Колесо дилижанса с оглушительным стуком подпрыгнуло на очередном камне, и меня швырнуло на жесткую, вытертую до блеска деревянную стенку. Я больно ударилась плечом, но даже не поморщилась. Боль была якорем, который удерживал меня в реальности, не давал сознанию раствориться в вязком, липком киселе страха. Страх был моим единственным спутником последние двое суток. Он сидел напротив, на месте невидимого пассажира, и скалился, глядя на меня пустыми глазницами. Подванивал дорожной пылью, кислым потом и безнадежностью.

Я сжала в кулаке узелок с деньгами, спрятанный в глубоком кармане дорожного платья. Ткань была грубой, самой дешевой, какую я только смогла найти на рынке, сменив на нее свое шелковое платье в первой же деревне. Монеты — все, что у меня было. Все, что отделяло меня от голодной смерти или, что еще хуже, от возвращения в позолоченную клетку, которую мой отец называл «домом».

В дилижансе, кроме меня, тряслась еще пара — пожилой фермер с женой, оба пахнущие навозом и луком. Они дремали, привалившись друг к другу, и их мерное сопение было единственным звуком, кроме скрипа колес и недовольного фырканья лошадей. Я им завидовала. Завидовала их спокойствию, их простому, понятному миру, где самой большой бедой мог стать неурожай или падеж скота. Моей бедой был мужчина. Мужчина, которому отец продал меня, как племенную кобылу, — барон фон Гросс. Старый, обрюзгший, с влажными ладонями и запахом тлена изо рта. Он смотрел на меня, как на сочный кусок мяса, и уже подсчитывал, сколько здоровых наследников сможет выжать из моего молодого, крепкого тела.

Ком тошноты подкатил к горлу. Я сглотнула, силясь прогнать непрошеное воспоминание. Последний ужин в доме отца. Барон, сидящий во главе стола. Его сальный взгляд, скользящий по моему декольте. И отец, сияющий от гордости, поднявший бокал за «счастливый союз». В тот момент во мне что-то оборвалось. Тонкая нить дочерней любви и послушания, которую я так старательно плела все эти годы, лопнула с оглушительным треском. Я — Марта Колинз, и я не вещь. Не товар. Не инкубатор для чужих наследников.

Ночью, когда дом уснул, я ушла. Взяла только шкатулку с деньгами, которые копила годами, продавая свои вышивки, да сменное белье. Никаких сентиментальных прощаний, никаких слез. Только холодная, звенящая пустота в груди и одна-единственная мысль, стучащая в висках: «Прочь».

Дилижанс ехал на север, в сторону Гнилых Топей. Название было отвратительным, и я надеялась, что именно поэтому ни отец, ни ищейки барона не станут искать меня в такой дыре. Я хотела затеряться. Стать никем. Начать с чистого листа, даже если этот лист будет грязным и заляпанным болотной жижей.

За окном проплывали унылые пейзажи. Чахлые деревья, серые поля, редкие, вросшие в землю деревушки. Воздух становился влажным, пах тиной и сыростью. Когда дилижанс наконец остановился на главной площади Гнилых Топей, я чуть не разрыдалась от разочарования. Это была даже не площадь, а просто утоптанный пятачок грязи между тремя кривыми домами и покосившейся колокольней. Несколько местных проводили наш дилижанс мутными, нелюбопытными взглядами. Казалось, само время здесь замедлило свой бег и уснуло в луже у обочины. Идеальное место, чтобы исчезнуть.

Я сняла комнату в единственной гостинице, если можно было так назвать это строение с грязными окнами и скрипучей вывеской «Приют усталого путника». Хозяин, толстый и потный, смерил меня оценивающим взглядом, но деньги взял без вопросов. Комната оказалась крошечной каморкой с кроватью, набитой комковатой соломой, и треснувшим кувшином для умывания. Но после двух суток в дилижансе она показалась мне верхом комфорта.

Первым делом я решила осмотреться и понять, как жить дальше. Деньги не были вечными. Мне нужна была работа. Или собственное дело.

Гуляя по единственной улице городка, я чувствовала себя белой вороной. Моя осанка, хоть я и старалась сутулиться, моя кожа, еще не обветренная и не сожженная солнцем, выдавали мое происхождение. Женщины смотрели с подозрением, мужчины — с плохо скрытым интересом. Нужно было срочно что-то менять.

И тут я его увидела. На самом отшибе, там, где городская улица переходила в дорогу, заросшую бурьяном, стоял он. Старый, заброшенный трактир. Двухэтажное здание из почерневшего камня и дерева, с просевшей крышей и заколоченными досками окнами. Вывеска, раскачиваемая ветром, жалобно скрипела. На ней еще можно было разобрать стертые буквы: «Золотой грифон». Но от грифона остался лишь облезлый хвост.

Что-то внутри меня дрогнуло. Я подошла ближе. Обошла здание вокруг. Заглянула в щель между досками. Внутри царил мрак и запустение. Но я видела не это. Я видела большой зал, полный людей. Слышала треск огня в очаге, звон кружек, смех и разговоры. Я чувствовала запах жареного мяса и свежего хлеба. Я видела себя за стойкой — хозяйку. Не бесправную жену, не красивую куклу, а хозяйку своей собственной жизни.

Эта мысль была такой ошеломляющей, такой пьянящей, что у меня закружилась голова. Я нашла контору единственного в городе нотариуса — маленького, похожего на сушеный гриб старичка. Когда я спросила его про трактир, он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

— «Золотой грифон»? Да он уж лет двадцать как пустует, милочка. С тех пор, как последний хозяин повесился прямо на балке в главном зале. Говорят, место проклято.

Меня передернуло, но я не отступила. Проклятия меня не пугали. Люди были страшнее.

— Он продается?

Старичок пожал плечами и полез в свои пыльные бумаги. Оказалось, что трактир отошел городу за долги, и магистрат будет только рад от него избавиться. Цена, которую он назвал, была смехотворной. Но даже она составляла почти все мои сбережения. Я колебалась всего мгновение. Это был мой шанс. Единственный.

Сделка состоялась на следующий день. Я отдала нотариусу почти весь свой узелок с монетами. Взамен я получила пожелтевший пергамент с городской печатью и огромный, ржавый ключ. Когда я вышла из конторы, в кармане у меня осталась лишь горстка медяков, но я чувствовала себя самой богатой женщиной на свете. Я была владелицей.

Путь к моему новому дому казался триумфальным шествием. Я шла, гордо расправив плечи, и мне было плевать на косые взгляды. Пусть смотрят. Скоро они все придут ко мне — пить мое пиво и есть мои пироги.

Ключ со скрежетом повернулся в замке. Дверь поддалась не сразу, пришлось навалиться на нее всем телом. В нос ударил тяжелый, спертый запах пыли, сырости и мышиного помета. Я шагнула внутрь, в полумрак. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в заколоченных окнах, выхватывали из темноты очертания перевернутых столов, сломанных стульев, толстый слой паутины, свисавшей с потолочных балок, как седые космы. Та самая балка, на которой… Я тряхнула головой, отгоняя дурные мысли.

Но это был мой дом. Моя крепость. Мое будущее.

Первый день я посвятила уборке. Я отдирала доски от окон, впуская внутрь солнечный свет и свежий воздух. Я выметала мусор, скопившийся за два десятилетия. Пыль стояла столбом, забивалась в нос и в горло, скрипела на зубах. К вечеру я валилась с ног от усталости, но была счастлива. Я отмыла небольшой уголок за стойкой, расстелила там свой дорожный плащ и уснула мертвым сном, впервые за долгое время не боясь, что утром за мной придут.

Следующие несколько дней превратились в бесконечную борьбу с грязью и запустением. Я скоблила, мыла, чинила. Руки покрылись мозолями и царапинами, спина болела так, что я едва могла разогнуться. Но с каждым часом трактир преображался. Он словно просыпался от долгого сна, стряхивал с себя оцепенение. Я нашла на кухне уцелевшую посуду, отчистила огромный очаг от сажи, натаскала воды из ближайшего колодца.

Я чувствовала себя не просто хозяйкой, а творцом. Я создавала свой мир из хаоса и разрухи. И этот мир мне нравился.

На третий день, когда главный зал был более-менее приведен в порядок, я решила осмотреть подвал. Согласно бумагам, там должен был находиться винный погреб. Возможно, там сохранилось что-то, что можно было бы продать, чтобы купить еды. Мои запасы подходили к концу, а медяков в кармане оставалось совсем немного.

Дверь в подвал находилась в углу за стойкой. Тяжелая, дубовая, с коваными железными петлями. Она была заперта на массивный засов. Видимо, предыдущий хозяин что-то там прятал. Я с трудом сдвинула заржавевший засов. Дверь отворилась с протяжным, похоронным скрипом, и в лицо мне пахнуло холодом и запахом сырой земли, вина и… чего-то еще. Странного, незнакомого. Сладковато-пряного.

Я зажгла масляный фонарь. Его тусклый свет едва разгонял мрак. Каменные ступени, скользкие от влаги, уходили круто вниз. Я сделала шаг, потом еще один, и оказалась в просторном сводчатом погребе. Воздух здесь был холодным и неподвижным. Вдоль стен тянулись стеллажи, на которых пылились бутылки. Дальше виднелись огромные бочки, покрытые паутиной.

Сердце забилось чаще от предвкушения. Если вино хорошо сохранилось, я смогу выручить за него неплохие деньги. Я подошла к ближайшему стеллажу, провела пальцем по бутылке, стирая слой пыли. И в этот момент боковым зрением уловила движение в дальнем углу погреба.

Я замерла, превратившись в слух. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и забилось там частой, испуганной дробью. Мышь? Крыса? Я медленно повернула голову, поднимая фонарь выше.

Луч света вырвал из темноты фигуру.

Он сидел на одной из бочек, закинув ногу на ногу. Высокий, даже сидя. Худой, но в его позе не было слабости, только ленивая, хищная грация. На нем была дорогая, хоть и пыльная одежда из черного бархата. Черные, как вороново крыло, волосы падали на высокий лоб. Лицо было бледным, точеным, словно вырезанным из слоновой кости. Красивое. Жестокой, холодной красотой. Но глаза… Когда он поднял на меня взгляд, я отшатнулась. Глаза были темными, бездонными, и в их глубине мерцали золотые искры. Взгляд был тяжелым, презрительным, полным ледяного безразличия. Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а надоедливым насекомым, случайно залетевшим в его покои.

Я не могла дышать. Воздух застрял в легких. Это был не бродяга, забравшийся сюда в поисках ночлега. От него исходила аура силы. Темной, древней, опасной. Той самой, о которой шепотом рассказывали у камина, пугая детей. Магия.

Он медленно, с какой-то оскорбительной ленью, поднял тонкую аристократическую бровь. Его губы тронула едва заметная усмешка. И он заговорил. Голос был низким, бархатным, но от этого голоса по моей спине пробежал ледяной озноб. Он не повышал его, но каждое слово впивалось в сознание, как острый осколок стекла.

— Надеюсь, ты не собираешься шуметь, женщина. Я здесь медитирую.

Секунда. Две. Три. Время растянулось, как патока. Я стояла, вцепившись в фонарь побелевшими пальцами, и не могла сдвинуться с места. Мозг отчаянно пытался обработать информацию, но отказывался верить в реальность происходящего. В моем подвале. В моем собственном, купленном на последние деньги трактире. Сидит. Невероятно красивый. И невероятно опасный. Мужчина. И заявляет, что я ему мешаю. Медитировать.

Первая волна ледяного ужаса, сковавшего мое тело, начала отступать, уступая место чему-то другому. Горячему, злому, обжигающему. Ярости. Что он себе позволяет? Кто он такой? Я сбежала от одного тирана, который хотел завладеть моим телом, чтобы попасть в лапы к другому, который захватил мой подвал? Нет. Хватит. С меня хватит.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие сырым, холодным воздухом погреба. Мой голос, когда я заговорила, дрожал, но не от страха, а от бешенства.

— Медитируете? — переспросила я, вкладывая в это слово столько яда, сколько смогла. — Как мило с вашей стороны! Боюсь только, вам придется найти для своих духовных практик другое место. Например, ближайшую канаву! Потому что это — мой трактир!

Он даже не шелохнулся. Только насмешливая искорка в его глазах стала ярче.

— Твой? — он обвел подвал медленным, уничижительным взглядом. — Это нагромождение гнили и паутины? Весьма сомнительное приобретение. Впрочем, меня это не касается. Я был здесь первым.

— И первым отсюда вымететесь! — взвизгнула я. Кровь стучала в ушах, заглушая голос разума. Я видела перед собой только его высокомерное лицо, его презрительную усмешку. Я забыла о страхе, о странном запахе магии, о его пугающих глазах. Я была хозяйкой, чью собственность нагло захватили.

Я огляделась в поисках оружия. Ничего подходящего. Тогда я поставила фонарь на пол, выскочила из подвала и через мгновение вернулась, вооруженная самой крепкой метлой, какую только смогла найти. Я выставила ее перед собой, как копье, чувствуя себя до смешного глупо, но не собираясь отступать.

— Убирайтесь! Немедленно! Или я позову стражу!

— Стражу? — он рассмеялся. Тихим, безрадостным смехом, от которого у меня по коже поползли мурашки. — В этой дыре есть стража? Не смеши меня, женщина. И убери эту палку, пока не наделала глупостей.

— Это не палка, а метла! И я сейчас покажу вам, на что она способна! — я сделала выпад в его сторону.

Не успела... Я даже не поняла, как это произошло. Он не встал с бочки, не пошевелил и пальцем. Просто посмотрел на метлу. И она вспыхнула. Ярким, неестественно-зеленым пламенем. Жар опалил мне руки, я вскрикнула и отбросила то, что еще секунду назад было моим оружием. Деревянная ручка рассыпалась в воздухе горсткой серого пепла, который медленно осел на каменный пол.

Я смотрела на свои покрасневшие ладони, потом на кучку пепла, потом на него. И вот тогда страх вернулся. Не тот тупой, животный страх, который я испытывала в дилижансе. Это был другой страх. Первобытный. Ужас перед неведомой, разрушительной силой, которая могла испепелить меня так же легко, как эту несчастную метлу.

В погребе стало невыносимо холодно. Холод шел не от каменных стен. Он исходил от него. Я видела, как мое дыхание превращается в облачка пара. Иней покрыл ближайшие бутылки, расползаясь по стеллажам причудливыми узорами.

— Я предупреждал, — его голос прозвучал уже не в ушах. Он возник прямо у меня в голове. Ледяной, чужой, он копошился в моих мыслях, как змея. — Еще одна истерика, и пеплом станешь ты. А теперь убирайся. Ты нарушаешь мою концентрацию.

Меня трясло. Зубы выбивали мелкую дробь. Я хотела бежать, но ноги словно вросли в пол. Я смотрела в его глаза, в эти темные омуты с золотыми искрами, и понимала, что он не шутит. Он убьет меня. И никто даже не узнает, куда я пропала. Новая хозяйка трактира, которая исчезла так же внезапно, как и появилась.

И снова на смену страху пришла злость. Тупая, отчаянная злость загнанного в угол зверя. Я не для того сбежала, не для того потратила все свои деньги, не для того три дня надрывалась, отчищая эту дыру, чтобы какой-то наглый колдун вышвырнул меня вон или превратил в горстку пепла! Нет! Это мой дом! Мой!

Я не знала, откуда взялись силы. Я развернулась и, спотыкаясь, бросилась вверх по лестнице. Я выскочила из подвала, как ошпаренная, и со всей силы захлопнула тяжелую дубовую дверь. Грохот эхом прокатился по пустому трактиру. Не раздумывая ни секунды, я навалилась на засов и сдвинула его на место. Ржавый металл заскрежетал, но встал в пазы.

Я прижалась спиной к холодной двери, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, как бешеная птица. Я заперла его. Я заперла чудовище в собственном подвале. Что я наделала?

И в этот момент из-за стойки, лениво и грациозно вышел… кот. Огромный, рыжий, с белой грудкой и наглыми зелеными глазами. Он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В его взгляде читалось столько осмысленного сарказма, что я на миг забыла о маге. Кот зевнул, демонстрируя впечатляющие клыки, неторопливо походил по залу и сел рядом, взглянув на меня. Взгляд его словно говорил: «Ну, и что ты будешь делать теперь, дурочка?»

Я медленно сползла по двери на пол. Меня била дрожь. Я сидела в своем трактире, заперев в подвале могущественного мага, а рыжий кот смотрел на меня с немым укором. Ситуация была абсурдной до истерики. Я обхватила колени руками и рассмеялась. Тихим, срывающимся смехом, больше похожим на рыдания.

Что ж, Марта Колинз. Ты хотела самостоятельной жизни? Получай.

Я просидела у двери, наверное, с час, пытаясь унять дрожь и привести мысли в порядок. Силой его не взять, это я уже поняла. Значит, нужно действовать иначе. Я хозяйка, а он — незваный гость. Иждивенец. И я заставлю его это почувствовать.

Собрав остатки мужества, я поднялась на ноги и, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже и громче, крикнула, прижавшись губами к двери:

— Медитируйте, сколько влезет, милостивый государь! Но учтите, еды вы не получите, пока не заплатите за постой! И за моральный ущерб! И за метлу!

В ответ — тишина. Гробовая, звенящая тишина, которая пугала гораздо больше, чем крики или угрозы. Я подождала еще немного, а потом, стараясь ступать как можно тише, отошла от двери.

Весь оставшийся день я провела как на иголках. Каждую секунду я ждала, что дверь разлетится в щепки, и он выйдет, чтобы исполнить свою угрозу. Я вздрагивала от каждого скрипа, от каждого шороха. Я забаррикадировала дверь, подперев ее столом. Но я понимала, что для него это не преграда.

Чтобы отвлечься, я с удвоенной энергией принялась за работу. Я таскала мебель, создавая как можно больше шума. Я громко пела дурацкие деревенские песни, которые слышала в детстве от служанок. Я стучала молотком, прибивая расшатавшиеся доски. Это была моя маленькая война. Война нервов.

Из подвала не доносилось ни звука.

К вечеру я вымоталась окончательно. Мое показное веселье сменилось тревогой. А что, если он там умер? От голода? Или просто… исчез? Или он копит силы, чтобы нанести сокрушительный удар? Каждая из этих мыслей была хуже предыдущей.

Я приготовила себе скудный ужин — кусок черствого хлеба и луковицу. Есть не хотелось. Я сидела за столом в пустом, гулком зале и чувствовала себя самой одинокой и глупой женщиной на свете. Я купила трактир с привидением. Только мое привидение было живым, злым и, судя по всему, очень могущественным.

Ночь я провела почти без сна. Я лежала на своем импровизированном ложе за стойкой, вслушиваясь в тишину. Мне казалось, что я слышу, как в подвале капает вода, как скребутся мыши, как сам мрак сгущается за дубовой дверью.

Я провалилась в тяжелую, липкую дремоту только под утро.

Первый день моей осады прошел под знаменем шума. Я объявила войну тишине, царившей за дубовой дверью подвала. Тишина была его союзником, его оружием, и я намеревалась лишить его этого преимущества. Я проснулась с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь мутные, засиженные мухами стекла, и мое тело ныло от непривычной работы и сна на жестком плаще. Но в голове была звенящая, ясная решимость. Я не сдамся. Это мой дом.

Моим первым боевым действием стал завтрак. Я нашла на кухне старый чугунный котелок и пару кривых, погнутых сковородок. Я гремела ими так, будто готовила пир для целой армии, а не пыталась поджарить на остатках сала кусок черствого хлеба. Каждый удар половника о край котелка был выстрелом по вражеской территории. Я представляла, как он там, внизу, в своем холодном мраке, вздрагивает от каждого звука, как его точеное аристократическое лицо кривится от раздражения. Эта мысль придавала мне сил. Я даже начала напевать себе под нос какую-то бравурную солдатскую песню, которую однажды слышала на ярмарке. Слова я путала, мотив безбожно врала, но это было неважно. Главное — громкость.

После завтрака я возобновила уборку, превратив ее в акт вандализма. Я таскала по залу тяжелые дубовые столы, и их ножки с оглушительным скрежетом царапали каменный пол. Я швыряла сломанные стулья в угол, создавая как можно больше грохота. Я била выбивалкой для ковров по пыльным портьерам, которые нашла в одной из комнат наверху, и облака едкой, вековой пыли наполняли воздух, заставляя меня чихать до слез. Но я не останавливалась. Я была фурией, одержимой местью. Местью за свой страх, за унижение, за сожженную метлу.

Из подвала не доносилось ни звука. Ни единого. Эта тишина давила, становилась почти осязаемой. Она была похожа на затишье перед бурей. Я то и дело замирала, прислушиваясь, ожидая грохота, крика, магического удара, который разнесет дверь в щепки. Но ничего не происходило. И это пугало еще больше.

К полудню моя боевая ярость начала иссякать, уступая место тревоге. Я села на один из отмытых столов, тяжело дыша. В трактире стояла пыльная взвесь, пахло сыростью и моим потом. А что, если он просто не обращает на меня внимания? Что, если мой шум для него — не более чем жужжание назойливой мухи? Или, что еще хуже, что если он там… умер? Эта мысль была внезапной и острой, как укол иглой. Я представила его высокое, худое тело, лежащее на холодном каменном полу. И что я буду делать тогда? Жить в доме с трупом в подвале? Совесть, которую я считала давно похороненной под слоем обид и разочарований, вдруг подала голос. Я заперла живого человека без еды и воды. Пусть он и маг, чудовище, но он человек. Наверное.

Я подошла к двери подвала на цыпочках, словно боялась его разбудить. Приложила ухо к холодному дереву. Тишина. Абсолютная, мертвая. Сердце заколотилось от дурного предчувствия. Я тихонько постучала костяшками пальцев.

— Эй! Вы там… живы?

Ответом мне было все то же безмолвие.

Я отошла от двери, кусая губы. Что делать? Открыть засов? А если это ловушка? Если он только и ждет, чтобы я это сделала? Чтобы выскочить и… испепелить меня?

Нет. Я не поддамся на провокацию. Он сам виноват. Он захватил мой дом. Он мне угрожал. Это самооборона. Я повторяла это про себя, как заклинание, но оно не помогало. Образ его бледного, безжизненного лица преследовал меня.

Остаток дня я провела в тревожном ожидании. Я уже не шумела. Я тихо отмывала окна, стараясь не смотреть в сторону подвала. Но его дверь, темная, обитая железом, притягивала взгляд, как магнит. Она была центром моего нового мира, черной дырой, которая засасывала все мои мысли и чувства.

Когда начало смеркаться, страх смешался с голодом. Я поняла, что у меня почти не осталось еды. Нужно было идти в город, на рынок. Но я боялась оставить трактир без присмотра. Боялась, что, пока меня не будет, он выломает дверь. Или что я вернусь, а он так и не подаст признаков жизни, и мне придется жить с этой страшной тайной.

Ночь была еще хуже, чем предыдущая. Я снова устроилась за стойкой, но сон не шел. Каждый скрип старого дерева казался шагами. Каждое завывание ветра в трубе — его голосом. Я засыпала на несколько минут и проваливалась в кошмары, где зеленый огонь пожирал мой новый дом, а темные глаза с золотыми искрами смотрели на меня с холодным торжеством.

Утром я проснулась разбитая и злая. Злая на него, за то, что он превратил мою мечту в тюрьму. Злая на себя, за свою слабость и страх. Все. Хватит. Война на истощение так война на истощение. Посмотрим, кто кого.

Я решила исследовать верхний этаж. Там было несколько комнат для постояльцев. Такие же грязные и запущенные, как и все остальное. В одной из них я нашла старую кровать с просевшим матрасом, набитым чем-то комковатым. Но это было лучше, чем спать на полу. Я вытащила матрас на улицу, чтобы проветрить, и принялась за уборку. Я нашла в сундуке несколько побитых молью, но еще крепких одеял. Отмыла пол, протерла стены. К вечеру у меня была своя собственная комната. Маленькая, убогая, но моя. С окном, выходящим на заросшую дорогу. Я перетащила туда свои немногочисленные пожитки и почувствовала себя немного лучше. У меня появилось свое убежище. Своя цитадель внутри осажденной крепости.

Ночью я лежала на новой кровати, укрывшись колючим одеялом, и слушала тишину. Она больше не казалась мертвой. Она была живой, напряженной, полной ожидания. Мы оба ждали. Кто сдастся первым.

И тут, в этой густой, вязкой тишине, я услышала тихий скрежет. Не в подвале. А у двери моей комнаты.

Я замерла, боясь дышать. Сердце пропустило удар, а потом забилось так громко, что, казалось, его слышно по всему дому. Он выбрался. Он пришел за мной. Я вжалась в стену, натягивая одеяло до самого подбородка, и зажмурилась, ожидая конца.

Скрежет повторился. Тихий, настойчивый. Я открыла глаза. Под дверью виднелась тонкая полоска света от луны, пробивавшейся в коридор. И в этой полоске мелькнула тень. Маленькая.

Я сползла с кровати. На ватных ногах, стараясь не издавать ни звука, я подошла к двери. Прислушалась. За дверью кто-то был. Он тихо дышал.

«Кто там?» — хотела спросить я, но голос застрял в горле.

Я медленно, с бесконечной осторожностью, потянула на себя тяжелую деревянную щеколду. Она поддалась с тихим щелчком. Я приоткрыла дверь на палец. И увидела его.

На пороге сидел тот самый рыжий кот. Он посмотрел на меня своими огромными, фосфоресцирующими в темноте зелеными глазами. Взгляд у него был до странности осмысленным. Он сидел совершенно неподвижно, только кончик его пушистого хвоста подрагивал.

Я выдохнула с облегчением, которое было сродни боли. Это всего лишь кот. Я открыла дверь шире.

— Что тебе нужно, рыжий? — прошептала я. — Заблудился?

Кот не двинулся с места. Он продолжал смотреть на меня. А потом он открыл пасть. И заговорил.

— Хозяин интересуется, долго еще будет продолжаться этот цирк?

Голос был низким, скрежещущим, словно кто-то царапал гвоздем по стеклу. Но это был человеческий голос. Исходящий от кота.

Я думаю, в этот момент мой рассудок окончательно сдался. Я просто смотрела на говорящее животное и не могла произнести ни слова. Мир вокруг меня сузился до двух зеленых, насмешливо горящих глаз.

— Что молчишь? Язык проглотила? — продолжал кот, нетерпеливо дернув ухом. — Повторяю для особо одаренных: мой хозяин, которого ты заперла в сыром подвале, хочет есть. И пить. Желательно, не тухлую воду, которая капает со стен.

Я медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к косяку. Ноги меня не держали.

— Ты… ты говоришь…

— А ты, я смотрю, наблюдательная, — фыркнул кот. — Да, я говорю. Меня зовут Феликс. А тебя, я так понимаю, зовут «женщина, которая собирается шуметь». Приятно познакомиться. А теперь вернемся к делу. Еда.

Я несколько раз открыла и закрыла рот, как выброшенная на берег рыба. Говорящий кот. Маг в подвале. Заброшенный трактир. Моя жизнь превратилась в дурной, абсурдный фарс.

— Почему… почему он сам не… — начала я, но голос меня подвел.

— Не выломал дверь и не превратил тебя в пепел? — закончил за меня Феликс. — Хороший вопрос. Видишь ли, он ослаблен. Очень. И тратить последние силы на такую шумную, но в целом безобидную особу, как ты, он считает нерациональным. К тому же, — кот задрал нос, — он воспитанный. В отличие от некоторых. Он не врывается в чужие дома. Он просто… поселился в пустующем подвале.

— Пустующем? Да я хозяйка этого дома!

— Была бы хозяйкой, знала бы, что у тебя в подвале жилец, — парировал Феликс. — Ладно, хватит препираться. Мы предлагаем перемирие.

— Мы? — я посмотрела на кота с изумлением.

— Мы, — с достоинством подтвердил он. — Я и мой хозяин. Условия следующие: ты перестаешь устраивать этот балаган с грохотом и песнями. А мы… то есть, он… не испепеляет тебя и твою развалюху. И ты три раза в день приносишь ему еду. Нормальную, человеческую еду.

— Еще чего! — возмутилась я, немного приходя в себя. Наглость этого кота была просто запредельной. — С какой стати я должна его кормить? Пусть платит за постой!

Феликс посмотрел на меня с таким искренним сочувствием, что мне стало не по себе.

— Девочка, ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Если он захочет, он заберет у тебя не только твой трактир, но и твою жизнь, и даже не вспотеет. Он оказывает тебе великую честь, предлагая сделку, а не вынося приговор.

— Он мне угрожал!

— А ты заперла его в подвале! Вы квиты. Так что, договорились? Еда в обмен на твое спокойное существование. По-моему, выгодная сделка.

Я задумалась. С одной стороны, это было унизительно. Кормить захватчика. С другой… кот был прав. Я играла с огнем, и пока мне просто везло. Если он действительно так могущественен, как говорит Феликс, то моя жизнь висит на волоске. И этот волосок — его терпение.

— Хорошо, — выдохнула я. — Я согласна. Но у меня тоже есть условия.

Феликс выжидающе склонил голову набок.

— Первое: он не выходит из подвала без моего разрешения. Второе: он не использует свою… магию… в моем доме. Кроме случаев крайней необходимости. И третье: как только у него появятся деньги, он заплатит мне за все. За еду, за проживание и за новую метлу.

Кот на мгновение прикрыл глаза, словно мысленно с кем-то советовался. Потом снова посмотрел на меня.

— Хозяин говорит, что условия приемлемы. Кроме пункта о деньгах. Он не уверен, что они у него когда-нибудь появятся. Но он может расплатиться по-другому.

— И как же? — с подозрением спросила я.

— Он может помочь тебе с твоим… э-э-э… предприятием, — Феликс обвел лапой окружающую разруху. — Починить что-нибудь. Приворожить клиентов. Ну, или отвадить, если понадобится. Его специализация — скорее, второе.

Я снова задумалась. Помощь мага… Это звучало заманчиво. И опасно. Но выбора у меня особо не было.

— Ладно. Идет.

— Вот и славно, — Феликс встал и потянулся так, что у него хрустнули все косточки. — Тогда неси ужин. Хозяин предпочитает мясо. Но на первый раз сойдет и то, что есть. И побыстрее, мы оба умираем с голода.

Он развернулся и грациозно направился к лестнице, ведущей вниз. Я смотрела ему вслед, и мой мозг все еще отказывался принять реальность. Я только что заключила договор с темным магом через его говорящего кота.

Придя в себя, я спустилась на кухню. Мои запасы были скудны: остатки хлеба, пара луковиц, сморщенная морковка и небольшой кусок солонины, который я берегла на черный день. Видимо, он настал. Я сварила из этого примитивную похлебку, положила в миску кусок хлеба и налила в кружку воды из колодца. Все это я поставила на старый деревянный поднос.

С замиранием сердца я подошла к двери подвала. Руки дрожали. Я медленно, со скрипом, отодвинула засов. Потом постучала.

— Я… я принесла ужин.

Я приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Он стоял у подножия лестницы, в нескольких шагах от меня. В полумраке, который едва разгонял лунный свет из окна в коридоре, он казался еще выше и бледнее. Он действительно выглядел изможденным. Под его темными глазами залегли тени, аристократические скулы заострились. Он смотрел на меня все с тем же холодным высокомерием, но я уловила в его взгляде что-то еще. Мимолетное, почти незаметное. Облегчение? Или это мне просто показалось?

Я, не решаясь войти, поставила поднос на верхнюю ступеньку.

— Вот. Как договаривались.

Он молча кивнул. Я попятилась, закрыла дверь и снова задвинула засов. Прислонившись к двери, я услышала, как он поднялся по ступеням и забрал поднос. А потом — тишина.

Я вернулась в свою комнату. На пороге меня ждал Феликс. Я вспомнила, что он тоже просил есть. Я спустилась на кухню, нашла старое блюдце, налила в него немного воды и положила кусочек солонины. Когда я вернулась, кот уже сидел на моей кровати, как полноправный хозяин. Я поставила блюдце на пол.

— Вот. Угощайся.

Феликс спрыгнул с кровати, обнюхал мой дар, попробовал мясо и посмотрел на меня с укором.

— Сметаны нет?

— Прости, — развела я руками. — Все, что есть.

Он вздохнул так трагично, будто я предложила ему яд, но все же принялся за еду. Я села на кровать, наблюдая за ним.

— Почему он здесь? — не выдержала я. — Что он скрывает?

Феликс поднял на меня взгляд, облизывая усы.

— У всех есть свои тайны, девочка. И в некоторые лучше не совать свой любопытный нос.

— Но ты сказал… там, в подвале… что он не всегда был таким.

Кот закончил с мясом и принялся лакать воду.

— Не всегда, — подтвердил он, не отрываясь от блюдца. — Он был… другим.

— Что с ним случилось?

Феликс допил воду, тщательно умылся лапкой и снова запрыгнул на кровать. Он свернулся клубком у меня в ногах и посмотрел на меня своими умными, всезнающими глазами.

— Он не всегда был таким чудовищем, — повторил он тихо. — Спроси его про то, что случилось в Западных башнях.

Сказав это, он закрыл глаза, замурчал и сделал вид, что он самый обычный, нормальный кот, который в жизни не произнес ни единого человеческого слова.

Я сидела в тишине, потрясенная до глубины души. Западные башни. Что это за место? И что там могло произойти такого, что превратило человека в… него? Вопросов было больше, чем ответов. Но одно я знала точно: моя тихая, спокойная жизнь, о которой я так мечтала, закончилась, так и не начавшись. И виной тому был таинственный маг в моем подвале и его наглый, говорящий рыжий кот.

Перемирие, заключенное при посредничестве кота, оказалось на удивление прочным. Я перестала шуметь, он перестал молчаливо угрожать мне своим присутствием. Наша жизнь вошла в странную, шаткую колею. Три раза в день я готовила еду — скудную, из тех продуктов, что удавалось купить на рынке на последние медяки, — и оставляла поднос на верхней ступеньке подвала. Он забирал его. Иногда я слышала его тихие шаги, иногда — нет. Мы не разговаривали. Мы вообще старались не пересекаться. Но само знание того, что он там, внизу, изменило все. Трактир перестал быть просто заброшенным зданием. У него появилась тайна. Темное, бьющееся сердце, скрытое в каменном подземелье.

Феликс стал неотъемлемой частью моей жизни. Он вел себя как полноправный хозяин. Днем он где-то пропадал, а вечером появлялся в моей комнате, требовал ужин (и неизменно жаловался на отсутствие сметаны), а потом сворачивался клубком у меня в ногах и спал до утра. Иногда он снисходил до разговора, отпуская едкие комментарии по поводу моей стряпни или моих попыток привести трактир в порядок. Но стоило мне попытаться расспросить его о хозяине или о загадочных Западных башнях, он тут же притворялся обычным котом, отвечая на мои вопросы лишь ленивым мурлыканьем. Он был хранителем тайны, и делиться ею не собирался.

Несмотря на шаткое равновесие, я чувствовала себя в ловушке. Деньги заканчивались с пугающей скоростью. Трактир все еще был далек от того, чтобы принимать посетителей. Самой большой проблемой была крыша. Старая дранка прогнила во многих местах, и каждый раз, когда шел дождь, в главном зале образовывались лужи. Я понимала, что, пока я не починю крышу, я не смогу открыть заведение. Но у меня не было ни денег на кровельщика, ни умений, чтобы сделать это самой.

Тем не менее, я решила попробовать. Я нашла за сараем старую, шаткую лестницу. Осмотрев крышу снизу, я наметила самые большие дыры. В один из погожих дней, собрав всю свою смелость, я приставила лестницу к стене и полезла наверх. Высота была пугающей. Ветер трепал юбку и волосы. Черепица под ногами крошилась и скользила. Я ползла по скату крыши на четвереньках, как испуганная кошка, сердце колотилось где-то в горле. Я пыталась заделать самые большие прорехи мхом и кусками старой жести, которые нашла в сарае. Это была жалкая работа. Я понимала, что моя починка не выдержит и первого серьезного ливня, но я должна была хоть что-то сделать.

И ливень не заставил себя ждать. Он начался в тот же вечер. Сначала это были просто редкие капли, барабанившие по крыше. Но потом небо разверзлось. Хлынул настоящий потоп. Ветер завывал в трубе, сотрясая старые стены. Я сидела в главном зале, забившись в угол, и слушала, как стихия пытается уничтожить мой дом.

Сначала закапало в одном месте. Потом в другом. Через полчаса вода текла уже с десятка мест. Мои заплатки не помогли. Струи воды хлестали на пол, на столы, на стойку. Я бросилась подставлять под них всю посуду, какую только смогла найти: ведра, миски, кувшины. Но воды было слишком много. Скоро вся посуда переполнилась, и потоки устремились на пол. В зале образовалось настоящее озеро.

Я стояла посреди этого потопа, по щиколотку в ледяной воде, и чувствовала, как меня накрывает отчаяние. Черное, беспросветное. Все мои труды, все мои надежды — все смывала эта грязная вода. Я вложила в этот трактир последний грош, последнюю каплю сил. И все напрасно. Я проиграла. Проиграла судьбе, этому проклятому месту, своей собственной глупости.

Я опустилась прямо на пол, в лужу. Холодная вода пропитала платье, но мне было все равно. Я обхватила себя руками и заплакала. Беззвучно, горько, сотрясаясь всем телом. Слезы смешивались с дождевой водой на моем лице. Все кончено. Завтра я соберу свои пожитки и уйду отсюда. Куда? Неважно. Просто уйду.

В этот момент я услышала скрип. Он был почти не слышен за шумом дождя. Я подняла голову. Дверь подвала была открыта. На пороге стоял он.

Он молча смотрел на меня, на потоп в зале, на струи воды, хлещущие с потолка. На его лице не было ни насмешки, ни злорадства. Только холодная, отстраненная внимательность, как у лекаря, осматривающего безнадежного больного. Он был одет все в тот же черный бархатный камзол, но сейчас на нем не было ни пылинки. Его черные волосы были гладко зачесаны назад. Он выглядел неуместно, инородно в этом царстве хаоса и разрухи. Как принц тьмы, случайно заглянувший в лачугу нищего.

Я ждала, что он скажет что-нибудь язвительное. Что-нибудь вроде: «Я же говорил, что твое приобретение сомнительно». Но он молчал. Он медленно прошел по воде, не обращая внимания на то, что его дорогие сапоги погружаются в грязную жижу. Он остановился в центре зала и поднял голову, глядя на потолок.

— Жалкое зрелище, — произнес он наконец. Голос его был ровным, безэмоциональным.

— Уходите, — прошептала я. Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Раздавленной, жалкой, плачущей.

Он проигнорировал мою просьбу. Он опустил взгляд на меня, и в его темных глазах я впервые увидела что-то, похожее на… интерес? Или это было просто любопытство энтомолога, разглядывающего редкое насекомое?

— Ты могла бы и попросить о помощи, трактирщица, — сказал он.

— Я не нуждаюсь в вашей помощи! — выкрикнула я, хотя сама понимала, как глупо это звучит. Я сидела в огромной луже, дрожа от холода и отчаяния, и заявляла, что мне не нужна помощь.

Он криво усмехнулся.

— Твоя гордыня под стать твоей глупости. Но, к сожалению, сырость мешает мне сосредоточиться. А мне нужно работать.

С этими словами он поднял руку. Просто поднял руку ладонью вверх. И мир сошел с ума.

Струи воды, хлеставшие с потолка, замерли. Они просто остановились в воздухе, повиснув сверкающими, дрожащими нитями. Капли, уже летевшие вниз, застыли, превратившись в хрустальные бусины. Вода на полу перестала двигаться. Гробовая тишина обрушилась на зал, нарушаемая лишь отдаленным шумом дождя за стенами.

Я смотрела на это чудо, открыв рот. Это было невозможно. Это было прекрасно и страшно одновременно.

Эрик медленно сжал пальцы в кулак. И вся вода, висевшая в воздухе, устремилась к его руке. Струи, капли, вода с пола — все собралось в огромный, вращающийся шар над его головой. Шар переливался в тусклом свете моего единственного фонаря, как гигантский черный опал.

Потом он щелкнул пальцами. И шар, пролетев через весь зал, вылетел в разбитое окно, не задев даже рамы. Он унесся в ночь, и я услышала на улице громкий всплеск.

Но это было еще не все. Эрик снова поднял голову к потолку. Он что-то прошептал на незнакомом, гортанном языке. И я увидела, как дыры в крыше начали затягиваться. Прямо у меня на глазах. Прогнившие доски срастались, щели исчезали. Это было похоже на то, как заживает рана на живом теле. Через минуту крыша была целой. Абсолютно целой.

Он опустил руку. И тишина снова стала просто тишиной. С потолка больше не капало. Пол был влажным, но луж не было.

Я сидела на полу, ошеломленная, и смотрела на него. Он не был человеком. Он был богом. Или демоном. Он играл со стихиями так же легко, как я играю с тестом. Страх, который я испытывала при нашей первой встрече, вернулся с новой силой. Но к нему примешивалось что-то еще. Восхищение. Благоговение.

Он повернулся ко мне. Вид у него был усталый. Его лицо стало еще бледнее, а под глазами пролегли глубокие тени. Заклинание отняло у него много сил. Его руки, опущенные вдоль тела, мелко дрожали.

— Спасибо, — прошептала я. Слово вырвалось само собой.

Он фыркнул. Это был его презрительный фырк, но сейчас он прозвучал как-то неубедительно.

— Я защищал свой покой, а не тебя, трактирщица. Не забывайся.

Он повернулся и пошел к двери подвала. Его шаги были тяжелыми, не такими легкими и пружинистыми, как раньше. У самой двери он остановился, но не обернулся.

— И в следующий раз, когда решишь заняться ремонтом, — сказал он через плечо, — посоветуйся с тем, кто в этом разбирается. Например, с моим котом. Он умнее тебя.

С этими словами он скрылся в темноте подвала, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я осталась одна в сухом, но все еще пахнущем дождем и озоном зале. Я медленно поднялась на ноги. Платье прилипло к телу, с него стекала вода. Я дрожала, но уже не от холода. А от пережитого потрясения.

Он спас меня. Спас мой дом. Как бы он это ни отрицал, что бы ни говорил, это был факт. Он потратил свои силы, свою магию, чтобы помочь мне. И я не знала, что с этим фактом делать. Он не укладывался в тот образ чудовища, который я сама себе создала.

Я пошла в свою комнату, переоделась в сухое. Потом спустилась на кухню. Я посмотрела на свои скудные запасы. Сегодня я должна была приготовить ужин. И я не могла просто сварить ему очередную порцию пустой похлебки.

У меня был небольшой кусок говядины, который я купила вчера и берегла для себя. Было несколько картофелин, луковица, морковь. Я достала самый большой котелок. Почистила овощи, нарезала мясо. Разожгла огонь в очаге. Я готовила долго, вкладывая в это занятие всю свою растерянность, всю свою неловкую благодарность. Добавила травы, которые нашла в саду за трактиром. Скоро по кухне поплыл густой, пряный аромат мясного рагу.

Когда все было готово, я налила полную миску дымящегося, наваристого варева. Отрезала самый большой и мягкий кусок хлеба. Налила в кружку не воды, а остатки эля, который нашла в доме и который оказался на удивление неплохим.

Я поставила все это на поднос и понесла к подвалу. Мое сердце снова колотилось, как перед экзаменом. Я чувствовала себя глупо. Что я делаю? Пытаюсь задобрить чудовище? Поблагодарить его?

Я тихонько отодвинула засов и поставила поднос на верхнюю ступеньку. Из подвала светил зеленый огонек, а сам маг сидел за столом что-то читая. Он не поднял головы.

Я уже собиралась уйти, как можно тише закрыв за собой дверь. Но в последний момент я остановилась. Подхватила поднос и тихонько на цыпочках спустилась по лестнице вниз.

— Это… вам, — пробормотала я. — За крышу.

Он медленно поднял на меня свои темные глаза. Взгляд был долгим, изучающим. Я почувствовала, как краска заливает мне щеки. Опустив на последнюю ступеньку поднос, я развернулась и почти бегом бросилась прочь, не дожидаясь ответа и закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Я уже отошла на несколько шагов, когда услышала его голос. Тихий, почти неразборчивый, но я его услышала.

— Пахнет… неплохо.

Всего два слова. Но от них мое сердце сделало такой кульбит, что у меня перехватило дыхание. Я замерла посреди коридора, и на моих губах появилась первая за долгое время настоящая, искренняя улыбка.

Дни, последовавшие за потопом и чудесным спасением крыши, были странными. Они были наполнены хрупкой, почти невыносимой тишиной. Я больше не устраивала показательных концертов с грохотом посуды. Он больше не напоминал о себе ледяным холодом, просачивающимся из-под двери. Мы оба соблюдали условия нашего хрупкого перемирия, заключенного при посредничестве наглого рыжего кота. Но воздух в трактире изменился.

Каждое утро я спускалась на кухню и чувствовала его присутствие под ногами, в каменной толще пола. Он был там, в своем подвале, со своими книгами и тайнами. И это знание больше не вызывало во мне первобытного ужаса. Теперь это был сложный коктейль из страха, любопытства и… чего-то еще. Чего-то теплого и смущающего, чему я боялась дать имя. Благодарности? Нет, это было слишком простое слово. Это было скорее неохотное признание того, что мы связаны. Связаны этим домом, этим дождем, этим странным, вынужденным соседством.

Мое рагу, кажется, произвело на него впечатление. На следующий день, когда я принесла ему завтрак — овсянку на воде и кусок вчерашнего хлеба, — я нашла на ступеньках пустой поднос. Миска была вылизана дочиста. Это была его безмолвная похвала, и отчего-то мое сердце пропустило удар. Я начала стараться. Я находила в заросшем саду дикие травы, добавляла их в похлебку. Я научилась печь на углях в очаге простые лепешки, и их запах, смешиваясь с запахом сырого камня и старого дерева, делал трактир похожим на настоящий дом.

Феликс по-прежнему был нашим посредником. Он появлялся в моей комнате каждый вечер, съедал свою порцию (и неизменно жаловался на отсутствие сметаны), а потом рассказывал мне новости. Не о мире за стенами трактира, а о мире под полом. «Хозяин сегодня читал гримуар теней. Настроение паршивое, лучше не попадайся ему на глаза», — сообщал он, умываясь лапкой. Или: «Хозяин медитировал восемь часов подряд. Кажется, пытается восстановить силы. Неплохо бы тебе добавить в его еду побольше мяса». Он говорил о нем с такой смесью фамильярности и благоговения, что я никак не могла понять их истинных отношений. Был ли Феликс его фамильяром, слугой или просто… котом?

Благодаря магическому ремонту крыши, я смогла всерьез заняться приведением трактира в порядок. Я отмыла главный зал до блеска. Каменные плиты пола, отскобленные от вековой грязи, оказались красивого серого цвета с белыми прожилками. Я отчистила огромный очаг, и когда впервые разожгла в нем огонь, по залу разлилось живое, теплое сияние. Пламя плясало, отбрасывая на стены причудливые тени, и трактир словно ожил, его каменное сердце забилось.

Я нашла несколько бочек с элем и пивом. К моему удивлению, напитки не испортились. Эль был темным, густым и горьковатым. Пиво — светлым и легким. Это было мое первое достояние. Мой первый товар.

Идея пришла сама собой. Я еще не была готова открыть полноценную таверну с горячей едой и комнатами для постояльцев. Но я могла начать с малого. Я могла продавать выпивку.

Я потратила целый день, мастеря вывеску. На куске старой доски углем вывела корявые, но разборчивые буквы: «Эль и пиво». Я прибила ее у входа, и мое сердце заколотилось от смеси страха и восторга. Я сделала это. Я открыла свое дело.

В первый день никто не пришел. И во второй тоже. Я сидела за пустой, отполированной до блеска стойкой и смотрела на дорогу, по которой лишь изредка проезжала крестьянская телега. Уныние начало подкрадываться ко мне, как вор. Я уже думала, что это была глупая затея, что никто никогда не придет в это проклятое место на отшибе.

На третий день дверь скрипнула.

Я вздрогнула и подняла голову. На пороге стоял пожилой фермер в залатанной одежде. Он с сомнением посмотрел на меня, на чистый зал, на огонь в очаге.

— Открыто, что ли? — пробасил он.

— Открыто, — кивнула я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

— Ну, налей-ка кружечку эля, хозяюшка. Посмотрим, что у тебя за пойло.

Я с готовностью схватила первую попавшуюся кружку — щербатую, но чистую — и наполнила ее темным, пенящимся напитком. Мои руки слегка дрожали, когда я ставила кружку на стойку. Фермер бросил на дерево пару медяков, взял кружку и сделал большой глоток. Он крякнул, вытер усы тыльной стороной ладони и посмотрел на меня с удивлением.

— А ведь неплохо! Совсем неплохо! Крепкий, зараза!

Он уселся за ближайший стол и принялся цедить эль, с довольным видом оглядываясь по сторонам.

В тот вечер ко мне зашли еще двое. Лесоруб, возвращавшийся с работы, и какой-то хмурый бродяга. Они выпили по кружке пива, перекинулись парой слов и ушли. Моя выручка составила семь медяков. Я сжимала их в потном кулаке, и мне казалось, что это не просто монеты, а золотые слитки. Это были мои первые, честно заработанные деньги. Я смогла. У меня получилось.

В последующие дни посетителей стало больше. Слух о том, что старый трактир снова работает, разнесся по округе. Ко мне заходили местные фермеры, охотники, редкие путники. Я продавала эль и пиво, а вскоре начала печь простые мясные пироги. Они расходились на ура. Я работала с утра до ночи, валилась с ног от усталости, но никогда в жизни не чувствовала себя такой счастливой и свободной.

Я почти забыла о своем странном соседе. Он никак не проявлял себя. Я по-прежнему оставляла ему еду три раза в день, и он по-прежнему молча ее забирал. Иногда, когда в трактире становилось шумно от голосов и смеха, я с тревогой поглядывала на дверь подвала. Но он не выходил. Он соблюдал наш договор.

И вот однажды вечером, когда в трактире сидело человек пять, дверь снова распахнулась. Но на этот раз на пороге стояли не мои обычные, мирные клиенты.

Их было четверо. Рослые, неопрятные, с грязными волосами и мутными, злыми глазами. От них пахло немытыми телами, дешевым табаком и неприятностями. Тот, что был впереди, видимо, главарь, был широк в плечах, с расплющенным, как у кабана, носом и редкими гнилыми зубами. Обвел зал тяжелым, сальным взглядом, который остановился на мне. Ухмыльнулся, и мне стало не по себе.

Мои посетители разом замолчали. Они опустили глаза, втянули головы в плечи. Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Веселое, расслабленное настроение улетучилось, сменившись напряженным, испуганным ожиданием.

— Ну-ну, какие люди! — проскрипел главарь, подходя к стойке. Его трое дружков встали за его спиной, перекрывая выход. — Сам Грязный Сайлас и его ребята решили почтить своим визитом новую забегаловку. Слыхали мы, что тут одна бабенка дело открыла. Решили проверить, как у нее дела.

Он оперся грязными локтями о мою чистую стойку и наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его гнилое дыхание.

— А ты ничего, милашка. Крепенькая. Как раз в моем вкусе.

Я отступила на шаг, и мое сердце заколотилось в груди, как пойманная птица. Я знала о таких, как они. В каждом городе, даже в такой дыре, как Гнилые Топи, были свои «хозяева». Бандиты, которые обирали торговцев, требуя плату за «крышу». Я просто надеялась, что до моего заведения на отшибе они доберутся не скоро. Я ошиблась.

— Что вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо.

— Что мы хотим? — Сайлас картинно удивился. — Мы хотим порядка. Мы следим, чтобы в нашем городе все было спокойно. Чтобы честных коммерсантов никто не обижал. А за это честные коммерсанты делятся с нами небольшой частью своей прибыли. Это справедливо, не так ли?

— Я ничего вам не должна, — отрезала я. Кровь стучала у меня в висках. Страх смешивался с яростью. Я не для того сбежала от одного вымогателя, чтобы кормить других.

Сайлас перестал ухмыляться. Его маленькие глазки сузились.

— Ты, я погляжу, смелая. Это хорошо. Я люблю смелых. Но не люблю глупых. Повторяю еще раз, для особо смелых: ты будешь платить нам. Каждую неделю. Десять серебряных монет.

Десять серебряных! Да я за неделю столько не зарабатывала! Это был грабеж средь бела дня.

— У меня нет таких денег, — сказала я. — И даже если бы были, я бы вам их не отдала. Убирайтесь из моего трактира.

Один из его дружков за спиной захохотал. Сайлас поднял руку, и тот осекся.

— Плохой ответ, — произнес Сайлас медленно, словно пробуя каждое слово на вкус. — Очень плохой. Кажется, нам придется научить тебя хорошим манерам.

Он протянул свою огромную лапу и схватил меня за руку. Его пальцы были как железные тиски. Они сжались на моем запястье, причиняя острую боль.

— Отпусти! — вскрикнула я, пытаясь вырваться.

— Сначала заплати, — прошипел он, притягивая меня к себе.

В этот момент один из моих посетителей, тот самый пожилой фермер, который был моим первым клиентом, нерешительно поднялся.

— Оставь ее, Сайлас. Она тебе ничего не сделала.

Главарь медленно повернул голову в его сторону.

— А ты что, дед, бессмертный? Сядь, пока я тебе ноги не переломал.

Фермер побледнел и опустился обратно на скамью. Остальные посетители смотрели в пол, делая вид, что ничего не происходит. Я поняла, что помощи ждать неоткуда. Я была одна против четверых отморозков.

— Я не буду платить! — выкрикнула я ему в лицо, и моя собственная смелость меня удивила. Это было безрассудство, рожденное отчаянием.

Глаза Сайласа налились кровью.

— Ну все, сучка. Ты сама напросилась.

Он замахнулся, чтобы ударить меня. Я зажмурилась, ожидая удара.

Но удара не последовало.

Вместо этого я услышала странный звук. Глухой удар, будто что-то тяжелое упало на пол. А потом — испуганный вздох одного из бандитов.

Я открыла глаза.

Сайлас все еще держал меня за руку, но он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то мне за спину, на дверь, ведущую в подвал. Его лицо было белым, как полотно. На нем застыло выражение крайнего изумления и страха. Его рот был приоткрыт, но он не мог издать ни звука.

Я медленно обернулась.

Дверь подвала была открыта. В проеме стоял он.

Я не знаю, как долго он там стоял. Не слышала, как он открыл дверь. Он просто материализовался из темноты, как ночной кошмар. Был одет в свой черный камзол, и в полумраке трактира, освещенного лишь огнем очага и парой свечей, он казался не человеком, а тенью, принявшей человеческий облик.

Атмосфера в зале изменилась мгновенно. Воздух стал густым, тяжелым, его стало трудно вдыхать. Стало холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему холодно, как в зимнюю ночь. Огонь в очаге съежился, пламя стало низким и синим. Тени в углах зала зашевелились, удлинились, поползли по полу, словно живые.

Маг не произнес ни слова. Он просто смотрел. Его темные глаза, в которых не было золотых искр, а только бездонная, ледяная тьма, были устремлены на руку Сайласа, сжимавшую мое запястье.

Сайлас, наконец, обрел дар речи.

— Ты еще кто такой? — прохрипел он, пытаясь скрыть свой страх за напускной бравадой. — Проваливай, откуда взялся, пока…

Он не договорил. Сосед сделал едва заметное движение пальцами и рука Сайласа, державшая меня, разжалась сама собой. Бандит посмотрел на свою ладонь с таким видом, будто она ему больше не принадлежала. Его пальцы скрючились, вывернулись под неестественным углом. Он взвыл от боли, тонко, по-бабьи.

— Моя рука! Что ты сделал с моей рукой?!

Маг медленно, неторопливо вышел из дверного проема и направился к стойке. Он двигался с ленивой, хищной грацией пантеры. Тени ползли за ним, обвивая его ноги.

— Она велела тебе убрать руки, — произнес маг. Голос его был тихим, спокойным, но от этого спокойствия мороз пробегал по коже. — Ты не послушал. Это было невежливо.

Трое дружков Сайласа, до этого стоявшие столбами, пришли в себя. Двое из них выхватили ножи.

— Ах ты, колдун проклятый! — взревел один из них и бросился на соседа.

Маг даже не посмотрел в его сторону. Он просто поднял руку. Тень, лежавшая у его ног, метнулась вперед, вытянулась, превратилась в черный хлыст и обвилась вокруг шеи бандита. Тот захрипел, выронил нож и рухнул на колени, судорожно хватаясь за горло. Тень сжалась, и я услышала отвратительный хруст. Бандит обмяк и завалился на бок, его глаза безжизненно уставились в потолок.

Второй, с ножом, замер на полпути, глядя на своего мертвого товарища. Его лицо исказилось от ужаса. Он развернулся и бросился к выходу. Но дверь с оглушительным грохотом захлопнулась прямо перед его носом. Он забарабанил в нее кулаками, скуля от страха.

Маг подошел к стойке и остановился перед Грязным Сайласом, который все еще баюкал свою сломанную руку.

— Ты разбил тарелку, — произнес сосед, кивнув на осколки на полу. Я даже не заметила, когда Сайлас успел ее смахнуть. — Это тоже невежливо. Хозяйке это не нравится.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было тепла, но в нем было что-то… что-то похожее на вопрос. Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты слышал? — снова он посмотрел на Сайласа. — Ей это не нравится. Ты должен извиниться. И убрать за собой.

Сайлас смотрел на него безумными от ужаса глазами.

— Я… я…

— На колени, — приказал маг.

И Сайлас, этот огромный, страшный человек, который еще минуту назад был хозяином положения, рухнул на колени. Он ползал по полу, собирая осколки своей здоровой рукой, и его тело сотрясала крупная дрожь.

— Простите… простите меня, хозяюшка… — бормотал он, не смея поднять на меня глаз.

Последний бандит, который остался на ногах, стоял у стены, белый как смерть. Он обмочился от страха, темное пятно расплывалось на его штанах.

Когда Сайлас собрал последний осколок, маг кивнул в сторону двери.

— Убирайтесь. Заберите своего… друга. И если я еще раз увижу кого-нибудь из вас ближе чем в миле от этого места, я скормлю ваши потроха крысам. Вы меня поняли?

Они закивали так рьяно, что казалось, их головы вот-вот отвалятся. Дверь со скрипом открылась. Они подхватили тело своего товарища и, спотыкаясь и толкая друг друга, вывалились наружу, в ночную тьму.

В трактире снова воцарилась тишина. Только сейчас она была другой. Тяжелой, пропитанной страхом и запахом смерти. Мои посетители сидели, не шевелясь, боясь даже дышать.

Эрик обвел их холодным взглядом.

— Представление окончено. Все свободны.

Они не заставили себя упрашивать. Они повскакивали со своих мест, бросая на стойку монеты, и кинулись к выходу. Через минуту в зале остались только мы втроем: я, маг и Феликс, который неизвестно когда успел появиться и теперь сидел на стойке, с невозмутимым видом умываясь.

Я смотрела на соседа. Он стоял посреди зала, окутанный тенями, и казался воплощением древнего, безжалостного божества. Он был чудовищем. И только что убил человека на моих глазах, даже не моргнув. И он спас меня. Эти два факта никак не укладывались у меня в голове.

Я медленно обошла стойку. Ноги были ватными. Я подошла к нему. Он был выше меня на целую голову. Я подняла на него взгляд.

— Спасибо, — прошептала я. Голос был чужим, осипшим.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Холод в его глазах немного отступил, сменившись привычной усталостью.

— Я защищал свой покой, а не тебя, трактирщица, — произнес он свою коронную фразу. — Они слишком шумели.

Но я ему не верила. Не в этот раз. Я видела, как он смотрел на руку Сайласа, сжимавшую мое запястье.

Сама не зная, зачем я это делаю, я протянула руку и коснулась его предплечья. Ткань камзола была холодной, но под ней я почувствовала напряженные, как камень, мышцы.

Он резко отдернул руку, как от ожога. И отступил на шаг. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на… панику?

— Не забывайся, — бросил он, и в его голосе прозвучали новые, жесткие нотки.

Он развернулся и быстро, почти не таясь, ушел в свой подвал. Дверь за ним захлопнулась.

Я осталась стоять посреди пустого, холодного зала. На запястье все еще горел след от пальцев Сайласа. А на кончиках моих пальцев осталось ощущение холодной ткани его камзола.

— Ну, по крайней мере, теперь у тебя не будет проблем с местными авторитетами, — нарушил тишину голос Феликса. — Эрик спугнул их и теперь ни один бандит не подойдет к трактиру.

Я посмотрела на кота. Он перестал умываться и смотрел на меня своими умными зелеными глазами.

— Он… убил его.

— Убил, — невозмутимо подтвердил Феликс. — Тот парень был плохим. Очень. Мир от его ухода только выиграл. А теперь, если ты не возражаешь, я бы съел что-нибудь мясное. Улаживание конфликтов пробуждает аппетит.

Я не ответила. Я смотрела на темную дверь подвала. Он спас меня. Чудовище. И я, кажется, начала тонуть в его бездонных, темных глазах.

Ночь после расправы над бандой Сайласа была долгой и беспокойной. Я лежала в своей кровати, но сон не шел. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела одно и то же: тень, превратившуюся в хлыст, захлестнувшую шею бандита; удивление и ужас в его глазах; отвратительный хруст ломаемых позвонков. И холодное, бесстрастное лицо Эрика, наблюдавшего за этим.

Он был убийцей. Хладнокровным и эффективным. И он был моим защитником. Эти две ипостаси никак не могли ужиться в моей голове, разрывая ее на части. Я должна была бояться его. Панически, до дрожи в коленях. Я должна была собрать свои вещи и бежать из этого трактира, от этого человека, как можно дальше. Но я не могла.

Что-то удерживало меня здесь. Не только вложенные деньги и обретенная свобода. Что-то другое. Когда я думала о нем, я чувствовала не только страх. Я чувствовала странное, извращенное чувство… безопасности. Я знала, что, пока он здесь, в подвале, никто и ничто не сможет мне навредить. Он был моим личным чудовищем, моим темным ангелом-хранителем. И эта мысль была одновременно и пугающей, и пьянящей.

Утром я спустилась вниз. Трактир был пуст. На полу еще остались темные пятна там, где лежало тело. Я взяла ведро с водой, щетку и принялась оттирать их. Я скоблила каменные плиты с ожесточением, пытаясь смыть не только кровь, но и воспоминания о прошлой ночи.

Когда я принесла Эрику завтрак, я не решилась заглянуть внутрь. Я просто поставила поднос на ступеньку, постучала и быстро ушла. Я боялась встретиться с ним взглядом. Боялась увидеть в его глазах ту же ледяную тьму, что и вчера.

Весь день я ждала посетителей, но никто не пришел. Слухи о ночном происшествии, должно быть, уже разнеслись по округе. Теперь меня боялись. Меня и мой трактир. Я стала хозяйкой проклятого места, где убивают людей. Мой маленький бизнес, который только-только начал вставать на ноги, был разрушен.

Я сидела за пустой стойкой, подперев голову руками, и чувствовала, как отчаяние снова подступает к горлу. Я променяла одну проблему на другую, еще более страшную.

К вечеру я все же дождалась гостей. Это была не местная публика. К трактиру подъехал крытый фургон, запряженный парой усталых лошадей. Из него вышли трое: двое мужчин в дорожной одежде и женщина, закутанная в плащ. Это были бродячие торговцы, судя по их виду. Они с любопытством оглядели мой трактир.

— Открыто, хозяюшка? — спросил один из них, бородатый и краснолицый. — Пустишь переночевать? Мы заплатим.

Я с радостью кивнула. Это были мои первые постояльцы. Я растопила очаг поярче, приготовила им ужин — густое рагу и свежие лепешки. Я постелила им чистое белье в двух комнатах наверху. Они оказались разговорчивыми и веселыми людьми, и их присутствие разогнало зловещую тишину, царившую в трактире весь день.

Мы сидели у огня, они пили мой эль, а я слушала их рассказы о дальних городах и странах. Они ехали с юга, из моей родной провинции, и я ловила каждое их слово, пытаясь угадать, не проезжали ли они через мой город, не слышали ли что-нибудь о моей семье. Но я боялась спросить напрямую.

— …а барон фон Гросс совсем с ума сошел, — вдруг сказал бородач, отхлебывая эль. — Слыхали новость?

Мое сердце замерло. Я застыла с кружкой в руке, боясь пошевелиться.

— Какой барон? — лениво спросил его товарищ.

— Да тот самый, старый козел, у которого все поместья в долгах. Он же собирался жениться на дочке купца Колинза. Девка, говорят, красавица, кровь с молоком. А она возьми да и сбеги прямо из-под венца!

Женщина-торговка ахнула.

— Да что ты говоришь! Вот смелая девка!

— Смелая-то смелая, да глупая, — хмыкнул бородач. — Барон в ярости. Он по всему королевству разослал своих ищеек. Объявил награду за любую информацию о ней. Тысячу золотых! Представляешь? За эти деньги можно купить целое поместье!

— Тысячу золотых… — выдохнул его товарищ. — Да за такие деньги ее родная мать продаст. А что он с ней сделает, если найдет?

— Говорят, убьет. Медленно и мучительно. Чтобы другим неповадно было. Он считает, что она опозорила его имя. Так что, если встретите где девицу, подходящую под описание — каштановые волосы, крепкого телосложения, видная такая, — хватайте и тащите к барону. Озолотитесь!

Они рассмеялись, а я почувствовала, как пол уходит у меня из-под ног. Воздух кончился. Я не могла дышать. Стены трактира начали сжиматься, давить на меня. Тысяча золотых. Они ищут меня. Он найдет меня. Он убьет меня.

Я не помню, как встала из-за стола. Я что-то пробормотала про то, что мне нужно проверить запасы на кухне. Я шла, как во сне, цепляясь за стены, чтобы не упасть. Я добралась до кухни, заперла за собой дверь и сползла по ней на пол.

Меня накрыла паника. Ледяная, липкая, она заполнила все мое тело, парализуя волю. Сердце билось где-то в горле, так сильно, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Я задыхалась. Обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но тело меня не слушалось. Я видела его лицо, лицо барона фон Гросса, его сальный взгляд, его влажные губы, шепчущие мне в ухо всякие мерзости. Я чувствовала его руки на своем теле. Я чувствовала холод стали у своего горла.

«Он найдет меня, он найдет меня, он найдет меня», — стучало в висках.

Я не знала, сколько я так просидела. Минуту? Час? Время потеряло смысл. Я была в ловушке своего собственного ужаса.

И тут, сквозь пелену страха, я почувствовала запах. Запах муки. Он шел от мешка, стоявшего в углу. Я подняла голову. Мука, дрожжи, вода, огонь… Единственное, что всегда успокаивало меня. Единственное, в чем я была по-настоящему хороша.

Я поднялась на ноги. Движения были механическими, как у куклы. Я нашла самую большую миску. Я просеяла в нее муку. Добавила воды, дрожжей, щепотку соли, немного сахара. И начала месить тесто.

Я вкладывала в это занятие всю свою панику, весь свой ужас. Я месила тесто так, будто от этого зависела моя жизнь. Я представляла, что это не тесто, а мое прошлое, мой страх, мое отчаяние. Я била его кулаками, я растягивала его, я складывала его снова и снова. Мои руки двигались сами собой, подчиняясь древнему, инстинктивному ритму.

Постепенно паника начала отступать. Дыхание выровнялось. Сердцебиение замедлилось. Ритмичные, повторяющиеся движения успокаивали. Тесто в моих руках становилось гладким, эластичным, живым. Оно отзывалось на тепло моих ладоней.

Я поставила тесто подходить в теплое место у очага. А сама принялась за начинку. Я нашла в погребе корзину яблок. Чистила их, вырезала сердцевину, резала на тонкие ломтики. Я добавила корицу, мускатный орех, немного меда, который выменяла у одного фермера на эль. Аромат пряностей заполнил кухню, вытесняя запах страха.

Я работала, как одержимая. Я раскатала тесто, выложила его в формы, наполнила начинкой. Я плела из полосок теста решетки на пирогах. Я смазывала их взбитым яйцом. Мои руки порхали. Я не думала ни о чем, кроме яблок, корицы и теста. Это был мой способ медитации. Мой способ борьбы с демонами.

Когда пироги отправились в печь, я почувствовала, что почти пришла в себя. Я все еще боялась, но страх больше не парализовывал меня. Он превратился в холодную, твердую решимость. Я не сдамся. Я не позволю ему найти меня.

Запах свежей выпечки поплыл по трактиру. Сладкий, пряный, уютный. Он был таким неуместным в этом доме, полном теней и тайн. Он был запахом другой, нормальной жизни, которой у меня никогда не было.

Дверь кухни тихо скрипнула. Я обернулась.

На пороге стоял Эрик.

Должно быть, услышал голоса чужих людей или почувствовал мой страх. Он был одет как обычно, но выглядел встревоженным. Его темные глаза быстро обежали кухню и остановились на мне. Он смотрел на мои руки, все еще перепачканные в муке, на мои раскрасневшиеся щеки, на следы от слез на моем лице.

— Что здесь происходит? — спросил он тихо. В его голосе не было обычной язвительности.

Я открыла рот, чтобы сказать, что все в порядке. Чтобы солгать. Но я не смогла. Я посмотрела в его темные, внимательные глаза, и вся моя выдержка, вся моя броня, которую я так старательно выстраивала, рухнула.

Слова полились из меня сами собой. Сбивчивые, прерываемые всхлипами. Я рассказала ему все. Про отца, который продал меня. Про барона фон Гросса, старого и жестокого. Про свой побег. Про ищеек и награду в тысячу золотых. Про то, что торговцы из моей провинции. Про то, что меня ищут. Про то, что он меня найдет и убьет.

Я говорила, а он молчал. Он не перебивал, не усмехался. Он просто стоял на пороге и слушал. Его лицо было непроницаемым, как маска, но я видела, как в глубине его глаз что-то меняется. Что-то темное и опасное.

Когда я закончила — вытерла слезы тыльной стороной ладони, размазывая по щеке муку. Я чувствовала себя опустошенной и глупой. Зачем я все это ему рассказала? Ему, чужому, опасному человеку. Что ему до моих проблем?

Я ждала, что он скажет, что это его не касается. Что он развернется и уйдет в свой подвал. Но он не ушел.

Он медленно подошел ко мне и остановился так близко, что я могла видеть свое отражение в его темных глазах. Он пах озоном, старыми книгами и чем-то еще, неуловимо пряным.

Он смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Взглядом, который, казалось, проникал мне прямо в душу.

— Значит, — произнес он наконец, и его голос был низким и ровным, но в нем звучала сталь, — мы должны сделать так, чтобы он тебя не нашел.

Он сказал «мы».

Не «ты должна», не «тебе следует». Он сказал «мы».

Это простое, короткое слово прозвучало в тишине кухни, как удар грома. Оно изменило все. В этот момент мы перестали быть просто хозяйкой трактира и ее таинственным жильцом. Мы стали сообщниками. Двумя беглецами, скрывающимися от мира.

Я смотрела на него, и у меня перехватило дыхание. В его глазах я больше не видела чудовище. Я видела защиту. Темную, опасную, но надежную, как скала.

Из печи потянуло запахом подгорающих яблок. Я встрепенулась, бросилась к очагу, вытащила пироги. Они были идеальными. Румяными, с золотистой корочкой.

Я поставила их на стол. Взяла нож, отрезала кусок от самого большого пирога. Положила его на тарелку и протянула Эрику.

— Попробуйте, — прошептала я.

Он взял тарелку. Его пальцы на мгновение коснулись моих. Я почувствовала холод, исходящий от его кожи, и по моей руке пробежала дрожь. Он откусил кусок пирога. Медленно, задумчиво.

— Корица, — сказал он. — Неплохо.

Он доел свой кусок, поставил пустую тарелку на стол и снова посмотрел на меня.

— Никто тебя здесь не найдет, Марта, — сказал он, впервые назвав меня по имени. — Я этого не позволю.

И я ему поверила.

Торговцы уехали на рассвете, оставив после себя звенящую тишину и горстку серебряных монет на стойке. Я смотрела им вслед, пока их фургон не скрылся за поворотом, и чувствовала, как вместе с ними уезжает хрупкое ощущение нормальности, которое они принесли в мой трактир. Теперь я снова была одна. Одна со своими страхами и своим таинственным соседом.

Слова бородатого купца впились в мое сознание, как ядовитые шипы. «Тысяча золотых… Говорят, убьет. Медленно и мучительно». Я повторяла эти фразы про себя снова и снова, и с каждым разом они становились все реальнее, все страшнее. Мир за стенами моего трактира сузился до одной-единственной угрозы. Он ищет меня. Барон фон Гросс. И он не успокоится, пока не найдет.

День прошел в тумане. Я двигалась, как автомат, выполняя привычные дела. Я убрала комнаты, где ночевали постояльцы, вымыла посуду, подмела пол в зале. Но все это я делала наощупь, мыслями находясь далеко. Я постоянно прислушивалась к дороге, вздрагивая от каждого стука колес, от каждого лая собаки. Мне казалось, что за каждым деревом, за каждым холмом прячутся его ищейки. Они наблюдают за мной, ждут подходящего момента, чтобы схватить меня и потащить назад, в тот ад, из которого я с таким трудом вырвалась.

Эрик не появлялся. Я приготовила ему завтрак, обед и ужин, оставляя подносы на привычном месте. Он забирал их, когда меня не было поблизости. Я была даже рада этому. Я не знала, как вести себя с ним после вчерашнего откровения. Его обещание — «Мы должны сделать так, чтобы он тебя не нашел» — все еще звучало у меня в ушах. Оно было якорем, за который отчаянно цеплялось мое сознание, чтобы не утонуть в пучине страха. Но я не понимала, что оно значит. Что он мог сделать? Спрятать меня с помощью своей темной магии? Поставить вокруг трактира невидимую стену? Это казалось таким же нереальным, как и говорящий кот.

Вечером, когда я заперла входную дверь на все засовы и поднялась в свою комнату, страх вернулся с новой силой. Одиночество давило. Тишина звенела в ушах, и в ней мне чудились шаги, шепот, скрип кожиных сапог. Я зажгла все свечи, какие у меня были, пытаясь разогнать мрак, но тени в углах комнаты от этого стали только гуще и страшнее. Они извивались, принимая причудливые очертания, и в каждой мне виделся силуэт барона.

Феликс, как обычно, появился из ниоткуда. Он запрыгнул на кровать, свернулся клубком и посмотрел на меня своими умными зелеными глазами.

— Ты вся дрожишь, — констатировал он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Мне страшно, — прошептала я.

— Хозяин сказал, что он тебя защитит.

— Как? Он один, а у барона целая армия слуг и ищеек. Они найдут меня.

— Ты недооцениваешь моего хозяина, — фыркнул Феликс. — Очень сильно недооцениваешь. Эта армия ищеек превратится в кучку пепла прежде, чем они успеют вытащить свои мечи из ножен. Тебе следует бояться не их, а того, что может случиться, если кто-то разозлит его по-настоящему.

Слова кота не успокоили, а скорее наоборот. Я представила себе эту картину — люди, превращающиеся в пепел от одного взгляда Эрика. Это было так же страшно, как и то, что мог сделать со мной барон.

Я легла в кровать, не раздеваясь, и натянула на себя колючее одеяло. Феликс устроился у меня в ногах, и его теплое, мурлычущее тельце было единственным островком спокойствия в этом океане ужаса. Я закрыла глаза, молясь о том, чтобы уснуть и забыться. Но сон, когда он наконец пришел, оказался хуже любой реальности.

Мне приснился мой старый дом. Тот самый, из которого я сбежала. Он был залит ярким, неестественным светом. Я шла по знакомым коридорам, но они казались чужими, искаженными. Стены были покрыты липкой паутиной, а с потолка свисали гирлянды из мертвых, высохших цветов. Из-за каждой двери доносился тихий, зловещий смех. Это был смех моего отца.

Я вошла в столовую. За длинным дубовым столом сидел он. Барон фон Гросс. Он был одет в свой самый парадный камзол из багрового бархата, расшитый золотом. Но его лицо… оно было нечеловеческим. Кожа была серой, как у мертвеца, а глаза горели красным, адским огнем. Он улыбался, обнажая длинные, острые клыки. На столе перед ним стояло огромное серебряное блюдо, накрытое крышкой.

— А, вот и моя невеста, — проскрипел он голосом, похожим на скрежет ржавого железа. — Я уж заждался тебя, моя пташка. Присаживайся. Я приготовил для тебя свадебный ужин.

Я не могла пошевелиться. Ноги словно вросли в пол. Он сделал знак слугам, которые стояли у стен, как каменные изваяния. Они подошли и силой усадили меня на стул напротив него.

— Ты, должно быть, проголодалась, моя милая, — продолжал барон, не сводя с меня своих горящих глаз. — Ты так долго бегала от меня. Но теперь ты дома. Теперь ты никуда не уйдешь.

Он протянул свою руку, покрытую старческими пятнами и перстнями с огромными камнями, и снял крышку с блюда.

Под крышкой, на подушке из увядших роз, лежала голова. Голова рыжего кота с открытыми, остекленевшими зелеными глазами.

Я закричала. Но из моего горла не вырвалось ни звука. Крик застрял внутри, разрывая мне легкие.

— Не нравится? — ухмыльнулся барон. — Это был всего лишь твой питомец. Он слишком много болтал. А теперь — главное блюдо.

Он щелкнул пальцами. Слуги внесли еще одно блюдо, гораздо больше первого. Когда они сняли крышку, я увидела его. Эрик. Он лежал на блюде, бледный, безжизненный, его черные волосы были спутаны и запачканы кровью. Его глаза были закрыты, а на груди, в том месте, где должно было биться сердце, зияла огромная рваная рана.

— Он тоже слишком много о себе возомнил, — прошипел барон. — Думал, что сможет защитить тебя от меня. Глупец. Никто не сможет защитить тебя от меня. Ты — моя. Ты принадлежишь мне.

Он встал, обошел стол и подошел ко мне. Он наклонился, и я почувствовала запах тлена, исходящий от него. Он протянул свои костлявые пальцы и коснулся моей щеки. Его прикосновение было холодным, как лед.

— А теперь, моя дорогая, мы поженимся, — прошептал он мне в ухо. — И ты будешь моей вечно.

И в этот момент я наконец смогла закричать.

Я проснулась от собственного крика. Я сидела на кровати, вся в холодном поту, и не могла отдышаться. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В комнате было темно и холодно. Свечи давно погасли. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, рисовал на полу зловещие, вытянутые тени.

Кошмар был таким ярким, таким реальным, что я все еще чувствовала ледяное прикосновение пальцев барона на своей щеке. Я все еще видела перед глазами мертвую голову Феликса и безжизненное тело Эрика.

Меня трясло так, что стучали зубы. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Это был холод первобытного ужаса, который замораживал кровь в жилах.

Я вскочила с кровати, бросилась к двери и задвинула тяжелую щеколду. Потом я подтащила к двери единственный стул, который был в комнате, забаррикадировавшись от ночных кошмаров. Но я понимала, что это бесполезно. Главный кошмар был у меня в голове.

Я забилась в самый дальний угол комнаты, села на пол и обхватила колени руками. Я раскачивалась взад-вперед, как сумасшедшая, и шептала какие-то бессвязные слова, молитвы, проклятия. Я боялась закрыть глаза. Боялась снова увидеть его.

И тут дверь моей спальни тихо скрипнула.

Я вскрикнула и вжалась в стену еще сильнее. Стул, который я подставила к двери, медленно отъехал в сторону, словно его отодвинула невидимая рука. Дверь медленно, беззвучно открылась.

На пороге, в прямоугольнике лунного света, стоял он. Эрик.

Он был окутан тенями, и я не могла разглядеть его лица. Но я видела его силуэт — высокий, худой, неподвижный. Я замерла, ожидая худшего. Он пришел за мной. Мой кошмар продолжался наяву.

Но он не двигался. Он просто стоял на пороге и смотрел на меня.

— Что случилось? — спросил он.

Голос его был лишен обычной язвительности. В нем не было ни холода, ни насмешки. В нем было… беспокойство. Настоящее, неподдельное беспокойство.

Я не ответила. Я не могла. Я просто смотрела на него широко открытыми, безумными от ужаса глазами.

Он сделал шаг в комнату. Потом еще один. Он двигался медленно, осторожно, как будто боялся меня спугнуть. Он подошел к окну и зажег магическим огоньком огарок свечи на подоконнике. Комнату залил теплый, дрожащий свет.

Теперь я могла видеть его лицо. Он был бледен, его черные волосы были растрепаны. Под глазами залегли тени. Он выглядел так, будто тоже не спал. Его темные глаза были устремлены на меня, и в них я видела тревогу и что-то еще… что-то похожее на сочувствие.

— Ты кричала, — сказал он. — Я услышал.

Я всхлипнула. Стена моей выдержки, которую я так долго строила, рухнула окончательно. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Горько, безутешно, как ребенок, которого оставили одного в темноте. Я плакала о своей сломанной жизни, о своем страхе, о своем одиночестве, о мертвом коте и убитом маге из моего кошмара.

Я не знаю, сколько это продолжалось. Я плакала, пока у меня не кончились слезы, пока не остались только сухие, судорожные всхлипы. Все это время он стоял рядом и молчал. Он не пытался меня утешить, не говорил банальных слов. Он просто был рядом. И его молчаливое присутствие успокаивало лучше любых слов.

Когда я немного пришла в себя, я подняла на него заплаканные глаза.

— Мне… мне приснился сон, — прошептала я.

Он молча кивнул, давая мне понять, что слушает.

И я рассказала ему. Сбивчиво, прерываясь, я пересказала ему свой кошмар. Про барона с красными глазами, про мертвую голову Феликса, про его собственное безжизненное тело на блюде. Когда я говорила, я смотрела не на него, а в пол. Мне было стыдно за свой страх, за свою слабость.

Когда я закончила, в комнате надолго воцарилась тишина. Я не смела поднять на него взгляд. Я ждала его реакции. Насмешки? Презрения?

Но он не смеялся.

Он подошел к креслу, которое я оттащила от двери, поставил его на место в углу комнаты и сел. Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и посмотрел на меня.

— Это был всего лишь сон, Марта, — сказал он тихо.

— Он был таким реальным…

— Страх — могущественный иллюзионист, — сказал он. — Он питается нашими самыми потаенными ужасами и создает из них призраков. Но это всего лишь призраки. Они не могут причинить тебе вреда.

— Барон — не призрак, — возразила я. — Он настоящий. И он найдет меня.

Эрик на мгновение прикрыл глаза. Его лицо стало жестким, словно высеченным из камня.

— Он не найдет тебя, — сказал он. — А если и найдет, то сильно об этом пожалеет.

Он помолчал, а потом посмотрел на меня странным, долгим взглядом.

— Ты думаешь, ты одна такая? — спросил он. — Думаешь, только за тобой охотятся?

Я удивленно посмотрела на него.

— Каждый из нас от чего-то бежит, Марта, — продолжал он, и в его голосе появились горькие нотки. — У каждого есть свои демоны. Свои кошмары.

Он отвернулся и посмотрел в окно, на темное, усыпанное звездами небо.

— Ты спрашивала, почему я прячусь в твоем подвале, — сказал он, не глядя на меня. — Я не прячусь. Я выжидаю. Восстанавливаю силы.

Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.

— Я был придворным магом, — начал он свой рассказ. Голос его был тихим, отстраненным, будто он говорил не о себе, а о ком-то другом. — Первым советником короля Вальдемара. Меня уважали. Боялись. Я был молод, глуп и пьян от собственной власти. Я думал, что могу все. Я служил ему верой и правдой. Я выигрывал для него войны, я устранял его врагов, я создавал для него иллюзию процветания и могущества. А он… он платил мне золотом, титулами и своим королевским расположением.

Он усмехнулся. Безрадостной, горькой усмешкой.

— А потом началась война с Северными княжествами. Долгая, кровопролитная. Мы проигрывали. Солдаты были измотаны, казна пуста. И тогда король приказал мне сделать немыслимое. Он приказал мне использовать Запретную магию. Магию Крови. Он хотел, чтобы я наслал на северян чуму. Чтобы я уничтожил не только их армию, но и их города, их женщин, их детей. Чтобы от них осталась только выжженная земля.

Он замолчал. В комнате было так тихо, что я слышала, как трещит фитилек свечи.

— Я отказался, — сказал он наконец. — Впервые в жизни я ослушался его приказа. Я сказал ему, что магия не должна служить бессмысленному уничтожению. Что есть черта, которую нельзя переступать. Даже на войне. Но он… он пришел в ярость, — продолжал Эрик. — Он назвал меня предателем. Он сказал, что я сговорился с врагами. Он приказал страже схватить меня. Хотел пытать меня, вырвать из меня признание, а потом сжечь на костре на главной площади, как еретика и изменника. Мне удалось бежать. Я пробился сквозь стражу, но был ранен. Я потерял много сил. Скитался по лесам, скрывался в заброшенных деревнях. За мной по пятам шли королевские ищейки — особый отряд магов-охотников. Они выслеживают таких, как я. Беглых магов. Они не успокоятся, пока не найдут меня. И тогда я набрел на этот трактир. Он был пуст. Заброшен. Идеальное место, чтобы укрыться. Залечить раны. Восстановить силы. Я не думал, что кто-то сюда сунется. А потом появилась ты. С метлой наперевес.

Он закончил свой рассказ и снова посмотрел на меня. Теперь в его глазах не было ни холода, ни высокомерия. В них была только бесконечная усталость и застарелая боль.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот наглый, самоуверенный маг, которого я встретила в подвале. Это был другой человек. Раненый, затравленный, одинокий. Такой же, как я.

Мы сидели в тишине, двое беглецов, двое изгнанников, случайно нашедших убежище под одной крышей. И в этой тишине между нами рождалось что-то новое. Что-то хрупкое и невесомое. Понимание. Сочувствие. Доверие.

Он встал.

— Тебе нужно поспать, — сказал он. — Кошмары больше не вернутся.

Он подошел к двери. Я не хотела, чтобы он уходил. Я боялась снова остаться одна.

— Эрик, — позвала я.

Он остановился и обернулся.

— Спасибо, — прошептала я.

Он на мгновение задержал на мне взгляд, и мне показалось, что в его темных глазах мелькнула тень улыбки.

— Спи, Марта, — сказал он.

Он ушел, тихо прикрыв за собой дверь. Но в этот раз я не слышала, как он спускается в подвал. Я слышала его шаги в коридоре. А потом скрипнула дверь в соседней комнате. Он не ушел. Он остался на этаже. Он остался, чтобы охранять мой сон.

Я вернулась в кровать. Я больше не боялась. Холод отступил, уступив место новому, незнакомому теплу, которое разливалось по всему телу. Я знала, что за стеной, в соседней комнате, находится он. Мое чудовище. Мой защитник. И впервые за долгое время я уснула спокойным, глубоким сном без сновидений. Я больше не боялась его. Совсем.

Утро после ночи откровений было пропитано тишиной. Но это была уже не та напряженная, враждебная тишина, что царила между нами раньше. Это была тишина понимания, тишина ожидания. Она была густой, как мед, и вязкой, как патока. Она обволакивала, заставляя каждое движение, каждый звук приобретать особое значение.

Когда я спустилась на кухню, он уже был там. Сидел за столом, темный и неподвижный силуэт на фоне серого утреннего света, и пил воду из глиняной кружки. Феликс сидел у его ног, умываясь с самым невозмутимым видом, будто прошлой ночью ничего не произошло.

Я замерла на пороге, не зная, что сказать, как себя вести. Вчерашняя ночная уязвимость исчезла, уступив место неловкости. Он поднял на меня взгляд, и я почувствовала, как краска бросается мне в щеки. В его темных глазах больше не было холода. В них было что-то другое. Что-то теплое, внимательное, изучающее. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Доброе утро, — сказал он. Голос его был ровным, но мне показалось, что в нем прозвучали новые, бархатные нотки.

— Доброе, — пробормотала я, проходя к очагу.

Я начала готовить завтрак. Мои руки двигались на автомате, но все мое существо было натянуто, как струна. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он прожигал тонкую ткань моего платья, заставляя кожу гореть. Я была до смешного остро осведомлена о его присутствии. Я слышала, как он дышит. Я видела боковым зрением, как его длинные пальцы обхватывают глиняную кружку. Я чувствовала его запах — озон, старые книги и что-то еще, неуловимо мужское, что заставляло мое сердце биться чаще.

Воздух на кухне стал плотным, наэлектризованным. Казалось, чиркни спичкой — и он взорвется. Мы молчали, но это молчание было громче любого крика. В нем было все: наши общие тайны, наши общие страхи и новое, пугающее и волнующее чувство, которое росло между нами.

Я поставила на стол тарелки с овсянкой и хлеб. Мы ели молча, стараясь не встречаться взглядами. Но я то и дело ловила его взгляд на себе. И каждый раз, когда наши глаза встречались, по моему телу пробегала горячая волна, заставляя меня опускать ресницы.

Случайно наши руки соприкоснулись, когда мы потянулись за кувшином с водой. Его пальцы были холодными, как лед, но от их прикосновения мою кожу словно обожгло. Я резко отдернула руку, как будто дотронулась до раскаленного железа. Он тоже отстранился. Мы посмотрели друг на друга, и в воздухе повисло невысказанное напряжение.

После завтрака он не ушел в свой подвал. Он остался на кухне, наблюдая, как я занимаюсь делами. Сидел все за столом, с книгой в руках, но я знала, что он не читает. Он смотрит на меня. И это молчаливое, пристальное внимание выбивало меня из колеи. Я роняла посуду, проливала воду, чувствовала себя неуклюжей и глупой.

— Тебе нужна помощь? — спросил он, когда я в очередной раз чуть не уронила стопку тарелок.

— Нет! — слишком резко ответила я. — Я справлюсь сама.

Я не хотела его помощи. Я боялась ее. Боялась, что если он подойдет ближе, если он снова коснется меня, я просто не выдержу. Рассыплюсь на миллион маленьких осколков.

Чтобы чем-то занять себя, чтобы сбежать от его взгляда, я решила навести порядок в кладовой. Там, на самых верхних полках, стояли банки с соленьями и вареньями, оставшиеся от прежних хозяев. Я хотела снять их, проверить, не испортились ли они.

Притащила из зала старую деревянную стремянку. Она была шаткой и скрипучей, и одна ножка у нее была короче других. Но другой у меня не было. Я поставила ее у стеллажа и полезла наверх.

— Осторожнее, — сказал Эрик из-за моей спины. — Она выглядит ненадежной.

— Я буду осторожна, — буркнула, не оборачиваясь.

Добралась до самой верхней ступеньки. Она угрожающе прогнулась под моим весом. Вцепилась одной рукой в полку, а другой потянулась за самой дальней банкой. Она была тяжелой, покрытой толстым слоем пыли. Я с трудом стащила ее с места.

И в этот момент ножка стремянки соскользнула.

Все произошло в одно мгновение. Секунду я еще стояла на шаткой ступеньке, а в следующую уже летела вниз. Время растянулось, как в кошмарном сне. Я видела каменный пол, несущийся мне навстречу. Я видела осколки банки, которые разлетятся во все стороны. Я чувствовала острую, пронзительную боль, которая вот-вот пронзит мое тело. В голове пронеслась одна-единственная, глупая мысль: «Вот и все». Я закричала, коротко, испуганно.

Но я не ударилась.

Замерла в воздухе, в сантиметре от каменных плит. Просто повисла, как будто законы притяжения перестали для меня существовать. Я чувствовала, как невидимая, упругая сила окутывает меня, поддерживает, не дает упасть.

А потом эта сила мягко опустила меня на пол. Я оказалась на ногах, целая и невредимая. Банка с вареньем плавно опустилась рядом со мной, даже не треснув.

Я стояла, дрожа всем телом, и пыталась понять, что произошло. И тут увидела его. Эрик стоял в нескольких шагах, его рука была вытянута в мою сторону. Его пальцы были растопырены, а вокруг них светилось слабое, голубоватое сияние. Его лицо было бледным, а глаза — темными, расширенными от испуга.

Он спас меня. Снова. С помощью своей магии.

Он опустил руку, и сияние погасло. Сделал шаг ко мне, потом еще один. Подошел так близко, что я оказалась в его тени. Он протянул руки и взял меня за плечи, словно хотел убедиться, что я действительно цела. Его пальцы были холодными, но их прикосновение не обжигало. Оно успокаивало.

— Я же говорил, что она ненадежная, — прошептал он. Голос его был хриплым.

Я подняла на него взгляд. И утонула. Утонула в его темных, бездонных глазах. В них больше не было ни страха, ни беспокойства. В них плескалась тьма, но это была не холодная, мертвая тьма. Это была живая, бархатная, манящая тьма ночного неба. И в этой тьме, как далекие звезды, зажигались золотые искры. Искры желания.

Весь мир перестал существовать. Не было ни кухни, ни трактира, ни страха, ни прошлого. Были только мы. Двое. И это густое, наэлектризованное пространство между нами.

Он медленно опустил голову. Я не отстранилась. Не могла. И я хотела этого. Хотела этого больше всего на свете.

Его губы коснулись моих.

Сначала это было легкое, почти невесомое прикосновение. Проба. Вопрос. Я ответила на него, приоткрыв свои губы, и в этот момент мир взорвался.

Поцелуй перестал быть нежным. Мягкие холодные губы смяли мои ежесекундно. Яростный, голодный, отчаянный. Язык ворвался в рот и захватил территорию. Меня пили так, словно воду путник в жаркой пустыне. В нем было все: наше одиночество, наш страх, наша боль, наше отчаянное желание жить.

Он притянул меня к себе, одной рукой обхватив талию, а другую запустив в волосы. Поцелуй углубился, наши языки сплелись в страстном танце. Он целовал меня так, будто хотел выпить из тела душу. И я отвечала ему с такой же яростью. Вцепилась пальцами в ткань его камзола, прижималась к нему всем телом, пытаясь раствориться в нем, стать его частью.

Его губы были холодными, но поцелуй был обжигающе горячим. Он пах озоном и чем-то еще, пряным, как корица. Был на вкус как магия, как сама суть его темной, непостижимой души. И я пила эту тьму, и она наполняла меня, вытесняя все страхи, все сомнения.

Мы отстранились друг от друга, когда воздуха в легких уже не осталось. Стояли, прижавшись лбами, и тяжело дышали. Мое сердце колотилось о ребра, как бешеная птица. Его темные глаза смотрели в мои, и в них полыхал огонь.

— Марта… — прошептал он, и мое имя на его губах прозвучало как старый заговор.

Я хотела что-то ответить, но не могла. Просто смотрела на него, и понимала, что пропала. Безнадежно, окончательно.

И в этот момент раздался громкий, демонстративный кашель.

Мы оба вздрогнули и обернулись.

На столе, в самой что ни на есть наглой позе, сидел Феликс. Он смотрел на нас своими зелеными, полными сарказма глазами и методично вылизывал лапу.

— Я, конечно, дико извиняюсь, что прерываю этот трогательный момент, — произнес он своим елейным, скрежещущим голосом. — Но, кажется, к нам гости.

Мы с Эриком переглянулись. Холодный озноб пробежал по моей спине, мгновенно погасив пламя, бушевавшее в моей крови.

— Что за гости? — спросил маг, и его голос снова стал жестким, как сталь.

— Не знаю, — лениво протянул кот, не переставая умываться. — Но, судя по гербам на их плащах, это не за булочками с корицей. Гербы, кстати, королевские. С грифоном.

Эрик напрягся. Его лицо окаменело. Он отпустил меня и шагнул к окну, осторожно выглядывая наружу.

— Ищейки, — бросил он через плечо. — Четверо.

Королевские ищейки. Охотники на магов. Они пришли за ним.

Наш хрупкий, только что родившийся мир рухнул, разлетевшись на миллион осколков. Нас снова настигло прошлое. И на этот раз оно пришло не во сне. Оно стояло на пороге нашего дома.

Слово «Ищейки» прозвучало в оглушительной тишине кухни, как удар похоронного колокола. Оно мгновенно заморозило кровь в моих жилах, погасив остатки того обжигающего пламени, что зажег между нами поцелуй. Тепло его губ на моих сменилось ледяным привкусом страха. Я отшатнулась от Эрика, словно между нами ударила молния, и впилась взглядом в окно, за которым сгущался вечерний сумрак. Королевские ищейки. Охотники на магов. Они пришли не за мной. Они пришли за ним.

Эрик уже не смотрел на меня. Вся нежность, все желание, что плескались в его глазах мгновение назад, исчезли, сменившись холодной, смертоносной сталью. Он превратился из мужчины, который только что целовал меня, в воина, готовящегося к битве. Он двинулся к главному залу, бесшумно, как тень, и я, спотыкаясь, последовала за ним.

Трактир был погружен в полумрак. Огонь в очаге почти погас, и лишь тусклые угли отбрасывали на стены дрожащие багровые отсветы. Эрик прижался к стене у ближайшего окна, осторожно выглядывая наружу через щель в ставнях. Я замерла посреди зала, не решаясь подойти, боясь увидеть то, что видел он.

— Четверо, — повторил он, и его голос был низким и ровным, но в нем вибрировало напряжение, как натянутая тетива. — Профессионалы. Двое спереди, двое обходят сзади. Они знают, что я здесь.

Мое сердце ухнуло куда-то в район желудка. Они окружили нас. Мы были в ловушке.

— Что… что нам делать? — прошептала я.

Он не ответил сразу. Продолжал смотреть в щель, оценивая врага.

— Они не станут врываться сразу, — сказал он наконец. — Ищейки осторожны. Сначала они попытаются выкурить меня. Или дождаться, пока я совершу ошибку.

В этот момент снаружи раздался громкий, властный голос. Он был усилен магией, и казалось, что он звучит со всех сторон одновременно, проникая сквозь стены и ставни.

— Именем короля Вальдемара! Эрик Мортур, бывший придворный маг, обвиняемый в государственной измене и предательстве! Выходи с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно! Мы знаем, что ты там!

Я вздрогнула и прижала руки ко рту, чтобы не закричать. Они знали его имя. Они знали, кто он.

— В трактире находится гражданское лицо! — продолжал голос. — Женщина! Сдайся, Мортур, и мы гарантируем ей жизнь! Если ты окажешь сопротивление, она умрет вместе с тобой!

Кровь отхлынула от моего лица. Они знали обо мне. Они собирались использовать меня как заложницу. Я посмотрела на Эрика. Его лицо было непроницаемым, как маска, но я видела, как на его виске вздулась жилка.

— Не слушай их, — сказал он, не поворачиваясь. — Они лгут. Они убьют нас обоих в любом случае. Для них свидетель — это помеха.

Он отошел от окна и встал в центре зала. Он закрыл глаза и раскинул руки в стороны. Вокруг него начал сгущаться мрак. Тени, до этого мирно дремавшие в углах, ожили, поползли к его ногам, обвиваясь вокруг них, как змеи. Воздух в трактире стал холодным и плотным. Я почувствовала, как по моей коже побежали мурашки. Это была его магия. Темная, древняя, пугающая.

— Я выставлю защитный купол, — сказал он, не открывая глаз. — Он задержит их на какое-то время. Но я ослаблен. Долго он не продержится. Нам нужно выиграть время. Придумать план.

Он начал что-то шептать на своем гортанном, незнакомом языке. Слова были похожи на шорох сухих листьев и треск ломающегося льда. Тени вокруг него закружились быстрее, поднимаясь вверх, сплетаясь в вихрь. Я увидела, как стены трактира снаружи окутывает полупрозрачная, мерцающая дымка. Она была похожа на марево в жаркий день, искажая очертания деревьев и дороги.

Снаружи раздался удивленный возглас, а потом — ослепительная вспышка. Что-то с огромной силой ударило в невидимый купол. Трактир содрогнулся, как от удара тарана. С потолка посыпалась пыль. Эрик пошатнулся, его лицо стало еще бледнее.

— Они проверяют защиту, — процедил он сквозь зубы. — Сильный боевой маг.

Еще один удар. И еще. Каждый раз трактир дрожал, а Эрик вздрагивал, словно удар приходился по нему самому. На его лбу выступили капельки пота.

— Я не выдержу долго, — сказал он, открывая глаза. В них плескалась тьма. — Они прорвутся. Может, через час. Может, раньше.

Час. У нас был всего лишь час, чтобы спасти свои жизни. Отчаяние ледяной рукой сжало мое сердце. Мы умрем. Нас убьют в этом старом, заброшенном трактире, и никто даже не узнает, где наши могилы.

И тут, сквозь пелену страха, во мне проснулось что-то другое. Злость. Упрямая, яростная злость. Я не для того сбежала от барона, не для того боролась за этот дом, чтобы так глупо умереть. Нет. Это мой трактир. Моя крепость. И я не отдам ее без боя.

— План, — сказала я, и мой собственный голос удивил меня своей твердостью. — Ты сказал, нам нужен план.

Эрик посмотрел на меня с удивлением.

— Какой может быть план, Марта? Их четверо. Профессиональных охотников на магов. А я один. И я на исходе сил.

— Ты не один, — возразила я. — Нас двое. И еще есть Феликс. И самое главное — у нас есть дом. Мой дом. И я знаю его лучше, чем кто-либо другой.

Страх никуда не делся. Он все еще сидел внутри меня холодным, скользким комком. Но он больше не парализовывал. Он обострял чувства, заставлял мозг работать быстрее. Я — хозяйка. А хозяйка должна защищать свой дом.

— Они ждут, что ты будешь отбиваться магией, — продолжала я, и мысли в моей голове начали выстраиваться в четкую, ясную картину. — Они профессионалы, они знают, как бороться с магами. У них есть защитные амулеты, контрзаклинания. Но они не ждут, что им на голову свалится мешок с мукой. Или что они поскользнутся на лестнице, натертой мылом.

Эрик смотрел на меня, и в его глазах удивление сменилось интересом.

— Они думают, что я — твоя слабая сторона, — сказала я. — Заложница. Гражданское лицо. Они не воспринимают меня всерьез. И в этом — наше преимущество. Ты — наша главная ударная сила. Ты будешь отвлекать их, связывать боем. А я… я буду бить со спины. Из тени. Там, где они не ждут.

Я подошла к грубо сколоченному плану трактира, который сама нарисовала углем на куске пергамента, когда только начинала ремонт и расстелила его на столе.

— Смотри. Главный вход они штурмовать не станут. Слишком очевидно. Они попытаются прорваться через окна в зале или через черный ход на кухне. Мы должны превратить эти места в ловушку.

Я начала говорить быстро, лихорадочно, указывая пальцем на разные точки на плане.

— Лестница на второй этаж. Она крутая и скрипучая. Мы можем полить ступеньки маслом или натереть их мылом. В темноте они не заметят. Пока один будет барахтаться внизу, мы сможем разобраться с другим. Наверху, над входом, есть балка. Мы можем втащить на чердак самую тяжелую мебель — старый дубовый шкаф, комод — и сбросить им на головы, когда они войдут.

— У них может быть магическая защита от физических атак, — возразил Эрик, но в его голосе уже не было безнадежности. В нем звучали нотки стратега, оценивающего план сражения.

— Может быть, — согласилась я. — Но вряд ли она рассчитана на то, что на них обрушится полтонны дерева. Даже если щит выдержит, удар оглушит их, дезориентирует. Это даст тебе несколько секунд.

Я перевела дух и продолжила.

— Кухня. Там полно оружия. Тяжелые чугунные сковородки. Ножи. Кипяток в котле. А еще… — я хитро улыбнулась, — там есть мешки с мукой и перцем. Если швырнуть такой мешок в лицо, даже самый сильный маг на несколько минут ослепнет и начнет чихать.

— Мука и перец, — повторил Эрик, и в уголке его губ появилась тень усмешки. — Нестандартное оружие против королевских ищеек. Мне нравится.

— А еще есть подвал, — сказала я, и мой взгляд упал на темную дверь. — Твой подвал. Это идеальная западня. Узкий проход, крутая лестница. Если мы заманим их туда…

— Я смогу обрушить на них своды, — закончил он мою мысль. Его глаза блеснули в полумраке. — Похоронить их заживо.

От его слов мне стало не по себе, но я отогнала этот страх. Сейчас не время для сантиментов. Сейчас время выживать.

— Где Феликс? — спросила я.

— Я здесь, — раздался скрежещущий голос со стойки. Кот сидел там, невозмутимый, как всегда. — Слушаю ваш гениальный план. Надеюсь, в нем мне отведена роль более значительная, чем роль пушистого комка ужаса.

— Ты будешь нашими глазами и ушами, — сказала я. — Ты маленький, быстрый, незаметный. Ты сможешь проскользнуть наружу, разведать, где они, сколько их, что они делают. Ты будешь нашим шпионом.

Феликс самодовольно выпятил грудь.

— Роль шпиона меня устраивает. Но за это я потребую двойную порцию сливок и сметаны. Если мы, конечно, выживем.

Снаружи снова раздался удар. На этот раз сильнее. Защитный купол затрещал, по нему пробежали трещины, как по тонкому льду. Эрик поморщился от боли.

— Времени мало, — сказал он. — Нужно готовиться.

И мы начали.

Следующий час превратился в лихорадочную, безумную деятельность. Мы были как два призрака, мечущиеся по темному, гулкому дому. Мы работали молча, понимая друг друга без слов. Я тащила с кухни ведра с водой, мешки, сковородки. Эрик, экономя силы, с помощью магии поднимал на чердак тяжелую мебель. Его лицо было сосредоточенным, движения — точными и экономными.

Я натерла ступеньки лестницы скользким хозяйственным мылом до блеска. Поставила у окон ведра с водой, готовые опрокинуться на любого, кто попытается влезть. Рассыпала на полу у черного хода сухой горох. Приготовила на кухне «бомбочки» из муки и перца, завернув их в тряпки.

Эрик тем временем готовил свои, магические ловушки. Он чертил на полу и стенах какие-то светящиеся руны, которые тут же становились невидимыми. Он нашептывал заклинания над дверными проемами. Я не понимала, что он делает, но чувствовала, как сам воздух в трактире меняется, становится плотным, заряженным энергией. Наш дом превращался в одну большую западню.

Феликс несколько раз выныривал из темноты, как рыжая молния.

— Двое все еще у главного входа, — докладывал он. — Один — маг, плетет заклинание, пытается пробить дыру в куполе. Второй — воин, с арбалетом. Еще двое обошли дом. Один пытается вскрыть замок на черном ходе. Второй лезет на крышу.

— На крышу? — встревожилась я. — Зачем?

— Чтобы проломить ее и войти сверху, — ответил Эрик, не отрываясь от своего занятия. — Классическая тактика. Но он не сможет. Я укрепил черепицу.

Купол снова содрогнулся. Трещины на нем стали больше.

— Он почти пробил, — сказал Эрик. — Скоро начнется. Марта, иди наверх. Твое место на чердаке. Жди моего сигнала. И не высовывайся, пока я не скажу.

Я кивнула. Я взяла со стола самый большой и тяжелый тесак для мяса. Его холодная сталь неприятно холодила ладонь, но придавала уверенности. Я посмотрела на Эрика.

— Будь осторожен.

— Ты тоже, — сказал он, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то теплое.

Я побежала наверх.

Чердак был темным, пыльным и пах мышами. Я пробралась к слуховому окну, выходившему на главный вход. Отсюда было видно все. Защитный купол все еще держался, но он мерцал и истончался на глазах. За его пределами стояли двое. Один, в длинном сером плаще, вытянув руки вперед, направлял в купол потоки синей энергии. Второй, в кожаной броне, держал наготове заряженный арбалет.

Я затаилась за балкой рядом с огромным шкафом и ждала. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышат на улице. Ладони вспотели, и рукоятка тесака стала скользкой.

И тут купол лопнул.

Он не взорвался, а просто исчез, растаял в воздухе, как дым. Маг, стоявший снаружи, пошатнулся от неожиданности.

— Вперед! — крикнул он.

Воин с арбалетом и еще один, появившийся из-за угла, бросились к главному входу. Они выбили дверь плечами с первой же попытки. Я услышала грохот и звон разбитого стекла. Штурм начался.

Я ничего не видела, но слышала. Слышала крики, грохот, звук бьющейся посуды. Слышала глухой удар — это, должно быть, сработала одна из моих ловушек. Потом раздался яростный рев Эрика и ответное заклинание на чужом языке. Завязался бой.

Я сидела на чердаке, вцепившись в свой тесак, и чувствовала себя беспомощной. Я не могла ничем помочь. Могла только ждать. Каждая секунда тянулась, как вечность.

Вдруг я услышала шум над головой. Кто-то был на крыше. Тот самый, четвертый. Он пытался проломиться. Слышала, как он скребется, как пытается оторвать черепицу.

А потом внизу раздался оглушительный грохот и крик, полный боли и ярости. Я поняла, что это был голос Эрика. Мое сердце замерло.

Нет. Я не буду сидеть здесь и ждать.

Я нарушила приказ. Подползла к краю чердака, к дыре в полу, через которую можно было попасть на лестницу и осторожно заглянула вниз.

Зал был разгромлен. Столы перевернуты, пол усыпан осколками. Двое ищеек лежали на полу без движения. Один — тот, что поскользнулся на лестнице — лежал со свернутой шеей. Второй был пригвожден к стене черными теневыми шипами.

Но двое оставшихся были на ногах. Воин с арбалетом и маг в сером плаще. Они окружили Эрика.

Эрик стоял на одном колене. Его плечо было пробито арбалетной стрелой. Из раны текла темная кровь. Он тяжело дышал, его лицо было искажено от боли. Но он все еще держался. В его руке клубился шар темной энергии.

— Сдавайся, Мортур! — выкрикнул маг. Он был, видимо, их главарем. Лицо у него было узкое, злое, с тонкими, поджатыми губами. — Ты ранен. Твоя магия иссякла. Тебе не победить.

— Попробуй, возьми, — прохрипел Эрик.

Маг усмехнулся.

— Зачем пробовать? У нас есть более простой способ.

Он сделал знак воину. Тот кивнул и пошел не к Эрику, а вглубь трактира. В сторону кухни. В сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Он шел за мной.

Холодный ужас сковал мое тело. Они знали, что я здесь.

Эрик увидел это. Он попытался встать, чтобы преградить ему путь, но главарь направил на него свой посох, и Эрика ударил разряд молнии. Он вскрикнул и снова упал на колено.

Я поняла, что это конец. Сейчас воин поднимется на чердак, найдет меня и убьет. Или возьмет в заложницы.

Нет. Этому не бывать.

Я посмотрела на шкаф, стоявший у самого края. Он был огромным, тяжелым. Если я смогу его столкнуть…

Я подползла к шкафу и навалилась на него всем телом. Он не сдвинулся с места. Он был слишком тяжелым. Я толкнула еще раз, упираясь ногами в балку. Шкаф со скрипом сдвинулся на сантиметр.

Внизу воин уже ставил ногу на первую ступеньку лестницы.

Я зарычала от отчаяния и ярости. Собрала все свои силы, всю свою ненависть к этим людям, всю свою волю к жизни. Я толкнула шкаф в последний раз.

И он поддался.

Он медленно, с нарастающим скрипом, начал наклоняться. Я отскочила в сторону. Огромный дубовый монстр на мгновение завис над проемом, а потом с оглушительным грохотом рухнул вниз.

Он упал прямо на лестницу, разнеся ее в щепки. Воин, который успел подняться на несколько ступенек, издал короткий, удивленный вскрик и исчез под обломками.

В зале воцарилась тишина.

Главарь ищеек смотрел на груду обломков, на то место, где только что был его последний солдат, с открытым ртом. Он был ошеломлен. Он не ожидал этого. Он забыл обо мне.

И этой секунды замешательства хватило Эрику.

Он вскочил на ноги, игнорируя боль. Шар темной энергии в его руке превратился в длинный, черный клинок. Прежде чем маг успел среагировать, Эрик оказался рядом с ним и нанес удар.

Клинок из чистой тьмы вошел магу в грудь. Тот захрипел, его глаза расширились от боли и удивления. Он посмотрел на Эрика, потом на темное лезвие, торчащее из его сердца, и медленно осел на пол.

Эрик стоял над его телом, тяжело дыша. Теневой клинок в его руке растаял. Он пошатнулся и прислонился к стене, сползая по ней на пол.

Я спустилась вниз по веревке, которую мы приготовили заранее и подбежала к нему. Он был без сознания. Его лицо было белым, как мел, а рана на плече сильно кровоточила.

Я думала, что все кончено. Что мы победили.

Но я ошиблась.

Из-под обломков шкафа и лестницы раздался стон. А потом оттуда показалась рука, сжимавшая арбалет. Воин был жив. Ранен, но жив.

Он медленно выползал из-под завала. Его лицо было в крови, но глаза горели ненавистью. Он поднял арбалет и нацелил его на Эрика.

Я бросилась вперед, пытаясь закрыть Эрика своим телом. Но я была слишком далеко. Я не успевала.

И тут что-то рыжее и пушистое молнией метнулось с потолочной балки. Это был Феликс. Он приземлился прямо на голову воину. Вцепился когтями и зубами ему в лицо. Воин взревел от боли и неожиданности, пытаясь сорвать с себя кота. Арбалет в его руке дрогнул.

Раздался щелчок. Стрела сорвалась с тетивы. Но она ушла в сторону, вонзившись в стену в сантиметре от головы Эрика.

Я подбежала к воину, который все еще боролся с котом, и со всей силы ударила его по голове тяжелой чугунной сковородкой, которую я прихватила с собой. Раздался глухой, неприятный звук. Воин обмяк и затих.

Я стояла над ним, тяжело дыша, со сковородкой в руке. Феликс спрыгнул с его головы, отряхнулся и посмотрел на меня с укором.

— Мог бы и сама справиться, — фыркнул он. — Я почти выцарапал ему глаза.

Я не ответила и бросилась к Эрику. Он все еще был без сознания. Его дыхание было слабым и прерывистым.

И в этот самый момент я услышала, как скрипнула дверь черного хода. Та, которую я забаррикадировала.

Мое сердце замерло в третий раз за эту ночь. Я медленно обернулась.

На пороге кухни стоял человек. Высокий, худой, в дорогом дорожном плаще. Его лицо было скрыто в тени.

Я подумала, что это еще один ищейка. Что мы пропустили его. Что сейчас он убьет нас обоих.

Человек сделал шаг вперед, выходя на свет. И я увидела его лицо. Это было не злое, узкое лицо главаря ищеек. Это было знакомое лицо. До тошноты, до ужаса знакомое.

Это был управляющий барона фон Гросса. Его самый верный ищейка.

Он посмотрел на меня, потом на тела, разбросанные по залу, потом на Эрика, лежащего без сознания у моих ног. И он улыбнулся. Жестокой, торжествующей улыбкой.

— Какая удача, — произнес он своим тихим, вкрадчивым голосом. — Я искал одну беглянку, а нашел двух. Король щедро заплатит за мага. А барон… барон будет просто в восторге.

Он вытащил из-под плаща длинный, тонкий стилет.

— Не волнуйся, девочка, — сказал он, медленно идя ко мне. — Я не убью тебя. Барон хочет получить тебя живой. А вот твоего дружка… он, боюсь, лишний.

Он занес стилет над Эриком.

Я закричала и бросилась на него. Но он был быстрее. Он отшвырнул меня в сторону так, что я ударилась головой о стену. В глазах у меня потемнело.

Последнее, что я увидела, прежде чем потерять сознание, было его улыбающееся лицо и лезвие стилета, опускающееся вниз.

Тьма, в которую я провалилась, была липкой и бездонной. В ней не было ни снов, ни кошмаров. Только пустота. И боль. Тупая, пульсирующая боль в затылке. Я плыла в этой пустоте, как щепка в черной, стоячей воде, и не хотела возвращаться. Возвращаться было страшно. Там, в реальности, было что-то ужасное. Лезвие стилета, опускающееся вниз. Безжизненное тело Эрика. Торжествующая улыбка управляющего.

Но что-то тянуло меня назад. Тихий, настойчивый голос, который звал меня по имени. «Марта… Марта, очнись…» Голос был знакомым. Хриплым, слабым, но до боли знакомым.

Я с трудом разлепила веки. Первое, что я увидела, — это потолочные балки моего трактира, подрагивающие в неровном свете свечи. Я лежала на полу. Голова раскалывалась. Я попыталась сесть, и мир качнулся, грозя снова поглотить меня тьмой.

— Тише, не двигайся, — сказал тот же голос.

Я повернула голову. Рядом со мной, прислонившись спиной к стене, сидел Эрик.

Он был жив.

Это была первая связная мысль, которая пробилась сквозь туман в моей голове. Он был жив. Бледный, как смерть, с запекшейся кровью на плече и на губах, но живой. В одной руке он держал огарок свечи, а другой… другой рукой он сжимал мою ладонь. Его пальцы были холодными, но хватка была крепкой.

— Что… что случилось? — прошептала я. Голос был чужим, скрипучим.

— Он мертв, — сказал Эрик.

Я посмотрела туда, куда он кивнул. Управляющий барона лежал у порога кухни, раскинув руки. Его глаза были открыты и удивленно смотрели в потолок. Из его груди торчала рукоятка его собственного стилета.

— Как? — выдохнула я. — Я думала… я видела…

— Он недооценил меня, — сказал Эрик. — Он думал, что я без сознания. Склонился надо мной, чтобы нанести удар. А я… я просто поймал его руку и вонзил его же нож ему в сердце. Последнее, что у меня оставалось. Последняя искра магии.

Он закашлялся, и на его губах снова выступила кровь.

— Ты ранен, — сказала я, и волна паники и нежности захлестнула меня. Я попыталась встать, чтобы помочь ему, но он удержал меня.

— Я в порядке, — солгал он. — А ты?

— Просто голова болит, — я коснулась затылка. Пальцы нащупали большую, липкую шишку. — Все хорошо. Мы… мы выжили.

— Да, — сказал он. — Мы выжили.

Мы замолчали. Сидели посреди разгромленного зала, среди тел наших врагов, и держались за руки. За окном занимался рассвет. Первые, робкие лучи солнца пробивались сквозь разбитые окна, окрашивая сцену побоища в нежные, розовые тона. Ночь кончилась. Мы пережили эту ночь.

Мы сидели так долго, пока солнце не поднялось выше, залив трактир светом. Тишина была нарушена только тихим мурлыканьем. Феликс сидел на уцелевшем столе и методично вылизывал свою рыжую шерстку, делая вид, что все произошедшее его нисколько не касается.

— Нам нужно убираться отсюда, — сказал наконец Эрик. — Скоро их начнут искать. И барон… он пришлет новых людей.

Я знала, что он прав. Но я не могла. Я не могла снова бежать.

— Нет, — сказала я твердо. — Я никуда не пойду. Это мой дом. Я боролась за него. Я убивала за него. Я останусь здесь.

Он посмотрел на меня. В его темных глазах, в которых больше не было ни боли, ни усталости, а только тихое, теплое сияние, я увидела понимание. И уважение.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда нам нужно избавиться от тел. И замести все следы.

И мы принялись за работу.

Это была самая страшная уборка в моей жизни. Мы были слабы, ранены, измотаны. Но работали вместе. Мы оттащили тела в подвал. Эрик, собрав остатки сил, завалил вход в самый дальний винный погреб, похоронив наших врагов под тоннами камня и земли. Он сказал, что их там никто и никогда не найдет.

Потом мы принялись за зал. Мы собирали обломки мебели, выметали осколки, отмывали кровь. Работали молча, в странном, оцепенелом согласии. Каждый из нас знал, что нужно делать. К полудню трактир был снова чист. Разгромлен, но чист.

Когда все было кончено, мы просто рухнули на пол. Сил не было даже на то, чтобы говорить.

— Твоя рана, — вспомнила я. — Нужно ее обработать.

Я принесла воды, чистые тряпки, которые нашла в своих вещах, и бутылку крепкой настойки и осторожно разрезала ткань его камзола. Рана была глубокой. Арбалетный болт пробил плечо насквозь. К счастью, он не задел кость.

Я промыла рану настойкой. Он зашипел от боли, но не издал ни звука. Его мышцы напряглись под моими пальцами. Я работала так осторожно, как только могла. Мои руки, привыкшие к тесту и муке, оказались на удивление ловкими. Я перевязала его плечо чистой тканью. Наши лица были так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже. Он смотрел на меня, не отрываясь, и от его взгляда у меня перехватывало дыхание.

Когда закончила, я не отстранилась. Я провела пальцами по его щеке, стирая пятно засохшей крови. Его кожа была холодной, но под ней я чувствовала биение жизни.

— Спасибо, — прошептал он.

— Это ты меня спас, — ответила я.

— Мы спасли друг друга.

Мы сидели в тишине, глядя друг на друга. Вся враждебность, все недоверие, что были между нами, сгорели в огне прошлой ночи. Осталась только звенящая, хрупкая нежность. И притяжение. Непреодолимое, как сама судьба.

— Подвал — не лучшее место для жизни, — сказала я, нарушив тишину. Голос мой дрожал. — Особенно теперь. Комната наверху… та, что рядом с моей… она пустует.

Он смотрел на меня, и в его темных глазах плескалась такая любовь, такая нежность, что у меня закружилась голова.

— Только если хозяйка комнаты будет в ней, — ответил он.

И он наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй не был похож на тот, первый, яростный и голодный. Этот был другим. Нежным, медленным, полным обещаний. Это был поцелуй двух измученных душ, нашедших наконец покой и убежище друг в друге. Он целовал мои губы, мои щеки, мои веки. Я отвечала ему, вплетая пальцы в его мягкие черные волосы. Я чувствовала, как по моим щекам текут слезы. Но это были не слезы горя или страха. Это были слезы облегчения. Слезы счастья.

Он поднял меня на руки так легко, будто я ничего не весила. Он понес меня наверх, через разгромленный зал, мимо обломков лестницы. Он поднялся в мою комнату и осторожно опустил меня на кровать.

Прошел месяц.

Трактир «Приют мага», как мы его теперь называли, было не узнать. С помощью магии Эрика и моих хозяйственных талантов мы не просто восстановили его. Мы сделали его лучше. Стены были заново оштукатурены, мебель починена, а разбитые окна заменены новыми, с цветными стеклами. В зале всегда горел веселый огонь, пахло свежей выпечкой и пряным элем.

Наш трактир стал самым популярным местом в округе. Люди больше не боялись нас. Они приходили сюда за вкусной едой, за лучшим пивом и за атмосферой уюта и безопасности, которая здесь царила. Они шепотом рассказывали друг другу легенды о таинственном хозяине-маге, который может починить любую вещь одним щелчком пальцев, и о его жене-трактирщице, которая печет божественные пироги и может усмирить любого буяна одним только взглядом.

Я стояла за стойкой, протирая кружки и была счастлива. Я нашла не только свой дом, свое дело. Я нашла свою любовь. Эрик сидел за столиком в углу, читая книгу. Но я знала, что он не читает. Он наблюдает за мной. И от его теплого, любящего взгляда у меня поет душа. Он изменился. Ушла его былая жесткость и холодность. Он все еще был сдержан и немногословен, но в его глазах теперь всегда плясали золотые искорки. Он часто улыбался. Особенно когда смотрел на меня.

Феликс дремал на каминной полке, толстый и довольный. Он получал свои сливки три раза в день и был главным любимцем всех посетителей.

Жизнь была почти идеальной. Мы все еще были беглецами. Тень прошлого все еще висела над нами. Но мы были вместе. И это было главное.

В один из таких спокойных вечеров дверь трактира открылась. На пороге стоял путник. Он был одет в потрепанный дорожный плащ, лицо его было худым и обветренным, но глаза смотрели остро и внимательно. Он обвел зал взглядом и направился прямо к столику Эрика.

— Лорд Мортур? — спросил он тихо, но я услышала.

Эрик медленно поднял голову от книги. Его лицо снова стало непроницаемым.

— Вы ошиблись, — сказал он ровным голосом. — Здесь нет никакого лорда.

— Прошу вас, — настойчиво сказал путник. — Я искал вас по всему королевству. Мне сказали, что я могу найти вас здесь. Нам нужна ваша помощь.

Эрик молчал.

— Древнее зло пробудилось в Серых горах, — продолжал незнакомец. — Орки собирают орды. Деревни горят. Король Вальдемар в панике. Он посылает армию за армией, но они гибнут. Нам нужен тот, кто сможет противостоять их темной магии. Нам нужны вы.

Эрик и я переглянулись. В его глазах я увидела то, чего боялась. Долг. Ответственность. Он мог сбежать от короля, но он не мог сбежать от самого себя.

Феликс на каминной полке проснулся и громко вздохнул.

— Ну вот, опять, — пробормотал он так, чтобы слышали только мы. — Никакого покоя.

Я подошла к их столику и положила свою руку на плечо Эрика. Он накрыл мою руку своей.

— Мы вас слушаем, — сказала я путнику.

Он с удивлением посмотрел на меня, потом на Эрика. Эрик кивнул.

Я улыбнулась. Пусть пробуждается хоть все зло мира. Пусть собираются орды. Мне не страшно. Потому что теперь мы вместе. И вместе мы справимся с чем угодно.