денег — тем более.

А она… кто она вообще такая? Бывшая учительница, пенсионерка… Наталья понимала, что все равно настоящей помехой стать для него не сможет.

Но сможет через Иду предупредить Филиппа, который тоже зачастил в этот проклятый дом. Если повезет, одного человека она спасти все-таки сумеет!

Подозрительно вести себя сейчас может кто угодно, стресс на всех влияет по-разному. А это плохо, конечно. Усложняет поиск того самого предателя.

Пётр не брался сказать, почему так зациклился именно на предателе. Может, от безысходности? Он уже видел, что пиратов на корабле несколько десятков, и ведут они себя дисциплинированно, с такими в одиночку справиться нереально.

А если найти предателя… Ничего не изменится. Скорее всего. Вряд ли этот человек так уж необходим пиратам, что ради него они пойдут на переговоры, а не пустят и ему, и поймавшему его пулю в лоб. Но оставался еще крохотный, почти нереальный шанс, что предатель для них важен, и за него Пётр держался. Он заставлял себя верить, чтобы не поддаваться отчаянию.

Итак, кто может быть предателем?

Капитан — уже рабочий вариант. Как успел выяснить Пётр, никого из руководства не пощадили, кроме него. Не проще ли было оставить в живых какого-нибудь помощника? Знает столько же, если не больше, но наверняка более сговорчивый! А вот если капитан сам пошел на сделку, работать с ним вмиг становится проще. Вопрос в том, зачем ему это… Пётр не знал, сколько заплатили ему владельцы лайнера, однако подозревал, что очень много, на таком они не экономили. Да и капитан — зрелый человек, далеко не глупый, научившийся правильно оценивать значимость жизни. Мог ли он обречь стольких людей просто из жадности? Сомнительно как-то.

Вероятно, с пиратами договорился кто-то из охранников. Там хватало местных, а у местных есть родня, и зарплаты у них явно пониже, чем у капитана. Но начальник охраны был не дурак, он вряд ли доверял своим подчиненным все тайны «Ханганы». Да и потом, Пётр на месте пиратов предпочел бы использовать предателя сполна, поручить ему наблюдать еще и за заложниками, а охранник с таким не справится.

Как ни странно, предателем могла быть и Катя. Эта мысль Петру не нравилась, однако эмоциям он поддаваться не привык. Если говорить только о фактах… Да, она вполне подходит на эту роль. Внезапно оказалось, что она может общаться с пиратами, а ведь до этого помалкивала, даже когда тут людей убивали! Еще и то, как она кинулась его защищать… Она ведь знала, что ее могут убить, могут и прямо перед другими заложниками на полу разложить, с этих станется! Но она все равно решилась — как будто помнила, что она в безопасности, никто ее на самом деле не тронет…

И все же мысль о том, что корабль предала Катя, настолько претила Петру, что он сам же и подбирал аргументы против такого исхода. Не заговорила с пиратами раньше? Боялась и знала, что это бесполезно. Рискнула ради него? С ним она знакома, она знает его имя, это не то же самое, что наблюдать за казнью неизвестного ей человека. Судя по тому, что Катя вытворила тогда, во время предзакатной съемки, она склонна к авантюризму, рисковать она умеет, но только если считает, что цель оправдывает средства.

Так что это вряд ли Катя. Хотя может быть она. И почему все обязательно должно быть таким сложным?

Пётр злился на себя не только за то, что ничего не мог сделать, но и за то, что никак не получалось подобрать этот проклятый план действия. Хорошо еще, что пираты держали свое слово: во время переговоров они пообещали сутки никого не трогать, и пока что наблюдали за заложниками издалека. Но уже сейчас стало ясно, что это временно, судя по взглядам, им нравится предвкушать то, что их ждет.

Когда вернулось их начальство, стало чуть полегче. Похоже, те двое белых были довольны найденным в трюме, заложники их не интересовали. Они даже разрешили поварам покормить людей, а медикам — помочь раненым, и у Петра наконец-то появилась возможность почувствовать себя нужным.

Нечто вроде медпункта организовал он, чуть позже к нему присоединилась Иво́на — второй врач корабля. Она выглядела заплаканной, бледной, почти жалкой, он-то привык видеть коллегу ярко накрашенной и уверенной в себе! Но она все еще могла работать, только это и имело значение.

А вот медсестры не могли. Кто-то и вовсе отключился — то ли заснул, то ли сознание потерял от пережитого стресса. Остальные не прекращали рыдать, Пётр пытался поговорить с ними, иногда даже успокаивал, но как только они видели пиратов, слезы тут же возвращались. Это не дело, и врач даже думал прикрикнуть на них, однако вмешалась все та же Катя:

— Я могу помочь, если это не слишком сложно!

— У тебя образование хоть какое-то есть? — презрительно поджала губы Ивона.

— Вам сейчас диплом требуется или две работающие руки? — огрызнулась фотограф.

— Достаточно! — вмешался Пётр. Он повернулся к Ивоне: — Ты видишь очередь из медсестер? Я — нет, и если проблема не в моих глазах, то у нас и выбора нет! Придется брать ее.

— Умеете вы оба благодарить, — хмыкнула Катя.

Но она все равно не ушла, и это было важно. Она помогла обустроить импровизированный медицинский кабинет: передвинула пару столов, выстроила из стульев ограждение. В это время перепуганная Ивона в сопровождении охранников сходила в настоящий медпункт за лекарствами и повязками. Пётр вызывался сделать это сам, но его не пустили — он, похоже, все еще был помечен как угроза.

Первым в списке пациентов оказался капитан корабля. Может, он и договорился о чем-то с пиратами, но… сделка явно шла не по плану. Пальцы немолодого мужчины оказались переломаны страшно, а Петру еще и приходилось выпрямлять их без обезболивающего, лекарства следовало беречь. Капитан, надо отдать ему должное, не жаловался, но дважды терял сознание, и его сердце теперь вызывало у врача куда больше опасений, чем его пальцы.

— Эти уроды кажутся довольными, — тихо сказала Катя, кивнув на белых мужчин, руководивших пиратами. — Надо полагать, охота за сокровищами прошла успешно?

— Они получат трофеев на сумму по меньшей мере пять миллионов долларов, — криво усмехнулся капитан. — И это только из того, что мне известно.

— А на корабле есть что-то такое, что вам неизвестно? — удивилась Ивона.

— Есть… Есть большой сейф, есть несколько ящиков, на которые мы не нашли документов… Но я не занимаюсь грузами, это не моя работа!

— А кто занимается?

— Тот, кого они пристрелили, случайно приняв за охранника.

— Я не знала, что так можно, — заметила Ивона. — В смысле, перевозить что-то неизвестное…

— Потому что так нельзя, — проворчала Катя.

Тут Пётр был с ней солидарен, однако удивления он не чувствовал. Да, «Хангана» в первую очередь туристический лайнер, причем очень дорогой. Но это не значит, что его хозяева отказались бы от контрабанды, если за нее предложили достаточную сумму.

В этом даже была определенная ирония: стоимость любого груза, размещенного на лайнере легально, будет возмещена страховой компанией. Те же, кто решил побаловаться контрабандой, не получат вообще ничего, даже пожаловаться не смогут. Впрочем, такая ирония не забавляла, если учесть, что обогатятся за счет этого жестокие убийцы.

После капитана к медикам послали поваров. У них как раз серьезных травм не было, так, ушибы и порезы, но с этим следовало разобраться, потому что новые хозяева лайнера спешили возобновить работу ресторана. Да и понятно, почему: им нужно было кормить собственных людей — и сотни заложников, ожидавших выкупа.

Шеф-повар, все еще бледный, но уже не рыдающий, успел сменить штаны — ему выдали одежду кого-то из мертвых охранников. Скорее всего, не стали бы озадачиваться таким, позор этого типа забавлял пиратов, но вонь и антисанитария на кухне вряд ли привлекали их руководителей.

Теперь обладатель личной звезды Мишлен и подмоченной репутации смотрел куда-то в сторону и делал вид, что ничего не случилось, пока Пётр обрабатывал ссадину у него на виске. Ивона возилась с женщиной, которой следовало зашить порез, а Катя пусть и не профессионально, но вполне ловко перебинтовывала руку повару-здоровяку.

Первое время они работали молча, Пётр ожидал, что так будет и дальше, но нет, тишину нарушила Ивона.

— Послушайте… А это разве не наш шанс?

— Что и на что? — уточнил Пётр. Лихорадочный блеск в глазах коллеги ему не понравился, это тянуло на истерику, развитие которой сама Ивона не заметила.

— Освободиться! Ведь явно же если кого и отпустят, то не нас, мы — никто, обслуга всего лишь!

Она говорила на английском, чтобы ее поняли все. Ивоне казалось, что ее слова вдохновят на сопротивление и поваров, но шеф-повар еще больше побледнел — хотя минуту назад Пётр поклялся бы, что такое невозможно.

— Нет! — отрезал шеф-повар. — Не надо путать одно с другим, вы — прислуга, я знаменит! Я сам могу заплатить за себя выкуп, меня никто не тронет! Я даже слышать не хочу о ваших авантюрах!

— Я не думаю, что они настолько увлекаются высокой кухней, что знают, кто такой Вернер Клопп! — настаивала Ивона.

Пётр, не знавший имя шеф-повара, удивленно покосился на пациента, а Катя и вовсе не сдержалась, нервно хихикнула. Но Вернер, не владевший русским, не принял это на свой счет, он продолжил смотреть на Ивону.

— Я сказал нет! Я чудом выжил, второе чудо мне вряд ли достанется!

— Хорошо, даже если пощадят тебя одного, такого исключительного, твою команду точно убьют! Ты готов это допустить?

— Я с этим ничего не могу сделать, — пожал плечами шеф-повар. — Моя задача — кормить людей, а не травить их!

— Это не люди, это убийцы!

— Они — да, а я убийцей становиться не собираюсь! Да и вообще, готовить мы явно будем одно на всех. Как ты убедишься, что отравятся пираты, а не все остальные?

— Ну… не знаю, — растерялась Ивона. — Можно как-нибудь по-особому подать им еду…

— Что им там подавать? Они берут, что хотят! Да и потом, они наверняка будут есть по очереди, по сменам… Одни, может, и отравятся, но другие, заметив это, расстреляют нас!

— Так мы дождемся, пока они разделятся!

— С чего им разделяться? — изумилась Катя.

— Капитан сказал, что они нашли в трюме много ценного, — напомнила Ивона. — Если там действительно много, да еще сейфы какие-то, это вряд ли будут забирать одним махом при отступлении. Думаю, перевозкой займутся в ожидании выкупа, часть пиратов будет тут, часть — в трюме. И если вы отравите тех, кто останется тут, мы сможем…

— Я даже пробовать не собираюсь! — перебил ее Вернер.

— Да как ты можешь быть таким трусом?!

Тут в разговор наконец соизволил вмешаться здоровяк. На английском он общался не слишком уверенно, да и вряд ли в целом отличался болтливостью, он предпочел говорить по существу:

— Вы можете быть трусами или храбрецами, но все дураки.

— Почему это? — оскорбилась Ивона.

— Нечем травить! — развел руками здоровяк. — Дорогой ресторан. Нету яда! И ничего похожего на яд нету!

— Может, какой крысиный есть поблизости?

— Действительно, редкостное скудоумие, — закатил глаза Вернер, наконец почувствовавший точку опоры. — Такие вещества будут хранить в относительной близости от кухни разве что самые убогие забегаловки. На «Хангане» подобные вещества вообще на другом этаже! Чтобы они даже случайно не попали на кухню.

— Хорошо, а чистящие средства какие-нибудь?

— Тоже далеко, в запертой подсобке, код от которой знают только горничные. И по той же причине!

Ивона сердито фыркнула и метнулась к ящику с лекарствами. Может, повара и не поняли, что она делает, а вот Пётр догадался сразу. Настал его черед разочаровывать ее:

— Бесполезно. У нас очень мало препаратов, и тех, что вызывают быстрое отравление, среди них нет. Так мы ничего не сможем сделать.

— Но мы же не можем пойти на заклание! — Ивона бессильно сжала кулаки. — Я не готова отдать свою жизнь просто так!

— Ну, заколи их шприцем, — хмыкнул шеф-повар.

— Тебе кажется, что это смешно?!

— Никому здесь не смешно на самом деле, — осадил ее Пётр. — Но безрассудство ситуацию точно не улучшит. Мы выяснили, что никто никого не отравит. Будем думать дальше.

— А пока что же? Обслуживать их и быть удобными?

— Именно так — потому что это позволяет нам прожить дольше и выиграть время на размышления!

Ивона не стала спорить и дальше, но по ее взгляду Пётр без труда понял, что она о нем думает. Это не обижало: он и сам был о себе не лучшего мнения. Но понимал он и то, что нынешняя расслабленность пиратов — лишь иллюзия. Они прекрасно знают, что в первые сутки никто из захваченных людей еще не потерял надежду, никто не поддался апатии, сопротивление вполне возможно — и пираты к этому готовы. Так что время нужно было использовать с умом…

Только вот оказалось, что времени этого меньше, чем надеялся Пётр. Через сутки вторая сторона вышла на связь, в том же зале. Трупы охранников к этому времени убрали, зато камеру навели на живых заложников, будто желая подчеркнуть: пока что ситуация под контролем, не нужно усложнять.

Во время переговоров Пётр стоял в первом ряду, он прекрасно слышал все, что говорили пиратам, и новости его не радовали.

Нужная сумма собрана и будет передана курьеру. Через неделю он должен доставить деньги в Богом забытую деревушку в Сомали. После этого заложники будут освобождены, никто не пострадает…

Никто из тех, кого считают людьми, чья цена достаточно высока. Экипажа это не касалось, хоть пираты и не говорили о таком напрямую. А это значит, что и Петру, и всем, кто стоял сейчас рядом с ним, жить оставалось всего семь дней — да и то если очень повезет…

И если не удастся хоть что-нибудь изменить.

Подозрительно это: вот так друзей бросать. По крайней мере, так считал Стёпа. Нормально же общались, а теперь что началось?

Он привык к тому, что лето всегда проходит с братьями и сестрой. В другое время еще нужно было отвлекаться на школу, Стёпа пусть и неохотно, но принял это. Он утешал себя тем, что пройдет много-много времени, и снова наступит лето, когда можно будет гонять мяч с Никитой, уговаривать Иду почитать какую-нибудь сказку и просто делать то, что делает Фил. Последнее нравилось Стёпе больше всего, потому что он знал: его брат — самый крутой человек в мире.

Этого было достаточно. Не то чтобы Фил так уж любил с ним возиться… Но у него просто времени не было! Если ты очень крутой, ты не нянька какая-нибудь и не школьная училка, ты делаешь всякие важные дела. Стёпа признавал это и обеспечивал общение сам: просто бегал за Филом хвостиком и повторял все, что мог.

Получалось не всегда, если брат хотел исчезнуть, Стёпа никак бы его не отследил. Но такие трудности лишь заставляли его ценить время, проведенное с Филом, намного больше.

И вот этим летом началось нечто подозрительное… То, что Стёпа никак не мог объяснить. Казалось, что Фил его намеренно избегает, даже начал напрямую запрещать ходить следом. А почему? Они ведь все еще братья! Разве может быть что-нибудь важнее?

Но Фил будто не понимал этого, все его внимание теперь поглощали новые друзья. В его компании были те, кто всегда жил в этой деревне, однако с Филом не общался, и новые люди. А Стёпа как будто перестал существовать! Некоторое время он еще пытался найти объяснение сам, потом все-таки попробовал обратиться к Иде. Но ее ответ был совсем уж бестолковым:

— Не лезь к Филу и не ходи туда, куда ходит он.

— Но я хочу! Мы друзья!

— Ты не друг ему, — сказала она. — Ты надоедливый младший брат. Там, куда он ходит, и Филу быть не стоит, а уж тебе — тем более.

— Ты просто гадкая! — заключил Стёпа. — И завидуешь ему!

Он действительно в это верил — в то, что Ида завидует Филу. Потому что Фила все любили, а ее никто не замечал. Ну, кроме соседей, но они старые, и непонятно, зачем вообще с ними встречаться.

Так что сдаваться Стёпа не собирался. Для себя он решил: Фил его не избегает, а тренирует. Как любой супергерой тренирует своего помощника! Это раньше, пока Стёпа был совсем маленький, брат позволял ему просто бегать следом. Теперь же Стёпа стал взрослым, пришло время проявить себя.

Утром, когда он проснулся, Фила уже не было. Конечно же, брат никому не сказал, куда направляется… Так ведь это упростило бы задание! Как будто так много вариантов: или в лесу, или в доме новых соседей. Но в лес Стёпе и другим детям недавно запретили ходить, причем так строго запретили, что он сразу понял: если нарушит — будет плохо.

А вот в дом соседей никто ему ходить не запрещал, потому что он и не спрашивал разрешения. Это Стёпа решил запомнить: если разговора не было, то и нарушения тоже не было. Именно в дом дяди Тимура он и отправился.

Он очень надеялся, что Фил там будет, потому что день выдался отличный, солнце приятно припекало кожу, становилось жарко, но Стёпу такое никогда не беспокоило. Если удастся найти брата, может, они вместе сходят на речку? В награду за выполненное задание? Было бы неплохо! Представив прохладные, искрящиеся на солнышке воды реки, Стёпа оживился, зашагал быстрее. Чувство, что сегодня он справится и добьется своего, становилось все сильнее.

На участке дяди Тимура лаяли собаки, но они там всегда лаяли, ничего особенного. Раньше Стёпа их отчаянно боялся, особенно когда увидел, какие они огромные. Но потом для них построили новый домик, подальше, деревянный такой. Фил сказал, что больше они сбегать не будут, если не заходить в домик, все обязательно будет хорошо. Ну а сомневаться в словах брата Стёпа попросту не умел.

Он перебрался на участок через забор, это несложно, забор-то невысокий! Мама говорила, что входить нужно только в калитку, однако другие мальчики всегда лазили через заборы, поэтому Стёпа предпочел не верить маме. Да и потом, пышные зеленые кусты отлично скрывали его от посторонних глаз, и даже если бы другие взрослые оказались такими же занудными, как мама, его бы все равно не заметили.

Стёпа замер, прислушиваясь. К собачьему лаю он уже привык и начал различать другие звуки. Кажется, музыка… Точно, музыка! Очень громкая, быстрая, как раз как любит Фил. И доносится она не из большого дома, а из маленького домика, полускрытого яблонями. Старший брат говорил, что у них есть свое место для тусовок, и это, должно быть, оно. Если Стёпа доберется туда, войдет уверенно, как взрослый, от него точно никто не отмахнется!

Но чтобы его не остановили раньше времени, нужно, чтобы его никто не заметил, поэтому он продолжил двигаться через зеленые ветви кустов. Собаки наверняка его почуяли, но что они сделают? Залают? Так они тихими и не были!

Он рвался вперед, но вынужден был снова замереть, когда на одной из дорожек мелькнуло движение. Стёпа на всякий случай прижался к земле, чтобы его спрятали еще и высокие цветы, потом осторожно выглянул из своего укрытия. Может, и не следовало бы, но любопытно же!

Он увидел дядю Тимура, и это как раз нормально, дом же его. А вот что поразило Стёпу по-настоящему, так это то, что рядом с дядей Тимуром шла Оля.

Оля из местных, и она как будто уже взрослая, но на самом деле нет. Да еще прошлым летом она вместе со всеми на речку ходила! И вообще, она с ними в одной школе учится. Но недавно она сказала, что взрослая. Вот и чему верить?

Если она с дядей Тимуром, получается, все-таки взрослая, дети-то ему не нужны. Вон, он даже обнимает ее, значит, они друзья! Правда, все взрослые, которых доводилось видеть Стёпе, общались друг с другом уверенно, а Оля уверенной не была. Она всегда легко краснела — как будто ее белая в иное время кожа пыталась вдруг окраситься в цвет волос. Сейчас она уже красная была, глаза как-то странно блестели, и она то смотрела на дядю Тимура, то отворачивалась, дергалась все время, будто никак не могла решить, что же ей на самом деле интересно.

Сначала Стёпе даже показалось, что она плачет или вот-вот готовится заплакать. Но потом он разглядел, что Оля все время широко улыбается. Люди ведь не улыбаются, когда плачут, правильно? По крайней мере, Стёпа так никогда не делал. А еще Оля двигалась немножко странно: как будто у нее деревяшки под кожей. Но она не вырывалась, хотя руки у нее были свободны, дядя Тимур обнимал ее, так ведь не удерживал! И он тоже улыбался, он как раз выглядел уверенным, как обычно, и глаза у него тоже блестели, но совсем не так, как у Оли.

Стёпе не понравилось то, что он увидел, а почему — он и сам сказать не брался. Не понравилось и все, внутри почему-то было так же страшно, как когда он через окно наблюдал за сбежавшей охотничьей собакой. Ему захотелось подойти к Оле, улыбнуться ей, спросить, все ли у нее хорошо.

Но Стёпа быстро понял, что это глупая идея. Она скажет, что он просто тупой малявка, который лезет не в свое дело. Они все так говорят! А дядя Тимур еще и накричать может… Нет, не надо лезть. Олю не обижают, не бьют, не держат даже. Сейчас она и дядя Тимур проходят мимо домика, в котором ревет музыка. Но если Оля позовет достаточно громко, ее точно услышат! Получается, выбор за ней.

Оля так никого и не позвала. Рядом с домиком она зачем-то закусила нижнюю губу, однако не издала ни звука. Они с дядей Тимуром прошли дальше по дорожке и скрылись в большом доме.

Это доказывало, что Стёпа принял правильное решение, но уверенности почему-то не было. И хорошего настроения не было, и торжества от того, что он забрался сюда. Ему не давало покоя то, чему он не мог подобрать название. Стёпе вдруг отчаянно захотелось уйти, он разозлился и на себя, и на Фила, который его бросил, и на Олю, которая испортила ему день, и на весь белый свет.

Поэтому он развернулся и направился прочь — к забору и дорожке за ним. Сначала шел, потом зачем-то побежал, добрался до дома, упал лицом на кровать и вдруг расплакался, удивив самого себя.

Но Стёпа и сам не понимал, почему плачет, а дома не было никого, кто спросил бы его об этом. Потом слезы кончились, высохли, он уснул и забыл про этот дурацкий случай…

Он и про Олю забыл, а снова услышал о ней лишь в день, когда вся деревня отправилась ее искать.

Яркий свет сейчас не помешал бы, но Шидо, как назло, забыл взять полный набор фонарей. Сначала он решил, что придется довольствоваться маленькими фонариками и куцым освещением трюма, потом сообразил, что на корабле полно богатых дур, которые обожают делать фотографии. Значит, найдутся и кольцевые лампы — они точно упростят работу! Он послал своих помощников на поиски дополнительных осветительных приборов, а сам вернулся к необычному сейфу.

Это вызов, конечно. О таких Шидо не знал даже в теории, читал только о похожих. Сложнейшая система, такую механическим воздействием не вскроешь, она надежно защищена! Замок компьютерный, на космический корабль похожий… С таким придется повозиться!

Впрочем, неудачи Шидо не боялся, он знал, что его все равно не накажут. Не потому, что они с Каахином такие уж большие друзья. Да что там, Шидо лично наблюдал, как Каахин одному из своих друзей детства язык вырезал после очередной ссоры! У него с таким просто.

Но Шидо — больше, чем друг. Он — подготовленный помощник, у него есть образование, он приносит деньги. Так что Каахин скорее свою сестру придушит, чем от такого ассистента откажется. Да и заказчики эти неведомые Шидо ценят, они сами говорили. Деньги решают все, всегда.

Чувство безопасности не означало, что Шидо будет меньше стараться. Это солдаты, которых он взял с собой, нетерпеливо переминались с ноги на ногу и надеялись, что он поскорее закончит. Они спешили, и он прекрасно знал, куда: среди экипажа на этот раз оказалось много красивых молодых женщин, Каахин начнет раздавать их в любой момент, вот его спутники и боятся не успеть! Ничего, подождут, их мнение вообще не имеет значения, а баб на всех хватит.

Шидо тоже собирался поразвлечься, но потом. Дело имело для него куда большее значение, потому что именно оно гарантировало ему жизнь. Ну а девицу ему оставят… Насилие он никогда не любил, он просто выбирал какую-нибудь смазливую дурочку и говорил, что оставит ее в живых, если она очень постарается. И старались все, да так, что он себя королем чувствовал! Ему это нравилось куда больше, чем крики и слезы. В награду он всех своих любовниц убивал быстро и безболезненно, так, что они и понять не успевали, что происходит. Он говорил им, что доволен, сейчас последует оплата, и женщины умирали счастливыми.

Время, проведенное с ними, дарило удовольствие тела, но Шидо не гордился этим, потому что нечем тут гордиться. Это Далмар каждую выпотрошенную шлюху чуть ли не трофеем выставляет! Как будто для такого убийства нужно хоть что-то — ум, хитрость или сила… Это ерунда, совсем не то, что побороть машину, похожую на космический корабль.

Солдаты, стоящие за спиной Шидо и удерживавшие лампы под нужным углом, зашептались о чем-то, отвлеклись, и свет задрожал, пуская на черный металл танцующие тени.

— Эй, вы чего? — нахмурился Шидо, оборачиваясь на них. — Под плеть захотели?

Он взял с собой шестерых, наугад выбрал, главное, чтоб не из чужих групп. Они были недовольны, но спорить с первым помощником Каахина никогда бы не решились. Свое дурное настроение они выражали лишь болтовней, и Шидо не прислушивался к ним, пока они ему не мешали. Теперь вот мешать начали, и это безумно раздражало — его сейчас все раздражало, потому что сейф пока выигрывал.

— Мы это… подумали… Может, не надо туда лезть? — тихо спросил один из солдат.

— Вот поэтому вам и не положено думать. Вы так торопитесь повеселиться? Будете мне мешать, скажу Каахину, чтоб вам вообще живых не давал, с мертвыми забавляться будете!

— Да мы не потому! — оскорбился второй солдат, а остальные, стоящие чуть поодаль, возмущенно загудели. — Мы приказ знаем! Мы просто… Нам не нравится, как он смотрит!

Шидо не сразу понял, о ком речь — здесь не было никого, кроме их группы, даже капитана второй раз не потащили. А потом он сообразил…

Волк. Они никак не могли привыкнуть к изображению волка на металле! Идиоты полуграмотные… Шидо никогда не уточнял, где Каахин их понабирал, но допускал, что в каких-нибудь совсем уж глухих деревнях. А там по-прежнему верят в духов, чары и незримое присутствие. Понятно, почему их напугала какая-то картинка — изображение получилось настолько жутким, что Шидо порой тоже становилось не по себе, когда он на него смотрел. Так ведь секрет тут прост: не надо смотреть! Этот волк точно ни на кого не нападет, если его оставить без внимания.

— Если не начнете работать как надо, скоро мечтать будете, чтобы на вас этот волк бросился, — предупредил Шидо.

Он не знал, что они о нем подумали, да и не волновало его такое. Свет они снова держали ровно и рты позакрывали, этого Шидо было достаточно.

Жаль только, что сейф нельзя было принудить к покорности так же легко, как этих деревенщин. Шидо испробовал все, что знал, он дал шанс всем инструментами, которые собрал за эти годы, а толку не было. Или почти не было: ему удалось подключить компьютер к замку, но пока что на экране высвечивалось то, что Шидо и так знал: закрыто безнадежно, нужен код. А что за код, где его взять… Вся эта ситуация настолько раздражала Шидо, что он был готов лично заняться пытками капитана, позабыв о нелюбви к крови и насилию. Он бы сделал это без сомнений, если бы допускал, что старику известен код… Но он видел: ничего капитан на самом деле не знает. Его если пытать, то только ради вымещения злости, другой пользы это не принесет.

Шидо был увлечен, время пролетало незаметно, и когда он все-таки посмотрел на часы, то с удивлением обнаружил, что возится с этой игрушкой больше четверти суток. Ни один сейф еще не отнимал у него столько времени — и ни один не оставлял в дураках.

Было обидно, он злился, и все же ему пришлось признать: ничего уже не получится. Шидо готов был начать сбор оборудования, когда обнаружил, что показатели на экране его компьютера изменились. А он даже не заметил, когда это произошло! Он сосредоточился на внешней панели сейфа, думал: любые перемены отобразятся в первую очередь там. В итоге он чуть не упустил самое главное!

Но ничего, допускать одну и ту же ошибку дважды он не собирался. Окрыленный неожиданным успехом, Шидо снова сосредоточился на работе, и на этот раз прорыв долго ждать не пришлось: на внешней панели загорелась череда зеленых лампочек. Замок наконец-то поддался! Правда, Шидо и сам не понял, как этого добился. Но какая разница, если цель достигнута?

Шидо слышал, как вновь зашептались за его спиной подчиненные. Правда, радовались не все, некоторые казались откровенно встревоженными. Да и понятно, почему: вместе с зелеными огоньками загорелся красным глаз волка. Но очевидно же, что это просто украшение такое! Тот, кто заказал сейф, помешан на волках, наверняка думает, что это его хранитель. Ничего, сейчас этот хранитель все секреты быстренько сдаст!

— Что стали? — прикрикнул на своих спутников Шидо. — Открывайте! Или вам шамана позвать?

Смеяться над шуткой они не стали, кажется, они даже оскорблены были. Эти полудурки что, реально верят, что внутри заперт злой дух? Нужно будет обсудить с Каахином то, кого он вообще берет на такие важные миссии…

Шидо думал об этом, пока солдаты открывали тяжелую металлическую дверь. Он ждал, когда свет кольцевых ламп доберется до внутренней части сейфа, когда все они увидят, что же таится внутри. Неужели ничего? Вот тогда обидно будет!

Однако что-то в сейфе все-таки было, только вот ни Шидо, ни его спутники не успели разглядеть, что именно. Когда дверь открылась пошире, что-то в сейфе сдвинулось, и тесный зал озарила вспышка бело-голубого света.

Сияние долго не продержалось, угасло через секунду-другую, но оно было настолько ярким, что ослепило Шидо. Он даже испугался, что навсегда, что он действительно разозлил какое-то древнее божество и оно отняло у него глаза… Но нет, скоро он убедился, что зрение все еще работает, просто перед глазами пляшут пятна — так бывает, если посмотреть прямо на солнце.

Он не знал, что случилось, не знал, как на это реагировать. Он слышал, что его спутникам сейчас не легче, они кричали что-то, кажется, метались по залу, налетая друг на друга… Шидо было не до них, он кое-как нашел стену, нащупал ее, вдоль нее и двинулся. Ему было плевать, что там произойдет с солдатами, ему нужно было как можно скорее найти выход! С ним творилось нечто странное, не похожее ни на что, но он был не в том состоянии, чтобы это обдумать. Он просто знал, что в этом зале сейчас смерть, и стремился вырваться, бежать туда, где ее нет.

Он должен был успеть. Шидо помнил, что это маленький зал, дверь где-то близко, но само расстояние изменилось — пространство растянулось, будто издеваясь над ним. А может, он свернул не туда? Он запоздало сообразил, что, возможно, опирался не на стену, а на сейф, двигался по кругу… Он не знал, как проверить, и ему стало хуже. Тошнота, боль и слабость накрыли его единой волной, он только и мог, что повалиться на колени за миг до того, как его вырвало.

Подняться уже не получилось, но и оставаться на месте Шидо не мог, слишком уж это страшно. Он пополз вперед, больше не задумываясь о направлении, двигался, чтобы двигаться, пока силы его не покинули, уступая место темноте и онемению.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем он очнулся. Он ведь и очнуться не ожидал! Шидо не сразу вспомнил, что произошло, как он оказался здесь… где он вообще? Ощущения были такие, будто он поддался жуткому похмелью после какой-нибудь самодельной дряни, пользовавшейся неоправданной популярностью в некоторых портах.

Но память вернулась быстро — то ли смилостивилась над ним, то ли поиздеваться решила, сложный вопрос. С памятью вернулся и страх, Шидо распахнул глаза, опасаясь, что вновь ничего не увидит. Нет, за то время, что он валялся тут, зрение все-таки восстановилось, просто света стало меньше, однако его по-прежнему хватало, чтобы осмотреться.

В первую очередь Шидо изучил собственное тело, ему нужно было понять, что с ним случилось. А ничего не случилось! Никаких ран и крови он не обнаружил, даже если в сейфе был заперт загадочный зверь, Шидо он не тронул. От собственной рвоты он далеко не отполз, но она была самой обычной — он просто распрощался с обедом, тоже ничего страшного. Да, у него кружилась голова и ныли тупой болью мышцы, но с этим он мог справиться.

Когда стало ясно, что он вроде как не умирает, Шидо переключился на своих спутников. Они тоже не пострадали, не по-настоящему так точно. Двое лежали на полу без сознания, еще трое растерянно бродили по залу, один куда-то исчез, наверняка удрал — то ли сразу, то ли первым пришел в себя.

А главное, сейф был закрыт. Снова закрыт! Дверь, сдвинутая несколькими мужчинами с таким трудом, захлопнулась сама собой. Шидо понятия не имел, сработал ли замок: компьютер отключился, проверить это было не так просто. Да Шидо и не хотел проверять, у него осталось только одно желание: убраться отсюда как можно скорее.

— Валим! — приказал он. — Быстро!

Язык казался каким-то непривычно тяжелым и неповоротливым, хотя боли Шидо не чувствовал. Может, ему и вовсе чудится? Слова вроде как прозвучали нормально, по крайней мере, подчиненные его поняли. Они прекрасно знали, что он бросит их здесь, если они не будут действовать быстро. Поэтому те, что уже очухались, кое-как привели в себя оставшихся двух, и зал они все-таки покинули вместе.

Шидо по-прежнему не представлял, что произошло. Он уже и не надеялся понять, не при таком головокружении так точно! Все его силы уходили на то, чтобы уйти отсюда, а это само по себе оказалось непросто: сейф располагался в дальней части трюма. В тех кораблях, которые Шидо грабил раньше, такие грузы хранились в больших залах, которые легко пересечь. Но здесь зачем-то понастроили перегородок, новых решеток и дверей… Теперь это усложняло задачу группы, замедляло продвижение.

Но они все равно выбирались. Освещение, будто желая их поддержать, подбодрить, сделалось ярче, воздух становился прохладным и свежим. Шидо знал, что это еще не настоящее спасение, однако нападения он точно не ожидал.

На них и не нападали, и все же странности не закончились. Они преодолели несколько необъяснимо пустых помещений, назначения которых так и не поняли, когда очередной люк вдруг захлопнулся прямо у них за спиной, да так громко, что Шидо на секунду показалось, будто ему в ухо вогнали раскаленную спицу.

— Какого хрена? — прорычал он. — Вы что творите?!

— Ничего, — растерянно отозвался один из солдат, следовавших за ним. — Оно… Оно как-то само!

— Оно не может ничего делать само!

Зря он это сказал, конечно… Хотя вряд ли его слова могли на что-то повлиять. В любом случае, едва его голос затих, как прогремел взрыв. Не слишком сильный, но достаточный для того, чтобы пол под ногами у них содрогнулся. Шидо, едва справлявшийся с головокружением, все-таки упал, но тут же приподнялся на локтях, готовясь обороняться от чего угодно.

Только вот на него никто не нападал. Похоже, взрыв произошел в том зале, который они только что покинули… Но зачем? Догадка у Шидо была только одна.

— Открой люк! — приказал он солдату, который лучше всех держался на ногах.

— Что?.. Зачем?!

— Делай!

Шидо понимал, что сейчас выглядит жалко, он допускал, что его просто пошлют подальше. Но нет, не решились, солдаты переглянулись и неохотно направились к люку. Они повернули ручку, попытались открыть его — и ничего не добились.

— Не отлынивайте! — возмутился Шидо.

— Мы не отлыниваем… Он просто заперт!

Шидо заставил себя подняться и подойти поближе, ему нужно было самому осмотреть люк. Он не доверял своим туповатым спутникам, но вынужден был признать, что на сей раз они, похоже, не ошиблись. Только вот люк был не заперт, его заварило изнутри…

Такое не могло произойти случайно, никак. Для подобного результата следовало заранее установить взрывной снаряд, причем рассчитанный идеально — так, чтобы не навредить кораблю, но при этом перекрыть путь вниз, к сейфу.

Шидо знал, что есть и другие способы добраться до трюма — но допускал, что и они уже заблокированы. Вот и как это понимать? Слишком сложно, слишком умно, чтобы быть случайностью! А главное, их разведчик о таком не предупреждал, а ему полагалось изучить все системы защиты! Да и потом, когда Шидо проходил здесь первый раз, еще с капитаном, никаких взрывов не было…

Получается, все подготовили недавно? При захвате корабля убили не всех охранников? Или это пассажиры настолько обнаглели?

Или…

Или на «Хангане» есть кто-то еще?

Яркий свет делает мир каким-то особенным, как будто двухмерным, вырванным то ли из детской книжки, то ли из журнала комиксов. Фил почти забыл, каким красивым способен стать лес летом… Теперь ведь по лесу просто так не погуляешь, надо с Тимуром согласовывать! И это бесило бы, если бы не все те бонусы, которые Филу подкидывала семья Свировых. Так что он свою компенсацию получал, а почему терпят деревенские — понятия не имел, но они вообще терпилы.

Сегодня лес был открыт для всех, Тимур пообещал, что не выпустит ни одну собаку, пока спасатели не дадут добро. Спасатели в ответ поинтересовались, нельзя ли использовать животных для поиска пропавшей девочки, они ведь натренированы находить запахи! Но Тимур пояснил, что его собаки умеют искать кабанов или оленей, а девочка — она не кабан и не олень, она девочка. На том и сошлись.

Тимур и Эдик вообще не присоединились к поискам, они считали, что это лишнее — Оля не пропала, она убежала сама, а раз так, нужно оставить ее в покое, а не бродить среди деревьев унылыми толпами! В глубине души Фил был с ними солидарен, и все равно отправился вместе с остальными. Уж очень день выдался красивый: теплый, солнечный, пропитанный той особенной сочной свежестью, которую дарит только первая половина лета.

Ну а Оля… Что — Оля? Она Филу никогда не нравилась.

Сначала она не нравилась ему потому, что была слишком шумной и откровенно туповатой. Они учились в разных классах, она намного старше, но коридоры одни на всех, и там Оля легко привлекала к себе внимание визгами и лошадиным ржанием.

Потом она не нравилась Филу потому, что как-то быстро, чуть ли не за одни каникулы, стала странно красивой. Вроде это была та же Оля, но при этом не та: волосы сияют медью, линии все плавные, губы как будто ярче стали… Фил не брался сказать, почему это имеет значение, но игнорировать Олю, если она находилась рядом, не мог.

Да и не он один! На нее обращали внимание все без исключения парни постарше и даже взрослые мужчины. А она и рада была! Некоторое время еще стеснялась, потом ходила королевой. Она быстро поверила, что ей все обязаны угождать. Поэтому Фил хотел бы не обращать на нее внимания совершенно искренне, однако ему удавалось лишь скрывать свое отношение.

Теперь вот она пропала… Точнее, убежала, ее родители сказали, что дверь она открыла изнутри, телефон забрала с собой. Похоже, кое-кому все-таки не хватало внимания, потому она и решила поставить деревню на уши! Причем произошло это совсем недавно, то ли утром, то ли ночью — времени очень мало прошло! Фил уже знал: если бы пропал взрослый, никто и глазом бы не моргнул. Но Оле едва исполнилось восемнадцать, поэтому все всполошились. А она потом вылезет из-под какого-нибудь куста, махнет пару раз длиннющими ресницами — и ей простят все без исключения.

Поэтому, когда спасатели обсуждали, где стоит искать в первую очередь, Фил не слушал, он не собирался разыскивать Олю, он планировал погулять по лесу, позагорать, отдохнуть, потом, может, на речку пойти… Он даже смилостивился и позвал с собой Стёпку, но этот паршивец почему-то не оценил, забился в угол детской и отказался выходить.

Ладно, не проблема, Филу и одному было хорошо. Он подставлял лицо яркому летнему солнцу, он улыбался теплу, он шел вперед без цели и ожиданий…

Но именно он нашел Олю. Он просто не сразу понял, что это Оля.

Нет, она не изменилась, она даже не была изуродована, не по-настоящему так точно. Просто Фил еще никогда не видел мертвого человека… Только в кино и компьютерных играх, но это было совсем не то. Хотя там чего только не показывали: и сожженные трупы, и разорванные, и кислотой облитые… Но, когда Фил смотрел на них, ему не было так страшно, как от взгляда на серовато-бледное тело Оли, подвешенное на дереве. Он не ожидал это увидеть и, если бы выбор был за ним, предпочел бы вообще не смотреть.

Но выбор ему никто не давал, от шока Фил замер, взгляд получилось отвести только секунды через три, и этих секунд оказалось достаточно, чтобы образ прожег его память навсегда. Серая кожа, неестественно выпученные глаза, кровь, заливающая подбородок — не от раны, нанесенной кем-то другим, просто Оля так билась в предсмертной агонии, что прикусила собственный язык… И опухшая шея, синеватая с багровой бороздой.

Фил перестал на нее смотреть, как только к нему вернулась власть над собственным телом, но это не помогло — он уже ничего не мог исправить. Его взгляд был направлен на зеленую траву, но видел он почему-то мерно покачивающееся тело… Ему нужно было что-то сделать. Он все пытался понять, что именно, Фил, всегда гордившийся умением быстро принимать решения, на этот раз совсем ничего не сумел…

А потом от него уже ничего не зависело, до того самого дерева добрались спасатели, и все завертелось очень быстро. Фила увели, да он и не сопротивлялся. Его постоянно спрашивали о чем-то, но он не мог говорить, долго не мог, когда же голос к нему все-таки вернулся, он не сумел рассказать ничего толкового — и за это тоже на себя разозлился.

Он перестал видеть мертвую Олю, но думать о ней не перестал. Он пытался найти во всем этом смысл, однако смысла не было. Фил привык решать проблемы, но эта оказалась слишком грандиозной для него. Она напоминала ему горную реку с разрушительным течением, которому невозможно сопротивляться. От такой нужно держаться подальше, но Фил уже упал, и теперь плывет, куда получится…

Через пару дней его приволокли к какому-то психологу, заставили поговорить. Должно было стать легче, но не стало, разговор как разговор, довольно бестолковый. Время помогало чуть лучше, Филу только и оставалось, что ждать…

При нем мама и Боренька старались не обсуждать случившееся, им психолог так велел. Но однажды Фил, которого вновь терзала бессонница, все-таки перехватил их разговор.

— Вот натворила делов девка! — ворчал Боренька.

— Но это же так страшно, Боренька, так страшно, — причитала мама. — Вдруг все-таки не сама?

— Да сама.

— А если нет? Что, если у нас тут маньяк завелся, который вот так на детей нападает? Как же мы будем тут жить?

— Угомонись, клуша! — прикрикнул на нее Боренька. — Хватит уже твоих фантазий! Ты прекрасно знаешь, что у меня есть знакомый в полиции… Санек, помнишь его?

— Ну?

— Нукает она… Я у него уточнил, брехня это, будто от нас что-то скрывают. Все так, как выглядит! И наши сразу установили, и из Москвы эксперты с повторной проверкой приезжали, потому что дуреха-то вчерашняя школьница! Все подтвердилось, никакого намека на постороннее вмешательство, она точно сделала это сама. В общем, ничего страшного не произошло, можно жить дальше!

— Всё в порядке, — сказал Антон. — Если вы будете вести себя адекватно и не нарушите правила, установленные нами, домой вы вернетесь в целости и сохранности.

— Но с облегченным кошельком, — усмехнулся его собеседник.

— Меньше вес — меньше и нагрузка на позвоночник. Всюду плюсы.

Антону не сложно было сохранять вежливость в общении с пассажирами, настроение у него улучшилось, как только свалил Кэмерон. На «Хангане» оказалось больше заложников, чем на предыдущих кораблях, и им пришлось разделиться, чтобы нормально осмотреть все каюты, побеседовать со всеми, убедиться, что лишних людей на борту нет, а все, кому положено находиться здесь, на своих местах.

Это стало особенно важным после того, что случилось с Шидо… Едва узнав о странной вспышке, предполагаемом отравлении группы и взорвавшихся замках, Антон насторожился. Настоящего страха он не чувствовал, но любую странность следовало трактовать как угрозу. Шидо предполагал, что у них появился неведомый враг, он говорил об этом так убежденно, что в какой-то момент Антон почти поверил ему…

Но это, конечно же, оказалось очередным проявлением местных суеверий. Зловещий волк, неведомый враг, духи-хранители — это все плоды одного дерева. На самом деле в том, что случилось, не было никакой мистики, просто тот, кто заказал дорогущий инновационный сейф, использовал для его охраны дорогущую инновационную систему защиты.

Это стало ясно, когда местные врачи, нервная тетка и мрачный мужчина, осмотрели всю группу и не обнаружили никаких серьезных травм. Да, Шидо и пара других охранников выглядели чуть опухшими, как будто с похмелья, но остальные и вовсе смотрелись здоровыми!

— Отек может быть вызван потерей жидкостей из-за обильной рвоты, слюноотделения, неконтролируемого… — начал было медик, но Шидо поспешил его прервать:

— Я под себя не мочился, если что! И никто не мочился! У меня все болит и меня там вывернуло наизнанку… Даже если меня раздуло от этого, чего это желудок так кувыркается?

— Реакция на свет, — пояснил врач. — А свет — это часть защитной системы сейфа. О светошумовых гранатах никогда не слышали?

— Мы их даже использовали, но это не похоже! — упорствовал Шидо.

Медик лишь пожал плечами:

— Меня там не было, так что я не могу сказать точно. Но свет, особенно яркий, особенно мерцающий, — это серьезный инструмент воздействия. Вас нужно было отпугнуть от сейфа, сигнализация с этим справилась. Я не вижу никаких оснований беспокоиться о вашем здоровье.

Не похоже, что он врал. Мог бы, его чуть не пристрелили недавно, у него не нашлось бы ни одной причины симпатизировать пиратам. Но Антон сам присутствовал на осмотре, он видел, что никто в группе не получил загадочных отметин, язв, ожогов… Да и потом, жалуясь то на боль в животе, то на слабость, то на головокружение, Шидо и остальные двигались вполне бодро. Антон все больше укреплялся в мысли, что эти хитрые крысы пытаются вытрясти из заказчика компенсацию, вот и вся их травма!

Что же до произошедшего… Слова медика звучат вполне логично. Не было внутри сейфа никаких сокровищ, была только сигнализация, отпугнувшая грабителей. Они действительно убежали, и сразу после этого сработали взрывные снаряды на дверях — тоже связанные с защитной системой. Именно поэтому первый осмотр прошел спокойно, а при втором началась вся эта суета.

Вторая группа, которую Антон направил в трюм, доложила, что вскрыть запаянные люки не так уж сложно, если этим озадачиться. Они готовы были действовать, но Кэмерон велел им отступить.

— Похоже на игры каких-нибудь богатеньких малолеток, — презрительно бросил он. — У нас неделя, это не так уж много. Нам нужно вывезти то, что представляет реальную ценность. А потом уже, если до такого дойдет, вернемся к сейфу.

После этого они и разделились. Каахину и его людям было поручено присматривать за заложниками, как раньше, а вот Антон и Кэмерон возглавили оценочные бригады. Им нужно было проверить документы пассажиров, посмотреть, кто в каком состоянии, кто способен стать угрозой, и забрать все, что представляет ценность.

Сейчас он задержался в четырехкомнатных апартаментах — здесь обнаружился отменный мини-бар. Антон неспешно смешивал себе коктейль, его спутники потрошили сейфы и сумки, а на диване, прижавшись друг к другу, сидели представители двух поколений: родители и дети. Основатели бизнес-империи Грегори и Лана Берд, их дочь Мия и сын Рон. Лану колотит так, что она и не думает это скрывать, она, кажется, из-за шока вообще плохо соображает. Мия и Рон стараются держаться достойно, однако справляются плохо. Материнские гены испоганили отцовские.

Отец семейства как раз владеет собой безупречно. Грегори даже позволяет себе дерзить, но в меру, это не смелость дурака. Он сохраняет то достоинство, которое ему еще доступно, прекрасно зная, что Антон не убьет его просто так — однако убьет, если будет очень нужно.

Солдаты, вымуштрованные на предыдущих миссиях, не просто собирают ценности, они все раскладывают на журнальном столике аккуратными рядами, так, чтобы Антон смог рассмотреть каждый предмет, не касаясь. Ему до сих пор противно это мелкое мародерство, но заказчики настаивают на том, что многомиллионный выкуп — еще не повод отказаться от десятков тысяч долларов в качестве бонуса.

— Вы забрали все, довольны собой? — поинтересовался Грегори.

— Еще нет, потому что и забрал я не все.

— С чего вы взяли?

— Выдержка вас подвела, — ответил Антон, размешивая напиток в бокале. — Вы первым задали вопрос, а нужно было просто ждать. Учтите на будущее.

— Думаете, меня будут так часто похищать?

— Думаю, вам еще нужно выбраться с «Ханганы». Отдайте то, что пытались спрятать.

— Я должен отдать вам ваш же домысел?

Антон бросил на собеседника укоризненный взгляд:

— Ну же, Грегори, мы почти стали друзьями! Не разочаровывайте меня, или нам придется самим обыскивать ваши карманы. У девочек на пару карманов больше.

— Да как вы смеете! — не выдержал сын Бердов, Рон.

Он даже вскочил на ноги, почему-то решив, что так упрек прозвучит убедительней. Это он зря, конечно. Антон приказал всем сидеть, а его приказы должны выполняться безукоризненно. Солдаты знали об этом, и тот, что стоял к парню поближе, без сомнений ударил его прикладом ружья по лицу. Рон повалился на ковер, отплевываясь кровью и осколками зубов, к нему тут же с воплями бросились мать и сестра. Да, получилось даже слишком жестко, но делать своим подчиненным замечания при заложниках Антон не собирался.

— Сели, быстро, — приказал он. — И нужно ли мне повторять, что делать дальше?

Повторять оказалось не нужно: очень скоро к вещам на столике добавилась целая коллекция элитных украшений и несколько пачек наличными. Антон не выдержал, покачал головой. Он привык собирать информацию о заложниках, знал, что Берды очень богаты. Настолько, что от потери побрякушек точно не обеднеют… Вот и зачем рисковать жизнью ради камней? Жадность? Или желание хоть в чем-то переиграть преступников? Что ж, теперь как минимум один представитель уважаемого семейства потеряет деньги еще и у дантиста.

Обо всем этом Антон размышлял отвлеченно, сожалеть он не собирался. Ему было даже любопытно: заставит ли его хоть одна миссия по-настоящему дрогнуть? Но нет, пока что достойных случаев не было. Ни причитания про семейные реликвии, ни гордые, пусть и бессмысленные попытки закрыть собой семью, ни мать, убитая на глазах у детей — все это его не трогало. Потому что благородные намерения всегда оказывались игрой на публику, а любое самопожертвование сводилось к неверию в то, что смерть может настигнуть где угодно, даже на отдыхе.

Забрав из комнаты Бердов все, что нужно, он запер их внутри, убедившись, что сами они точно не выберутся, и двинулся дальше. На выпавшем ему для осмотра этаже жил еще и тот самый диджей, перед которым все преклонялись… Как там его, Том Ханс? Антон музыкой не увлекался, но это имя слышал даже он, ему было любопытно посмотреть, что представляет собой «международная звезда».

С одной стороны — ничего примечательного. Невысокий, довольно щуплый, в тренажерный зал определенно ходит, просто ему от природы не дано обзавестись рельефными мышцами, так и останется до старости подсушенной креветкой. А с другой стороны, чувствовалось в этом тусклом человечке нечто странное, темное… Антон не брался сказать наверняка. Он никогда не изучал психологию формально, но хорошо разбирался в людях. Поэтому он не упустил необычность Тома, он просто не знал, как эту черту назвать. Опасна ли она для них? Да нет, не может быть, что способен сделать один гламурный музыкант?

Но если Том оставался чем-то непонятным и заслуживающим особого внимания, то его менеджер был прост, как протянутая за подаянием рука. Этот то ли араб, то ли индус от волнения не мог заткнуться ни на миг, только вот он, в отличие от многих заложников, не возмущался — он пытался угодить. Он сам открыл сейф, передал деньги, он даже сдержал Тома, когда один из солдат взял гитару и молодой диджей рванулся к нему. Менеджер обильно потел, трясся и никому сейчас не рисковал смотреть в глаза.

Антону на миг захотелось подтолкнуть Тома хоть к какому-то действию, спровоцировать, лишить чего-то по-настоящему важного и посмотреть, как он будет реагировать. Но он все же отказался от этой идеи, не столько из жалости, сколько из-за мыслей о том, какие мерзкие звуки извлечет из гитары полуграмотный дикарь.

— Гитару верни, — велел Антон. — И выставьте на этот этаж дежурных, которые будут следить за коридором и каждые два часа проверять, что заложники точно в комнатах.

Хорошее настроение, появившееся после того, как свалил Кэмерон, все-таки оказалось испорчено. Антон покинул комнату без уверенности в том, что правильно поступил, не пустив диджею пулю в лоб.

Дальше веселее не стало, потому что ему достался калека. Антон уже видел это создание, когда заложников разгоняли по комнатам, надеялся, что беседовать с ним придется Кэмерону, да не срослось. Тощий старик, серовато-бледный даже после долгих дней круиза, угрюмо пялился на пиратов из кокона шерстяных пледов. Передвигаться он мог только на инвалидном кресле, и понятно, почему: он не утруждал себя даже косметическими протезами, гордо выставляя из подкатанных брюк обрубки обеих ног. Точно так же он не скрывал целую коллекцию капельниц и гастростому… Ну, хоть кишечную не выставлял, хотя медсестра обмолвилась, что и такая у него есть.

Медсестра представляла собой зрелище поприятней: молодая, крепкая, куда логичней смотревшаяся бы в костюме какой-нибудь горной пастушки, но вместо этого нацепившая белый халат. Интересно, зачем старикан такую выбрал? Да, она сильная, однако ее превзошел бы любой мужчина! А то, что она женщина, для этой развалины вряд ли важно… Да и вряд ли она такой уж крутой профи в столь юном возрасте. Хотя кто может понять старых извращенцев?

Держалась медсестра неплохо. Она недавно плакала, но теперь успокоилась и даже была в состоянии отвечать на вопросы. Старик этого как раз не мог — он говорил только на шведском.

— Господин Эрнман сделал это частью своего кругосветного путешествия, — сказала она. — Перед принятием решения об эвтаназии…

— Это должно меня разжалобить? — усмехнулся Антон.

— Нет. Вы спросили, что он здесь делает, он ответил.

— Если он хочет умереть, мы можем помочь с этим прямо сейчас.

— Я не думаю, что…

— Переведи ему! — перебил ее Антон. Медсестра не имела значения, а вот старикан интриговал, хотя и не так, как молодой диджей. Просто Антона всегда занимал вопрос: как живут те, у кого вроде как нет причин не умирать?

Медсестра не решилась спорить, перевела. Эрнман нахмурился и что-то пролаял в ответ. Судя по тому, как покраснела девица, грубость или пошлость, хотя перевела она вполне дипломатично:

— Господин Эрнман говорит, что при всей любви к чужому краю, умереть он хотел бы в родном.

— Точно? — прищурился Антон. — Так и говорит? Или говорит, что умереть хочет на своих условиях, а не от рук пиратской свиньи, похитившей его?

— Нет, господин Эрнман не стал бы так дерзить, он же преподаватель, философ, очень уважаемый человек!

Говорить она могла что угодно, ее бегающий взгляд сказал Антону больше любых слов. Девица не знала, какие языки ему известны, она не представляла, что будет, если он разоблачит ее прямо сейчас.

Она в любом случае не важна, она — инструмент, а вот старый пердун раздражает. Антон прекрасно понимал, что вымещает на калеке плохое настроение, спровоцированное другими людьми, однако скидку на это делать не собирался.

— Ты пойдешь с нами, — предупредил он медсестру.

— Что?.. Куда? Нет!

— Это был не вопрос.

— Но господин Эрнман…

— Эта старая плесень может о себе позаботиться или нет?

— Не говорите так, это же инвалид… — снова начала лепетать медсестра.

Это потеря времени. Антон протянул руку к ближайшему солдату, и тот, знавший этот жест, вложил ему в ладонь охотничий нож. Медсестра тут же заткнулась, так резко, будто ей звук отключили.

— Вот, это уже получше, — с довольным видом кивнул Антон. — Сейчас я задам тебе вопрос. Ответишь на него нечестно — и я отрежу тебе обе щеки. Звучит забавно, но представь, во что ты превратишься. Конечно, ты можешь попытаться обмануть меня, однако ложь я распознаю хорошо, вот и думай, чем ты готова рискнуть ради своего работодателя. Так вот… Этот обрубок может позаботиться о себе в достаточной мере, чтобы не умереть? Стомы менять, заползать на кровать, такое вот. Я понимаю, что ты упрощаешь ему подобное дерьмо. Но сам он может или нет?

— Может, — очень тихо, почти шепотом ответила медсестра. Видно, перспектива остаться без щек все-таки не показалась ей забавной.

— Вот и славно. А поборется за жизнь — глядишь, и насчет эвтаназии передумает! Давай, объясняй доходяге, что будет дальше, и собирайся.

Как и ожидал Антон, старик, услышав, что его ждет, тут же растерял всю уверенность. Да и понятно, почему… Они в этом своем уютном цивилизованном мирке привыкли, что деньги стирают неравенства! Но здесь, на «Хангане», Эрнману придется осознать, что он застрял в старом, искалеченном теле, и деньги ему больше не помогут… Антон понимал, что рискует одним из ценных заложников. Однако удовольствие наблюдать, как гордость сменяется на морщинистой мордашке растерянностью, того стоило. Да и потом, смерть Эрнмана объяснить несложно, он и так задержался на этом свете!

Вот, хорошее настроение все же вернулось. Антон решил, что на сегодня работа закончена, с остальными пассажирами можно поговорить и завтра. Ситуация под контролем, корабль принадлежит им, никого другого здесь просто нет!

Он успел подумать об этом за секунду до того, как из-за поворота вышел монстр.

Антон был не из пугливых. Он и в детстве мало чего боялся, а уж после нескольких миссий, на которых он наблюдал за гибелью сотен человек, он и вовсе распрощался с остатками сентиментальности. Он не боялся испачкать руки в крови, он не верил ни в чудовищ, ни в демонов. Но от того, что он наблюдал перед собой сейчас, его душу мгновенно сковал ледяной ужас, похожий на ветер, вырвавшийся из разрытой могилы.

Тело существа ничем не отличалось от человеческого — мускулистый черный мужчина почти двухметрового роста, в затертых темно-зеленых брюках и рубашке… Какого цвета рубашка? Этого Антон не мог определить, потому что ткань скрылась под плотной буро-красной коркой. Да и какая, к черту, разница, в какие тряпки замоталась эта тварь, если у нее нет лица?

Голова сверху напоминала человеческую — макушка, низкий покатый лоб, брови, глаза с желтоватыми белками… На глазах сходство заканчивается. Один глаз еще работает, моргает, смотрит на мир со звериным ужасом существа, обреченного на смерть. Второй не то что навыкате — он частично вылетел из глазницы, но застрял. Это не важно — он мутнеет, он ничего уже не видит… Его пришлось бы удалить, если бы это имело хоть какой-то смысл.

Но смысла нет, потому нет ничего под глазами. Только какие-то непонятные белесые осколки, перемежающиеся с рваными багровыми лоскутами. Антон прекрасно знал, что это. Он просто не позволял себе думать о том, что видит.

Существо двигалось медленно, рывками, так, будто каждый шаг становился для него подвигом. Хотя почему «будто»? Скорее всего, так и было. Но оно все равно сумело разглядеть перед собой людей, направилось к ним, даже издало какой-то звук, такой, на который человек не способен… Антон уже потянулся к пистолету, чтобы пристрелить тварь, если она подберется слишком близко, да не пришлось: сделав еще шаг, существо завалилось на ковер, несколько раз конвульсивно дернулось и застыло в растекающейся луже крови.

Спустя пару секунд, когда стало ясно, что оно мертво, Антону пришлось принять ту правду, от которой он изо всех сил отстранялся: никакое это было не чудовище, кто-то только что сорвал лицо с одного из пиратов.

Все в порядке. Потому что должно быть в порядке — откуда бы взяться проблемам? Ну да, он увидел мертвую девочку… девушку? Оля говорила, что она уже взрослая. Может, это делает ее смерть менее страшной? Взрослые вроде как пожили свое, им умирать не так страшно. Точного ответа Фил не знал, просто рассуждал иногда, чтобы отвлечься от других мыслей, которые пугали его куда больше.

Так вот, лично у него все в порядке. Чужая смерть не могла ему навредить, никто не заподозрил его в убийстве Оли, его не ругали, жалели даже. Все обошлось! Поэтому он убеждал себя, что нет смысла реагировать, нужно забыть об этом и все. Ну а когда он посреди ночи просыпался от кошмаров, он упрямо твердил себе, что не помнит, о чем сон. С остальными объясняться не пришлось: он просыпался тихо, задыхался, но не кричал.

На то, что с ним случилось, все отреагировали по-разному. Друзья и братья расспрашивали его, каково это — увидеть настоящий труп? Наверное, очень круто, Фил все-таки везучий! Боренька отцепился сразу же, когда полицейские сказали, что у них к Филу вопросов нет. Мама только никак не могла уняться, все выспрашивала, как он, а потом даже умудрилась созвониться со школьным психологом и потащила его на «серьезный разговор».

Конечно же, они только понапрасну потеряли прекрасный солнечный день. Фил прекрасно знал школьного психолога — невысокую, толстую и почему-то вечно красную тетку вполне логично прозвали Клюква. У нее был тоненький, как будто мультяшный голос, и она не умела говорить громко. Никто не воспринимал ее всерьез — кажется, даже учителя. Но других психологов мама не знала.

Сначала Фил чуть не провалил дело: он сказал правду, и Клюква почему-то насторожилась, стала записывать его слова в свой дурацкий блокнотик с котятами. Филу это не понравилось, пришлось приложить определенные усилия, присмотреться к этой тетке внимательней. Он быстро научился предугадывать реакцию Клюквы, теперь он подбирал слова очень осторожно, так, чтобы она осталась спокойна. В итоге она угомонилась и убедила маму, что он уже пришел в себя, потому что детская психика — штука гибкая.

И он действительно пришел в себя, ну а кошмары… от них же нет настоящего вреда!

Так что Фил для себя объявил эту историю закрытой, и тут влезла Ида. Она обладала редким талантом выбирать самый неподходящий момент! Когда братья донимали его вопросами, она как раз держалась в стороне. Но только Фил начал успокаиваться, как эта крыска мелкая вылезла!

— Ты ведь понимаешь, что ее на самом деле убил Свиров? — спокойно спросила она.

— Никто ее не убивал, сама повесилась! Все уже знают, между прочим, одна ты тупишь.

— Даже если действие совершила она, виноват все равно он.

— С чего ты взяла?

— Разве ты не видел их вместе?

Вот и как она это делает? Только он успокоился, запер в памяти все, что нужно, как Ида взяла и распахнула дверь!

Да, он видел Тимура вместе с Олей… Но ведь не только с Олей! Тимур очень легко общался со всеми друзьями сына. Просто с парнями он перекидывался парой слов, мог денег дать, если очень надо, пиво привозил, учил курить кальян… О чем он разговаривал с девчонками — Фил не знал, он никогда не прислушивался. Отметил только, что с ними Тимур предпочитал прогуливаться по саду, часто приобнимал, брал за руку…

Ну и что с того? Это же не запрещено! Фил был уверен: никто из девчонок не кричал, не вырывался, не звал на помощь. Даже когда Тимур уходил, они никому ни на что не жаловались! А если так, какая разница, о чем они болтали?

Он попытался объяснить это Иде. Он и сам не знал, зачем — ее мнение не имело значения. Но, оправдываясь перед ней, Фил будто успокаивал то, что пылало в груди у него самого. Он не виноват. Тимур не виноват. Виновата только Оля, но она наказана, конец истории!

Ида его выслушала, но менее уверенной от этого казаться не стала. Она жестом подозвала разом притихшего, косившегося на нее с подозрением Стёпку.

— Скажи ему то, что сказал мне, — велела Ида.

— Я видел дядю Тимура и Олю вместе, когда рядом никого не было, — пробурчал младший брат. — Можно я теперь пойду?

— Всё рассказывай.

— Да не было ничего! Они говорили, просто Оля… Она выглядела странно. Как будто хотела плакать, но не плакала.

— Так не плакала же! — ухватился за слова брата Фил.

— А все остальное тебя не волнует? — спросила Ида.

— Когда это вообще было?

— За день до того, как Оля пропала, — пояснил Стёпа. — Или за два… Или три… Но давно!

— Видишь, давно! — Фил перевел взгляд на сестру. — Не сразу после встречи с Тимуром! Он ни в чем не виноват, это она всегда была припадочная.

— Ты доказываешь это мне или себе?

— Тебе! Я-то все знаю!

— Мне можешь не доказывать ничего, — покачала головой Ида. — Я знаю правду. Ты тоже знаешь. Разница лишь в том, что только я не боюсь ее принять. Но когда такое случится в следующий раз… Ты сможешь убедить себя, что ничего не знал и не мог предотвратить до того, как стало слишком поздно? А если знал и мог, тебе придется задуматься: что, если ты тоже теперь убийца?

Опасность на океаническом лайнере, захваченном пиратами, подстерегает везде — и это предсказуемо. Но предсказуемой должна быть и сама опасность, как бы велика она ни была. А то, что произошло на «Хангане»… Это не просто потеря контроля со стороны преступников, это выход за грань привычной реальности.

Пираты и сами понимали, насколько сложным стало их положение. Дело было даже не в том, что убили одного из них — дело в том, как это сделали! Чудовищно, кроваво… невозможно! Когда Петру просто показали труп, он не мог даже предположить, что случилось с тем человеком. Да, выяснилось, что пират проигнорировал приказ и отправился на дежурство в одиночестве. Но это все равно не объясняло постигшую его участь!

Именно поэтому лидеры пиратов были более чем заинтересованы в правде. Они поручили Петру вскрытие не потому, что их беспокоила участь товарища, куда больше их волновало будущее собственных шкур. Пётр никакого сочувствия к погибшему преступнику не испытывал, но до правды действительно хотел докопаться — уже по своим причинам.

Он никогда не верил в то, что «враг моего врага — мой друг». Враг бывает общий, а бывает просто тот, кто ненавидит жизнь в любом ее проявлении. Нет, еще оставался шанс, что пират погиб в результате несчастного случая или был убит кем-то из пассажиров единственно доступным методом. Однако Петра не покидало чувство, что все намного сложнее — и страшнее.

Изуродованный труп сначала приволокли в ресторан, но это, разумеется, ни к чему хорошему не привело. Заложники, и без того напуганные, заволновались, послышались крики, толпа загудела, как единое живое существо. А общая паника среди такого количества людей — это опасно и ничем хорошим закончиться не может. Лидеры пиратов дураками не были, они быстро во всем разобрались. Труп поспешно велели убрать, людей угомонили — пока что выстрелами в потолок, однако все понимали, что в следующий раз этого может быть недостаточно.

Так что Пётр снова получил в личное пользование лазарет. Он сразу предупредил, что даже собранного там оборудования может не хватить для полноценного результата.

— Тогда добудьте нам условный результат, но хоть какой-то добудьте, — пожал плечами один из белых мужчин, руководивших пиратами, тот, что помоложе. Насколько разобрался Пётр, звали его Антон, но за обманчиво русским именем скрывался то ли венгр, то ли бельгиец, то ли болгарин.

— Не будете угрожать мне мучительной смертью, если я не справлюсь? — удивился Пётр.

— Смысла нет. Лично я врача не убью, пока в вас не отпадет необходимость, а это будет не прямо сейчас. Но я не могу ручаться за моих коллег, так что постарайтесь показать, насколько вы полезны.

Выражать свой страх открыто Пётр не собирался, потому что страха этого почти не чувствовал. Угрозы пиратов, скрытые или агрессивные, пока волновали его куда меньше, чем произошедшее с тем человеком.

Пётр подозревал, что заниматься вскрытием ему придется в одиночестве: медсестры увидели труп еще в момент, когда окровавленного мертвеца привезли в ресторан, они сразу сказали, что близко к нему не подойдут. Пётр допускал, что под дулами автоматов их разборчивость мигом улетучилась бы, но настаивать на таком не стал: от рыдающих и трясущихся помощниц мало толку, только под ногами путаться будут. Так что он готовился идти в лазарет один, когда Катя и Ивона сами вызвались сопровождать его.

Мотивацию Ивоны он еще мог понять: она действительно способна была помочь. А вот зачем с ними тащится Катя — и представить не мог.

— Ваше присутствие там будет лишним, — объявил Пётр. — У вас нет никакого медицинского образования.

— Да у меня за плечами более двадцати часов просмотра медицинских сериалов, я полезнее, чем вы думаете! — бодро прочирикала она.

Ее неуместно хорошее настроение раздражало, и Пётр лишь отмахнулся:

— Все равно нет. Сидите здесь.

Отступать Катя не собиралась, она порывисто обняла его с утрированно детским воплем:

— Ну пожа-а-алста! — Впрочем, стоило ей прижаться к нему, как она заговорила быстро, тихо и предельно серьезно: — Ты совсем идиот? Я ведь уже всем тут объявила, что я твоя женщина, для них это не шутка! Если они сейчас усвоят, что я тебе больше не нужна, я стану первой на очереди, когда тут трофейных баб раздавать начнут!

Аргумент был так себе: непонятно, почему ее проблемы, вызванные ее же враньем, должны волновать Петра. И все же она раздражала не настолько сильно, чтобы бросить ее здесь, он допускал, что хотя бы отчасти она права.

К лазарету их привели с конвоем, но входить пираты не стали, им не хотелось лишний раз смотреть на погибшего товарища. Похоже, им уже сообщили, что он умер не сразу — раз даже Пётр об этом знал. Несчастный успел сделать несколько шагов, успел почувствовать, что с ним произошло… Правда, Пётр предполагал, что шок приглушил боль и заблокировал осознание неизбежной смерти. Но это все равно было тяжело — и заставляло живых вести себя осторожней.

Так что в лазарет они вошли втроем, а тело уже дожидалось их там, накрытое простыней. Вряд ли это сделали из уважения к покойному, просто он пугал любого, кто его видел. Даже у Петра пробежал мороз по коже, когда он откинул в сторону ткань, а Ивона и вовсе не выдержала. Она, еще в коридоре такая решительная, насмешливо косившаяся на Катю, едва успела добежать до раковины.

Да и понятно, почему… Мертвец был страшен, когда они наблюдали его в полутемном ресторане и издалека. Здесь же они взглянули на него вблизи, под безжалостно ярким светом ламп, и то кровавое месиво, в которое превратили его лицо, предстало перед ними во всех гротескных деталях.

Катя выдержала испытание чуть лучше, она просто вскрикнула и прикрыла рот рукой. Оправилась она тоже быстрее, она отвернулась от мертвеца, подошла к Ивоне, коснулась плеча медички.

— Ты в порядке? — спросила Катя, хотя прекрасно знала ответ.

Ивона раздраженно оттолкнула ее руку и включила воду, чтобы умыться, а заодно и убрать следы своего позора.

— Не трогай меня, — огрызнулась она и добавила чуть спокойней: — Я не могу… Просто не могу…

— Тогда не нужно себя заставлять, — невозмутимо напомнил Пётр. — Я с самого начала говорил, что справлюсь один. Вы можете вернуться в ресторан.

— Я никуда возвращаться не собираюсь, — нахмурилась Катя. — Я и не говорила, что хочу отступить, у меня все нормально!

Вряд ли «нормально» было самым уместным словом здесь, но Пётр с ней не спорил. Он дождался, когда Ивона, вмиг побледневшая и растерянная, покинула кабинет. Как ни странно, от самого присутствия Кати становилось легче… От того, что Пётр не один сейчас с тем, что еще этим утром было живым человеком, что рядом есть кто-то, способный четко видеть границу между реальностью и безумием.

— Тебе не обязательно участвовать в этом, — сказал он. — Можешь посидеть в стороне, даже не смотри в эту сторону.

— Да я справлюсь, честно! Ты не должен проходить через это один. Только… есть тут какая-нибудь защита?

Пётр молча показал ей нужный шкафчик. Он и сам не собирался копаться в том, что осталось от черепа пирата, голыми руками, он надел маску и перчатки. Но Катя явно поверила, что в этом случае больше значит лучше: она нацепила на себя две пары перчаток, три одноразовые маски одновременно, да еще и нашла где-то пластиковые защитные очки. Из-за бликов, игравших на линзах, Пётр не мог теперь разглядеть ее лицо, и создавалось впечатление, что рядом с ним мельтешит то ли робот, то ли инопланетянин.

И все же помощница из нее оказалась не худшая. Катя сумела очистить рану, отделить мусор от плоти, частично размочить кровавую корку. Понятно, что она боялась, но она была из тех, кто боится и делает, а не рыдает в уголке… или прощается с завтраком над раковиной.

— Так что ты за доктор? — спросила Катя. Долгое молчание ее угнетало. — Ну, в нормальных условиях, а не здесь… Терапевт?

— Хирург.

— Ого… А зачем на круизном лайнере аж целый хирург?

— Потому что половина хирурга пугала бы пациентов.

— А если серьезно? — не унималась Катя.

— Я могу делать то же, что и терапевт.

— Да, но… Я слышала, что хорошие хирурги на вес золота и не покидают привычные места работы!

— Значит, я плохой хирург.

— Точно нет!

— Откуда такая уверенность?

— Разбираюсь в людях! Так почему ты здесь на самом деле?

В памяти весьма некстати мелькнуло то, что могло бы стать ответом на ее вопрос: темная ночь, изрезанная яркими вспышками, чьи-то отчаянные крики, запах крови и прогретой пожарами земли. Но пока что это были лишь иллюзии, они не врывались в его реальность, как раньше, и давать им новую власть Пётр точно не собирался. Все и так стало слишком сложным с этим проклятым захватом заложников…

— Это не имеет значения, — только и сказал он. — Я здесь — и перспективы у меня такие же, как у всех остальных.

Если бы она стала настаивать на честном ответе, ему все же пришлось бы выставить ее за дверь. Но Катя интуитивно чувствовала, когда давить можно, а когда ну никак нельзя. Она предпочла сменить тему — молчать она просто не могла.

Вплотную раны погибшего разглядывал только Пётр, на это его самоназначенная помощница так и не решилась. Она предпочла вытягивать информацию из него:

— Так почему он погиб? Ему как будто челюсть вырвали, причем как нижнюю, что чудовищно, но хоть где-то логично, так и верхнюю, чего, вообще-то, не бывает!

— Ты не так далека от истины, как тебе кажется: ткани частично разорваны.

— Так это все-таки волк?

От удивления Пётр отвлекся от работы, бросил вопросительный взгляд на собеседницу:

— Какой еще волк?

— Ты разве не слышал, о чем охранники говорили?

— Я не знаю их язык.

— Я тоже не все понимаю, — признала Катя. — В основном французскую часть, а они ее с чем только не мешают! Думаю, они все из разных стран, у них разные наречия, а французский они примешивают как единый язык общения…

— Катя. Волк.

— Катя как раз не волк, только волк — волк! Короче, насколько я поняла, в трюме они нашли какой-то жуткий черный ящик — в буквальном смысле! — с изображением волка. Они его открыли, их поразил дьявольский свет, а пока они валялись в отключке, из ящика с демоническим хохотом вырвался волк. Или без хохота, но вырвался.

— Так, стоп! Это те, кого мы осматривали?

— Вроде бы.

Ту группу Пётр прекрасно помнил — да и как их забыть, если они были первыми пиратами, обратившимися к врачам, и времени прошло не так уж много? Он не скрывал, что думает о них, однако осмотр провел по всем правилам, он не обманул их, он действительно ничего не нашел. Ну, кроме мелочей — у пары человек были отеки, у одного поднялась легкая температура, все жаловались на тошноту, головокружение и боли в мышцах. Опять же, их жалобы могли оказаться ложью, попыткой оправдаться перед начальством за потерянный доступ к сейфу. Поэтому болтовню Пётр не слушал, он искал настоящие травмы, а травм попросту не было.

— На них никакой волк не нападал.

— Я и не говорю, что там сидел настоящий волк, — усмехнулась Катя. — Они верят скорее в магического… В дух волка, которого выпустили наружу!

— Ты же понимаешь, что это околомистический бред?

— Понимала — ровно до того момента, как увидела дядьку с сорванным лицом!

— Если это сделал волшебный волк, то ему наверняка понадобился волшебный гранатомет. Есть про такое легенда?

— В смысле? Ты хочешь сказать, что в него стреляли? — От изумления Катя снова перевела взгляд на лицо покойника, но тут же отвернулась.

— Я хочу сказать, что для убийства определенно было использовано какое-то оружие. Если присмотреться внимательней, можно разглядеть, что многие ткани обожжены.

— То есть, стреляли!

— Ну… не совсем. Состояние того, что осталось от челюсти, а также частичная травматическая ампутация глаза указывают скорее на то, что снаряд сработал изнутри.

Пётр подозревал, что в таких условиях и настоящему патологоанатому пришлось бы непросто. Он же с мертвыми телами последний раз работал при обучении, а тут он столкнулся с какой-то уникальной травмой. Теперь, когда он произнес это вслух, Петру и самому показалось, что он несет полный бред. Он попытался найти другое объяснение… и не смог. Сколько бы он ни изучал изуродованное лицо пирата, все приводило к одному и тому же итогу.

Катя смеяться над ним точно не собиралась, она запуталась еще больше.

— Подожди, это означает, что он сам засунул в рот… что? Гранату?

— Нет, для гранаты повреждения как раз маловаты. Нужно нечто поменьше.

— Ну… пуля?

— Пуля бы так не взорвалась.

— А что тогда?

— Если бы я знал, меня бы здесь уже не было — я не наслаждаюсь процессом.

Насколько было известно Петру, пират в момент смерти находился один. Получается, то, что произошло, не было ни шуткой, ни результатом какого-то дебильного спора. В одиночестве человек не ведет себя странно, он предпочитает привычные развлечения. Как обычно коротают время преступники с интеллектом табуретки? Быть может, у самого лица пирата взорвался смартфон? Нет, не подходит: тогда раны были бы проникающими. А ткани выглядят скорее так, будто их разорвало изнутри.

Катя тоже искала ответы — только она, в отличие от Петра, на лицо покойника смотреть по-прежнему не могла. Она изучила грудь погибшего, ничего не нашла, переключилась на другие части тела. Пётр не останавливал ее, даже внимания не обращал, ему было не до нее.

Он не ожидал, что Катя обнаружит нечто важное, да и она сама, скорее всего, тоже. Она возилась с мертвецом лишь потому, что иначе снова подступал ужас от собственной беспомощности. И тем больше было удивление Петра, когда она позвала его к другой части стола:

— Посмотри-ка… Это нормально вообще? Это может быть связано с его травмой?

Пётр подошел поближе, пытаясь понять, что привлекло ее внимание. Гадать долго не пришлось: Катя указывала на пальцы покойника. Из-за того, что кожа пирата была темной, они не сразу заметили, что его пальцы окрашены чем-то — кажется, в зеленый и синий, хотя разницу оттенков определить было непросто. Она и не имела большого значения, важен был лишь результат.

Пётр быстро осмотрел вторую руку, но на ней краски не было. Получается, задело только одну, правую, и погибший, судя по состоянию пальцев, как раз был правшой.

— Что это может быть? — напомнила о себе Катя. — Что ты делаешь… Фу!

Не обращая на нее внимания, Пётр поднял руку покойника и вдохнул воздух возле пальцев. Его догадка подтвердилась: на коже сохранился резкий запах какой-то химической сладости. Нечто подобное используют в дешевых конфетах, называя это «ароматом тропических фруктов» или чем-нибудь в этом роде.

— Нам нужно осмотреть место его смерти, — объявил Пётр. — Идем, побудешь переводчиком.

Он уже выяснил, что лидеры пиратов разговаривают на английском — не только белые мужчины, несколько чернокожих тоже, те, к которым все обращались с нескрываемым уважением. Однако обычные пираты языка могли и не знать, а при любой попытке объясниться с ними жестами они слишком быстро злились, не лучшая черта для тех, кто не сводит палец со спускового крючка.

Так что Катя оказалась куда более полезной, чем он ожидал. Да, на полноценного переводчика она не тянула, но кое-как объясниться с охраной все же сумела.

Правда, охранники не бросились выполнять поручение Петра. Они обсудили что-то между собой, потом задали вопрос Кате.

— Они не знают, где именно он умер, — перевела она. — Сказали, что им известен только этаж, а рыскать по нему у них нет времени.

— Как будто они куда-то спешат, — вздохнул Пётр. — Передай им, что долго рыскать и не придется. Место смерти мы определим по косвенным признакам вроде лужи крови и валяющейся где-нибудь в уголке челюсти. Не думаю, что это убрали.

— Они все равно не хотят…

— Скажи, что мы подозреваем: это заразно. Тогда сразу захотят.

Он оказался прав: охранники быстро перестали хмуриться, засуетились, они сами указали на лестницу. Угадать было не так уж сложно, Пётр слишком давно работал врачом, чтобы не знать, насколько люди трясутся над своим здоровьем, когда появляется реальная угроза, тут уже ни раса, ни возраст, ни уровень образования большого значения не имеют.

Долго идти не пришлось — лазарет располагался неподалеку от кают пассажиров, чтобы врачи могли помочь им в любой момент. И еще одно подтверждение догадки — никто тут убирать не собирался. Зловещее кровавое пятно указывало на место, где пират упал и умер, а красный след показывал, откуда он пришел.

Он был неподалеку, когда его спутники забирали деньги у заложников. Погибший в их группу не входил, его назначили патрульным. Работать один он предпочел сам, просто не любил компанию. Все это Пётр выяснил у сопровождавших их охранников, снова заставляя Катю пробудить в себе талант к переводу.

— Слушай, мы же так и не спросили его имя! — спохватилась вдруг она. — Все время «он» да «он», даже не знаем, как его звали!

— А какая разница? — удивился Пётр. — Его смерть меня интересует больше, чем жизнь. Про него как про человека я знаю все, что нужно.

Пираты, готовые с легкостью проливать чужую кровь, на этот раз держались подальше от крови своего товарища, будто опасаясь, что даже взгляд заставит их разделить его судьбу. Убедившись, что коридор оканчивается тупиком и пленники никуда не денутся, они отошли в сторону, позволяя Петру и Кате продолжить осмотр самостоятельно.

Пират пострадал в начале коридора — там крови хватало, нашлись и пропавшие осколки челюсти. Но Пётр искал не это, куда больше его заинтересовал отлетевший в сторону неоново-зеленый пакетик. Внутри нашлось именно то, что он втайне ожидал увидеть: желатиновые конфеты, покрытые яркой пудрой. Врач сделал вдох над пакетиком, чтобы убедиться: запах совпадает.

— Вот и орудие убийства, — невесело улыбнулся он.

— Ты что… ты сейчас серьезно?

— То, что погиб ублюдок, не значит, что я буду шутить про его смерть.

— Но как же… Это же просто конфеты! — растерялась Катя.

— Просто конфеты, — подтвердил Пётр. — А вот то, чем они покрыты, нет. Такие конфетки обычно делают с каким-нибудь экстремальным вкусом — кислятина, от которой скулы сводит, или тошнотворная сладость… Словом, усилитель вкуса, за которым можно скрыть что угодно. И если в эту присыпку вмешать взрывчатое вещество, как минимум по вкусу и запаху это определить не удастся.

— Взрывчатое вещество? — растерянно повторила его спутница. — В виде такого мелкого порошка? В таком количестве? Это же невозможно!

— Более чем. Я не знаю, какое именно вещество сюда подмешали, да и не определю в условиях корабля. Но вариантов больше, чем тебе кажется. Например, фульминат серебра. Сам по себе он бы не взорвался, а вот если его сдавить зубами — легко. Количества, попавшего на конфету, как раз хватит, чтобы нанести такую травму. Чуть больше — и разорвало бы всю голову.

Обо всем этом Пётр мог говорить уверенно, потому что точно знал: с научной точки зрения такое возможно. Трудности начинались в момент, когда он раздумывал, как это осуществили. Это не самозащита от пиратов любыми подручными средствами! Конфеты заранее подготовили, упаковали… Да что тут рассуждать, тот же фульминат серебра чудовищно тяжело достать, на «Хангане» его быть не могло! Как и любой другой взрывчатки.

Но осколок челюсти, валяющийся у стены, намекал, что кое-кто прибыл на борт подготовленным.

Катя, похоже, размышляла о том же. Она смотрела на пакетик с конфетами, однако касаться его даже не собиралась.

— Как думаешь, как пирата заставили это съесть?

Пётр огляделся по сторонам и обнаружил возле одного из номеров тележку — такие использовали горничные, чтобы пополнять мини-бар в номерах. На тележке и сейчас стояли бутылочки, блоки с шоколадками и те самые пакетики…

Догадаться, что произошло, было несложно. Преступник забрел сюда во время дежурства, увидел еду, схватил первое же, что ему приглянулось. Каковы шансы, что ловушка была только в одном пакетике, именно его и выбрал пират? Да практические нулевые, куда логичней предположить, что все продукты превращены в оружие — или большая их часть.

Ситуация становилась все более странной…

— Насколько я понял, эти номера не заняты, — задумчиво произнес Пётр.

— Да, так сказали флибустьеры эти недоделанные… Ну и логично, что не все номера раскупили — при таких ценах!

— Да. И не менее логично то, что не заселенными оставили номера, расположенные рядом, чтобы не тратить на них усилия персонала. Так зачем же горничная привезла сюда продукты?

— Не знаю, — растерялась Катя. — А зачем?

— Затем, что это, вероятнее всего, не горничная.

До того, как корабль был захвачен, по этим коридорам свободно носились дети. Если бы тележка стояла тут с самого начала, любой из них мог бы схватить «смертельную сладость». И то, что они этого не сделали, объяснялось не их здравомыслием, а тем, что ловушки приготовили недавно, уже для преступников.

Означает ли это, что неведомый охотник все-таки друг? В этом Пётр сильно сомневался. Да, оружие использовали против пиратов. Но подготовлено-то оно было заранее, когда никто не знал, что «Хангану» захватят! Получается, этот маньяк изначально планировал истреблять самых обычных пассажиров, да еще и так кроваво…

— Теперь хотя бы прекратится болтовня о духе волка, — вздохнул Пётр.

— Почему?.. Подожди, ты что, всерьез намерен открыть им правду?!

— Да.

— Ты понимаешь, что произойдет тогда?!

— Понимаю: они устроят охоту на того, кто такое сотворил. Но это и к лучшему, жалеть его не за что, он нам не союзник. А пока они будут сосредоточены на нем, у них будет меньше времени и сил, чтобы издеваться над заложниками.

— Ты вообще не в ту сторону думаешь, — покачала головой Катя. — Начнем с того, что они тебе не поверят.

— А зачем мне врать о таком?

— На слово не поверят! Даже мне тяжело принять тот факт, что какое-то там серебро способно выстрелить чужой челюстью на три метра. А теперь представь, как отреагируют эти неадекваты!

— Они, скорее всего, захотят проверить, — признал Пётр.

— Вот именно! А на ком они такое проверят? Уж точно не друг на друге! А как они будут искать того, кто перешел им дорогу? Думаешь, цивилизованными методами? Дедукцией, вытряхнут из кармана Шерлока Холмса? Или начнут пытать тех, кто живет на этаже, пока один из них не признается? Я понимаю, что ты хочешь защитить заложников… Но так ты только навредишь им!

— Ты права… Только от угрозы отворачиваться тоже нельзя. У нас тут, похоже, какой-то обнаглевший мажор, который собирался устроить охоту на людей в любом случае, а с пиратов просто начал! Он опасен для всего корабля.

Пётр уже видел, что камеры видеонаблюдения в коридоре все-таки были. Если они не дали пиратам никаких ответов, кто-то заблаговременно отключил технику, а это так же опасно, как убийство. Охотник заперт в своей комнате, но он, в отличие от других заложников, нашел способ выходить и делать все, что ему угодно.

— Я и не говорю, что ты должен его защищать, — кивнула Катя. — Скажи, что он есть… Но еще скажи, что не знаешь, какое оружие он использовал!

— Это спасает нас от проверки на заложниках — но не от пыток пассажиров.

— Если сделаешь акцент на оружии, оружие и будут искать. У кого найдут, того и пустят по трапу…

— Все равно есть риск, что они опустятся до пыток.

— Есть, но не забывай про фактор времени! Сколько там осталось до выкупа? Пускай тратят это время на поиск оружия, а когда закончат, настанет пора сваливать!

— Если вот на этом снова кто-то подорвется, наш обман раскроется, — Пётр кивнул на тележку со сладостями.

— Может, но… Каковы шансы? Прямо сейчас они даже близко подойти боятся, вряд ли им захочется пожевать на фоне кровавого озера! Слушай, я не говорю, что мой план — хороший… Если считаешь, что твой лучше, — пожалуйста! Если мы начнем говорить разное, поверят они тебе, а не мне.

Тут она как раз была права, решение предстояло принять Петру. Откуда-то из памяти снова рвались выстрелы и крики умирающих… Он так хотел уйти от всего этого, он даже ушел, но…

Смерть сумела отыскать его посреди океана.

Опасность — она ведь не только в словах и действиях. Иногда она в молчании, в покое, в попытке пощадить себя, прикрыться другими… Пусть они защищают и спасают, а я уж лучше подожду, чем дело кончится!

Но может оказаться, что нет никаких «других», и ожидание помощи делает ситуацию только хуже.

Наталье Ефимцевой пришлось признать, что она попала в ловушку ожидания. Она ведь знала, что та несчастная девочка, Оля, покончила с собой не просто так… Да вообще не покончила с собой! Разве так уж много сил нужно, чтобы повесить худенькую, слабенькую девчонку? Но даже если она сотворила такое своими руками, то уж явно не из-за подростковых капризов, которые ей теперь приписывали. Нет, все сводится к Тимуру Свирову, так или иначе… И Наталья знала, что он способен на нечто подобное! Но она вроде как согласилась молчать, испугалась… Означает ли это, что она тоже причастна к убийству Оли? Хотелось сказать, что нет, не может быть, но… Она так и не дала ответ даже самой себе.

Она и после того, как нашли погибшую девушку, заговорить не смогла. Она встречалась с Тимуром несколько раз, смотрела ему в глаза… Она находила в его взгляде подтверждение своих самых чудовищных догадок, но разве это аргумент для полиции? Она убеждала себя, что все равно ничего не докажет, значит, и писать заявление нет смысла!

Некоторое время эта ложь защищала ее, потом перестала. В памяти все громче звучали рыдания Олиной матери в миг, когда снимали с дерева ее единственного ребенка. У Натальи и Олега тоже была дочь, просто взрослая, живущая не здесь… И хорошо, что не здесь! Признавать, что в прошлом тихое убежище наполнилось смертельной угрозой, было больно, но необходимо.

Понятно, что самый простой способ спастись от этой угрозы — убежать. Продать дом, может, тому же Свирову, он уже намекал, что купит, собрать вещи, уехать, забыть… Но тогда для них все закончится, а для остальных станет только хуже. Наталья смотрела в бездонные, похожие на осеннее небо глаза Иды Радовой, и понимала, что через пару лет эта девочка тоже привлечет внимание Тимура. Она не могла такого допустить…

Олег оставил решение за ней с самого начала.

— Я его с девочками не видел, поэтому и не смогу его обвинять, — признал муж.

— Ты хочешь сказать, что я придумала это?

— Нет, я хочу сказать, что я не видел это своими глазами. И если меня попросят подтвердить, я не смогу. При этом я верю, что ты права, и я даже не сомневаюсь, что Свиров этот — подонок, я знаю такую породу. Если ты решишь выступить против него, я тебя поддержу. Только, пожалуйста, сама этим не занимайся. Решишься на что-то — обязательно скажи мне.

Они не говорили о том, насколько Свиров опасен, и о том, что он обязательно попытается отомстить, но оба об этом знали. Наталья и медлила не просто так… А потом больше не смогла. В конце концов, ее собственные дети далеко, она не одна, и будущее малышни из этой деревни должно значить больше, чем ее страх перед этим обнаглевшим нуворишем!

Она все-таки решилась. Наталье все еще было страшно, но стало легче. Она чувствовала: именно этот путь — правильный, отступать нельзя. Она ждала, когда муж вернется домой, чтобы он отвез ее к участковому… Да и просто поддержал, это тоже было важно.

Олег отправился к озеру еще утром, до того, как она приняла решение. Но это ничего, он всегда возвращается к обеду, отличное время, чтобы поехать на встречу!

Только вот к обеду он не вернулся, как не вернулся и позже. Наталья бросилась звонить ему почти сразу, но прослушать смогла лишь трель телефона, который муж благополучно оставил дома. Олег частенько так делал, когда не хотел, чтобы его беспокоили на рыбалке. Наталья его ругала, пугала всеми ужасами, которые могут произойти с пожилым человеком, оторванным от цивилизации. Олег делал вид, что раскаивается и больше так не будет, а потом снова прятал телефон в тумбочку возле кровати.

Так что беспокоиться не о чем, все объяснимо… Но сколько бы Наталья ни повторяла себе это, истинного покоя все равно не было. Напротив, с каждым часом ей становилось все тревожней. Как будто Свиров прочитал ее мысли, узнал, что она собирается делать, поквитался с ней заранее… Не важно, что это невозможно, страх быстро побеждает логику.

Наталья ждала, сколько могла, а потом ждать не осталось сил. Ей уже было все равно, что озеро далеко, что на улице очень жарко, что врачи просили ее поберечь суставы, сердце, да все поберечь… Ради чего беречь, если она, возможно, уже опоздала?

Она знала, что идти придется не меньше часа. Она была к этому готова — да не пришлось. Наталья покинула деревню, добралась до лесной дороги и почти сразу заметила далеко впереди скопление машин и людей.

Она еще не знала, с чем это связано, у нее вроде как не было причин бояться. Но сердце, это предательское сердце, все равно забилось еще быстрее, так, что стало трудно дышать. Наталье бы посидеть, дать себе паузу, а она не могла, она прибавила шагу, побежала бы, если бы сумела, но это как раз не получилось. Она хотела выяснить — или получить подтверждение тому, чего боялась больше всего. Это было важно, нужно, жизненно необходимо, однако люди почему-то ее не поняли. Ее перехватили до того, как она увидела, что скрывается за живой стеной.

Они хотели помочь, но сделали только хуже. Когда тебе не дают посмотреть, не отвечают на вопросы, просят не волноваться… Ну какую тайну так прячут? И почему думают, что слова способны все исправить? Сказали не беспокоиться — и она улыбнулась, расслабилась, пошла заваривать чай с ромашкой… Глупость, какая глупость, и нет сил это объяснять, нужно прорваться вперед, только вот никак не получается…

— Пустите, — умоляла Наталья. — Я должна быть рядом! Как это случилось? Что случилось?

— Наташа, не нужно тебе это, — покачала головой Зоя, одна из их с Олегом соседок. — Давай я тебя отведу домой!

— Какое домой?! Вы что, не понимаете, что я должна быть здесь? Если я с ним побуду, если мы вместе дождемся врачей, самое страшное не случится, я точно знаю!

— Наташа…

— Пусти меня, мне нужно, я ведь…

— Наташа, не надо. Поздно уже… для всего.

Ей говорили что-то еще. Кажется, все-таки потрудились объяснить, но она не слушала, потому что вперед ее по-прежнему не пускали, а слова не имели значения. Все, что нужно, она уже узнала.

Она думала, что будет больно, а боли не было. Менялась не она — менялся мир вокруг нее, как будто признание правды создало трещину, теперь засасывающую все вокруг. Мир погружался в густое вязкое болото, без звуков, без движения, и Наталью оно забрало первой.

Рядом по-прежнему кричали:

— Освободите место, ей плохо!

— Где эта «Скорая»?!

— Так мы же сказали, что тут мертвый, они не спешат…

— Позвоните и скажите, что нужно живую спасать!

— Они не успеют уже, в машину ее, я довезу!

Они говорили что-то еще, кричали, но Наталья больше не слушала. И не боялась. Она даже успела улыбнуться, обрадоваться тому, что все закончится вот так — быстро, вместе, как они хотели…

А больше ни о чем она подумать уже не смогла.

— Выхода нет, нам придется принять это предложение, — вздохнул Марк.

— Это увеличит общую сумму почти на пятьдесят тысяч долларов, — хмуро заметил Седрик. — И никто этим тратам будет не рад…

— У тебя есть вариант получше?

— Нет, просто обозначаю ситуацию.

— Обозначай молча, здесь ее уже все знают.

С Африкой всегда работать сложно, это ни для кого не новость. С некоторыми странами еще можно договориться, их правительства благосклонно настроены к Западу. Но есть и такие, которые в диалог вступать не хотят, даже если речь идет не о политике, а о поимке преступников. У них эти преступники — один из основных источников пополнения бюджета, какая поимка!

А даже если на правительственном уровне удастся добиться каких-то договоренностей, это ничего не гарантирует. Помимо официальной власти есть еще военная, есть преступная, есть повстанцы, которых контролирует непонятно кто. Со всеми не договоришься, приходится нанимать профессионалов, готовых доставить выкуп в заданную точку — в какой-то глуши в сердце континента!

Таких еще попробуй, найди… Это должны быть люди, знающие особенности каждой страны, владеющие всеми необходимыми языками, способные защитить себя при любом раскладе, а еще те, кто не позарится на сумки с деньгами. Уже много запросов, почти нереально, а приходится искать тех, кто готов работать в группе не больше трех человек, потому что путешествие больших групп неизменно настораживает всех без исключения.

Так что на этот раз Марку пришлось постараться, и все же он нашел двух курьеров, согласных отвезти выкуп. Для них необходимую сумму собрали владельцы «Ханганы», мрачные и не скрывающие свою неприязнь к полиции — которая, вообще-то, была не виновата в том, что их охрана облажалась! Но Марк знал, что в таких случаях доказывать что-либо бесполезно, только время зря потратят, а то и сорвут сделку с пиратами. Приходилось отодвигать свою гордость подальше и ради спасения людей терпеть упреки от каждой канцелярской крысы, которая опасность только по телевизору видела!

Он даже не стал выяснять, выделила компания выкуп из собственного бюджета или прибегла к услугам страховой. Главное, что деньги были — и настоящие, их до отправки проверили. Марк уже сталкивался с ситуациями, когда владельцы лайнеров пытались подсунуть пиратам пачки обычной бумаги, прикрываясь тем, что «эти обезьяны все равно считать не умеют». Если такое вовремя не пресечь, дело закончится кровью.

Но хозяева «Ханганы» не собирались рисковать, они помнили, что у них на борту и миллионеры, и знаменитости… Полный набор ингредиентов для грандиозного скандала! Лучше не начинать. Да и пираты эти, при всей жестокости, неизменно действовали с умом: они выбирали сумму, которую компания может потянуть. Так что выкуп был передан курьерам, и настал тот этап операции, который Марк ненавидел всем сердцем: ожидание.

Он знал, что многие его коллеги в такие периоды как раз позволяют себе передышку. Вроде как они свою часть работы сделали, договор с курьером заключен официально, ответственность на третьей стороне! Но Марк так не мог, потеря контроля над ситуацией для него была равносильна свободному падению с огромной высоты — ухватиться не за что, и твое выживание зависит от того, что поджидает внизу.

Да еще и времени так мало, издевательски мало… Нельзя сказать, что пираты выставили невыполнимое условие, они и тут все рассчитали грамотно. За ту неделю, которую они отвели, вполне можно добраться до указанной деревни, если двигаться быстро — и даже есть запасной день на непредвиденные обстоятельства. Беда в том, что Марку на сей раз пришлось долго искать курьеров, и ему оставалось лишь молиться, чтобы обошлось без тех самых непредвиденных обстоятельств, время на которые уже оказалось израсходовано.

Конечно же, не обошлось. Центр контроля этой операции работал круглые сутки, Марк настоял на таком. Два штатных компьютерщика, Оливер и Дейл, сменяли друг друга так, чтобы маячки, обозначавшие передвижение курьеров, никогда не оставались без внимания. Полная команда специалистов готова была действовать, если понадобится. Ну и конечно, за работой сотрудников наблюдал один из двух агентов. Марк понятия не имел, где отдыхает сотрудник Интерпола, когда его смена заканчивается. Сам же Марк даже спал в кабинете, чтобы оказаться рядом, если придется.

Он слишком долго работал, чтобы верить в удачу. Он знал: что-то обязательно пойдет не так, из-за спешки судьба не сжалится над ними, а подкинет очередную дрянь. Иначе не бывает — не было и в этот раз.

Они начали путешествие через Эритрею, в Джибути лучше было не соваться, там у агентов не осталось толковых контактов. А направляться сразу в Сомали совсем уж глупо, проще сумки с деньгами в воду швырнуть, чем морем доплывать, результат тот же, только для курьеров безопасней. Да и пираты прекрасно знали, какую страну выбрали. Названная ими деревня располагалась далеко от побережья, в нее как раз проще было добраться из соседней Эфиопии.

Эритрею курьеры пересекли без проблем. Не так быстро, как хотелось бы Марку, но в пределах графика. По Эфиопии тоже все вроде как было схвачено — однако это «вроде как» подвело: курьеров задержали на границе.

И вот тут штаб, сонный в иное время, ожил, зажужжал, как потревоженный улей. Меган связывалась с правительством Эфиопии, пытаясь узнать, какого черта там происходит, договорились же! Оливер не сводил глаз с экрана, он знал: если отключат маяки, дела станут совсем плохи. Марк громыхал так, что было слышно даже в соседних зданиях. Даже Седрик явился, хотя была не его смена, он созванивался с какими-то своими знакомыми, готовя боевую операцию как План Б.

Но обошлось — на этот раз обошлось. Оказалось, что задержка произошла из-за каких-то тугодумов на границе, которые не читают послания от руководства, потому что чтение — это скучно, а грабеж — весело. Курьеров в итоге отпустили, даже извинились перед ними и предложили сопровождение. Но те отказались — да и понятно, почему!

То, что местные власти знают, какую именно сумму провозят наличными, чертовски плохо. На эти деньги мог позариться кто угодно, официально задерживать уже не будут, а вот грабеж устроить — как нечего делать! К счастью, курьеры тоже это понимали, они быстро изменили маршрут через Эфиопию на более длинный, но более безопасный. Еще одна задержка, с которой Марку пришлось смириться.

И все же границу Сомали они пересекли легко и быстро, это чуть улучшило ему настроение. Если они сохранят такую же скорость, успеют идеально!

Уже потом, обдумывая всю ситуацию, он допустил, что ранней верой в успех спровоцировал судьбу. Это глупо, но Марк не раз отмечал, что с возрастом становится куда более суеверным, чем в юности. Впрочем, когда все только произошло, ему было не до мистических историй.

Маяки пропали. Сначала именно маяки, не курьеры, и это было паршиво. Даже в Эфиопии, когда их посадили за решетку, да еще и в общую камеру, маяки продолжали работать! А теперь — ничего, огоньки на экране просто погасли, будто и не было их никогда.

— Они могли отключиться сами? — допытывался Марк. — Случайно?

В этот раз выпало дежурство Дейла, он был чуть менее сообразительным, чем Оливер, но это проявлялось только в сравнении, в целом же он работал неплохо. Он и теперь ответил сразу:

— Не могли. Их же несколько! Ну, один пострадал, так остальные два работать должны!

— Что могло отключить все одновременно?

— Сложно сказать… У них хорошая защита от любых излучений.

— Механическое повреждение? — предположил Седрик.

— Всех одновременно? Их сначала надо найти и собрать в кучу, а потом уж колотить дубинкой. За это время ваши курьеры успели бы телефон достать и позвонить…

— Если они были в состоянии это сделать, — хмуро заметил Марк.

Он уже пытался связаться с курьерами, но предсказуемо не получил ответа. Они исчезли вместе с маяками на территории, которую почти невозможно контролировать, на которой невозможно им помочь… В момент, когда казалось, что большая часть испытаний уже позади!

Объяснений было несколько, и ни одно из них Марку не нравилось. Возможно, курьеры сами вдруг решили кинуть нанимателей и удрать с деньгами. Но с чего бы, почему именно сейчас? Да и потом, они работают не первый год, у них внушительные гонорары, зачем им проблемы с полицией?

Нет, нападение куда более вероятно… Вот только чье? Их отслеживали еще с Эфиопии, а напасть решили в Сомали, чтобы отвести от себя подозрение? Или это какие-нибудь местные уголовники постарались? Но к такому курьеры должны были подготовиться, за что им платят?!

Сами они ничего бы не узнали, не сразу так точно. Ответы пришли от курьеров, которые связались с нанимателями — уже без маяков, заметно потрепанные, отклонившиеся от изначального маршрута.

Тогда и оказалось, что денег больше нет.

— Их забрали, — устало объявил курьер. — Все забрали…

— Вы ведь понимаете, как это выглядит? — холодно осведомился Седрик.

Но курьер смущаться не собирался:

— Как подстава!

— У вас еще хватает наглости нас обвинять?!

— Вы рисковали деньгами — мы рисковали жизнями! По дороге, которую мы выбрали, мало кто ездит, но они точно знали, где мы будем, они устроили засаду…

— Кто — они? — прервал Марк.

— Я не знаю, кто именно… На них была военная форма, но я не думаю, что это действительно военные. В любом случае, они все знали!

Группа, перехватившая курьеров, была большой, с такими перестрелку устраивать — себе дороже. Но курьеры действительно были профессионалами, они подготовились и к такому. У них была с собой сумка с куда меньшей суммой, там фальшивые купюры перемежались с настоящими. Полная же сумма выкупа была спрятана в надежном тайнике в автомобиле.

— Но они знали, — покачал головой курьер. — Над нашими трюками они только посмеялись. Они знали, какую сумму можно получить, до последнего цента! И нас били, пока мы не сказали, где деньги.

Марк сильно сомневался, что курьеры молчали долго, но это уже не имело значения. Никто не стал бы умирать за чужие деньги, в этом их нельзя обвинить… Вопрос в том, кого винить тогда.

Понятно, что честному слову курьеров никто не поверит. Они пока в больнице Сомали, туда за ними отправят группу захвата, будет проводиться расследование, все проверят. Но уже сейчас у Марка были все основания допустить, что курьер сказал правду.

Дело ведь не только в том, что загадочные псевдо-военные устроили ловушку в нужном месте в нужное время. И даже не в том, что им была известна сумма. Они отключили маяки, быстро, профессионально… Они знали и про маяки! А на этот счет толковой информации не было даже у курьеров.

Так что это действительно предательство изнутри… Вот только чье? Марк не выдержал, огляделся по сторонам, пытаясь понять, кто же продался — пусть и за очень большую сумму. Меган? Нет, она начала работу лет десять назад, у нее награды, в деньгах она не нуждается. Дейзи, новенькая? Эта не сумела бы — ей пока не предоставили полный доступ к таким данным. Кларк и Уоллис из отдела спецопераций? Тоже вряд ли, их там проверяют, заставляют проходить психологическую оценку раз в полгода. Дейл и Оливер работали с Марком на предыдущих заданиях, и у него ни разу не было повода усомниться в их верности.

А вот Седрик Биттенкур — новенький. Да, только в этом проекте, и он сотрудник Интерпола, но… Разве сотрудники Интерпола не продаются? Разве им платят достаточно хорошо, чтобы даже не думать о сделке с собственной совестью? Понятно, что никаких доказательств еще нет, но ведь на предыдущих миссиях выкуп всегда доставлялся в срок, без каких-либо проблем, а тут появился Седрик — и началось! Закрывать на такое глаза, прикрываясь профессиональной солидарностью, Марк не собирался.

Но любое расследование должно подождать, потому что сейчас над ними нависла проблема куда грандиозней, чем поиск предателя.

Деньги пропали.

Новую сумму собрать не удастся — эта была рассчитана так, чтобы оказаться для хозяев лайнера на границе допустимых потерь, удвоить ее компания не сможет, даже если захочет… а она не захочет. Она даже репутацией не рискует теперь, ее представители на всех интервью будут говорить: они сделали все, что могли, в остальном виновата полиция!

А полиция действительно виновата… Марк слишком хорошо понимал: как только выйдет срок, отведенный пиратами, а выкупа все еще не будет, польется кровь.

Трагедия на «Хангане» становилась лишь вопросом времени.

Выхода нет: придется тащить ее с собой. Хотя Филу этого до сих пор отчаянно не хотелось.

Нельзя сказать, что смерть Олега Ефимцева оставила его совершенно равнодушным. Нет, Филу было жалко — нормальный дядька, толковый! Но его смерть Фил не видел, в отличие от смерти Оли, ему просто рассказали, что случилось, а это было совсем не так страшно.

Ефимцева сбила машина. Насколько понял Фил, сосед возвращался домой с озера и где-то возле поворота лесной дороги на него налетел автомобиль. Там такое запросто могло случиться, Фил знал это место: ветви старых деревьев заслоняют обзор, а если еще и день солнечный — можно в любой момент глазом луч поймать. Так что местные используют ту дорогу редко, а если и едут по ней, то медленно, знают, в чем подвох.

Должно быть, из-за этого Ефимцев и расслабился, не жался к обочине, не смотрел по сторонам. Забыл, что лето на дворе, а летом и туристы приезжают! Наверняка же кто-то из них гнал, как сумасшедший, не заметил старика — и все, полетел окровавленный Ефимцев на обочину, а водитель даже не остановился, его так и не нашли.

Короче, глупая смерть, но не такая уж страшная. Фил не знал, сколько именно лет было Ефимцеву, но видел, что много. Это не то же самое, что самоубийство Оли, и грустить нужно в меру.

Он ожидал, что Ида поймет это сама, все же на виду. Но нет, она теперь шлялась непонятно где целыми днями, вообще ни с кем не разговаривала. Фил предположил бы, что она ходит к жене Ефимцева, они всегда были дружны. Но это очень вряд ли: тетю Наташу увезли в больницу в тот же день, вроде, что-то с сердцем случилось, когда увидела мужа. Она выжила, однако в деревню пока не вернулась, да и не факт, что вернется.

Так что никто не знал, где и с кем теперь бродит Ида. Фила это особо не волновало, он считал, что сестра уже достаточно взрослая, ей одиннадцать, он в таком возрасте тоже гулял где хотел! А мама будто отказывалась это понимать, она, не зная, где сейчас Ида, таскалась за Филом и все ныла, уговаривала его «позаботиться о сестричке».

А потом Ида воспользовалась этим, у нее всегда хорошо получались такие штуки. Он как раз собирался в гости к Эдику, когда она появилась перед ним и заявила:

— Я хочу пойти с тобой.

— Тебя не приглашали!

— Я знаю. Но, если меня приведешь ты, они не откажут.

— С чего мне тебя приводить? Мне тебя и здесь слишком много! Да и вообще, с каких пор тебе хочется к Свировым? Ты ж сама орала, что у них не дом, а цитадель зла!

Он ожидал, что Ида сейчас начнет возмущаться и доказывать, что она вовсе не так сказала. Однако сестра лишь безразлично пожала плечами:

— Мне надо.

— А мне не надо — конец истории!

— Так не получится. Либо ты берешь меня с собой сегодня один раз, либо я начинаю рыдать при матери, убеждаю ее, что у меня травма, и тебе придется присматривать за мной минимум неделю. Или дольше, пока я не прекращу плакать.

— Да зачем тебе это надо?! — возмутился Фил.

— Это мое дело.

Пришлось вести… При всей своей неприязни к сестре, он мог уважать ее хотя бы за то, что Ида всегда умела добиваться своего.

И все равно ему было неспокойно. Он понятия не имел, как отреагируют на появление его сестры остальные, что скажет Эдик, что будет, если ее заметит Тимур… В иное время Фил не ставил их мнение выше своего, но тут ситуация особенная: он не был уверен, что прав. Такое с ним случалось редко, и оказалось, что без веры в собственную правоту очень сложно вести себя невозмутимо.

Если бы они собирались маленькой компанией, как обычно, могли возникнуть проблемы. Но сегодня Филу повезло: Эдик устроил большую шумную вечеринку, да еще и в главном доме, а не в гостевой этой хатке. Всюду ревела музыка, бродили подростки, приехавшие из города и соседних деревень, так что на Иду никто не обращал внимания.

Фил наконец позволил себе расслабиться. Он привел сестру, он выполнил свою часть сделки, на этом все! Он поддался моменту, направился к подготовленному для гостей бару, он пил, танцевал, и смеяться стало легче. Он даже не сразу обнаружил хозяина вечеринки, а потом все-таки подошел к нему.

— Шумно у тебя сегодня, — оценил Фил. — Родаки не против?

— Уехали оба, — отчитался Эдик. — Папка знал, что так будет, и увез мамку, чтобы не путалась тут!

— Слушай, так что празднуем?

— Так это… Девять дней, как Олька повесилась — а девять дней, говорят, надо отмечать!

Эдик сказал это и заржал так, что чуть музыку не заглушил. Фил попытался присоединиться к нему, не смог, но Эдик, к счастью, был слишком пьян, чтобы заметить.

Должно быть, это просто неудачная шутка… Ну не может же так быть! Однако, подсчитав дни в уме, Фил убедился, что Свиров сказал ему правду. Это по ощущениям после смерти Оли прошла целая вечность, по факту же — да, девять дней. А других праздников нет, и получается, что они действительно веселятся тут поэтому.

Пожалуй, Эдик был прав. Не стоит грустить о том, что они не могут изменить. Да и вообще, Оле нравились такие вечеринки, это отличный способ почтить ее память! Но сколько бы Фил ни убеждал себя в этом, легче не становилось.

Веселье как рукой сняло, ему захотелось уйти. Не важно, куда, лишь бы подальше отсюда, не слышать больше музыку и смех, не видеть блестящие глаза тех, кто Олю знать не знал… И опять же, как назло, именно сегодня Ида потащилась с ним, отняв у него право покинуть праздник по первому желанию. Может, и стоило бросить ее здесь, но Фил почему-то не смог.

Найти сестру оказалось сложнее, чем он ожидал. Вместо того, чтобы стеснительно жаться в уголке, Ида куда-то запропастилась. Кто-то ее видел, кто-то — нет, а кто-то уже не мог связно отвечать на вопросы. В любом случае, ни один гость не знал, где сейчас находится Ида.

Это должно было разжечь гнев еще сильнее, а Фил почему-то почувствовал тревогу. С чего бы? Это вечеринка, сейчас день, тут полно народу, а Тимур вообще уехал… При чем тут Тимур? Он никому не угрожает! Но сколько бы Фил ни спорил с собой, легче не становилось.

Он уже готов был просить помощи у Эдика, когда сестра наконец-то мелькнула за окном. Ну конечно! Малолетка не выдержала грохот музыки и теперь бегает по саду, типично! Фил поспешил к выходу и оказался во дворе как раз в тот момент, когда Ида шагнула в гараж.

Вот и что с ней не так? В гараж никто не ходит — там делать нечего, и Эдик сто раз просил их не соваться на территорию отца. Да, Ида при тех просьбах не присутствовала, но как будто так сложно догадаться! Фил пообещал себе, что больше никогда не потащит с собой эту идиотку. Теперь оставалось только увести ее отсюда, и все будет хорошо.

Он зашел в гараж и обнаружил Иду задумчиво разглядывающей белый внедорожник Тимура. С каких пор она вообще начала машинами интересоваться?

— Пойдем! — позвал Фил. — Тебе домой пора, ты еще на том уровне развития, когда самостоятельно можно только манную кашу есть!

Ида на колкость не ответила, она перевела на брата задумчивый взгляд и спросила:

— Что это за машина?

— Какая тебе разница? Давай домой!

Не то чтобы он надеялся на успех, но попробовать стоило… Конечно же, Ида не двинулась с места.

— Что это за машина? — повторила она.

— «Шевроле», — буркнул Фил. — Ты все равно не разбираешься в машинах!

— Это машина Тимура, не так ли? Но он уехал не на ней.

— У нормальных людей не одна машина! Это у нищебродов вроде нас даже одной нет.

Ида не была задета, она продолжала рассуждать так же невозмутимо, как пересказывала обычно какое-нибудь домашнее задание:

— Они уехали на «Тойоте», которой обычно управляет его жена.

— Пытаешься доказать, что ты реально отличишь «Тойоту» от «Ниссана»?

— У нее же «Тойота»?

— Ну… «Тойота», — вынужден был признать Фил.

— Вот и все. Еще я могу сказать тебе, что это маленькая машина с не лучшей проходимостью, в городе у нее проблем нет, а вот по местному подобию дорог ей ездить сложновато.

— Хорош выпендриваться!

— Но Тимур предпочел ее, хотя это совершенно не в его стиле, — продолжила сестра, будто не услышав его. — Почему, если вот она, его машина?

— Я откуда знаю? Может, эта не заправлена!

— И он оставил ее в гараже, чтобы она как-нибудь заправилась сама? Нет, лучше посмотри на это.

Фил, все еще стоявший у двери, не видел, на что именно она указывала. Подчиняться ей и идти через весь гараж не хотелось, но любопытство в итоге победило. Фил направился к сестре с таким независимым видом, будто и так собирался туда.

Машина была не чистой, но и не чудовищно грязной — так, брызги какие-то, разводы, нормальное состояние для здешних дорог. А вот бампер как будто терли чем-то, потом бросили, на нем грязь распределилась неравномерно. Фил никогда не видел, чтобы Тимур лично мыл машину, он всегда увозил ее куда-то, а возвращал уже чистой. Теперь же «Шевроле» стоял тут, покрытый не пятнами грязи, а пятнами чистоты на грязи.

Это было странно — и не более. Но Ида смотрела не на весь бампер, только на ту его часть, по которой ползали какие-то мошки. А это странно… Зачем мошкам торчать в гараже, если и во дворе, и в доме сейчас хватает еды? Нашли, куда лететь!

Хотелось спросить об этом Иду, а Фил не мог — эта малолетка и так уже вообразила о себе непонятно что! Однако она заговорила сама:

— Людей обмануть не так уж сложно, ты не находишь? Они легко верят в то, что видят. Если они не видят что-то, они так же легко верят, что этого нет. Эта вмятина тут и была?

— Да… Кажется, да, но вообще — не помню! Что, я каждую вмятину разглядывать должен?

— Не помешало бы, машина ведь не прогибается просто так. И насекомые не летят к ней просто так. Они летят к тому, что люди могут не видеть, но насекомые чуют, находят остатки того, что им нужно, особенно если убрано абы как.

— И что же им нужно? — спросил Фил, сам не зная, зачем.

— Что-нибудь, что принесет пользу. Им, разумеется, не людям. Может, какую-нибудь сладость, пролитую на машину. Или пыльцу от цветов, по которым автомобиль проехал. Или, вот, кровь… Ты знал, что даже бабочки пьют кровь? А может, им просто нравится эта машина и с ней ничего особенного не происходило. Мне-то откуда знать? Меня тут не было.

Ида сказала это — и ушла с таким видом, будто все в порядке, ничего особенного не прозвучало. А Фил так не мог, он остался стоять рядом с белым автомобилем, пытаясь понять…

Что это вообще было?

Бежать отсюда не получилось бы, да и некуда. Есть же эта шутка насчет подводной лодки — мол, куда ты с нее денешься? Раньше Катя сказала бы, что к ее жизни эта шутка не применима, сбежать она могла всегда и по первому желанию. А теперь вот как получилось…

Думать о том, как именно захватили корабль и сколько крови при этом пролилось, не было никакого смысла. К Кате это не имело отношения, ей важен был лишь результат, а он как раз не утешал: лайнер полностью контролируют пираты. Но это пока… Труп, который недавно вынесли из лазарета, доказывал всем на борту, что удача переменчива. Катя ожидала, что мертвеца поместят в холодильную камеру, при ресторане их ведь несколько, одну можно освободить… Но нет, его постигла та же участь, что и тела охранников: полетел за борт и все. Пираты сентиментальностью не отличались.

Они теперь нервничали, и это делало ситуацию намного сложнее. Катя понимала: их лидеры пока могут сдержать свою хищную свору, вопрос в том, долго ли это продлится. Так что она видела лишь один способ хоть как-то себя обезопасить: держаться поближе к медикам.

Медики вполне предсказуемо отнеслись к этому по-разному. Ивоне Катя не понравилась — но это ничего, потому что Ивона точно так же не понравилась Кате. Пока, чтобы выжить, достаточно было оставаться рядом с Петром.

Он не пришел от ее компании в восторг, но и не возражал, ну а Катя старалась сделать все, что в ее силах, чтобы доказать, насколько она полезна. Сейчас ведь с врачами находиться даже выгодней, чем раньше… Когда на корабле начало твориться непонятно что, к медикам стали относиться по-другому. Обычных заложников кормили дважды в сутки, в туалет пускали строго по графику. Медики же могли наведаться на кухню по первому желанию, с гигиеническими процедурами та же история. Эти вольности распространялись в первую очередь на врачей, а еще на медсестер, которые готовы были работать. Но, поскольку работать могли не все, некоторые слишком быстро срывались на слезы и истерику, и для Кати нашлось местечко.

А еще Пётр интриговал ее. В нынешних условиях это не было центром внимания, тут выжить бы! Но если появляется свободная минутка, почему бы не отвлечься от воцарившегося на «Хангане» кошмара? Катя видела, что у врача есть своя тайна, она в таком разбиралась. И тайна эта связана с работой, с тем, что хирург вдруг оказался курортным врачом… Для такого должно было произойти нечто серьезное.

Если бы затишье на корабле продлилось чуть дольше, Катя, может, и решилась бы спросить Петра напрямую. Но глупо было ожидать покоя в таких условиях…

Изначально пираты приняли их объяснение насчет убийства того дежурного. Не обрадовались, однако не стали стрелять медикам в колени, чтобы добиться какой-то другой версии. Катя видела, как они бурно обсуждают что-то между собой, иногда улавливала обрывки фраз, подтверждавшие, что речь идет о неведомом убийце. Но делиться теориями с заложниками никто не собирался.

Ей казалось, что, если пираты не бросились в бой сразу, то уже и не побегут никуда. Однако они в своих обсуждениях все-таки до чего-то дошли, и тот белый мужчина, Антон, направил куда-то группу из пяти человек.

Они вернулись быстро, и получаса не прошло, злые и испуганные одновременно. А когда злятся и пугаются те, кто объявил себя хозяевами положения, ничего хорошего это не сулит! Пётр заметил то же самое, он, до этого вроде как дремавший возле колонны, поднялся на ноги и подошел к Кате, стоящей возле ограждения.

— Что у них случилось?

— Пытаюсь понять, но пока не очень, — честно призналась она.

Полноценным переводчиком Катя себя не считала, но постоянное окружение носителей языка чуть упрощало ей жизнь. Впрочем, сейчас этого было явно недостаточно, потому что пираты орали все одновременно, перебивали друг друга, и понять их было нереально при любом раскладе.

Нужно было ждать, пока они чуть угомонятся, а их боссы примут новые решения. Причем ожидание это было недолгим: по приказу Антона Петра вывели из-за ограждения, и Катя уже привычно увязалась с ним. Ее легенда про то, что она беременна от медика, сработала неожиданно хорошо. Понятно, что щадить предполагаемую будущую мать не собирались, просто пираты получили объяснение того, почему Катя постоянно стремится быть рядом с этим мужчиной, и верили, что она привязана к нему — достаточно следить за ним, и она никуда не денется. Она же ничего подобного не обещала, но прямо сейчас бежать не собиралась.

Их вели тем же маршрутом, что и в прошлый раз, и это было странно. Катя никого ни о чем не спрашивала, она вся обратилась в слух. Теперь, когда первая волна шока миновала, пираты общались друг с другом чуть спокойней, в основном на собственных наречиях, но и французский мелькал достаточно часто, чтобы ей удалось представить хоть какую-то историю.

— У них появился подозреваемый, — шепотом сказала она Петру. — На том этаже, где убили дежурного… Они обсудили, что с ним делать, сначала не трогали, потому что он один из заложников, за которых платят деньги. Но обычные солдаты волновались все больше, начальство сильно испугалось мятежа и решило все-таки устроить показательный суд. Этих пятерых послали за подозреваемым.

— Судя по тому, что случилось дальше, подозреваемый решил на суде не присутствовать, — так же тихо отозвался Пётр.

— Что-то вроде того, но я не понимаю, почему…

— Раз к делу привлекли нас, он нашел убедительную причину для отказа.

Скоро они оказались на уже знакомом этаже с каютами пассажиров, а там причину настороженности пиратов долго искать не пришлось: крови на ковровом покрытии прибавилось. К тому участку коридора, где погиб первый дежурный, никто приближаться не собирался, охрану оставили в другой части, рядом с заселенными каютами. Причем на этот раз не одного человека, а двух, урок пираты усвоили… Но его оказалось недостаточно.

Оба охранника были мертвы. Разглядеть, от чего умер первый, Катя не могла: мужчина свернулся в позу зародыша, судя по крови, рана у него была серьезная, но он ее скрыл. А вот участь его товарища оказалась куда более… экзотической: пирата убили длинной острой пикой, из тех, которые предназначены для колки льда. Ручка теперь виднелась под подбородком, а острие скрывалось в голове погибшего, похоже, до мозга достало, и умер он быстро.

Это было так же дико и нереально, как убийство первого дежурного. Судя по мрачным взглядам пиратов, они уже не сомневались насчет имени убийцы.

Но его еще нужно было поймать! А в каюте, которая дожидалась их открытой, находился не он, там на полу валялся смуглый мужчина с разбитой головой, которого охраняли вооруженные пираты.

— Приведи его в себя, — приказал Петру Антон, отправившийся с группой. — Его нужно допросить.

Мужчина и правда был жив, но досталось ему серьезно. Катя не сомневалась: с ним не церемонились, трясли, били по щекам — вон, кожа еще красная! Если все это не помогло, сотрясение мозга у него нешуточное.

Пётр молча приступил к работе, Катя пока ничего сделать не могла, она просто оглядывалась по сторонам. Догадаться, в чью комнату она попала, было несложно: у стены был установлен диджейский пульт, видимо, для работы вне выступлений. Да и смуглый мужчина показался ей знакомым… А вот того, кого она узнала бы сразу, в комнате не было.

Кате не хотелось лишний раз общаться с пиратами, но от удивления она не сдержалась, повернулась к Антону:

— Вы что, действительно считаете, что ваших людей убил Том Ханс?!

Антон мог и не ответить ей, он явно не симпатизировал никому из заложников. Но, поскольку Пётр еще не привел смуглого мужчину в чувства, отмалчиваться не стал:

— Что в этом такого удивительного?

— Он же всемирно известный музыкант!

— И что, музыканты не способны убить? Он молод, богат, избалован, наверняка наркоман. У него есть все, что можно купить за деньги, и на этом корабле он хотел получить то, чего деньги не дают. Возможно, он развлекался таким и раньше — просто на корабле это стало очевидным.

Хотелось сказать, что это бред, что только пираты способны на такую жестокость и им не стоит судить мир по себе. Однако Катя вынуждена была признать: то, о чем говорил Антон, возможно. Чисто теоретически, но все же!

Том Ханс не относился к тем бодрым диджеям, которые каждые пять минут заявляют о своей любви к фанатам и с готовностью сделают селфи хоть с торшером, лишь бы это способствовало продвижению. Он мало улыбался, редко общался даже с журналистами, не говоря уже о поклонниках, а если и давал автографы, то высылал их почтой… и даже это вряд ли делал лично он, для такого менеджер есть.

Если бы он захотел убить кого-нибудь, смог бы он сделать это незаметно? Скорее всего, да. В большом городе и при больших деньгах спрятать тело какой-нибудь фанатки не так уж сложно. Правда, непонятно, зачем Ханс тогда прибыл на корабль, но, может, он уже пресытился даже убийствами и захотел чего-нибудь новенького?

Пока Катя размышляла об этой версии, Пётр сумел привести в себя менеджера сбежавшего диджея.

— Имя свое помнишь? — спросил врач.

— Аюш Нан, — растерянно отозвался менеджер. — Где Том?

— Ты нам скажи, — вмешался Антон. — Куда он исчез?

— Я… Я не знаю! Мы были здесь, в наших апартаментах… Я успокаивал его, говорил с ним, хотя он в успокоении не нуждался, по Тому никогда не поймешь, что он чувствует… Но я говорил еще и для себя, мне от такого было спокойней. А потом кто-то ударил меня, подошел сзади и ударил! Что случилось с Томом?!

— Серьезно? — усмехнулся Антон. — Вот так просто, подошел и ударил? А проникнуть в каюту этому загадочному «кому-то» для начала не требовалось?

— Я не знаю, — растерялся Нан. — Может, он и проник, но я его не видел… Что здесь происходит?

— Что происходит? А я расскажу тебе, что происходит, — с показным дружелюбием отозвался Антон. — Ты притащил на корабль морального урода, которому очень хотелось устроить резню в замкнутом пространстве. Но тут появились мы — и у него изменились планы. Был бы он нормальным, отсиделся бы, как все, уж его-то, звезду, не тронули бы! Но он конченый псих, его задело то, что у корабля новые хозяева. Сначала он убил одного из нас, остался безнаказанным — и решил продолжить веселье. Он оглушил тебя, потому что ты стал бы обузой. После этого он расправился с моими людьми…

— Нет! — не выдержал Нан. — Я не знаю, почему вы это говорите, зачем подставляете Тома… Но он ничего такого сделать не мог!

— Да? И как же тогда все обстояло на самом деле? Ты случайно ударился головой о стену, Том испугался и убежал, а охранники умерли между делом?

— Я не понимаю… Во всем этом нет смысла!

— А если я сейчас загляну в ведерко для шампанского, пика для колки льда будет там или нет? — прищурился Антон.

— Я не знаю… При чем тут колка льда?

Очевидно, Нан утомил руководителя пиратов, потому что тот больше на него не смотрел. Он повернулся к своим подчиненным и велел:

— Обыскать здесь все.

Вряд ли это было милосердием с его стороны, скорее, затишьем перед бурей. Если тут найдут что-нибудь хоть отдаленно указывающее на причастность Тома к преступлениям, с его менеджером заговорят по-другому.

Но пока этого не случилось, Пётр воспользовался паузой, чтобы перевязать голову Нану. Катя подошла ближе, передала ему бинт из сумки, хотя он мог взять и сам. Но ей нужен был повод, чтобы отдалиться от пиратов.

— Вы действительно не знаете, где Том? — спросила она.

— Я вообще ничего не знаю! — отозвался Нан. Судя по голосу, все его усилия сейчас уходили на то, чтобы не разрыдаться. — Тут не было никого, кроме нас, но… Он же не мог меня ударить! Это нелепо, он даже голос на меня никогда не повышал…

— Как он вел себя после захвата заложников? — уточнил Пётр.

— Нервно… Но все ведь ведут себя нервно, угрозы убийством не было в программе тура!

— Что именно он делал? Кричал, плакал, пил?

— Нет, он так себя никогда не ведет… Он наматывал тут круги по комнате, как раненый зверь. Говорил немного, только если я настаивал на ответе. И он совсем прекратил заниматься музыкой… Но это все как раз нормально! Я бы решил, что он сошел с ума, если бы он начал плясать и веселиться!

Он мог так реагировать на стресс, если он интроверт — а мог злиться, если он убийца, которого загнали в угол. И вряд ли простой интроверт напал бы на своего менеджера и убил двух охранников!

При таком раскладе, на что Том может надеяться? Заложники не знают, что на доставку выкупа дали неделю, от которой осталась всего пара дней. У беглеца есть все оснований полагать, что скрываться придется очень долго. При том, что он навлек на себя гнев пиратов, убив их товарищей, его теперь не пощадят ни за какие деньги! Зачем идти на такой риск тому, кто изначально был в привилегированном положении?

Ответов у Кати не было — и никто не мог дать их ей. Как только Пётр закончил обрабатывать рану, Нана забрали и увели куда-то, медикам же велели вернуться в общий зал.

Там как раз время считать умели — и волнение лишь нарастало. Заложников пока не трогали, не было ни одного избиения, ни одного изнасилования, но лишь потому, что пираты были отвлечены. А когда выкуп передадут, оставят ли они людей в живых — или сделают то, что делали раньше?

Катя пыталась просчитать это, но прогноз упорно не складывался. Ей сейчас не хотелось оставаться среди перепуганных людей, страх расползался по воздуху, как едкий черный дым. Она забилась подальше, в импровизированное убежище из пальм в больших горшках, сжалась, понадеялась, что ее не найдут. Ее план и правда работал — ровно до того момента, как на макушку ей свалился шерстяной плед.

Она не удержалась, пискнула, хотя никакого вреда ткань ей не нанесла. Просто на миг Катя потеряла возможность наблюдать, что происходит рядом с ней, и сейчас это особенно пугало. Но спустя секунду плед она все-таки стащила и обнаружила, что рядом с ней стоит Пётр.

— Извини, не хотел тебя напугать, — признал он. — Точнее, не ожидал, что напугаю.

— Да я обычно и не из пугливых, — нервно улыбнулась Катя. — Как ты понял, что я замерзаю тут потихоньку?

— Ты сжалась так, будто надеялась в буквальном смысле уйти внутрь себя. Кофе будешь?

— Буду. А со сливками еще охотней буду.

Она не стала спрашивать, зачем он изначально на нее смотрел — а иначе не обнаружил бы, что она тут сжалась. Обычно Катя бегала за ним, и ей было приятно, что кто-то заметил ее отсутствие… Особенно он.

На кухню медиков по-прежнему пускали свободно, да и не до них сейчас было пиратам — они сосредоточились на несчастном менеджере. Так что никого особо не волновало, сколько чашек кофе взял Пётр и куда он с ними направился.

Врач выглядел усталым — и не чуть-чуть, потому что любое «чуть-чуть» он бы легко скрыл. Похоже, вся эта ситуация измотала его даже больше, чем других. Катя не следила за ним постоянно, а потому понятия не имела, когда он последний раз спал.

— У меня будет диковатая догадка, — предупредила она. — Можно?

— Что на этом корабле еще может быть диковатым? Валяй.

— Ты уже проходил через нечто подобное, да? Мы тут все напуганы, ты тоже, но… Ты больше злишься, чем боишься. И не кипишь праведным гневом того, кто давал клятву Гиппократа, а бесишься, потому что ничего не можешь изменить, хотя знаешь, что мог бы. И лично я думаю, что это связано со сменой профессии.

— Я не менял профессию. Даже с натяжкой нельзя так сказать.

— Но остальное-то я угадала?

Он не ответил, однако ответ Кате на этот раз и не требовался. Она умела такое распознавать: момент, когда она задевала человека за живое. Правда, заставить говорить она никого не могла, ей только и оставалось, что терпеливо ждать.

Она понятия не имела, что сейчас чувствует Пётр, что ему больше нужно — слова или молчание. Но сам он, чуть посомневавшись, предпочел слова.

— Я был военным хирургом.

— На месте боевых действий? — догадалась Катя.

— В том числе. И видел я всякое… Меня это задевало, но я был уверен, что оно не меняет меня. Кажется бессмыслицей?

— Нет, я, вроде бы, понимаю… Но что-то изменилось, раз ты не там, а здесь?

— Что-то изменилось, — кивнул Пётр. — Только я до сих пор не могу сказать, что именно. То ли я это упустил, то ли оно накапливалось… Как вода, прорывающая дамбу. Но в какой-то миг стало понятно, что нужно делать паузу.

— Психолог подсказал?

Пётр вытянул правую руку вперед и печально улыбнулся.

— До психолога тогда не дошло. У меня задрожали руки… Прямо во время операции. Не представляю, почему… Там не происходило ничего особенного, я совершенно точно знал, что нужно делать. Но я смотрел на скальпель и видел, как он колотится над сосудами… Я знал: если я продолжу, то убью человека. Хорошо еще, что меня было кому подменить!

— После того случая ты ушел?

— Тому случаю я не поверил! — тихо рассмеялся Пётр. — Не так-то легко признать, что ты сломался… Особенно когда речь идет о деле твоей жизни. Я остался там, отдохнул, думал, что все прошло… Но стало хуже. Начались галлюцинации, я не различал, где кончается вчерашний день и начинается сегодняшний… Вот тогда я ушел.

Продолжать он не стал, но просчитать ситуацию было не так уж сложно. Если он успел поработать полевым хирургом достаточно долго, его уважали, ему бы многое простили, особенно если он никого не убил и не покалечил. Его не стали увольнять, наверняка направили на лечение… Отчасти оно помогло, раз он до сих пор работает врачом. Но не полностью — ведь занимается он не тем, чем раньше.

Скорее всего, в этой поездке он хотел испытать себя, выбрал работу, при которой серьезных нагрузок можно не ждать. И вдруг — пираты… У судьбы определенно есть чувство юмора, и добрым его не назовешь.

— Ты ведь понимаешь, что ты не должен… вообще ничего? — Катя перевела взгляд на собеседника.

— Формально — нет, должны были только охранники, но мы с тобой знаем, чем дело для них кончилось. При этом я сильно сомневаюсь, что здесь наберется много людей с таким же опытом, как у меня. Разве это не означает, что я обязан хоть что-то изменить?

— Не означает. Ты обязан делать свою работу, а все остальное — не твоя вина и не твоя ответственность.

Катя понимала, насколько банально это звучит, но ничего другого не придумалось. А может, он изначально рассказал ей все это, потому что ему нужно было нечто банальное?

— Знаешь, в кино обычно показывают, что на трагичную историю отвечают такой же трагичной историей… но у меня такой нет, — признала Катя. — Я выросла в Сочи, в обычной семье — не супербогатой, но не бедной. Обо мне заботились, меня не били и не запирали в чулане до шестнадцатилетия. Со мной не случалось ничего драматичного, даже когда я стала постарше. Фотографом я работаю, потому что хотела, а не потому, что мне нужно кормить семерых голодных детишек, а у меня только и осталось, что старенькая камера! В моей жизни не было потрясений — до «Ханганы».

— Во-первых, ты смотришь странные фильмы, прекращай. А во-вторых, я и так все это о тебе знаю.

— Что?.. Откуда?

— Без деталей, разумеется, — усмехнулся Пётр. — Но человека, который вырос если и не в теплице, то рядом с ней, опознать не так уж сложно.

— Что меня выдало?

— То, как легко ты ставишь на кон свою жизнь по пустякам.

— Теперь-то уже нет… Теперь ставку сделали за меня, — напомнила Катя.

Она ожидала, что он попытается ее поддержать, но нет — он определенно считал разговор оконченным. А потом им обоим стало не до болтовни, потому что пара их похитителей умудрилась нажраться так, что полетела с лестницы вниз. Теперь Пётр бинтовал раны и вправлял кости людям, которым предстояло его убить.

Катя следила за временем, успокаивая себя тем, что неделя еще не истекла, еще можно что-нибудь придумать. Но день сменялся ночью, ночь — следующим утром, и тот самый час, когда даже видимость покоя на корабле исчезнет, стремительно приближался.

И все равно у них было время… А потом оно исчезло.

Те люди, с которыми пираты вели переговоры, вышли на связь раньше, чем следовало бы. Похоже, преступники тоже не ожидали ничего подобного, и все же они ответили. На сей раз представление с демонстрацией заложников устраивать не стали, многие даже не знали, что начался новый сеанс переговоров.

Но Катя это не упустила — она находилась достаточно близко к линии заграждения. Она замерла, прислушиваясь, она хотела узнать, что происходит, чтобы успеть подготовиться. Только вот оказалось, что подготовиться к такому нельзя…

С выкупом возникли сложности, и представители властей просили еще неделю, чтобы их уладить. Катя не знала, правда это или какой-то трюк, но идея оказалась чертовски неудачной. Крики начались почти сразу, пираты уже были злы — из-за смерти тех солдат и из-за того, что никак не могли найти Тома Ханса, и теперь им требовалось не так уж много, чтобы сорваться. Вызов завершили они — даже не дослушав оправдания переговорщика.

К чести Антона, он как раз контроль не потерял, даже второй белый мужчина, старший, злился намного больше. Но Антон видел, что солдаты в ярости, им казалось, что их предали. До этого они безуспешно охотились на преступника, они не развлекались, как обычно… Они стремительно приближались к точке кипения, и решение Антону пришлось принимать быстро.

— Заводите это ведро, — приказал он. — Нам нужно увести «Хангану» с нынешних координат на случай, если они тянут время, чтобы атаковать нас. Все остальные, кто не занят этим… Думаю, нам пора сократить число лишних ртов на этом корабле! Это должно быть сделано перед камерой, помните, ваши забавы — тоже работа!

Все это было очень, очень плохо… Они приближались к той части истории, где даже видимость вежливости будет потеряна. Прольется много крови, и Катя наверняка окажется среди первых жертв, она прекрасно видела, как на нее смотрели некоторые охранники. Ей нужно было срочно найти Петра и держаться рядом с ним. Не факт, что это ее спасет, но попробовать все равно нужно — врача оставят в живых до последнего.

Она отыскала его взглядом, она спешила к нему… и не успела.

Но не успела не из-за того, что ее задержали пираты, им как раз было не до нее. У них начались проблемы… со своими. Один из солдат, и до этого кричавший громче других, неожиданно схватился за оружие. Причем автомат он направлял не на заложников, а на собственных товарищей!

Антон тоже это заметил, он обратился к солдату на неизвестном Кате языке, примирительно подняв руки вверх. Ей и не нужно было понимать каждое слово, чтобы угадать смысл: большой босс, похоже, пытался выяснить, что происходит, что за шутки такие начались.

Только вот к беседам его подчиненный был не склонен. Взгляд у солдата был шальной, глаза горели лихорадочным пламенем. Он будто следил за чем-то — при том, что перед ним ничего не было! Мужчина постоянно дергался, он сильно потел, он, судя по интонации, то просил чего-то, то угрожал. Его пытались успокоить, но слишком близко подходить не решались, он не убирал автомат.

Катя не понимала, что с ним случилось, да и никто не понимал. Он был… никем! Рядовой солдат, не один из лидеров, лицо без имени… Тот, кто нужен для физической силы, для численности, кому не положено принимать решения.

Но сейчас именно ему предстояло все изменить, потом что секундой позже солдат крикнул — и открыл огонь.

По своим.

Убежать бы, и сразу бежать… Через зал, полный танцующих людей, через облака ядовито-удушливого сигаретного дыма к дальней двери. Та дверь должна быть заперта, но на самом деле не запирают ее почти никогда. Резко повернуть ручку, вырваться, выдохнуть, засмеяться счастливо в звездное небо, поверить, что все сделано правильно…

Таня размышляла об этом, но почему-то не делала. Знала, что несложно, пока еще допустимо — и все равно не делала. Она только смотрела на приближавшегося к ней мужчину и думала, что глаза у него необычные. Наверняка карие, но здесь, в этом зале, черные, как то небо, к которому она так и не вырвалась.

Она никогда прежде не видела его — ни в этом зале, ни в родном городе. И по-хорошему, ей нужно было держаться от него подальше, а она застыла перед ним. Не в восхищении, нет. Таня вдруг остро, до боли, до дрожи, поняла, что чувствует обреченный на смерть зверек, оказавшийся перед пастью хищника.

Хотя он не выглядел опасным, мужчина этот. В клубе бывали разные люди — и пьяные, и агрессивные, уж она-то знала! А он был просто… просто другой. Она не могла толком объяснить, в чем именно, но тайные инстинкты, непонятные ей самой, шептали, что, раз убежать от него она не смогла, нужно подчиняться.

Позже Таня поняла, что это был инстинкт самосохранения. Но той ночью ей было не до размышлений, не до понимания. Он подошел ближе, пригласил ее на танец. Перед другими она краснела, смущалась, объясняла, что не умеет танцевать. Она действительно не умела, однако тут отказывать было нельзя.

Она не спросила, как его зовут. Она не могла произнести ни слова, боялась слишком, хотя со стороны казалась счастливой. Она ведь улыбалась ему! И все, кто видел их вместе, смогли бы при необходимости подтвердить, что она ушла с ним сама, по доброй воле.

Она думала об этом потом… и об этом тоже. Она решила, что просто была пьяна. Она ведь действительно выпила тем вечером, это объективная истина. Ну и можно додумать, что она потеряла над собой контроль, потому и последовала за ним, вошла в теплую ночь, в тихие, цветущие, безлюдные заросли… Потому была счастлива впервые за долгое время, хотя каким-то странным, первобытным, противоестественным для цивилизованного человека счастьем.

Она больше не встречала его, никогда. Даже не слышала о нем, а имя так и не узнала. Она и не надеялась, что он вернется… даже не хотела, чтобы возвращался. Сначала, может, и позволила себе робко помечтать о чем-то большем, настоящем, а потом выяснила, что неподалеку от клуба нашли мертвые тела, двух убитых мужчин, и мечты оказались под запретом.

В том деле так и не появилось подозреваемых. Опросили всех, кто был в клубе, в том числе и Таню. Она робко, тихо отвечала на вопросы — и не более того. От себя ничего не добавляла, а про него никто не спросил.

Ни тогда, ни позже не появилось никаких доказательств, что тех людей убил он. Но она почему-то никогда не сомневалась. Может, увидела какое-то указание на это в черных глазах. Может, почувствовала запах крови, запутавшийся в его волосах. А может, инстинкты подсказали, те самые, которые изначально шептали, что нужно от него бежать.

Но Таня не убежала. Она пошла за ним. Она родила от него ребенка, подарив миру еще одно… существо.

Она просыпалась каждый раз, когда он ей снился. Как от кошмара просыпалась, в поту, задыхаясь, хотя и не могла сказать, что это был настоящий кошмар, что она испытывала лишь страх. Она долго смотрела на Бореньку, мирно похрапывающего рядом с ней в темноте и никогда не просыпающегося от ее резких движений, и думала, что прошлое не так уж важно. Ее жизнь состоялась, вошла в колею, перемен больше не будет.

В ночи, когда он ей снился, Таня потом не могла заснуть — и весь день ходила какая-то разбитая, задумчивая, потерявшаяся в своих мыслях. Хорошо еще, что никто такого не замечал… на нее вообще редко обращали внимание. Она привыкла.

Плохо то, что летом от нее требуется больше, чем в другие сезоны. Четверо детей — шутка ли! И всех нужно накормить, проследить, чтобы у них была чистая одежда, узнать, куда они собираются. Пока со всем разберешься, и день пройдет… и жизнь пройдет. Но об этом лучше не думать.

Как странно… Таня прекрасно знала, что была в опасности той ночью. А нынешний день — уютный, предсказуемый и в целом хороший. Но почему-то из этого дня она рвалась туда, обратно в ночь, и она за прошедшие годы так и не определила причину.

— Я вернусь вечером, — предупредил Боренька. — Часов в шесть.

— Конечно, — рассеянно отозвалась Таня, пытаясь вспомнить, куда он собирается. Он только что сказал ей, она просто не слушала.

Да и какая разница? Он теперь часто уезжал. В деревне стало как-то неспокойно из-за того, что случилось с Ефимцевыми. Боренька признал, что это на него давит, и старался больше времени проводить с друзьями, живущими в соседних поселках. То, что в деревне оставались его жена и дети, его не смущало.

Дети, впрочем, быстро разбежались, но летом Таня все чаще видела их по утрам и вечерам. Филипп удрал первым, даже не объяснил, куда, в семье и так все знали, что он дружит с Эдиком Свировым. Таня надеялась, что он возьмет с собой сестру, после того, что случилось с Ефимцевыми, она особенно беспокоилась за Иду. Но Ида, похоже, окончательно пришла в себя, да и забавы Филиппа ее не интересовали, она почему-то предпочитала проводить жаркие летние дни в библиотеке. Ну и ладно, бывает и так.

На обед остались только младшие. Таня ожидала, что хотя бы они побудут с ней, попыталась уговорить Стёпу помочь в огороде, но он лишь капризно скривил забавную мордашку, уже усыпанную летними веснушками.

— Ну ма-а-ам, я тебе что, бабка?

— Почему ты решил, что в огороде работают только бабки? — удивилась Таня.

— Все знают!

— Хорошо, не хочешь в огороде работать, последи за Никитой.

— Не хочу! И он вообще спать завалился, что за ним следить?

— Если ты этого не хочешь, то чего же?

— У меня дела! — загадочно ответил Стёпа.

— Какие?

— Я еще не придумал!

Она не просто догадывалась, что он врет ей, она знала наверняка: все он придумал. Но выпытывать его маленькие секреты Таня не собиралась, она обреченно махнула рукой, позволяя Стёпе с радостным улюлюканьем удрать в сад. В конце концов, что может сделать восьмилетний мальчик? Разворошить муравейник, вытоптать грядки? Сам тогда будет восстанавливать!

Ее же снова манило прошлое. Настоящий момент Таня проживала на автопилоте: стирала, развешивала белье, мыла посуду. А в мыслях сияли звезды, так ярко, так близко, и пахло розами… и кровью. Снова кровью. Сумасшедшее какое-то ощущение, которое она не смогла осознать до конца, потому, наверно, и запуталась в нем, как в лабиринте.

Хорошо еще, что о мыслях никто не знает, мысли только ей принадлежат. Иначе засмеяли бы… Ей следует не прыгать на много-много лет назад, а готовить мужу ужин, может, свозить Иду к парикмахеру, волосы слишком длинные отросли, поговорить с Филиппом, почитать книжку Никите…

А где Никита?

Мысль о младшем сыне обожгла ее, вернула к реальности. Таня знала, что бояться нечего, Никита всегда отключался после обеда и спал часа два. Но прошло уже три… Обычно он, проснувшись в одиночестве, приходит искать маму. Почему же он не пришел в этот раз?

Он мог проспать, такое тоже случалось. Пока что у Тани не было ни единой настоящей причины для беспокойства, и все равно она поспешно покинула кухню, на ходу вытирая руки о фартук, она почти добежала до детской…

И никого не увидела. Она крикнула, прислушалась, но никто не отозвался. Ничего страшного не произошло, кровать осталась смятой, мальчик только встал. В доме не было следов посторонних, крови, ничего такого страшного…

Но не было там и Никиты. Его вообще нигде больше не было, и что с этим делать — Таня пока не знала.

Выстрелы заполнили зал быстро, как рокот внезапно налетевшей весенней грозы. Пётр к такому был совершенно не готов — потому что предпосылок не было! Да, атмосфера оставалась напряженной, но обычно, если контроль над положением не оспаривается, все более-менее предсказуемо.

На корабле оспаривать контроль вроде как некому, не открыто так точно. Где-то здесь затаился безумный убийца — и не факт, что это действительно Том Ханс. Но его охота — это именно нападение из теней, выслеживание пиратов по одному, он не мог прийти сюда и устроить стрельбу.

Собственно, он и не устраивал. Стрельбу начали пираты — друг по другу! И в первый момент Пётр, едва успевший укрыться за колонной, подумал, что это какая-то диверсия, борьба за власть. Преступникам надоели их нынешние лидеры, захотелось новых — и пожалуйста!

Однако все оказалось намного проще и одновременно сложнее. Атаковала маленькая группа — человек пять-шесть, не больше. И палили они не только в своих недавних союзников, а вообще во всех, кто рядом окажется. Начал это один из пиратов, но к нему подключились еще несколько.

Их действия были отчаянными, на грани безумия. Они не прятались, они просто вопили на своем языке и расстреливали всех подряд. А даже если рядом никого не было, они продолжали стрелять так, будто норовили попасть в движущуюся цель. При этом их лица были искажены ужасом, который и лучшему артисту тяжело изобразить, а уж этим деревенщинам — и подавно! Они ни на кого не нападали, они оборонялись, только вот оборонялись от чего-то несуществующего, попадая при этом по реальным людям.

Вывод тут мог быть только один: они поддались действию какого-то наркотика. Из своего нынешнего положения Пётр никак не мог разглядеть их глаза, однако не сомневался, что зрачки расширены. Да и какие еще варианты? Если бы стрельбу устроил один человек, еще можно было предположить, что им овладело безумие, долгое время остававшееся незамеченным. Но столько сразу… Они определенно разделили какую-то дрянь и теперь пожинали плоды.

Пётр понял это первым, но и руководители пиратов скоро разобрались, что к чему. Теперь началось активное сопротивление, и жалеть нападающих никто не собирался. Нет, возможно, с ними пытались поговорить, Пётр во всех этих воплях не разбирался. Но решить дело миром уже не получилось бы, дурман держал крепко, и оставался только один способ остановить стрельбу…

Заложники этого дожидаться не собирались. Вряд ли они сообразили, что у них появился первый полноценный шанс удрать, спастись, хоть как-то повлиять на свою судьбу. Они, как и все остальные, ничего не планировали, они просто были напуганы. Они рванулись в разные стороны — к основным выходам и запасным. Они слишком хорошо понимали: пираты в любой момент могут использовать их как живой щит.

Пётр не собирался их останавливать, хотя и допускал, что при побеге многие пострадают, даже погибнут. При выжидании они тоже могут пострадать и погибнуть! Это одна из тех задач, где нет правильного решения, есть только наименее разрушительное. К тому же перепуганную толпу невозможно контролировать, слишком много здесь людей. Пётр и пытаться не хотел, он просто искал Катю.

У него не было ни единой причины искать именно ее. Они вроде как не стали друзьями… он так считал. И здесь хватало других женщин, которым нужна была его помощь, куда более слабых, чем Катя. Но ему все равно нужно было отыскать ее, и пока у него не было времени раздумывать, почему.

Он ведь видел ее! Когда все началось, он видел Катю, она была так близко, она смотрела на него… Но зарокотали выстрелы, зазвучали крики, и каждому пришлось срочно искать укрытие. То ничтожное открытое пространство, которое изначально их разделяло, превратилось в непреодолимое препятствие. Кажется, Катя юркнула куда-то в островок зелени, один из многих, украшающих ресторан. Но сейчас ее там не было, там укрылся кто-то из стреляющих… Петру оставалось лишь надеяться, что Катя ушла добровольно, раньше, чем появился обезумевший преступник.

Он искал ее, сколько мог, и все же ему пришлось отступить. Кто-то из пиратов уже погиб, но остальные перемещались по залу, выстрелы гремели все ближе, оставляли выбоины на колоннах и потолке, пропарывали ковер. Это было плохо само по себе, а в случае Петра еще и призывало из памяти воспоминания, накладывавшиеся на реальность, не позволявшие определить, что происходит прямо сейчас, а что закончилось давным-давно. Он был на корабле — и одновременно в изрытом снарядами поле. На потолке сияли яркие лампы, но Петру порой казалось, что он все еще внутри ночи, он так и не выбрался, никогда уже не выберется… Он остался в вязкой от крови земле, а все, что было дальше, ему просто приснилось.

Пока что ему удавалось держаться за настоящий момент, однако иллюзия обретала все большую власть. Одно лишь это не заставило бы его забыть о Кате, обо всех остальных, и бежать, но секундой позже он встретился взглядом с глазами Каахина и понял, что ему, Петру, спастись будет куда труднее, чем остальным.

Каахин был одним из лидеров всей этой шайки. Причем если двое белых, Антон и Кэмерон, явно представляли какую-то другую сторону, которая это спонсировала, но сама не участвовала, то Каахин был из «боевых генералов». Белым пираты подчинялись снисходительно, без истинного уважения, а вот своему лидеру даже перечить не смели.

И этот человек теперь смотрел на Петра с искренней, обжигающей ненавистью. Причем это не была ненависть преступника к заложнику и уж тем более не какая-то расовая ненависть черного к белому. Нет, Каахин прекрасно знал, на кого смотрит, и ненавидел именно этого человека.

От такого Пётр на пару секунд растерялся, замер на месте, и в него легко могли бы попасть, если бы целились. На его удачу, одурманенные солдаты цель не выбирали, а все остальные, в том числе и Каахин, пока вынуждены были укрываться под градом пуль. Но если бы появилась возможность, Каахин убил бы именно того, на кого смотрел сейчас, он многое для этого отдал бы.

Пусть и не сразу, но Пётр разобрался, что к чему. Ярость Каахина объяснялась многим — тем, что он не предотвратил такую ситуацию, что позволил заложникам разбежаться, а главное, что стрелял по своим. Он уже знал, что они не выживут, ему придется их убить, и мстить за это он собирался Петру.

Почему Петру? А кто еще может быть виноват? Судя по реакции Каахина, он внимательно следил за тем, что употребляют его подчиненные. Он наверняка обыскал их перед прибытием на «Хангану», он убедился, что у них нет с собой ничего такого, что могло бы вызвать… это. Получается, наркотики они раздобыли где-то на корабле, а судя по тому, что оказались совершенно не готовы к влиянию вещества, либо их обманули насчет действия, либо они и вовсе не знали, что принимают.

Сделать такое могли лишь трое: Пётр, Ивона и Катя, только они в последнее время сохраняли прямой доступ к медицинским препаратам. Нет, были еще и медсестры, но они уже сутки как затерялись в рыдающей толпе заложников.

И судя по взгляду Каахина, винил он в первую очередь Петра, женщин даже всерьез не рассматривал. Но Пётр-то знал, что они этого не делали! Насчет себя он был уверен по понятным причинам, Катя только и могла, что подавать бинты и зажимы. Ивона… она бы вряд ли решилась, но даже если бы она вдруг осмелела, ей просто нечего было бы использовать! Из лазарета они принесли весьма скудный набор препаратов, ничего такого, что могло бы вызвать настолько масштабную галлюцинацию. Да не было на «Хангане» подобных лекарств, просто не было!

Однако объяснять это Каахину Пётр не собирался, он знал: никто ему не поверит. Преступник и разговаривать с ним не будет, голову прострелит и все!

Поэтому Петру пришлось бежать, даже при том, что он был совсем не уверен, что Катя в безопасности. Пока за ним гоняется лично Каахин, он для Кати скорее угроза, чем защитник! Пётр отступил подальше, воспользовался моментом, пока одурманенные пираты невольно прикрывали его, пробрался в дальнюю часть зала.

Как оказалось, вовремя: перед дверью собралась внушительная группа тех, кто не сумел удрать другими путями, в основном женщины, несколько насмерть перепуганных парнишек… Никто из них не мог понять, почему заперта дверь, которую запирать не полагалось. Пётр тоже не знал, разгильдяйство это или действия пиратов, да и не интересовался.

— Что стали? Уходим! — крикнул он.

— Тут нужна магнитная карточка! — отозвалась одна из медсестер, тоже оказавшихся в этой группе. — Ни у кого ее нет!

Пётр мог бы объяснить им, что делать, но сообразил, что перепуганные люди все равно с первого раза не поймут. Пришлось пробиваться вперед, к замку, и самому искать кнопку, открывающую двери в случае пожара.

— Бегите вниз, — велел он. — Укройтесь где-нибудь, наберите продовольствия, просто ждите!

— А как же вы? — растерялась медсестра.

— Вперед!

Именно в тот момент Пётр понял, что с ними не пойдет. Он не сказал об этом, чтобы не тратить время на напрасные споры. Но когда он сам принял решение, сомневаться он уже не собирался.

Что будет, если он убежит вместе с остальными? Возможно, он и спасется, но многие погибнут. Неожиданные переговоры показали, что миром дело не кончится, а стрельба лишь усугубила ситуацию. Пётр понимал, что сопротивление одного человека вряд ли что-то изменит, но готов был попытаться.

Он отправил группу в укрытие, запер за ними дверь и сломал замок, чтобы этих людей не смогли преследовать хотя бы сейчас. После этого Пётр сделал то, что многим показалось бы верным признаком потери рассудка — он вернулся.

Выстрелы уже утихали, многие из пиратов, одурманенных неизвестным наркотиком, застыли на полу, но двое еще атаковали. Они стали единственным прикрытием, доступным Петру, возможно, недостаточным — но приходится работать с тем, что есть! Воспользовавшись последними минутами всеобщего замешательства, он прорвался за оградительную ленту, забрал ноутбук, который пираты использовали для связи, и бросился прочь.

Пётр понятия не имел, сумеет ли воспользоваться устройством. Шансы были: ноутбук долго настраивали только первый раз, последующие сеансы проходили быстро. Да и сейчас в портах компьютера остались какие-то дополнительные устройства, разглядеть которые Пётр не успел. Какая уже разница? Либо получится, либо нет.

Но сначала нужно было убежать, и здесь он пользовался последним шансом. О сломанной двери можно забыть, он вырвался на балкон, на котором пассажиры обедали в ясную погоду, перескочил через перила и рухнул на нижнюю палубу. Приземлился не слишком удачно, все-таки ушибся, но что такое ушиб в нынешних обстоятельствах? Он даже боль едва почувствовал, слишком силен был поток адреналина в крови.

Пираты ничего подобного не ожидали, эту палубу не охраняли, всех привлекла стрельба в ресторане. Риск оправдался, и теперь Пётр получил награду: он смог прорвался на этаж, который в мирное время предназначался для развлечения пассажиров.

Здесь Пётр тоже не воспользовался первым попавшимся залом, хотя времени на оценку потенциального убежища было не так много. Кто-то под влиянием стресса застывает — и телом, и мыслями, но есть люди, которые начинают соображать быстрее. Хирург был из их числа, он доверял и первому впечатлению, и интуиции, а они шептали, что оставаться возле выхода — большая ошибка. Поэтому Пётр продвинулся дальше, нашел укромный уголок возле кинотеатра — комнатку, в которой хранилось оборудование. Она запиралась изнутри, хотя он не совсем понимал, зачем это нужно, его просто устраивал такой поворот. Да и дверь не так легко заметить… Это не гарантировало его безопасность, но давало лучшие шансы.

Тут он и запустил компьютер. На хакера он точно не тянул, в технике разбирался на любительском уровне, поэтому даже не пытался менять настройки. Либо сигнал пройдет, либо нет, вот и все, что ему доступно.

Система вроде как заработала… По крайней мере, на экране появилось оповещение, что вызов пошел. Но не было никаких подтверждений, что здесь, в сердце лайнера, есть спутниковый сигнал. Да и потом, ему могли не ответить…

Но люди, которые вели переговоры по освобождению заложников, вполне предсказуемо не позволяли себе работу строго по графику или перерывы на чашечку кофе. Да, они не ожидали такого скорого вызова от пиратов, но ответили все равно быстро. На экране появилось лицо человека, который вел беседу раньше, Пётр его уже видел.

— Вы Марк Уорд, правильно? — тихо спросил Пётр.

— Да… А вы? Не думаю, что мы общались, — нахмурился переговорщик.

— Мы не общались, но вы, возможно, видели меня — в момент, когда показывали заложников.

Пётр рассказал обо всем, про произошло на корабле. Не только о перестрелке — хотя она имела ключевое значение. Он упомянул о необычном убийстве первого дежурного, о смерти двух других, даже о том, что пираты подозревают во всем молодого диджея.

Марк слушал его, не перебивая, да и рассказ получился не таким уж длинным. Лишь когда Пётр закончил, агент уточнил:

— То есть, вы считаете, что, помимо пиратов, на борту еще и маньяк-убийца?

— Я вынужден так считать — я осматривал трупы.

— Но как вы определили, что это кто-то из пассажиров? Возможно, он прибыл с пиратами.

— Лично я ничего не определял, не до того было, — напомнил Пётр. — И да, это может быть один из них. Но если так, они ничего не знают о его планах, и он все равно становится третьей стороной. Хотя если вам все-таки нужно мое мнение, пожалуйста: я сильно сомневаюсь, что это один из них.

— Почему?

— А зачем ему это? Во-первых, если это такой уж садист, нет смысла действовать тайно, насколько я понял, тех заложников, которые не в состоянии оплатить свою жизнь, и так собирались превратить в игрушки. Зачем ему тайно делать то, что он мог бы делать открыто?

— Потому что убивал он не заложников, а других пиратов, — возразил Марк. — И, если ему хотелось крови именно своих, он бы действовал тайно. «Во-вторых» у вас будет?

— Ловите: для того, чтобы убить столь сложным способом, ему нужно было привезти с собой дополнительные… скажем так, аксессуары. А поскольку речь идет о взрывоопасных веществах, везти их пришлось бы с риском для жизни. К тому же подготовка ловушки такого уровня требует соответствующего образования. Не сочтите расизмом, потому что это не он, но среди пиратов я не увидел никого, кто обладал бы подобной подготовкой.

— А их кураторы?

— Им было не до того, они оставались на виду в момент убийств.

— Я вас понял, — задумчиво кивнул Марк. — Получается, пассажирам «Ханганы» сейчас угрожают и пираты, и серийный убийца.

— Ну, пока серийный убийца угрожал в основном пиратам… Но вы правы, рассматривать его как союзника нельзя. Есть и еще один момент, могу назвать его хорошей новостью — насколько это применимо к человеческой смерти. Пиратов стало меньше. Я не знаю, сколько их было, думаю, не меньше тридцати… но и не больше полусотни, судя по тому, что я видел. О смерти троих я вам уже сказал. Минимум пять человек погибли при перестрелке, а то и больше. Их стало существенно меньше…

— Но они стали злее и готовы действовать решительней, так что новость все-таки не самая хорошая. Вот что, Пётр, я буду с вами честен: положение у «Ханганы» пока очень сложное. Дело не только в неожиданно проявившей себя третьей стороне и даже не в перестрелке. Дело в том, что у нас возникли сложности с выкупом. Такого никогда раньше не случалось, и все же отменить произошедшее мы не можем. Скорее всего, выкупа не будет, и…

Тут агент все-таки запнулся, отвел взгляд, и Петру пришлось продолжить за него:

— И миром дело уже не решится? Я так и понял. А «Хангана» движется, отследить ее будет не так уж просто.

— С этим вы как раз очень помогли: не отключайте ноутбук, мы получим дополнительные сведения. Но сроки и масштаб операции будут во многом зависеть от того, в чьих водах окажется корабль. Мы сделаем все возможное, уверяю вас.

— Но вы не можете попасть сюда прямо сейчас, а каждый час ожидания — это потерянные жизни.

— Я все это знаю, и, поверьте, я буду бороться за время… Но хотя бы вы в безопасности! Оставайтесь на месте, мы будем на связи, я сообщу вам, когда появятся новости!

Что ж, в честности Марку не откажешь — и он был дипломатичен до конца. Он не пообещал выиграть для «Ханганы» часы, он наверняка понимал, что на организацию штурма уйдет несколько дней. И прямо сейчас никто не мог сказать, сколько людей дождется этого момента.

Но обличать его Пётр не собирался, он знал, что от агента зависит не все. Он и сам сменил ложь на молчание… Он ведь не пообещал, что действительно будет торчать в этой подсобке и дожидаться помощи!

Потому что делать этого он и не собирался. Когда сеанс связи завершился, Пётр подключил ноутбук к источнику питания, но сам рядом с ним не задержался.

Теперь, когда для пассажиров он сделал все, что мог, настало время вернуться к первоначальной цели — ему нужно было найти Катю. А о том, почему он ищет именно ее, а не других людей, нуждавшихся в его помощи, Пётр попросту предпочел не думать.

Выстрелы успокаивали его, всегда успокаивали. Это было одной из причин, по которым Тимур купил дом в этой дыре. В городе-то то особо не постреляешь, а на то, чтобы собраться на охоту, требуется целый день, не тот случай, когда можно поддаться настроению. Постепенно ему это надоело — ограничения, скованность, условности… Он стал искать место, где жить станет намного свободней.

Тимур мог себе такое позволить. Это раньше все его силы отнимала работа, ему нужно было выстроить собственное дело, подняться наверх с самого дна. Но когда процесс был налажен, у него появилось куда больше времени на развлечения. Он думал, что это хорошо, безо всяких «но», а потом столкнулся с пресыщенностью. Раньше Тимур и подумать не мог, что развлечения могут надоесть, а грань дозволенного начнет его стеснять.

Но за прошедшие годы он все больше укреплялся во мнении, что ему нужно нечто новое, то, что недоступно серой массе. Такие развлечения и приносили удовольствие, и поднимали его над толпой. Не худший вариант в мире, где социальная иерархия больше не очевидна.

Так что покупка и восстановление старой фермы открыли новый этап в его жизни. Поначалу все шло хорошо: Тимур получил то, что хотел… и больше, чем хотел. А потом начались проблемы… Он не рвался соблюдать закон, однако знал, что выкрутиться сумеет не из любой ситуации. Теперь угрозы накапливались, сожалений это не вызывало — но раздражало. В чем-то он был виноват сам, а где-то его подвела удача. Как было с тем старичьем на дороге… И откуда эта рухлядь только взялась? Тимур десятки раз проезжал по той дороге, и там никогда никого не было!

Ладно, не важно. Машина у него была отличная, крепкая, следов почти не осталось, да и то, что было, наконец удалось замыть. Если бы жена того пердуна осталась в деревне, она бы наверняка уже прибежала с воплями о том, что так Тимур решил ей отомстить. Но ирония заключалась в том, что мстить он как раз не собирался — не за что. Он даже не успел толком рассмотреть, кто перед ним, все произошло слишком быстро!

Однако если в случае со стариком судьба его подставила, то в случае со старухой, видимо, решила выдать компенсацию. Тимур узнавал, как у нее дела, похоже, полностью восстановиться она уже не сможет и в деревню не вернется. Это хорошо, а все остальное у него и так схвачено. Но настроение все равно портит, конечно…

Ему нужно было отвлечься, сейчас даже больше, чем раньше, слишком много времени он провел в напряжении. Тимур отправился на охоту спонтанно, он не искал компанию, знал, что в будний день все будут заняты, да еще и время не лучшее… К черту их. Он чувствовал: одиночество даст ему куда больше.

Далеко ехать он не стал, хотя и возле деревни не задержался. Он выбрал одно из проверенных мест, сюда никто просто так не суется, этого должно быть достаточно. Тимур даже выстрелил один раз — просто так, ни во что не целясь, сделал это условным предупреждением для любых гуляющих.

Ну и звук, разумеется, его порадовал. Теперь он ждал возможности выстрелить снова. Тимур чувствовал: если еще и удастся добыть хоть какой-то трофей, если на траву прольется кровь, напряжение наконец отпустит. Он не собирался философствовать, как одно связано с другим и нормально ли это, он просто хотел получит результат.

Но время он все-таки выбрал неудачное: мир замер, затаился внутри тягучей летней жары. Птицы пели где-то далеко, первый выстрел отпугнул их. Мелкое зверье тоже не спешило показываться, да и не время… В воздухе разве что насекомые кружили, но они только портили Тимуру настроение.

Он уже готов был сдаться, отправиться домой, объявить сегодняшнюю охоту завершенной, когда зашелестела высокая трава. Надо же… Похоже, какой-то отчаянный заяц все-таки решил высунуть свои уши! Никто другой в этой траве бы не поместился, так что оснований для опасений не было.

Нужно было подождать, подпустить зверя поближе, чтобы прицелиться получше. Но Тимур и так ждал слишком долго, охота рисковала вместо спокойствия принести раздражение, а этого ему точно не хотелось. Он выстрелил сразу же, когда трава начала расступаться…

А еще за секунду до этого в прицеле мелькнуло что-то большое, яркое. Оно появилось слишком быстро, будто бы ниоткуда, и Тимур уже ничего не мог изменить. Он нажал на спуск, выстрел прогремел, взвился в воздух, дрожью прошел по телу охотника. И он попал! Во что-то… Теперь осталось разобраться, во что.

Послышался вой, высокий, протяжный, и трава осталась смятой. В первые секунды Тимур еще верил, что подстрелил зверя, просто не убил сразу, а ранил. Но, когда он подошел поближе, все оказалось куда хуже.

На примятой траве лежала молодая женщина. Тимур понятия не имел, откуда она взялась — он ее точно не видел! Но она, похоже, его заметила, потому что она бросилась под пулю намеренно, оказаться на этом месте случайно она не могла, никак.

Причину ее поступка долго искать не пришлось. Женщина лишилась чувств, возможно, и вовсе умерла мгновенно, Тимур еще не разобрался. В любом случае, ее глаза были закрыты, никаких звуков она не издавала, подвывал маленький мальчик, которого она и защищала… и которого чуть не убил охотник.

Страха и тем более сожаления Тимур не почувствовал, только новую волну злости. И снова эта деревня будто издевается нам ним! Сначала старик на дороге, теперь это… Он приехал сюда за свободой, но пока свобода приносит только проблемы. Еще и с этим разбираться нужно…

Он уже видел, что женщина дышит, пуля попала ей в плечо, отключилась эта дура скорее от шока. Но рано или поздно она очнется, и крику будет… А денег на это уйдет… Чем больше Тимур думал о том, что его ждет, тем меньше хотел связываться с этим. Из одной лужи запрыгнул в другую, так и все лето испоганить можно почище чем в городе!

Но это если он даст проблеме развиться… А если нет? Если взять эту дуру, увезти подальше… Она вспомнит, кто стрелял в нее? Она вообще видела его — или только ружье? А мальчик? Мелкому года четыре, не больше, сидит, рыдает, сопли пускает…

— Эй! — позвал Тимур. — Ты говорить обучен?

Мальчишка не отреагировал, он продолжил завывать, прижимаясь к матери. Да уж, участковый порадуется такому идеальному делу: подстрелил местных жителей, потому что недостаточно далеко отъехал, охотился там, где не следовало бы! Если увезти дуру подальше, хотя бы эта проблема будет снята: можно убедить полицию, что это женщина нарушила правила, она сама нарвалась, он не виноват!

Он прибыл на охоту на той же машине, на которой сбил деда. Несчастливая она все-таки… Придется продать. Или сжечь. Но избавиться от нее так или иначе, а значит, можно уже не беспокоиться, насколько хорошо она отмыта от крови, сколько там этой крови…

Тимур успел подумать об этом, даже принять решение — но не осуществить его. Потому что со стороны деревьев вдруг прозвучал знакомый голос:

— А что… Что здесь происходит?

Обернувшись на звук, Тимур едва сдержал раздраженный стон. Отлично! Еще один свидетель, и не просто свидетель, а пацан этот, друг Эдика… Филипп? Да, Филипп. Он сообразительный, его не убедишь, что все как-то само собой получилось. Так что проблема уже не исчезнет, если только…

Если только он не решится убить всех троих.

Умение вести поиск многим казалось бесполезным на их новых миссиях. Ну в самом деле: кто будет бегать по кораблю? А вот Далмар ни на миг не забывал о том, что они захватывали корабли, размером превосходившие многие деревни. Тут есть, где прятаться, и, если время ограничено, это может привести к беде.

Поэтому он никогда не расслаблялся — и никогда не терял навык. Скорее, наоборот: он практиковался. Когда Каахин наконец выделял ему пару игрушек, Далмар иногда позволял им побегать по кораблю и лишь потом наслаждался ими сполна. Дело было не только в удовольствии, он запоминал, куда они бросаются прежде всего, как ведут себя, что будет, если загнать их в угол. Люди не так сильно отличаются от животных, как им самим нравится думать.

Теперь его навыки станут полезны. Далмар не хотел выслужиться, ему было безразлично, что о нем думают другие. Но и дураком он не был, он отметил, что жестокость, с которой он разрывал своих жертв на части, начинала пугать многих, даже Каахина. Если бы так продолжилось и дальше, однажды его могли не позвать на следующую охоту… или намекнуть на свое недовольство пулей в затылок.

Но теперь он станет незаменимым, а незаменимым многое прощают. Оставалось лишь дождаться, когда его назначат одним из охотников — а они определенно нужны, большая часть заложников разбежалась! Впрочем, и Каахин, и белые псы признавали, что с корабля эти люди не исчезнут. Поэтому и охота на них не стала такой уж срочной, сначала они пытались разобраться, почему их братья сошли с ума.

Многие снова шептались о волке. Далмар, услышав такое, лишь презрительно закатывал глаза. Нет, он верил в духов… Но в настоящих, а не нарисованных на какой-то там стене! Свои духи есть у земли, они гордые и путешествовать не будут. Духи есть и у моря, но они появляются только из воды. А предположить, что белые тащили какого-то духа в железном ящике… Это слишком глупо. Сильный дух порвал бы любого, кто рискнул бы лишить его свободы!

Хорошо еще, что Каахин сохранил разум, иначе Далмар перестал бы его уважать. Каахин и псы заклинаниями и мистикой не озадачивались, они искали иное объяснение — на кухне, потому что там бывали все, там проще всего было отравить братьев.

Тех заложников, которые не успели сбежать, больше не оставляли свободными. Им связали руки и ноги, свалили в дальней части зала, как пойманных на охоте свиней. Далмар подозревал, что это временная мера: если они начнут гадить под себя, вонь будет такая, что никто уже в ресторане находиться не сможет. Так что их освободят, но не прямо сейчас, не до них ведь.

На кухню притащили только двух поваров. Они тоже пытались сбежать, но толстяк не смог, упал, подвернул ногу, его нашли и притащили обратно. Тощий же, который постарше, убежал, но спрятался в первую попавшуюся каюту. Причем если толстяку хотя бы хватило достоинства угрюмо молчать, уставившись на пол, то второй рыдал в оба глаза и молил о пощаде.

Он был не в том состоянии, чтобы врать, он бы выдал любого, кто осмелился применить против братьев отраву. Но то ли отравы не было, то ли тощий ничего о ней не знал.

Толстяк тоже не спешил признаваться. Далмар знал язык белых не так хорошо, как Каахин, однако понимал он почти все. Он видел, что толстяку чужой язык тоже дается тяжело, он отвечал на вопросы коротко, но уверенно.

— Наркотик — нет, — в который раз повторил жирдяй. — Не был наркотик нет, никогда.

Никто не собирался верить ему вот так просто. Каахин назначил двоих братьев на допрос толстяка, еще двое пытались добиться ответов от тощего. Остальные, в том числе и Далмар, приступили к обыску кухни.

Отказываться Далмар не собирался, но и особо стараться тоже не планировал. Он разбирался в наркотиках — чего он только за свою жизнь не пробовал! Он просто не верил, что у белых бы хватило духу действовать так решительно. Да и потом, что за наркотик такой, который сделал его братьев буйными, заставил стрелять по своим же, видя при этом непонятно что? Далмар не мог вспомнить ни одного подходящего названия, да и другие тоже.

Если кто и отравил их, то наверняка врачи. Использовали какой-нибудь порошок или тайные уколы… Ну а повара не смогли бы. Все братья ели разное, как их отравить? Тут уж и дух волка вероятней, даже при том, что Далмар в него по-прежнему не верил.

Наконец Каахин объявил поиски оконченными. Они не нашли никаких указаний на наркотики — ни остатка, ни упаковки. Смерти братьев им пришлось просто принять… Снова. Не лучшее положение для Каахина.

Он и сам это понимал, потому и не позволил своим людям шататься без дела и обдумывать случившееся. Он разделил их на несколько команд — одной было положено охранять оставшихся заложников, другой — наблюдать, чтобы «Хангана» двигалась по заданному маршруту, третьей, в которую напросился и Далмар, — отслеживать тех, кто успел убежать.

Его такое забавляло, он воспринимал это как вызов. Далмар знал, что стараться будут все, не только из-за погибших братьев, это еще и вопрос гордости воина. Но он все равно намеревался привести как можно больше пленников… В конечном счете.

Пока же он собирался позволить себе небольшое развлечение. Их задание проходило слишком странно, непонятно, и Далмар начал подозревать, что толкового дохода тут не будет, зато будут убытки. Он о таком не болтал, потому что власть Каахина не ослабла окончательно. Но для себя он решил, что первую награду он возьмет уже сейчас, и тогда все будет не напрасным.

Братьям он часто говорил, что все белые девки на одно лицо, но правдой это не было. Естественно, Далмар различал их, и одни нравились ему куда больше, чем другие. На этом задании он быстро выбрал жертву, которую желал получить больше всего. Он предупредил об этом братьев, и никто не смел оспаривать его волю. Если бы все шло как обычно, девка уже досталась бы ему. Но потом началась стрельба, и она убежала вместе с остальными. Это чуть усложняло Далмару жизнь, однако делало победу слаще.

Девка присоединилась к заложникам в последний момент, чуть ли не случайно. Она была прислугой — но прислугой частной, она ухаживала за каким-то древним стариком из этих, богатых. Их трогать было нельзя, но вот обслугу — можно! И эта девка понравилась Далмару тем, что была молодой, ухоженной, какой-то особенно крепкой, будто соком налитой, совсем как только-только поспевший плод, который еще не успел обмякнуть под жаром солнца. Далмар не уточнял, кто она такая, откуда, как ее зовут, это не имело значения. Он просто знал, что она на несколько часов сделает его счастливым, ничего другого ему не требовалось.

Он без труда вычислил, где ее найти. Такие, как она, заслуживают быть рабами. Это предков Далмара когда-то похищали и силой заставляли служить белым. Девка же другой породы — из тех, кто рад продаться. Такие люди не умеют принимать решения самостоятельно, поэтому она наверняка побежала к своему хозяину при первой же возможности.

Ну а ее хозяин — старый калека, у которого нет ног, он никуда не денется.

Далмар знал, в какой каюте они остановились. Он вошел без стука — Каахин дал всем, кого назначил на охоту, карточки, открывающие любые замки. На первый взгляд казалось, что старый калека все еще один здесь. Когда Далмар вошел, он сидел в инвалидном кресле и читал какую-то книгу, но, увидев незваного гостя, гневно вскинул голову и заклекотал что-то на языке, напоминающем жабье кваканье перед сильным дождем.

— Где она? — перебил его Далмар. Ему было плевать, что там придумывает старик, его интересовала только девка.

И снова это кваканье… Братья, вроде бы, говорили, что старик не понимает язык белых, который знают они. Но это его проблема! Далмар был хозяином положения, он не собирался подстраиваться под того, чью жизнь держал в руках.

— Если ты не будешь мне полезен, ты вообще не нужен, — предупредил Далмар. — Где твоя служанка?

Старик почему-то не понял, что у него теперь нет никакой власти. Он направил инвалидное кресло к Далмару, он будто собирался вытолкать пирата за порог. Это веселило — и бесило. Кого-то другого Далмар уже пристрелил бы, но Каахин велел не трогать заложников, пока вопрос с выкупом не будет решен.

— Если нам не дадут денег, именно я убью тебя, — пообещал Далмар. — Вырву глотку голыми руками.

Старик его снова не понял, но это было не важно. Сократив оставшееся между ними расстояние, Далмар ударил его наотмашь по лицу. Силу он все же сдержал, но ровно настолько, чтобы этому старому червю не сорвало голову. Удара все равно было достаточно, чтобы старик повалился на пол, опрокидывая при этом кресло, да так и замер на ковре. Вроде бы, все еще жив… А если умер от такого, то он бы все равно не дожил до выкупа, так что у Каахина нет причин для ругани.

Далмар думал, что, оглушая старика, решает одну проблему — а неожиданно решил две. Как только тщедушное тельце замерло на полу, открылись двери стенного шкафа, и выскочила она — живая награда! Нет, Далмар все равно нашел бы ее, так что она ничего по-настоящему не изменила. Но наблюдать, как эта телка пытается закрыть старика собственным телом, было смешно.

Она что, не поняла еще, что к ее телу все и сводится?

Далмар быстро помог ей прозреть. Она только начала лепетать что-то в стиле «не трогайте его», как пират схватил ее за шею и потащил к кровати, любезно освобожденной стариком. Судя по округлившимся от ужаса глазам девки, она наконец сообразила, что будет дальше. Ее не свяжут, не поведут обратно в зал, не объявят заложницей. Ее используют так, как и следовало бы с самого начала.

— Нет… пожалуйста… — прохрипела она на понятном ему языке белых.

Далмар не выдержал, рассмеялся. Началось! Знакомая песня: от «нет, пожалуйста» через «не надо, умоляю» до «у меня дети». Менялся выбор слов, оставалась общая мелодия, которая никогда ничего не меняла, но задавала правильное настроение.

Девка не ограничилась словами, она попыталась вырваться. Мечта просто, а не добыча! Она извивалась всем телом, пиналась, пыталась разомкнуть стальную хватку на собственной шее. Она, нужно признать, была достаточно сильной, но иначе и быть не могло — ей ведь требовалось ухаживать за стариком, купать его, укладывать спать. Он не такой уж маленький, если задуматься, хоть и без ног.

Ее сопротивление не мешало Далмару, лишь распаляло в нем страсть. Цена победы определяется силой соперника — не только в бою! Он не ошибся насчет этой девки, когда впервые пожелал ее, да она одна сделает путешествие на этот корабль оправданным!

Он все-таки повалил ее на кровать, оседлал брыкающееся тело, чтобы жертва не могла подняться. Он сильнее сжал горло девки, и как бы она ни хрипела, как бы ни извивалась, она не могла отвоевать у своего мучителя ни одного вдоха.

Она, должно быть, поверила, что он убивает ее — Далмар видел ужас смерти в ее глазах. Но это она зря… Он бы не позволил всему закончиться так быстро и бездарно! Только напрасно она думает, что быстрая смерть от удушения — это самое страшное. Скоро будет проклинать своих богов, или в кого она там верит, что не погибла прямо сейчас.

Наконец ее глаза закатились, веки сомкнулись, тело обмякло. Далмар подержал руки на ее шее еще немного, убедился, что она не притворяется. Нет, отключилась… Но жива, пульс стабильный, сердце сильное… много выдержит. Просто замечательно.

Он хотел раздеть и связать ее, ему нужно было видеть ее тело от начала до конца. Он заметил, что на ее шее мгновенно налились синяки, и улыбнулся чуть шире. Какая нежная кожа, светлая, как молоко… На такой коже кровь будет смотреться особенно яркой.

Он был увлечен ею, потому что только она и имела значение. Впрочем, о старике он тоже не забывал, он наблюдал за этой грудой тряпья боковым зрением, Далмар уже был настолько возбужден, что убил бы даже ценного заложника, если бы тот попробовал остановить его. Ну а никто другой и не вмешался бы, не быстро так точно: пират запер дверь.

Ему казалось, что он учел все — и все под контролем. Он верил в это ровно до того момента, как спину пронзила резкая, острая боль, куда более сильная, чем все, что Далмар испытывал в своей долгой и непростой жизни.

Болью дело не ограничилось. Он еще не оправился, не отошел от приступа, когда его бесцеремонно толкнули так, что он завалился на кровать рядом с белой девкой, причем лицом вниз.

Его! Толкнули! Уложили на место, как слепого щенка! В прошлом Далмар убивал и за меньшее, он и сейчас с удовольствием убил бы, но не смог… Уже не смог.

Он думал, что боль была признаком обычного ранения. Да, скорее всего, серьезного, но не убившего его сразу. Это все, что Далмару требовалось! Он обладал отменным здоровьем и невероятной выдержкой, он не раз дрался израненный, изрешеченный пулями. Злость неизменно придавала ему сил, он должен был справиться и сейчас!

Но тот, кто напал на него, не позволил ему даже попытаться. Его удар был не случайным, нет, в нем таилась мудрость змеи, которая прячется в песке до последнего, чтобы ужалить наверняка. После вспышки боли тело Далмара напоминало ему самому мешок, наполненный мокрым песком. Такое тяжелое, бесформенное… бесполезное! Он чувствовал собственную плоть, все еще чувствовал, просто по-новому, и он ничем уже не мог управлять.

Кого-то другого это привело бы в мистический ужас, но Далмар был опытным охотником, он быстро, разобрался, что к чему. Та мразь, что беззвучно подкралась к нему сзади, вогнала нож между позвонками, лишив его возможности двигаться… Навсегда! Хотелось кричать от бессильной ярости, но из горла вырвался лишь жалкий хрип. Далмар, еще секунду назад упивавшийся своей властью над чужой жизнью, теперь превратился в бессильную игрушку.

Он думал, что хуже уже не будет — куда уж хуже? Но оказалось, что угадать глубину бездны невозможно… как и подготовиться к тому, что в ней скрывается.

Он лежал на кровати лицом вниз, пока это устраивало нового хозяина положения. Потом тому наскучило, он подошел ближе, схватил Далмара за волосы, вывернул голову так, чтобы жертва его увидела. И Далмар, приготовившийся встретить смерть с молчаливым достоинством, не закричал лишь потому, что даже голос ему больше не повиновался.

Вместо человеческого лица он увидел перед собой оскаленные клыки огромного волка.

Умение вести поиск никогда не относилось к сильным сторонам его матери. Найти что-то в доме она еще могла, а вот отыскать за пределами дома и уж тем более в лесу… Нет, это очень вряд ли. Куда выше была вероятность того, что она заблудится сама, и уже ее будут разыскивать всей деревней.

Так что, когда она сказала Филу, что Никита потерялся и она пойдет его искать, дурное предчувствие появилось мгновенно.

— Ничего, я справлюсь, ты гуляй, — нервно улыбнулась мама. — Он не мог убежать далеко, я… Да я минуток на десять отвлеклась!

Она не искала старшего сына, они случайно встретились на дороге, Фил направлялся домой за велосипедом. Мама изо всех сил старалась делать вид, что ситуация под контролем, но уже то, что она упустила Никиту, вызывало немало вопросов. Как можно было? Вроде, трезвая… Хотя Фил видал всякое.

Он не стал настаивать на помощи, убедил себя, что это не его дело. Он знал, что мама не отказалась бы от его поддержки, но настаивать не стала — и правильно. Она пошла к лесу, он — за велосипедом, его ведь ждали Эдик и остальные!

Правильней было бы позволить маме самой разбираться с бардаком, который она устроила, но Фил все-таки не смог. Обозвав себя последним слабаком, он сел на велосипед, но поехал не к Эдику, а в лес.

Уже добравшись до первой линии деревьев, он услышал выстрел. Фил понимал, что такое бывает, тут часто охотятся, это никак не связано с его семьей. И все же сердце испуганно замерло в груди, а дурное предчувствие, которое он едва оттолкнул, вернулось с новой силой.

Фил бросил велосипед на дороге, побежал на звук, даже понимая, что рискует. Он прекрасно знал, кто сейчас охотится в лесу, Эдик упоминал о планах отца. А даже если бы не упоминал — сложно догадаться? Только Тимур рисковал стрелять так близко от деревни. Его наглость, которая в иное время восхищала Фила, теперь непередаваемо бесила.

Он просто хотел предупредить Тимура, что сейчас стрелять точно не нужно. Потому что маленький Никита, несмотря на заверения матери, может появиться где угодно. Да и мать тоже мечется, как перепуганная курица… Филу было неловко за них обоих, он уже краснел от стыда, готовясь извиняться перед нормальным человеком за свое придурковатое семейство.

Но когда он все-таки обнаружил Тимура, ему стало не до извинений. Потому что мужчина охотился не на какого-нибудь там зайца… Он вообще не охотился. Тимур, не выпуская из рук ружья, стоял над неподвижным телом матери Фила, возле которой рыдал маленький Никита.

— А что… Что здесь происходит? — с трудом выдавил из себя Фил.

Думать вдруг стало тяжело, страшно даже… При том, что он всегда гордился своим умением думать! Фил чувствовал: если он сейчас поймет слишком много слишком быстро, он просто не справится с ситуацией.

Тимур услышал его, отвлекся, перевел взгляд на Фила, однако улыбаться или объясняться не спешил. Он молчал, разглядывая мальчика как-то… непонятно. Филу доводилось слышать о том, что взгляд может быть тяжелым, и ему даже казалось, что он понимает значение этих слов. Но лишь сегодня он в полной мере осознал, что скрывается за ними. Он физически ощущал на себе взгляд охотника — не как плиту даже, а как смешанные с грязью воды болота, смыкающиеся у него над головой.

Фил понимал, что не сможет ничего изменить, потому что прямо сейчас Тимур принимает решение, бесконечно важное для них обоих. Он просто ждал…

В какой-то миг Тимур с силой сжал ружье, но потом чуть ослабил хватку и криво улыбнулся.

— Мне жаль, пацан, но произошел несчастный случай… Подсобишь? Убери-ка это орало, нас всех ждет трудный день.

Фил и правда забрал Никиту, а Тимур вызвал «Скорую». К этому моменту мама очнулась, но она ничего толком не помнила, просто плакала и извинялась. Она была ранена в плечо, однако ее жизни ничто не угрожало, медики это сразу сказали.

Фил не знал, говорили ли с ней полицейские. Подозревал, что да — как же иначе? Потому что они приехали даже к нему, расспрашивали, видел ли он что-нибудь, что, по его мнению, там случилось.

У Фила давно уже был готов ответ — он все продумал по пути из леса к дому.

— Да, я видел, я как раз подбегал… Мама сама кинулась под ружье, ей показалось, что Тимур выстрелит в Никиту, хотя он целился в птицу. Он бы в маму не попал, если бы она не прыгнула. Это была случайность.

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно.

Он не говорил о своих показаниях ни Тимуру, ни Эдику, но они явно выяснили сами, потому что оба вели себя с ним куда приветливей, чем раньше.

Мама обвинять его ни в чем не собиралась. По ее просьбе Фил пересказал ей свою версию событий, и она лишь рассеянно кивнула:

— Да… Да, наверно, так и было. Я помню только, как забежала в лес, а больше — ничего. Как думаешь, у нас не попытаются отнять Никитку из-за того, что я его упустила?

— Нет, не думаю… Тимур сказал, что замолвил за тебя словечко.

— Он такой замечательный человек! — просияла мама.

Боренька сначала ворчал и хмурился. Потом Тимур приехал к их дому, поговорил с ним наедине, и отчим начал улыбаться так, что казалось: у него скоро треснут щеки. Филу и спрашивать не нужно было, чтобы понять, что произошло: Бореньке отсыпали денег. Вопрос только в сумме, но она Фила не волновала, до него все равно ничего не дойдет!

Никита ничего не рассказал, но от него и не ожидали такого, у него со словами до сих пор было туго. В первые сутки он рыдал, не переставая, потом успокоился. Он наверняка забудет, дети никогда ничего не помнят, это Фил уже давно понял.

Словом, все были счастливы, кроме Иды. Она вроде как не вдавалась в подробности истории, ни о чем не спрашивала ни Фила, ни маму, но все равно ходила с траурным лицом. Обычно Фил ее игнорировал, но сейчас нервы и так были на пределе, он не выдержал первым:

— Ты-то чего крысишься? Ты вообще ни при чем!

— Пожалеешь, — просто сказала Ида.

— О чем это, интересно?! Я ничего не сделал!

— Вот именно.

— Думаешь, ты сейчас вся из себя такая крутая и загадочная? — вспылил Фил.

— Нет. Думаю, что душа продается только один раз. И если уж ты собрался это делать, внимательно подумай, кому, потому что потом уже от тебя ничего не будет зависеть. Так что… Ты уверен, что заключил такую уж удачную сделку?

Убежище Пётр нашел неожиданно, и он не был до конца уверен, что это лучший вариант. Но на поиски другого все равно времени не осталось, он лишь теперь в полной мере осознал, насколько это огромный корабль. Вроде как всегда знал, не с завязанными глазами ведь поднимался на борт! Однако пока Пётр был увлечен в основном работой, его интересовали лишь лазарет и каюта. А сейчас его жизнь полностью зависела от возможностей «Ханганы», и возможности эти поражали.

Если бы он зациклился на поиске идеального убежища, то потратил бы на это несколько дней, еще столько же искал бы Катю, а где-нибудь в процессе пираты просто подорвали бы корабль — на пару с маньяком! Поэтому пришлось довольствоваться тем, что есть.

На лайнере обустроили две сцены — большую и малую. Большая сцена, она же — амфитеатр, граничила с одной из прогулочных палуб. Она вмещала больше людей, позволяла наслаждаться шоу на открытом воздухе, однако там все было на виду. Собственно, это нормально, никто не рассчитывал на захват судна пиратами! Но теперь-то все поменялось, и для новых целей куда больше подходила малая сцена.

Она представляла собой просторный клуб — с баром, столиками, сценой как таковой и техническим помещением, в котором хранился реквизит. Здесь были неплохие двери, небольшой запас еды и воды, собственный туалет, а главное, возможность укрыться под сценой, в пространстве, до которого не так легко добраться.

Всех заложников тут не соберешь, но человек тридцать поместится… Если бы целью было только это, достигнуть ее Пётр смог бы за день. Подвох в том, что его интересовал еще и конкретный человек, это все усложняло. Он не знал, почему именно она, и подозревал, что объяснения как такового нет. По крайней мере, поддающегося разуму. Петру достаточно было знать, что поиск ограждал его от страха, позволял сосредоточиться на настоящем моменте, а не поддаваться призракам прошлого. Пока хватит, а дальше видно будет.

Итак, куда могла деться Катя? Она, при всем своем авантюризме, адекватна, она понимает, что не переживет прямое столкновение с пиратами. Они сейчас особенно злы, они готовы мстить кому угодно. А Катя еще и подставилась, она немало времени провела с врачами и стала одной из подозреваемых в отравлении пиратов… От мыслей о том, что Каахин способен сделать с ней, по венам разливался ледяной страх — снова лишнее, отвлекающий фактор… Ничего еще не случилось!

У Кати два пути: спрятаться или вооружиться. Хотя почему «или»? Ей не нужно лезть на рожон, но она наверняка понимает, что при худшем раскладе оружие может спасти ей жизнь. И она знает, что неведомый маньяк — не важно, Том Ханс это или нет, — оставил полную тележку потенциальных орудий убийства на жилом этаже. Рядом с пустыми каютами, в которых можно спрятаться, в которые пираты сунутся в последнюю очередь, потому что там все еще хрустят под ногами осколки костей их товарища. Да и путь Кате известен, она проходила там вместе с Петром… Точно, начинать нужно оттуда.

До захвата корабля Пётр не так много гулял здесь, не до того было, если у него появлялось свободное время, он проводил его не с пассажирами, а на одной из палуб, наблюдая то за искрящимися на солнце волнами, то за бескрайним звездным небом. Теперь это подвело его, потому что ориентироваться нужно было не в звездном небе. Он едва не заблудился, но вовремя нашел план эвакуации, позволявший разобраться со всеми лестницами, лифтами и запасными дверями.

И все равно это отняло время, которого изначально было немного, а теперь, кажется, не осталось вообще. Пётр особенно остро понял это, когда отовсюду зазвучали крики.

Он сомневался, что криков на самом деле было так много. Просто корабль отражал их, наполнял ими коридоры и шахты. Металл вибрировал, будто живое существо, проникшееся страданием тех, кто доверил ему свою судьбу. Из памяти Петра снова рвались демоны прошлого, на миг ему пришлось зажмуриться, чтобы изгнать образы, способные сделать его беспомощным в металлическом лабиринте. Нельзя сейчас поддаваться, не время… Ничего еще не закончилось.

Глубокий вдох, медленный выдох. Пауза, которая позволяет собраться, будто перезагрузить самого себя. Крики боли бьют по нервам, но он все равно не спасет каждого. Ему нужно защитить тех, кого получится, а если и винить себя за кровь остальных, то позже… Может, уже и не доведется.

На память он никогда не жаловался, один раз просмотрев схему корабля, Пётр больше не забывал ее, и передвигаться стало легче. Минут через десять он уже был на нужном этаже. Он надеялся, что хотя бы тут будет тихо, сюда еще не добрались… Но нет, отчаянные крики звучали и здесь.

Правда, это были странные крики: всего один голос, да и то наполненный скорее страхом, чем болью. Если бы напали пираты, они вряд ли позволили бы своей жертве вот так голосить. Но что там тогда происходит?

Угадать Пётр и не надеялся, по ковру, покрытому засохшими пятнами крови, он прошел к каюте, из которой доносился одинокий женский крик. Открывая дверь, он был уверен, что подготовился ко всему… и, конечно же, ошибся.

Кричала молодая медсестра — не одна из подчиненных Петра, а та, которая обслуживала пожилого шведа. Он тоже был здесь, сидел в инвалидном кресле, растерянный, будто не верящий своим глазам. Да и понятно, почему! В такое просто не хотелось верить, не хотелось видеть, но выбора им не оставили.

Взгляд разом зацепился за два огромных кровавых пятна — одно зависло в воздухе, другое дергалось на полу. Петру хватило секунды, чтобы увидеть все это, запомнить, пополнить коллекцию личных кошмаров… Потом инстинкты потребовали не пялиться, а действовать, он ведь все-таки оставался врачом! Поэтому он двинулся к кровавому пятну, которое шевелилось, потому что движение — это жизнь, ведь так?

Да.

И нет.

Одновременно.

Человек, со стороны смотревшийся гигантским сгустком крови, еще был жив, но Пётр прекрасно понимал, что это ненадолго. Двухметрового мускулистого мужчину освежевали, как пойменное на охоте животное, срезанная с него одежда валялась на полу неопрятной кучей тряпок, а кожа… Кожа и была вторым пятном. Она не застыла в воздухе, ее подвесили на причудливую люстру. Причем срезали кожу единым полотном, Пётр и представлять не хотел, какое мастерство для такого требуется — и какой опыт.

Но самым страшным оказалось не то, что проделали с мужчиной, а то, что он был жив… Несмотря ни на что — жив, в сознании! Глаза, лишенные век, расширились от шока, они двигались до тех пор, пока не остановились на Петре, и врач с ужасом осознал: этот человек сохранил разум в достаточной степени, чтобы все почувствовать и предугадать свою участь.

Сделать он все равно ничего не мог. Мужчина оказался не в состоянии не только пошевелиться, он не мог произнести ни слова. Он был надежно парализован — то ли травмой, то ли каким-то препаратом…

Исправить это Пётр уже не мог, да и никто бы не смог. Ему не пришлось решать моральную дилемму того, достоин ли пират помощи. Это больше не имело значения — этот человек оказался за гранью спасения задолго до того, как врач добрался до комнаты.

Так что Петру оставалось сделать лишь одно: он нашел среди вещей мужчины нож — и просто ударил. Один раз, ничего не меняя, но сокращая время, отведенное на страдания. От этого должно было стать больно, однако Пётр чувствовал внутри лишь пустоту. Он подозревал, что это шок пока защищает его, а чувство вины еще догонит, но не сейчас — сейчас есть живые, о которых он должен позаботиться.

— Кто это сделал? — спросил Пётр, стараясь не смотреть на мертвое тело.

— Я не знаю, — сквозь рыдания произнесла медсестра. — Не знаю! Господи… О, Господи…

Она все больше поддавалась истерике, а это было лишним. Да, пока другие пираты сюда не добрались, но рано или поздно они заметят, что их товарищ не вернулся. Они придут искать его и без вопросов отомстят всем, кого застанут в комнате, им не важно, женщина перед ними, калека… виноваты будут все — кроме, собственно, виновного, который наверняка давно убрался. Пётр попытался разглядеть его следы, но не смог, слишком много крови оказалось на полу.

Медсестра уже и не понимала, что происходит, взгляд стал даже более мутным, чем у освежеванного мужчины перед смертью. Пришлось подойти и отвесить ей пощечину — Пётр такое не любил, но за годы работы врачом усвоил, что это вполне действенный метод приведения человека в чувства.

Прием снова сработал: медсестра схватилась за щеку и прекратила орать.

— Как тебя зовут? — спросил Пётр.

— Мелисса…

— Хорошо, Мелисса, смотри на меня и слушай внимательно. Я тебе не враг. Я помогу. Но сначала мне нужно понять, что именно происходит.

Безногий старик сказал что-то, но Пётр не обратил на него внимания. Он уже понял, что инвалид не говорит на английском, он пока ничем не поможет.

— Но я не знаю, что происходит! Правда, я не знаю!

— Да уж, я вижу… Расскажешь мне все, что тебе известно, по дороге, идем!

Пётр действительно кое-что видел — да хотя бы синяки на шее Мелиссы. С учетом того, что он уже знал о пиратах, несложно было догадаться хотя бы о первой части преступления.

Мелисса, сбежавшая вместе с заложниками, вернулась сюда, обратно к своему работодателю. Бугай этот последовал за ней, нашел, попытался изнасиловать. Ни Мелисса, ни старик не могли ему помешать… но кто-то все-таки помешал. Еще как помешал! Это было как раз в стиле первого убийства, со взрывом челюсти, да и безумие в ресторане наверняка развлекло маньяка.

Получается, это делает один и тот же человек? Причем ключевое слово здесь «один» — каким-то образом подготовившийся ко всему! Пётр никогда не изучал криминальную психологию, но он сильно сомневался, что даже серийные убийцы способны на такое.

Мелисса и ее работодатель, Калле Эрнман, никакую ясность в ситуацию внести не могли. Медсестра, как и предполагал Пётр, потеряла сознание из-за удушья. Старику досталось еще раньше — преступник его ударил. Мелисса очнулась первой, но увидела она только кровавое месиво, напавший на пирата к тому моменту уже скрылся. Ее крики разбудили Эрнмана, из него свидетель получился даже хуже.

Но пират, как бы здоров от природы он ни был, не смог бы долго протянуть без кожи. Даже если бы Пётр не вмешался, жить тому мужчине оставалось от силы минут пятнадцать. Получается, убийца ушел перед самым пробуждением Мелиссы… а он явно не торопился, судя по тому, как он кожу подвесил! Интересно, был ли он готов убить свидетельницу, если бы она увидела его лицо? Или он подстраховался, знал, что его истинную внешность она не узнает в любом случае?

Пираты в таком и разбираться не будут, для них Эрнман и Мелисса такие же приоритетные цели, как Пётр. Поэтому он заставил их побродить по коридорам, чтобы затерялся кровавый след, и лишь после этого привел в убежище.

— Вы ведь останетесь с нами? — с надеждой посмотрела на него Мелисса. — Пожалуйста!

Швед пробурчал что-то нечленораздельное.

— Я не могу остаться, — покачал головой Пётр. — И мистеру Эрнману передайте мои извинения.

— Мистер Эрнман как раз не просит вас остаться, — шмыгнула носом медсестра.

— А что он тогда сказал?

— Чтобы вы валили отсюда и выполняли свою работу… Но вы не слушайте его, он просто очень вредный старикан!

Пётр сильно сомневался, что старик ляпнул такое исключительно из вредности. Капризы легко позволить себе, когда ты в полной безопасности. Если же тебя в любой момент могут убить, а ты прикован к инвалидному креслу, ситуация меняется… И то, что Эрнман все равно готов был остаться здесь с медсестрой, без дополнительной защиты, заслуживало уважения. Пётр коротко кивнул ему и направился к выходу.

Возвращаться на жилой этаж он не собирался — там сейчас наверняка стало людно. Но даже если бы он не опасался появления пиратов, смысла идти все равно не было: будь Катя там, она бы первой выскочила на крики Мелиссы. Вроде как Пётр не мог быть в этом уверен, он ведь едва знал ее… Однако сомнений он почему-то не испытывал.

Других предположений насчет того, где она может находиться, у него пока не было, и он позволил себе небольшую паузу: он вернулся в подсобку, которую использовал для связи с агентами. Ему нужно было проверить, работает ли еще ноутбук, а заодно и посмотреть, не появилось ли для него новых инструкций.

Послание действительно было — правда, без плана спасения. Петру просто полагалось связаться с агентом Уордом при первой возможности, причем где-то час назад. Пояснений не было, и Пётр нажал на кнопку вызова.

Марк, в отличие от него, ответил сразу же, вид у агента был все такой же устало недовольный.

— Где вы ходите, господин Уваров? — холодно осведомился он. — Вам было велено оставаться возле компьютера!

— Помещение, в котором находится компьютер, слишком сильно напоминает гроб, — парировал Пётр. — Это не вдохновляет меня ни при каком раскладе, а уж теперь — тем более. Чего вы хотели?

— Мы получили новую информацию.

— О тех, кто на нас напал?

— О тех, кто на вас напал, мы и так знаем достаточно. Это группировка, которая действует не первый раз, очень грамотно и всегда, к сожалению, кроваво. Имена исполнителей для нас не так важны, они взаимозаменяемы, а на заказчика мы пока не вышли. Но даже если бы вышли, знание его имени вам бы не помогло.

— Если только оно не отпугивает его подчиненных, — вздохнул Пётр. — Так что же вы узнали?

— Сейчас я выведу на экран одно изображение, и оно наверняка вас удивит. Предвосхищая ваши вопросы, сразу могу сказать, что это не насмешка. Это довольно важное открытие.

Пётр невольно вспомнил человеческую кожу, свисающую с потолка, и подумал, что удивить его теперь очень сложно. Хотя картинка действительно оказалась неожиданной, такой, что у Марка сразу же захотелось спросить, серьезно ли он. Но агент уже предупредил, что серьезно…

Изображение было компьютерным, трехмерным, вполне возможно, что и нейросетью созданным, но нейросетью неплохой, и явно с корректировками человека. На картинке замерли трое поросят — только не вечные жертвы из детской сказки, а три вполне суровых кабана, вооруженных, обвешанных металлом, явно переживших апокалипсис и приспособившихся к новому миру. Уже они смотрелись угрожающе, а прямо за их спинами еще и застыл здоровенный, похожий на демона волк.

— Ну и что это за комикс? — спросил Пётр.

— Это нечто вроде эмблемы или, если угодно, логотипа. Видите ли, после того как вы сообщили, что в истории «Ханганы» появилась третья сторона, мы начали разбираться с этим. В первую очередь мы проверили Тома Ханса, но его биография чиста. При этом мы не зациклились только на нем, мы искали альтернативные варианты. Один из моих сотрудников наткнулся на это… Оливер, как именно ты их нашел?

— Провел поиск по упоминанию «Ханганы» в Даркнете, — донеслось откуда-то со стороны.

— Даркнет — это нелегальная часть интернета, — пояснил Марк.

— Я знаю, что такое Даркнет, — сказал Пётр. — Зато не знаю, что это за свиньи!

— Они вполне предсказуемо зовут себя «Три поросенка» — думаю, они находят это забавным. Это околотеррористическая группировка, наемники. Примерно месяц назад они упомянули, что открывают охоту на пиратов.

— И сказали, что будут делать это на «Хангане»?

— Нет, столь конкретны в своих предупреждениях они не были. Но когда стало известно о захвате «Ханганы», многие стали посылать им запросы о том, как они упустили такой крупный корабль — при том, что объявили эти воды своей охотничьей территорией. Видите ли, такое предупреждение в Даркнете — это своего рода провокация. И если эти «Поросята» затеяли подобное, любая диверсия с их стороны против пиратов — это демонстрация.

— Демонстрация чего?

— Их возможностей. Жестокости. Неотвратимости мести. Судя по тому, что нам удалось узнать об этой группировке, они специализируются на массовых убийствах и всегда берут очень сложные цели.

— Но кто им это заказывает?

— Это тоже неизвестно, — признал Марк. — Они достаточно наглые, чтобы бросать вызов, но недостаточно тупые, чтобы сдавать своего нанимателя… если он вообще есть.

— А как его может не быть? Зачем им ввязываться в нечто столь опасное, если им не платят?

— О, им платят, только не конкретный наниматель. Если догадка нашего сотрудника верна и за всем действительно стоят эти «Три поросенка», как бы абсурдно это ни звучало, они уже неплохо нажились — кто-то перехватил деньги, предназначавшиеся для выкупа. Кто-то, кому была известна вся сумма.

Пётр невольно подумал, что «Поросята» эти — вовсе не такие кровожадные идиоты, какими хотят казаться. Их хвастовство в Даркнете, их дурацкое название… Они сделали все, чтобы не казаться угрозой, но при этом они нарабатывали репутацию, которая среди наемников бесконечно важна. Зачем? А чтобы прямо сейчас люди, которые стоят за пиратами, десять раз подумали, прежде чем вкладываться в помощь своим пойманным питомцам.

Так что в теории эти наемники — серьезный враг… Но только ли для пиратов?

— Вы можете объяснить, кто они такие? — уточнил Пётр. — И сколько их? Трое, четверо? Волк на картинке — это символ?

— Мы даже не знаем, действительно ли они на «Хангане»…

— Они здесь.

— Почему вы так уверены? — поразился Марк. — Недавно вы еще не знали об их существовании!

— Зато я знал, что пиратов до заикания напугало какое-то загадочное изображение волка, подброшенное им очень вовремя, и я не верю в такие совпадения.

— Это было бы в их стиле… Они работают редко — а точнее, редко о себе заявляют. Но иногда они это делают, в таких случаях их методы эффективны и, мягко говоря, необычны. Мы допускаем, что они могли явиться ради денег, а могли быть присланы родственниками кого-то из прежних жертв пиратов.

— Одно другое не исключает, — рассудил Пётр. — Но их мотивация, если честно, мне не так важна, как их… суть, назовем это так.

— Их от трех до четырех, они физически сильны, обладают разносторонним образованием, используют необычные, в большинстве случаев непредсказуемые методы работы.

— Да, все больше похоже на нашу ситуацию… Полагаю, скоро откуда-то донесется хрюканье.

— Вы находите ситуацию забавной? — осадил его Марк. — Напрасно. Или вас радует то, что это не маньяк-убийца, а какие-то веселые ребята, которые назвали себя «Поросятами»? Так вот, у меня плохие новости: они все маньяки-убийцы.

И ведь это он еще про освежеванного пирата не знает… Пётр и не собирался ему говорить, пользы от этого сейчас не будет.

— Вы сказали, что работают они не первый раз, — напомнил он. — Может, есть хоть какие-то ориентировки? Вряд ли они все это время скрывались, скорее, притворились кем-то из пассажиров. Думаю, я их видел, пара подсказок — и смогу хотя бы приблизительно опознать.

— А мне эти подсказки кто даст? Они могут выпендриваться сколько угодно, когда доходит до дела, они работают очень умно.

— Полный набор маньяков без лица и имени… Из хороших новостей только то, что пока они нападают исключительно на пиратов.

— Я же прошу: не романтизируйте их! — нахмурился Марк. — Вы представили их защитниками, которые присланы на корабль, чтобы всех спасти? Напрасно. Они уже украли выкуп — прекрасно зная, что это поставит под угрозу жизни всех, кто сейчас на борту. Возможно, их главная цель — действительно пираты. Но это вовсе не значит, что они не используют заложников как инструменты, если будет нужно.

— Спасибо, зловещих предостережений мне на сегодня хватило. Действия хоть какие-то будут?

— Мы уже готовим спасательную операцию, господин Уваров, и мы очень постараемся успеть.

Вот и все, что он сказал. Слова о том, что могут и не успеть, это тоже вариант, так и не прозвучали — но в этом не было необходимости. Если тут действительно резвятся наемники, уже перебившие немало пиратов, пассажиры лайнера оказались как раз между пресловутыми Сциллой и Харибдой.

А чудовищам все равно, кого убивать, у них симпатий нет, и выплывут в итоге лишь те, кому очень, очень повезет.

Убежище хранит не только людей, оно хранит секреты. Фил всегда знал об этом. С первого дня, когда его пригласили в дом Свировых, он понимал, что тут можно обнаружить много интересного…

Если искать. Но искать он изначально не собирался, Фил жил по собственному своду правил, и такое вот крысятничество ему претило. Ну а потом был тот случай в лесу, и свои взгляды пришлось пересмотреть.

Он не планировал обвинять Тимура открыто, понимал, что это бесполезно. Если родители с ним договорились, Филу-то куда лезть? Да и для себя он так и не определил, кто же по-настоящему виноват в этой ситуации. Тимур наглый, этого не отнять, но ведь и мама была не права в том, что упустила Никиту, а потом бросилась под пулю вместо того, чтобы крикнуть. На недавние события еще и накладывалось то, что произошло в прошлом, запутывая Фила окончательно.

Ему нужно было больше информации, и он все-таки решился на то, что раньше казалось ему подлостью. В первые дни после стрельбы он ничего не делал, потому что знал: за ним наблюдают все без исключения. Но постепенно Тимур убедился, что мальчик не планирует месть, расслабился, начал покидать дом так же часто, как раньше. Сейчас он и вовсе был занят: надумал продавать внедорожник, сказал, что захотел машину «посвежее». Насчет этого Фил тоже предпочитал не раздумывать, потому что выводы напрашивались так себе.

Не нужно домыслов, нужно разобраться, что творится в этом доме на самом деле. Фил дождался, когда Тимур уехал в соседний город, показывать кому-то машину, а Эдик заперся в своей комнате с Настей и Людой — не первый раз уже. Вот-вот там загремит музыка и не меньше часа будет доноситься разве что смущенное хихиканье. Правда, оставался риск столкнуться с матерью Эдика, но Фил уже видел ее утром и подозревал, что внешний мир ее сейчас не особо волнует.

Если лезешь туда, куда не просят, можно действовать одним из двух способов. Первый — двигаться как можно тише, перебегать из тени в тень, шарахаться от каждого звука, замирать, надеясь, что тебя не заметят. Второй — сделать все быстро, доверившись судьбе. И второй вариант всегда нравился Филу больше.

Он сразу направился в кабинет Тимура. Он уже знал, что спальня у родителей Эдика общая — как и у всех родителей, наверно. Но больше времени там проводила мама Эдика, Тимура интересовала в основном кровать, основное барахло принадлежало ей: комод, шкафы, зеркало в полный рост.

А вот кабинет становился убежищем внутри убежища, туда гостям сына входить было строжайше запрещено. При этом Тимур почему-то не запирал дверь — видно, верил, что его авторитет сработает лучше любого замка. Эдик и правда боялся разозлить отца, он лично следил, чтобы его друзья не совались, куда не приглашали. Он и сейчас бы с воплем повис на ногах у Фила, но — Настя и Люда подвернулись вовремя!

Так что в кабинет Фил проник быстро, а уже там замер, оглядываясь по сторонам, прикидывая, с чего начать. Много книг, бумаги какие-то, компьютер… Ничего откровенно уголовного, даже охотничьих трофеев нет, они все в гостиной собраны. До этого момента собственный план казался Филу замечательным, а теперь стало понятно: обыск не проходит так, как показывают в кино. Нет никаких подсказок, царапин на полу, выдающих тайную дверь, бумаг, заляпанных кровью. Есть только десятки, сотни предметов, которым нужно придать хоть какой-то смысл.

Сначала Фил пытался искать, как получится — перекладывал бумаги с места на место, заглядывал в книги. Но он очень быстро понял, что толку от этого не будет. Даже если он увидит документы, за которые Тимура посадят лет на десять, он в них все равно не разберется! Да и потом, такое Тимур бы на виду не бросил… Этот кабинет — не единственное его убежище, работает он в основном в офисе, Эдик об этом говорил, сюда если что и берет, то только копии, на проверку.

Нет, надо сосредоточиться на чем-то таком, что будет понятно каждому. Сейфа Фил не нашел — по крайней мере, в кабинете, может, в спальне что-то и было. Но здесь Тимур спрятал бы что-нибудь по старинке.

Поэтому Фил внимательно осматривал предметы, стоящие рядом с книгами, выискивал неровности в полу, сдвигал картины. Он не просто осматривал полки стола, он запускал внутрь руку, чтобы ощупать все стороны, стараясь найти скрытые полости. Он почти отчаялся, когда кое-что интересное все же подвернулось.

Тимур не особо озадачивался тем, чтобы спрятать это, просто прикрепил малярной лентой, не оставляющей таких липких пятен, как скотч, к нижней стороне столешницы. Так карту памяти можно было быстро достать, быстро убрать, а вот случайно обнаружить — вряд ли, только если намеренно искать, как Фил.

Карта памяти — это хорошо, это уже очевидное указание на секреты. Фил порадовался тому, что захватил с собой ноутбук, как раз для такой ситуации. Включать компьютер Тимура он даже не собирался, знал, что там будет пароль, просто не может не быть. И это в лучшем случае! В худшем — там стоит одна их тех программ, которые фотографируют любого человека, пытающегося запустить компьютер. Рисковать Фил не собирался, своему старенькому ноутбуку он доверял куда больше.

Хотелось заняться этим где-нибудь в безопасном месте, но покинуть кабинет Фил не мог, ему нужно было вернуть карту памяти на место. Пока же он открыл ее, увидел, что там хранится несколько видеофайлов. Смотреть их в кабинете точно не следовало, он скопировал все на свой ноутбук, вернул карту на место и наконец-то позволил себе удрать.

Он молнией пролетел через дом, едва разминувшись с мамой Эдика — хотя она его и не искала, просто сонно шла наверх с какой-то бутылкой. Фил не раздумывал об этом, он выбрался из дома через дверь на кухне, укрылся среди разросшихся кустов крыжовника и смородины и только там позволил себе улыбнуться. Надо же, у него что-то получилось! Знать бы еще, что…

Здесь он видео как раз запустил, предварительно поставив звук на минимум. Ролики могли оказаться чем угодно, и все же Фил помнил, что Тимур их почему-то прятал. Главное — понять, что именно на них незаконного…

Долго гадать не пришлось. Фил ожидал, что нужно будет присматриваться к деталям, обладать какими-нибудь особыми навыками, но все оказалось на виду. Начать хотя бы с того, что он знал всех людей, появившихся на видео! Повторялся только Тимур — всегда, да оно и понятно… Остальные лица менялись, но они были Филу прекрасно знакомы.

Только девушки, в основном из деревни, одна из города… Маша, Рита, Настя — та самая, что с Эдиком сейчас… и Оля. Перед глазами снова мелькнул образ тела, висящего на дереве, но Фил отогнал его, не до того сейчас!

На видео происходило то, что происходить не должно. Это даже мелкий Стёпка бы понял, а уж Фил — и подавно. Но все равно происходило, даже при том, что не все девчонки были этому рады. Тимура их хныканье не волновало, ему было достаточно того, что они не орут и не сопротивляются активно. Он то и дело поглядывал в камеру, и в такие моменты Фил невольно вздрагивал — ему казалось, что отец Эдика его заметил, сейчас разозлится, отомстит! Но нет, видео оставалось записью прошлого, которое Тимур хотел сохранить надолго, чтобы наслаждаться этими моментами снова и снова.

Фил просмотрел все ролики, сам не зная, зачем. Их ведь было не так уж много… Он надеялся, что ответ придет сам собой, достаточно лишь увидеть, понять… Но видео кончились, а он так и сидел перед ноутбуком, ошарашенный, потерянный. В душе кружил странный коктейль чувств — страх, стыд, вина, гнев… Много всего, слишком много, и разум перед этим отступает.

Зачем он вообще сюда полез? Теперь ведь не получится смотреть на Тимура так, как раньше, правду о человеке нельзя отменить по первому желанию. Но что тогда, показать это все родителям? От них Тимур откупится на раз-два, только Боренька лишний раз порадуется! Сразу в полицию? Да, это может сработать…

Но что будет дальше? Тимура посадят, Эдик с Филом общаться больше не будет, дом наверняка покинут, вечеринки прекратятся… И все лучшее, что появилось в жизни Фила с недавних пор, попросту исчезнет. А из-за чего? Из-за того, что теоретически Тимуру нельзя было это делать? Но ведь на видео видно, что он никого силой в комнату не тащил, девчонки пришли с ним сами!

То, что случилось между ними и Тимуром, Фила не касается. Вон, они-то не парятся, живут себе дальше и все! Ну, кроме Оли… Но и Оля сделала свой выбор сама.

Фил понимал, что это не совсем правильно, и надо бы все-таки что-то сделать, но…

Он так ничего и не сделал.

Нужно действовать, Джессика прекрасно знала об этом, но у нее почему-то ничего не получалось. Если бы у нее во время очередного стрима спросили, как бы она повела себя в такой ситуации, она бы нарисовала образ, достойный американских комиксов. Она бы обязательно вырвалась из плена, столкнула с лестницы пару-тройку до зубов вооруженных пиратов, отвела беспомощных заложников в безопасное место. Она же молодая, сильная, уверенная в себе, она бы справилась!

Но как же сильно реальность отличалась от ее фантазий… Выяснилось, что в таких чудовищных, невозможных ситуациях Джессика не то что за других вступиться не может, себя контролировать не способна! Ее трясло так сильно, что она еле двигалась. Становилось то слишком холодно, то слишком жарко, и слезы сами собой наворачивались на глаза. Да уж, героиня! А ведь ей еще даже не угрожали открыто…

Изначально у нее было почти привилегированное положение, как у всех пассажиров. Джессика видела, что обслуживающий персонал собрали и куда-то увели. Но пассажирам позволили остаться в апартаментах, и, хотя от того, как на нее смотрели пираты, у нее внутри все леденело, ее пока и пальцем не тронули.

И все-таки ключевое слово здесь «пока». Джессика прекрасно понимала: она не управляет своей жизнью, от нее ничего не зависит. Захотят — отпустят. Не захотят отпускать — убьют так мучительно, перед этим еще и унизят, иначе быть не может…

Так что она не могла успокоиться даже в период затишья. В груди кипела энергия, требовавшая выхода, и Джессика просто наматывала круги по комнате настолько быстро, что, казалось, скоро в ковре образуется колея… Потом стало только хуже: она услышала крики, выстрелы. Джессика рискнула выглянуть из своих апартаментов, увидела, что со стороны ресторана бегут люди, как раз из персонала, там явно что-то происходило. Это заметила не она одна: многие ее соседи воспользовались тем, что дежурные куда-то исчезли, и покинули свои каюты, некоторые остались.

После недолгих сомнений Джессика тоже решилась бежать. Она не знала, правильный это выбор или нет, но иначе просто не получалось. Она попыталась расспросить людей, вырвавшихся из ресторана, что происходит. Ответа не получила, и все же ее не покидало чувство, что на корабле поселился монстр, который сожрет всех, кто останется на виду.

Джессика бежала, не особо раздумывая, куда она движется. Лишь бы не оставаться на месте! Поворот, лестница, еще поворот… Тело кажется таким тяжелым, неуклюжим, как будто Джессика всю жизнь пролежала на диване, а не ходила в спортзал четыре раза в неделю! И дышать почему-то тяжело, и невозможно определить, холодный рядом с ней воздух или горячий…

Она остановилась, только когда слишком устала, чтобы двигаться дальше. Джессика понятия не имела, где находится, это явно была какая-то техническая часть лайнера, предназначенная для персонала. Убогая отделка, приглушенный свет… Никакого оборудования нет, так что она не добралась до каких-нибудь двигателей, но здесь шумно, нет указателей… И людей тоже нет.

В какой-то миг ей показалось, что она и вовсе осталась на корабле совсем одна. Джессика позволила себе расплакаться, но это, конечно же, не помогло. Стоять на месте оказалось совсем уж страшно, и она заставила себя двигаться, хотя мышцы ныли от непривычной усталости. И ей до сих пор не верилось, что это происходит с ней… Она же богата, она блогер, у нее сотни тысяч подписчиков, неужели это не защищает ее от того кошмара, который развернулся на «Хангане»? Если она не хочет в этом участвовать… почему к ней не прислушиваются?

Джессика с готовностью заплатила бы за свою свободу, но такую сделку ей никто не предлагал. Пираты пришли к ней один раз, забрали деньги, компьютер, однако ее не выпустили и ничего не пообещали. Она сказала, что у нее огромная сумма на банковском счету. Ее как будто не услышали. У них был свой план, в котором лично Джессике не нашлось места.

Переизбыток энергии, изначально принесенный страхом, отступал. Боль и усталость брали свое, они стали плодородной почвой для апатии, побеждающей любые чувства. Прошло не так уж много времени, — примерно вечность по ощущениям Джессики, — и пираты стали казаться не худшим вариантом. Убьют? Ну и пусть убивают, лишь бы все это закончилось!

Поэтому, когда впереди показался очередной их патруль, она не стала прятаться, как раньше. Джессика готова была шагнуть к ним, попросить о помощи… Ей просто не позволили.

Кто-то умудрился подкрасться к ней сзади, хотя, пожалуй, это было не так уж сложно: из-за отчаянного стука собственного сердца Джессика ничего больше не слышала. Этот человек действовал умело: одной рукой перехватил ее поперек туловища, сдерживая ее руки, другой зажал ей рот, чтобы она не вскрикнула. Возможно, она все равно сумела бы вырваться: она чувствовала, что тот, кто подкрался к ней, точно не огромный, примерно ее комплекции, да и вряд ли такой уж сильный. Но над ухом зазвучал знакомый голос:

— Не дергайся и следуй за мной!

Джессика нервно кивнула, показывая, что поняла. Куда-то «следовать» ей все равно не довелось, ее буквально оттащили в сторону. Но иначе было нельзя, при любом промедлении они не скрылись бы достаточно быстро и попались на глаза пиратам.

Теперь же они оказались в каком-то помещении, полностью лишенном света. Из-за темноты Джессика не могла сказать, большая эта комната или маленькая… Судя по духоте, маленькая, и здесь очень сильно пахнет чистящими средствами. Что-то вроде чулана? Да, наверно — герметично закрывающееся помещение, которое сдерживает этот мерзкий запах.

Закрывающееся — но не запирающееся. Пираты наверняка заглянут сюда, легко найдут их, будет то же самое, просто очень глупо… Возможно, это даже разозлит тех мужчин, заставит действовать жестче, решительней?

Изменить Джессика все равно ничего не могла, она зажмурилась, ожидая неизбежного. Но время шло, а ничего не происходило… Свет перед ними так и не вспыхнул, зато Джессику наконец отпустили. Катя, корабельный фотограф, теперь стоящая у нее за спиной, тихо спросила:

— Глупость не сделаешь?

— Ничего не сделаю, — признала Джессика. — Не могу и не хочу.

— Ну… не худший вариант.

Свет все-таки загорелся — три маленькие плоские лампочки под потолком. Они были настолько тусклыми, что Джессике и щуриться не пришлось, привыкая к их сиянию. Она сразу смогла разглядеть, что находится в кладовке с чистящими средствами — просторной для помещения такого рода, тесной с точки зрения привычных масштабов корабля.

Рядом с ней стояла Катя, измазанная грязью и даже, кажется, кровью, явно давно не спавшая, но хотя бы не раненая. Кроме них двоих в кладовке никто и не поместился бы.

Катя была среди обслуживающего персонала, ее увели в ресторан вместе с остальными. То, что она теперь на свободе, лишь подтверждало догадки Джессики: что-то пошло не так. Но если что-то идет не так у пиратов, может, для нормальных людей это как раз хорошо?

— Как ты узнала, что нас не найдут?

— У таких чуланов, как этот, не обычные двери, — пояснила Катя. — Скорее, панели на стене. Ручки нет, открываются нажатием. Если не знать о них, пропустить очень легко.

— Нас все равно могли найти…

— Нас и убить могли, но не нашли и не убили.

— Как ты попала сюда? Что вообще происходит? И когда… когда это кончится?!

На последнем вопросе Джессика все-таки расплакалась, неожиданно для самой себя. Она не хотела, не собиралась, но слезы просто сорвались, прокладывая путь для накопившегося внутри страха. Катя, заметив это, обняла ее, поглаживая по спине, успокаивая. И за это Джессике было даже стыдно, ведь Катя такая же молодая, слабая, испытала так же много… да больше, намного больше! Но она каким-то чудом держится, и Джессике не следует еще больше на нее давить, а иначе почему-то не получается. Когда рядом кто-то сильный, позволить себе слабость так соблазнительно легко.

— Тише, тише, можешь успокоиться уже, — шептала Катя. — Мы с тобой как-нибудь справимся!

— Как с этим можно справиться?! Их тут армия, что мы можем!

— Это изначально была армия, теперь явно что-то меняется. На них нападают, но я не знаю, кто. Но кто бы ни был, они уже помогли нам удрать!

— Невозможно удрать с корабля!

— У нас есть шанс бороться за свою жизнь! — настаивала Катя. — А не сидеть там тихими овечками! Это дорогого стоит.

— Что мы можем, одни?

— Начнем с того, что это раньше мы были одни, теперь вдвоем, уже хорошо. И даже это я хочу подкорректировать. Ты извини, но я тут не тебя искала.

— А кого?

— Доктора, — беззаботно ответила Катя. — Мне кажется, он уже успел придумать какой-нибудь план, лучше держаться рядом с ним!

— Какого еще доктора?

— Их тут всего двое в медицинском отделе, обозначим их условно как «доктор» и «докторка». Мне больше нравится тот, который мальчик.

Катя выставляла все это как шутку — явно потому, что была смущена. И Джессика, несмотря на всю серьезность ситуации, невольно заулыбалась. Человеческие отношения, особенно романтика, были ее стихией, в них блогер чувствовала хоть какую-то уверенность. А в момент, когда вся ее жизнь превратилась в непрекращающийся ночной кошмар, это оказалось особенно необходимо.

— Он тебе нравится! — торжественно объявила Джессика.

— Тише ты! — насторожилась Катя. — Не хватало еще, чтобы на твои писки сбежался весь корабль!

— Извини… Но он все равно тебе нравится!

— Нет, конечно! Мы просто помогаем друг другу выжить.

Но Джессику уже было не остановить. Она видела, что задела Катю за живое. Да и потом, хоть она и не пользовалась на корабле услугами врачей, она этих самых врачей встречала, сложно упустить кого-то в белом халате. Доктор, который приглянулся Кате, и правда был примечательным: высокий такой, спортом явно занимается… Джессика была убеждена, что мышцы у людей появляются исключительно в тренажерном зале — ну, кроме каких-нибудь пиратов, но медик-то явно не пират!

История любви на захваченном пиратами корабле — что может быть прекрасней? Это тоже кино, но куда более мирное и милое, чем раньше. Романтические истории всегда заканчиваются хорошо!

Теперь, когда Джессика вообразила себя героиней такого фильма, ей действительно стало легче, слезы высохли сами собой. Что с того, что она не главная героиня? Она станет той самой подружкой, которая сводит ключевых персонажей, а подружек не убивают!

— Но почему вы не вместе? — забеспокоилась блогер.

— Мы пытались, но нам активно мешали.

— Кто?

— Не кто, а что. Пули.

— Ой…

— Вот именно, — поморщилась Катя. — Безопасней на этом корыте, увы, не стало. Но держаться вместе в любом случае лучше, так мы дождемся помощи.

— Ты думаешь, помощь будет?

— Не могут же пираты торчать тут вечно!

Она не сказала «да», это Джессика тоже заметила. Но ей больше не хотелось сдаться, и когда Катя покинула их временное убежище, блогер без сомнений последовала за ней.

На этаже, которым раньше, скорее всего, пользовалась прислуга, было тихо. Отсюда не только пираты ушли, других людей тоже не было. Значит, и им нет смысла оставаться: Катя права, сейчас безопасней всего отыскать других пассажиров!

Джессика предпочла верить своей спутнице во всем, Катя определенно ориентировалась на корабле лучше. Да и понятно, почему: где она только фотосессии не проводила! С ее помощью они двигались быстро, больше не утыкались в тупики и очень скоро оказались на одном из этажей пассажиров.

Не на том, где жила Джессика… Куда более жутком! Тут уже в коридоре было полно крови, пусть и засохшей, некоторые двери оставались открытыми, и заходить в них совсем не хотелось. А еще здесь были пираты: некоторое время они молчали, и это стало ловушкой. Но потом из какой-то комнаты послышалась их речь, громкая и непонятная. Джессика замерла, как испуганный зверек, не зная, что делать дальше.

Но Катя знала — или, по крайней мере, умела быстро принимать решения. Она открыла дверь ближайших апартаментов, втолкнула внутрь Джессику, зашла сама и заперла замок. Судя по тому, что пираты не бросились за ними сразу, они ничего не заметили.

Голоса зазвучали громче — и звучали они совсем не дружелюбно. Впрочем, Джессика, даже не понимая ни слова, могла догадаться, что пираты общаются между собой, они никого не пытаются окликнуть. Потом голоса и вовсе двинулись куда-то в сторону — преступники уходили… Пока уходили. Должно быть, они только что проверили этот этаж и не ожидали, что тут появится кто-то новый.

После такого хотелось хоть немного отдохнуть, расслабиться — а не получилось. Джессика так долго оставалась одна, что ей почему-то начало казаться: тут все комнаты пустые, никого уже нет…

Однако эти апартаменты пустыми не были. Когда голоса пиратов затихли вдали, Джессика облегченно вздохнула, обернулась — и обнаружила четыре пары уставившихся на нее глаз. Каюта оказалась занята, тут по-прежнему жили пассажиры — семья из четырех человек. Джессика видела их на корабле раньше, но она многих видела. Они не общались, она не помнила их имена — может, даже не знала. Она почувствовала, что краснеет от волнения и стыда одновременно, она понятия не имела, как вести себя в такой ситуации.

Положение снова спасла Катя, которая знала всё и про всех. Она вышла вперед, будто закрывая Джессику собой, и улыбнулась хозяевам апартаментов:

— Здравствуйте! Как я рада, что мы встретились именно с вами!

Пассажиры такими же обрадованными не выглядели. Тут было двое мужчин и две женщины разного возраста, похожие между собой, родители и дети, скорее всего. Старший мужчина смотрел на незваных гостий с нескрываемой неприязнью, младший косился на него, будто пытаясь понять, как реагировать. Женщины обнимали друг друга, они были напуганы, но если Джессика, при всем своем страхе, была рада увидеть знакомое лицо, то им компания определенно не требовалась.

— Зачем вы пришли? — наконец спросил старший мужчина.

— И вам здравствуйте, мистер Берд, — сухо отозвалась Катя. — Разве не очевидно? По той же причине, по которой все тут прячутся!

— Мы не прячемся! — возразила старшая женщина. — Мы соблюдаем правила, нас не трогают… Нет нужды прятаться!

— Не всем так повезло — не всех решили не трогать.

— У вас и вовсе особое положение, — заметил Берд. — И я вам очень сочувствую, но какое право вы имели распространять свои беды на нас?

Тут уж Катя наконец растерялась:

— «Особое положение»? В смысле?..

— Вы не знаете?

— Вас ищут! — подсказала младшая женщина. — Лично вас!

— Они только что приходили к нам, спрашивали, не укрываем ли мы кого-то, и показали ваше фото, — продолжила ее мать.

— Но почему именно меня? Я им ничего не сделала!

— Они сказали, что вы и другие врачи отравили их!

— Ну, ясно, нашли козлов отпущения! — возмутилась Катя. — Никого мы не травили! Они там сами чем-то обдолбались и начали стрелять друг по другу, мы-то здесь при чем?!

— Это вы будете рассказывать не нам! — отрезал старший мужчина.

— Вы что… вы нас выгоняете?

— Мы предлагаем вам побеседовать с теми джентльменами, чтобы решить вопрос цивилизованно.

Когда он все описывал вот так, казалось, что он и правда предлагает разумное, безопасное решение. Настолько, что Джессика даже сначала подумала, что у него есть план… А потом до нее дошло: этот мужчина всерьез велел им сдаться пиратам!

Предложение было настолько дикое, что Джессика не знала, как реагировать. Кто будет в здравом уме размышлять о сотрудничестве с этими ужасными людьми? Они же стольких уже убили! Да там весь коридор в крови… Разве этого мало?

Катя была шокирована не меньше, но она и теперь быстро взяла себя в руки:

— Вы действительно собираетесь выдать меня им?!

— Я надеюсь, что не придется, вы сами примете верное решение.

— Верное решение — это не иметь с ними никаких дел! На что вы вообще рассчитываете? Если сдадите им меня, вам любимые часики вернут?

— Катя, здесь наши дети! — возмутилась старшая женщина. — Мы должны думать в первую очередь об их безопасности!

— А о душе подумать не хотите?

— Мы семья, а интересы семьи превыше всего!

— Но мы ведь не станем для вас большой угрозой, — вмешалась Джессика. — Они не вернутся еще долго!

— А если все-таки вернутся? — всхлипнула младшая женщина. — Они же накажут нас!

— Как хотите, — покачала головой Катя. — Тогда мы уйдем — и можете выслуживаться дальше!

Уже это было плохо: то, что они, люди, которым положено оставаться на одной стороне, были так настроены друг к другу. Но стало только хуже, когда молодой мужчина подался вперед, обошел гостий стороной и стал на их пути.

— Мне кажется, вы намерены принять неверное решение! — объявил он, то и дело поглядывая на отца.

— Теперь-то вам что не нравится? — нахмурилась Катя. — Мы уходим!

— Вы уходите явно не к ним.

— Конечно, не к ним, они меня пристрелят!

— Не факт, но они точно продолжат вас искать. Сейчас они делают это мирно — а что будет дальше? Что, если из-за вас они начнут пытать пассажиров? А если убьют? Вы себя простите?

— А если на корабль свалится астероид? — подхватила Катя. — Если уж начали обсуждать ситуации, о которых изначально и речи не шло, не будем останавливаться! Еще раз: мы уйдем, это не будет вашей проблемой, в вас стрелять точно не станут!

— Вы этого не знаете… Предсказать точно можно только один исход: что будет, если они вас заберут.

— Ничего хорошего для меня!

— Об этом нужно было думать до того, как вы их отравили!

— Я их не травила!

— Им и скажете. А остальные люди точно будут в безопасности!

Джессика никак не могла поверить, что это действительно происходит. Нет, она слышала о том, что страх обретает разные воплощения, но чтоб до такого дошло… Бред какой-то. А может, коллективное безумие? Берды эти постоянно переглядывались, будто ища друг у друга поддержки. Они наверняка знали, что творят нечто неправильное, преступное даже. Но они убедили себя, что мнение семьи важнее всего, и предпочли верить в то, что им нравилось.

И их больше. Среди них двое мужчин. Вырваться отсюда не получится…

Катя тоже это поняла, но все равно попыталась. Может, если бы она и Джессика действовали вдвоем, у них что-то и получилось бы… Однако Джессика так и не сумела сдвинуться с места. Она стыдилась, винила себя за это, но исправить ничего не могла.

А одна Катя на этот раз не справилась. Зачем вообще пыталась? Пожалуй, это просто было не в ее характере — смириться с такой несправедливостью. Она рвалась так сильно, что молодой мужчина еле удержал ее, но ему помог старший, и, навалившись вдвоем, они все-таки справились.

— Лана, позвони им! — велел старший мужчина. — Звони сначала на пост горничной, они там часто бывают! Если нет — в ресторан!

Они по-прежнему намерены были это сделать, теперь они даже действовали решительней. Как будто Катя своей попыткой побега доказала, что они правы! Старшая женщина тут же бросилась выполнять указание.

Джессике казалось, что это точно конец… Да пожалуй, так и было. Но Катя даже теперь отказывалась сдаваться без боя.

— Вовремя вы решили вспомнить, что вы, оказывается, семья! — хмыкнула она. — Можно подумать, вы и на курорт от большой дружбы собрались, а не потому, что так пересобачились, что могли и поубивать друг друга!

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! — нахмурился старший мужчина.

— Я-то? Да я единственная, кто каждого из вас внимательно слушал! Милые родственники, верные соратники в построении бизнес-империи… Как же! Вот она, — Катя указала на старшую женщину, — уже подобрала адвоката для развода, причем такого, у которого отличный опыт по отгрызанию совместно нажитого имущества!

Старшая женщина, не ожидавшая ничего подобного, от удивления даже выронила телефонную трубку. Причем ее реакция значила куда больше, чем обвинения Кати. Сначала Лана растерянно посмотрела на мужа, потом только вспомнила, что надо бы возмутиться:

— Это неправда! Грег, дорогой, ты же знаешь, что это неправда! У нас никогда и речи о разводе не шло!

— Вот именно, — напряженно кивнул муж. — И мне, похоже, полагалось прийти к этой новости неподготовленным!

— Грег!

Катя, не обращая на них внимания, продолжала подливать масла в огонь:

— Дети в этой милой семье тоже под стать! Маленькая Мия, которую папа не воспринимал всерьез, изо всех сил демонстрировала, что она тоже мужик и способна вести дела, лишь бы ее из завещания не вычеркнули. Но где-то в процессе завоевания бизнес-вершин она успела сделать два аборта… Или три, я не запомнила что-то?

— Как ты можешь! — вспыхнула младшая женщина. — Я же доверилась тебе!

Пока родители разглядывали дочь, словно увидев впервые, Катя переключилась на сына:

— А ты вообще рекордсмен! Так боишься публичных выступлений, что каждый раз нанимаешь дублеров, когда нужно пообщаться с репортерами или сходить на благотворительный вечер!

— Я тебе этого не говорил! Я у тебя вообще на фотосессии не был!

— Сестра у тебя болтливая!

— Мия!

— Я случайно!

Сначала Джессике казалось, что Катя просто мстит им за неизбежное предательство, и лишь теперь до нее дошло: ее спутница даже сейчас сражается. Да, вот так странно, но ведь это работает! Семейство Бердов с самого начала понимало, что они делают нечто неправильное, однако им здорово помогала мысль о том, что они спасают своих близких, они одна команда, их любовь друг к другу превыше всего! Теперь же Катя ударила по этой любви с такой силой, что трещины пошли во все стороны.

Берды растерялись, они думали друг о друге, пленница невольно отошла на второй план. И она воспользовалась этим: Катя вывернулась из их рук, схватила Джессику под локоть и потащила к выходу, пока остальные не опомнились.

Они даже успели… Почти успели. Дверь открылась до того, как Катя коснулась ручки.

Позвонить Лана никому не успела, она слишком быстро переключилась на скандал с мужем. Но, видимо, шум, поднявшийся в апартаментах, услышали дежурные, оставшиеся на этаже. Теперь один из них стоял на пороге и направлял на Катю автомат.

Она тут же подняла руки вверх, попятилась. Джессика и вовсе оставалась у нее за спиной, да и Берды вмиг притихли. Для них ситуация сейчас разворачивалась по худшему сценарию, тому самому, которого они боялись больше всего: казалось, что они намеренно прятали у себя двух беглянок. Если бы Джессика не поддалась страху, она задумалась бы о том, как быстро иногда бьет карма.

Но о таком можно философствовать, когда наблюдаешь со стороны, а угроза пока оставалась прямо перед ними. Мужчина, направлявший на Катю оружие, выкрикнул что-то на французском. Она ответила ему на этом же языке, Джессика не поняла ни слова, но вместе с ней продолжала пятиться назад — первый дежурный вынуждал их отступить, чтобы смог войти второй.

К своему стыду, Джессика держалась лишь за надежду, что все закончится на Кате. Это были ужасные мысли, те, которых ей предстояло стыдиться всю оставшуюся жизнь… если жизнь эта продлится дольше нескольких минут. Может, они заберут Катю, а остальных не тронут? Запрут Джессику с этими мерзкими Бердами… Хотя разве она лучше них, если думает о таком?

Как бы то ни было, сейчас дежурный смотрел только на Катю, остальных будто и не замечал. И она смотрела на него, значение имели лишь они двое.

А потом вдруг закричала Мия.

Это было неожиданно, непредсказуемо, ведь молодая женщина находилась дальше всех от выхода, на нее вообще никто не обращал внимания. Отчаянный, пронзительный крик рассек воздух, и вряд ли сама Мия понимала, насколько сильно она рискует — дежурный мог и выстрелить в нее! Или в Катю… Но он сдержался, он просто посмотрел на нее, крикнул что-то.

Она не обратила на него внимания, скорее всего, не заметила за собственным воплем. Она ведь не замолчала, слишком велик был охвативший ее ужас. Она указывала на что-то за спиной первого дежурного, и в иное время это сошло бы за дешевый трюк, отвлекающий внимание, но именно искренний страх молодой женщины заставил поверить ей, воспринять всерьез.

Да и гадать, что так напугало ее, долго не пришлось. Просто пока все смотрели на Катю и первого дежурного, Мия взглянула на второго. А он сделал еще шаг вперед, его увидели остальные… Джессика так и не поняла, почему все не закричали. Возможно, некоторым, как вот ей, просто изменил голос.

Этого человека стоило бояться. Не потому, что он делал нечто страшное. Нет, пугало лишь то, во что он превращался… Началось это наверняка давно, но до поры до времени темная кожа и черная одежда скрывали кровь. Теперь же в ярком свете ламп стало очевидно, что он покрыт какими-то язвами, струпьями, что взгляд у него почти стеклянный, да и движется он, скорее всего, по инерции, потому что не знает, что еще делать. На его лице застыло отсутствующее выражение, он будто был не здесь, ушел в мир, известный лишь ему.

Это напугало даже заложников, а первый дежурный и вовсе шарахнулся от него, отскочил так резко, что чуть не сбил с ног Катю. Он спросил что-то, уже не на французском, на каком-то другом языке. Второй дежурный вздрогнул, будто только что проснувшись. Он растерянно вытянул вперед руки, посмотрел на них, не похоже, что ему было больно. Или он еще не осознал эту боль? Он попробовал провести правой рукой по левой, словно желая скинуть с себя уродливые язвы.

Язвы действительно сошли.

Вместе с кожей.

Нужно действовать, потому что если только болтать, то, что тебе нужно, получат другие. Фил часто так говорил, а его Стёпа слушал охотней, чем других. Он знал, что пока не стал таким, как его старший брат, но был уверен, что получается у него неплохо. И даже Фил был им доволен… По крайней мере, Стёпе нравилось так думать.

Но теперь все почему-то изменилось. Фил как будто не видел его… да и других тоже не видел, из их семьи, но другие и не рвались с ним общаться, а Стёпа рвался. Только это было бесполезно, брат приходил домой в основном ночевать, большую часть времени он проводил в гостях у Эдика. Он и не скрывал, что там ему намного лучше!

Стёпа попытался расспросить его, что происходит, но Фил лишь отмахнулся. Сказал держаться от него подальше, но он всегда так говорил. Стёпа почувствовал: надо действовать, иначе все будет потеряно! Он даже не размышлял о том, что именно будет потеряно, ему просто нравилось, как серьезно это звучало, совсем как в тех мультиках про супергероев.

В следующий раз, когда Фил пошел в гости, Стёпа просто последовал за ним. Пожалуй, это был не самый гениальный план, но ничего лучше почему-то не придумывалось. Фил двигался привычным маршрутом, уверенно, быстро, и Стёпа едва успевал за ним — приходилось идти в обход, иногда даже перелезая через чужие заборы.

Потом он наконец-то сообразил, что делает глупость. Зачем ему следить за братом, если он и так знает, куда направляется Фил? Можно просто пойти туда обходным путем!

Как только Стёпа это осознал, его жизнь стала намного проще. Он свернул на поля, которые тянулись за дворами, и побежал к дому Эдика. Из-за того, что он так долго соображал, он все равно добрался туда чуть позже, чем Фил, но достаточно быстро, чтобы заметить кое-что странное.

Наблюдая за старшим братом, Стёпа уже усвоил, что эти их праздники проходят либо в большом доме, где живет вся семья Эдика, либо в маленьком домике, где не живет вообще никто, там только старшие ребята собираются. Но именно сегодня Фил зачем-то направился к собачьему загону — новому, который дядя Тимур построил после жалоб соседей. И в котором прямо сейчас лаяли собаки!

Их Стёпа по-прежнему побаивался. Изначально он хотел гордо войти к остальным в момент, когда его меньше всего ожидают, и показать, что он такой же крутой, как они. Но это сработало бы, если бы входить нужно было в обычный дом!

Теперь же планы пришлось срочно пересмотреть, и он догнал брата у порога.

— Фил, подожди!

Здесь, у самой двери, Стёпа услышал, что внутри не только лают собаки, но и играет музыка. Получается, ребята и правда собрались тут, это не какая-нибудь игра в прятки одного лишь Фила. Но зачем им такое жуткое место? Вон же маленький домик, пустой стоит!

Пока Стёпа размышлял об этом, старший брат окинул его неприязненным взглядом.

— Ты что здесь потерял?

Фил никогда с ним не сюсюкал и часто злился, если Стёпа ходил за ним без разрешения. Но раньше его голос не был таким злым… Неужели Фил и правда сильно изменился? Почему, все ведь хорошо?

— Я хочу с тобой гулять, — тихо отозвался Стёпа. Прозвучало совсем не круто, даже как-то жалко, но изменить пока ничего не получалось.

— Ты и раньше хотел, а я и раньше говорил, что тебе нельзя.

— Да, а еще ты говорил, что, если что-то очень нужно, надо добиваться!

— Но не в случаях, когда это мешает мне.

— Такого ты не говорил.

— Хватит! — прикрикнул на него Фил.

— Ну пожалуйста… Что я, помешаю, что ли? У вас там даже собакам место есть, а мне нет?

— А с собаками интересней, чем с тобой.

— Но я хочу быть таким, как ты…

— Хочешь, но не можешь. Ты, Ида, Никита — вы сами по себе, и вы не такие, как я. Вот и не усложняйте мне жизнь! Слушай, или ты сваливаешь сам, или я тебя просто собакам скормлю. Думаешь, я этого не сделаю?

В этот момент Стёпа смотрел ему в глаза и думал как раз об обратном — сделает, легко сделает… Даже если это будет нечестно. Фил еще и толкнул его, с силой, так, что Стёпа едва удержался на ногах.

Ему нечего было сказать. Он искал те самые волшебные слова, которые заставят старшего брата передумать, долго искал, а потом понял: их просто нет. Он Филу не нужен, как бы он ни старался. И от этого стало так обидно, что слезы сами навернулись на глаза.

Пришлось бежать, потому что все могло стать намного хуже: Фил ненавидит слезы. Хотя какая разница уже, что думает Фил?

Было обидно так, как никогда раньше. Стёпа чувствовал себя преданным и брошенным. Он даже не был уверен, что старший брат не прав… Что, если он действительно такой неудачник? Слишком тупой и жалкий, чтобы стать похожим на Фила, и он был смешон уже потому, что попытался!

Жалость к самому себе лишь питала слезы. Домой Стёпа не пошел, там было тоскливо: мама еще не вернулась из больницы, Никиту отвели к соседям, Ида бродила непонятно где. Да и что он дома не видел? Стёпа остался в лесу, в привычных уже зеленых зарослях, защищающих его от всего мира.

Здесь можно было плакать честно, не сдерживаясь, навзрыд. Становилось чуть легче, хотя Стёпа и не знал, как такое работает. Он будто выпускал из себя что-то темное, холодное, болезненное, как заноза, застрявшая под кожей…

Он не представлял, сколько времени прошло, прежде чем он пришел в себя. Ему было и не до того — он вдруг обнаружил, что уже не один.

Ида наблюдала за ним из тени старых деревьев. Она это не зря делала, день выдался жаркий, и все же от того, как она смотрела из теней, у Стёпы почему-то мурашки по коже пошли. Чтобы избавиться от неловкости, он спросил громче и грубее, чем следовало бы:

— Тебе что надо?

Кто-то другой, может, и разозлился бы, но не Ида. Стёпа вдруг понял, что никогда не видел, как она злится… И это было так странно! Ведь даже взрослые злятся, так чем она лучше?

Ида посмотрела ему в глаза и улыбнулась, но как-то жутко, не от веселья, а как будто ей надо было улыбнуться, просто так положено.

— Сейчас я тебе кое-что скажу, — пообещала она. — Сразу ты меня не поймешь, но запомнишь эти слова до конца своей жизни.

Мысли о смерти сейчас точно сил не придавали, но и отмахнуться от них оказалось не так просто, как хотелось бы. Это другие пассажиры «Ханганы» имели право сказать, что не сталкивались ни с чем подобным, что их мир перевернулся с ног на голову, что так не должно быть… Для Петра все обстояло несколько иначе. Он согласился на эту работу, потому что хотел убежать от смерти, он никак не мог избавиться от ощущения, что она срослась с ним, сроднилась, превратилась в его тень.

Поэтому он и не выбрал какую-нибудь престижную больницу, он предпочел курорт, даже зная, что здесь его навыки не будут востребованы в полной мере. У него не получилось бы присоединиться к всеобщему празднику жизни, но он хотел понаблюдать со стороны, вдохновиться тем, как счастливы другие…

Хотя то, что творится на корабле, даже хуже, чем его прошлое. Что он видел там? Пусть и жестокие, но типичные для войны убийства. Здесь же игры со смертью вышли на какой-то совсем уж чудовищный уровень, и Пётр не хотел даже представлять людей, которые на такое способны.

И вместе с тем он должен был их представить — они тоже на корабле, они не исчезнут так просто. То, что они уже натворили, и то, что они назвались «Три поросенка», подталкивало к выводу, что это какие-то законченные психи. Но Пётр подозревал, что все не так просто, их самоирония — признак скорее ума. Как они должны были назваться, в самом деле, «Страшные крутые чуваки»?

Так, нет, не в ту сторону мысли летят. Они вообще не должны были называться, их не должно быть здесь… и не должно быть на свете. Но как же ловко они действуют! Интересно, знали ли они, что пираты захватят «Хангану»? Вряд ли, они начали кричать о своей охоте в Даркнете относительно недавно, а на то, чтобы втереться в доверие к пиратам, ушли бы месяцы. Да и потом, расовый фактор никто не отменял. Если они не африканцы, они и близко не подошли бы к людям Каахина.

Получается, они просто просчитали возможную территорию нападения и путешествовали по ней наугад — выбирали самые дорогие лайнеры и ждали, когда пираты проявят себя. Так что они не сидели в каком-нибудь зловещем черном ящике в трюме, они таились среди пассажиров, вряд ли у них есть специальные навыки для работы в экипаже.

Итак, их трое… или меньше? Марк сказал, что они уже умудрились увести выкуп у полиции из-под носа, вероятнее всего, для этого хотя бы один из них остался на берегу. Но есть вопросы по серому волку: это метафора или лидер группы? Так просто не угадаешь, тут и двоих определить бы!

Впрочем, подозреваемые все-таки есть, и первый из них — это Том Ханс. Не зря же он скрылся, да еще и так ловко убив двух охранников. То, что он знаменитость, могло стать гениальным прикрытием. Его никто бы никогда не заподозрил, все спрашивали бы: зачем ему это, если он и так богат? А потому что убивать людей ему нравится куда больше, чем пластинки крутить, и ни за какие деньги этого не купишь!

Но все же он допустил ошибку, чем-то выдал себя и вынужден бежать. А его менеджер остался… Тот самый пугливый араб, Аюш, кажется… Почему он остался? И почему Том оглушил своего предполагаемого друга, бросив того на произвол судьбы? Это было предательство — или один из них отвлекал внимание на себя, а другой приблизился к лидерам пиратов?

Но если наемники эти двое, они и правда остаются проблемой пиратов. А кто третий? Да кто угодно! Ему даже не обязательно общаться с этими двумя, если они действительно профессионалы. Пётр мысленно перебрал всех, с кем успел познакомиться на борту, прежде чем ему пришлось признать: так легко он правду не отыщет.

Это в любом случае не так важно, как поиск Кати и других пассажиров. Пётр раздумывал о «Поросятах», пока оставался один и у него была возможность отвлечься. Но когда впереди стало шумно, ему пришлось сосредоточиться на настоящем моменте.

Из-за всего, что происходило на «Хангане», он полностью лишился чувства времени. Он так давно не спал, что не помнил, какой сейчас день. Он по большей части оставался во внутренних помещениях корабля, где не было никаких окон. Поэтому теперь, когда он добрался до палубы, для него стало открытием, что наступила ночь.

Палуба эта была необычной: на ней установили водные горки, чтобы потом в рекламных буклетах гордо писать, что у «Ханганы» есть собственный аквапарк. Теперь же подачу воды туда прекратили, и в полумраке, созданном редкими фонарями, аттракционы смотрелись то ли гигантскими червями, то ли хребтом давно погибшего великана. Они разрывали пространство плавными, насмешливо яркими линиями, они отбрасывали во все стороны зловещие тени. А теперь они еще и стали причудливым полем боя, потому что в прошлом мирную территорию заполонили вспышки и грохот выстрелов.

Уже этого было достаточно, чтобы Пётр вмешался. Да, Катя оставалась основной целью — беспричинно, просто так. Но это вовсе не означало, что он готов пройти мимо всех остальных, и он поспешил туда, укрылся среди тропических растений, отделяющих аквапарк от зоны кафе и танцплощадок. Ему сначала требовалось разобраться, кто оказался в ловушке, и он неожиданно получил больше, чем надеялся.

Катя была там. Не одна, с какой-то девушкой-азиаткой, вроде как из пассажиров… Но главное, была она — живая, даже не раненая! По крайней мере, крупных пятен крови Пётр не видел, а мелкие и не разглядел бы в таких условиях. Двигалась Катя вполне свободно, это тоже было многообещающе.

Увы, на этом хорошие новости заканчивались. За беззащитными девушками устроили охоту сразу три преступника: один зашел с одной стороны, еще двое подбирались с другой. Они не просто пытались вернуть сбежавших заложниц, в их действиях чувствовалась истинная ярость. Они давно могли понять, что девушки безоружны… Может, и поняли, просто это не имело значения? По какой-то причине три двухметровых головореза возомнили, что Катя и ее спутница обязательно должны умереть!

Это непередаваемо злило, окончательно отгоняя страх — но не здравый смысл. Вся воля Петра сейчас уходила на то, чтобы не бежать туда, не вмешиваться без плана, потому что принести это может лишь нелепую смерть. Ему требовалось хоть какое-то оружие… Знать бы еще, где его достать! Катя и азиатка укрылись в переплетении горок, туда пробраться не так просто, но пираты приближаются. Очень скоро темнота и пластик, затрудняющий обзор, перестанут спасать девушек, и все закончился. У Петра оставалось от силы пять минут, чтобы принять хоть какое-то решение.

Справиться с двумя сразу он не сможет, даже если они по какой-то причине не будут стрелять. Пётр не был слаб, однако свои способности он оценивал здраво. Те двое сильны, они явно убивали людей, умственным трудом они в принципе не занимаются — не их это, а значит, всю свою жизнь они полагались на физическую силу. Эту сторону можно исключить, куда больше шансов с тем преступником, который действует один. Он явно нервничает, он сейчас ближе, так близко, что можно рассмотреть искреннюю ненависть на его лице… Что же ему могла сделать Катя?

Что-то определенно сделала, или она, или азиатка, потому что палит он без разбору, ему нравится запугивать их, даже не убивая, нравится дробить вокруг них водные горки и посыпать несчастных испуганных девушек мелкими осколками. Скоро отстреляет все, что есть, и это даст Петру необходимую паузу… Так себе план — но другого нет.

Пётр как раз подбирался к нему, почти добрался, когда выстрелов неожиданно стало не меньше, а больше. Сначала он решил, что это конец: сюда добрались другие пираты, теперь они точно не справятся… Но нет, очередной стрелявший действовал как раз в интересах заложников.

О Томе Хансе Пётр не то что забыл, просто не собирался искать его, у него были дела поважнее. И он уж точно не ожидал, что сбежавший диджей вдруг появится здесь! Ведь если Ханс был одним из наемников, ему разумней было затаиться, а если он просто испуганный пассажир, он бы и вовсе не вылезал из укрытия до прибытия полиции.

Он же действовал как полный безумец. Ханс, где-то раздобывший автомат, — хотя понятно, где, у дежурных, которых он убил! — вышел на палубу, не таясь. Он кричал и стрелял так же, как пираты, только стрелял он по ним. Он даже не выбирал маршрут, не скрывался, он просто шел напролом.

Отчасти это помогло ему: пираты такого не ожидали, они, только что целившиеся в девушек, не успели сориентироваться. В одного Ханс точно попал, а наблюдать за судьбой второго у Петра не было времени — настала пора действовать. Он бросился на дежурного — тот по-прежнему был вооружен, но тоже отвлекся на появление Ханса, второго такого шанса могло и не быть.

Пётр прекрасно знал, что многие его коллеги в такой ситуации не справились бы. Человек, годами, десятилетиями спасающий чужие жизни, теряется, если нужно жизнь отнять. Да и Пётр тоже растерялся… в первый раз. Но сейчас-то был не первый.

Больше всего он боялся, что снова вмешаются воспоминания, оборачивающиеся галлюцинациями, ослабят его, собьют с толку. Это всегда мешает, а сейчас может стать смертельной ловушкой…

Но нет, обошлось. Да, из памяти рвались демоны прошлого, однако рвались они на помощь. Именно они подсказывали, что нужно делать, как действовать, почему нельзя отступать. Они не давали раздумывать — и лишиться собственной жизни. Пётр знал, что объективно он слабее противника, и, если тот вывернется, он проиграет. Ему только и оставалось, что использовать эффект неожиданности: налететь сзади, зажать захватом шею, держать, держать несмотря ни на что, до последнего… Дождаться момента, когда неподвижное тело рухнет на доски, а автомат перейдет в его руки.

Когда Пётр справился, с двумя другими пиратами тоже было покончено. Он даже на миг поверил, что удача любит шальных, что безумная атака Ханса оправдала себя… Но нет, не сложилось. Пётр пусть и не сразу, но разглядел, что Ханс остался на том же месте, с которого стрелял, только теперь он не стоял там, а лежал среди расползающихся ручейков крови. Девушки уже спешили к нему, хотя бы они не пострадали, и скоро Пётр присоединился к ним.

За него беспокоиться как раз не приходилось: пусть и грязная, но все еще светлая одежда позволяла быстро определить, что он не ранен, чего не скажешь о Хансе! И все равно Катя отвлеклась, когда увидела его, подалась вперед, порывисто обняла. Он, не ожидавший такого, инстинктивно обнял ее в ответ — что еще ему оставалось?

Он не знал, как объяснить происходящее, да ему и не пришлось. Катя вспомнила, в какой ситуации они находятся, отстранилась, позволила ему склониться над раненым. А там все оказалось плохо… Куда хуже, чем надеялся Пётр.

Одна пуля просто задела плечо, это как раз ерунда, похоже, вообще навылет прошла. А вот вторая оказалась паскудной: она угодила в живот, крови уже натекло многовато. Нужно было помочь, срочно, но Пётр не мог, не здесь, сюда в любой момент доберутся другие пираты, явно же они слышали стрельбу.

— Нужно перебинтовать его, потом перенести, — предупредил Пётр, стягивая с себя рубашку. — Убежище уже есть!

— Чем помочь? — тут же спросила Катя.

— Следи, чтобы к нам не подкрались сзади!

Помощь была сомнительная, но единственно возможная в такой ситуации. И если Катя рвалась облегчить ему жизнь, то Ханс как раз активно мешал.

— Не трогайте меня! — крикнул он. — Оставьте оружие и уходите! Я задержу их, вам проще будет уйти!

Ханс говорил на английском, поэтому поняли его все присутствующие.

— Он сошел с ума? — растерялась азиатка. — От боли? Или пьян?

Пётр с выводами не спешил, он разглядывал лицо Ханса, синевато-бледное в свете декоративных фонарей аквапарка. Взгляд и правда сияет безумием, но, похоже, это влияние чистого адреналина, нервного возбуждения, а не наркотических веществ. Ханс прекрасно понимает, что делает, понимал с самого начала… Он просто хотел этого.

Это может быть поведением фанатика — но не поведением опытного наемника.

— Ты один из «Трех поросят»? — тихо уточнил Пётр.

Катя все равно его услышала и посмотрела на него именно так, как и следует смотреть на человека, задающего подобные вопросы. А вот Ханс то ли не услышал, то ли решил, что этот бред ему почудился. Отвечать он не стал, он снова потребовал:

— Уходите, ну же!

— Ты убил тех дежурных? — уже громче спросил Пётр. — В коридоре, когда убежал?

— Нет, я… Это не важно!

— На такое и правда нет времени! — вмешалась Катя.

— Кажется, сюда идут! — пискнула азиатка.

Пётр сомневался, что пираты явятся тихо, без воплей и выстрелов. Но в чем-то они обе были правы: каждая минута промедления угрожала им всем.

От Ханса все равно ничего не зависело. Не важно, наемник он или просто псих, он слишком ослаб, чтобы сопротивляться. Даже если он действительно хотел остаться здесь и умереть, Пётр такого допускать не собирался. Он вырвал из рук диджея оружие, передал азиатке, сам занялся раной.

— Почему они охотились на вас? — спросил он, не оборачиваясь на Катю. — Как будто вы им что-то сделали…

— Мы с ней — нет, — отозвалась Катя. — А мы с тобой — да!

— Это еще как понимать?

— Похоже, изначально они винили нас только в отравлении других чудиков, а теперь в чем-то вроде ведьминого проклятья! Тут люди на части разваливаются!

— Он не развалился на части, с него просто сняли кожу, — хмуро поправил Пётр.

— Что? Ты о ком сейчас?

— О пирате, которого мне пришлось добить…

— А я о типе, который сам себя разрывать начал прямо у нас на глазах! — поежилась Катя. — Они тут чем-то больны… Чем-то офигенно жутким! Я понятия не имею, чем именно… Может, мы уже все заражены! Но они вбили себе в головы, что это с нас и началось, и, знаешь… Мне кажется, что для них это уже дело принципа. Даже если им тут три выкупа привезут, они не покинут корабль, пока не убьют нас. Не хочу показаться пессимисткой, но… Может, всем остальным и удастся спастись, а нам с тобой — вряд ли!

Мысли о смерти — это определенно лишнее, когда повсюду жизнь. Фил напоминал себе об этом снова и снова, но полностью отстраниться от мрачных размышлений почему-то не получалось. В памяти всплывали разные образы — то Оля, потерявшаяся в лесу, то Ефимцев, добродушный сосед, которого бросили у обочины, как случайно сбитую дворнягу… Фил убеждал себя, что понятия не имеет, кто виновен в их смерти — разве что они сами! Верить в это с каждым днем становилось все сложнее.

И все же какая-то часть его шептала, что это не так уж важно. Тимуру он все равно ничего не сделает, лучшее, на что он способен — это отказаться от общения с семьей Свировых. Но разве это кого-нибудь вернет? Нет, просто гарантирует, что Фил остаток жизни проведет в этом болоте и однажды превратится в Бореньку номер два, неудачника, который заискивающе смотрит в глаза людям, ведущим настоящую жизнь.

Поэтому Фил отмахнулся от всех своих сомнений и переживаний. Он даже заглушил в себе злость… Правда, она попробовала взять реванш, когда рядом с ним неожиданно появился Стёпа. Фил так и не понял, почему настолько сильно разозлился на младшего брата. Стёпа ведь все время за ним таскается, не новость! И все же тогда ему хотелось только одного: прогнать мелкого, убедиться, что он будет как можно дальше…

Позволив себе немного поразмышлять об этом, Фил сделал любопытное открытие. Ему не хотелось, чтобы Стёпа был подальше от него. Нет, он отгонял брата от дома Свировых, от всего, что тут творится… И это ему тоже не понравилось. Как будто он готов был спасти Стёпу — но не себя!

— Ты чего такой кислый? — удивился Эдик. — Все еще сомневаешься?

— А ты не темни, я и сомневаться не буду, — огрызнулся Фил.

— Воу-воу, полегче! Я сказал, что тебе понравится — и всем понравится!

Эдик давно уже говорил, что нынешняя вечеринка будет особенной, потому что он «достал через батю кое-что крутое». Он не объяснял, что именно, но встречу назначил в псарне. Почему-то. Они никогда не ходили туда без причины, да и понятно, почему — слишком шумно, воняет…

Собственно, это и сейчас не изменилось, хотя Эдик попытался навести хотя бы видимость порядка. В проходе между клетками он выставил пару кальянов, столик со свечами, какие-то ложки, пакетики, коробку с тонкими коричневыми сигаретами… Фил понятия не имел, что это такое.

Он видел, что Эдик собрал тут небольшую компанию, всего семь человек. Они все волновались, но скорее предвкушали, чем нервничали. Они уже привыкли к тому, что у Эдика весело, здесь можно попробовать то, о чем они даже не мечтали.

Но ситуация ведь все равно странная, разве они не видят? Музыка ревет на полную, однако собаки периодически ее заглушают. Они, кажется, совсем озверели, бросаются на двери клеток… Эдик или кто-то из его прислуги потрудился смести в сторону солому и опилки, обычно устилавшие пол, но это ведь по-прежнему псарня… И никакие разноцветные гирлянды, никакие кальяны и свечи это не исправят.

— Насколько такое вообще нормально? — прокричал Фил, указывая на беснующихся собак.

— Что? — переспросил Эдик.

— Собаки, говорю! Бесятся. Это нормально?

— Плевать, папка сказал — клетки точно не проломят!

— Голову мне проломят своим лаем, это уж точно, — проворчал Фил. — Почему мы здесь?

— Что?..

Ему снова пришлось повторять все по два раза. Это злило его — и бесило Эдика, который, похоже, уже успел что-то принять.

— Слушай, не нравится — вали! Папка сказал, что в доме таких забав не будет. Не знаю, почему, и мне плевать! Ты либо с нами, либо нет!

Эдик действительно не знал, почему отец выгнал их даже из гостевого домика, а вот Фил догадывался. Тимур и раньше позволял им немало такого, на что подросткам даже смотреть нельзя. Но, видно, дрянь, которую он отгрузил сегодня, была запрещена не только подросткам, а вообще всем. Вот он и перестраховывается: он хочет, чтобы даже при худшем раскладе следы этой пакости не нашли ни в одном из его домов. А если найдут в псарне… Так это ж открытое здание, сюда кто угодно забрести может!

С таким не нужно связываться, а нужно как раз держаться как можно дальше. Фил понимал это как никто другой, он должен был уйти… Но почему-то остался. Может потому, что уже слишком дорого заплатил за сохранение этой роскошной жизни, он не мог допустить, чтобы все было зря. А может, ему просто хотелось забыться… Или все сразу.

Как бы то ни было, дурман помог. Реальность очень быстро задрожала, начала расплываться, стираться… Как раз то, чего он хотел! Напряжение отпустило, стало так хорошо, так легко… Он то возвращался обратно, то ускользал в сияющее пространство. Музыка и собачий лай все еще звучали оглушительно громко, однако больше не беспокоили Фила. Он улыбался им — и улыбался всему на свете.

Как все-таки красиво, как будто он внутри радуги или северного сияния… Разноцветные вспышки, неоновые переливы… Он никогда еще не видел ничего подобного. А рядом с ними яркие теплые пятна, как будто жар-птицы летают. Все ближе, и ближе, и ближе…

А потом они распахнули огненные крылья прямо у него перед лицом, и Фил вдруг понял, что пятна — не часть видения. Он не знал, сколько времени прошло, не знал, кто и что принял. Это было не так уж важно. Новая дрянь навалилась на них, отключила, Фил видел, что и Эдик, и остальные гости сейчас ползают по полу в полубессознательном состоянии, то улыбаются, то смеются, то бормочут что-то.

Ну а рядом с ними набирает силу питаемый соломой и опилками пожар, порожденный упавшей свечой. Еще недостаточно сильный, чтобы убить их всех — но уже обретший достаточную власть, чтобы никто из них не вышел из огненной ловушки живым.

Спасение человека в каком-то пыльном углу, когда под рукой только аптечка, степлер и скотч — та еще задача. Настолько невозможная, что и пытаться не стоит, кажется, что милосерднее дать пациенту умереть. Но когда Пётр работал в зоне боевых действий, ему не раз доводилось видеть, с каким отчаянием люди способны цепляться за жизнь. И если человек очень хочет остаться в этом мире, даже смерть, кажется, проникается уважением к нему, она не трогает его, хотя и имеет полное право забрать.

Пётр надеялся, что и с Томом Хансом будет похожая ситуация. Да, ранение в живот — это всегда чертовски серьезно. Но пациент молод, здоров… он еще может справиться! Правда, не в таких условиях. Обустроив импровизированную операционную в углу тесного пространства под сценой, Пётр всего лишь выиграл немного времени. Он понимал: Ханса нужно срочно доставить в палату с необходимым оборудованием, обеспечить нормальными лекарствами, иначе не поможет уже ничто.

Как относится к этому сам Ханс, готов ли он бороться — они узнать не могли. Изначально он сопротивлялся, но там все можно было списать на временное помешательство. По пути он все-таки потерял сознание от боли и до сих пор не пришел в себя. В нынешних условиях это можно было считать подарком судьбы.

Возможно, они бы и этого не добились, если бы не получили неожиданную помощь. Они как раз направлялись к убежищу, когда пересеклись с еще одной группой беглецов — всего восемь человек, в основном персонал во главе с Ивоной. Это оказалось неожиданно: Пётр и не предполагал, что его коллега на такое способна! Все то время, что он общался с Ивоной, его не покидало ощущение, что ее интересует исключительно собственное благополучие. С другой стороны, и в подобных ситуациях никто из них еще не оказывался… Пожалуй, истинная суть человека только под давлением и проявляется.

С появлением других беглецов стало легче. Они помогли скрыть кровавый след, тянувшийся за Хансом с аквапарка. Пётр же предоставил им убежище — они долгое время метались по кораблю, не зная, где можно безопасно остановиться. Ивона ассистировала на операции, хотя и не скрывала, что не верит в спасение Ханса. Ей просто не хватило духу сказать Петру, что он напрасно тратит время и силы. Она позволила ему эту операцию, как блажь, однако сразу же вышла из образованной шторками комнатки, когда в ее присутствии отпала необходимость. Катя оставалась с ним дольше, и от пациента они отошли вместе.

Присоединяться к остальным заложникам Ивона не спешила, она дожидалась Петра за шторкой.

— Надо поговорить, — тихо сказала она. — Но так, чтобы другие не слышали. Они и без того напуганы, нам тут полный хаос не нужен!

Пётр молча кивнул, указал на угол, загроможденный осветительным оборудованием. Места там было мало, но три человека могли поместиться. Судя по взгляду, Ивоне не нравилось то, что Катя потащилась с ними и сюда, но спорить врач не стала.

— С пиратами происходит нечто странное, — объявила она, как только они отдалились от других беглецов.

— А нам какое дело? — удивился Пётр.

— Ты про облезающую кожу? — насторожилась Катя. — Я тоже такое видела!

— Нам такое дело, что это может оказаться заразно, — пояснила Ивона. — Я видела подобное у нескольких пиратов, хоть и не всех… Но у меня и времени на наблюдение толком не было!

— Симптомы какие?

— Действительно сильные проблемы с кожей: язвы, трещины, масштабное отслоение. Слабость, головокружение, рвота, судя по тому, как они бросаются в санузлы при каютах, диарея. У некоторых я наблюдала апатию.

— Я тоже такое видела, — кивнула Катя. — Только у одного, но все же! Чувак сам с себя сдирал кожу, это должно быть дико больно, но он ни разу не крикнул… Хотя потом отключился, повалился на пол. Понятия не имею, что с ним стало дальше, мы с Джессикой воспользовались замешательством и удрали. Но его напарник больным не выглядел, за нами он гонялся вполне бодро! Это тот, которого ты придушил.

— Да уж, он был… активным, — вздохнул Пётр.

— Несколько заболевших человек… Это грозит эпидемией, — мрачно заметила Ивона. — Ты и сам знаешь, какое в Африке количество опасных заболеваний, некоторые изучены отчасти, некоторые не изучены вообще. И я думаю, что эти люди прибыли сюда не из мегаполиса. Кто знает, что они могли подхватить в своих деревнях?

— Это очень вряд ли, — покачала головой Катя.

— Ты теперь врач?

— Нет, просто… В деревнях знают распространяющиеся там болезни, даже если они неизвестны приезжим медикам. Но судя по тому, с каким ужасом реагируют на это другие пираты, они никогда подобного не видели. Ты помнишь, как они на меня и Джессику бросались! Я не особо вслушивалась в то, что они там орали, но это напоминало обвинения в ведьмовстве…

— Думаю, ведьмовство как источник заражения мы можем исключить. Меня смущает распределение симптомов… То, что заражены несколько человек, действительно указывает на некую болезнь. Но то, что у некоторых симптомы дошли до критического состояния, а у других нет вообще ничего, достаточно странно. Если болезнь передается от человека человеку, заражение в такой тесно контактирующей группе шло бы постепенно. А если учитывать, что они творят, и кому-то из заложников передалось бы.

— Получается, это тоже может быть результатом отравления? — предположила Ивона.

— Возможно. Но лично я не могу вот так сходу вспомнить вещество, отравление которым вызывает подобные симптомы.

— А может, просто те, кто болеет, заразились не здесь? — поинтересовалась Катя. — Помните, как они болтали про демона-волка?

— Это несерьезно! — закатила глаза Ивона.

— Я и не говорю, что серьезно. Но с чего начались разговоры? Со странного происшествия в трюме! Я их толком не помню по лицам, однако готова допустить, что тот тип, зараженный… Он мог быть в группе, которая спускалась в трюм! Что, если из сейфа, который они открыли, вырвалось какое-нибудь отравляющее вещество?

— Мы осматривали их сразу после происшествия, ничего подобного не было, — возразила Ивона.

— В том-то и дело, что мы осматривали их сразу, — напомнил Пётр. — У нас не было возможности наблюдать за ними дальше. И даже сразу были некие странности, помнишь тот отек? А теперь у зараженных проблемы с кожей… Да, это вполне может быть та группа. Мы же не делали толковых анализов!

— Но если так, чем их могли заразить? — растерялась Ивона.

— Не думаю, что мы сможем определить это в условиях корабля. Да и вся эта история с сейфом и волком мне до сих пор непонятна… Здесь главное то, о чем я говорил раньше: постепенного распространения симптомов нет. Получается, заражение, если это действительно оно, может быть произведено только возле сейфа.

— Доступ к которому с тех пор перекрыт, — добавила Катя.

— Да, не лучшая новость, но для нас все равно хорошая. Это не только сократит число пиратов, но и вызовет панику.

— А так ли хороша их паника для нас? Раньше они брали нас в плен, теперь сразу стреляют!

— Но время ограничено для нас всех. Если прекратились переговоры по выкупу, то скоро сюда прибудет группа захвата. Вряд ли пираты к такому готовились, они постараются убраться, даже если это означает оставить нас в живых.

Пётр видел, что Катя верит ему — просто потому, что ей сейчас проще всего верить, изменить она все равно ничего не сможет. Ивона же готова была спорить и дальше, непонятно зачем, но стало не до того: к ним подбежал один из официантов, прибывших вместе с Ивоной, и предупредил:

— Там это… Раненый очнулся! Он зовет вас… Ну, не вас лично, но хоть кого-нибудь зовет!

Как и предполагал Пётр, пробуждение Ханса оказалось не из легких. Лучше бы вообще в себя не приходил… Но на такое не повлияешь, тут уже природа оказала ему медвежью услугу: он был достаточно здоров для того, чтобы очнуться, а не чтобы справиться с болью. У Петра же из обезболивающих были лишь препараты, которых хватило бы для облегчения головных болей, но никак не ранения в живот!

Ивона в «операционную» не пошла, она по-прежнему всем своим видом показывала, что не считает правильным продлевать страдания смертника. Катя снова рвалась помочь, но на сей раз Пётр запретил сопровождать его. Нечего ей там делать — страдающий от сильных болей человек способен наговорить такого, что остальные потом никогда себя не простят.

Как и предполагал Пётр, Ханс уставился на него полным ненависти взглядом.

— Ну и зачем это? — процедил сквозь сжатые зубы он. — Я же просил!..

— Потому что шанс еще есть.

— Нет его! Я просто сдохну здесь… А мог бы с достоинством умереть там!

— И заодно убить кого-то. Как ты убил тех дежурных? И почему бросил своего менеджера?

Это было не так уж важно теперь, да и догадаться несложно: если Ханс действовал с таким же отчаянием, как в аквапарке, он вполне мог справиться с двумя пиратами. Даже если каждый из них намного больше и сильнее, это не трудно: они просто не ожидали от тощего молодого мужчины ничего подобного.

Так что ответ сам по себе был не принципиален, Петру просто хотелось отвлечь пациента от происходящего. Не важно, как он лично относился к действиям Ханса. Он оставался врачом, и, если он мог что-то сделать для умирающего — он должен был делать.

Его нехитрый трюк сработал: вынужденный вернуться в собственную память, Ханс перестал скандалить. Но и ответ его оказался совсем не таким, как ожидал Пётр.

— Я их не убивал, — буркнул Ханс.

— Они мертвы.

— И что? Я единственный на корабле, кто убивать умеет? Я понятия не имею, что с ними случилось, но я их пальцем не трогал!

В состоянии Ханса врать не было смысла, поэтому Пётр готов был поверить ему. Он слушал его — и узнавал вариант истории, серьезно отличающийся от того, что уже успели представить они.

Тома Ханса взбесило то, что он теперь полностью зависит от каких-то полуграмотных преступников. Даже при том, что к нему относились с не меньшим почтением, чем к другим заложникам — ему на такое было наплевать! Он жаждал свободы и не представлял, как ее вернуть.

Его менеджер относился ко всему иначе. Аюш Нан был искренне напуган, он опасался, что любые капризы со стороны подопечного обрекут на мучительную смерть их обоих. Поэтому он уговаривал Ханса угомониться, готов был хоть на ногах повиснуть, если придется. Уже тогда Том понял, что они не договорятся.

Сначала это не имело значения, а потом он уловил в коридоре странный шум. Он решил, что это пираты опять какую-нибудь забаву устроили, их явно развлекала возможность громить элитный туристический лайнер. Но потом он услышал короткий крик и тот специфический звук, с которым падает человеческое тело.

— Я выглянул не сразу, сразу не решился, — признал Ханс. — Но довольно быстро… Они к тому моменту уже были мертвы.

— А тот, кто их убил? В воздухе растворился, что ли?

— Ему и не нужно — там два поворота рядом, есть где скрыться! Я не хотел встречаться с ним. Я понял: это мой шанс на побег, другого не будет, когда пираты обнаружат своих мертвяков, нас запрут окончательно, а то и вовсе уволокут куда-то. Мне нужно было бежать немедленно.

— Но Аюш бы тебя не понял, — догадался Пётр.

— Да, и у меня не было времени уговаривать его. Я оглушил его… Никогда раньше не нападал на людей, если честно… Но я проверил его пульс — он точно был жив, когда я уходил!

— Нашли его живым, это факт. Но ты здорово подставил его перед пиратами.

— Да даже безмозглые амебы вроде них должны были разобраться, что он тут ни при чем! — заявил Ханс. — Он бы справился… У него были все шансы выжить. С тех пор, как мы разделились, он уже не отвечал за то, что делаю я.

А действия и правда были смелые. Молодой мужчина, который раньше даже в пьяных драках не участвовал и для которого первым проявлением насилия стало нападение на собственного менеджера, начал маленькую личную войну против прекрасно подготовленных, отнявших сотни жизней пиратов. Теперь Ханс изо всех сил старался сделать вид, что это легко, что у него получалось давить их, как тараканов. Но Пётр по глазам видел: легко это как раз не было. Ни физически, ни морально. Другой человек на месте Тома давно бы погиб, а его некоторое время спасало то отчаяние, с которым никто раньше не вступал в бой с пиратами. Впрочем, оно и подвело его возле аквапарка…

Все это казалось необъяснимым. Поступки Тома никак не укладывались в развлечения мажора, который уже попробовал все законные забавы и захотел чего-нибудь новенького. Он не лишился рассудка, он не принимал наркотики, он полностью осознавал, что делает. И он точно не был одним из тех наемников, о которых говорил Марк — они-то явно планировали все происходящее пережить!

Сначала Петру казалось, что никакого логического вывода здесь нет и не может быть. А потом до него дошло… Пожалуй, следовало догадаться раньше, однако в последнее время он был настолько сосредоточен на борьбе за жизнь, что упустил даже очевидный ответ.

Зато теперь ответ был, настолько невероятный, что Петру нужно было произнести его вслух, чтобы поверить окончательно:

— Ты не собирался оставаться в живых с самого начала!

Ханс лишь хмыкнул и отвернулся от него. Но «нет» он не сказал, да это и не требовалось.

— Это все объясняет, — продолжил рассуждать Пётр. — Я принял тебя за наемника, потому что твое поведение показалось мне странным. У тебя не было финансовой потребности соглашаться на выступления на «Хангане», все эти отельные гастроли — не твой уровень. Ты вел себя слишком безрассудно, вырвался из плена слишком нагло, бросил своего менеджера… Я решил, что ты собираешься пожертвовать прикрытием, а прикрытия не было. Ты хотел умереть здесь еще до того, как прибыли пираты…

— Разве это так плохо — умереть в бесконечной воде? — тихо спросил Том.

— Но зачем?! Ты молод, богат, у тебя есть все… Зачем тебе это нужно? Ты ведь понимаешь, что это чертовски смахивает на депрессию, а депрессия лечится!

— Это не она. Но тоже медицинское.

— Страшнее, чем смерть?

Ханс наконец посмотрел на него, и Пётр только сейчас понял, насколько загнанный у молодого мужчины взгляд.

— Тоже смерть, но другая, — пояснил Ханс. — Рак…

— Какой?

Ханс молча указал на перебинтованный живот и усмехнулся:

— Там. Иронично, да? Как будто судьба говорит мне: ты все равно не убежишь от этого и не сможешь изменить то, что уже суждено. Я узнал перед поездкой… Точнее, никакой поездки еще не было, просто узнал и все. Мой дед проходил через такое, так что — наследственное! Я знаю, как мучительно лечение и маловероятен успех. Я решил, что лучше уйду на своих условиях.

— Вот так сразу — уйду и все? Ты не знаешь, что тебя ждет!

— Это не было «сразу» — и я как раз знаю. Я сначала не верил, все перепроверял… Я ведь пытался этого избежать! Правильно питался, не забывал о тренировках… Амбассадор здорового образа жизни! — невесело рассмеялся Ханс. — Мне казалось, что я хоть что-то могу контролировать… Но я не мог ничего. Ни молодость, ни деньги меня не защитили. Видишь? Это не такие уж выдающиеся достоинства, как ты пытаешься показать. У меня оставалось всего два пути: мучаться от боли, теряя себя, теряя все, чего я достиг… Или уйти на пике славы, на своих условиях! Я бы даже не умер, я… Однажды я просто исчез бы, и рассвет наступил бы без меня.

— Красиво изложил. Но восхищения это все равно не вызывает.

— Да клал я на твое восхищение…

— Потому что ты неправ, — невозмутимо продолжил Пётр. — Не нужно рассказывать мне, каким мучительным бывает лечение — я это знаю. Но бывает оно и другим, что ждет каждого из пациентов — на старте угадать невозможно. Я так понимаю, твой дед умер не вчера?

— Почти пятнадцать лет прошло…

— И ты действительно думаешь, что за пятнадцать лет в медицине ничего не изменилось? Да и потом, можешь не скромничать, ты прекрасно знаешь, кто ты такой. У тебя есть деньги. Тебя обожают — многие согласились бы помогать тебе даже бесплатно.

— Это ничего не гарантирует!

— И ты оказался настолько трусливым, что не захотел даже попробовать?

— Трусливым?! — от возмущения Ханс даже приподнялся на локтях, но боль быстро уложила его обратно. — Я тебе только что рассказал, что я сделал! Я готов был умереть!

— Умереть — но не держаться до конца, когда станет совсем плохо.

— Я хотел уйти с достоинством!

— В борьбе его побольше будет. А впрочем, поступай как знаешь, — пожал плечами Пётр. — Я не представляю, скольким людям удастся спастись… Я даже не берусь сказать, получится ли у кого-то! Но если я могу помочь, я сосредоточусь на тех, кто этого хочет.

— Очень благородно — после того, как ты не позволил мне умереть!

— А сейчас тебя никто не держит. Я не буду сидеть здесь, держать тебя за руку и убеждать, что ты молодчинка и со всем справишься. Я уйду — а ты будешь наедине с собой. И делай ты что хочешь.

Ханс бросил на него очередной гневный взгляд, но продолжать разговор не стал. Кто-то другой воспринял бы это как признак обреченности, а вот Петра не покидало чувство: ничего он с собой не сделает. Там, на палубе, он мог бы погибнуть, но здесь, когда ничего еще не определено, когда ему дали пусть и призрачную, но надежду… Нет, он будет держаться.

Проблема в том, что этого может оказаться недостаточно, и Петра раздражало то, что он ничего больше не может сделать — ни для Ханса, ни для всех этих людей. Он все равно пытался: направился в подсобку и отправил сообщение Марку о том, что есть раненые, что у некоторых, может, остались последние сутки… Ответа он так и не получил, он даже не был уверен, что сигнал прошел.

Но если власти не могли сейчас помочь, возможно, на это способен кто-то другой?

Он вышел в зал перед сценой — там сейчас собралась большая часть заложников. Никто не назначал его лидером, никто даже такое не обсуждал, однако, когда Пётр приближался к ним, все взгляды тут же устремлялись на него.

— Снаружи пока тихо, — отчиталась Катя, тут же появившаяся рядом с ним. — Мы послали наблюдателей… Так себе мера, конечно, защититься толком не сможем, но хоть будем знать заранее, что они идут!

— Будем надеяться, что им сейчас не до нас, — кивнул Пётр. — А я хотел бы поговорить со всеми вами. Думаю, нет смысла делать из этого секрет… На корабле сейчас находятся не только пираты. Есть и условная третья сторона: люди, которые по своим причинам объявили пиратам войну. Я не буду рассуждать об их мотивах и поступках, это не мое дело. Я только попрошу их о помощи…

— С чего ты взял, что они здесь? — растерянно оглянулась по сторонам Ивона.

— Я этого не знаю наверняка, но я допускаю. Их на корабле двое или трое, и они, не зная, нападут пираты или нет, наверняка притворялись до последнего пассажирами. Есть вероятность, что кто-то из них оказался здесь — случайно или в рамках разведки. Поэтому теперь я прошу о помощи.

— Но какую помощь они могут предоставить, если их двое или трое? — удивилась Катя.

— До настоящего момента даже этого было достаточно, чтобы доставлять пиратам серьезные проблемы, — отметил Пётр. — Но моя просьба заключается в другом. Том ранен очень тяжело. Я не знаю, сколько именно времени у него осталось… Самый оптимистичный прогноз — сутки. И вряд ли за эти сутки нас освободят и доставят к берегу. Но я думаю, что те, кто планировал охоту на пиратов, подстраховались, у них есть способ срочно выбраться с корабля. Именно это нам и нужно. Не забрать всех, но вывезти хотя бы раненого…

— Но здесь дети! — тут же встряла какая-то женщина. — Если есть возможность спастись, нужно в первую очередь вывезти детей!

— Всех не получится — а как мы будем определять избранных? — осадила ее Катя.

— Всех действительно не получится, — покачал головой Пётр. — Не получится даже половину. Но на детей они еще ни разу не нападали — и у детей есть время. А у Тома его нет.

— Ему такие привилегии, потому что он знаменитость?! — не унималась женщина.

— Нет, потому что у него пуля в животе, — отозвалась Катя. — Хотите тоже привилегированной стать?

— Ну, знаете ли!

— Достаточно! — прикрикнул на обеих Пётр. — У Тома есть только один шанс выжить — ваша помощь.

Он не ожидал, что кто-то из наемников заговорит с ним открыто, особенно после возмущений той женщины. Однако Пётр надеялся, что они смогут подать ему тайный сигнал, намекнут, укажут направление, способ хоть как-то эвакуировать умирающего…

Он так ничего и не дождался.

Спасение было так близко — сколько до него? Пять шагов, шесть шагов? Да, сквозь огонь — но всего шесть! А дальше — свежий воздух, безопасность… Жизнь дальше!

Фил не только сделал эти шаги. Он заставил остальных их сделать: сначала пожар заметил только он. Если бы он бросился бежать сразу, он бы точно спасся, без вариантов, огонь пока не обрел полную власть. Хотя время стремительно ускользало: это прошлое здание, старое, кирпичное, разгоралось бы медленно… Может, там огонь погас бы сам собой! Но в новой псарне все было иначе — ее возвели в спешке, и теперь сухое дерево поддавалось пожару все быстрее.

Остальные будто не чувствовали этого: все так же валялись на полу, ухмылялись. В себя приходили только те, кого уже обожгло, и им тоже приходилось тяжело, боль заставляла их метаться, дым ослеплял, жар лишал воздуха. Фил прошел пять шагов до спасения, а потом вернулся… Как последний дурак. Потому что иначе не получалось.

Он не мог вынести из огня всех сразу — сил не хватило бы! Ему пришлось будить их, объяснять, что происходит, направлять к выходу. Какая-то часть его разума признавала, что на это уходит не так уж много времени, но здесь и сейчас Филу казалось, что все происходит издевательски медленно, как будто его друзья держатся за опасность! Они что, выжить не хотят? Так может, это дает ему полное право бросить их? Об этом шептал страх, и Фил сам не брался сказать, почему не поддался.

Может, потому, что знал: он справится в любом случае. Огонь был злым и упрямым, так ведь и Филу такого не занимать! Он отказывался поддаваться пламени, он готов был сопротивляться до конца, он всегда был быстрым, он эти пять шагов в один прыжок преодолеет, если будет нужно!

Он намеренно держался за гнев, только так у него и получалось сохранять контроль. Он вывел людей, потом бросился открывать клетки. Тесную псарню уже заволокло дымом, собачий лай оглушал, Фил понимал, что рискует, выпуская перепуганных животных — и что всех он не спасет, уже не успеет. Но он должен был сделать все, что в его силах!

Он отступил, только когда ему самому перестало хватать воздуха. Он не знал, получил он ожоги или нет, но сильной боли не чувствовал. Он снова преодолел те самые пять шагов, он смог, справился, у него все получилось!

Но на границе жара и свежего воздуха он вдруг услышал испуганные крики девчонок:

— Кто-нибудь видел Эдика? Где Эдик?!

— А Фил где?

— Они оба не выбрались! Помогите, кто-нибудь!

Где Фил — Фил как раз знал. А вот Эдик… Вышел он или нет? Если бы вышел, его бы увидели, сейчас никто убежать не смог бы, все дымом надышались. Фил старался вспомнить, разбудил он хозяина вечеринки или нет… Да, разбудил и на ноги поставил, но не проследил, куда Эдик направился дальше. Варианты были, он мог пойти в другую сторону, а там выхода нет!

Филу не хотелось идти и проверять. Огонь охватил псарню до самой крыши, маленький домик превратился в печь. Кто вообще добровольно заходит в печь? Только полный идиот, который совершенно не ценит свою жизнь!

Он подумал об этом — и все равно вернулся. Не потому, что не ценил себя, жить Филу хотелось отчаянно, так, как никогда раньше. Но при этом он не мог пустить в память новых чудовищ… Там уже жили изуродованная смертью Оля и укоризненно наблюдающий за ним окровавленный сосед. Фил не хотел, чтобы к ним добавился еще и изъеденный огнем Эдик.

При этом он не поддался эмоциям, он сделал для себя и Эдика все, что мог. Фил набрал полную грудь воздуха там, снаружи, смочил лицо и одежду в ведре с водой, предназначенной для собак. Да, наспех, но — хоть так! Стало чуть легче, и все же он знал, что у него в запасе пара минут, не больше.

Так ведь этого достаточно! Псарня совсем маленькая, он догадывался, где искать, поэтому Фил даже не сомневался: у него все получится. Дым застилал мир вокруг него непроницаемой стеной, но вблизи, на расстоянии шага, многое можно было разглядеть. Например, Эдика, который уже упал на четвереньки и никак не мог откашляться.

Фил не стал ничего объяснять ему, не было ни смысла, ни времени. Он с силой, которой сам от себя не ожидал, заставил Эдика подняться на ноги, толкнул вперед, к выходу. Вид у хозяина вечеринки был совсем ошалелый — то ли принял больше, то ли окончательно потерял связь с реальностью из-за жара. Плевать! Всего пять шагов, должно получиться… Ладно, отсюда — семь, но это тоже выполнимо.

Он вел Эдика перед собой, чтобы этот придурок обкуренный никуда больше не свернул. Когда впереди появился заветный прямоугольник двери, Фил с силой толкнул своего спутника в спину, чуть ли не швырнул в безопасность, освободил путь себе…

Но ему это уже не помогло. Он ни в чем не ошибся, ни разу не замедлился, ему просто не повезло. Казалось бы: высшие силы должны вознаградить Фила за его подвиг, за готовность жертвовать собой ради других!

Однако даже если некие представители высших сил наблюдали за ним в этот момент, впечатлены они не были. Полыхающая крыша обрушилась вниз, погребая Фила под собой до того, как мальчик добрался до спасения.

Время выбора уже прошло. Пётр не был уверен, что принял исключительно правильные решения, но сомнения сейчас казались бесполезными, все равно ничего не переиграешь. Врачу только и оставалось, что делать свое дело.

Он помог всем, кто к нему обратился — в основном с мелкими травмами. Некоторые приходили жаловаться, и на них у Петра попросту не было сил, но таких с яростью атакующего бурундука отгоняла Катя. С ней пытались спорить, напоминая, что она, вообще-то, обслуживающий персонал, а они, вообще-то, уважаемые клиенты! Катя парировала это заявлением, что она уволилась под влиянием обстоятельств, обслуживать никого не будет и на правах частного лица кое-кому еще и под зад даст. На этом скандалы обычно заканчивались.

Усталость последних дней не просто догнала Петра — свалилась на него лавиной. Он пытался вспомнить, когда спал последний раз, и не мог. В таких обстоятельствах сон казался чем-то непозволительным, чуть ли не блажью. Казалось: вот все закончится, тогда и можно отдохнуть! Хотя врачу следовало бы помнить о том, что с собственным телом можно договориться лишь до определенного предела, не получив то, что нужно, оно попросту отключается.

Сейчас он как раз был близок к этому. Ханс снова забылся тяжелым, беспокойным сном. Посидеть с ним неожиданно вызвалась та азиатка, Джессика. Она даже схватила его за руку, хотя Пётр терпеливо объяснил ей, что это по большей части бесполезно.

— Ему от этого не легче, — признал он.

— Я знаю, — слабо улыбнулась Джессика. — А мне легче.

Когда скандалы завершились, пассажирам пришлось принять тревожное ожидание. Они затаились, укутались в тишину. Многие позволили себе сон, и Пётр решил последовать их примеру, больше он ничего сделать не мог.

На преимуществах, положенных лидеру, он особо не настаивал, но одним из них решил сделать личную спальню — или нечто подобное. О подсобке, в которой хранился ноутбук, он остальным не рассказывал, опасался в ответ услышать, что ноутбуки необходимы в первую очередь детишкам, которым в стрессе крайне полезны игры. Подсобное помещение оставалось его маленькой тайной, ему хотелось хоть немного побыть одному…

Но неожиданно не получилось. До двери-то он добрался незаметно, да и в подсобку скользнул быстро, беззвучно. Просто выяснилось, что там уже кто-то есть.

Катя дожидалась его, мерно раскручиваясь на стуле, как ребенок, который готовится к возвращению взрослых. Увидев его, она широко улыбнулась, спрыгнула на пол. Пётр улыбку не вернул, он как раз нахмурился:

— Как ты здесь оказалась?

— Я наблюдательная! А ты неосторожный: дверь заметила не только я, пришлось поубивать парочку любопытных граждан, чтобы не лезли!

— Что-то я не заметил трупов у двери.

— Убрала же, чтобы не привлекли других стервятников!

— За массовое убийство спасибо… наверно, — хмыкнул Пётр. — Но теперь ты не могла бы покинуть помещение? Живой. Или тебе именно здесь отдохнуть хочется? В принципе, я могу поискать другое место для сна…

— Не надо ничего искать, — отмахнулась Катя. — Что ты, людей не знаешь? Они сейчас успокоились, их разум жаждет пищи. Только ты заснешь, а тебя тут же разбудят, чтобы узнать у доктора, не является ли прыщ на попе симптомом проказы!

— Так ты уходишь?

— Я сюда пришла не для того, чтобы дрыхнуть. Я искала тебя, так что уход любого из нас становится бессмысленным.

— А чего ты хотела? — устало спросил Пётр. — Тоже какой-нибудь симптом проказы показать?

— Показать — да. Но не симптом.

Он ожидал, что это шутка — должно быть шуткой! Но он определенно ошибся — или у Кати было очень странное чувство юмора. Ничего объяснять она не стала. Она стянула и бросила на пол толстовку, потом так же небрежно сняла майку. Пётр, не ожидавший ничего подобного, замер, пытаясь понять, как на это реагировать. Возможно ли хоть какое-то толкование ее поведения, кроме самого очевидного?

Но если он пытался разобраться в происходящем, то Катя явно разбираться ни в чем не собиралась, ей все было ясно. С такой же уверенностью она скинула шорты и осталась в одном белье. Она не выглядела напряженной, напротив, ей явно нравилось демонстрировать великолепную фигуру — и не без причины.

— Это тот момент, когда я спрашиваю, что ты делаешь? — опомнился Пётр.

— Я думаю, нам обоим уже ясно, что я делаю.

— Это же… Ненормально…

Он хотел добавить «как в кино», но не стал. Прозвучало бы как мечтания подростка, хотя он имел в виду то, что взрослые люди так себя не ведут… Может, потому и промолчал? Потому что, оставаясь взрослым, хотелось вести себя именно так?

— Захватывать корабли тоже ненормально, — напомнила Катя. — И умирать раньше срока…

— Меня должно вдохновить то, что я — вариант от отчаяния?

— Нет. То, что, несмотря на отчаяние, я все равно этого хочу. Мне уйти или остаться?

Если бы она предложила нечто подобное раньше, там, за этой дверью, где внешний мир был особенно реален — в усталых взглядах пассажиров, в засыхающей крови на полу… Там Пётр отказался бы. Но она ведь умна, она знала, что так будет. Она дождалась момента, когда реальность сократилась лишь до этой тесной комнаты и только двух человек. И если не сомневалась она, с чего вообще должен отказываться он?

Ни в каких других обстоятельствах не было бы «да». Здесь и сейчас не могло быть «нет».

Болтать об этом он не собирался, он просто закрыл дверь и выключил центральное освещение — оставив лишь скудные неоновые огни работающего оборудования. Он понятия не имел, насколько качественная здесь звукоизоляция… По идее, хорошая — чтобы на сцене не слышали то, что происходит в подсобке. Но ему на самом-то деле было все равно.

Для него это не было моментом отчаяния. Скорее, отвлечения… От всех тех проблем, которые на них обрушились, переход к чему-то приятно примитивному, а потому абсолютному. Если изначально он еще мог позволить себе хотя бы легкие сомнения, то она быстро положила этому конец. Она не убеждала его в том, что хотела, она заставила его это почувствовать, и на пару мгновений, приятно бесконечных, ничем не скованных, не было «Ханганы», вообще ничего, кроме них, не было.

Предельное наслаждение обернулось покоем, усталость сначала отступила, потом нахлынула вновь — мягкой теплой волной. Пётр и не заметил, как уснул. Он лишь успел подумать о том, что ни одни долгие и продуманные отношения в его жизни не приводили к чему-то настолько настоящему.

После тяжелых дней бодрствования сон мог продлиться чуть ли не сутки — как показывал опыт прошлого. Однако на этот раз у них не было такой роскоши, их обоих разбудил звук выстрела.

Слишком громкий, слишком близкий, слишком знакомый, чтобы счесть его приснившимся. Пётр тут же приподнялся на локтях, но не вскочил на ноги — не хотел пугать девушку, которая, хоть и проснулась, все еще доверчиво прижималась к нему.

— Что это было? — прошептала она. — Они нашли нас?

— Тогда выстрел был бы не один.

— Но что еще это может быть?

— Понятия не имею.

Он и не хотел знать, не сейчас так точно. Он и Катя оказались в выгодном положении: спрятанные ото всех, защищенные… Им куда безопасней было отсидеться здесь, придумать, как быть, но им не дали такой возможности.

— Вы двое, в подсобке, тоже на выход! — скомандовал знакомый голос. — Надеюсь, от шока никто там ни в ком не застрял?

Пётр чего угодно ожидал сейчас, только не этого голоса. Да и Катя, только-только начавшая подниматься, замерла в удивлении.

— Это что?.. — начала было она и запнулась.

Но Пётр без сомнений подтвердил, что слышал то же самое:

— Это Ивона.

— Но почему она… Я даже не знаю, как это назвать!

— Сейчас и разберемся. Держись за мной.

Разбираться ему ни с чем не хотелось, а хотелось как раз остаться здесь. Не худший план: дверь крепкая, замок надежный, выдержит… Но сколько выдержит? И есть ли вообще смысл ждать? Марк больше не выходил на связь, возможно, на помощь никто не придет! А если так, их жизни только от них и зависят.

Пётр быстро оделся и вышел первым. Он не представлял, что увидит, и лишь поэтому не было шокирован — все-таки шок питается ожиданиями. Пётр же настроился просто воспринимать информацию о происходящем.

Люди были собраны в основном зале. Они сидели за столиками, напуганные, напряженные, а перед ними стояла Ивона. Она держала в руках пистолет, прямо перед ней на полу валялось оружие, которое они отняли у пиратов. Искать того, в кого она стреляла, тоже долго не пришлось: тело мужчины неподвижно замерло у стены.

Ивона была напугана, Пётр видел это. Но напугана не как жертва, которая просто защищается, а как та, кого вынудили действовать слишком рано и не на своих условиях. Она не жалела человека, которого ранила или даже убила. Ее напрягало то, что она вдруг оказалась одна против всех.

— Что здесь происходит? — спросил Пётр, стараясь делать вид, будто все под контролем.

— Наш уголок перестал быть таким уж уютным, — нервно усмехнулась Ивона. — И общение теперь придется выстраивать по-новому. Ну-ка в свою нору, быстро!

— Какую еще нору?

— Под сцену, в ваш главный схрон!

Пётр без труда догадался, почему она загоняла их именно туда. Это место могло стать отличным убежищем, если бы они заперли все двери, ведущие в этот зал. Но теперь двери остались открытыми, Ивона явно ждала кого-то, и пространство под сценой превращалось в одну большую клетку.

Там с людьми можно было сделать что угодно — сжечь, расстрелять, перерезать по одному… И создавать такие условия Петру совсем не хотелось.

— Ивона, послушай, мы можем поговорить?

— Не о чем и не с тобой, — отозвалась она. — Говорить сейчас придут другие люди. Но их интересуете не вы, им нужны эти твои… наемники. Мы давно уже подозревали, что есть кто-то другой, что это не эмоциональная диверсия. Спасибо, что внес ясность!

Она произносила это «мы» уверенно, гордо даже. Ивона казалась непохожей на тех белых мужчин, что управляли операцией — не говоря уже о боевиках. Возможно, она и вовсе не была равна им, однако ей нравилось делать вид, что равна.

— Ивона, ты ведь знаешь, что их здесь нет.

— Их здесь нет — или они не хотят говорить с тобой? Или просто не хотят говорить? Теперь никто не будет надеяться на их добрую волю! Каждого здесь проверят, обыщут, лишних пристрелят… Так что я бы на месте этих наемников созналась сама — чтобы не сочли лишними!

— Она кому-то позвонила! — выкрикнула медсестра-шведка, Мелисса, кажется. — Тот мужчина пытался ее остановить, тогда она просто застрелила его!

— Заткнись! — велела Ивона.

Но такие, как Мелисса, держатся долго — и срываются окончательно. Как только девушка начала кричать, ее было уже не остановить. Эрнман пытался, он что-то быстро и громко говорил на шведском, старался взять Мелиссу за руку, но та вырывалась и продолжала смотреть только на Ивону.

— Зачем вы это делаете? — допытывалась она. — Вы же помогли стольким людям!

— Мелисса, хватит! — вмешался Пётр.

Он неплохо знал Ивону и понимал, что ее спокойствие обманчиво. Она напряжена до предела, ей страшно, она не собиралась действовать так быстро — ее вынудили. Она не была к подобному готова и теперь напоминает крысу, загнанную в угол. А крыса не всегда убегает с писком, в отчаянии она способна выгрызть глаз кошке.

Может, Мелисса верила, что действительно сумеет вразумить Ивону, но на самом деле она превратилась в раздражающий фактор. Ее слезы, ее высокий громкий голос, ее дрожь, все это лишь увеличивало напряжение. Это понял не только Пётр, старик, сидевший в инвалидном кресле, тоже пытался предупредить медсестру, это было понятно даже без знания языка. Но он так и не смог — а потом стало слишком поздно.

Ивона выстрелила. Предупредила она только один раз, потом уже ни в чем не сомневалась. И бесполезно было давить на жалость, на ответственность, напоминать, что она врач — это больше не имело значения… Не факт, что когда-либо имело.

Она попала, потому что с такого расстояния не могла не попасть, тут даже не нужно по-настоящему уметь стрелять. Пуля прошла между глаз Мелиссы, откинула голову назад, обернулась кровавым фонтаном, взвившимся в воздух. Надеяться Пётр мог лишь на одно: несчастная девушка, увлеченная мольбами, не успела понять, что умирает.

Но остальные-то это поняли! Когда тело Мелиссы повалилось на пол, многие закричали, вскочили со своих мест, и Петру пришлось вмешаться:

— Угомонились! Делайте то, что она сказала, и никто больше не пострадает!

— Рада, что мы по-прежнему понимаем друг друга, — нервно рассмеялась Ивона.

Он прекрасно видел, что не все пассажиры поняли ситуацию правильно. Некоторые уже косились на него с ненавистью, считая, что он сообщник Ивоны и согласен на сотрудничество с ней. У Петра не было времени что-либо объяснять им, да и становиться всеобщим другом он не рвался. Ему было важно, чтобы никто больше не погиб… Даже если от этой цели сквозило наивностью: Ивона уже вызвала сюда пиратов, и вряд ли кто-то выживет.

Но пока смерть не стала неизбежной, за жизнь нужно бороться. Если Пётр совсем недавно убеждал в этом Ханса, какое право он имел не следовать собственным словам?

Многие люди направились в сторону тесного зала под сценой, но не все. Старый швед, который никогда не любезничал с Мелиссой при ее жизни, оказался подавлен ее смертью. Он почти упал с кресла, он подполз к ней, продолжая что-то говорить… Ивону это раздражало, и сразу она не выстрелила лишь потому, что старик был клиентом, полноценным заложником. Жизнь этого человека, пожилого и искалеченного, имела в ее глазах большую цену, чем жизнь юной девушки из обслуживающего персонала.

Как бы то ни было, старик точно не был виноват в случившемся. Прежде, чем Ивона сделала очередную глупость, Пётр поспешил к нему, кое-как усадил обратно в кресло, повез в сторону зала.

— Теперь ты довольна? — поинтересовался он, проходя мимо Ивоны.

— Шагай давай!

Нет, довольна она не была, он видел… Пётр не представлял, почему она вообще связалась с пиратами, однако чувствовал, что это дается ей нелегко. Хотя какая разница? Она увязла во всем настолько глубоко, что обратного пути просто нет.

В помещении под сценой было тесно для такого скопления людей — и быстро сделалось душно. Но Ивону это не волновало, она поспешила захлопнуть дверь, и скоро стало слышно, как она подпирает ее стулом. Люди по-прежнему косились на Петра так, будто это он во всем виноват — хотя он остался с ними! Пожилой швед наконец замолчал, он, кажется, и вовсе не понимал теперь, где находится и чего от него хотят, а переводить ему стало некому.

Пётр не видел смысла объясняться. Он подошел к двери, однако рваться на свободу не стал, ему было нужно, чтобы Ивона его услышала.

— Ну и как давно ты с ними? — спросил он. — С самого начала?

Катя тоже приблизилась к двери, обхватила руку Петра обеими руками, прижалась к нему, но так ничего и не сказала. Он чувствовал, как она дрожит.

— Не твое дело! — огрызнулась Ивона.

Он знал, что она молчать не будет. Она редко молчит, когда напугана.

— Значит, с самого начала… Это ведь ты навела их на «Хангану»? План не твой, тут без вариантов, не в твоем стиле. Но ты сделала то, что тебе сказали, и этого оказалось достаточно.

— Слушай, чего ты хочешь от меня?

— Правды. Меня вряд ли отпустят отсюда живым… Ты слышала, меня и Катю чуть ли не колдунами объявили! Они нас убьют, а ты и заступаться не будешь. Но хотя бы правду я могу узнать?

Он чувствовал, как Катя вздрогнула от его слов, и сожалел о том, что пришлось ее напугать. Но иначе он пока не мог. Он ведь не сдался на самом деле, хотя и не представлял, как можно из такого выкрутиться. Пока у него не было плана, он надеялся получить хотя бы новую информацию.

Ивона и теперь не стала молчать. Тишина пугала ее больше любых откровений, она оказалась в ситуации, которую раньше и в страшном сне увидеть не могла, и теперь ей приходилось хоть как-то справляться.

Как и подозревал Пётр, началось ее участие в этой истории с романтики — по крайней мере, одна из сторон была влюблена. Но он считал, что Ивона связалась с кем-то из белых руководителей, и тут он как раз был неправ. Она закрутила роман с Каахином — лидером боевиков.

Она не говорила, как это началось и что он ей наобещал. Пётр и не интересовался такими подробностями. Важен был лишь итог: Каахин уговорил свою любовницу стать частью серьезного преступления. Может, он и убеждал ее, что жертв не будет, но… Сколько там ей лет? Сорок, сорок пять? Пётр не помнил точную цифру, ему достаточно знать, что Ивона слишком взрослая, чтобы верить в такие сказки.

Если ее дело когда-либо дойдет до суда, она, конечно же, будет кричать, что ее обманули. Но уже то, как она только что застрелила двух пассажиров, доказывало: она не невинная овечка, она была готова ко многому. Если Каахин в чем и подставил ее, так в том, что не дал ей отдохнуть после захвата корабля, как она надеялась и как наверняка изначально обговаривалось. Ивоне пришлось работать и дальше: затеряться среди заложников, следить, чтобы не было мятежей, вовремя предупреждать о любом сопротивлении своего возлюбленного.

На этом моменте Пётр не сдержал горькую улыбку — он вспомнил, как Ивона сама уговаривала их напасть на пиратов. Провоцировала, значит… Не хотела смиренно ждать, подталкивала их к агрессии, проверяла, есть ли у них оружие, есть ли яды. И плевать ей было, как бы их наказали, она лишь хотела поскорее выполнить свою личную миссию.

Она, равно как и пираты, не была готова к вмешательству наемников. Но раз уж влезла в это, нужно идти до конца! Когда заложники разбежались, Каахин послал ее на поиски, причем не поиски кого попало, она должна была найти второго врача, выяснить, причастен ли он к отравлению преступников, повлиял ли на загадочную болезнь. Про наемников тогда не знали, Пётр действительно был главным подозреваемым. Но теперь-то все изменилось…

— Ты не умрешь, — завершила свой рассказ Ивона. — Ты нужен Каахину живым.

— Только чтобы вылечить его людей, — заметил Пётр. — Но когда я сделаю это или не смогу сделать, по ситуации… Что со мной будет тогда?

Она не спешила с ответом — видимо, никак не могла придумать убедительную ложь. А потом ее слова стали не важны, где-то совсем близко послышался топот множества ног, похоже, Каахин притащил с собой если не всех людей, то большую их часть. Все-таки боится наемников, раз уже не ходит по коридорам с горсткой охранников?

Хотя он преувеличивает угрозу. Да, изначально наемники сыграли на неожиданности своего появления. Но к такому они явно не готовились! Они, скорее всего, спасутся — но за заложников биться не будут, такие ребята знают, когда нужно отступить.

Ивона радостно вскрикнула, отбежала от двери. Понятно с ней все, увидела своего драгоценного африканского принца и перешла в режим «девочка, которая хочет на ручки». Девочка только что убила двух ни в чем не повинных людей? Ничего, принц сочтет такое милым!

Пётр ожидал, что с ними Каахин и заговорит, но нет, лидеру боевиков переговоры поручать не стали. К ним обратился один из белых мужчин, тот, что постарше, Кэмерон.

— Я надеюсь, все набегались? — холодно осведомился он. — Конечно же, у этого будут последствия. Но если вы будете вести себя смирно, наказаны будут не все. Что скажете?

Пётр готовился ответить спокойно — насколько это возможно сейчас. Напомнить, что здесь собраны обычные люди, которые вооруженным пиратам точно не угрожают. Что вопрос с выкупом еще не закрыт. Что они теперь будут подчиняться, выбора все равно нет, слишком много крови пролилось!

Но ничего сказать он так и не успел, потому что в этот момент из колонок, закрепленных возле сцены, зазвучал незнакомый мужской голос, насмешливый и определенно молодой:

— Вести себя смирно? Но это так скучно — особенно на курорте! Раз уж начали весело, нужно продолжать в том же духе. Я думаю, нам всем пора познакомиться поближе.

Время выбора наступило, когда Тимур был к этому совсем не готов. Слишком уж быстро все произошло!

Кто-то другой на его месте испугался бы, да и ему следовало. Но страха он не чувствовал — по крайней мере, пока, его миром правили злость и раздражение. Вот не зря же говорят: не делай добра, не получишь зла! Решил привить этим малолеткам хороший вкус, чтобы не лакали дешевое пойло, сделанное мамочками и папочками, и не курили сигареты, которые в иных странах считаются биологическим оружием. Немаленькую сумму потратил, между прочим! От Эдика и его своры только и требовалось, что ничего не испоганить. Неужели это так сложно?!

Но когда за окнами пополз черный дым, Тимур сразу, еще не зная всех подробностей, догадался, кто виноват. Конечно же, он оказался прав.

О том, что надо бы вызвать пожарных, он подумал уже на бегу. Но не вызвал — он бросил свой телефон в кабинете. Возвращаться Тимур не собирался, он решил, что в службу спасения позвонит кто-нибудь другой. Это не так важно, пожарные все равно не успеют добраться вовремя, здание уже полыхает вовсю. Стоило ли ожидать иного? Тимур прекрасно знал, как и из каких материалов строилась псарня.

Спасти эту сомнительную постройку он не надеялся, главным было выпустить собак. Это деревенским они кажутся дворнягами, он-то прекрасно помнил, сколько каждая псина стоит! Порода плюс обучение… Прямо сейчас в огне могло исчезнуть целое состояние!

Впрочем, добежав до псарни, Тимур увидел, что все не так уж плохо. Неподалеку от домика рыдали измазанные копотью малолетки… Он только сейчас осознал, какие неприятности его ожидали бы, если бы эти полудурки сгорели! Но, вроде, обошлось… Он понятия не имел, сколько их там было. Возле пылающей псарни стояла внушительная группа, Эдик тоже был там, он замер, в огонь не бросался, получается, внутри никого не осталось.

Кому-то из этих дегенератов даже хватило ума выпустить собак. Животные метались возле пламени, лаяли, растерянные, испуганные… И вот их как раз было маловато! Тимур допускал, что некоторые от ужаса уже спрятались где-то. Но вряд ли они перебрались бы через забор участка, он забор этот как раз укрепил после жалоб соседей. Получается, некоторые остались внутри, он даже слышал лай, доносившийся из огня. Там, кажется, пара выставочных кобелей заперта еще, это совсем не дело…

Тимур подбежал к сыну, схватил подростка за плечи, тряхнул изо всех сил, чтобы привести в себя. Не особо это и помогло: у Эдика только голова дернулась, как у тряпичной куклы, а взгляд так и остался стеклянным. Он смотрел на отца, но явно его не узнавал. Тимур все равно задал вопрос, сам не зная зачем:

— Сколько собак ты выпустил? И сколько еще внутри?

Конечно же, никого ответа. Эдик только моргнул — и все, он не издал ни звука. Тимур пообещал себе, что, когда это закончится, он отлупит сына так, что на заднице кости проступят! Эта мысль чуть успокоила его, и он рванулся вперед.

Он понимал, что действует безрассудно. Но, если собаки у самого выхода, он еще успеет их спасти и вернуться на безопасную территорию. Да, домик уже начал обваливаться, но вряд ли он рухнет прямо сейчас! Это же такие деньги… Так что в полыхающее здание он все-таки вошел — и сразу у порога остановился. Потому что увидел он совсем не собаку.

Тимур даже не представлял, каким чудом разглядел что-то в густом, обжигающем дыму. Но вот, разглядел на свою голову… Подросток оказался у самой двери, почти выбравшийся из огненного плена, но в последний момент придавленный обломками крыши. Да хорошо так придавленный, надежно — кажется, балка на него рухнула… Однако при всем этом пацан каким-то чудом не потерял сознание. Хотя чудом ли? Очень вряд ли — для них обоих.

Для пацана это не было чудом, потому что он чувствовал боль, он задыхался от дыма, у него слезились глаза… а может, он просто плакал. Причины для этого были — он горел заживо на самой границе спасения! Для Тимура же это не было чудом, потому что полные страдания глаза уставились на него — и его запомнили.

Вот и что теперь делать? По идее, нужно его спасти… как-то. Но как? Разбирать доски голыми руками Тимур не собирался, как и задерживаться в горящей псарне. Вон, и оставшиеся собаки умолкли, наверняка задохнулись, некого спасать. Ему можно уходить… ему нужно уходить! А тут этот пацан придавленный…

Тимур не хотел рисковать своей жизнью. И судиться потом с родней мальчика, обгоревшего на его территории, тоже не хотел. Он вообще ни в чем не виноват, его тут не было, он имеет полное право отстраниться! Да еще и причина пожара очень нехорошая. Тимур не сомневался, что заставит молчать других детей, они хоть и перепугались, а толком не пострадали. Но как заставить молчать этого, уже обгоревшего? Да никак!

Хотя нет, один способ все-таки есть…

Тимур сделал шаг назад. Еще не ушел, еще не убежал, но уже принял решение. Причем пацан, будь он неладен, сразу же это понял. Глаза, застеленные слезами, расширились от ужаса и неверия. Он крикнул что-то, однако рев пламени поглотил его голос. Он и это запомнит, расскажет всем, что Тимур сомневался, а не вел себя как герой… Нет, с мертвыми договориться проще, им несложно сохранять молчание.

Бросив прощальный взгляд на обреченного пацана, Тимур развернулся и побежал прочь из огненной ловушки.

Вокруг беда, по всем фронтам. Об этом размышлял Антон, готовясь к тому, что ему предстояло сделать в ближайшее время.

Он никогда особо не тяготился тем, что работает с преступниками. Антон еще в ранней юности усвоил, что «честно» и «по закону» — понятия относительные. Закон — это вообще очень удобный инструмент, если научиться им пользоваться. Некоторые проблемы у него были только с совсем уж откровенными преступлениями — вроде грабежа, изнасилования, убийства… Никто не заставлял его заниматься таким, но, если он хотел подняться выше по карьерной лестнице, о подобном нужно было научиться молчать.

Этот навык дался ему тяжело, но Антон не привык пасовать перед трудностями. Он сам напрашивался на операции, где предполагались такие преступления, и заставлял себя смотреть. И на кровь смотреть, и в полные животного ужаса глаза жертв. Он убеждал себя, что это не так уж страшно, каждый получает только то, что заслуживает. Он же не стал жертвой! Значит, эти люди сами виноваты.

Какая-то часть его природы, странная, позорная, сопротивлялась новой правде о мире до последнего. Антону не всегда удавалось досмотреть до конца, его рвало, у него болела голова, после нескольких особо кровавых операций его на пару недель сваливала с ног лихорадка. Казалось, что сама его сущность умоляет его остановиться, одуматься, отступить! Но разум упрямо гасил инстинкты и вытравливал из себя душу. Отчасти это было из-за того, что Антон понимал: никто его уже не отпустит, он присоединится либо к хозяевам жизни — либо к жертвам. Но это было не единственным его оправданием. Он просто чувствовал: если он станет таким, как остальные, жить ему будет намного проще и комфортней.

У него получилось. Не было никакого прорыва, финишной черты, которую он пересек. Просто с каждым разом ему становилось легче, ему не казалось, что боль других рассеивается в воздухе, наполняет его через легкие и так долго не отпускает… Когда ему самому потребовалось убить человека, он сделал это без малейших сомнений. Он даже почувствовал определенное удовольствие! Правда, ему нравился не сам факт уничтожения тела — как многим головорезам, которыми он руководил. Нет, Антона привлекал скорее тот абсолютный контроль, который отражается во власти над чужой жизнью.

Его старания оценили, ему поручали все более сложные операции. Антон уже и сам не помнил, какая сумма скопилась на его счету… На всех его счетах. Он даже подумывал о ранней пенсии или перерыве в год-другой — не то чтобы его совесть все-таки очухалась, скорее, он стал физически уставать от частых командировок и необходимости целыми днями дышать чьей-то кровью. Но пошла череда особо важных поручений, связанных с туристическими лайнерами, и соскочить он пока не мог.

Зато эти операции проходили великолепно… По крайней мере, так казалось Антону. То, что к нему приставили Кэмерона, несколько напрягало, ну да ничего. Возможно, это не его недостаток, это просто аудит со стороны новых партнеров, он никогда не вдавался в такие подробности. В любом случае, когда появился Кэмерон, Антон решил, что после этого задания точно не уйдет, выполнит еще минимум одно, прежде чем решится на сложные переговоры.

Но это было до того, как ситуация на «Хангане» покатилась хрен пойми куда.

Антон понятия не имел, чем это в итоге кончится, но болтать о таком не планировал. Он собирался держаться до конца. Он даже допускал, что все это — часть какой-то стресс-проверки для него и Каахина, не зря же именно сейчас рядом появился Кэмерон! Да, погибли люди… Теперь уже очень много людей. Но Антон не заблуждался насчет своих нанимателей, он знал, что они на такое способны.

В любом случае, нужно терпеть и делать то, что полагается. Хотя с этим стало сложно… Ничего, справится, раз всегда справлялся.

Сейчас большая часть пиратов отправилась на захват заложников. Ивона оказалась полезней, чем ожидал Антон, он-то предлагал ее убрать после того, как она отыграла свою роль при захвате «Ханганы». Но Каахин выступил резко против, а Антон и не настаивал, ему было не принципиально.

Теперь эта тетка снова неплохо себя проявила. Понятно, что она не могла собрать в одном месте всех заложников, слишком много их разбежалось, слишком велик был корабль. Но ей удалось найти достаточно большую группу, чтобы пираты снова получили прикрытие при возможной боевой операции. Да, пока радары показывали, что рядом с кораблем никого нет, однако лучше подготовиться к любым сценариям!

Поскольку живых и способных сражаться пиратов осталось меньше, чем хотелось бы, Кэмерон и Каахин забрали с собой всех. В ресторане их дожидались Антон с небольшой группой заложников, которым не удалось убежать, и Шидо. Боевикам сказали, что этого будет достаточно: двери ресторана запираются, оружия внутри полно. Они поверили, потому что у них не было причин не верить. Ну а правду знал только Антон.

Он сидел за столом, наблюдал, как свет отражается от осколков льда, почти растаявшего в коньяке. Пить не хотелось. Ничего не хотелось. Но очень скоро придется делать… Полчаса, которые Антон сам себе выделил на ожидание, почти истекли.

Никакой угрозы он не чувствовал, потому что ее попросту не было. Большую часть заложников заперли в морозильной камере. Температуру там выставили терпимую, однако полностью холодильную установку не отключили. Опыт уже показал им, что бывает, когда заложники остаются слишком бодрыми, да еще и не связанными! Антон не сомневался, что эти люди протянут там два-три дня — да, в холоде, при полной антисанитарии, но выживут! А дольше и не надо.

Компанию ему в зале составляли лишь четверо: два повара, возившиеся на кухне, шеф и толстяк этот, продюсер диджея, избитый и привязанный к стулу, да еще Шидо, которому полагалось выполнять роль второго охранника.

Но он, конечно же, не выполнял, он просто не мог… Давно уже не мог. Шидо, надо отдать ему должное, скрывал, что болен, до последнего. Это его подчиненные посыпались быстро, он же перебинтовывал раны, носил одежду с длинными рукавами, да еще и свободную, чтобы скрыть, как быстро и сильно он похудел. Он слишком хорошо понимал, как его товарищи поступают с ранеными… Совсем как животные, изгоняющие из стаи особь, уже не способную позаботиться о себе!

Но этот маскарад не мог длиться вечно. Шидо старался, пока его еще беспокоила собственная жизнь. Однако апатия обретала над ним все большую власть, многие действия он выполнял скорее по инерции, мало говорил, держался в стороне от остальных… Да и выглядел так, будто уже мертв! Все понимали, что с ним нужно делать… Просто Каахин делать это наотрез отказался. Он редко упрямился, но уж если упирался, мула было проще сдвинуть с места, чем уговорить его! Они с Кэмероном решили не давить, они и сами могли справиться.

Они просто бросили жребий. Шансы были равны, ведь официально они занимали равные должности, один не мог приказать другому. Но Антон вытянул короткую спичку, поэтому он остался здесь, а Кэмерон ушел с Каахином — проконтролировать, как пройдет операция по захвату заложников.

— Эй, Шидо! — позвал Антон.

Пират сидел у дальней стены, сгорбившись, натянув на лицо капюшон, и издалека невозможно было разглядеть, спит он или бодрствует.

Хотелось, чтобы спал, это бы все упростило… Но нет, Шидо все-таки отозвался:

— Чего?

— Ты давно знаком с Каахином?

— С детства.

— Вы разного возраста.

— Девять лет разницы. Мне было десять лет, когда он пришел в мою деревню.

— Зачем?

— Он тогда уже работал на больших людей. Он отбирал будущих солдат. Меня тоже выбрал.

Боковым зрением Антон заметил, как толстый повар замер, шокировано покосился на Шидо, словно пытаясь понять, почудилось ему или нет. Сейчас он, наверно, решит, что Шидо неправильно назвал цифры на чужом языке…

А вот Антон знал, что все верно. Это давняя практика: из бедных деревень часто забирают мальчишек, самых здоровых и сообразительных, и растят в специальных лагерях. Из детей-солдат потом получаются лучшие пираты, которым искренне плевать на ценность человеческой жизни. Их изначально воспитывают так, как надо.

Вопрос лишь в том, кому надо.

— Почему тут так жарко? — растерянно спросил Шидо.

Жарко в ресторане не было, но и то, что он этот жар чувствовал, не удивляло. По этой же причине Шидо в теплый день закутался в плотную куртку, да еще и капюшон натянул: совсем недавно его бил озноб.

Теперь же озноб отступил, позволил Шидо почувствовать тот жар, который наверняка давно сжигал его тело. Пират откинул с головы капюшон, стянул куртку… Лучше бы он, конечно, этого не делал.

Антон почти привык к тому, что происходит с зараженными, он лишь успокаивал себя тем, что их мало и не становится больше. А раз так, его это не касается! Но даже он, давно сумевший выжечь в себе сострадание, не мог спокойно смотреть на все без исключения… Например, на то, что осталось от Шидо.

Тот, кто пришел на корабль здоровяком, теперь напоминал скелет, обтянутый кожей, причем кожей дырявой. Язв становилось все больше, так много, что среди них сложно было найти целые участки. А Шидо еще и плакал кровью — вот чего Антон не видел раньше! И не хотел бы видеть, да пришлось.

Нет, возможно, пират не плакал по-настоящему, он просто не контролировал это, да и, кажется, не замечал. В любом случае, с его воспаленных глаз срывались крупные алые капли, катились по щекам, падали на темную ткань, на ней наконец-то терялись. Шидо закашлялся, не первый раз уже, но теперь приступ был долгим, надрывным, а когда он все-таки закончился, пират удивленно уставился на нечто, оставшееся на его ладони.

Антон не стал спрашивать, что это такое, он догадывался, а точный ответ тут не имел значения. Он о другом спросил:

— Шидо… а насколько счастлив ты был?

Пират не заметил этого опасного «был», он задумался:

— Разве это имеет значение?

— Но ты ведь был счастлив?

— Конечно, просто счастлив — это хорошо, когда оно длится… А когда уже прошло, что там подсчитывать?

— Когда ты чувствовал счастье? Последний раз.

На сей раз Шидо с ответом не торопился, он думал минуту-другую, а потом впервые за долгое время улыбнулся.

— Я…

Антон не дал ему договорить, потому что не хотел слушать, целью было вообще не это. Убедившись, что Шидо нашел нужное воспоминание, увидел, почувствовал, Антон выстрелил.

Метил в правый глаз — чтобы убить сразу. Он пообещал Каахину, что так будет. Разговор про счастье не обещал, это уже было его инициативой. Антон не был уверен, что Шидо оценил бы такой жест, но он хотя бы старался.

Тело пирата беззвучно повалилось на пол. Оба повара зачем-то отскочили от стола, как ошпаренные, при том, что до них даже кровь не долетела. Избитый продюсер заорал, хотя непонятно, чем его напугала смерть человека, который недавно сломал ему нос.

— Заткнись, — жестко велел Антон. — Мне все равно, два трупа швырнут за борт или один.

Угроза не была пустой, он готов был выстрелить, если придется, но нет. Араб этот хотел жить достаточно сильно, чтобы услышать тихий голос за собственным криком.

— Так-то лучше, — кивнул Антон. — Мы обещали сохранить всех живыми и невредимыми до того, как вы бегать начали. Теперь уже пеняйте на себя!

— Простите, — проскулил араб.

Антон не обратил на него внимания, он прислушивался к собственным ощущениям. С самым сложным покончено, с Шидо все прошло идеально, а облегчения он не чувствовал. Означает ли это, что он срывается? Поддается той гнетущей атмосфере, которая давно установилась на корабле? Нет, быть не может, он все еще профессионал, он был готов к такому с самого начала…

Он даже поверил, почти успокоился… Но именно «почти». Тревога полыхнула снова, острая, болезненная, как удар хлыстом по лицу.

— Что ты делаешь? — крикнул Антон.

Сначала крикнул. И выстрелил. Потом только до конца осознал, что произошло, но было уже поздно.

Он ведь смотрел не только на пленного араба, он наблюдал и за поварами, работающими на открытой кухне. Он специально приказал им оставаться там, он не хотел повторить судьбу сошедших с ума пиратов! Никому так и не удалось установить, чем именно их отравили.

И вот теперь Антон заметил, как шеф-повар, готовивший ему чай, бросил туда щепотку чего-то. Спокойствие исчезло мгновенно, сменившись злостью. Его подсознание проанализировало ситуацию куда раньше, чем покорный ему разум. Повар из пленника стал проблемой, врагом, он что-то задумал… Он должен был умереть.

Поэтому Антон прострелил ему голову до того, как пленник успел сообразить, что обращаются к нему. Уже потом Антон разглядел открытую банку со специями, вспомнил, что сам велел добавить их, сам выбрал…

Что ж, невелика потеря. Это повар считал, что он так важен, потому что у него есть какая-то там звезда и его имя знает пара-тройка домохозяек, подписанных на кулинарные блоги. Для Антона он никогда не был ценным ресурсом, за него не платили выкуп. Хотя плохо, что нервы так шалят, с этим нужно будет поработать.

Второй повар, толстяк, от ужаса закрыл лицо руками, но не издал ни звука, и это хорошо. А вот араб снова заорал… Да сколько ж можно-то?! И без него голова болит!

— Сейчас ты получишь последнее предупреждение, — холодно произнес Антон. — Не сделаешь выводы — умрешь.

Сказал это — и выстрелил пленнику в ногу. Если уж он убил шеф-повара, то продюсер этот недоделанный точно не нужен, от него никогда толку не было! При этом у Антона не было цели обязательно избавиться от араба, ему было любопытно, как тот будет держаться за жизнь.

Оказалось, что жизнь ему очень даже дорога: он промолчал. Хотя выстрел был болезненный, у самого колена… Скоро из плотно сжатых губ продюсера потекла кровь, и с выстрелом это точно связано не было, похоже, пленник в попытке сдержать крик прикусил собственный язык. Так ведь попытка удачной оказалась! Это внушало определенное уважение, и Антон решил подождать с его убийством. Он даже не сказал арабу, что все они, прислуга, в итоге будут уничтожены. Зачем заранее беспокоиться о неизбежном?

Антон снова повернулся к жирному повару и приказал:

— Убери труп с кухни, это негигиенично. Потом вымой руки и сделай мне сэндвич. Чай тоже приготовь другой, этот остынет.

Он понятия не имел, какие между поварами были отношения, дружили ли эти двое, что почувствует толстяк, оттаскивая в сторону еще теплый труп своего коллеги. Ему достаточно было знать, что этот тип понимает: если кое-кто будет выпендриваться, сэндвич и араб сделать сможет, простреленная нога такому не мешает.

Толстяк оценил ситуацию правильно, он все выполнил молча, без рыданий. Побледнел только, но это ерунда, если в обморок падать не будет. Он перенес мертвое тело к дальней стене, мыл руки до тех пор, пока Антон не позволил остановиться, переоделся и вымыл руки еще раз. Это было не обязательно, просто Антона забавляло то, как этот свинтус суетится. Примерно как посмотреть телевизор после тяжелого рабочего дня: можно чуть расслабиться.

Но не окончательно, он не собирался верить, что толстяк безобиден лишь потому, что он такое ничтожество. Антон устроился за рабочим столом и лично наблюдал, как готовит повар.

— Вам какие сэндвичи больше нравятся? — угодливо интересовался толстяк. — Тут замечательная ветчина, испанская, очень рекомендую… А вот сыр, смотрите, новая упаковочка, при вас вскрою!

— Меньше слов, больше дела!

Он заставил повара сделать три сэндвича из одних и тех же ингредиентов. После этого Антон сам выбрал сэндвич наугад и велел:

— Ешь.

— Но как же… — растерялся повар. — Я ж для вас старался, вы чего!

— Ешь, я сказал, причем полностью!

То, что повар засомневался, кто-то менее опытный и более нервный уже счел бы признаком диверсии. Но толстяку повезло: к этому моменту Антон окончательно взял себя в руки, он готов был проявить сдержанность. Он понимал, что нервозность повара — просто реакция на стресс, этот неудачник слишком тупой, чтобы спланировать убийство. Да и потом, его обыскали еще после смерти пиратов и с тех пор держали под наблюдением, ему просто нечем было травить Антона.

И все равно Антон настоял на своем, наблюдая, как свинтус давится сэндвичем — наверняка вкусным, но в таком состоянии наслаждаться едой невозможно. Когда повар наконец закончил, за еду принялся Антон. Пистолет он при этом убрал за пояс, но и здоровяку велел отойти на несколько шагов назад, так, чтобы он все время оставался на виду.

Все было под контролем, все шло хорошо. А плохо стало за секунду.

Антон почувствовал боль. Грандиозную, всепоглощающую, такую, с какой он не сталкивался еще никогда в жизни. Он даже не знал, что нечто подобное возможно! Она вспыхнула везде сразу, и не было никакого предупреждения, не было ошибки, которую он допустил. Боль просто набросилась на него, свалила со стула, заставила с воплями извиваться на полу. Впрочем, его крики длились недолго, горло начало стремительно опухать, с каждой секундой ему все сложнее было бороться за каждый вдох. Это было плохо само по себе, а откуда-то из желудка уже поднималась волна рвоты, которой просто некуда было выплеснуться, ему предстояло утонуть в ней.

Он с ужасом осознал, что умирает. Умирает здесь и сейчас, хотя только что был хозяином положения! Так больно, так страшно, так унизительно… Он, у которого были такие грандиозные планы на жизнь! Как, почему? Он же подстраховался, он точно видел, что повар не добавил в сэндвичи никакой яд, и не похоже это на отравление.

Боль замутняла рассудок, мешала думать, да и не изменило бы знание правды ничего. На миг зрение Антона прояснилось, он разглядел, что лежит на полу, и вдруг увидел, как в сторону прямо от его лица бежит куда-то насекомое, покрытое кровью.

— О, вижу, ты его заметил! — донесся откуда-то издалека, будто из-за плотного одеяла, голос толстяка. — Я уж думал, не успеешь… Это твой убийца. Я в шоке, если честно, от того, что он спасся… Смотри, как за жизнь бороться надо!

Этот голос теперь звучал по-другому, из него исчезли ноты заискивания, исчезла дрожь. При этом повар не демонстрировал ничего похожего на злорадство. Он не наслаждался тем, что прямо сейчас по его воле умирает человек, но и не сожалел об этом. Казалось, что он просто смотрит какой-то развлекательный фильм и сразу же его комментирует.

— Это называется муравей-пуля, — продолжил повар. — Подожди, я где-то записал себе название на латыни… А, блин, потерял. Не суть, обычного названия хватит. Его укус считается самым болезненным на Земле. В принципе, после такого можно выжить, хотя и ценой нескольких суток непередаваемого страдания. Но это зависит от того, куда ужалил муравей. Тебя вот прямо в горло, это добром не кончится… Ну а что делать? За ядами ты следил, а желатиновую капсулу с моим маленьким другом упустил. Не кори себя, мы обычные убийства не практикуем… Если не припрет, а тут все нормально было.

В другое время Антон поинтересовался бы, что за «мы» такие, да и вообще попытался бы вовлечь этого типа в разговор. А сейчас ему было все равно. Боль скручивала все сильнее, она заглушала даже страх перед смертью, Антону просто хотелось, чтобы все закончилось.

Его желания уже ничего не значили. Оказалось, что гибель от удушения такая долгая, совсем не как в фильмах показывают… Антон верил, что подчинил смерть, поэтому не будет ее бояться уже никогда. Кто подумал бы, что это распространяется только на чужую смерть… Теперь же, когда до финала пути дошел он сам, все оказалось иначе.

— Звучит так, будто я хвастаюсь, и отчасти так и есть, — рассуждал откуда-то издалека повар. — Но это не ради самого процесса. У меня выбора нет, мне обязательно нужно убедиться, что ты умрешь. Они мне так и сказали: не бросай трупаки без присмотра! Хотя ты умрешь, без вариантов, но они такие нудные, что проще сделать как они хотят… Давай развлеку тебя, что ли, что б тебе такого рассказать… А, знаю: тех ребят, ваших, которых вы же и перестреляли, тоже я отравил. Вот их действительно отравил! А тебя муравью скормил, получается. Тебе, наверно, интересно, как я это сделал?

Такое Антону было совсем не интересно, он думал только о воздухе, разрывал ногтями горло в тщетной попытке вернуть себе дыхание. Толстяк же делал вид, что у них нормальный разговор:

— У меня действительно не было ни яда, ни наркотиков, но они и не нужны, если умеешь с продуктами работать! Те ребята… Они решили сварить себе местное пойло, вроде самогонки, потребовали у меня сахар. А я взял коричневый сахар — и смешал с ним банку мускатного ореха. Не баночку, а нормальную такую банку, чтоб наверняка! Многие специи становятся ядом, если употребить слишком много. Обычно это не срабатывает, потому что никто в здравом уме такую гадость не сожрет. Но они не ели, они пили. Вкус им не особо нравился, но такое не ради вкуса пьют. Они выпили все, что нужно, причем тайно от своего босса, он-то им столько хлебать на работе запрещал. Вот и начались галлюцинации… Они вряд ли умерли бы от этого, но вы сделали все остальное. О-о-ох, да ты совсем синий! Уже недолго осталось.

Действительно, недолго. Антон чувствовал это с вынужденным смирением. Тело ослабело настолько, что спазмы прекратились сами собой, только некоторые мышцы неконтролируемо дергались. Боль никуда не ушла, она просто навалилась на него, обволокла коконом, и ему казалось, что он растворяется в ней. Становилось темно и очень тихо…

Но прежде, чем свет и звуки окончательно исчезли, Антон успел услышать:

— Ты был реально крутым преступником, если тебе от этого легче. Но… тем обиднее, наверно, осознавать, что убил тебя Средний Поросенок!

Вокруг беда, и лучше уже не будет, но это не так уж страшно. Нужно только подождать — и все закончится само собой. Как же иначе? Ведь помощь не придет, это Фил знал наверняка.

Некому просто помогать. Эдик, из-за которого он и оказался в огне, бросил его, ушел, даже не обернувшись. Его родных здесь нет… Да и вряд ли они полезли бы за ним в огонь. Кто, в самом деле? Боренька? Да этот только порадуется, если его не станет! Мама? Она не порадуется, расстроится даже, но в итоге сделает все, что скажет Боренька. Ида умничает, только когда все спокойно и нет риска получить по голове. Стёпа и Никита слишком маленькие. Они его забудут, когда всё закончится, все забудут…

Ну и был еще Тимур. Он не обязан был спасать Фила, так ведь он пришел сюда! Наверняка за собаками, они же денег стоят. Но он видел Фила, их взгляды встретились! И Фил кричал ему, умолял о помощи, тянул руку… А Тимур ушел.

Просто ушел и все. Он не попытался помочь, не потерпел поражение, не отступил вынужденно. Он предпочел уйти… Может, испугался за себя или не счел нужным утруждаться из-за Фила. Какая уже разница? При подведении счетов Фил оказался дешевле охотничьей собаки. У собаки хоть порода есть, а Фил родился непонятно от кого, Боренька потрудился сообщить ему об этом… раз двадцать.

Может, некоторые люди просто действительно стоят так мало, что им можно позволить сгореть? А может, Фил и сам заслужил это… Если бы он сказал такое, его бы наверняка бросились разубеждать, успокаивать… Но тут говорить было некому, значение имели лишь его мысли.

Ему казалось, что он все-таки не один сейчас. Оля в этом же полыхающем здании, смотрит на него, серьезная такая, печальная… И Ефимцев смотрит. Они не злорадствуют, они понимают, почему он очень скоро окажется с ними. Нужно просто подождать…

И в момент, когда оставалось лишь закрыть глаза и начать обратный отсчет, Фил вдруг понял: он этого не хочет. Принимать судьбу, признавать себя дворнягой, гореть… исчезать не хочет! Еще слишком рано, и это должно произойти не так… Плевать, что там справедливо, а что — нет. И на то, что его никто не спасет, плевать. Он ведь со всем в своей жизни справлялся сам, ни на кого не полагался, так почему сейчас это должно измениться?

Он рванулся вперед. Отчаянно, зло, изо всех сил… Хотел освободиться быстро, одним рывком, но у него, конечно же, ничего не получилось. Он задыхался, боль лишала сил, и сама попытка казалась смешной. Ну что он может, на что надеется вообще?

Но на что-то ведь надеялся, потому что он попытался снова. А потом еще, и еще… Огонь и обломки крыши его держали, но он вырывался из их хватки, отдавал этому все силы, остававшиеся в его израненном теле.

Нельзя умирать, не так… Только не покорно. Может, все-таки придется, но смирения точно не будет! Фил снова кричал, однако уже не в надежде получить помощь. Он кричал от боли, злости, чистого отчаяния. Он объявлял себе и миру: я все еще жив, так просто от меня не избавиться!

И мир поддавался, пораженный его яростью. Не сдавался окончательно, однако возвращал Филу его собственное тело — сантиметр за сантиметром. Медленно, мучительно, но отпускал его на волю. До воли этой оставалось-то всего ничего! Он ведь почти добрался тогда, преодолел большую часть пути, от возможности дышать и свободы от боли его отделяло не больше двух шагов.

Но иногда два шага — это больше, чем вся его жизнь.

Отчаяние подтачивало ярость, отнимало силы. Оно шептало: зачем это все? Ради чего вообще мучаться? Ну, выберется он… Разве это победа? Огонь уже искалечил его! Фил пока что не знал, как именно, из-за боли он плохо чувствовал свое тело. Его фантазия, всегда умевшая создавать яркие образы, теперь работала против него. Она разделяла его тело на части, делала бесполезным, изуродованным… В таком жить нельзя!

Но Фил это не принял. Допускал, что такое возможно, а принимать и терять себя в огне отказывался. Может, все еще закончится плохо, однако не здесь и не сейчас.

Он видел перед собой бескрайнюю равнину, застеленную дымом и огнем.

А потом, когда сил почти не осталось, увидел свободу, площадку перед домом, испуганных людей, ясное синее небо…

И Фил понял, что в этот день он победил смерть.

Будет больно или нет — в момент смерти. Только об этом мог думать Пётр за пару минут до того, как в их убежище должны были ворваться пираты. Когда стало понятно, что он сам уже ничего не изменит, мысли стали короткими, как будто бесконечно тяжелыми, и казалось, что собственный разум запрещает ему анализировать ситуацию. Потому что в таком положении можно поддаться отчаянию и натворить глупостей, и лучше уж плыть по течению хотя бы временно.

А потом все изменилось за один миг: зал наполнил незнакомый мужской голос, и человек этот общался с пиратами так, будто это они оказались на его территории, им теперь нужно быстренько соображать, как бы вымолить у него свою жизнь.

Пётр раньше не слышал этот голос, потому и не сообразил, насколько близко он на самом деле звучит. Он же вырывается из колонок, а говорящий наверняка прячется. Ну а в пространстве под сценой все свои, здесь не может быть никого из наемников… Разве нет?

Оказалось, что нет.

Первым говорящего заметил не Пётр, он как раз смотрел только на дверь и пытался понять, что происходит. А потом он уловил, как другие пленники заволновались, начали смещаться, будто разбегаясь от чего-то. Вот тогда Пётр все-таки обернулся и столкнулся с очень молодыми глазами на очень старом лице.

Калле Эрнман все еще оставался собой — старым калекой, залитым кровью погибшей медсестры. И вместе с тем он был кем-то совершенно иным: гордая осанка человека, который не нуждается в помощи, да и никогда не нуждался, уверенный взгляд. Суровое выражение того, кто постепенно отходит от мира, слетело с его лица, как сухая листва. Он усмехался, не веселился, но и не боялся. И говорил тоже он — не тем хриплым голосом, который изображал на корабле, а молодым, да еще и на безупречном английском, которого он якобы не знал. На его ухе был закреплен наушник с микрофоном, подключенный к звуковой системе клуба.

— Мне не особо интересно оставлять вас в живых, — заявил он, отвлеченно покачиваясь на инвалидном кресле. — Но иначе это будет не игра, а казнь. Я все-таки дам вам шанс спастись.

— Я не знаю, кто ты, но наглости тебе не занимать, — донесся с другой стороны двери насмешливый голос Кэмерона.

— Мне много чего не занимать. Например, ресурсов.

— Я подыграю тебе — исключительно из-за оригинальности твоих действий. Чего ты хочешь от нас? Чем мы можем спасти свои жизни?

Он произнес последние слова с язвительностью, граничащей с клоунадой, и некоторые пираты засмеялись, а остальные просто не поняли, о чем он говорит. Эрнман — хотя это вряд ли его настоящее имя — не обратил на них внимания, он оставался все так же снисходительно безмятежен.

— Правила очень простые, даже вы поймете. Сложите оружие на пол, туда, где уже лежат два автомата. Отойдите от оружия. Станьте на колени. Заведите руки за голову. Не шевелитесь, пока вам не разрешат.

— Ты издеваешься над нами?

— Пока нет, но если придется — буду.

— На что ты вообще надеешься?

Это было любопытно и Петру. Уже понятно, что шведским стариком этот тип просто притворялся. Но калекой-то он был по-настоящему! Отсутствие ног не подделаешь, хотя насчет остальных его болезней Пётр уже не был так уверен. Но это и не важно, если он не может встать с инвалидного кресла!

Однако сам Эрнман будто не понимал этого, и его по-прежнему не волновал смех пиратов.

— Ну, допустим, мы подчинились! — заявил Кэмерон.

— Не подчинились.

— Откуда ты знаешь?

— А я вездесущий.

Пётр лишь теперь разглядел, что на широком подлокотнике инвалидного кресла лежит смартфон, за которым и наблюдает Эрнман. Похоже, у него был доступ не только к колонкам, но и к системе видеоконтроля. И когда только успел?..

Хотя понятно, когда. Пётр ведь сам привел его и Мелиссу первыми в этот зал, а потом надолго оставил без присмотра, пока искал Катю. Он понятия не имел, чем они занимались все это время! Ему казалось, что все логично: чем могут заниматься старый калека и медсестра? А все было иначе… Получается, двух наемников Пётр уже знает — и их стало на одного меньше. Эрнман не выглядел потрясенным смертью Мелиссы сейчас, однако Пётр помнил, как он бросился к девушке, когда она погибла. Ему не хочется договариваться с пиратами, он будет мстить… Вот только как?

Долго гадать не пришлось, наемник перешел к действию.

— Ладно, если вы думаете, что заболтаете меня, а сами подкрадетесь к нам, как двухметровые мышки, будем играть по-вашему, — только и сказал Эрнман.

Он ничего не делал… Кажется. Пётр стоял не вплотную к нему, да и света под сценой было маловато, так что сказать наверняка он не мог. Но если действия и были, то незаметные, неуловимые… И все равно их оказалось достаточно, чтобы снаружи начался хаос.

Пётр, в отличие от Эрнмана, не видел, что именно там происходило, но слышал достаточно. Странный треск, грохот, удар — и содрогнулась сцена, и закричали люди. Потом взрыв, еще один, новые крики, звук выстрелов, но каких-то хаотичных… Стало настолько шумно, что Пётр не мог различить отдельные слова, да и не так уж много они значили. Сейчас ему куда важнее было оттащить перепуганную Катю подальше от двери, чтобы в девушку не угодила шальная пуля.

Потом закричали и люди под сценой. Пётр сначала решил, что кто-то все же ранен, но нет, как бы он ни искал, как бы ни всматривался в бледные лица, крови он нигде не видел, да и на пол никто не упал. Люди боялись — и смотрели вверх. Если проследить за их взглядами, не так уж сложно понять, почему.

С потолка капала кровь. Точнее, капала вначале, потом уже лилась ручьями, брызги от которых разлетались во все стороны. Люди шарахались от них, старались держаться подальше, но в ограниченном пространстве укрытий не так много, и как бы пленники не прижимались друг к другу, скоро многих из них покрывали алые разводы.

Между тем снаружи становилось все тише. Выстрелы и взрывы оборвались, будто и не было их никогда, хотя Пётр не сомневался, что ему не почудилось. Крики еще звучали, но все меньше, тише… И никто больше не обращался к пленникам, никто не угрожал. Нужно было прорываться наружу, однако Пётр не был уверен, что они готовы к происходящему там.

Единственным, кто ни на миг не потерял самообладание, оставался Эрнман. Пока люди метались, плакали и смотрели на него как на демона, он вообще не обращал на них внимания, он занимался своими делами, ожидая, пока снаружи все закончится.

Он достал из-под сидения инвалидного кресла плоский кейс, в котором хранились складные протезы. Причем это была не имитация обычных человеческих ног, Эрнман использовал сложную конструкцию, такими, насколько помнил Пётр, пользовались спортсмены-паралимпийцы.

Со стороны казалось, что на этих жутковатых скобах просто невозможно двигаться, но Эрнман поднялся на них вполне бодро, и держался он так же уверенно, как иные — на собственных ногах.

Он подошел к двери, попробовал открыть ее, однако она не поддалась.

— Досадно, — поморщился Эрнман. Он по-прежнему выглядел как старик, и совершенством его грима можно было лишь восхищаться, однако легкость его движений уже не позволяла верить, что он готовится вот-вот отправиться к праотцам. Он повысил голос: — Эй, на другой стороне! Уберите стул от двери. Я знаю, что мы вам не нравимся. Но у нас нормальный врач есть, а у вас только дура истеричная.

— Что происходит? — опомнился Пётр.

— Тихо, сейчас не влезай, — отозвался Эрнман. — Ты предмет торга, должно выглядеть так, будто мы на одной стороне. Эй, я же вижу, что живые остались, ну вы придумали! На американца не коситесь, он в отключке. Я все равно выберусь, но помилую не всех, а только тех, кто поможет. Так-то мне нравится вас убивать.

Это была чудовищная манера вести переговоры. Он не просто перебил как минимум часть пиратов — он постоянно напоминал остальным о том, что сделал! И при этом он всерьез верил, что выжившие подчинятся ему.

Но диким это казалось лишь с точки зрения Петра. Пираты уже не первый раз демонстрировали, что на других им плевать, своя шкура им куда дороже. Очередным доказательством стало то, что дверь открылась и на пороге появилась пошатывающаяся фигура окровавленного мужчины.

— Вот и славненько, — кивнул Эрнман. — Доктор, займитесь делом, сделки нужно выполнять!

Петру отчаянно хотелось послать его подальше, но он пока не решался. Слишком многое зависело от наемников, да и бросить человека, очевидно нуждающегося в помощи, врач не мог.

Пётр вышел вместе со всеми, пиратом он собирался заняться снаружи, но когда он увидел, что творится в зале, он даже о своих обязанностях забыл. По звуку он мог догадаться, что произошло нечто странное, и все равно такого он не ожидал! Казалось, что здесь была настоящая война… При том, что с пиратами никто не сражался!

Они просто попали в одну огромную ловушку. Они готовились напасть на пленников с двух сторон: часть поднялась на сцену, чтобы стрелять сверху, часть выстроилась перед дверью — на случай, если людям удастся вырваться. Но по-настоящему напасть не успел никто.

На тех, кто стоял на сцене, свалилась сложного вида металлическая конструкция, изначально использовавшаяся для светового и звукового оборудования. Пётр понятия не имел, умерли эти люди сразу или кто-то еще боролся за жизнь. Сейчас все они замерли на сцене, именно их кровь стекала через доски.

Для тех, кто остался в зале, все оказалось сложнее: на них обрушились взрывы. Устройства были малой мощности, но это не имело большого значения. Пётр уже видел, что к бомбам прилагались осколки: металлическая стружка, болты, какие-то лезвия… Именно эта дрянь попала в людей, жестокий, но эффективный метод убийства в замкнутом пространстве.

Взрывы вызвали и пожар — пока незначительный, с тремя очагами возгорания, но на корабле он мог обернуться большой бедой, поэтому Пётр уже пытался вспомнить, где хранятся огнетушители.

Эрнман не обращал на огонь внимания, он прохаживался по залу, с довольным видом осматривая неподвижные тела.

— Недурно, — оценил он. — Похоже, две трети в минусе. Даже с учетом тех, кто торчит сейчас в ресторане, тут осталось не больше десяти человек.

Он даже не взглянул на Мелиссу, все еще лежащую на полу. Упрекать его за это было бесполезно, чего ожидать от преступника? Пётр спросил о другом:

— Ты ведь один из них, да?

— Один из кого? — уточнил Эрнман, не оборачиваясь.

— Один из наемников… Как вы там себя зовете, «поросята»? Хотя ты на поросенка не тянешь… Уж не волк ли ты?

Эрнман все-таки посмотрел на него, и взгляд был непонятный — колючий, злой, но не откровенно враждебный.

— А какая уже разница? — со смешком поинтересовался он. — Я сберег ваши шкуры. Мне обязательно показывать после этого паспорт?

— Ты все равно преступник.

— Не в твоих интересах напоминать мне об этом.

— Что… что вы с ними сделали? — решился спросить Пётр. — С теми, у кого облазит кожа… Я пытался соотнести эти симптомы с хоть какой-то болезнью, но у меня не получилось!

— Потому что тебе явно не хватает свободы мышления. Даю подсказку: на «лучевая» начинается, на «болезнь» заканчивается.

— Лучевая болезнь? — шокировано переспросил врач. — Что было в том ящике?

— Смешная маленькая штучка под названием уран, плюс вспомогательные вещества, которые при смешивании вызвали нужную реакцию. Наша новинка, первый раз испробовали, хотя не думаю, что они оценили премьеру.

— Вы же облучили весь корабль!

— Облучили бы, — поправил Эрнман. — Может, и рискнули бы, если бы хотели оценить масштаб оружия, но мы тут и сами застряли, а лично мне умирать не хочется. Особенно в муках. Я таким уже занимался, никому не рекомендую. Контейнер сразу же закрылся, он ничего не пропускает, умрут только те, кого облучило… Хотя, думаю, уже умерли. Ты, кстати, слушай внимательно, я тебе рассказываю об этом не потому, что ты весь из себя такой любознательный.

— А почему же?

— Предполагается, что ты выживешь, если не будешь сильно выпендриваться. Мне нужно, чтобы ты рассказал спасателям, что в сейф лезть не нужно, а нужно обращаться с ним как с радиоактивными отходами.

— Бросишь здесь свою игрушку? — не сдержался Пётр.

— Во-первых, не хами, твое выживание еще под вопросом. Во-вторых, мне нужно было испытать сам принцип действия, игрушка может быть использована только один раз.

— В случае со взрывчаткой в конфетах ты тоже что-то испытывал?

Эрнман и глазом не моргнул:

— Нет, там был проверенный вариант, просто забавный… О, смотри-ка, кто живучим оказался!

Пётр не сразу понял, о чем он, решил, что наемник просто меняет тему, не желая обсуждать свое оружие. Но нет, Эрнман действительно отвлекся, да и было на что.

Они предполагали, что выжившие пираты просто бежали. Они-то не знали, что произошло, им наверняка казалось, что зал попросту рушится! Они не перестали быть проблемой, перегруппируются и нападут снова. Но в ближайшее время о них волноваться не приходилось…

Они и правда не вернулись, просто выяснилось, что не все из оставшихся погибли. В момент взрывов Кэмерон стоял далеко от сцены, грамотный подход руководителя, он позволил своим подчиненным принять основной риск. Его все равно оглушило, но серьезно не ранило, и теперь он поднимался на ноги.

Он разобрался, что к чему, довольно быстро. Кэмерон потянулся к пистолету, но Эрнман преодолел разделявшее их расстояние в несколько пружинистых шагов и откинул оружие в сторону. Кэмерон поднял на него взгляд, разглядывая инвалида со смесью шока и ненависти.

При этом говорил американец по-прежнему как опытный дипломат — совершенно спокойно:

— Ты, значит, у них главный?

— Я у себя главный.

— А я представляю сторону заказчиков. Любой договор, который мы заключим, будет полноценным. Я такое могу, Антон может, Каахин — нет, поэтому в живых тебе нужно оставить только нас двоих.

— На сто восемьдесят градусов развернулись, — заметил Эрнман. — Из захватчиков в заложники. Только я таким не промышляю, неинтересно. Выкуп и так уже у меня, вопрос денег закрыт.

— Тогда чего ты от меня хочешь?

— Я от тебя? Ну, взрывы намекали, что я хотел тебя убить. Раз не получилось вместе со всеми, буду доделывать вручную. Я, признаться, такое не люблю, но если надо, то надо.

Кэмерон бросил презрительный взгляд на его протезы:

— Ты надеешься лично меня убить?

— Я не надеюсь, я делаю. Но если тебе от такого легче, это не доставит мне удовольствия. Кстати, ты уже заметил, что я люблю игры… Давай и теперь заключим сделку: если ты выиграешь, спасешься. По-моему, достойная мотивация!

— С чего мне верить, что ты сдержишь слово?

— А как я тебя обману? Посмотри по сторонам! — Эрнман развел руками. — Я здесь один, эти люди — твои заложники, а не мои подчиненные. Если ты победишь, некому станет тебя убивать.

Петру такой подход катастрофически не нравился. Понятно, что в битве жабы с гадюкой болеть особо не за кого. Но речь шла о человеческих жизнях! Разве мало крови пролилось на «Хангане»? Зачем устраивать еще и такие развлечения?

Он готов был вмешаться, но Катя остановила его, удержала за руку.

— Не надо! — шепнула она. — Он же не друг нам!

— И что, это повод дать ему умереть?

— Я не о том! У американца оружия точно нет, иначе он уже выстрелил бы. Но мы не знаем, что есть у этого типа… Вдруг он выстрелит в тебя? Что я тогда делать буду?!

В чем-то она была права: наемник с самого начала вел себя как полный псих и продолжил в том же духе. Он будто забыл о том, что он калека! Он действительно воспринимал происходящее как игру, улыбался уверенно, нагло, ставил на кон свою жизнь… О чем он только думает? Что Кэмерон пожалеет его, если выиграет? Да нет же, ему убить проще!

Кэмерон наверняка рассуждал так же. Может, его и смутило то, что переговоры сорвались и дело предстояло решить таким варварским способом, но подстроился он быстро. Он выхватил из-за пояса охотничий нож и напал первым, явно надеясь покончить со всем.

Он и правда не сильно пострадал при взрывах. Потеря сознания — худшее, что с ним произошло, похоже, даже легкого сотрясения мозга не было, или он поддался действию адреналина. В любом случае, двигался он быстро и уверенно, настолько, что Пётр не брался угадать, успел бы он сам уклониться при такой атаке.

А вот Эрнман успел. Он даже улыбаться не прекратил! Раньше Петру казалось, что такое возможно только в кино, с дополнением цифровой графики — настолько ловкое движение на протезах. Но Эрнман продемонстрировал, что при нужном уровне подготовки никакие дублеры и дополнения не нужны. Сложно было даже предположить, сколько он тренировался для такого результата, однако все преимущества протезов он использовал идеально, он не делал ни единой паузы. Нельзя сказать, что протезы превосходили ноги здорового человека, нет, просто они делали все движения Эрнмана совершенно непредсказуемыми. Кэмерон, который явно и сам пережил не одну драку, очень быстро растерялся. Он умел считывать движения противника… но не такого противника! И теперь он не знал, как себя вести.

Эрнман, в свою очередь, предугадывал действия противника прекрасно, он-то наверняка тренировался с обычными людьми… да и не только тренировался. Улыбаться он мог сколько угодно, в его взгляде сквозила холодная решимость того, кто убивал раньше и готов убить снова.

Он даже сделал Кэмерону определенную поблажку: он действительно не использовал никакого оружия, сначала он просто защищался. Но в какой-то момент ему это надоело, и он легким, почти неуловимым движением отнял у противника нож. Просто отнял и все, так, как взрослый способен отобрать игрушку у расшалившегося ребенка!

И так же быстро он напал. Кэмерон, кажется, и сообразить не успел, что произошло, как его полоснули его же оружием. А потом еще раз… При третьей атаке он уклонился, при четвертой — нет, и глубоких порезов становилось все больше.

Он терял контроль, причем быстро. Да, он умел драться, но чувствовалось, что делать это ему приходится не так часто. Он привык отдавать приказы, а убивали за него другие. Но здесь других не было, они все давно застыли на полу, он остался один…

Он понял, что проиграет, раньше, чем проиграл. Его движения замедлились, на его лице отразился испуг, он снова положился на то, что столько раз спасало его прежде — умение вести переговоры:

— Подожди! — крикнул он. — Подожди, не делай этого, я мог…

Но Эрнману оказалось неинтересно, что он там может — или что планирует соврать. Наемник объявил правила игры и явно собирался их соблюдать. А может, он и сам понимал, что времени не так уж много? Он не стал размениваться на слова, он дождался подходящего момента и нанес последний удар.

Нож он вогнал умело, и это лишь подтверждало догадки Петра о том, что убивает он далеко не первый раз. Снизу, под ребра и до самого сердца. У него не было цели обязательно помучить преступника, наказать за то, что Кэмерон натворил на «Хангане». Эрнман хотел победить — и он победил.

При этом, когда с противником было покончено, он не торжествовал, не хохотал и ничего не говорил. Он с легкостью переступил через неподвижное тело и направился прочь.

Пётр наконец опомнился, окликнул его:

— Подожди! Куда ты собрался? Ты не можешь просто так уйти!

— Я могу, — возразил Эрнман. — А ты не можешь.

— Что?..

— У тебя пациент горит.

Сначала Пётр решил, что наемник просто издевается над ним. Он действительно думает, что Пётр отвлечется на пирата, который, хоть и ранен, не умирает, и позволит этому психу уйти? Но когда он посмотрел в ту сторону, на которую указывал Эрнман, он наконец сообразил, какую ошибку чуть не совершил.

Он совсем забыл про Тома! Он даже не знал, жив ли еще раненый… Но если и жив, точно не в безопасности: пламя, расползающееся по залу, подбиралось к его уголку. Еще немного, совсем чуть-чуть, и спасти его станет невозможно.

Поэтому Петру пришлось отступить. Собрать заложников, успевших разбрестись по залу, организовать тушение пожара, чтобы сберечь раненых и саму «Хангану»…

А еще — позволить наемнику уйти.

— Будет больно, — печально произнес Тимур. — Но он сильный парень, он обязательно справится!

От собственной добродетели сводило скулы. Тимур чувствовал себя чуть ли не престарелой монашкой, и необходимость придерживаться такой роли бесила. Но других вариантов не было, кто ж знал, что маленький червяк окажется таким живучим?

Когда он все-таки выполз из горящей псарни, Тимуру хотелось придушить его собственными руками. Ну как?! Как он умудрился? Он же был завален, он обгорел, он не должен был!.. А главное, на улице он отключился — когда его уже оттаскивали в сторону. Почему он не мог потерять сознание раньше? Тогда и умер бы безболезненно!

Изменить Тимур уже ничего не мог. Он до последнего надеялся, что мальчишка скончается в больнице, но нет. Он пережил несколько операций, его состояние оказалось тяжелым, однако врачи с раздражающей гордостью объявили, что его жизни ничто не угрожает. Тимуру только и оставалось, что справляться с последствиями.

Семья Радовых, если задуматься, доставила ему чуть ли не больше проблем, чем вся остальная деревня вместе взятая. Немного успокаивало лишь то, что они же становились решением этих проблем. Тимур даже не собирался прорываться к мальчику, от этого живучего гаденыша его до сих пор тошнило. Он сразу назначил встречу его родителям.

Значение имел только отец, это Тимур давно уже понял. Именно Борис Радов принимал все решения, жена, даже если была не согласна, подстраивалась. Поэтому сейчас Тимур не просто вещал о том, как ему жаль несчастного Филиппа. Одновременно с этим он набрал на смартфоне число и повернул экран к Радовым. У Бориса тут же загорелись глаза, и уже можно было догадаться, чем кончится встреча.

Настало время переходить к самому сложному:

— Я действительно хочу, чтобы он поправился и вернулся к нормальной жизни.

— К нормальной жизни он больше не вернется, — прошептала Татьяна, поспешно смахивая с глаз слезы.

Тимуру едва удалось удержать вежливую улыбку. Эта курица куда лезет?

— Он создаст новую норму.

— Да, дети очень гибкие, — кивнул Борис. Вот кто был действительно договороспособен! — Но ему будет легче при хороших программах реабилитации.

— Я тоже так считаю, и мой долг — помочь другу моего сына как можно скорее выздороветь. Особенно при том, что я ощущаю некую вину… Ужасную вину!

— За что же? — хитро прищурился Борис.

— Я ведь мог ему помочь… Я очень хотел ему помочь! Я вошел в горящий сарай, чтобы проверить, не осталось ли там кого, это многие видели. И я действительно заметил там Филиппа.

— Почему же не помогли?! — выкрикнула Татьяна. Но муж тут же шикнул на нее, и она послушно заткнулась.

— Я был уверен, что он мертв. Простите, что говорю это вам, его родителям, но это правда. Там все было в дыму… Но я был на сто, на двести процентов уверен, что мальчику уже не помочь! Если бы я допустил хотя бы крошечную вероятность того, что его можно спасти… Я клянусь вам, что не медлил бы ни секунды!

— Я понимаю вас, — кивнул Борис. Показное великодушие этого неудачника бесило. — Я уверен, что вы бы помогли ему, если бы это зависело от вас… Я вас ни в чем не виню.

— Спасибо, мне важно это слышать. Но я боюсь, что обвинит Филипп.

— Почему же?

— Если он был в сознании, он мог заметить меня точно так же, как я заметил его, — пояснил Тимур. — Для ребенка это чудовищный стресс… Он видел, как я вошел, и видел, как вышел. Он может подумать, что я намеренно оставил его там!

— Да, это может стать для ребенка огромной травмой. Понадобится помощь хорошего психолога!

Что ж, Борис оказался чуть более наглым, чем предполагал Тимур. Если эта наглость не знает границ, придется искать другие решения проблемы, но для начала Тимур готов был испробовать традиционные. Он стер прежнюю сумму с экрана смартфона и набрал новую — в полтора раза больше.

Это не было пределом того, что он готов заплатить, но Борис сорвался мгновенно. То ли жадность подвела, то ли наглости недоставало, то ли он просто не умел вести такие переговоры.

— Да, этого как раз хватит нашему мальчику!

— Я могу быть уверен, что у Филиппа все пройдет благополучно? — Тимур бросил на Радовых испытующий взгляд.

Татьяна сжалась, будто ожидая удара, и низко опустила голову. Борис улыбался так, будто не его сына до сих пор не выпустили из реанимации.

— Да, у Филиппа все будет хорошо! — заявил он. — Он научится жить, никого не обвиняя, и поймет, что в огне может привидеться что угодно!

— Очень на это надеюсь.

Их дом Тимур покинул в хорошем настроении. Сегодня он не разобрался со всеми трудностями — но избавился от самой опасной. Причем быстрее и легче, чем ожидал! Он шел под мягким солнцем августа, насвистывал давно привязавшуюся к нему мелодию и думал только об одном…

Спасибо мирозданию за жадных мразей.

Волк это был… Петра не покидало ощущение, что все-таки волк. Шутка про поросят наверняка не на пустом месте родилась, у Эрнмана были подчиненные — на «Хангане» и за ее пределами. Кто-то же увел выкуп из-под носа у пиратов! Но сам он определенно волк, хищный зверь на той картинке был не просто символом, он — часть команды, ее лидер.

А значит, отпускать его нельзя.

Пётр не считал его большей угрозой, чем пираты, он даже чувствовал благодарность за помощь, и именно эта благодарность требовала не лезть, отпустить Эрнмана, не задавать больше вопросов. Если бы наемник просто убил пиратов, Пётр бы так и сделал. Но ведь важно было еще как он это сотворил! Все эти игры с радиацией, взрывающиеся лица, люди, лишенные кожи… Это не просто не нормально, убийство вообще нормой считаться не может. Это еще и указание на серьезнейшее психическое расстройство! Ну а то, что Эрнман не особо горевал из-за смерти Мелиссы? Она явно была его сообщницей, частью его команды, но он просто отмахнулся от нее! Он даже перед Ивоной скорбь изображал, чтобы его не раскусили раньше времени.

Психические расстройства не проходят сами собой, они прогрессируют. Сегодня наслаждение от убийств так же важно для этого человека, как деньги. Но что будет завтра? Не начнет ли он точно так же громить обычные, никем не захваченных круизные лайнеры? Именно такому Пётр и хотел помешать.

А Эрнман избавился от него как от угрозы, играючи… Снова игра, да. Ему даже не пришлось драться с ним, как с Кэмероном, он просто сделал ставку на чувство долга.

Теперь пламя занимало все внимание Петра. Дело было не только в спасении Ханса, рисковал вспыхнуть весь корабль! А ведь разбежавшиеся заложники прячутся сейчас повсюду… Их не удастся предупредить вовремя, да и эвакуироваться тут некуда. Ему только и оставалось, что взять тушение пожара на себя.

Большая часть заложников не поддалась истерике, ему помогли, и это было хорошо. А плохо оказалось то, что потушить огонь было не так просто, как он надеялся. Да, пламя не полыхнуло сразу, но оно отползало по шторам и деревянным украшениям к далекому потолку, а у них всего-то и было, что ручные огнетушители!

Поэтому кому-то пришлось тушить пожар ими, кто-то побежал за водой. Покончив с организацией, Пётр поспешил к лежачему пациенту. В глубине души он боялся, что опоздал до того, как успел это осознать, что Ханса уже не спасти — с таким ранением на пару с диагнозом! Но нет, молодой мужчина еще держался, хотя в сознание не приходил. Хотелось унести его подальше от жара сразу, но Пётр не мог, только не в таком состоянии. Ему пришлось потратить еще несколько драгоценных минут на то, чтобы соорудить импровизированный корсет из простыней, лишь после этого пациента можно было сдвинуть с места.

Пётр ожидал, что будет действовать один, готовился к этому, но неожиданно получил помощь. Он не знал, где Джессика скрывалась раньше, однако теперь она возникла рядом с ним будто сама собой, бледная, но, в отличие от многих, не плачущая.

— Что мне делать? — спросила она.

В иное время Пётр не принял бы помощь уязвимой, уставшей женщины, он отправил бы ее в безопасную зону. Но сейчас он не имел права рисковать, потому что рисковал не собой.

— Ноги его поддержи, чтобы вот эти мышцы поменьше двигались… Да, вот так, давай!

В зале стало жарко до головокружения, но это был влажный жар, как в сауне. Огонь затухал, обращаясь паром и дымом, там, где полыхало пламя, теперь стекали потоки воды. Пожар повредил проводку, часть освещения отключилась, но некоторые лампы работали, и их хватало.

По крайней мере, сначала Пётр решил, что недостаток света — не такая уж большая проблема. Он мог осмотреть пациента, мог ему помочь, что еще важно? Но именно этот полумрак не позволил ему заметить кое-что важное…

— Где Катя? — наконец спохватился он.

Пассажиры, застигнутые его вопросом врасплох, начали растерянно оглядываться по сторонам. Многие вообще не знали, кто такая Катя, и теперь поспешно это выясняли. Но Пётр и не ждал ответов от них, он сам начал обход зала, убеждая себя, что беспокоится зря, она где-то здесь, она наверняка взяла на себя руководство тушением последних очагов возгорания…

Надежда долго не продержалась: Кати нигде не было.

О том, что она ушла добровольно, не предупредив его, Пётр и мысли не допускал. У нее не было ни единой причины делать это с самого начала, а уж после всего, что между ними произошло, — тем более. Вывод тут напрашивался только один: кто-то ее забрал.

А вот предположений насчет того, кто именно, оказалось как раз два. Первый и самый очевидный вариант — это наемник. Катя тоже была рядом, когда все заложники вышли из укрытия, уже после того, как с большей частью пиратов было покончено. Именно наемник отвлек Петра, указав на пожар, напомнив о лежачем пациенте. Что, если он сделал это не только для того, чтобы уйти без помех, но и чтобы получить заложницу? Казалось, что она ему не нужна, но ведь очевидно, что он псих!

Второй вариант — это пираты. Погибли не все, Каахин точно спасся. Он как раз мог вернуться и отомстить, это в его духе. Почему именно Кате? Возможно, он, как и его дружки, считал ее чуть ли не ведьмой. А может, она просто оказалась ближе всех к двери.

Это можно выяснить, когда он ее найдет — именно этим и собирался заняться Пётр. Пассажиры почему-то решили, что имеют право возмутиться, что, если они объявили его лидером, он должен постоянно оставаться рядом с ними. У него не было времени объясняться, он просто сказал, что уходит.

— Остановить меня можно только так, как этот наемник остановил Кэмерона, — предупредил Пётр. — Желающие попробовать есть?

Желающих, конечно же, не было. Его даже забавляло то, как быстро они все забыли про свою недавнюю благодарность… Но забавляло отвлеченно, сейчас это не имело истинного значения. Он объяснил Джессике, как помочь Хансу, если придется, и покинул зал.

Возвращаться в ресторан он не собирался, знал, что это бесполезно. Там у пиратов был штаб, когда все шло по плану. Понятно, что теперь, когда их на борту осталась то ли треть, то ли вообще четверть, они не будут сидеть и ждать выкупа. У них одна цель — сбежать с деньгами, причем чем меньше человек спасется, тем большую сумму получит каждый из них.

Они наверняка уже направились к лодкам, на которых и прибыли на «Хангану». Правда, это было до того, как лайнер двинулся с места, и Пётр не представлял, можно ли сейчас добраться до земли на скромных суденышках. Но угадать или вычислить такое невозможно, ему нужно было все увидеть своими глазами.

Он все ждал, когда на него набросятся воспоминания. Пётр не позволил бы этому остановить себя, но подготовиться пытался. Сейчас ведь идеальные условия! Темные коридоры, залитые кровью, так похожи на те холодные ночи, в которые он пробирался по полю боя, стараясь помочь хоть кому-то… Образы совпадали, и он снова держал в руках оружие, которое ненавидел. Это могло закончиться очень плохо…

Однако болезнь, уверенно бросавшаяся на него в спокойные сытые времена, теперь отступила, как трусливая дворняга. Может, потому, что его собственное благополучие не имело такого уж большого значения? Он думал лишь о женщине, которую должен спасти. А может, он впервые за долгое время чувствовал, что оказался на своем месте, и ему изначально нужно было лечиться не покоем, а вот этим.

В любом случае, ясность мышления осталась за ним, и он собирался этим воспользовался.

До захвата корабля он нечасто гулял по «Хангане», но теперь изучал схемы достаточно долго, чтобы разобраться, где могли оставить лодки. Тут он угадал: посторонние суда, закрытые маскировочными сетями, слишком большие, чтобы оказаться шлюпками, действительно были там. Но на этом предсказуемость заканчивалась…

На площадке рядом с ящиками, полными украденных у пассажиров вещей, лежали мертвые пираты. Судя по следам крови возле их тел, убиты они были совсем недавно, а ожоги на коже некоторых намекали, что это те самые преступники, которые только что штурмовали зал со сценой.

Сначала Пётр решил, что наемник все-таки добрался до них — это стало бы самым предсказуемым вариантом! Однако наемника здесь как раз не было, как не было и Кати. По площадке метался один лишь Каахин, загружавший ящики в лодки. Понять, что произошло, оказалось несложно.

Пираты сопровождали своего лидера на корабле, совсем как привыкли. Он же оставлял их при себе на случай, если вляпается в очередную ловушку. Когда они добрались до лодок, Каахин убил своих спутников. Сделать это было не так сложно, они не ожидали ничего подобного. Возможно, он не хотел делиться с ними — а может, уже никому не доверял, наемники разыграли карту паранойи идеально. В любом случае, теперь ему приходилось заканчивать погрузку одному, но вряд ли это стало проблемой: за минувшие дни самое ценное успели переместить на лодки, Каахин просто переносил к себе то, что было на других судах, он-то мог взять только один!

Связываться с ним Пётр не собирался. Он был не из тех, кто рискует собственной жизнью за чужие деньги, он понимал, что живой врач на корабле намного нужнее. Он не уходил лишь потому, что высматривал: нет ли поблизости связанных пленников, не нужна ли кому-то помощь? После этого он планировал отступить, не пересекаться с этим типом… да не получилось.

Каахин заметил его сам. Как — Пётр так и не разобрался, но подозревал, что его то ли блеск солнца на оружии выдал, то ли он попался в отражение… Это не имело значения, куда важнее было, что Каахин и мысли не допускал о том, что они могут разойтись мирно, он напал первым.

Стрелял он наверняка лучше, и Петра спасло то, что у пирата изначально были заняты руки. Да, ящик Каахин отбросил быстро, тут же выхватил пистолет, выстрелил. Но даже «быстро» отняло не меньше двух секунд, за это время Пётр успел наклониться, а потом выстрелить в ответ.

Теперь уже мирно не кончится, предлагать такое бесполезно… Они не верят друг другу, Каахин убил своих, тех, кто ему подчинялся — кто доверял ему! Разве после такого он сможет договориться с чужаком? Поэтому Пётр не тратил время и силы на слова, он сосредоточился на действии.

Он не думал о том, что стреляет в живого человека, вообще не озадачивался философскими вопросами. Для такого есть время, когда ты скучаешь в безопасности своего дома! На поле боя все иначе… Ты его или он тебя. Очень простой расклад. И обе стороны понимают, что ради спасения придется постараться, обе рискуют и принимают быстрые решения. Какие уж тут размышления о том, что каждая жизнь по-своему ценна?

Но именно такая скорость спасала Петра, позволяла вложить в это все силы. Просто отстраниться от того, что говорит разум, и полностью передать контроль над телом подсознанию. А подсознание очень хотело жить — и вернуть Катю. Все остальное не имело значения.

Выстрелы теперь не гремели отдельными раскатами грома, они слились в единый незатихающий рев. В воздух поднялась пыль, щепки от пробитых ящиков летели во все стороны, солнце палило нещадно, зло, будто надеялось наказать их обоих. Они словно попали внутрь песчаной бури, и она вроде как должна была сыграть на стороне пирата, который к такому привык…

Но нет, удачнее использовал окружение Пётр. Может, потому, что его цели имели большее значение, избавляли его от страха? Он рванулся прямо в пыльную завесу, не жалея ни глаза, ни легкие. Рывком добрался до Каахина, знал, что не выстрелит — потому что не успеет навести оружие, неудобно, пират внезапно оказался слишком близко. А ударить успеет, и этого будет достаточно. Пётр даже не делал поправку на то, что противник заметно выше и явно намного сильнее. Он пришел сюда побеждать, а не силами меряться!

И он действительно победил. Первым ударом он дезориентировал Каахина, заставил выпустить из рук пистолет. Вторым, последовавшим через мгновение, сбил с ног. Каахин не потерял сознание, но это было не так уж важно: Пётр придавил ему ногой шею и прижал ко лбу дуло автомата. Тут и объяснения не нужны, чтобы понять: лучше не дергаться.

Так что справедливая победа была за ним — но справедливость редко берет верх. Пётр собирался лишить пирата воздуха, пока тот не потеряет сознание, потом связать, но ничего этого не успел. Совсем близко прозвучал женский голос:

— Брось оружие, сейчас же!

Хорошо бы, если бы это сказала Катя… Тогда еще можно было надеяться, что она перепутала его с кем-то за пыльной завесой, сейчас разберется, что к чему, и поможет!

Только вот это была не Катя. Ивона держалась в стороне до последнего: то ли на лодке пряталась, то ли за нагромождением ящиков. У Петра не было времени следить за своим окружением, он проиграл бы, если бы не сосредоточился полностью на Каахине.

Но он ведь и так проиграл! Ивона подобралась к ним и теперь направляла на него пистолет — то ли свой, то ли подобранное оружие любовника. Стоило догадаться, что Каахин не убьет ее… Своих подчиненных — да, ее — нет, потому что он прекрасно знает: она по-собачьи ему предана, ей можно доверять.

В кого-то другого она, может, и выстрелила бы, а в Петра вот так легко не могла — все-таки они долго общались, он помогал ей… Но он не сомневался: еще один косой взгляд в сторону ее личного божества — и она нажмет на спусковой крючок без сомнений, убьет его так же легко, как Мелиссу.

Возможно, сейчас она предложит ему отойти, оставить их в покое, остаться в живых… Но они оба уже знают: Каахин такого не допустит. Поэтому Пётр не убирал в сторону автомат, хотя и не душил уже поверженного противника. Ситуация казалась безвыходной…

А потом зазвучали аплодисменты.

Если бы кто-то появился рядом с ними, Ивона наверняка бы выстрелила до того, как у нее заработал бы мозг, она и без того уже тряслась на грани истерики. Но наемник ведь тоже не вчера родился, он и сам понимал, что не стоит приближаться к женщине в таком состоянии. Несмотря на свои протезы, Эрнман умудрился забраться на вершину пирамиды из крупных ящиков, поставленных друг на друга, свесил вниз искалеченные ноги и аплодировал.

— Драма у вас, конечно, та еще, — заявил он. — Но наблюдать интересно!

— Заткнись! — рявкнула Ивона. — Пристрелю!

— Не пристрелишь. Целишься ты отвратительно, оружие держишь двумя руками, ты не рискнешь отводить пистолет от Петра, потому что не уверена, что не выстрелит он. Особенно при том, что в меня ты не попадешь.

— Я могу попасть!

— У меня солнце за спиной, тебе даже смотреть на меня больно, какой уж тут прицел? — рассмеялся наемник.

Сам он при этом оружие на Ивону не направлял, и это ее чуть успокоило.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Я? Исключительно то, что получаю: наблюдаю за вашей потасовкой. Ну классный же сюжет: она борется за любимого с силами добра, хотя любимый планирует подкормить ею акул уже этим вечером!

— Ты ни черта не знаешь, — огрызнулась Ивона. — Если пришел за деньгами, забирай и вали!

— Ну, для этого мне придется спуститься — и ты с легкостью в меня попадешь. Да и не нужны мне чужие цацки, брезгливый я.

— Тогда что тебе нужно?

— Он охотится, — невесело усмехнулся Пётр. — Потому что волк не может не охотиться. Волк не может вас отпустить, это просто против его природы.

Из-за солнца он тоже не мог толком разглядеть лицо Эрнмана, но голос наемника звучал вполне серьезно:

— Это интересно. Угадал или проанализировал?

— Какая разница? Меня ты убьешь точно так же, как и их. Для волка есть только «добыча» и «не добыча».

— А вот тут мимо.

— В чем же я не прав? — уточнил Пётр.

— С чего ты вообще взял, что волк — это я?

Наемник не нуждался в ответе, он будто подал кому-то сигнал. Сразу после его слов прозвучал первый выстрел, хотя у Эрнмана никакого оружия не было. Так ведь и стрелял не он!

В какой-то отчаянный миг Пётр подумал, что выстрелили в него. Ивона потеряла контроль, сорвалась, совсем как в зале, сейчас начнет палить во всех подряд… Но нет, она просто не успела. Лучшим доказательством послужил ее отчаянных крик, разрезавший тяжелый жаркий воздух. Пистолет полетел на доски, а Ивона сжала здоровой рукой простреленное запястье.

Того, кто ранил ее, она перестала интересовать. Он, невидимый для остальных, укрытый где-то далеко отсюда, выстрелил снова — и голова Каахина бессильно дернулась, у выходного отверстия пули тут же протянулась кровавая полоса. Пётр инстинктивно отпрянул, хотя и знал, что это его не спасет. Он находится на открытой площадке, тут шаг влево или вправо ничего не меняет. Он на виду…

Но погиб не он. Ивона, раненая, заметалась, ища спасения. Она, пойманная среди ящиков, была сложной мишенью, только на это она и могла уповать.

— Не надо! — крикнула она, испуганно оглядываясь по сторонам. В миг, когда погиб ее возлюбленный, она даже не посмотрела на него. Страсть оказалась чуть менее ценной, чем жизнь. — Я не хотела! Мне очень жаль, меня заставили! Я сдаюсь! Вы не понимаете, я очень хочу жить!..

— Мелисса тоже хотела, — холодно напомнил Эрнман.

Но убил все-таки не он. Снайпер наконец решил, что Ивона боялась достаточно. Он попал в нее — и попал идеально, пуля вошла ровно в центр лба, отнимая у жертвы шанс даже на случайное спасение.

Остался только Пётр. Он отошел от трупа Каахина, но бежать не попытался, знал, что не сможет. Он просто замер, ожидая неизбежного, даже руки поднимать не стал. Какой в этом смысл? У него сейчас были все основания бояться, однако страха он почему-то не чувствовал, лишь отстраненность от ситуации. Он сделал все, что мог, только это и имело значение.

Он ждал выстрела, но выстрела не было. Вместо этого внимание Петра привлекло движение со стороны: Эрнман спускался с ящиков, да так ловко, что это завораживало. Секунда, две — и он уже спрыгнул на пол, мягко приземлившись на протезы.

— Можешь выдыхать, если вдруг задерживал дыхание, — посоветовал он. — Все уже закончилось.

— И к чему это? Попытка успокоить меня перед смертью? Не стоит, я не боюсь.

— Я вижу. Но… думаю, ты последний человек на этом корабле, которому нужно бояться волка.

Пётр ожидал, что это оборот речи, продолжение их разговора, начатого раньше. Но нет, когда снайпер добрался до них, Пётр обнаружил, что это действительно волк…

А точнее, самая совершенная маска, какую ему только доводилось видеть. То ли сделанная из чучела волка, то ли искусно имитирующая звериные черты, она завораживала реалистичностью — жесткий серый мех, острые клыки, сияющие рубиновым светом глаза…

— Нравится? — горделиво поинтересовался Эрнман. — Я сделал!

Пётр не обратил на него внимания, он смотрел только на волка, приближающегося к нему. Маска еще была на своем обладателе, однако Пётр уже видел, что это кто-то невысокий, тонкий, будто потерявшийся в свободной черной одежде, знакомый по движениям, не скрывающийся даже, просто позволяющий в полной мере увидеть свою суть…

Имя Пётр узнал до того, как увидел лицо «волка».

Волк взвыл где-то совсем рядом, в другое время Тимур и внимания бы на это не обратил, а теперь протяжный звук ударил по нервам. Близко эта тварь к деревне подобралась! В дом не залезет, но все же… Понятно, почему собаки снова разлаялись.

Он плеснул в стакан коньяка, быстро выпил. Нервы ни к черту все-таки, да еще бессонница не первую ночь… Отдохнул в деревне, нечего сказать! Он уже решил, что нужно отсюда уезжать. Это лето можно догулять, чтобы не совсем пропащее получилось, а потом нанять толкового агента и сбыть восстановленную ферму с рук. Ничего хорошего все равно здесь не будет, это место отличалось поразительной способностью приносить Тимуру неудачи. Да и потом, Борис Радов и его похожая на овцу жена могут в любой момент сообразить, что содрали с него маловато за покалеченного пацана, и снова явятся с протянутой рукой. Тимур готовился сделать так, чтобы они не знали, куда приходить.

И вот теперь, слушая близкий волчий вой, он думал о том, что, может, и не стоит тянуть до сентября… Может, уехать уже на этой неделе. Как вариант — завтра… Жене все равно, а сын после того случая с псарней старается лишний раз не показываться ему на глаза.

Тимур давно усвоил, что сложные решения лучше не принимать в трех состояниях: голодным, больным и не выспавшимся. Поэтому прямо сейчас он собирать чемоданы не бросился, но пообещал себе выбрать итоговый сценарий завтра и уже ни в чем не сомневаться. Пока же он планировал принять таблетку, которая решит проблемы с бессонницей хотя бы на эту ночь, и завалиться в постель.

Он как раз покидал кабинет, когда снизу донесся какой-то шум. Тимур замер, прислушиваясь, пытаясь понять, почудилось ему или нет… Определенно не почудилось, что-то странное все же происходило, потому что в доме вдруг погас свет. Проблемы с электричеством случались и раньше, в этом отношении восстановление фермы прошло не лучшим образом. Просто тогда Тимур относился ко всему спокойней, а сейчас, когда темнота навалилась без предупреждения и показалась совсем уж кромешной, невольно вздрогнул.

Но не заорал и не начал метаться — и на том спасибо!

— Эй? — позвал он. — Кто тут? Эдик, ты?

Это мог быть только Эдик — жена снова нажралась. Она в очереди на замену оказалась под номером два, сразу за загородным домом. Тимур прекрасно знал это ее состояние, он не сомневался, что раньше завтрашнего утра она не очухается и уж точно не пойдет вниз.

Эдик… этот мог. Тимур в последнее время за ним не следил, не знал, чем сын занимается. Может, крадет алкоголь из бара? Не худший вариант, пускай… Но тогда он точно не отзовется! Ну и хрен с ним.

Тимур собирался направиться в спальню, снотворное предусмотрительно хранилось там, когда шум внизу повторился. Как будто что-то упало, послышались шаги, дыхание… Ни шаги, ни дыхание не были человеческими. Тимур, много лет занимавшийся охотой, легко угадывал движение крупных собак.

Может, это и должно было напугать его — но не напугало, разозлило только. Его сейчас все злило. Да и чего бояться, если и так все ясно? После того, как сгорела псарня и погибла почти половина собак, оставшихся перевели по большей части на старое место, в бывший коровник, там они и лаяли. Но парочку обожженных ветеринар велел оставить дома, иначе не выживут. Тимур уже и так многовато денег на этих шкурах потерял, разбрасываться ими не хотелось, однако и приучать их к дому он не собирался. Он подумывал отправить их в гостевой домик, но решил, что перед продажей там лучше ничего не портить. В итоге собаки разместились в гараже, и вот теперь одна из них, похоже, умудрилась пробраться в хозяйский дом.

— Вот же паскуда! — процедил сквозь сжатые зубы Тимур. — Заботишься о вас, лечишь… На кой вы мне вообще нужны, если я тут больше не буду охотиться?! Сам прибью, сейчас же!

Он не первый раз заявлял, что убьет собак, но сегодня впервые произносил это всерьез. Он вдруг почувствовал: ему хочется убить их, так сильно, так остро… Не всех, но можно хотя бы раненых! Это не решит его проблемы, так хоть возиться с ними не придется. Да и потом, Тимур чувствовал: этот способ, непривычный, диковатый, лучше всего снимет напряжение, не отпускавшее его после пожара, и снотворное уже не понадобится.

Он невольно улыбнулся и поспешил вниз. Может, стоило рассмотреть и другие варианты, но он не хотел тратить на это время. Зачем, если и так все понятно? С ним за это лето произошло слишком много. Тимур запретил себе сомневаться в том, что сумеет снова сделать мир понятным и предсказуемым.

Он включил на телефоне фонарик и уверенно направился вниз, на первый этаж. В иное время он бы не постеснялся разбудить жену и сына, его бы такое просто не волновало. Однако теперь ему нужно было, чтобы они спали дальше, чтобы не путались под ногами… Как минимум Эдик способен устроить истерику из-за псин и испортить всю забаву.

На лестницу он шагнул уверенно, он готов был спуститься быстро, как обычно… Он и спустился быстро. Просто не по своей воле.

Нога на ступеньке попросту не задержалась. Он еще никогда не чувствовал ничего подобного! Он не оступился, он оказался на чем-то предельно гладком, таком, что устоять невозможно. Вряд ли у него получилось бы, даже если бы он подготовился и старался. Но он-то даже не подозревал, что нужно готовиться, и просто полетел вниз.

Мир закружился вокруг него, предельно темный, абсолютно непонятный, так похожий на гигантскую пасть, которая распахнулась, чтобы его поглотить… Он только и успел, что подумать об этом, когда падение закончилось — и пришла боль. Такая сильная, такая сокрушительная, всюду сразу. Тимур кричал — или хотел кричать, он не был уверен, что у него получилось. Ему было все равно, главным стало прекращение боли, однако добиться этого он попросту не мог…

Не мог даже попытаться. Когда боль не то что отпустила, но стала привычной, он вдруг понял, что не способен двигаться. Совсем. Боль в теле чувствовать может, а управлять этим самым телом — нет. Он понятия не имел, почему. А потом его заставили узнать.

Падая, он выронил фонарь, и темнота обрела былую власть над домом. Но теперь кто-то подобрал его телефон и заново включил подсветку. Увидеть этого человека Тимур не мог, мешало как раз яркое бело-голубое сияние. Пока что личность незнакомца была и не важна, куда большее значение имело то, что случилось с телом… Тимур снова попробовал закричать и снова не смог.

Он думал, что боль вызвана неудачным падением с лестницы, он что-то сломал, может, даже позвоночник. Это страшно, но это лечится! Однако то, что он увидел теперь, могло привести лишь к одному — к могиле.

Его уничтожили капканы. Он попался не в один из них — если бы! Он упал на сплошную пелену капканов, расставленных на лестничной площадке. Ему не нужно было гадать, как они сюда попали, они принадлежали ему. Но он прятал их в тайнике, он не имел права нигде их использовать… Он все равно использовал, просто никому об этом не говорил и показывать их даже не собирался. Но кому это доказывать, если они теперь здесь? Сломали его кости, порвали мышцы, один сомкнулся на шее, и боли так много, а сил так мало, что приходится сражаться за каждый вдох.

Тот, кто победил его, не торжествовал. Он вообще ничего не говорил. Он просто стоял там, смотрел — а его образ становился все темнее, потому что зрение мутнело по мере того, как Тимура покидала кровь.

Но прежде, чем все закончилось, фонарь все-таки погас. В нужный момент, в последние секунды, однако достаточно рано для того, чтобы Тимур успел увидеть своего убийцу.

Последним, что испытал в своей жизни Тимур Свиров, стало нежелание верить.

— Правда тебе действительно нужна? — поинтересовался Эрнман. — Ты уверен? Иногда без нее намного легче.

Пётр до сих пор не мог избавиться от ощущения, что все это не по-настоящему. Вроде как глупо цепляться за веру в иллюзии — не в его возрасте, не с его опытом. Но иллюзии спасают, позволяют хотя бы ненадолго убедить себя, что мир на самом деле не такой. Казалось бы: чего уже бояться после того, как он, Пётр, видел людей с разорванными лицами, умерших от лучевой болезни, лишенных кожи, пытающихся убить его? Разве остались еще грани, за которыми может скрываться нечто ужасающее?

Как оказалось, остались. Потому что при всех ужасных событиях, свалившихся на него за последние дни, Пётр всегда очень четко разделял людей на «своих» и «чужих». «Свои» — те, кто не хотел попадать в такую ситуацию, кто просто надеялся отдохнуть на корабле и уж точно ничего не сделал, чтобы заслужить мучительную смерть. «Чужие» — пираты, которые готовы пролить сколько угодно крови только потому, что их другие способы заработка не привлекают. Наемники ненадолго задержались в серой зоне, но под конец Пётр решил, что они все-таки чужие, слишком уж дикие методы они использовали.

А потом был миг, который он вряд ли уже забудет. Волчья маска исчезает, за ней скрывается знакомое лицо… и одновременно не знакомое. Та Катя, которую он знал, с которой был все эти дни, уже бросилась бы к нему, обняла, расплакалась… Эта даже не улыбнулась. Но и абсолютно равнодушной она не казалась, она рассматривала его с отстраненным любопытством, как экзотическое животное.

Пётр раньше не знал, что такое быстрое перевоплощение вообще возможно. Он пытался разобраться, осознать, что теперь делать, как это исправить… Но исправить ее было нельзя. Ему все же пришлось принять тот факт, что Катя — вот это существо, а остальное было вынужденной мимикрией.

— Ты будешь для нас помехой? — спросила она.

— Нет, но…

— Тогда нет смысла убивать тебя.

Он хотел поговорить, у него появилось столько вопросов! Но ей это оказалось не нужно. Она ушла, и Эрнман запретил следовать за ней. Вскоре появился один из поваров — Мирослав, хотя это, конечно, вряд ли его настоящее имя. Он удивился тому, что Пётр здесь и все еще жив, но вопросы задавать не стал. Похоже, в команде он был младшим и просто принимал то, что решили другие.

Именно он, здоровенный, крепкий и, казалось, неутомимый, рассортировывал теперь награбленное пиратами. Личные вещи пассажиров наемникам действительно были не нужны, и Мирослав небрежно отбрасывал в сторону золотые браслеты и бриллиантовые колье, которые вполне могли стоить миллионы. Оставлял он только наличные деньги и необработанные камни — Пётр понятия не имел, откуда они взялись.

Это его как раз не волновало. Ни деньги, ни камни, ни прибыль наемников. Он стоял рядом с Эрнманом, облокотившись на перила, и смотрел на бесконечный океан. Такой спокойный, обманчиво мирный… как будто не он совсем недавно напитался кровью.

Всюду иллюзии. Спокойный океан и океан, который топит корабли, — одна и та же вода, просто в разное время. Может, один и тот же человек тоже бывает разным?

Внутри засела незнакомая ноющая боль. Пётр пока не искал ей название.

— Без правды будет хуже, — признал он. — Хотя я не понимаю, зачем тебе отвечать мне…

— Просто так. Я вижу, как ты смотришь на нее…

— На Катю?

— Она не Катя.

— Точно так же, как ты не Эрнман, — усмехнулся Пётр. — Скажешь мне ваши настоящие имена?

— Нет, этого не скажу.

— Ну так какая может быть правда?

— Более-менее объективная, — пожал плечами его собеседник. Грим он так и не снял, вряд ли это возможно было сделать быстро. Смысла прятать лицо не осталось, Пётр уже видел Катю и Мирослава… Которые не Катя и не Мирослав. — Наша операция пошла не совсем по плану, и это включает твои отношения с ней. Это не первые отношения… Но первый на моей памяти случай, когда кто-то относится к этому так серьезно.

— Ты понятия не имеешь, как я к ней отношусь. Так значит, она волк? — поспешил сменить тему Пётр.

— Уже очевидно, что да. И всегда им была.

— Потому что это она все организовала?

— Не только поэтому. Скорее, связь обратная: она организовала все это, потому что она волк. Но что такое волк? Если угадаешь, можешь считать, что правду ты не получил в подарок, а заслужил.

Снова Эрнман и его игры… На этот раз не насмерть — уже спасибо! Хотя по-прежнему жестоко.

Петру не нужно было ничего угадывать, он давно уже знал, о чем идет речь. Он просто не хотел произносить это вслух, потому что, как только слово прозвучало, не верить в него уже нельзя.

Но ведь и прятаться нельзя! Нужно сказать, даже если боль в груди усилится, даже если все то, о чем он никогда толком не размышлял, но подсознательно давно уже надеялся, станет невозможным.

— Она клинический психопат.

Вот так. Одно короткое слово — и бездна между нормальной жизнью и непрекращающимся безумием.

Эрнман, внимательно наблюдавший за ним, сдержанно улыбнулся. Его произнесенное слово нисколько не беспокоило, потому что для него оно не меняло мир, оно было частью мира с самого начала.

— Скорее, социопат. Но высокофункциональный и обладающий повышенным интеллектом.

Катя — другого имени Эрнман ей не дал, приходилось довольствоваться придуманным — была достаточно умна, чтобы осознать собственное психическое отклонение. Такое редко, но случается. Отклонение это было серьезным и опасным, она рано приняла то, что не сможет подавить свою тягу к насилию и убийствам. Это было похоже на приступы: иногда нападение на другого человека становилось единственным, о чем она могла думать, и остановить такое усилием воли было все равно что остановить приступ эпилепсии просто потому, что тебе так хочется.

Для таких, как она, открыто всего два пути: поддаться темной страсти или согласиться на лечение. Однако лечение такого уровня превращает пациента чуть ли не в овощ, для которого высшее достижение — умение завязывать шнурки. Все равно выигрышный сценарий для общества, только вот социопаты не склонны жертвовать собой.

Такие, как Катя, часто становятся серийными убийцами — очень опасными, почти неуловимыми благодаря своему интеллекту. Может быть, и она бы пошла такой дорогой, если бы рядом не оказались ее будущие подчиненные. Эрнман не сказал, сколько их всего, но тому, кто видел их эмблему, несложно догадаться.

— Друзья детства? — предположил Пётр.

— Вроде того. Она рассказала, кто она такая и чего хочет. Сказала, какой у нее план. Предложила помочь.

— Надо полагать, предложением это было только один раз?

— Она никогда никого не заставляла, если ты об этом. Просто каждый из нас понимал, что мы окажемся на другой стороне закона. После такого нельзя сказать «Ой, я больше не буду» и пойти работать кассиром в магазин. Вся жизнь строится по-другому…

Катя и правда нашла неплохой способ извлечь максимум пользы из своего отклонения. Она была идеальной убийцей: никогда не сомневалась и умела добиваться цели. А чтобы за ней не гонялась вся городская полиция, она охотилась исключительно на преступников, тех, у кого и так было много врагов. Не из благородных побуждений — даже если кому-то из ее союзников нравилось так думать, хотя не похоже, что Эрнман был настолько наивен. Катя понимала: к расследованию смерти преступника с куда меньшей вероятностью привлекут полицию. Позже те самые «Три поросенка» и вовсе вышли на международный уровень, границы между странами всегда усложняют расследование. Катя была человеком, у которого никогда не дрогнет рука, который никогда не станет нерешительным, который почти не способен чувствовать страх — это тоже было частью диагноза.

Для нее главным было убийство. Добившись своей цели, она на долгие месяцы успокаивалась. При этом Катя делала все, чтобы ее союзники от каждой операции получали внушительный доход, который позволял им вести сытую, благополучную жизнь.

— Только не думай, что мы все в этом из-за денег, — уточнил Эрнман. — По-разному для каждого… Да, деньги для нас важны, так а для кого они не важны? Но тяга к преступлениям как таковая — это фишка исключительно Кати. Для остальных важно что-то другое… Например, возможность восстановить справедливость. Уберечь своих близких. Наказать тех, кого не накажет больше никто.

Если брать во внимание такие причины, миссия на «Хангане» подошла им идеально. Пиратские нападения в этих водах не были редкостью, начались они много десятилетий назад, и за прошедшие годы похищения и выкуп оформились в полноценный бизнес — со своими ведущими профессионалами и гарантиями качества. Но недавно появилась группировка, действовавшая с особой жестокостью, неизменно вырезавшая экипаж и обслуживающий персонал, оставлявшая в живых только заложников.

Катя не могла пройти мимо такого.

— Она отражает жестокость, — пояснил Эрнман. — Одна из ее… фишек. Чем больше жестокости со стороны потенциальной жертвы, тем больше Кате хочется убить, тем более кровавым это убийство будет. Но в случае с «Ханганой» дело было не только в Кате. В нашей команде есть человек, которому очень важна справедливость. Он сразу поставил условие: он с нами, только если считает, что жертва Кати достойна смерти.

— Он сейчас не здесь, я полагаю?

— Нет, он не терпит кровь, но он помогает нам иначе. И чтобы он это делал, нужно его согласие на очередную охоту. Ему хватило нескольких снимков того, что уже сотворили пираты, чтобы одобрить миссию на «Хангане».

— Откуда вы знали, что это будет именно «Хангана»?

— Мы следили за пиратами с тех пор, как началась подготовка в операции, примерно в тот период, когда завербовали Ивону.

— В Даркнете вы написали не это, — напомнил Пётр.

— Ты действительно ожидал от нас кристальной честности в Даркнете? Который, конечно же, известен в первую очередь как пристанище искренних и добрых людей?

— Зачем было вообще что-то писать там?

— Очередной каприз того из нас, кто очень ценит справедливость. Ему кажется, что, если мы будем устраивать такие демонстрации, получится не только резня, но и урок другим. Как по мне, слишком сентиментальные надежды, но мы привыкли прощать друг другу маленькие капризы.

Когда стало ясно, что захватят именно «Хангану», наемники внедрились и в экипаж, и в число пассажиров. Такого, как Эрнман, на работу бы не наняли — ног он был лишен по-настоящему, поэтому он сочинил легенду про шведского магната, отправившегося в свое последнее путешествие.

— А Мелисса? — не выдержал Пётр. — Она знала о том, кто ты такой?

Эрнман заметно помрачнел, и это было первым указанием на то, что совесть у него все-таки есть.

— Нет, она не знала.

— Как ты умудрился скрыть это от нее? Все эти стомы…

— Стомы — часть грима, — перебил его Эрнман. — У меня только ног действительно нет, все остальное работает идеально. Мелисса, впрочем, об этом не знала. Ей я сказал, что буду обслуживать себя сам — заявление вполне в духе упрямого ворчливого старика. Ей полагалось пару раз покатать меня на коляске и периодически изображать переводчика, все.

— Если она была не так уж нужна, зачем тащить ее сюда? Зачем рисковать ею?

— Потому что богатый старый швед не отправился бы в такое путешествие без сиделки, даже если трясется над своей самостоятельностью. Она должна быть при нем, без Мелиссы образ бы получился неполным… Но я до последнего был уверен, что сумею ее сохранить. Худшее, что я делал с ней, — давал ей снотворное, чтобы она не видела, как я устанавливаю ловушки. Но она должна была пережить все это!

Петру хотелось обвинять собеседника и дальше, убедить его, что это он, Эрнман, виноват в бессмысленной гибели молодой женщины… Но Пётр так не мог. Не потому, что боялся наемников. Он действительно не считал, что ошибка Эрнмана была так уж велика. Его расчет оправдался, пираты не собирались убивать Мелиссу, это сделала Ивона в приступе истерики, а приступ истерики — явление непредсказуемое.

— Мирослав устроился поваром, — продолжил Эрнман. — Это ему несложно, он действительно отлично готовит.

— Когда не убивает людей? — не выдержал Пётр.

Однако смутить наемника было невозможно:

— У всех свои интересы. Он это делает по необходимости, в отличие от некоторых.

Это была странная ситуация, невозможная просто… Эрнман — союзник Кати, а вот Пётр имел полное право выступить в роли обвинителя. Тем не менее, когда Эрнман намекнул на Катю, именно Пётр почувствовал смущение и желание вступиться за нее. Это запутывало еще больше…

— Так значит, Кате нравится фотография? Судя по тому, какую роль она выбрала.

— Кате нравится убивать людей. Все остальное она просто изучает для этой цели. Она обладает феноменальной памятью и артистизмом.

— Мне всегда казалось, что у социопатов с артистизмом туго…

— Потому что ты никогда не углублялся в тему, — покачал головой Эрнман. — Социопаты не способны на эмпатию — на понимание и разделение чьих-то чувств. Но это только на эмоциональном уровне. На интеллектуальном уровне они могут изучить чувства и их основные признаки, запомнить правильные реакции. Именно поэтому социопаты при знакомстве очаровывают гораздо быстрее, чем обычные люди. Они не собираются быть собой, потому что знают: за такое в их случае сажают. Поэтому они настраиваются на то, чтобы изобразить приятного собеседнику человека.

— Или влюбленного в собеседника человека…

— Об этом пока не будем. Хотя я мог бы посыпать тебе соль на рану, сообщив, что большинство социопатов склонны к промискуитету. Ты ведь уже переспал с ней, не так ли?

— Иди на хрен…

— Осуждать я не буду, — рассмеялся Эрнман. — Как я уже сказал, у всех свои интересы. Если это случилось, я больше чем уверен, что инициатором была она. Хотя не представляй ее главным злодеем в этой истории, прошу. У меня тоже есть свои интересы. Например, то устройство в сейфе — мое изобретение.

— Вызывающее лучевую болезнь?

— Теперь уже очевидно, что да. Был такой японец, Хисаши Оучи… Стал жертвой несчастного случая во время переработки урана. Неверное движение, случайная вспышка — и вот уже организм жертвы мертв, хотя сама жертва еще не осознала этого, она в первое время даже чувствует себя хорошо. Но обратной дороги и лечения нет, тело теряет способность создавать новые клетки.

— Медленная мучительная смерть, — сухо уточнил Пётр.

И снова никакого смущения:

— Она самая. Я повторил то, что произошло с Оучи, уже в контролируемых условиях. На «Хангане» прошел первый тестовый запуск, как по мне, вполне успешный. Не забудь сказать спасателям, что сейф лучше не открывать… Так вот, это моя игра. Катя такие убийства не любит, ей больше контактные по душе.

— Надо полагать, взрыв конфеты у человека во рту — тоже твоя работа?

— Да, пожилой господин Эрнман периодически сбегал от своей спящей сиделки и оставлял подарочки пиратам. Ну а что делать? Катя в то время была в числе заложников, она действовать не могла, а численность пиратов нужно было срочно сократить, да и внести хаос в коллектив всегда полезно.

Пётр постарался вспомнить первые дни после захвата корабля. Катя большую часть времени находилась рядом с ним… Может, она чем-то выдала себя? Намекнула, кто притаился в овечьей шкуре?

Нет, такого просто не было. В те дни он еще не был по-настоящему увлечен ею, он оценивал ее объективно. Играла она безупречно, этого не отнять…

— Она долго не выдержала, — добавил Эрнман. — В плену, я имею в виду. Получается, это она привела нас на «Хангану», а своих целей добивался только я, она сидела на скамейке запасных. С этим нужно было заканчивать.

— Как она устроила перестрелку в ресторане?

— Она не устраивала, не в ее стиле. Но ей достаточно было передать команду Мирославу, а уже он придумал, как их отравить.

— Его и других поваров обыскали… У них не было ни яда, ни наркотиков!

— Хороший повар тебя взглядом отравит! — рассмеялся наемник.

— Сомневаюсь, что такого повара можно назвать хорошим…

— И тем не менее, Мирослав делает то, что нужно. Я — то, что приносит новые знания. Катя развлекается. Четвертый участник нашей команды обеспечивает нас средствами к существованию.

Пётр хотел спросить, кого же убила Катя, но сдержался. Вопрос должен приносить новые знания, а не причинять боль. В этом случае ему не требовался ответ… Разве станет лучше, если он выяснит, что кожу с того пирата сняла Катя? И не важно, заслужил он такое или нет… Она сделала это, смогла сделать… Это больше, чем убийство врага. Это чистое безумие.

То самое безумие, которое должно отталкивать от нее, пробуждать ненависть к этому существу… Однако есть люди, которые верны ей много лет, и есть Пётр, который не чувствует ненависти прямо сейчас. За это было стыдно, даже немного страшно, однако изменить у него ничего пока не получалось.

— Так почему ты рассказал мне правду?

— Две причины, — отозвался Эрнман, разглядывая далекий, уже розовеющий перед закатом горизонт. — Одна тебе понравится, вторая — нет.

— Как те самые легендарные две новости, хорошая и плохая?

— Да, примерно так.

— Начни с хорошей, — позволил Пётр.

— Ты чем-то зацепил ее. Я уже не раз наблюдал на заданиях, как она выбирает себе питомцев исключительно для снятия стресса. Они ничего не значили для нее. Одного, который решил выслужиться и получить награду за ее поимку, она даже убила. Но с тобой почему-то все по-другому.

— Потому что я еще жив?

— Ну, это не такое уж большое достижение. Гораздо важнее то, что она очень быстро от тебя удрала, ей некомфортно говорить с тобой. А это, если что, уже эмоции! Социопаты обладают разным уровнем доступных им эмоций. Некоторые лишены их полностью, но это не случай Кати. Даже ее страсть к убийствам — показатель того, что некое эмоциональное удовольствие ей доступно.

— Плохой пример.

— Но не единственный. Мы никогда не говорим о таком открыто, но я знаю, что мы ей по-своему небезразличны, вся наша команда. Я не могу сказать, что Катя нас любит. Но она идет на определенные уступки, и она сделает все, что в ее силах, чтобы мы не пострадали. При этом нас она знает много лет, а тебя — всего ничего. Получается, даже за это время она увидела в тебе нечто особенное. То, что ты врач, ее не колышет, ее благородство профессии не впечатляет. Значит, нарыла что-нибудь любопытное… А может, и нет никакого объяснения, это просто происходит. С ее желанием убивать примерно такая же история.

— И снова плохой пример, — вздохнул Пётр.

Он хотел бы сказать, в первую очередь себе, а не Эрнману, что ему это не важно. Значение имеет лишь то, что Катя социопат, она не та, за кого он ее принимал, а значит, между ними ничего не может быть. Хотел бы — но не мог, потому что все имело значение. То, о чем говорил наемник, отзывалось обнадеживающим теплом внутри, и Пётр злился на себя за это, но реагировать иначе не мог.

— Давай вторую новость, — проворчал он. — Хорошая оказалась не очень хорошей.

— Не переживай, вторая уж точно будет плохой! Ты ее любишь.

— Новость?

— Искрометно пошутил. Катю. Ты любишь Катю. Можешь не кривиться, я был в этом почти уверен пять секунд назад, а теперь убедился окончательно — по тому, как ты отреагировал на мои слова.

— Ты теперь еще и психолог?

— Я родился им, — ухмыльнулся Эрнман.

Как же это паршиво… Не то, что Пётр не мог сказать ему, что он не угадал, все совсем не так. Плохо, что Пётр не мог поверить в это.

Ему только и оставалось, что продолжать разговор с наемником, прятаться за словами от собственных мыслей и чувств.

— Тогда это не две новости, а одна. Если я якобы люблю ее, она заинтересовалась этим.

— Я бы пошутил про новость, но это и первый раз было не смешно, — заметил наемник. — Не знаю, огорчу я тебя этим или обрадую, но Кате плевать на то, что ты чувствуешь к ней. Восприятие чужих чувств — эмпатия, на которую она по-прежнему не способна, как ты ее ни поверни. Забавно это даже… То, что вы, вероятно, что-то друг для друга значите, каждый по своим причинам, но никак не сможете это использовать. Вы слишком разные, она не покинет свой мир, потому что нормальный ей не подходит. Ты не покинешь свой, потому что не сможешь, ты ж доктор, положительный персонаж, ты не разрешишь ей убивать даже плохих парней, они достойны суда и все такое. Ты не псих, что уже печально.

— Ты тоже не псих — но ты много лет с ней!

Пётр понятия не имел, зачем сказал это. Ему следовало не спорить, а соглашаться, доказывать, что Кате нужна помощь, ее нужно лечить, нельзя вот так поддерживать ее пороки… Но он слишком хорошо понимал, насколько лживой стала бы такая игра в благородство.

Эрнман вполне мог понять это, он уже не раз доказывал, что проницателен. Он просто не посчитал нужным такое обсуждать. Наемник перевел взгляд на свои протезы и улыбнулся с бесконечной печалью.

— Когда я узнал правду о… Кате, многим казалось, что она была добра ко мне. Я связался с очень нехорошим человеком. Она пыталась предупредить меня об этом, но я не слушал. Разве это не любовь? Не желание спасти того, кто тебе дорог? Многие, знающие нашу историю лишь отчасти, верят в это до сих пор. Я сначала тоже верил. Но потом я стал старше, начал углубленно изучать социопатов, и понял, что тогда произошло на самом деле.

— И что же?

— Она не пыталась меня спасти. Она не хотела, чтобы тот человек манипулировал мной, потому что она сама собиралась взять под контроль мою жизнь. Она меня не любила, она меня использовала.

— А ты?

— А я позволил меня использовать.

Правда ударила больно, жестко, и Фил пока не знал, как с ней смириться… Сможет ли он? Нужно ли?

Когда он пришел в себя в больнице, он почувствовал радость. Яркую, ни с чем не сравнимую радость того, кого уже коснулась смерть — но он вывернулся в последний момент, сбежал, он получил еще много-много лет! Изначально жизнь дается каждому просто так, независимо от его воли. Но Фил свою заслужил, он мучился не зря, и это все меняет!

Он так думал. А потом эйфория отступила, и он заметил, как отводят взгляды врачи, как украдкой смахивают слезы некоторые медсестры. Родителей к нему тогда еще не пускали, он был в реанимации… Он попытался понять, почему. Фил ощупывал свое лицо, стараясь определить, не изуродован ли он ожогами. Нет же, даже волосы толком не обгорели! Куда больший вред ему нанес дым, которым он надышался, огонь его тоже коснулся, однако не так уж сильно. Раны и переломы? Их он толком не чувствовал, но он вообще пока плохо контролировал свое тело из-за всех обезболивающих, которыми его накачивали. Неужели медики жалеют его как маленького мальчика, оказавшегося в больнице? Да это же бред, он выздоровеет, главное, что жив остался!

Он и правда долго не понимал… Он надеялся, что ему объяснят родители, однако родителей к нему все еще не пускали. Вместо них пришла пожилая женщина, представившаяся больничным психологом.

— Филипп, ты… ты правда не чувствуешь? — печально спросила она.

— Все я чувствую!

— И в этом проблема. Кое-что ты чувствовать не можешь. Это фантомные боли своего рода… Они пройдут!

— Да о чем вы говорите?! — разозлился Фил.

— Врачи восстановили все, что могли. Но… Ноги обгорели слишком сильно — там, где на тебя обрушилась балка. Поэтому ноги пришлось ампутировать.

Она говорила что-то еще — о том, что существуют замечательные программы реабилитации, о том, как быстро совершенствуются протезы, как ему обязательно помогут… Фил не слушал. Он приподнялся на локтях и откинул в сторону простыню, которой его прикрывали. Он увидел.

Он закричал.

Потом была суета, уколы, темнота, поглотившая его… Врачи решили, что он тяжело воспринял эту новость, потому что ему слишком рано позволили проснуться, он еще недостаточно окреп. Идиоты, какие же идиоты! Он тяжело воспринял эту новость, потому что у него больше нет ног! Ему тринадцать лет — а ног у него не будет никогда… И плевать ему на протезы и очень модные костыли, ему ноги нужны… Ему нужна его жизнь!

Это нечестно, все не может закончиться вот так… Он же ни в чем не виноват… Ну, почти ни в чем. Он не совершал серьезных преступлений, вот что несомненно! Так за что же он наказан?!

Это были сложные дни, мутные, сливавшиеся друг с другом. В первое время у Фила никак не получалось взять себя в руки. Он кричал, плакал, он просил все отменить, просто взять и отменить… Он будет хорошим, он будет делать, что скажут, только пусть ему вернут ноги!

Потом ему пришлось признать, что это бесполезно. Не с помощью психологов и врачей признать — самому. Да, он выбрался. Но смерть он не победил, она взяла за отступление чудовищную плату. Он теперь инвалид, жалкий калека, обреченный смотреть на людей снизу вверх. Все его планы, его мечты — все разом оказалось перечеркнуто! Так зачем же ему жить?

Ради мести, например. Вполне достойный повод.

Эта мысль стала первым источником сил за долгие дни страданий. Фил быстро выяснил, что в тот день пострадал только один человек — он! Остальных он вывел, так что причину искать не приходится. Он не винил этих укурышей или даже Эдика, им он мстить не собирался. Но он винил Тимура — и даже не сомневался, что прав!

Он был там. Этот бугай ворвался в домик, он стоял в шаге от Фила, ему достаточно было протянуть руку, помочь… спасти! Если бы он это сделал, быть может, Фил сумел бы сохранить ноги, ему не пришлось бы жертвовать ими, вытаскивая самого себя из обломков. Тимур его видел, это Фил знал наверняка. Он принял решение не помогать…

И за это решение он ответит. Фил понимал, что придумал сомнительную причину для жизни, это долго не продлится, но прямо сейчас ему нужно было нечто подобное, чтобы не сойти с ума от горя и страха перед будущим.

Он рассказал обо всем родителям, когда их наконец к нему пустили. Он велел им позвать следователя, адвоката, желательно еще и журналистов найти, сделать все, чтобы на этот раз Свиров не выкрутился! Начать можно с оставления в опасности, ну а потом Фил раскрыл бы и тайну с видео, хранящимися на карте памяти в кабинете Тимура…

Ему казалось, что на первом этапе плана промедления точно не будет — ровно до того момента, как мама отвела заплаканные глаза, а Боренька твердо произнес:

— Не будем мы никого звать. Мы понимаем, что ты пострадал, и очень тебе сочувствуем. Но это не повод сочинять всякие небылицы.

Фил такого не ожидал. Он, никогда прежде не робевший перед Боренькой, сейчас даже не знал, что сказать. Но все же ему удалось собраться, пояснить:

— Я ничего не придумывал!

— Доктора предупреждали, что лекарства могли повлиять на твою память, — тихо сказала мама, не глядя на него.

— А знаешь, что еще повлияло на мою память? Отрезанные ноги! — вспылил Фил. — Свиров там был! Он меня видел! Он просто не захотел меня спасать!

— Ты напрасно наговариваешь на хорошего человека, — укоризненно заметил Боренька. — Он о тебе беспокоится!

— Да пусть в жопу себе засунет свое беспокойство!

— Филипп, не надо так! — всхлипнула мама.

— Ты кому хамишь, паршивец?! — рявкнул Боренька. — С чего ты взял, что твое мнение — главное? О нем заботятся, а он еще гавкает!

И тут Фил наконец понял. Может, следовало догадаться раньше, но лекарства действительно мешали… А может, не в лекарствах дело. Может, ему просто не хотелось верить, что его родители способны на такое.

Теперь вот пришлось.

— Он вам заплатил, — прошептал Фил. — А вы взяли деньги…

— Тимур дал деньги на твою реабилитацию! — гордо объявил Боренька.

— Вы взяли деньги, хотя знали, что эта гнида останется безнаказанной!

— Ты опять нарываешься!

— Вы продали меня!

Фил снова кричал и не мог остановиться. Было так больно… Болело тело, еще не восстановившееся после травм. И что-то в груди, то, чему он не мог дать название. И ноги, которых больше нет.

Родителей увели врачи, Филу сделали укол, отключивший его почти на сутки.

Когда он снова проснулся, рядом была только мама. Она по-прежнему выглядела заплаканной, но теперь слезы высохли, она задремала. Фил сначала не будил ее, просто смотрел, пытаясь понять, как она могла… Наверно, только так и могла. Злиться на нее почему-то не получалось. Фил чувствовал себя так, будто на него навалилась гигантская металлическая плита, она уже не даст ему освободиться, никогда…

— Я всегда тебе мешал, верно? — спросил он.

Мама вздрогнула, встрепенулась, открыла глаза, нервно оглядываясь по сторонам. Потом перевела взгляд на Фила, робко улыбнулась ему. Конечно же, вопрос она не слышала.

— Ты проснулся, милый!

— Я всегда тебе мешал? — повторил Фил. Улыбаться не было сил. — Это из-за меня ты выскочила за Бореньку, а уже он изговнял тебе жизнь. За это ты мне мстишь… В принципе, имеешь право.

— Филипп! — возмутилась мама. — Ну что ты такое говоришь?! Я бы никогда не стала тебе мстить, я люблю тебя! И Бореньку тоже люблю! У нас счастливая семья!

— Наша счастливая семья продала меня Свирову со скидкой или по полной цене?

— Ты опять начинаешь?

— Я не буду, да… Смысла нет. Ты все равно сделаешь так, как он скажет. И не просто сделаешь, ты сумеешь поверить, что он прав, так тебе проще жить. Удивительно гибкая психика… Это может считаться суперспособностью?

— Ты и сам не понимаешь, какие злые вещи говоришь, — всхлипнула мама. — Но я тебя прощаю! Потому что ты болен, тебе сложно осознать правду… Тебе будет стыдно, когда ты разберешься. Только не волнуйся, я тебя все равно люблю!

— Я и не волнуюсь. А ты никогда меня по-настоящему не любила.

— Филипп!

— Это не открытие, — покачал головой он. — Ты сейчас начнешь напоминать мне про лекарства, но… Я знаю давно. Случайно подслушал твой разговор с тетей Светой.

— Какой еще разговор?

— О том, что ты родила ребенка от человека, который казался тебе монстром, и боишься, что черты папаши передались отродью. Мне бы ты никогда такое не сказала, но с тетей Светой ты была честна.

Мама открыла рот, потом закрыла — без единого звука. Наверно, ей очень хотелось быстро ему возразить, но у нее ничего не получилось. Потому что такой разговор действительно был, да еще и недавно, она не могла забыть.

Фил не собирался упрекать ее этим. Разве можно любить кого-то против воли? Или заставить полюбить упреками? Да и потом, мама и так была достаточно наказана многолетним союзом с Боренькой. Пока у Фила все шло хорошо, он готов был проигнорировать это и идти дальше.

Теперь хорошо не было.

Мама на несколько секунд прикрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь. Когда она снова обратилась к Филу, ее голос звучал спокойней.

— Мы не говорили о твоем отце, потому что он не участвовал в твоей жизни. Да и я не знала, как к этому подступиться. Я никогда не скрывала, что Боренька — не твой отец. И я готова была ответить на твои вопросы, если бы ты спросил.

— Считай, что я спрашиваю сейчас.

— Твой отец не был ни плохим, ни хорошим человеком. Просто не моим. У нас и романа-то не было… Мы учились вместе, иногда бывали в общих компаниях. Он был потрясающе красивым… Ты очень на него похож. Я решила, что, если пересплю с ним, он станет моим парнем. Но роман у нас так и не случился. Он уехал учиться за границу и, насколько мне известно, в Россию не вернулся. Я родила тебя и никогда не жалела об этом.

Вот теперь она смутила Фила. Он прекрасно знал, что мама не умеет врать. Она и не врала — прямо сейчас. Так уверенно она сумела бы произнести только правду. Подвох заключался в том, что и тогда, рыдая вместе с тетей Светой над бокалом вина, она тоже говорила правду!

— Но как же… монстр… — только и сумел произнести Фил.

— Монстр — совершенно другой человек. Очень опасный и очень жестокий. Секс с твоим отцом — ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, откуда берутся дети! — стал наивной ошибкой. Секс с монстром и уж тем более рождение от него ребенка — ошибкой страшной.

— Я не понимаю… Как одно соотносится с другим…

— Очень просто, Филипп: от монстра я родила не тебя.

Она наконец поняла, что наговорила лишнего. Мама никогда не умела справляться со сложными ситуациями, не получилось у нее и сейчас. Она торопливо встала, пробубнила что-то о том, что ему нужно отдохнуть, и вышла из комнаты.

Больше она в этот день не вернулась, а следующего Фил дожидаться не собирался. Он твердо решил, что умрет этой ночью.

Решение вроде как было спонтанное, необоснованное, но вместе с ним пришло чувство успокоения и уверенности, что это правильный выбор. Так лучше, всем… Ему — в первую очередь. Если о нем не думают другие, он будет ставить свои интересы выше всего!

Увы, доступные ему интересы стали ограниченными. Что его ждет, если он останется в живых? Убогое существование калеки. Насмешки со стороны Свирова и ему подобных. Презрение к самому себе. Постоянные мысли о том, чего он мог бы достичь, но уже никогда не достигнет. Он вырвал свою жизнь из пламени — а ее забрали у него из рук и изгадили.

Нет, этого он точно не допустит! Он, не так давно смеявшийся над Олей, теперь понимал ее. Он чувствовал: выхода нет… и причин оставаться тоже нет.

Он не надеялся, что его поймут, да и объяснять ничего не собирался. Хоть слово про это пророни — и все, конец истории, привяжут к кровати и не оставят без присмотра! Начнут болтать что-нибудь тошнотворно сладкое о том, что он умничка и обязательно со всем справится. Они сделают только хуже…

Он был спокойным в свой последний день. Смиренным даже — почему-то на ум пришло именно это слово. Врачи и медсестры его хвалили. Больше к нему никто не заходил.

Часов в десять этаж затих, но Фил знал, что так будет, не первый раз уже. Он только этого и ждал… Момента тишины. Навещающих друзей и родственников уже не пускают. Пациенты рано засыпают от скуки. Дежурные врачи и медсестры закрываются в одной комнате. Никто не вспомнит о нем до утра… Точнее, вспомнят, когда найдут, но ему будет все равно. Он на пятом этаже… должно хватить.

Он понимал, что будет трудно. Он ведь толком не двигался с тех пор, как его привезли сюда — а прошло уже несколько недель! Фил даже не заметил, когда стал таким слабым. Он снова тянул свой вес на руках, совсем как тогда, в день пожара… Просто теперь тянуть стало легче. В этом чувствуется определенная ирония.

Он придвинул к подоконнику стул, стараясь не шуметь. Ножки все-таки скрипнули по полу, и Фил замер, прислушиваясь. Отреагируют врачи или нет? Нет, похоже, они ничего не услышали, можно продолжать.

Это даже хорошо, что трудно. Все его силы уходят на то, чтобы добраться до окна, сомневаться и размышлять о том, что он творит, некогда. Нужно торопиться, нужно успеть, потом все станет неважным… Раньше это его пугало, теперь сулило покой.

Он все-таки смог. Фил задыхался, его кожу покрывал пот, его ноги болели так отчаянно, дико… Полностью, даже та часть, которой уже не было. Но он сумел добраться до окна, осталось совсем чуть-чуть!

Он повернул ручку — а ручка не повернулась.

— Умом ты никогда не отличался, приятно видеть, что это не изменилось, — донеслось у него из-за спины. — Больничные окна на замке. Открыть их просто так не может никто.

Он знал, чей это голос, прекрасно знал. Но присутствие этого человека в его палате ночью было настолько невероятным, что Филу нужно было убедиться, не мерещится ли ему. Он резко повернулся, и это, конечно же, оказалось дурацкой идеей. Его искалеченное тело, еще такое непривычное, мучительно слабое, рухнуло с подоконника на пол.

Фил замер — сначала от боли, она накрыла его новой волной, настолько сильная, что не вдохнуть. Потом уже от страха… Сейчас явятся врачи, начнется скандал, и его последняя надежда сбежать из ада, в который превратилась его жизнь, исчезнет навсегда!

— Можешь отмереть, — хмыкнула Ида. — Они не услышат и не придут.

— Что? Но почему? — поразился Фил. — Они и на меньший шорох раньше прибегали!

— Очень сложно услышать шорох, когда ты в отключке.

— Почему они в отключке?

— Потому что отмечали день рождения Раи. Это такая рыжая, толстая, ты ее видел. Отмечали соком, они ж не идиоты — пить на дежурстве. А в соке было снотворное, оно и повлияло. Скоро очнуться, в больнице нужны дежурные. Но времени на разговор нам хватит.

Это была Ида — но другая Ида. Сестра всегда казалась Филу странной, да и не только ему. Однако это все равно были странности чудаковатой девочки, которая просто не умеет заводить друзей. Маленькой мышки, которую никто не замечает. А теперь он впервые подумал, что она оставалась незаметной, потому что хотела этого.

От монстра я родила не тебя…

Слова матери снова звучали в памяти. Фил старался отмахнуться от них, убеждал себя, что придумывает лишнего из-за боли и усталости, но ничего не получалось. Он не мог избавиться от ощущения, что перед ним стоит не его сестра и даже не человек. Перед ним стоит отродье.

Его мама, тихая, безвольная, робкая, была настолько слабой, что вряд ли передала бы хоть какие-то свои черты по наследству. Что там передавать, если ничего нет? Но при таком раскладе, если она действительно спала с монстром, должен был родиться другой монстр…

Раньше, до пожара, при свете дня, Фил лишь посмеялся бы над такими догадками. Теперь смеяться не получалось.

— Ползи обратно, — посоветовала Ида. — Иначе простудишься.

— Ты думаешь, меня это пугает? Не понимаешь, что я хотел сделать?

— Понимаю. Выпасть из окна. Судя по тому, с какими рыданиями мать вернулась сегодня домой, ты догадался о чем-то важном. Я допускала, что ты можешь принять неверное решение.

— Это мое решение!

— Ползи в кровать.

— Нет!

Она подошла к нему вплотную. Фил ожидал, что она попытается помочь, что снова изобразит заботливую сестру… Однако этот этап Ида уже прошла. Она просто нависала над ним, смотрела на него, как на побитое животное. И это настолько унижало Фила, что он, сжав зубы, пополз обратно к кровати, лишь так он мог придать их общению хотя бы иллюзию равенства.

Спрыгнуть вниз оказалось легко, залезть обратно — нет. Кто вообще поставил такие высокие кровати в больницах? Фил еще и устал, боль усилилась, пот пропитал ночную рубашку, которую на него тут натянули, насквозь. Но он не просил о помощи, а Ида не предлагала.

Он ожидал, что, забравшись на кровать, почувствует лишь злость — ведь сестра вроде как заставила его, добилась своего! Однако, когда Фил достиг цели, доказал и себе, и молчаливой наблюдательнице, что способен обойтись без помощи, ему почему-то стало легче.

Но не настолько легко, чтобы изменить свои планы.

— Я все равно найду способ со всем покончить, — сказал он. — Не сегодня — так завтра.

— Я знаю. Единственный способ остановить тебя — попросить этого не делать.

— Он тоже не сработает.

— Сработает.

— Зачем тебе это? Из любви к братику? — со злой насмешкой спросил Фил. — Даже не начинай!

— Не буду. Я не люблю тебя. Не воспринимай это как личное — не только тебя. И я не пытаюсь спасти своего дорогого братика просто потому, что наше родство не имеет для меня никакого значения. Но я все равно прошу тебя остаться в живых.

Он ничего подобного не ожидал. Филу доводилось слышать про обратную психологию, когда человеку намеренно говорят какие-нибудь гадости, чтобы он разозлился и захотел действовать. Но подвох в том, что Ида сейчас не врала и не притворялась, она впервые за много лет была настоящей.

Это отталкивало его, пугало и… интриговало. Но разве ему не должно быть все равно, если он окончательно решил покинуть этот мир? А если не все равно, то, значит, не окончательно?

— Зачем я тебе? — устало спросил Фил. По щекам скользнуло что-то мокрое, сорвавшееся с ресниц. Он не хотел думать, что именно.

— Ты умен. У тебя талант к инженерному делу, который с соответствующим образованием станет очень полезен. Ты изобретателен и смел. Ты силен.

— Я урод! — не выдержал он.

— Нет, это я урод, — снисходительно поправила Ида. — А ты калека. Но мне мое состояние не мешает, а ты к своему привыкнешь.

— Я не смогу… Просто не смогу…

— Не сможешь что? Жить в таком теле? Научишься, учатся даже те, кто намного слабее и глупее тебя. Чувствовать радость? Я принесла тебе подарок.

Она и правда принесла. Фил не разглядел этого из-за темноты… да и не только темноты. Но теперь Ида протянула ему небольшую коробку, которую он принял, потому что иначе не мог. Открыл, не задавая дополнительных вопросов. И увидел большой золотой крест, измазанный засохшей кровью.

Кто-то другой, может, и не понял бы, что это, отбросил от себя окровавленную вещицу. А Фил мгновенно вспомнил, где ее видел.

Крест на груди Тимура… Символ добродетели, которой нет. Циничная демонстрация со стороны того, кто бросил подростка умирать в горящей псарне.

— Это крест Свирова… — прошептал Фил. — А кровь?

— Тоже его. Ему не понадобится ни то, ни другое. Свиров умер прошлой ночью. Мама не сказала тебе? Впрочем, я не удивлена. Она никогда не умела сообщать такие новости.

— Как он мог умереть? У него же все было прекрасно!

— Ужасная трагедия, — монотонно произнесла Ида. — Какой-то подонок намазал лестницу в доме Свирова маслом и разложил у ступеней капканы, по предварительной версии принадлежавшие самому Свирову. Потом этот негодяй выманил Свирова из кабинета, тот поскользнулся, упал, на нем захлопнулось сразу несколько капканов. Он умирал долго и мучительно, перед смертью успел обгадиться, что не способствовало трагичности фото с места преступления. Подонка, убившего его, ищут и наверняка найдут.

Ищут… Да. Найдут — нет. Потому что никто в здравом уме не заподозрит в таком страшном преступлении одиннадцатилетнюю девочку.

Потому что никто не знает, что внутри хрупкого неприметного тела скрывается отродье.

А Фил теперь знает… И это уменьшает количество доступных ему вариантов. Ида не позволит ему просто вернуться к жизни, ему придется делать то, что она скажет. Если же нет, она не станет мешать ему, она подскажет, как со всем покончить.

Пожалуй, ему следовало засомневаться, а он, как последний дурак, почувствовал отчаянную, непонятно каким чудом обретенную надежду.

— Если я соглашусь… Что меня ждет? На самом деле. Что будет с тобой и со мной?

— У меня есть цель, — пояснила Ида. — Страшная для многих цель, но я не думаю, что она напугает тебя. Я объясню тебе ее позже. Ну а что будет с тобой… Зависит от тебя. Если справишься — жизнь. Новые знания, новые умения. Моя выгода в том, что ты поможешь мне. А твоя выгода в том, что я научу тебя жить играя.

Причина провала должна быть куда сложнее, чем кажется, Марк Уорд давно уже не сомневался в этом. Его начальство может сколько угодно вопить, что кто-то просто допустил ошибку, что пираты их переиграли… Начальству положено возмущаться и перекладывать ответственность, потому что у него есть свое начальство.

Марк на подобные выговоры не обращал внимания, он знал, что его все равно не уволят. Ему важно было узнать причину произошедшего не для того, чтобы угомонить больших боссов, он просто хотел этого. Причина ведь меняет все!

Пока вывод напрашивался самый печальный: их предали. Уже после того, как связь у пиратов перехватил Пётр Уваров, Марк понял, что время переговоров прошло. Выкуп они не вернут, новый не соберут, да и на корабле творится нечто странное. Так что Марк направил к «Хангане» группу захвата, используя координаты, которые получил через компьютер преступников.

И эти координаты привели их… никуда. Там, где должен был находиться корабль, их поджидали воды океана, спокойные и пустые. Дело было не в том, что лайнер сменил маршрут, компьютеры показывали, что он все еще здесь, не затонул, плывет себе на малой скорости… И только человеческие глаза доказывали, что ничего там на самом деле нет. Но чтобы увидеть это, нужно было потратить немало часов и огромную сумму бюджетных денег!

Марк не мог допустить такую ошибку, просто не мог, данные оставались неизменными до конца. Кто-то подкинул им дезинформацию… Вот только кто? Хотелось обвинить Петра Уварова, который появился в этой истории слишком уж неожиданно. Однако Марк быстро нашел информацию о нем, этот тип совершенно не подходил на роль хакера-наемника: опытный хирург, который постоянно оставался на виду, работал в зоне боевых действий… У Уварова не было времени, чтобы изучить взлом компьютеров, при такой работе, как у него, ей нужно отдавать все силы.

Куда вероятнее то, что предательство совершено изнутри. Это порождало недоверие, паранойю… Хотелось отмахнуться от этой версии, чтобы вновь обрести уверенность в своих союзниках, а Марк просто не мог.

Естественно, первым подозреваемым стал Седрик Биттенкур. Ну каковы шансы, что странности случайно начались в период, когда этого типа якобы прислали из Интерпола? Остальных своих сотрудников Марк знал куда лучше, Седрик же казался откровенно чужим…

Однако сам Седрик отнесся к его подозрениям с неожиданным пониманием. Марк сомневался, что он сам бы так сумел! Агент Интерпола добровольно сдал оружие и позволил запереть себя в камере.

— Проверяй, — просто сказал Седрик. — А когда поймешь, что это сделал не я, возвращайся — поговорим!

Из уважения к нему Марк провел проверку быстро. Он связался с руководством и коллегами Седрика, навел справки по предыдущим заданиям, даже личный компьютер изучил…

Ничего не было. Ни разу за всю карьеру Седрика не возникало оснований в чем-то его подозревать. Да и денег у него больших не водилось, ровно то, что можно накопить с его зарплатой. С одной стороны, это отдаляло Марка от разгадки. С другой, приносило определенное облегчение, предатель среди своих — это всегда очень паршиво.

Когда оснований для сомнений больше не осталось, он лично явился в камеру.

— Если пришел извиняться, то не извиняйся, — заявил Седрик, поднимаясь с койки. — Я бы на твоем месте поступил точно так же. Я был наиболее вероятным подозреваемым.

— Единственным, — поправил Марк. — И это паршиво.

— Не единственным… Точнее, сначала-то да, но пока я отдыхал тут, я ведь тоже думал об этом… Очевидно, что за бардаком на «Хангане» стоят наемники. Они получили от этого наибольшую выгоду.

С таким невозможно было спорить. Когда спасательный отряд все же добрался до «Ханганы», наемников там уже не было. Пираты оказались мертвы — почти все, кроме пары боевиков, примкнувших к заложникам или забившихся по углам. Но эти мало что знали, они бестолково твердили что-то про демона-волка и отказывались обсуждать правдоподобные версии случившегося.

От заложников было чуть больше толку, они более-менее четко рассказали, что произошло на корабле. Но дать полноценное описание наемников они так и не смогли.

Самые большие надежды Марк возлагал на Уварова, он, похоже, сумел вступить в контакт с наемниками — и выжить после этого. Но Уваров в своих показаниях оказался немногословен и никого толком не описал. Насколько удалось Марку выяснить у других заложников, то ли пираты, то ли наемники убили девушку, с которой у хирурга были романтические отношения, и Уваров пока не пришел в себя. Впрочем, такие опытные наемники все равно не позволили бы себя опознать.

— Выгоду получили — и с выгодой они сбежали, — признал Марк. — Мы не можем отследить ровным счетом ничего — ни деньги, которые они увезли с корабля, ни выкуп, который они перехватили у нас в Сомали. Это тупик.

— Тупик, если смотреть только на «Хангану», — кивнул Седрик. — А если отступить назад?

— Что ты имеешь в виду?

— Кто первым сообщил нам о наемниках? Кто рассказал эту дурацкую историю про «Трех поросят» и создал у нас первое впечатление о них?

На фоне всего, что недавно произошло, те события казались бесконечно далекими, и Марку пришлось несколько минут рыться в собственной памяти, прежде чем он добрался до нужного имени.

— Кажется, это был Оливер… Да, точно, он. Но он не мог нас предать!

— Почему?

— Я уже работал с ним раньше, он неплохой парень, у него есть принципы… Он бы никогда не продался!

— А ты уверен в этом? — настаивал Седрик. — Абсолютно уверен? Или хочешь быть уверен?

— Я не хочу понапрасну подозревать своих людей!

— Я даже не буду напоминать, что мы говорим в моей камере. Я другое спрошу: где Оливер сейчас?

На этот вопрос ответить было вроде как просто: сегодня дежурство у Дейла, но все те дни, когда шла проверка, Оливер свои смены не пропускал, он оставался рядом, он и не думал исчезать. Разве это не доказательство его невиновности?

Но все оказалось не так просто.

Очень скоро выяснилось, что на работе Оливер бывал лишь формально — с его пропуска проходили отметки в журнал. Самого Оливера никто не видел уже больше недели… С тех пор, как освободили «Хангану». Марк, увлеченный проверками и разбирательствами, даже не заметил этого, а теперь получил причину для настороженности.

Искать разгадку долго не пришлось: Дейл сознался быстро, как только поднялся шум.

— Он сказал, что приболел, — оправдывался второй программист. — Просил подменить его, чтобы это не выглядело подозрительно… Но он для меня делал то же самое! Слушайте, я знаю его сотню лет, он не может быть предателем!

Марк знал Оливера не сотню лет, однако в предательство верить тоже не хотел. Но кто его спрашивал? Проверку все равно полагалось провести, ну а дальше, если они получат доказательства, окажется, что их не только наемники поимели, их еще и подставил один из своих…

Они прибыли к дому Оливера вечером. В окнах горел свет, в гостиной работал телевизор — получается, программист не сбежал. Хотя его самого нигде не было, так что все это вполне могло оказаться частью прикрытия.

Церемониться с ним не стали, Марк не предупреждал его о визите, в дом сразу ворвалась группа захвата. Они вышибли двери, разбежались по всем комнатам, заглянули везде, где только можно…

В доме никого не было.

Когда эксперты убедились, что в здании безопасно, вошли Марк и Седрик. Именно им теперь предстояло вести расследование, собирать улики, оправдываться перед начальством, как такое могло произойти. На душе у старшего агента застыло ощущение гадливости… Дело ведь не только в предательстве одного человека. Дело в том, что после такого никому не получится доверять, не по-настоящему так точно.

Но едва он успел подумать об этом, как в гостиной снова включился телевизор, только-только отключенный экспертами.

— Это еще кому понадобилось? — нахмурился Марк. — Выключите!

— А это не мы… — донеслось со стороны экспертов.

— Думаю, это действительно не они, — напряженно добавил Седрик. — Посмотри на экран…

Изначально, до штурма, телевизор был переключен на какой-то спортивный канал. Но теперь на экране появились не соревнования и не какое-нибудь шоу. Нет, прямо из телевизора за собравшимися наблюдала свинья.

Не настоящая, разумеется, компьютерное изображение — даже не претендующее на реализм. Перед ними появился уверенно стоящий на задних ногах кабан, облаченный в панковский наряд и очень уж похожий на одного из «Трех поросят» с той самой картинки.

— Думаю, меня наконец-то увидели все, — объявил он. Голос тоже был искажен компьютерной программой, человеческий он даже не напоминал. — И советую досмотреть до конца. Нет, конечно, можете выключить… Но мне будет все равно, я даже об этом не узнаю. То, что вы видите, — запись, настроенная на дуболомов, которые выбьют тут дверь и запустят протокол.

Марк кивнул экспертам, которые и так уже возились с ноутбуками. Он хотел, чтобы они отследили сигнал, и они обязаны были попытаться. Вот только агента не покидало чувство, что их затея заранее обречена на провал.

— Если вы спросите соседей Оливера, бывал ли он дома все эти недели, они вам уверенно сообщат, что бывал, — продолжил кабан. — Потому что свет включался и выключался, работал телевизор, играла музыка и кто-то голосом Оливера отвечал на звонки. Но в этом и недостаток умных домов: слишком многое можно контролировать со смартфона.

Словно в подтверждение его слов, свет в гостиной загорелся ярче — включились дополнительные лампы. Громыхнула музыка, так, что Марк невольно вздрогнул, потом затихла. На кухне заработала микроволновка, на лужайке перед окнами включился автоматический полив.

— Такой вот парадокс восприятия, — хмыкнул наемник. — И одновременно кое-что о значимости улик и показаний. Улики и показания скажут вам, что Оливер свободно шастал по дому. Но Оливер проводил время чуть менее приятно. Вы обыскали дом и не нашли его? Придется поднапрячься. Стоя спиной к главному входу, отсчитайте три широких шага, примерно по метру каждый, и начинайте сбивать штукатурку со стены справа. Там вас ждет такая увлекательная вещь, как дверь в подвал. Примерно месяц назад Оливер был помещен туда с запасом еды и воды на два месяца, туалет с ванной там и так были. Я вообще без понятия, выжил он или нет, но я для него сделал все, что мог. Хороший парень, а будете обвинять его, помните: сам себя он вряд ли замуровал бы. Хотя проверку все равно проведите, вам положено, зря вы, что ли, зарплату проедаете?

Еще ничего не подтвердилось, и все равно Марк почувствовал первую волну облегчения. Оливер этого не делал… Свой его не предавал! А тот, кто приходил в офис, Оливером никогда не был, хотя роль сыграл мастерски. Ему было не так уж сложно, даже особый грим не требовался: вечно взлохмаченный длинноволосый Оливер прятал большую часть лица за вьющимися прядями и массивными очками. Для него такое было элементом имиджа, вряд ли он допускал, что кто-то может воспользоваться этим… Что же до копирования его личности — ну кто в команде был по-настоящему знаком с Оливером? Наемнику было достаточно изучить основы его стиля общения, и там, в напряженной обстановке, никто не заметил бы мелкие нестыковки.

— Если вы получили это сообщение, с пиратами покончено, — завершил свой рассказ компьютерный персонаж. — Ну и я тоже, надеюсь, удрал. На то, что Оливер жив, тоже надеюсь. Не надеюсь повлиять на ваше мнение о нас, но невиновных мы не убиваем никогда. Хотя вы все равно будете нас искать… Опять же, положено. Не вы первые, не вы последние. Объединяйтесь с коллегами, создавайте клуб! Но когда вам понадобится то самое внутреннее чувство справедливости, своей правоты, чтобы обязательно поймать нас, а то и убить при задержании, вы лучше подумайте… Смогли бы вы спасти «Хангану» так, как это сделали мы?

— Причина гибели людей, захвативших круизный лайнер «Хангана», до сих пор не разглашается, — вещала миловидная телеведущая на французском. — Власти заявили, что обнародование информации раньше срока может помешать расследованию…

— Видал? — хмыкнул Стёпа. — Про «Хангану» до сих пор говорят, хотя уже сколько времени прошло! А про тебя — ни слова!

— Если бы про меня говорили, это означало бы, что свою работу я выполнил паршиво, — отмахнулся Никита.

— Но какой смысл натягивать спецслужбы, если об этом знаешь только ты? — подкалывал его брат.

— Я знаю, вы знаете, они тоже знают… И вообще, я самодостаточный!

Фил прекрасно понимал, что они не ссорятся на самом деле, они пререкаются из любви к процессу. Когда его братья ссорились по-настоящему, они оба становились молчаливыми, угрюмыми, слова друг в друга бросали, как ножи, и слова эти были тщательно подобранными, обидными, болезненными…

Такого, к счастью, давно не случалось, да и оснований не было. Миссию на «Хангане» действительно сочли удачной все они. Обычно в роли совести у них выступал Никита, он сначала долго сомневался, стоит ли им браться за какое-то задание, потом так же внимательно изучал это задание, стараясь определить, не пострадали ли из-за них невиновные.

На этот раз Никита остался всем доволен, он понимал, насколько опасных тварей они придавили на корабле. Хотя Мелиссу жаль… Хорошая девчонка была, и после задания Фил намеревался перевести ей такой гонорар, что она была бы обеспечена на всю жизнь. Да вот не сложилось… Он сожалел, но себя не винил, ту ситуацию он никак не смог бы предугадать.

Всем остальным он был доволен. Пираты эти вообще ничто, о них и думать слишком долго не нужно. Их спонсоры понесли серьезные потери, да и потом, на корабле удалось захватить компьютеры и смартфоны, принадлежавшие Антону де Конинку и Кэмерону Филдсу. Если у Никиты получится найти там контакты организаторов, следующая цель у «Поросят» появится сама собой.

Испытания ядерного оружия тоже прошли успешно… Ну, более-менее. Фил убедился, что его изобретение работает и дает именно такой смертоносный результат, которого он ожидал. Правда, стоимость ловушки не компенсировалась эффектом, да и риск побочек слишком велик. Фил уже решил, что создавать вторую такую игрушку не будет, а все последующие эксперименты направит на разработку защиты от нее.

Но он был доволен. Стёпа, всегда равнявшийся на него, хоть давно уже не признававший этого, тоже. Никита гордился собой как никогда. Ну и младшим братьям нравилась вилла на тропическом острове, на которой они отсиживались после задания. Так что это можно было считать полноценным отпуском, а для Фила еще и важно было побыть с семьей — просто так, не во время охоты или подготовки к охоте. Сделать вид, что они нормальные, что все идет так, как у обычных людей… На острове у него это получалось.

Можно было сказать, что все они сейчас счастливы, если бы не Ида. Младшие братья считали, что у нее все как обычно, потому что вне заданий она не притворялась нормальной, не изображала эмоции. Она была собой, задумчивой, молчаливой и опасной, как волчица, отсыпающаяся после удачной охоты.

Но это обычно. На сей раз что-то изменилось… По крайней мере, Фил не мог избавиться от чувства, что изменилось. Ида говорила даже меньше, чем обычно, часто уходила в цветущий сад рядом с виллой, больше времени проводила одна. Фил попытался обсудить это с Никитой, но тот лишь пожал плечами:

— Значит, такое настроение. Лучше лишний раз ее не дергать, больше людей останется на планете.

Возможно, прав был как раз младший брат, но Фил никак не мог успокоиться. Вот и теперь, убедившись, что Никита и Стёпа заняты просмотром телевизора и спорами, он покинул виллу.

В саду на этот раз никого не было, поэтому Фил прошел по аллеям, сформированным белыми и розовыми цветами, пушистыми, как внезапно упавшие с неба облака. В воздухе пахло медовой сладостью, жар тропического дня разгорался все сильнее. В такие моменты хотелось или спрятаться под кондиционером, или раскинуться на плетеном лежаке и получить от солнца все, что можно. Но у Фила не было настроения на отдых, кое-что по-прежнему не давало ему покоя.

Иду он нашел на пляже. Она сидела на стволе причудливо изогнутой пальмы, будто льнувшей к белоснежному песку. Фил не сомневался, что сестра знает о его приближении — она то ли очень хорошо слышала, то ли обладала необъяснимым чутьем, доступным только безумцам, он так и не разобрался. В любом случае, она всегда быстро определяла, кто и когда к ней приближается.

Сейчас она не обернулась, но это ничего не значило. Фил замедлился лишь потому, что нужно было идти к ней по песку, для такого не каждые протезы подходили. Сейчас он как раз испытывал новые бионические, не такие маневренные, как спортивные, зато неотличимые от настоящих ног и более подходящие для передвижения по любой не твердой поверхности. Пусть заодно и дополнительный тест будет…

С песком протезы справились отлично, полезно знать. Фил быстро привык к тому, что поверхность, по которой он движется, чуть проседает под его ступнями. Он добрался до дерева и устроился рядом с сестрой.

Перед ними раскинулся океан, отражавший тяжелое небо, на котором лето уже сливалось с осенью. Казалось, что это совсем другой океан, не тот, который подкармливали кровью с «Ханганы»… Другой мир, другая планета. Но Фил прекрасно знал, что это лишь очередная иллюзия восприятия.

Мир не плохой и не хороший. Мир — ресурс, который нужно использовать по максимуму.

— Ты довольна охотой? — спросил Фил.

— Вполне.

— А мне кажется, что не совсем.

— Почему? — без малейшего любопытства спросила Ида.

— Потому что ты перестаешь думать об охоте, когда она завершена… обычно. А сейчас — нет.

— Откуда ты знаешь, что я думаю об охоте?

— А о чем еще? Ты не переключилась на обсуждение того, что мы будем делать дальше. Думаю, ты все еще там… На корабле. Это типично для тебя: тебе нужна завершенность по всем пунктам. В этом случае по одному ее нет.

Ида не стала с ним спорить. Будь она обычной девушкой, она бы уже покраснела, смутилась, начала доказывать, что он не прав и вообще дурачок. Но, будь она обычной, жизнь сложилась бы по-другому для всех… Или почти для всех. Для Фила давно завершилась бы.

— Ты долго говорил с Петром на корабле, — сказала она. — О чем?

— Я рассказывал ему о том, что произошло на самом деле.

— Это было нужно ему. А что было нужно тебе? Ты бы не стал делать это только ради него.

— Верно, — кивнул Фил, хотя сестра по-прежнему на него не смотрела. — Мне нужно было понять, что делало его особенным в твоих глазах. Ты отнеслась к нему не так, как к предыдущим своим игрушкам.

— И как? Понял?

— Думаю, что понял. Не факт, что прав.

Фил не заискивал перед ней, смысла не видел. Он знал, что младшие братья относятся к Иде иначе: Стёпа опасается, хотя и пытается это скрыть, Никита не понимает до конца и уважает через страх. Фил, пожалуй, был единственным человеком на Земле, который знал об Иде всю правду и ничего не боялся.

— Что ты думаешь? — спросила сестра.

— Я рассказал ему, кто ты и что сделала. Я говорил о таком и другим. Это всегда отталкивало их, мгновенно обрубало любую связь, любую искреннюю привязанность, которую они к тебе испытывали. А он узнал, что ты на самом деле вовсе не милая девочка Катя, что у тебя руки по локоть в крови, и все равно не перестал тебя любить.

Ида наконец посмотрела на него. Ее глаза были серыми и холодными, как далекое северное море, о существовании которого тропический океан даже не слышал и в которое, пожалуй, не поверил бы.

— Ты не знаешь этого, — спокойно возразила она. — Любовь неочевидна и неизмерима.

— Да. Но мне так кажется.

— И, по-твоему, меня манит человеческая любовь?

— Нет, конечно, — рассмеялся Фил. — Тебя манит контроль. Тебе это с детства доставляло особое удовольствие — управлять людьми. Давай посмотрим правде в глаза: ты не успокоилась, пока не получила контроль надо мной, и ты была более чем жестока в достижении своей цели.

— Я предупреждала тебя об опасности.

— Но ты была умнее и взрослее меня, несмотря на возраст. Ты знала, что я не поверю тебе. Ты могла бы убить Свирова до того, как он сделал… вот это, — Фил указал на протезы. — Если тебе нужно было моральное обоснование, в чем лично я сильно сомневаюсь, ты могла убить его после того, как он изнасиловал Олю. Если тебе плевать на Олю, отомстила бы за Ефимцева, он с тобой нянчился. Но ты знала, что в таком случае я не изменюсь. Я был эгоистичен до предела, такие люди не подчиняются. Ты же дождалась, пока моя прежняя жизнь рухнет, и смысл моей новой жизни теперь был неразрывно связан с твоей.

И снова Ида повела себя не как здоровый человек. Она не собиралась ни возражать, ни извиняться, она даже не отвела взгляд.

— Да. Но я так и не подчинила тебя до конца за эти годы, ты сам по себе.

— Тебя это расстраивает?

— Я думала об этом. Я решила, что мне это нравится. То, что ты не зависишь от меня.

— Рад слышать, — усмехнулся Фил. — Но со мной ты разобралась и выводы сделала. Пётр Уваров — новое обстоятельство.

— Ты думаешь, я научилась разделять любовь?

— Было бы забавно… Такой красивый детский мультик! Но нет, в это я не верю. Если способности к эмпатии нет, ее просто нет. Эмоции других людей ты научилась считывать по признакам. Однако ты понимаешь, что любовь — это очень сложное и редкое психоэмоциональное состояние. Та форма контроля, которой у тебя еще не было. Это первое. Второе, Пётр тебе нравится независимо от того, что он чувствует по отношению к тебе, ну вот просто полезный в хозяйстве образец рода человеческого. Я прав?

— В некоторых моментах. Но из этих вводных нет и не может быть оснований для перемен.

Большую часть времени Филу казалось, что он изучил сестру и свободно говорит на ее языке. Но потом она ляпала что-нибудь такое — и возвращала его с небес на землю.

— В смысле? — растерялся он.

— Он — первый, кого мне хотелось бы оставить. Но я знаю, что оставить или даже повторно использовать его не получится.

— Почему?

— Другой мир, другие ценности, — пожала плечами Ида. — Он не понимает, что делаю я, и уж точно не одобряет это. Он может стать угрозой, подставит под удар всех нас. Риск перевешивает любую пользу, которую я могу от него получить.

— Это да, если бы речь шла о нем как о человеке, я бы тоже сказал, что к нему опасно приближаться и он никогда нас не поймет, — согласился Фил. — Но ты ведь знаешь, что любовь — слишком сложное обстоятельство. Можно ли уничтожить контроль, который она дает, одними лишь старыми принципами? Или разум начнет подбирать причины, меняющие эти принципы, в угоду сердцу? Лично я без понятия, никогда еще не влюблялся. Но ты видишь человеческую природу иначе, так что… Советую об этом подумать.

— Шаг вперед делать все-таки придется! — бодро заявил Том. — Я ж не думаю, что тебя прельщает роль моей няньки на веки вечные!

Его веселье сейчас не раздражало лишь потому, что Пётр понимал: у молодого диджея есть все причины радоваться жизни несмотря ни на что. Для него история на «Хангане» стала тем самым пресловутым добром, которое выживает в окружении худа.

Хотя изначально казалось, что дела его плохи… Что все уже закончилось! Он умирал от рака, не хотел жить и думал о самоубийстве, потом еще добавилось пулевое ранение, первая помощь, оказанная в чудовищных условиях. На что он вообще мог надеяться?

Однако Пётр сделал для него все, что мог, и до больницы Ханс дотянул. Ну а там, в условиях операции, медики неожиданно обнаружили, что первоначальный диагноз был поставлен ему неверно. Сложно сказать, почему так случилось. Возможно, это была случайная врачебная ошибка, которую Ханс, поддавшись депрессии, не проверил. А может, на пути успешного и знаменитого музыканта попросту попался подлый человек, который решил напугать его, намеренно обманул, «чтоб жизнь медом не казалась» — многие почему-то уверены, что знаменитости обязательно страдают звездной болезнью и нуждаются в уроке смирения. Только вот в случае Ханса это вполне могло привести к смерти, и хорошо, что все обошлось.

Когда стал известен истинный диагноз, Ханс сам попросил Петра стать его лечащим врачом, и тот предложение принял. Это было нужно им обоим, Хансу — потому что он сейчас особенно остро нуждался в человеке, которому можно доверять, Петру — потому что такая работа, напряженная, в другой стране, давала ему возможность взять паузу и обдумать все, что с ним случилось.

Если бы ему нужно было подвести под этой историей правильную книжную мораль, он бы сказал, что справедливость почти восторжествовала. Пираты получили по заслугам. Осталось еще арестовать гадких наемников — и дело с концом!

Но в его мире не было черного и белого, сохранилась только непонятная серая зона, затянутая туманом… Умом Пётр понимал, что наемники достойны осуждения, а Катя, или кто она там, и вовсе сумасшедшая. Но он не чувствовал того презрения, которое они заслуживали. Он признавал, что без них жертв среди пассажиров было бы намного больше, а пираты ушли бы безнаказанными — уходили же раньше! Пётр почувствовал невольное уважение к тому инвалиду, который изображал Калле Эрнмана. А еще… Мысли о Кате по-прежнему не были правильными.

— Ты ведь скучаешь по ней, не так ли? — хитро прищурился Том.

После очередного осмотра, подтвердившего, что Ханс почти здоров и в личном враче больше не нуждается, они решили посидеть на одной из открытых террас ближайшего к больнице ресторана. Осень в этом году приходила медленно, и, хотя между столиками уже шелестели сухие листья, принесенные ветром из ближайшего парка, а на стульях были стратегически разложены пледы, обедать на открытом воздухе все еще было можно.

— Не думаю, что стоит зацикливаться на этом, — вздохнул Пётр. — Чувства тоже бывают разрушительными.

— А я скучаю! — заявила Джессика. — И мне не стыдно сказать об этом! Мне все равно, что другие говорят о Кате. Она спасла меня, и я всегда буду верить, что она хороший человек!

Джессика нарисовалась в жизни Ханса незаметно, будто бы сама собой. Пётр даже не заметил, когда это случилось, не понял, как. Вот ее не было — а вот она здесь, развлекает пациента, тогда еще не способного встать с кровати, смеется вместе с ним. И что-то подсказывало Петру, что кореянка останется здесь, даже когда все остальные уйдут.

— Я тоже думаю, что она хороший человек, — подхватил Том. — И что по ней можно скучать.

— Ну и какой в этом смысл? — устало спросил Пётр. Настроения шутить у него не было. — Легче от этого не станет.

— Правильно, нужно не только скучать! — тут же согласилась Джессика. Она все произносила голосом шестнадцатилетней школьницы, предвкушающей самый счастливый день в своей жизни. — Нужно найти ее.

Пётр не удержался, передразнил ее:

— Потому что это будет так романтично! — И добавил спокойней: — Она преступница. Это уже не изменится.

Он не сказал им все, о чем говорил с Эрнманом, но сказал достаточно, чтобы они понимали общую картину. Это почему-то не мешало им регулярно предлагать глупости.

— А что, любить можно только хороших? — удивилась Джессика.

Она произнесла это с какой-то настолько наивной искренностью, что не получалось даже злиться на нее.

— Связываясь с такими людьми, можно потерять себя, — пояснил Пётр. — Потому что отказываться придется от многого, начиная с некоторых принципов, которые для тебя всю жизнь были важными.

— Это сложно, — кивнул Том. — Но если придется остаться в одиночестве, хотя знаешь, кто где-то есть любимый тобой человек, в чем тогда победа?

— Да ну вас к черту, — окончательно рассердился Пётр. — Малолетки недоделанные!

Он резко поднялся со своего места, и Джессика явно хотела его остановить, но Том запретил ей. Он знал Петра лучше, понимал, что в таком состоянии разумнее спор не затевать. Да и Пётр признавал, что после подобных ссор не прерывают общение с пусть и не самыми близкими, но друзьями. Просто сейчас ему нужно было подавить в себе волну гнева, связанную даже не с ними… А с чем связанную — он и думать не хотел.

Тут близкий парк оказался очень даже полезен. Старые деревья шептали мягко, успокаивающе, они будто посмеивались над сиюминутными проблемами людей. Быстро разозлились, быстро помирились — разве это стоит душевных сил? Нужно нечто большее, настоящее… Хотя если думать о таком, пугающе истинными становятся слова Тома.

Петру вообще не хотелось с этим разбираться и вспоминать «Хангану» тоже не хотелось. Куда более правильным казалось двинуться дальше, снова быть полезным, и он пытался, в чем-то даже преуспевал, но… Когда знаешь, что такое счастье, соглашаться на меньшее тяжеловато. Лучшее и правда враг хорошего.

Проблема в том, что исправить ничего нельзя, что бы там ни придумали малолетки. Это в их мире розовых пони и сияющих радуг любые проблемы решаются самим желанием решить проблемы. Но в какой-то момент приходится вырасти и признать: не все зависит от нас. Иногда даже меньше, чем хотелось бы, и остается лишь подстраиваться под новую жизнь, какой бы немилосердной она ни становилась.

Пётр прогуливался по усыпанной первыми опавшими листьями аллее, думал об этом — а потом увидел ее.

Пожалуй, он был единственным пассажиром «Ханганы», который смог бы ее узнать. Она ведь перестала быть Катей — не было больше ни запоминающихся дредов, ни загорелой кожи, ни коротких шортиков. Там, на соседней аллее, стояла девушка с куда более светлой кожей, рыжими, как пламя, волосами, облаченная в платье молочного цвета, с небрежно наброшенным на плечи пальто. Другая по внешности, по духу… И все равно она. Пётр даже не смог объяснить бы, как узнал ее, как разглядел, не присматриваясь. Может, и вовсе обознался? Но его почему-то не покидала уверенность в том, что она оказалась здесь, хотя никак не могла.

А если могла, то только с одной целью. Но поверить в это было даже сложнее, чем в то, что она пришла.

Она не звала его — и не уходила. Просто стояла там, на дальней аллее, среди зеленых деревьев с первыми желтыми листьями. А он стоял на перекрестке и не обязан был сворачивать к ней. Ему куда удобней было пойти по другим аллеям — на одной, самой светлой и просторной, хватало людей, там гуляли студенты, прохаживались молодые матери с колясками, грелись на солнце старики. Другая аллея позволяла пересечь парк максимально быстро, ее облюбовали люди в строгих костюмах, вечно спешащие куда-то. Третья аллея и вовсе пустовала. На четвертой стояла она.

Вроде как все было очевидно — большинство путей правильные, только один неправильный! Ясно, что нужно делать, а чего не делать никогда. И все равно Пётр замер на перекрестке, как последний дурак, думал о том, что правильно, как связать эти мысли с желаниями, как скоро забудется эта встреча, не нужно ли позвать полицию, что на его месте сделал бы любой из знакомых…

А потом все это стало неважным. Он наконец понял, что свое решение он знает давно — и знал с самого начала. И стоит он лишь потому, что сделать шаг вперед иногда сложно, но не сделать уже нельзя.

Тут ему бы раскаяться, разочароваться в себе — а он, не сдержавшись, улыбнулся. Он же с таким трудом спасся, едва выбрался с «Ханганы», но она позвала его обратно…

И он готов был идти.

123