— Пришпорь коня, нужно закончить с этим, пока нас не завалило снегом по маковки! — прорычал Рольф недовольно.

Голос брата казался приглушённым, хотя он изо всех сил драл глотку, как всегда. Кровь стучала в висках молотами Орна, и я чувствовала, как с каждым движением лошади она изливается из ран. Перед глазами всё плыло.

Трюгве огрызнулся:

— Без тебя знаю.

Я не узнавала этих мест. Быть может, это говорили мои раны, но мы явно не возвращались обратно в лагерь. Я прокашлялась, чувствуя, как на губах остаётся кровь, и постаралась говорить громче:

— Рольф, куда мы едем? Лагерь в другой стороне!

— Ты до него не доживёшь, до него по такой паршивой погоде — три дня пути, не меньше. Решили срезать через долину, — отозвался брат, но смотрел при этом себе под ноги, а не на меня. Кольнуло предчувствие, от которого я отмахнулась.

— Да что ты придумываешь, Рольф? — хохотнул Трюгве. — Рыжая ведьма никому ничего не расскажет. Её труп занесёт снегом, и по весне сожрут дикие звери. Коня пришпорь, недоумок! Иначе нас занесёт вместе с ней.

— Думаешь, отец тебя объявит наследником? — хмыкнул Рольф. — Придётся попотеть. Но я думаю, он выберет меня.

— Рольф, Трюггве, вы шу… — я снова закашлялась, сама не зная, от боли телесной или душевной. Но Трюггве дёрнул меня за волосы, ударив головой об телегу.

— Закрой пасть, рыжая ведьма! — рявкнул он. — Иначе я тебе морду порежу прямо сейчас.

— Так и выкини её сейчас, Трюггве, — буднично предложил Рольф. — Я помогу. Зашвырнём подальше, и хватит с неё. А то телега застрянет, придётся и её бросить.

— Ну нет. А если кто по дороге проедет, и подберёт? Оно нам надо, чтобы ведьма вернулась? Отец тогда от нас мокрого места не оставит, — зло прорычал Трюггве.

Страшное осознание обрушилось на меня, и я словно со стороны услышала собственный голос:

— Анника, — он даже не дрожал, хотя в груди пекло от боли.

— Чего? — тупо переспросил Рольф. До него всегда доходило медленнее прочих.

— Назови меня по имени, Трюггве. Анника, сестрёнка, я сейчас порежу тебе морду, — я хрипло рассмеялась, не обращая внимания на боль. — Трус и слабак, не способный посмотреть в глаза собственной подло… — я не договорила, потому что Трюггве закричал.

— Хорошо, будь по-твоему, Рольф! Никто не сунется сюда перед метелью, некому будет её подобрать, — и действительно стянул меня с телеги, швыряя в обжигающе холодный снег. Трус. Какой же он трус…

Любимый братик избегал смотреть мне в лицо, но охотно отпинал ногами по едва затянувшимся ранам, толкая глубже в снег. Рольф стоял в стороне, отвернувшись, и я видела его опущенные плечи сквозь волосы, застилавшие мне глаза. Я даже не удивилась, когда Трюггве руками бросил снегу мне на лицо. Снова хрипло рассмеялась:

— Я встану драугром и приду за тобой, братик, — прозвучало едва слышно, но Трюггве побелел, и со всей силы ударил меня по лицу.

Я думала лишь о том, что так и умирать не страшно — я замёрзну насмерть до того, как очнусь. И может быть пред Вратами Холле и правда развернёт меня, и даст шанс вернуться немёртвой и отомстить.

Ивар Каэрхен

Ивар молился Холле, и продолжал идти по снегу. Здесь, в Долине Снежной Пустоши, был его дом. Нужно только найти его до того, как немёртвые волки возьмут след. Замок защищён чарами предков и метелями, что бушевали здесь всю зиму до талой воды. Не доберётся до него эта мертвечина! И он не станет проклятой нежитью, неугодной Холле. Обо всём остальном можно подумать потом.

За спиной Ивара завывала приближающаяся вьюга. Медленно и неотвратимо. Но она же — скрывала его запах. Род Каэрхен не прервётся на нём! У него есть верные сторонники, нужно просто переждать, пока нежить потеряет след…

Как же всё невовремя, а! Заговор зрел так давно, а отец не прислушался к нему — и отправился ко Вратам Холле во цвете лет. И пятидесяти не было его старику, да что уж теперь? Ивар отомстит, когда придёт в себя, больше он ничего для отца сделать не мог. Всего-то не умереть. Сущая малость.

Вой усилился. Вьюга или немёртвые волки? Ивару не хотелось проверять, и он переставлял ногами быстрее. Родовые чары откроют ему путь, нужно лишь приблизиться к замку на достаточное расстояние. Но Ивар всё равно старался идти быстрее, и всматривался в снег. Белая смерть сыпалась с небес, засыпая дороги и тропы, но пока это сложно было назвать бурей. Снегопад был лишь её предвестником.

На мгновение Ивару показалось, что он видит едва заметные следы крови, которые уже заметал снег. Он должен был думать о себе, но едва ли в долине кто-то забыл свой меч. А металлом тянуло. Кровь свежая. Кто бы это ни был, он мог быть ещё жив, а если Ивар не поможет… этот незнакомец встанет драугром, если за ним придут волки.

Только этого не хватало! Ивар повторил вслух для надёжности:

— Я просто не хочу, чтобы незнакомец встал после смерти. Волки вернуться в землю, не найдя добычи, а драугры могут ждать подходящую жертву десятилетиями.

Да, дело именно в этом. Он пошёл по следу, молясь всё той же Холле, чтобы снегопад не превратился в бурю раньше, чем незнакомец найдётся. К счастью, ему повезло. Чуть дальше он увидел колею, оставшуюся от телеги. Глубокую, словно возвращались по ней же. Ну, она явно была глубокой, пока не повалил снег.

Он припал к земле и втянул носом воздух. Род Чёрного Волка славился отличным нюхом, и не уступал своему духу-покровителю. Потому эти трусы и пустили за ним волков!.. Ивар заставил себя не думать об этом, и идти по следу. Нельзя терять времени. Неизвестно, сколько у него в запасе. Час, минута — или долину занесёт окончательно в следующее же мгновение.

След вёл вперёд, по дороге, но потом делал вираж. Как будто телегу кто-то… нет, кровь? Раненный. Здесь, недалеко. Или уже мертвец. Ивар бросился к тому, что показалось ему телом. Из сугроба торчали пряди рыжих волос, и он медленно то вздымался, то опускался. Жив! Или… жива? Откуда здесь женщина?!

Ивар медленно подошёл ближе, боясь спугнуть незнакомку. Но чем больше он приближался, тем больше расширялись его зрачки. Что она здесь делает?! Как Северная Ведьма оказалась возле его скрытого замка, да ещё и едва жива?! Был огромный соблазн оставить её здесь. Это же сама Анника, дочь ярла Хальстейна! Его удача, его наследница. Женщина, положившая половину отряда Ивара, и отбившая Ледяной Полуостров, прогнав их оттуда!

— Скверный из тебя вышел бы драугр, Анника, — вслух заметил он. — Ещё и чародей. Нет уж.

Ивар принял решение легко. Если она умрёт в замке — он сожжёт её тело по всем правилам, и Северная Ведьма уже не встанет после смерти. А если она выживет… у него будет к ней очень много вопросов, а главное, она точно не сможет вести войска своего отца. Правда, он войска своего тоже не может, и Хальстейн наверняка воспользуется их междуусобицей, но об этом Ивар решил подумать потом.

Осторожно счистил снег с волос Анники — на лице снега почти не было, но бледные щёки были красны от мороза. Отчего свирепая воительница так бела, он понял, едва поднял её бессознательное тело на руки. Она была ранена. Неужели кто-то из Волков был занят делом, а не пытался убить своего принца?

Впрочем, пустое. Выживет — он её расспросит. Сейчас же стоит поспешить. Ведьма-то она ведьма, но и чары вечно оберегать тело хозяйки не будут. Как и его собственное тело, впрочем. Ивар ухмыльнулся сам себе, и осторожно понёс удивительно легкую ведьму. Кто бы мог подумать, что его войска каждый день проклинают хрупкую девушку, которую так легко сломать…

Родовые чары — самые сильные. Покровитель чувствовал, что сейчас Ивар нуждается в крыше над головой сильнее с каждым шагом по скрипучему снегу, и с каждым вдохом морозного воздуха. Поэтому наследник рода Каэрхен даже не удивился, когда нашёл его. Замок, давно забытый его родом, но всё же ждущий его наследников.

Замок, о котором из ныне живущих знал только он сам, да Анника. Если очнётся, конечно, в чем он несколько сомневался. Рыжая едва дышала, и потеряла очень много крови. За спиной взвыл ветер. Вьюга набирала силу, и Ивар ускорил шаг, вступая на узкий мост через ущелье, ведущее к подножию скал. Ноги скользили, но он держался. Здесь он не упадёт. Здесь падают только чужаки, а Каэрхену не страшно упасть. Волк-покровитель не позволит, когда волчонок вернулся в логово.

На мгновение, Ивару показалось, что за спиной раздался протяжный волчий вой. Но не враждебный. Это выли живые волки, а не те порождения мрака, которые преследовали его почти до долины…

Но несмотря на это, он почти бежал, когда ворота замка распахнулись, впуская хозяина. И захлопнулись за его спиной, отделяя их с Анникой от бушующей вьюги. Впрочем, теперь Ингвар мог выяснить, выживет ли ведьма.

Его устроят оба исхода.

Анника Хальстейндоттир

В голове звенело. Это была первая мысль, которая пришла мне в голову. За ней следом пришли воспоминания. Трюггве. Рольф. Снежная долина. Я должна быть мертва!

Но у мертвецов не болит всё тело, а лёгкие их не раздирает огнём. Да и кашлять они не способны, поскольку больше не дышат. А я очнулась именно от кашля. И тут же услышала мужской голос:

— Очнулась, значит. Жить будешь, раз так, — голос показался мне смутно знакомым, и я попыталась задать вопрос — глаза никак не желали открываться. Но я слышала потрескивание пламени, и чувствовала тепло. Кто-то… развёл костёр?

Речь тоже не пожелала вырваться из моего горла. Я только закашлялась того пуще. Тогда услышала, как ко мне приближаются шаги. Плеча — обнажённого! — коснулась мужская рука, большая, мозолистая и уверенная. И поддержала меня под спину, вынуждая наполовину сесть. Глаза всё равно никак не открывались.

Я ощутила у губ прохладу кубка:

— Пей. Иначе тебе не помогут ни чары, ни Холле. Обидно будет пережить раны и бурю, но умереть от простого кашля? Это отвар, он снимет боль.

— Я… Я не могу открыть… — попыталась сказать я, после того как проглотила несколько глотков тёплой жидкости, и мужчина убрал кубок от моих губ, осторожно уложив на что-то мягкое.

— Ты давно открыла глаза. Не видишь меня? Что ж, пока это к лучшему.

Я растерянно заморгала. Но ведь… почему я ничего не вижу?! Неужели это единственный удар Трюггве?! Умереть было бы лучше, чем жить ослепшей!

— Знаю, о чём ты думаешь, — в голосе незнакомца послышалась усмешка. — Тебе ли не знать, что магия, заключённая в теле, бережёт своих детей? Спи вволю, пей отвары, восстанавливайся. И зрение вернётся. Умереть всегда успеешь.

Я покачала головой. Нет, я конечно не хотела умирать. Живая я смогу свидетельствовать против Трюггве и Рольфа. Даже если не буду видеть их перед собой. Это просто страх. Но этот мужчина, кем бы он ни был — прав.

Я произнесла всего одно слово:

— Спасибо.

— Повремени благодарить, — отчего-то развеселился он. Но силы покинули меня, и я снова провалилась в сон. Там, в отличие от яви, я видела прекрасно. Жаль, что во сне я смотрела, как кулак брата прилетает мне в лицо, и раз за разом ничего не могла с ним сделать.

Когда я очнулась снова, было холодно. Не так морозно, как снаружи — а мы явно были в каком-то помещении, теперь я это понимала. Но холодно. Меня била мелкая дрожь, и я обхватывала плечи руками, не зная, как ещё согреться. Есть ли здесь шкуры или хотя бы тканое полотно, чтобы укрыться?!

Звать незнакомца не хотелось. Я и так должна ему больше, чем многим. Кем бы он ни был, а долг жизни придётся отдавать. Даже если он из осёдлых, противных Орну своей мягкотелостью.

Незнакомец, правда, не казался ни мягким, ни мокроруким. В отличие от моего родного братца. Трюггве хоть хватило пороху смотреть на меня, а Рольф даже на это оказался неспособен!

Я закашлялась. И сразу услышала мужской голос:

— О, снова очнулась. Видишь меня?

Я видела только темноту. И в ней было неуютно. Страшно, если уж не врать себе. Как я поведу войска, если не могу рассмотреть собственной руки? Как… но об этом не стоит думать. Отчаяние — паршивый спутник.

— Раз молчишь, значит не видишь, — проницательно усмехнулся мужчина.

— Кто ты? — всего два несложных слова, а я снова захрипела. Чтоб Трюггве провалиться в глубины под Вратами Холле!

— Вернётся зрение — узнаешь, — ожидаемо ответил мужчина. — Можешь звать меня Волком, если тебе так будет проще, Анника.

— Узнал, значит, — кашель. Как же я устала от кашля!

— Тебя сложно не узнать. Среди воительниц ярла Хальстейна лишь одна носит волосы, горящие огнём, — заметил Волк. — И лишь одна приносит ему победу за победой. Но себе ты едва не принесла поражение, так что предлагаю выпить отвар. Иначе эта буря убьёт тебя, даже несмотря на то, что ты греешься у моего очага, а не лежишь в снегах недалеко от тропы.

Я кивнула, понадеявшись, что он смотрит на меня. Мне повезло. Волк подошёл ближе, я слышала его шаги. И снова поднёс к моим губам какую-то чашу, когда я заставила себя привстать. Напиток был травяной. Но в настое была и малина — то ли для вкуса, то ли часть лечебного сбора. Я любила малину. Правда, едва ли об этом хоть кто-то знал, кроме мамы, ушедшей за Врата.

— Ты целитель? Из осёдлых, да? — спросила больше потому, что в таком состоянии я не могла делать ничего, кроме разговоров. И глаза подводят, и тело.

— Ну уж точно не из ваших, — хохотнул Волк. — Что бы они делали в долине? Да и они бы сразу отвели тебя к отцу, не находишь? А врачевать я умею. Не так хорошо, как хотелось бы, но мне случалось не раз спасать жизни.

— Значит, я пленница, — кивнула сама себе. — Что ж, ты знаешь, что можешь получить за меня. За мной долг жизни. Кем бы ты ни был. Долг Жизни — свят.

— Как и у нас, — согласился Волк. — Долг Жизни свят. Кроме того, метель бушевать будет долго. Мы заперты в долине, пока первые снега не сойдут. А почему ты решила, что я целитель?

— Ты варишь целебные отвары, — удивилась я. — Кто же ты ещё? Только целители знают, как правильно сочетать травы, и что добавить. Я почти не кашляю.

— Это временно, — «обрадовал» меня Волк. — Кашель вернётся, хотя станет слабее. И так несколько раз, пока ты либо не выздоровеешь, либо не начнёшь кашлять кровью. Но если будешь сидеть у огня и нормально есть — скорее всего, жить будешь. Я бы больше беспокоился за твои раны. Особенно за ту, что на голове. Били так, словно хотели убить. Кто тебя так?

Я рассмеялась, снова закашлявшись, хотя слабее. Стоит ли говорить Волку? А, впрочем! Не врал он про метели. А коли так, то нет смысла врать и мне. Не успеет никому рассказать, чтоб от этого толк был.

— Брат это мой. По отцу. Они с ещё одним братом решали, как далеко меня бросить, и не надо ли вглубь долины отвезти. Я помешала. За это он добавил. Я помню только первый удар, но раз ты говоришь, я плоха — были и другие.

Говорила я равнодушно, даже презрительно, но сердце сжимали стальные тиски Великого Кузнеца Фельхарда. Сложно смириться с предательством. Даже мне.

— Были, точно были, — согласился Волк. — Но твоё вмешательство спасло тебе жизнь. Пройди они дальше от дороги, я б на тебя не наткнулся. Не пошёл бы так далеко по следу. А это вполне возможно стоило бы жизни и мне.

— Почему? — я даже замерла, не понимая. Руки дрожали, я не видела этого, но чувствовала.

— Откровенность за откровенность, — хмыкнул Волк. — Но сначала я сварю нам похлёбку, и покормлю тебя. Съешь, и не уснёшь — тогда расскажу.

Я кивнула. Что мне ещё оставалось?

Ивар Каэрхен

Сначала Ивару хотелось солгать. Или перевести тему. Особенно когда он смотрел на то, во что превратилась отважная северная ведьма. Ярко-рыжие волосы спутались от крови, уже давно потемневшей. Зелёные глаза подёрнулись белесой дымкой. Не бельма, но по ней ясно, что она незрячая. Зрачки на свет не реагируют вовсе — он проверял. Анника этого даже не заметила.

Тонкие руки дрожат от холода, а кожа бледна настолько, что напоминает дорогую белую бумагу, что к ним возили с юга. Сейчас она никому не угрожала, и отчего-то сердцем Ивара от этого зрелища завладевал гнев. Он хорошо помнил, какой гордой и сильной была эта женщина, лично ступая во главе войска своего отца.

Если бы её победили в бою, то одно дело. Достойная смерть достойной воительнице. Но вот так? Раненную оставить среди снега, надеясь, что он довершит предательство за тебя? Сыновья ярла доказывали, что у них не зря не любят их дикарскую породу.

Но она доверилась ему, хотя даже не могла увидеть лица. Пожалеет об этом, если зрение вернётся. И всё же… не смолчала, и не огрызнулась. Не только Долг Жизни нужно возвращать. Ивар осторожно поднёс ложку к полным потрескавшимся губам Анники. Та едва коснулась варева языком, а затем покорно открыла рот. Может, оно и к лучшему, что она этого не видит.

Позволила бы она кормить себя с ложки родному сыну кровного врага? Ой вряд ли. И сгинула бы, порадовав своих подонков-братцев. На взгляд Ивара это было совершенно несправедливо. Он готов сойтись с Анникой в бою, но видеть, как она гаснет вот так… нет. Это неправильно. И предки завещали не так.

Когда плошка Анники опустела, он положил похлёбки и себе, но проглотил, не чувствуя вкуса. Торопливо — лишь бы вернуть телу силы. А потом спросил:

— Спишь, Анника? — глаз она не закрывала. Как будто вообще не чувствовала век. Ивар подозревал, к горечи предательства прибавилась её собственная магия. Иногда она вредила, а не помогала. Иногда сначала вредила, потом помогала.

Воительница из варваров медленно покачала головой. Неуверенно. Даже это простое действие далось ей тяжело. А ещё она дрожала. Ивар взял волчью шкуру, и положил ей на плечи.

— Укутайся в шкуру, так будет теплее, — произнёс он. Анника снова кивнула, и нетвёрдой рукой, на ощупь, медленно соединила края шкуры друг с другом, спрятав под ней руки. Дрожать вроде бы перестала, но Ивар не был уверен.

Дождавшись, пока она устроится — тоже очень осторожно, чтобы не потревожить раны ещё больше, Ивар заговорил:

— Мы с тобой в чем-то товарищи по несчастью, Анника, — начал он с усмешкой. — Я сюда тоже мчал не просто так. За мной по пятам следовала проклятая стая волков, мне удалось оторваться только в долине. Так что останься ты там — поднялась бы драугром, и вцепилась бы мне в лицо, когда сойдут снега. Но началось всё, конечно, не с этого…

Ивар погрузился в воспоминания того дня, когда всё пошло наперекосяк. Он не будет называть имён. Догадается сама — так тому и быть. На всё воля Орна, так пусть их ведёт мелодия его молотов.

Ивар возвращался в крепость затемно вместе со своим отрядом. Он ждал пира, ведь им удалось переломить ход сражения, и варвары отступили. Ждали пира и его люди. Смеясь, перешучивались друг с другом, толкаясь локтями.

Волку даже казалось, что сегодня будет добрая ночь, ведь луна светила очень ярко, обращаясь к его волчьей сути. И всё же, где-то внутри он предчувствовал беду, просто отчаянно не желал в неё верить.

Тихо было в крепости. Не звучали голоса, не трещало пламя, и часовых на стене он не выхватывал взглядом, как и их факелов. Ивар хорошо помнил, о чём тогда подумал: надо найти тех, кто сегодня в карауле, и задать им жару.

Он толкнул ворота сам, и они, скрипя, распахнулись, не запертые на засов. Ивара встретила тишина, и он рявкнул своему отряду:

— Отступайте немедленно. Началось!

Ивар не сомневался тогда. Он же подозревал предательство, и всё подготовил. Его побратим попытался поспорить:

— Это же опасно, как ты без нас? Неизвестно, что здесь случилось! Быть может, это налёт варваров, и мы не можем просто…

— Довольно! — рявкнул Ингвар. — Это я наследник, или ты?

— Ты, Ивар. И ты военачальник по праву, — растерялся тот.

— Так изволь выполнить приказ, не задавая лишних вопросов. Уходите! Если это не то, о чём я думаю, я сам вас найду. Как мы и условились.

Побратим молча кивнул, и начал отдавать приказы. Лица воинов Ингвара стремительно серели. Не такой встречи в крепости они ждали. Многие были ранены, многие — голодны, а теперь им предстоял долгий переход по его приказу.

Но Ивар не сомневался в себе. Чувствовал: пора. Только понятия не имел, кто же повинен в том, что из крепости не раздаётся ни единого голоса. Сам он бросился внутрь: ему нужно было знать, что случилось.

Ивар вышел в пиршественный зал. За столом была еда и напитки, но они стояли не первый день, и дурно пахли. А вот людей там не оказалось. Никого. Ни отца, ни матери, ни воинов, вернувшихся из других походов. Крепость словно вымерла.

Он обошёл комнаты слуг, но и там никого не обнаружил. Сначала. Пока на его лицо не капнула алая капля. Ивар не сразу понял, что это. Неловко утёр лицо, не глядя на руки, и начал метаться по углам, точно волк, запертый в клетку. Но новая капля медленно упала ему на лоб, и Ивар рассеянно поднял голову, пытаясь понять, что это.

Прямо на него смотрели мёртвые глаза его кормилицы, оставшейся при матери. И они светились. Она зашипела, точно драная кошка, и выгнула голову. А затем заговорила мужским голосом.

— Ты опоздал, Ивар Каэрх-хен. Теперь всё здесь принадлежит мне! Мертвецы сожрут тебя слишком быстро, так что я подарю тебе ш-шанс…

— Что с отцом?! Где он?! — Ивар не испугался заклинателя мертвецов. Даже того, кто им оказался… хотя это было больно, разумеется.

Нечасто родной брат твоего отца оказывается некромантом. Но это подождёт. Если отец жив…

— Хочешь поздороваться с братиком? — нянюшка повернула голову так, что подбородок поменялся местами с макушкой. — О, он с удовольствием!

Его Величество вышел из единственного дверного проёма, в котором, как только теперь понял Ивар, и двери-то больше не было. И оскалился в улыбке, которой никогда не появилось бы на его лице при жизни:

— Ты теперь король, с-сынок! Но это ненадолго. Я мёртв, потому что ты медлил…

Ивар ждал, что мертвец бросится на него, но тот лишь сделал приглашающий жест, освобождая проход:

— Иди же, наследник без наследства. Иначе я передумаю давать тебе шанс!

— Зачем ты это сделал? Ради чего убил тех, кто тебе верил? — спокойно спросил Ивар. Боль придёт потом, сейчас же он хотел знать.

— Сила и власть куда вкуснее родственных уз, — расхохотались оба мертвеца на один голос. — А теперь беги, пока тобой не полакомились волки!

Вой раздался со всех сторон разом, и Ивар действительно побежал. Он всерьёз опасался, что неутомимая нежить отправилась в погоню и за его отрядом тоже, но чувствовал: если он отправится к ним, не выжить никому. Нет, он должен последовать плану… запасному плану.

Он готовился к предательству, но не думал на дядю. И уж тем более не думал, что тот пожертвует самой душой.

Ивар рассказал, как было, утаив лишь своё имя, да имена всех прочих. Не сказал он и того, кем был его отец. Но подметил две вещи: в горле саднит так, словно он рыдал, хотя он просто говорил. И внимательный взгляд Анники. Она не могла смотреть на него, она ничего не видела, и всё же он ощущал, с каким вниманием она его слушает.

Некоторое время ведьма молчала. А потом заметила:

— Всё зло от братьев. У тебя — от брата отца, у меня — от собственных, — она горько усмехнулась. — Но надо заметить, тебе повезло меньше.

— Я несколько дней бежал от проклятых волков, и даже не мог вернуться и отомстить, — мрачно заметил Ивар. — Но предатель не просто так устроил всё это на полную луну. Он нажрался силы, точно пиявка — крови, потому и сумел поднять столько нежити. Боюсь, что когда сойдут снега, мне может и некуда будет вернуться…

— Есть толк во власти над одними только мёртвыми? — проницательно спросила Анника. — Он же скрывался, этот заклинатель. И встретил твой отряд, когда вы были слабы. Хотел поселить страх в твоём сердце. Я думаю, он свалит эти смерти на нас, или на тебя, и продолжит скрывать свою суть. И возьмёт ту власть, что была у его брата, пользуясь тем, что его наследник — недостойный или мёртвый.

— Тебя недаром называют Северной Ведьмой, — ухмыльнулся Ивар мрачно. — Я этого подонка так хорошо не просчитал. И поэтому здесь. Здесь меня не найдут ни его волки, ни он сам. Подняв мертвечину, он выжег из себя кровь, он больше не наш. Это не так-то легко обнаружить, но сюда он не пройдёт. Даже не найдёт этого замка.

— А если я права, то вернёшься ты по весне к легендам о том, как подло предал свой дом, — задумчиво заметила Анника. — Впрочем, и мне будет некуда вернуться. Уверена, Трюггве придумает, почему он ни в чём не виноват. Мы действительно оказались до странного похожи…

— Общее горе объединяет даже врагов, — пожал плечами Ивар. Он знал, что Анника не увидит этого жеста, но всё равно двигался, как привык. Должно быть, в её слепоту верил один только разум. Всё-таки, это очень неправильно. Не должна женщина такой силы духа…

Ивар оборвал свои мысли. Хоть у него и Долг Жизни перед Анникой, но она всё же враг. Враг, к которому он слишком быстро проникся сочувствием, и пока не знал, что с этим делать.

— Общее горе объединяет, а уж общие враги… — Анника хрипло рассмеялась, и смех снова перешёл в болезненный кашель. Её плечи под волчьей шкурой заметно дрожали, а по лбу катились капельки пота.

Ей стоило поспать, и продолжать восстанавливать силы. Но Ивара что-то царапнуло, тронуло разум. И он задал последний вопрос на сегодня:

— Почему вы вообще пошли на нас войной, Анника? Мы ведь многие годы жили бок о бок, и вы охотились южнее, и возвращались с добычей.

Ведьма повернула голову в его сторону, словно пытаясь смотреть на Ивара. Она долго молчала, ему казалось, счёт пошёл уже не на минуты, а на часы, хотя это, конечно, было игрой воображения. Но когда Ивар уже решил было, что Анника так и не ответит, она заговорила:

— На нас посыпались дурные знамения. Вяленое мясо стало истлевать, рыба дурно пахнуть, зерно пожирали черви. Дети тоже умирали. Но это длилось, лишь пока мы не перешли ваши границы, Волк. И когда мой отец решил, что это знак, и мы должны занять ваши земли — ни у кого не осталось сил ему возразить.

Больше она в тот вечер не сказала ничего, вскоре забывшись беспокойным сном.

Анника Хальстейндоттир

Мне снилась буря. Она глодала моё тело, точно восставший волк, но никак не желала убить. Кругом раздавался вой, а Трюггве хохотал где-то вдали, и повторял:

— Отец назначит меня наследником! Меня, а не дочь бледной немочи! Меня, меня, меня!..

Рольфа во сне не было, но пока я не очнулась от сна, была совершенно уверена, что он мёртв. Трюггве его зарезал, чтобы избавиться от конкурента. А очнулась я от того, что меня мягко хлопали по щекам.

Голос Волка, к которому я начинала привыкать, так и оставался смутно знакомым.

— Очнись, Анника. Это просто сон. Очнись!

Обычно, когда просыпаешься — картинка сменяется, и от того ты понимаешь, что вернулся в явь. Но у меня всё кругом заволокла беспросветная тьма, ведь во сне я по-прежнему была зоркой, точно горный сокол. Грудь кольнула боль. Не от ран, а потому что я оплакивала эту потерю. Слепец не может быть воином. И уж тем более не может вести других воинов.

Я хрипло закашлялась, и скривилась. Раны ныли. Я только сейчас поняла, что Волк меня перевязал. Должно быть, он сделал это, ещё когда принёс меня в своё логово, чем бы оно ни было.

— Надо сменить повязки, — вторил моим мыслям он. — Промыть твои раны, и понемногу начинать ходить. Иначе ты больше и не встанешь, Анника.

Да, об этом я тоже знала. Так говорили наши знахари, и им вторили матери, что сами лечили своих детей. Как бы сильно тебя ни ранило, нельзя просто лежать и ждать, пока заживёт. Иначе ноги перестанут держать воина, а руки — его оружие.

— Значит, ты меня раздевал, — усмехнулась я. — Разве у вас, осёдлых, это не преступление?

Волк молчал. Недолго, но мне казалось, в этом молчании звенит недоумение. Я жалела, что не могу увидеть его лица, каким бы оно ни было. Наверняка на нём сейчас очень забавное выражение.

— Лекарю можно всё, — наконец, сказал он. — Не умирать же женщине лишь ради того, чтобы на неё не посмотрел посторонний мужчина? У нас не терпят расточительства. Зима хорошо воспитывает своих сынов.

— В этом мы похожи, — хрипло согласилась я. Снова кашель! И каждый раз болит всё тело, потому что на мне нет живого места. Жаловаться я не привыкла, но и врать себе тоже. Меня злила и беспомощность, и боль.

— Хватит болтать, ты этим лишь оттягиваешь неизбежное, — раскусил меня Волк. — Сейчас я возьму тебя за руки, и потом переложу их себе на плечи. Попробуешь встать хотя бы на шкуре. И будешь стоять, пока сможешь, чтобы я обработал твои раны, и промыл их.

— Должно быть, воняю я не лучше, чем гнилая солома, — фыркнула я. — Хорошо. Попробуем. Буду падать — тебе ловить.

Волк не стал ничего отвечать, но мгновение спустя мою ладонь взяла крепкая мужская рука. Затем вторую. Большие, тёплые руки. Кожа грубая — Волк не боится доброй работы. И он ждал, смогу ли я встать сама, давал мне опору, не пытаясь резко поднять на ноги с постели.

Я осторожно села, выпутываясь из тёплой шкуры, и замерла. Дышалось тяжело, и голова кружилась. По тьме начали расползаться цветные пятна. Больше, кроме них, я по-прежнему ничего не видела, но даже это лучше, чем ничего. Я замерла, пытаясь понять, смогу ли встать.

Но в конце концов решила попробовать. Поводов не доверять человеку, спасшему мне жизнь, у меня не было. Здесь и сейчас мы не такие уж и враги, иначе он не стал бы со мной возиться. Я упёрлась в его руки, показывая, что хочу встать, и Волк меня понял. Крепко зажмурила глаза, наконец, начиная чувствовать веки — хотя разницы, на самом деле, никакой не было.

Что так тьма, что эдак. Но почему-то было легче. Я глубоко вздохнула, и с губ едва не сорвался стон боли. Даже не могла понять, где болит — кажется, это я была болью. Но я всё равно упёрлась об руки Волка, и поднялась над ложем. Тёплые ладони переместились на плечи, и голос мужчины раздался прямо у моего уха:

— Сама стоять сможешь, или с тебя хватит?

Он говорил тихо, и ухо обжигало жаром его дыхания. От этого одновременно становилось и волнительно, и немного легче. Когда ко мне хоть один мужчина смел подойти так близко? Кажется, что и никогда: кто осмелится тронуть Северную Ведьму? Рассмеялась бы, да не хотелось пугать Волка. Коротко выдохнула:

— Попробую.

Он осторожно убрал сначала одну руку, потом вторую. Меня шатало, я это чувствовала. Ноги дрожали от напряжения. Но я тихо сказала:

— Пока стою.

— И правда, Северная Ведьма, — в голосе Волка послышалось… восхищение? Я даже забыла про боль на миг. Я ведь не могла и не должна была иначе. Боль нужно терпеть, трудности — преодолевать. Иначе нельзя, иначе до весны просто не доживёшь…

Впрочем, я представила на своём месте Рольфа, и оттого успокоилась. Я не могла знать, что делает Волк, но он тоже это понимал. Поэтому предупредил:

— Сейчас я сниму с тебя рубаху. Потом буду снимать повязки. Если поймёшь, что уже не можешь стоять, скажи, я помогу тебе сесть. Не терпи сверх меры, упадёшь — могут открыться раны, и тогда ты снова потеряешь много крови. Я сшил края самых плохих, но швы могут и разойтись.

Я кивнула. Вот значит, как. Я валялась у него бесчувственная, а он промывал, перевязывал, и шил мои раны. Должно быть, его обучали врачеванию. Но спрашивать я ничего не стала, не хотела отвлекать. Сосредоточилась на том, чтобы дрожащие ноги хоть как-то меня держали.

Волк потянул за низ рубахи, и она коснулась спины, отчего я зашипела. Там тоже были раны, хотя я не помнила, как их получила.

— Подними руки вверх, — коротко приказал Волк, и я подчинилась.

Он быстро стянул с меня рубаху, не щадя слишком сильно. Но боли почти не было — видно, где он мог, там перевязал, и ткань не прилипла к телу. Опытный, значит. Наверняка прошёл не одну битву.

От него пахло дёгтем и свежестью. Я поняла это неожиданно, когда дыхание Волка коснулось шеи. Он явно стоял очень близко.

— Сейчас будет больно, — предупредил он. — Я начну снимать повязки.

Я снова кивнула. Волк не ждал, пока я подготовлюсь, он явно торопился побыстрее закончить. На живот что-то слегка надавило, и я поняла, что это натянулась ткань, которой он закрыл мои раны. Потом живота коснулось что-то очень холодное, но совсем слабо. Я решила, что это нож.

Раздался треск, а затем я действительно вскрикнула и пошатнулась, но Волк дал мне руку, и я уцепилась за неё, всё-таки выстояв. Звякнул о камень металл. Нож выпал из рук? Должно быть, так.

Но Волк не остановился. Боль вернулась, но я уже была готова. Рана, которую он открыл, горела огнём, и почему-то сейчас я это чувствовала особенно остро.

— У тебя там, в спине, стрела была. С зазубренным наконечником. Так что рана рваная, и присыхает сильно, — пояснил Волк. — Сейчас я её промою, потерпи.

Что-то снова зазвенело за моей спиной. Волк перестал меня держать, и я снова слегка пошатнулась. Нет, надо стоять. Пусть хоть спину заново перевяжет. Он же, выходит, достал наконечник. Вырезал из меня, иначе его и не вытащить. Хорошо же меня приложило, если я от этого не очнулась. Трюггве, сын хромой собаки!..

Злость помогала держаться, хотя я чувствовала: как только Волк наложит новую повязку, я рухну. Или хотя бы сяду. Переоценила я свои силы, куда ни глянь.

Умелые руки Волка действовали быстро. К спине прикоснулась влажная ткань, пахнущая незнакомыми травами, и я снова зашипела от боли. В отличие от той, что преследовала меня постоянно, эта была резкой и грубой, точно вторжение налётчика. Но она же напоминала и о том, что я ещё жива. А пока я жива, у меня есть шанс отомстить.

Наконец, он перестал касаться меня мокрой тканью, и снова начал перевязывать, придерживая за плечо. Я немного опиралась ногами на ложе, с которого встала, но тоже осознала это лишь сейчас. Значит, он добротную кровать к камину притащил, просто застелил её шкурами. Как же интересно, где мы… в замке? В пещере? Что это за место?

Если зрение вернётся — сама увижу. Я тихо сказала, когда он закончил перевязывать туловище:

— Ещё немного, и упаду. Помоги мне сесть, пожалуйста.

— Ты продержалась дольше, чем я рассчитывал, и значительно облегчила перевязку, — похвалил Волк. — Давай, я сейчас снова возьму тебя за руки, и помогу осторожно сесть. Резко не стоит — хуже будет.

Я кивнула, и мои дрожащие руки снова взяли тёплые ладони Волка. Я поймала себя на мысли, что мне нравится, как он меня касается. Легко и уверенно, без малейшей дрожи, и неважно, кто я такая. А ведь он даже не назвал настоящего имени…

Я едва не упала, схватившись за его одежду — случайно, чтобы схватиться хоть за что-нибудь, и Волк осторожно прижал меня к себе, и за плечи опустил на постель. Этот запах… так пахнет мужчина. Воин, который не боится работы. Он укутывал меня своим запахом, словно одеялом, и я пыталась разобрать ноты трав, но не могла.

Как только Волк убедился, что я сижу, и не пытаюсь упасть, он отпустил меня. И спокойно сказал:

— Если можешь сидеть — сиди. У тебя есть ещё раны в плече, и на бедре. Повезло, что не разрезало большую вену. Пройди клинок чуть выше — твоим братьям не понадобилось бы тебя сюда везти.

Я только коротко хохотнула, в который раз закашлявшись. Как много у меня способов умереть сейчас, и ни один мне не нравится.

Волк не обратил внимания. Осторожно отвёл правую руку, перемещая её в то положение, при котором ему будет удобно перевязывать. Снова сорвал повязку — я снова вскрикнула, но уже тише. Да и эта рана оказалась не столь болезненна. Просто стрела, попавшая в плечо, ничего особенного. Я её и заметила не сразу, в горячке боя не чувствуя боли.

Плеча снова коснулась влажная ткань, отвар, в котором она была вымочена, капнул и на шею тоже, и я едва удержалась от того, чтобы попытаться стряхнуть капельку. Но Волк сделал это сам, осторожно погладив шею большим пальцем. Во всяком случае, так это ощущала я. В горле пересохло ещё больше обычного.

Ткань снова коснулась раны, Волк тихо выругался себе под нос, и куда-то отошёл. Я слышала его шаги рядом, и шуршание ткани. Слышала, как его волосы слегка шелестят, будто листва. Вряд ли они у него сильно длинные, осёдлые обычно обрезают волосы выше шеи, и бреют бороды, не то, что мы.

Вернулся он быстро, и быстрыми же движениями накрепко перевязал мне плечо. Слегка давило, но я решила не спорить с лекарем. Ему лучше знать, как правильно, он явно опытен.

Следующим было бедро, и здесь мне было сложно. Мужчина. Незнакомец. Тот, кого я даже не вижу. И я обнажена, и чувствую, как воздух холодит кожу, и по ней бегут мелкие мурашки. Даже боль и то, что я с трудом держусь в сидячем положении, не сильно помогало.

— Раны бывают разные, Анника, — заметил Волк. — И перевязывать надо все. Кроме того, я уже видел твоё тело, тебе нечего скрывать.

— Да, — согласилась я хрипло, но к щекам всё равно прилил жар. — Перевязывай.

Обычно мне было всё равно, кто на меня смотрит, потому свои же и прозвали ведьмой. Даже не за дар — за нрав. Но благодаря характеру и уму я и побеждала, только объяснишь ли это дуракам?

Движения Волка не изменились, и не стали резче. Он явно видел во мне лишь ту, кого нужно вылечить. Я не была для него женщиной, и едва ли сейчас, избитая и израненная, отличалась хоть какой-то красотой. Жаль, целители, способные убрать раны без следа, бывали лишь в сказках. Это было бы проще.

Волк снова коснулся ткани на моей ноге ножом — я уже узнавала это холодное уверенное прикосновение. Сталь чувствовалась даже сквозь повязку. Затем, когда треск прекратился, Волк попросил:

— Приподними ногу немного.

Я выполнила его просьбу. Он отделил повязку — бережнее, чем прочие. Боялся сделать хуже, или всё-таки?.. Но нет, если бы он хотел навредить, он мог бы это сделать очень много раз. Я беззащитна и беспомощна, как ни неприятно это признавать.

Затем кожи уже привычно коснулась ткань, смоченная в отваре. Почти не саднило. Почему не болит? Не хватало ещё остаться хромой. Но об этом я спрашивать не стала, тем более, что Волк немного надавил на рану, и я зашипела от боли. Значит, не охромею, уже хорошо. Почувствовала, как губы растягиваются в улыбке, но Волк на меня либо не смотрел, либо понял, почему я улыбаюсь.

Он закончил перевязку, снова попросив приподнять ногу, и, наконец, произнёс:

— Всё, я закончил. Остальные повреждения не столь серьёзны. Ложись. Нужно будет промыть тебе рану на голове, и попробовать распутать волосы, но для этого тебе не обязательно сидеть.

Я покачала головой.

— Нет. Я посижу. Так будет проще, — я не уточнила, кому именно, а Волк не спросил. Только вздохнул, и встал. Я слышала, как дерево скребёт по камню — вероятно, он отодвинул кресло, на котором сидел, пока помогал мне.

Спустя несколько шагов, он осторожно коснулся всё той же мокрой тканью моей головы. Пробормотал себе под нос ругательства, отошёл, и вернулся снова. Он ничего не пояснял, так что когда пряди волос натянулись, я вскрикнула больше от удивления. Тогда Волк всё-таки сказал:

— Я разберу твои волосы гребнем. Те, на которые не попала кровь, отделю от спутанных. Так проще будет найти рану, и обеззаразить её.

— Хорошо. Спасибо.

— Били тебя со злобой, Анника. Злобу вымещали.

— А то как же. Не каждый день полутруп обещает вернуться драугром, — ухмыльнулась я.

— Не каждый достоин такой встречи, но твои братья точно её заслужили, — заметил Волк. — А теперь помолчи и не отвлекай меня.

Я подчинилась. Который уже раз, за короткий промежуток нашего не-знакомства? Возился со мной Волк самоотверженно, и я чувствовала благодарность. Потому и слушалась.

Он брал по одной прядке волос, отделял её от тех, что слиплись в один ком из-за кровавой раны, если нужно было, и гребнем разделял, а затем перекладывал так, чтобы ему было удобно смотреть рану.

Так бережно меня даже мать не расчёсывала, хоть я и не помнила её почти. А чтобы мужчина… не мужское это дело, косы бабские расплетать. Волку всё было нипочём, он продолжал разбирать пряди, и даже начал намурлыкивать незнакомую мелодию себе под нос. Мне показалось, что это колыбельная. И что она грустна.

Словно что-то смутно знакомое, только разум никак не мог уловить нить этой мелодии. Я не задавала вопросов. После того, как Волк промыл остальные раны, боль немного отступила в сторону, и я ловила себя на мысли, что мне нравится, когда меня расчёсывают. Или нравится, когда это делает Волк.

Так близко ко мне ещё не было ни одного мужчины, хотя желали — многие. И всё же, это не имело ничего общего с мужским интересом. Казалось, Волк просто старается делать хорошо всё, за что берётся. Я и сама старалась также, поэтому терпеливо сидела, подставив голову. Сколько так прошло времени — не ведаю, но я вздрогнула, когда раны на голове коснулась всё та же влажная тряпка. Она была прохладнее, чем раньше. Хотя он наверняка тряпки менял, чтобы не занести заразу, но кто ж узнает точно…

— Тише. Будет больно, но тебе повезло. Кажется, своими ударами тебе больше кожу сняли, чем навредили всерьёз.

Я хохотнула, постаравшись не дёргаться:

— Вот молодцы, даже избить нормально не могут!

Волк только хмыкнул. Мне показалось, его это тоже слегка забавляет. Я тихо зашипела от боли, и попросила:

— Голову только не вяжи. Само заживёт.

Волк ничего не ответил. Закончил промывать, и взял меня за руку:

— Ложись и отдохни. Я закончил.

Хотелось бы возразить, да только нечем было. Я ощутила сильнейшую усталость, и пошатнулась. Стоило бы поесть, или хоть воды попросить, но сил не было ни на что. Я едва не упала, но Волк придержал меня за плечи, и помог устроиться, поправив, видимо, подушки.

— Так не заденешь рану. Спи, — сказал он, и я провалилась в сон, словно по команде.

С перевязки прошло больше часа, когда Ивар заставил себя подняться с кресла, которое он поставил рядом с постелью Анники. Девушка лежала на спине и тяжело дышала, и он слышал, как она хрипит.

Ивар надеялся, что Северная Ведьма оправдает прозвище, и начнёт брать силу извне, чтобы восстановиться. Но пока он вовсе не видел признаков её дара. Только глаза, у которых не было взгляда. Она даже спала, не закрывая их, и сон выдавали лишь разгладившиеся черты лица.

Нужно было подняться, начать варить для них похлёбку, перетрясти припасы, но Ивар никак не мог уйти от неё. Это на поле брани Анника была смертельно опасным врагом. Сейчас же он видел просто девушку. Безумно красивую, сильную, смелую — но и очень хрупкую.

К Аннике хотелось прикасаться. Смешно, но он так долго возился с её волосами не только потому, что не хотел ей навредить. Нет, ему просто понравилось перебирать мягкие шелковистые пряди, остававшиеся такими несмотря на пот. Кровь, конечно, делала своё дело, но он размочил слипшиеся волоски, как мог, убрал остатки крови, и расчесал их тоже.

Будь Анника мужчиной, он бы просто их обрезал. Но лишать эту яростную деву такого потрясающего украшения не хотелось. Ивар ловил себя на мысли, что он зол. За каждую отметину и рану, что ей нанесли свои же, он чувствовал гнев. Хотелось найти Рольфа и Трюггве Хальстейнсонов, и свернуть им шеи собственными руками…

От гнева даже в глазах темнело. Анника наверняка это заметила бы, но она была слепа, а голос Ивара не выдал. Он покачал головой. Вот что с человеком делает одиночество. Рядом нет никого, кроме Северной Ведьмы, вот он и думает о том, каковы на вкус её губы, вместо того, чтобы заняться делом. И как всё сложилось бы, окажись они на одной стороне… как, собственно, и было бы каких-то пять лет назад. Нет, даже меньше! Всего год назад отношения были хоть и прохладными, но не враждебными. А потом… как там Анника говорила? Припасы не гнили только на их земле? Дивное совпадение, от которого закрадывались в голову разные почти невозможные версии.

Ивар поднялся, отмахиваясь от всего, что путалось в мыслях, и тяжело ступая пошёл к кладовой. Родовое Древо нескоро засверкает, нескоро покажет, что смена года началась, и из зимней стужи родится новая весна…

Но пока она не началась, ему нужно подбросить дров в камин, и сварить похлёбку. Им обоим нужно есть, а не мечтать. За окнами зло выли волки, рыщущие по округе, но не находящие добычи, и их было слышно даже за стонами вьюги. Когда они решатся выбраться, Анника должна быть способна сражаться.

Иначе эти твари вцепятся ей в лицо, растерзают, и после этого она всё-таки восстанет драугром, и нападёт на самого Ивара. Да, он только поэтому тратит столько сил и припасов на Северную Ведьму.

Впрочем, нет. Когда Анника застонала во сне, скованная очередным кошмаром, он снова пошёл её будить. Сделал бы он так для друга или побратима? Едва ли. И уж тем более не сделал бы этого для врага…

Дни шли за днями, хотя он не знал, сколько их успело пройти. Ведьма понемногу приходила в себя, и характер её портился. Как сегодня.

— Вставай, — терпеливо повторял Ивар Аннике. Ты должна расхаживаться, ты и сама об этом знаешь.

— Я могу пробовать сама, без тебя, — мрачно рыкнула ведьма. — Это унизительно! Я двух шагов не могу пройти, чтобы не схватиться за воздух!

— То-то и оно, что пока не можешь, — он выделил голосом самое важное слово. — Как и малец не сразу может ходить без матери. Ты, считай, заново родилась, Анника. И ты не видишь даже собственных ног. Не можешь ты без меня. Давай. Обопрись, и иди. Понемногу. Раз в час или два, пробуй пройти дальше и больше. И не пытайся больше ползать по камню, на молотах Орна тебя заклинаю!

— Молотами Орна тебе бы прилетело по лицу, увидь я его, — огрызнулась ведьма. Потом выдохнула:

— Хорошо. Ладно. Ты прав. Мне всё ещё больно, и страшно злит проклятая беспомощность, а кроме тебя…

— …и злость сорвать не на ком, — понимающе усмехнулся Ивар. — Случается и такое. Используй злость во благо, не трать её понапрасну. Вспомни морду своего братца, и представь, как он обрадуется, когда ты возьмёшь в руки добрую секиру и придёшь снести его голову.

На миловидном лице Анники появилась настолько кровожадная улыбка, что и сама Холле не устыдилась бы сравнения с нею. Северная Ведьма расправила плечи, несколько раз выдохнула, и произнесла:

— Давай. Только медленно. Я пройду сегодня двадцать шагов туда, и двадцать обратно, и повторю это через час.

— То-то же, — Ивар позволил ей опереться на свои руки снова. — Как говаривал мой наставник, главное — правильная мотивация. Правда, он предлагал палку, которой крепко приложит по хребтине, но с нами больше ничего и не помогало. Давай.

Анника очень тяжело дышала, но синяки с её лица уже почти сошли, да и вес она немного набрала. Больше не выглядела такой измождённой, как в начале. И понемногу привыкала к тому, что ничего не видит, как казалось Ивару. Тёплые маленькие ладони обхватили его предплечья, и он повёл Аннику вперёд. Она считала каждый шаг вслух, и опустила голову вниз, словно глядя себе под ноги.

— Десять. Мне надо постоять, передохнуть, — устало выдохнула она.

— Ты сказала — двадцать, — безжалостно заметил Ивар. — Двадцать туда, и двадцать обратно. Это совсем небольшая цель. Так просто сдашься? Ты Северная Ведьма, или Северная Меховая Шапка, Анника?

— Я Анника! — мрачно рыкнула она, и даже не закашлялась. Его отвары всегда помогали, помогли и ей. Но вот со слабыми ногами так просто не справиться.

И всё же, несмотря на злость, а может и благодаря ей — Анника продолжила идти. Она пошатывалась. Впивалась коготками ему в руку — и Ивар ловил себя на том, что ему это даже нравилось. Она точно не из тех женщин, что холодно дозволяют мужу коснуться себя, будто делая одолжение.

Нет, она из тех, с кем отбрасываешь шкуры, потому что в жилах любовницы и без того горит огонь, обжигающий вас обоих. Знала бы она, о чём Ивар думает, не прижималась бы так доверчиво, и не позволяла бы вести себя вперёд, заставлять идти. Или, наоборот? Может, Анника получила бы ещё один повод, чтобы бороться?

Об этом не стоило и думать, поэтому Ивар вслушивался в отрывистое:

— Пятнадцать. Холле и её мертвецы, да что же я такая слабая! Шестнадцать.

Она хрипло ругалась, дрожала, и то и дело касалась мокрого лба, отпуская его только одной рукой, пытаясь убрать мешающую прядь. Но шла. Чтобы, наконец, выдохнуть:

— Двадцать! Доволен?

— Очень. А ты? — хохотнул Ивар, зная, что это её разозлит.

— А мне ещё идти обратно, — заметила ведьма мрачно. Но уголки её губ дрогнули в едва заметной полуулыбке. Первой за все те часы, что он её знал. Ведьма или не ведьма, а в жилах её текла горячая кровь. Она постояла совсем немного, несколько мгновений, и решительно уцепилась за плечи Ивара вновь.

— Ты прав. Это небольшая цель, и если я её ещё уменьшу, то вообще ни на что не сгожусь. Держи меня, пожалуйста. Я предпочла бы стену, но я ничего не вижу.

— Я помню. Ничего страшного, мне не сложно, — успокоил её Ивар. — Не думаешь же ты, что пока бушует вьюга, у меня так уж много занятий? Нас здесь всего двое. И всяко лучше помочь тебе расходиться, чем глядеть в потолок.

— А, так вот ради чего ты меня подобрал, Волк, — фыркнула Анника. — Чтобы не помереть со скуки. Нет, ну тоже цель, ничего не могу сказать… ох! — она споткнулась, и вцепилась в плечо ещё крепче. Сильна дева, даже сейчас. Почему-то это вызывало у Ивара довольную улыбку, хотя от пальцев Ведьмы точно останутся синяки.

Собственные шуточки как будто придали Аннике сил. Она часто задышала, и упорно, шаг за шагом, преодолела расстояние до постели вместе с ним.

— Помоги мне сесть, пожалуйста, — хрипло попросила она, едва не врезавшись в собственную кровать.

— Без проблем, — кивнул Ивар, хотя знал, что она всё равно не увидит. Взял Аннику за обе руки, переложил её ладони себе на плечи, и помог сесть.

Она с облегчением выдохнула:

— Такая ерунда, а столько сил…

— Так всегда бывает, когда проходишь на волосок от смерти, — заметил Ивар. — Неужто впервые тебе довелось?

Анника покачала головой:

— Нет… Не впервые, — он думал, что Северная Ведьма переводит дух, но она видно пыталась изгнать из голоса горечь. Не вышло:

— Но раньше рядом со мной были те, кого я считала семьёй. И глаза тоже были при мне. Это… всё усложняет, — она умолкла, часто задышав.

— Иногда зрение возвращается, — как мог, утешил её Ивар. — Глаз тебе не выкололо, и голова больше не болит, ты сама говорила. Значит, есть шанс, что всё вернётся.

— Шанс, — она горько усмехнулась. — Да, шанс лучше, чем ничего.

Она помолчала, а потом всё-таки спросила:

— Сколько дней мы уже здесь? Как далеко до весны? Расскажи мне, что за окном, пожалуйста.

Ивар пожал плечами — больше для самого себя, чем для Анники. Но всё же ответил:

— Снег и вьюга за окном, морозные узоры, да и только. Я не знаю, сколько дней мы здесь, я не вижу, как день и ночь сменяют друг друга.

— Выходит, в каком-то смысле ты также слеп, как и я, — хохотнула Ведьма.

— Выходит, что так, — согласился Ивар. — Но я знаю, что, когда загорятся огни на Родовом Древе — это будет значить, что год сменился, и это ночь Новогодья. А от ночи Новогодья пойдёт усмирять вьюгу весна, и можно будет выбраться отсюда. Впрочем… рисковые и в Новогодье выбираются. В эту ночь никогда не бывает вьюги здесь, в долине.

— А ты рисковый? — усмехнулась Анника.

— Когда есть, ради чего рисковать. Будешь ходить к тому времени — может и попробуем уйти отсюда. Но одну я тебя не оставлю.

Анника промолчала. Должно быть, у неё никогда не было таких странных врагов.

Анника Хальстейндоттир

Я продолжала цепляться за Волка, пытаясь ходить. Он выстругал мне трость, но всё равно держал сам, точно не доверяя собственной же придумке. И с каждым разом получалось всё лучше. Двадцать шагов. Сорок. Полсотни. Сотня. Сейчас я могла пройти пять сотен, не меньше, хотя их приходилось наворачивать всё там же, возле кровати.

Кормить меня с ложки ему больше не приходилось, но я временами ловила себя на том, что мне нравилось, когда он это делал. Даже мыться в бадье мне помогал посторонний мужчина, о котором я ничего не знала! Кто-то вроде Трюггве точно воспользовался бы мною, а Волк лишь помогал и заботился, точно я ему сестра. Если все мужчины осёдлых такие, то их женщины беды не знают… не знали, пока мы не пошли на них войной.

Слепота и безделье заставляли очень много думать, даже несмотря на то, что Волк сочинял мне разные упражнения. И чем больше я думала, тем меньше мне нравилась наша война. Я и сама не заметила, когда мой голос разорвал почти полную тишину — Волк латал сапоги, и кроме иглы, протыкающей кожу, я ничего не слышала.

— Волк?

— Да, Анника? — в его голосе послышалась улыбка. — Ты почти не хрипишь. Помогли мои отвары, кашель отступает. Почти отступил.

Я рассеянно коснулась губ ладонью. И правда. Кашель почти перестал терзать меня, но я так стремилась вернуть силу ногам, что вовсе позабыла о нём. Но я покачала головой, не ощутив, как подрагивают пряди: Волк стягивал мне волосы лентой, чтобы не мешали.

— Но я не это хотела сказать. Я много думала. Ты не хочешь мне говорить, кто ты, но я понимаю: ты не рядовой воин. Иначе у тебя не было бы логова в долине, и под твоим началом не оказалось бы столько людей. Но… ты можешь мне сказать, не пахло ли гнилью, когда ты только вошёл за ворота?

— Пахло, отчего ж нет, — в голосе послышалось удивление. — Гнилым зерном, перебродившими фруктами. К чему ты?

— Гнилое зерно и перебродившие фрукты привели нас на ваши земли, — усмехнулась я. — Но ведь после того, как ты вошёл, за тобой бросились немёртвые волки. Я думаю… мне кажется, нас стравил кто-то третий. Кто-то, служащий Владыке Разложения. Может, что и целый культ. Знаешь, когда ничего не видишь, и не можешь занять ни рук, ни тела, освобождается очень много времени.

— И ты начинаешь думать, потому что больше ничего не остаётся, — горько усмехнулся Волк. — Я не слеп, но тоже сличаю наши истории… и они мне не нравятся. Братцы твои давно тебе завидуют? И давно ли хотели наложить руки на твоё горло?

Я поёжилась.

— Давно или недавно, а отвечать за предательство только им двоим, — заметила я. — Но знаешь… Трюггве всегда злился, когда отец с трепетом вспоминал маму. И всегда старался меня обойти. Рольф ведом и слаб, он ему вторил. Но злобы в них не было. Не сразу. Но я не вспомню, как давно начала замечать, что ревность к отцовскому вниманию превращается в злость на меня. И до последнего не подозревала, что он может оставить меня умирать. Рольф… не решился бы сам. Это решение Трюггве.

Я мелко задрожала, и обхватила себя за плечи руками. Послышались шаги, и что-то несильно ударилось о камень. После этого я ощутила, как кровать, на которой я сидела, приминается, а затем мою талию обняли мужские руки.

Голос Волка раздался над ухом, и его дыхание снова обожгло. Сейчас это ощущалось куда острее, потому что я почти не чувствовала боли, если не двигалась. Хотелось развернуть его к себе лицом, и провести пальцами по его чертам. Хоть так увидеть, если уж глаза подводят. Но я внимательно слушала слова:

— Я не пытаюсь снять с них ответственность за подлость, — мягко заметил он. — Я говорю лишь о том, что возможно, кто-то вложил эти мысли в головы твоих мягкотелых и ведомых братцев. А уж как возможность предоставилась — так они за неё и ухватились. И что, если источник у этих шепотков тот же, что и у гнили на вашем зерне?

— Я бы не удивилась, — тихо ответила я. В объятиях Волка было спокойно, настолько, что я почувствовала, как голос дрожит, а по щекам текут слёзы. — Но это гадания по мутной болотной воде. Вылезет болотник, али не вылезет, или нет его здесь вовсе, а есть только трясина? А как бы то ни было, тонуть в ней никому не захочется.

Я говорила куда тише, надеясь, что Волк не поймёт, что я плачу. Но он осторожно стёр слезу с моей щеки тыльной стороной ладони.

— Это не гадания. Рано или поздно к тебе начнёт возвращаться зрение. Тогда ты захочешь меня ударить, — он усмехнулся, и я почувствовала, как иначе срывается выдох с его губ. — Но потом ты решишь вернуться. И выяснить правду.

— Если я захочу тебя ударить, когда узнаю, кто ты таков — почему бы не рассказать мне об этом сейчас? — пробурчала я. — Или если зрение вовсе не вернётся, ты так и оставишь меня в неведении?

— Не оставлю, — он осторожно стянул ленту с моих волос, и погладил по ним. — Но я хочу, чтобы у тебя оставалась мотивация выздороветь до конца. Кроме того… ты правда будешь зла. А мне не хотелось бы приближать этот миг.

— Сомневаюсь, что я буду злиться на того, кто спас мне жизнь, больше, чем на тех, кто её едва не отнял, — заметила я. — Ты не был мне родным, а мимо не прошёл. Но я чувствую, что не уговорю тебя. Чувствую, а потому буду ждать, хоть терпение — не моя добродетель.

Я изо всех сил пыталась изгнать горечь, которая пожирала всё моё существо, когда я думала о поступке братьев. И о том, почему начало гнить наше зерно. И Волк понял меня, и подхватил. Он произнёс:

— Я думаю, тебе пора не просто наворачивать круги возле кровати. Тебе пора заново учиться сражаться, Анника. Заодно и скуку разгоним.

— Я же слепа! — ахнула я. — Как ты себе это представляешь?!

— Но уши-то у тебя на месте, — фыркнул Волк. — И руки с ногами тоже. Держишься ты уже неплохо, но форму тоже надо возвращать. Ориентируйся на слух. Этот навык пригодится, даже когда зрение вернётся.

Что-то в этом было. Помимо того, что нам и правда надо хоть как-то убить время, чтобы не потонуть в гаданиях и сожалениях. Но всё же…

— Когда я училась, нас заставляли сражаться с повязкой на глазах. Но это было давно, и навык этот не столь часто мне пригождался, чтобы всерьёз закрепиться. И всё же… возможность не полагаться на зрение — серьёзное преимущество. Зачем ты хочешь подарить его врагу?

Волк коротко хохотнул.

— Ты опасна не тем, что можешь воткнуть в кого-нибудь меч, Анника. Твоё главное оружие — вот здесь, — тёплые пальцы несколько раз осторожно коснулись моего виска. Настолько нежное прикосновение, что мне захотелось потереться о его пальцы, словно кошке. Что за глупость…

Волк моих метаний не заметил, или сделал вид, что не заметил. Договорил:

— Чтобы тебя от него избавить, мне следовало оставить тебя в снегах. Или хотя бы не приводить в порядок здесь. Но я выбрал поступить иначе, о чём не жалею. Так что и в том, чтобы научить тебя сражаться, несмотря на слепоту, вреда не вижу. Сейчас мы на одной стороне, разве нет?

— Пожалуй, — вздохнула я. — И когда мы начнём?

— Чего тянуть волка за хвост? — заметил он. — Вставай. Сейчас и начнём. С самого простого.

Я пожала плечами, и послушно встала. Цветных пятен перед глазами больше не было, так что я передвигалась в абсолютной тьме, и держала руки прямо перед собой. Волк взял меня за них, и осторожно повёл вперёд. Я отпустила его одной рукой, чтобы было удобнее.

— Выйдем в соседнюю комнату. Не хватало, чтобы ты ненароком в камин угодила, — пояснил Волк раньше, чем я спросила, куда он меня ведёт.

Ненадолго мы остановились, и я услышала лёгкий стук дерева о камень. Затем Волк вложил мне в руку трость. Я уже знала, какая она на ощупь. Отшлифованная руками умелого мастера, гладкая, но естественная. Матовая. Если чем и обрабатывал, то одной лишь вощиной, даже смолой не пропитал. Но мне так больше нравилось.

— Трость тебе понадобится, — пояснил он. — Будешь меня бить.

Я только фыркнула. Но опираться на трость было проще, чем на одного только Волка, так что мои шаги стали быстрее. Да и Волк не позволил бы мне во что-то врезаться или споткнуться, он отводил меня от опасных мест, и предупреждал, если нужно что-нибудь перешагнуть. Я невольно ловила себя на мысли, что доверяю ему. Иначе просто не получалось, хотя доверять человеку, который не говорит своё имя не слишком умно.

Наконец, мы остановились. Я чувствовала, как по коже бегут мурашки. Здесь не трещало пламя, значит, камина рядом не было. И потому было прохладно. Ещё я чувствовала гладкость камней под своими ступнями. Значит, помещение не жилое, иначе камень скрыли бы деревянные полы или хотя бы шкуры.

Я спросила:

— Где мы? Это явно не чья-то спальня, — я чуть улыбнулась.

— Нет, это тренировочный зал, — хмыкнул Волк. — Ничего лишнего, только скамья у самой стены, да несколько трофеев на стенах. Но сам зал пуст, здесь отрабатывали приёмы. Поэтому мы и здесь. Начнём с простого. Бери трость в руки. Будешь пытаться на слух дотронуться ею до меня. Я буду говорить и двигаться. Твоя задача — найти меня и, хотя бы, тронуть. Но лучше — ударить.

— Тебе захотелось полечить синяки ещё и себе? — удивилась я.

— Сначала попади хоть раз, Северная Ведьма, — фыркнул он. — Давай, приступай.

— И о чём же ты будешь говорить? — поинтересовалась я, перехватывая трость на манер дубины.

— Что-нибудь придумаю. Так ты начнёшь или нет? Болтать должен я, а не ты.

Он очень увлекательно подначивал, так что я попробовала понять, как далеко он от меня. И в какой стороне. И ткнула тростью почти наугад, держа её на уровне своей талии — чтоб ненароком по голове ему не заехать.

— Левее, Анника, — произнёс он, когда я едва не полетела за тростью, с трудом удержавшись на ногах. — Ты попала по воздуху на уровне моего живота. И шагах в двадцати от меня притом. И не старайся ударить посильнее, иначе упадёшь, когда промахнёшься.

— Я училась сражаться раньше, чем ты ходить! — рыкнула я. Хотя на самом деле не знала, сколько ему лет.

— Пока не похоже, — хохотнул Волк. — Докажи. Или ты можешь только недовольно сопеть и махать палкой как попало?

Это «как попало» раздалось почти у самого уха, и я ткнула в Волка не тростью, а кулаком. Но попала!

— Уже лучше, — заметил он. — Только жалеть меня не надо. Я сам тебе дал деревянную палку, разве нет? Так примени её по назначению. Уверяю, когда ты меня рассмотришь, будешь жалеть, что мало пользовалась возможностью.

— Бить тебя палками? — я тяжело дышала, но молчать в ответ на его подначки не хотелось.

— Не только палками! Так ты бить будешь, или мы опять ведём светские беседы?

Я коротко рыкнула, и замерла, пытаясь понять, как далеко от меня раздалось это слово. Беседы. Оно эхом катилось по тренировочному залу, и мне показалось, что это эхо может вести меня не хуже, чем зрение. Правее. Три шага вперёд. Здесь! Я резко двинула рукой с тростью, пытаясь попасть по Волку, но на этот раз не удержалась на ногах — его там не было.

Я упала бы на камень, который даже не видела, но тёплые руки подхватили меня до того, как я испытала боль от падения.

— Я был совсем рядом. Почти получилось, — куда более мягко, без насмешки, сказал Волк. — Но ты снова пыталась ударить резко и не удержала равновесие, — это прозвучало с щемящей нежностью, и я изо всех сил захотела всмотреться в его лицо, которое точно было рядом с моим. Я чувствовала дыхание Волка, слышала его голос совсем близко. И хоть он не дал мне упасть, мы всё же лежали на полу, только я при этом ещё и частично на его коленях.

Но всё, что я видела — едва-едва заметный тёмный силуэт на фоне бесконечной тьмы. Я замерла. Я видела! Лишь силуэт, пятно, совсем незаметное — но это уже больше, чем ничего!

— Я… Я вижу тебя, Волк! — удивлённо сказала я, пытаясь рассмотреть больше. Но от этих попыток только голова начинала мерзко ныть.

— Если ты не пытаешься дать мне по голове тростью, значит, не так уж и чётко видишь, — мягко заметил он.

— Только силуэт. Чуть светлее, чем чернота вокруг. И только когда ты… очень близко, как сейчас. Но когда пытаюсь увидеть больше, начинает сильно болеть голова, — призналась я.

— Тогда, думаю, на сегодня хватит. Я провожу тебя к постели и приготовлю нам поесть, — спокойно сказал он. — Но не думай, что так легко отделалась. Завтра продолжим.

Ивар Каэрхен

Ивар испытывал смешанные чувства, когда Анника сказала, что понемногу начинает видеть. С одной стороны, это благо. Значит, она не останется калекой, и вернётся. С другой… ему в самом деле не хотелось, чтобы то хрупкое доверие, что установилось между ними, было разрушено. Он шутил о том, что Северная Ведьма захочет его ударить, но в этой шутке было куда больше горечи, чем он хотел показать.

Кто бы ни стоял у истока войны между их народами, да только эта война забрала немало жизней. И даже если он захочет мира — захочет ли его Анника? И что осталось от тех, кого он хотел защитить?

Ивар мрачно встряхнул головой. Как бы то ни было, а Аннику пора будить. Что решит — то решит, а он разберётся. И в любом случае поможет, даже если потом им суждено скрестить мечи.

Теперь, когда она спала, то прикрывала веки. Значит, зрение и правда возвращается. Глаза снова чувствуют боль, нуждаются во влаге. Как быстро тело и её внутренняя магия справятся с бедой? Когда она откроет глаза, и захочет выцарапать его?

Ивар покачал головой самому себе, отмахиваясь от мрачных мыслей. Анника права, он с самого начала должен был сказать, кто он таков. А теперь чего гадать и тревожиться, как бы там ни было, а её гнев будет заслуженным.

Он осторожно подошёл к Северной Ведьме, и коснулся молочно-белого плеча. Та только улыбнулась во сне, и заворочалась на постели. Ивар поймал себя на остром желании провести по плечу чуть ниже, к запястью. Губы Анники, полные и наверняка мягкие, манили его. Но целовать не свою женщину, не знающую, кто ты — точно чересчур. Этого она ему никогда не просит.

А от того, что он просто коснётся нежной кожи — кому какой вред? Только самому Ивару, бередящему себе душу. Та часть его, которая верно служила покойному отцу и побратимам, тихо замечала: «Если нас стравили, то женитьба на Аннике могла бы послужить причиной, чтобы остановить войну. Это устроило бы всех, кроме дядюшки и его неведомых прихвостней».

Но касаться плеча Ивар хотел вовсе не поэтому. Он не впервые видел человека, потерявшего зрение. И плечистые мужики с секирами наперевес плакали, словно дети, узнав о том, что не могут рассмотреть даже собственной ладони. Анника выдавала свой страх лишь мелкой дрожью, да ядовитыми словами, и то не всегда.

И Ивара тянуло к ней. Не только потому, что она — очень красивая женщина. Совсем не только поэтому. Но потому, что он редко встречал такую силу духа и среди мужчин, и среди тех, кого по праву считали великими воинами. Её не за дар прозвали Северной Ведьмой, а за норов. И благодаря ему же Ивар ловил себя на том, что почти не хочет этого момента.

Когда Анника увидит, кто всё это время притворялся простым Волком. И когда зелёные глаза потемнеют от гнева, а полные манящие губы презрительно скривятся. Он слишком хорошо представлял, как это будет. Но продолжал поглаживать Аннику по плечу, и тонуть в собственных мыслях.

Наконец, Ивару надоело то, какой он, когда не нужно держать лицо. Он потряс Ведьму сильнее, хотя и по-прежнему осторожно, и произнёс:

— Анника, просыпайся. Ты должна мне тренировку, помнишь?

Тренировки… да, они его тоже и восхищали, и волновали. И получить посохом от Анники он был совсем не против — заслужил, хоть она пока не понимает, насколько.

Анника заворочалась ещё больше, и приподняла голову. Хриплым со сна голосом она заметила:

— Если мужчине нравится, когда его бьют палкой женщины, то с ним что-то не так.

Она даже не представляла, насколько. Ивар улыбнулся, чтобы и голос тоже звучал бодрее:

— Да. Например, он изнывает от скуки посреди зимы, один в огромном замке. Почти один. Или ты испугалась?

— Я собак не боюсь, — фыркнула она. — Даже если они дикие и очень скрытные.

— Жду не дождусь, когда на наших тренировках появится вторая палка, — ответил он с усмешкой.

На щеках Анники расцвёл румянец, но он решил ничего по этому поводу не говорить. Осторожно взял её за руку. Нужно было помочь ей умыться, и переплести волосы. Купал он её чаще перед сном, и всё чаще думал о том, что давно не может смотреть на неё, как лекарь на пострадавшего. Раны на ней затягивались быстро, превращаясь в шрамы, коих у Анники было не меньше, чем у него самого, а может и больше.

Но думать о белом теле, украшенном вязью шрамов, не стоило точно. От таких мыслей его собственное начинало гореть огнём, и желание прикоснуться к ней лишний раз усиливалось многократно. Он ведь не железный. Совсем нет.

Ивар довёл Аннику до бочки с водой, и осторожно опустил её руки внутрь. Дальше она справилась сама, плеснув себе в лицо воды, и обтерев длинную лебединую шею. Встряхнулась, словно кошка, заправила повлажневшие рыжие пряди за ухо. Он передал ей льняное полотенце, и Анника насухо вытерла лицо.

— Так странно делать всё это, видя лишь смутные тени, или вовсе ничего, — тихо произнесла она. — Сейчас я хотя бы примерно понимаю, где стоит бочка. А в прошлый раз и того не было. Только тьма и собственные мысли.

— Со временем зрение восстановится, — уверенно ответил Ивар. — Ты будешь видеть всё больше и больше, пока не начнёшь узнавать лица. А однажды проснёшься — и поймёшь, что ты полностью здорова. Но это занимает время. Ничего не случается так быстро, как нам бы хотелось.

— Ничего не случается так, как нам бы хотелось, — поправила Анника. Она подошла к Ивару почти вплотную, идя на его голос. И попросила:

— Развернись ко мне лицом, пожалуйста.

— Зачем? — спросил Ивар, хотя сделал то, о чём Ведьма просила, не задумываясь. Точно Северная Ведьма, иначе и не скажешь.

Анника не ответила, но тонкие пальчики безошибочно нашли его лицо. Она погладила его по щеке — легко, словно крылом бабочки коснулась. Потом провела по кончику носа, медленно обвела пальцами его брови, коснулась обросшего щетиной подбородка. Ивар замер, не дыша. Боясь спугнуть этот странный момент. Он мог бы спросить, что она делает, или остановить её, но не хотел. Он ведь не просил её, правда?.. Значит, может просто замереть, и наслаждаться нехитрой лаской, точно кот под рукой хозяйки.

Аннику не смущало то, что она делала. Она не краснела, не отворачивалась. Только сосредоточенно смотрела перед собой. Её взгляд уже стал более сфокусированным, хоть она и говорила, что не видит ничего, кроме теней, и он был сосредоточенным. Она слегка закусила губу, и также осторожно провела по его собственным. Ивару стоило огромных усилий не облизнуть их, или не поймать ладони Анники, и не начать их целовать, как хотелось.

Да что с ним такое?! Когда он последний раз так реагировал на женщину? Кажется, что и никогда. Потому что никогда ещё женщины в его жизни не вели себя настолько смело и раскованно. Его учили, что и не должны, но, если женщина ведёт войска и побеждает, она точно может себе позволить вести себя, как того пожелает. Их женщины тоже позволяли себе больше, когда отбивали родные города заместо ушедших воевать в дальние края мужей…

Не так уж они и отличались, два народа Севера, и общего в них было больше, чем различий. Ивар ждал, когда она прекратит, но не хотел, чтобы это случилось. Анника выдохнула:

— Спасибо, — и погладила его по волосам, перебирая пряди. — Мне хотелось знать, каков ты. Как выглядишь. Пусть не зрением, но хоть так. Волков у Ивара — целая стая, но спас меня один из них, а не все и сразу, — в голосе звучал отголосок веселья, но Ивар не мог его разделить.

Да уж, и правда — целая стая, только Аннике достался в соседи сам молодой вожак, не успевший принять главенство в полной мере. Ивара охватил стыд. Он же должен сказать ей! Должен — и не может. Потому, помолчав, он хрипло предложил:

— И всё же, тебе нужно тренироваться. Пойдём?

Так просто, словно ничего и не случилось. Ведь и не случилось же на самом деле? Слепцы часто касаются тех, кого не способны больше увидеть. Если бы на месте Анники был кто-то иной, так бы Ивар и сказал. Значит, его переживания — его же и проблемы. Ей и знать о них незачем.

— Вижу, не терпится тебе получить от меня палкой, — улыбнулась она. — Как в прошлый раз? Ты будешь говорить, а я — идти на твой голос?

— Пока так, — кивнул Ивар, заставляя себя успокоиться, а горячую кровь бежать по венам не так быстро. — Но когда привыкнешь, задачу усложним. Люди ведь не только говорят. Мы в целом весьма шумные существа. Громко дышим, шелестим одеждой, стучим сапогами об камень.

Она кивнула, и взяла его за руку. Нашла её по силуэту? Ивар не знал, а спрашивать отчего-то не хотелось. Просто молча принял этот жест, как просьбу отвести её в тренировочный зал. С Анникой и молчать оказалось вполне уютно. Несмотря на всё, что он испытывал рядом с нею, тишина не давила. Она мягко обнимала за плечи, точно тёплый вязаный плед, укутывая обоих.

Такого Ивар тоже ни с кем не испытывал. Разве что с матушкой — и то лишь в детстве. Годы его взросления отняли у матери и тёплую улыбку, и лучистый взгляд. Слишком много бед на них свалилось. Теперь ещё и смерть отца, и предательство…

Ивар чувствовал, что мать жива. И что Волки всё ещё под этим небом. Он не принял короны, но и как наследник ощущал многое. Но здесь, запертый вьюгой, он мог лишь предполагать, каково матери. Наверняка у неё лишь одна надежда: на то, что его тела не нашли, и она его чувствует. Некромантия выжигает родовую магию. Выжигает связь со своей землёй, оставляя лишь нити, ведущие к мертвецам. Так что дядюшке Ильмеру остаётся лишь гадать, вернётся племянник возвращать трон, или нет.

Он снова встряхнул головой. Что толку сейчас об этом думать? Помочь своим он сможет не раньше ночи Новогодья, а то и не раньше весны. Ивар знал, чего он хочет, но крутить мысли в голове по кругу никогда и никому не помогало. Поэтому он довёл Аннику до тренировочного зала, через силу улыбнулся, и предложил:

— Рассказать тебе сказку?

— Сказку? Я разве дитя? — в голосе Ведьмы не было ни презрения, ни гнева. Только удивление.

— Не только детям бывает полезно их послушать, — пожал плечами Ивар. — Но твоя задача останется той же. Идти на мой голос. Ударить, когда я буду уворачиваться. Сможешь, как думаешь? Если это будет интересная сказка.

— Ну валяй. Это будет даже интересно, — рассмеялась Анника. Сейчас она двигалась куда увереннее, да и раны заживали хорошо. Родовой дар поддерживал её. Берёг покровитель рода.

Ивар кивнул, но тихо помянул яйца Орна себе под нос. Болван, она же тебя не видит! Точёные рыжие брови поднялись на мгновение: она явно слышала, как он бранится. Но ничего не сказала, потому сам Ивар тоже решил игнорировать свою же оплошность:

— Тогда начнём! Возьми посох поудобнее. Я буду говорить и двигаться. А ты — бей. Если сможешь.

— Устанешь подсчитывать синяки, — фыркнула Анника, и зелёные глаза, всё ещё мутные, но уже не так сильно, весело блеснули.

— Однажды, давным-давно, в лучшем из миров, жила своевольная принцесса, — начал он, и медленно подошёл за спину Анники. Она сразу же обернулась, и ударила в паре прядей от него. Но в этот раз не упала, удержалась на ногах.

Ивар не стал отмечать этого, обошёл её кругом, залюбовавшись изящными запястьями, и маленькими ладонями, крепко обхватившими добрый ясень, из которого он выстругал ей посох. Он продолжал свою сказку:

— Всем она была хороша. И умна, и красива настолько, что придворные поэты не уставали славить её красу день и ночь. Однако, как и у всех, был у принцессы один большой недостаток, — последнее слово Ивар выдохнул Аннике в левое ухо, и получил удар под дых. Рукой, не посохом — она всё ещё берегла его, что одновременно и льстило, и раздражало.

Ивар снова ничего не сказал, плавно увернувшись от нового удара, и обойдя её с правого бока. Снова оказавшись слева, но уже дальше, он продолжил:

— Были у неё недостатки и поменьше, но они-то ей и не мешали. А вот тот самый большой недостаток… он отравлял жизнь не только ей, но и королю с королевой. Принцесса была очень самолюбива и горда собой, и не верила, что на всём белом свете найдётся мужчина, достойный её руки, — едва он договорил, как посох Анники резко влетел ему в плечо. Даже увернуться не успел.

— Хорошо! — сквозь зубы выдохнул он, снова оказываясь за её спиной. И как ни в чём ни бывало продолжил сказку: — Надо сказать, что в её гордыне было немало зёрен истины. Окрестные принцы и королевичи действительно во многом уступали умной, хваткой и широко образованной принцессе. Да только искать ей стоило не то, что у неё есть — а то, чего у неё нет. Так ей и сказала однажды прорицательница, что пригласила королева ко двору, — Ивар кружил рядом с Анникой, и на каждое слово Северная Ведьма пыталась достать его посохом, но он больше не медлил, так что она ни разу не попала.

Стоило продолжить сказку — и он продолжал:

— Надменная принцесса высмеяла старуху. Сказала, что это лишь глупые суеверия, а у неё есть всё, чего можно пожелать.

Снова удар посохом — Анника попала по его плечу. Она больше не теряла равновесие, как раньше. Ивар отметил это одним словом:

— Хорошо.

И поморщился. Сила к ней тоже возвращалась, и жалеть его она, кажется, перестала. Но Анника не выдержала:

— А потом принцессу выдали за первого встречного, чтобы проучить? Обычно в сказках так.

Ивар рассмеялся:

— Обычно может и так, а в этой нет, — он снова закружил около Анники, порой почти касаясь её кончиками пальцев или выдыхая в ухо. Она же пыталась попасть, но каждый раз не успевала — на пару мгновений, не больше. А он продолжал: — Совсем иначе сбылось предсказание мудрой женщины. Просто принцесса росла, и с течением времени ушли и мудрый терпеливый король, и добрая, сострадательная королева. А у принцессы не было ни терпения, ни сострадания. Зато осталась тоска — никому она не нужна была в целом мире, одинокая королева. И даже передать трон ей было некому. Только тогда она поняла слова предсказательницы, и оценила, как та была мудра.

Анника замерла, увлёкшись его историей. И спросила:

— И так и умерла в одиночестве?

— Ты перестала меня ловить. Продолжай, а то дальше не расскажу, — Ивар поймал себя на мальчишеском желании показать ей язык. Не стал он лишь потому, что Анника всё равно не увидит.

— Так нечестно, — столь же ребячески проворчала Анника. И вдруг резко рванула к нему, попросту повалив. К счастью, с прошлого раза он догадался постелить несколько шкур, чтобы было не так больно падать, и сейчас сам себе был готов сказать за это спасибо.

— Я победила, — хмыкнула она, и несколько раз осторожно коснулась его посохом. По плечам, по голове и по груди. Затем отбросила посох в сторону: — Теперь рассказывай. Мне интересно.

— Видно, мой талант рассказчика занимает тебя больше, чем твоего тренера, — заметил Ивар. Дышалось ему тяжелее, чем раньше, Анника была слишком близко, беззастенчиво развалившись у него на груди. Но он продолжил сказку, как она и хотела: — Что ж, изволь. Нет, принцесса, став королевой, всё же научилась признавать свои ошибки. Она сходила на могилы родителей, и повинилась перед ними, признав, что они были мудрее и пытались предостеречь от беды. Нашла она и могилу той самой предсказательницы. И перед нею тоже повинилась. И тогда на мгновение показался белый призрак, и сказал: «Тот, кто тебе нужен, мимо не пройдет. Он окажется рядом, когда тебе будет грозить беда». Королева решила, что это знак, и что это — прощение. Так оно и оказалось. Когда заговорщики попытались убить её, чтобы освободить трон для другой ветви рода, ей спас жизнь немолодой, но полный сил герцог. Молчаливый и внимательный, понявший, что зреет заговор. Женат герцог не был, и после этого королева обручилась с ним. Оказалось, ему хватает и терпения, и милосердия. Так её род и продолжился, вместо того, чтобы сгинуть.

— Необычная сказка. У нас таких не рассказывают. Неужели сам придумал? — лицо Анники было очень близко к его собственному, и Ивар чувствовал жар её дыхания. Но он ничего не собирался делать. Ничего из того, что хотелось. Не сейчас, пока она не знает, кто перед нею. Точно не сейчас.

— Не я, матушка, — чуть более хрипло, чем следовало, ответил он. — Она сочиняла сказки, когда я был ребёнком, а я их запоминал. Обещал ей, что запишу их, и буду рассказывать своим детям и внукам. Но пока удалось только тебе, — он улыбнулся, хотя знал, что улыбка вышла болезненной. К счастью, Анника не могла этого увидеть.

— Ты ведь непростого рода, Волк, — заметила она. — У тебя гладкая речь, ты хорошо образован. Неужели у твоей матушки было время на сказки?

— Матушка считала, что хоть немного её времени заслужили и её дети тоже, — пожал плечами он. Анника задумчиво погладила его по плечу, и Ивар вздрогнул. Что в голове у этой женщины? Она же не может не понимать, что он не железный!

Впрочем, в этот раз он сдержался. Только голос стал ещё более хриплым:

— Но ты права. Матушкины сказки мне довелось слушать не слишком долго. Как минула моя седьмая зима, так они и стали совсем редки, а когда минула десятая — исчезли вовсе. Но каждая сказка, которую рассказывала матушка, осталась вот здесь, — он осторожно взял Аннику за ладонь и положил её себе на голову. Та погладила его по волосам, перебирая пряди.

Хотелось спросить её, что она творит. Но одновременно — и не хотелось тоже. Поэтому Ивар молчал. Если бы Анника знала, кто он таков, видела его лицо, тогда он вёл бы себя совсем иначе. Но сейчас касаться её, как мужчина касается желанную женщину — подло. Он не имел на то права, и прекрасно об этом помнил. Хотя держаться становилось сложнее с каждым прикосновением этой прекрасной снежной демоницы.

— Должно быть, ты очень её любишь, — заметила Анника, разрушив, наконец, тишину.

— Так и есть, — согласился Ивар. — Без неё не было бы и меня. Не как человека из плоти и крови, в этом смысле мы все дети своих матерей. Но как того, кем я вырос, и кем стал. Это её заслуга, ничуть не меньше, чем моя собственная. Давай я помогу тебе встать? — последней фразой он усилием воли сам разрушил волшебство момента.

— Я думаю, я справлюсь, — улыбнулась Анника. — Но спасибо за предложение.

Анника Хальстендоттир

Я и сама не знала, что на меня нашло после сказки Волка. Почему-то казалось, будто она обо мне. Что он дразнит меня, намекая, будто я и есть та самая принцесса — своенравная, и не готовая никого впустить в свою жизнь. Должно быть, меня обуяла гордыня. Я перешла все возможные грани приличия, но у Волка лишь сбилось дыхание, а в остальном он, казалось, даже не заметил этого.

С другой стороны, это и к лучшему. Благодаря спокойствию Волка, я тоже успокоилась, и не натворила ещё больше глупостей. Здесь, в лесной глуши, меня некому осудить. Но отцу бы явно не понравилось, как я веду себя с врагом. Правда, этот враг выхаживал меня не хуже родной матери, когда собственные братья пытались убить…

Но что делать с этим я подумаю позже. Пока же я поднялась на ноги, чувствуя боль, но уже не мешающую так сильно. Раны, особенно самые слабые, успели затянуться. Наши занятия помогали мне вернуть телу гибкость, и свыкнуться с тем, что я почти ничего не вижу. Но тени становились глубже, и перед глазами больше не было непроницаемой тьмы. Это внушало надежду.

Я взяла Волка за руку, и тот едва заметно дрогнул. Я не удержалась от подначки:

— Неужели я тебя смущаю, Волк?

— Ты красивая женщина, Анника, — ответил он хрипло. — А я, как ни странно, живой.

Почему-то от этого простого ответа я ощутила, как щёки затапливает жар. Он считает меня красивой… сейчас? Слепую, только начинающую ходить? Нет, я ничуть не удивилась бы, скажи он так той, прежней Аннике. До предательства Трюггве. Но сейчас…

Я не могла видеть саму себя, но прекрасно представляла и синяки, цветущие на коже, и мертвенную бледность, и шрамы. Я их чувствовала.

— Я не сомневалась в том, что ты живой, Волк, — наконец, осторожно заметила я. И снова с губ сорвалась острота: — Мертвецы обычно куда холоднее.

Он фыркнул:

— Северная Ведьма. Точно тебя прозвали, — и тут же, не успела я возмутиться, добавил: — Ты голодна? У меня всё готово, нужно лишь подогреть на огне.

Никогда до Волка мужчины не заботились о том, чтобы я поела вовремя. В походе свой кусок приходилось отвоёвывать, несмотря на статус. А в отцовских чертогах… не так часто я там бывала, чтобы запоминать длинные столы и тяжёлые разговоры.

Я прислушалась к себе и честно ответила:

— Да, голодна. Спасибо.

— Тогда пойдём, — моей ладони коснулась тёплая рука, и я вдруг поняла, что силуэты стали светлее. Я куда лучше видела сейчас. Но его лицо по-прежнему оставалось для меня тайной, и потому я не стала ничего говорить Волку.

Мы молчали всё время, что ужинали. Его: «Ты красивая женщина» так поразило меня, что я потерялась в собственных мыслях. Мужчины любили меня, но иначе. Как кобылу, которую нужно объездить, показать свою власть. А спокойствие и огонь Волка обволакивали и грели, и я пока не подозревала, что мне с этим делать.

Разве такие мужчины вообще существуют? И тем более смотрят на дочерей ярла?..

Мы продолжали заниматься. Я попадала по Волку всё чаще, но он больше не рассказывал мне сказок, да и подначивать стал реже, словно отобрав часть своего уюта. И я просила теперь завязать мне глаза. Предлагала перейти к нормальному спаррингу, когда посохи были бы у обоих, но он категорически отказывался.

А я чувствовала, как утекает время, и страшилась чего-то, сама толком не зная, чего именно. С каждым пробуждением я видела всё больше. Начала различать цвета. Я теперь знала, что волосы у Волка тёмные, как у сына их короля, Ивара. Но до конца я так и не могла вернуть утраченное. Долго не могла, неделями точно, хоть время и не поддавалось подсчёту здесь.

Но сегодня всё было иначе. Я открыла глаза, по привычке протянув к ним руки, и вдруг поняла, что прекрасно вижу их. Также, как раньше. Вижу, как падают рыжие пряди на плечи. Я закричала:

— Волк! Ты мне нужен!

Но мне никто не ответил, и я начала осматриваться вокруг. Впервые по-настоящему. Я не ожидала такого резкого скачка от своего тела, не думала, что в один воистину чудесный день я просто открою глаза, и буду видеть… нормально. Но именно так и произошло. Видно, отдых, тренировки и пища позволили магии в моей крови правильно помочь залечить то, что мешало зрению вернуться окончательно.

Я находилась в замке. Вполне полноценном. В окнах были стёкла, украшенные морозным узором, за которым действительно нельзя было рассмотреть, что там снаружи. Волк притащил кровать к камину и поставил её прямо на шкуру большого медведя. Тут-то я и провела всё время, что жила с ним вместе.

Хотелось попробовать открыть окно, послушать, как бушует не прекращающаяся всё это время вьюга, но я понимала, что это глупо. Нельзя выпускать драгоценное тепло, да и закрыть потом будет очень сложно.

Я осторожно обошла зал. Он был пиршественным когда-то, если судить по размерам и портретам незнакомых мужчин на стенах. Темноволосых, как и Волк, но я их не узнавала. Камень был теплее, чем я ожидала, но и только. Из пиршественного зала, бывшего мне и спальней, и столовой, вёл лишь один выход, и я отправилась туда.

Мне нужно было найти Волка. Поделиться тем, что я теперь вижу, узнать, наконец, кто он. Я вышла в длинный коридор, где по бокам оказалось две двери. Я прикрыла глаза, пытаясь вспомнить, куда мы ходили тренироваться. В левую дверь, да. Волк всегда заворачивал налево. Про трость я и вовсе забыла, воодушевлённая тем, что снова вижу. Но вспомнила об этом, только войдя в зал.

Сейчас там было набросано тут и там множество разных шкур — Волк не хотел, чтобы я упала и ударилась об каменный пол. Камина не было, но была стойка с настоящим оружием, которую я ни разу не трогала. Алебарда. Меч. Секира. Интересно, они кому-то принадлежали? И что вообще за скрытый замок в вечно заснеженной долине?

Я прошлась по залу, но из него тоже не вели другие двери, а ничего интересного, кроме оружия, я там не нашла. Поэтому вышла и двинулась дальше по коридору. Он расширился, и вывел в сквозную комнату, из которой вёл небольшой коридор на север, и обширный — на юг, кажется, ближе к воротам.

Уходить я не собиралась — куда, не навстречу же вьюге? Поэтому двинулась на север. Где-то впереди капала вода. Неужели Волк обычно умывается здесь? Так далеко от меня? Меня он водил ближе, и бочка, помнится, стояла совсем рядом, у поворота. Но сейчас там никакой бочки не было.

Я двинулась на плеск воды, почти отдавая себе отчёт, что это не слишком разумно. Почти. Недостаточно. Когда я вошла в маленькую дверку, то оказалась в купальне. Настоящей, каменной. От неё шёл пар, рядом весело потрескивал камин, но замерла я не поэтому.

Прямо в воде, повернувшись ко мне спиной, по пояс скрывшись под нею, стоял мужчина, и выливал воду из ковша себе на голову. И проблема была не в том, что я засмотрелась на крепкие мышцы его спины, и скрывающиеся под водой ягодицы. Проблема была в том, что я узнала его даже со спины. Передо мной был Ивар Каэрхен, собственной персоной. Сын короля. Принц… осёдлых.

Человек, на чью землю мы пришли с войной. И мой Волк.

Ивар всегда уходил мыться подальше от Северной Ведьмы, в дальнюю купальню. Боялся, что она пойдёт всё-таки исследовать замок, и случайно столкнётся с ним. Да, она его не видела, хотя последнее время зрение и начало постепенно возвращаться к ней, но он-то её очень даже. Ивару не хотелось, чтобы Анника застала его обнажённым. Тем более, если она решит его потрогать, как тогда. Он не святой, и никогда не пытался святым казаться.

Горячий источник, идущий глубоко под землёй, подчинил кто-то из его предков. Отец рассказывал, кто именно, но в те годы это казалось Ивару незначительной ерундой, а теперь уже и не спросишь. Дядюшка постарался. Но как бы то ни было, несмотря на нескончаемую вьюгу за окном, у него была вполне горячая вода, которая приятно согревала кожу.

И помогала думать. Рано или поздно к Аннике вернётся зрение. Окончательно вернётся. И хорошо если это произойдёт здесь, пока они заперты. Тогда у него будет шанс договориться с нею. А если по дороге из долины?.. Немёртвые волки всё ещё там, рыщут в поисках добычи. Он хорошо знал Ильмера. Эта тварь не отзовёт свою нежить, пока та не найдёт добычу. А значит, никак нельзя им быть в ссоре. Иначе не отобьются. И ради чего тогда всё это было?

Ивар наклонился, зачерпнув ковшом побольше горячей воды из каменной купальни, и вылил воду на волосы, чуть развернувшись. И услышал знакомый голос раньше, чем открыл глаза, отряхнувшись от воды:

— Ты!..

Ивар мрачно выругался.

— Проклятье! Анника, ну неужели нельзя было подождать меня в зале, и не делать эту сцену ещё более неловкой?!

Он не смущался своей наготы, даже не сел в воду, просто развернулся к ней, мрачно глядя в яркие, как раньше, зелёные глаза.

— Это всё, что тебя смущает, Ивар? — зло выплюнула она. — Или мне продолжать звать тебя Волком?!

— Ты знала, что я не просто так умолчал своё имя, — ответил он устало. — Поэтому, будь добра, выйди. Оденусь — поговорим.

— Как удобно, когда я никуда отсюда не денусь, правда? — снова рычание. Дикая кошка, а не Ведьма. — И у меня нет выбора, говорить с тобой, или хорошенько врезать.

— Да, удобно, — согласился он. — А теперь — выйди, женщина!

Вместо того, чтобы смутиться или хотя бы обиженно выбежать, Анника напротив замерла, практически ощупала его фигуру взглядом, разочарованно остановившись там, где вода скрывала его тело, и очень медленно, степенно вышла. Невозможная женщина!

Ивар чувствовал облегчение, на самом деле. Да, эта сцена действительно стала ещё более нелепой, чем он представлял, но какая разница? Главное, он больше не лжец. И Анника не бросилась выцарапывать ему глаза. Значит, договорятся. Так или иначе. Особенно если она больше не будет вламываться в купальни, когда он здесь.

Ивар многое бы отдал за то, чтобы узнать, о чём она думала в этот момент. Но кроме Анники никто ему не мог рассказать, а её он спрашивать не собирался. Насухо вытерся, надел свежее бельё, штаны и рубаху, влез в башмаки, и вышел. Где Северная Ведьма будет его ждать, они не договаривались, но Ивар сомневался, что она будет играть в прятки.

Его вывела на Аннику стрекотня камина. Ведьма не церемонилась, вела себя так, словно она дома, и Ивару это даже нравилось. Она сама разожгла один из малых каминов возле окна в ближайшем к купальне зале, нашла волчью шкуру, чтобы в неё укутаться, и уселась на подоконник, тоскливо глядя сквозь заснеженное окно. Ноги только остались босые. Дурная девка, только оправилась от ран и кашля, и хочет, чтобы здоровье снова дало о себе знать?!

Ивар приблизился к ней, и зелёные глаза тут же впились в него.

— Зачем босиком? Заболеешь же, — вырвалось у Ивара первым делом. Хотя Анника явно ждала совсем не этих слов.

— Здесь тепло, — вяло огрызнулась она. — Я об этом позаботилась. Ты понимаешь, что натворил, Каэрхен? Волчонок вожака!

— Мёртв вожак, — тяжело вздохнул Ивар. — Я думаю, ты уже сообразила… о ком я тебе рассказывал.

— Король мёртв — да здравствует король! — она скривила губы. — И боюсь, им будешь не ты, а Ильмер Алый. И он затопит кровью не только горы, но и низины. Не остановится на наших пустошах.

— Так у вас зовут дядюшку Ильмера? — хмыкнул Ивар, подойдя ближе. Анника не шелохнулась. — За что же?

— За то, что, если он где появляется, там всегда текут реки крови, — она передёрнула плечами. — Ты понимаешь, что ты натворил, или тебе плевать, Ивар? — Анника свесила босые ноги с подоконника, словно дразня его — касаясь ими камня, а не ковра.

— Я понимаю, что, если бы назвался тебе с самого начала, ты не дала бы мне поставить себя на ноги. Так что я ни о чём не жалею, и поступил бы точно также, повернись время вспять, — честно ответил Ивар, и подошёл ближе.

Потом снял эту невозможную женщину с подоконника, под её ругательства и вялые попытки ударить его по плечам, и поставил на тёплую шкуру, недалеко от камина.

— Что ты творишь, бессовестн… — Анника не договорила. Он не дал, сделав то, о чём мечтал последние… недели? Точно не месяцы. А, плевать. Он впился в мягкие губы поцелуем, ожидая пощёчины.

Но Анника лишь положила свои ладони на его плечи, ближе к локтю, и открыла рот навстречу. Его Ведьма.

Анника Хальстейндоттир

Меньше всего на свете я ожидала, что Вол… Ивар меня поцелует. Тем более… так. Но нельзя сказать, что я не хотела этого. Я прекрасно знала, что я должна делать. Ударить его. Оттолкнуть. Накричать, в конце концов, за то, что он натворил!

Но он был прав. Я действительно не дала бы лечить себя наследному принцу вражеского клана. Никогда. Одному из Волков — куда ни шло, но не наследнику. И откровенничать бы не стала, сразу закрывшись. Так что он поступил вполне сообразно своему положению, хотя я отчего-то сомневалась, что это была продуманная военная хитрость. Он… не выглядел как человек, у которого всё идёт по плану.

И уж точно не вёл себя так. Поцелуй Ивара расцветал на губах, пальцы путались в чёрных, на удивление мягких волосах, и я ловила себя на мысли о том, что не хочу отстраняться. Хочу стоять так, и не отпускать его. Должна была прийти злость, гнев, но… какая-то часть меня догадывалась, кто передо мной.

И я не могла не признать этого хотя бы перед собой. Но всё же заставила себя выпутаться из объятий, и отойти от Ивара на несколько шагов, хотя тело ныло и жаждало… продолжить то, что мы делали. Ивар не удерживал меня, только осторожно погладил по волосам, прежде чем выпустить.

Он тяжело дышал. Мы так и не успели отработать слепой бой, когда я искала бы его по шагам и дыханию, и он был прав: сейчас я пожалела, что недостаточно часто попадала по нему палкой. Да и по такому громкому дыханию я бы его точно нашла.

— Я ни о чём не жалею, — хрипло заявил он, глядя на меня шальными глазами. — Слышишь, Анника? Я знал, кого выкапываю из-под снега, и поступил бы так и второй раз, и в третий, и сколько угодно ещё. Я поступил так, как и должен был поступить.

Я хмыкнула:

— Ещё бы ты жалел. Не была бы я слепая, ты бы ничего от меня не узнал. И твой любимый дядюшка был бы счастлив несказанно, потому что никто бы не узнал, что он нас стравил. Не нас с тобой, конечно, Вол… Ивар.

— Ты тоже думаешь, что за войной стоит он? — обрадовался Ивар смене темы. Мы оба старательно делали вид, что не целовались только что как безумные.

— Как говорит мой отец: ищи, кому выгодно. Властолюбец и братоубийца, пошедший на сделку с тёмными силами и отдавший душу… я сомневаюсь, что такой может насытиться властью. Он будет продолжать набирать её больше и больше, пока его не остановят. К тому же, про заклинателей мертвецов всякое говорят. Некоторые и у живых могут разум заклясть, если воля слаба.

— Ярл мудр, — кивнул Ивар. — И не смотри на меня так. Война у нас или не война, и какова б ни была причина, я всегда признаю достоинства своих врагов.

Я шагнула к нему ближе. Погладила по щеке, отчего он умолк и замер, глядя на меня серыми, как волчья шерсть, глазами. Снова начал дышать через раз. А я… влепила ему всё-таки размашистую пощёчину, отчего на чуть смугловатой коже остался белый след моей ладони.

— Заслужил, — сказал Ивар спокойно, не шелохнувшись. — Я ждал, что ты будешь в гневе…

Я же шагнула к нему ещё ближе, сокращая расстояние между нами снова, и поцеловала эту хорошо воспитанную осёдлую сволочь. Хищно впилась в губы, кусая их, окончательно запутала пальцы в тёмных волосах, и потянула его на себя. Левой рукой я забралась под рубашку, касаясь горячей кожи.

Попытайся он сейчас поговорить со мной или остановить — в жизни больше не позволила бы ему к себе прикоснуться. Но Ивар был Волком. Воином Севера, а не изнеженной комнатной собачкой откуда-нибудь издалека. Потому, как только он понял, чего я желаю — больше не мешкал, не спорил, и не пытался говорить о важных делах.

Нет, Ивар подался мне на встречу, подхватил под бёдра, и я обвила его ногами прямо на ходу. А он понёс меня куда-то. Но держал бережно, точно величайшую драгоценность. Помнил, что раны могли не зажить до конца. Даже сейчас, когда и взгляд, и разум были затуманены страстью, охватившей нас обоих.

Я не следила, куда он там меня нёс: я целовала, гладила, касалась смугловатой кожи, пыталась стянуть его рубаху, что у меня, конечно, не могло получиться на ходу, тем более, что я не переставала целовать его. От Ивара пахло свежим потом, страстью и почему-то снежной свежестью, точно он пытался выйти за ворота своего замка. Хотелось уткнуться носом в его шею, и вдыхать этот запах, но ещё больше хотелось продолжать его целовать.

Мысли путались. Я знала вполне чётко, чего — точнее будет сказать, кого — я хочу, но о прочем я запретила себе думать. Мне нужен этот мужчина. А потом — будет потом. Общие враги объединяют и народы тоже, я смогу убедить отца, если он, конечно, ещё жив.

О том, что с ним, я себе тоже думать запретила. Были только мы двое. Я и новый вожак Волков, который спас мне жизнь и помог вернуть зрение. Видит Холле, я имела права урвать немного жизни у времени, пропитанного смертью. Она бы меня не осудила, точно нет.

Ивар осторожно положил меня на постель, и сам сорвал с себя рубаху. Я сделала то же самое со своей. Задела поджившие раны, но даже не стала морщиться от боли, сдержалась. И Ивар тут же зажал меня между собой и мягкой шкурой, сам зарыл ладонь в волосы, а я зажмурилась, и коснулась его руки. Хотелось, чтобы мы скорее остались нагие друг перед другом, но он не торопился теперь.

Нет, он целовал мои губы так, словно я могла разбиться от неосторожного, слишком грубого касания. Медленно и невероятно нежно, а я не могла решить для себя, чего я хочу больше: чтобы он продолжал, или чтобы потерял контроль и забыл обо всём, включая осторожность.

Он на мгновение оторвался от моих губ, чтобы сказать:

— Я хотел этого с тех пор, как мы начали… тренировки. Желал тебя, Анника.

Но больше этой ночью, даже если на самом деле она была днём, мы не говорили друг другу ничего. Страсть и нежность, осторожность и неистовство — они захватили нас, заставив одновременно и забыться, и окончательно вспомнить, кто мы такие.

И я совсем не завидовала Ильмеру Красному. Пусть даже сейчас нам и было совсем не до него.

Ивар Каэрхен

Он вовсе не ошибся в Аннике. Она была неистовой и горячей, несмотря на белую кожу. Обжигала, точно пламя её волос. Отзывалась на каждое касание, жадно льнула к нему в ответ, ловила его руки, если он, по её мнению, убрал их слишком рано. Анника пила жизнь и была столь же неистова, как и в бою, а может и неистовее.

Ивар жалел, что нельзя продлить эти мгновения навечно. Скользить пальцами по её шрамам, чувствовать, как она сама касается его кожи и пробует на вкус, то и дело оставляя укусы и тут же зализывая их, точно большая снежная кошка. Но на самом деле всё уже кончилось.

Анника лежала на его груди и спала, временами щекоча кожу дыханием. Ивару же не спалось. Скоро ночь Новогодья, и им нужно будет принять решение. Либо выбраться из долины, пока метель утихла, либо остаться здесь до конца зимы — и будь, что будет.

За себя Ивар и так знал, чего он хочет. Дядюшка Ильмер должен заплатить за предательство своей стаи. Лишиться не только души, но и того, чем теперь стало его тело. Большая часть Волков должна быть жива, если, конечно, они не нарушали его приказов и ждут. Но даже если случилось худшее — у него нет выбора. Либо Ильмер, либо Ивар.

Анника заворочалась во сне, и рыжие волосы защекотали его кожу. Ивар замер, надеясь ещё немного полюбоваться её расслабленным, спокойным лицом и нежной полуулыбкой, не слишком свойственной ей обычно.

Но Северная Ведьма точно чувствовала его взгляд. Она слегка потянулась и распахнула зелёные глаза, в которых Ивар вовсе не видел сна. Анника спросила:

— Почему ты не спишь?

— Думаю о том, что мы будем делать дальше, — честно ответил Ивар. — Оставаться здесь до весны, или рисковать и идти навстречу немёртвым волкам, которых Ильмер отправил за мною следом.

Анника хрипло рассмеялась, хотя в этом смехе не было ни капли веселья.

— Если мы с тобой правы, и за смертью многих из моего клана тоже стоит Ильмер Красный — как мы можем спустить ему это? — она, сама того не зная, вторила его мыслям. — Каждый день промедления делает заклинателя мертвецов сильнее. Кроме того… знает ли он, что здесь всё затихает в Граничную Ночь?

Ивар поправил ей волосы, убирая за ухо рыжую прядку. До чего же удивительная женщина! Но всё же ответил:

— Нет. Знал только отец. Ильмер… понимал, куда я уйду, но про тайны этого места знает лишь наследник, да ты теперь. Эта — не единственная.

— Значит он тебя не ждёт, — заметила Анника. — Ты говорил, что подозревал предательство и готовился к нему. Почему? И как это началось?

— Сколько вопросов… — Ивар усмехнулся. — Мы сейчас на одной стороне, или эта ночь — прощальный подарок перед тем, как ты снова будешь метить мне в горло?

Анника вывернулась из его рук, и влепила пощёчину. Он осторожно отнял ладонь от своей щеки и поцеловал её.

— Ты знаешь, за что, — заметила она, и Ивар не спорил. — У нас общий враг. Мы на одной стороне. Что будет потом — того я не ведаю, но я думаю, что мы сможем решить разногласия миром. Особенно если избавимся от некроманта.

— Это главное, — кивнул Ивар. — Если ты в это веришь, значит, сможешь убедить и своих тоже. Орн одарил тебя способностью убеждать при рождении.

Анника молча закатила глаза, но Ивар хорошо видел, как дрожат уголки её губ, скрывая улыбку. Она ждала ответов, а он никак не мог собраться с мыслями и ответить. Почему он готовился к предательству…

Как в нескольких словах передать месяцы тревоги и множество мелких признаков врага среди своих? Как передать дрожь, трепет и отвращение, что проступали постепенно? Ивар не был мастером-рассказчиком, из него не вышел бы скальд. Но он был, к счастью своему и своего народа, внимателен и подозрителен, только доказать ничего не смог.

На чистом авторитете уговорил своих людей поверить и уйти, да и то не всех и не сразу… Ивар не стал в этот раз тонуть в воспоминаниях, наконец, сформулировав:

— Это началось больше полугода назад. С мелочей. То тут припасы пропадут или испортятся, то там отряд не вернётся, хотя должен бы. Множество снежинок складывались в непролазные сугробы, — он усмехнулся. — Самое паршивое, что Ильмер действовал аккуратно. Я не знал, кто за этим стоит, до тех пор, пока он не открылся. Воевод подозревал, не доверял никому из старших военачальников, да и доказать ничего не мог. Просто… всё медленно разваливалось и это не казалось совпадениями. Мне и поверили-то лишь в тот день, когда отец погиб и встал драугром на поводке у брата. Хоть и не видели его таким, во всяком случае, при мне. Но та оглушающая тишина… помирать буду — не забуду её. И не успокоюсь, пока Ильмер не заплатит.

— Знакомо, — пробормотала она. — Слишком знакомо. Я хочу сказать… зерно стало портиться тоже около полугода назад. Зерно, припасы иные, даже те, что должны были храниться всю зиму. Вода пресная — и та покрывалась ряской и болотилась, хотя не могла же! Отец верил, что, если мы осядем на ваших землях, всё прекратится, и мы не умрём от голода. Но кто ему об том шептал? Я не знаю. Он не доверял мне этой тайны, говорил, знать может лишь ярл. А советников у него довольно, можешь мне поверить. И братья стали ко мне злее тоже примерно тогда, и отец наследницей объявил. Не сразу, но постепенно. И я никак не ожидала, что настолько. Я не просто так спрашивала, я думаю, ты понимаешь.

— Мы бы никогда не узнали об эдаких совпадениях, не найди я тебя в снегу, умирающей, — согласился Ивар. — Да. Я не знаю, как, но и за тем, и за другим точно стоит Ильмер.

— Поэтому мы выйдем отсюда в Граничную Ночь, и да поможет нам Холле против богомерзкого заклинателя мертвецов, — вторила его мыслям Анника. — Перво-наперво надо избавиться от твоих преследователей, а потом…

Ивар понял, что хоть он и согласен во всём с нею, но всё равно не хочет сейчас слушать о том, как она вознамерилась рисковать своей жизнью, едва выздоровев. Потому молча притянул её к себе и крепко поцеловал, отвлекая от мудрых мыслей и планирования. Он отомстит Ильмеру, куда же без этого? Только не прямо сейчас.

Анника снова уснула, утомлённая ласками, а Ивар занялся подготовкой. В подвалах замка было довольно вещей, способных усилить не то, что двоих — армию. Ивар и планировал вооружать своих людей, но всё пошло не по плану. Зато для них с Анникой было достаточно вещей, которые могли помочь.

Кроме того, достал он и магические артефакты. Вещи невероятной силы и невероятной же древности, последние из тех, что были у Волков. Если не сейчас их время, когда колдун, повелевающий мертвечиной, пытается захватить власть, то, когда ещё? Один перстень скрывал лицо, заменяя его иным.

А небольшая серебряная сетка, если набросить её на лицо, лишала заклинателя мёртвых его порочной силы. Был среди сокровищ предков и доспех, способный уберечь от смертельного удара, и меч, про который ходили легенды, что он разумен и служит лишь правому делу.

Но Ивар, по здравому размышлению, для них двоих взял только сетку и перстень. Как наследник, он знал о них. И надеялся, что Ильмер не нашёл правильных вопросов, чтобы задать их отцу. Говаривали, сильный духом воин способен солгать даже заклинателю мёртвых, если тот вынудит его встать, и подчинит своей воле.

Был ли отец силён достаточно? Ивар не знал. Потому на это не надеялся. У него было несколько идей, что они с Анникой могут сделать вдвоём, но всегда оставался шанс неудачи, да и знаний о том, что там, за стенами заснеженного замка, не хватало. Потому Ивар наточил оружие для них двоих, начистил доспехи, подготовил всё, и еды сготовил — пока не в дорогу, просто на ужин.

За котелком с похлёбкой его и застала Анника, проснувшись через несколько часов. Она подошла со спины, обняла его, и положила голову на плечо ненадолго. Точно дикая кошка, решившая, что не прочь изобразить себя ручной. Ивар слышал её шаги, потому даже не вздрогнул. Погладил по руке, и продолжил помешивать съестное варево.

— Ты уже решил, что будешь делать дальше? — спросила Анника спокойно. — Есть ли у тебя план, Ивар?

Он усмехнулся:

— Пара идей есть. Но для любой из них мне понадобится твоё одобрение и согласие.

— Думаешь, мы можем вдвоём противостоять Ильмеру? Без армии?

— Отчего же без? — усмешка Ивара стала похожа на волчий оскал, но он не обернулся, так что Анника не видела этого. Только услышала, как изменился, стал более глубоким и злым голос: — Мои Волки должны были скрыться по схронам. Этот — не единственный, хотя и самый удачный. Я хочу забрать их и ударить Ильмеру в спину. Но если мы с тобой правы…

— Тогда? — Анника отошла от него, и Ивар услышал, как она пододвигает деревянный стул ко столу.

— Тогда нам стоит искать его среди твоих, Анника. Я думаю, он окружит «себя» в стане Волков мертвяками, чтобы его не упокоили раньше времени. А сам будет прятаться там, где я не должен ожидать его найти. У ярла Хальстейна. У твоего отца.

— Ты веришь в старые жуткие сказки, что рассказывали старухи детям, чтобы не верили незнакомцам? — в её голосе не было осуждения, только любопытство.

— Одна такая сказка смотрела на меня мёртвыми глазами моей нянюшки, ползая по потолку, — просто ответил Ивар. — А где одна, там и другая. Не думаю, что дражайший дядюшка испугается, что метода больно кровава и жестока… — он невесело усмехнулся, глядя как огонь играет бликами на пламенных волосах Анники.

Судя по тому, как она смотрела, она тоже так не думала.

Анника Хальстейндоттир

Всем нам, что осёдлым, что вольным, нянюшки сказывали одни и те же страшные сказки. Всем нам следовало бояться порождений леса, всем следовало остерегаться заклинателей мертвецов, отдавших душу за могущество.

Но раньше мне и в голову не могло прийти, что самые страшные легенды могут встретиться мне живьём. А меж тем это многое объясняло. Если Ильмер Красный научился извлекать из крови и боли пользу, то и разумного мертвеца, ему подчиненного мог слепить, и более чёрное колдовство совершить. В том, что уж он-то ни перед чем не остановится, я не сомневалась. У такого и кровь брата найдёт применение, и плоть его, и жена его тоже.

Мне жаль было Ивара. Большая беда, когда твой родич отдаётся скверне, и ты ничего не можешь с этим поделать, разве что собрать побольше воинов и упокоить то, что когда-то называл родным человеком. Но он и сам не знал, сколько у него воинов, и есть ли они. Надеялся лишь, что они его послушались, что они успели спрятаться и переждать. Слишком много надежд, слишком мало истины, поскольку истина ему была неведома.

Я на надежды полагаться не привыкла, и ему тоже не советовала бы. Слишком большой горечью потом оборачивается безнадёга. Потому я сказала:

— Как бы ни было на самом деле, нам стоит вести себя так, словно кроме нас двоих Ильмеру Красному отомстить некому.

Ивар болезненно поморщился, не скрывая мимолётной слабости, и я поняла: он думал об этом, и думал уже очень давно. Но он быстро взял себя в руки, вернув лицу спокойное выражение:

— Стоит. Но вдвоём против заклинателя мёртвых… есть у меня одна идея, конечно, но, чтобы это сработало, придётся во многом положиться на скорость, смекалку, и, что опаснее всего — на удачу.

— А без удачи нам можно сразу сдаваться ильмеровским немёртвым волкам, — усмехнулась я. — Да и не встретились бы мы здесь без неё. Что ты предлагаешь, Ивар?

— Уверен, твой отец ищет моей головы, — спокойно заметил он. — И если любит тебя, то ждёт возвращения, что бы там ни говорили его горе-сыновья. Я бы им не поверил на его месте. А если так, то после того, как мы заборем волков, ты можешь привести им меня. А со мной — вот эту вещь, — он показал мне небольшую серебряную сеть, которую легко свернул в небольшой комок, и спрятал в рукаве. — Ильмер не сможет упустить возможности поглумиться. Я вызову его на бой — и он по вашим правилам не сможет отказать. Тогда я наброшу на него Сеть Истины, и все ваши увидят, чьих советов слушали. Увидят того слугу, что он к ним направил. Что тогда случится, Анника?

Я тихо выругалась. Да уж, удачи здесь понадобится столько, что на всю жизнь хватит. А главное, жизнью ведь рискует, главенством в собственном клане! Отговаривать такого, как Ивар, смысла нет, но сердце сжалось от боли. Разум же искал другой, более мудрый план — и не находил. Ивар ждал моего ответа, внимательно вглядываясь в лицо своими серыми глазами.

— Если не заворожил его Ильмер — костёр ему будет. Драка и костёр, — признала я. — Но отец едва ли тебя после этого отпустит. Я, конечно, попытаюсь поговорить с ним, но…

— Твой отец человек, а не чудовище, — пожал плечами Ивар. — Значит, с ним можно хотя бы попробовать договориться. В конце концов, никто не помешает нам рассказать ему правду.

Всё так, да только нрав у отца круче моего будет. Я закусила губу в задумчивости, поймав горячий взгляд Ивара.

— Я не думаю, что твой дядя не продумал путей к оступлению, — наконец, заметила я. — Если это вообще и правда он лично, а не нежить какая-нибудь.

— Даже если и нежить, ею управляет он сам, и разум там будет его, — покачал головой Ивар. — Поверь мне, я хорошо его знаю. Не верил в предательство, то правда, но знаю всё же хорошо. Ильмеру свойственна гордыня, и не доверяет он никому, кроме себя. Оттого, видать, в заклинатели мертвых и подался — их куда легче контролировать, чем живых. И разумеется, он должен отступить к нашим. Но мы не сможем избавить всех от его влияния одновременно. И если мы исходим из того, что все мои воины мертвы или подчинены ему…

— …то начинать надо с моих, потому что отец сможет дать нам армию, — закончила я за него. — Вы похожи с отцом. Он тоже любит загонять меня в угол разумными речами. Хорошо. Будь по-твоему. Мне этот план не нравится, он безумно рискованный, и ты можешь остаться без головы, но ничего иного я и сама придумать не могу. Сдаваться так можно лишь тому, кому ведомо понятие чести, а это точно не про Ильмера Красного. Когда мы выступаем, Ивар?

Ивар отчего-то широко улыбнулся, и сказал:

— Пойдём за мной. Покажу одно чудо этого замка.

Он затушил огонь, чтобы варево в котле не выкипело, взял меня за руку, и повёл по переходам своего замка. Я пока не слишком хорошо здесь ориентировалась, но могла сказать, что в этих коридорах я пока не была. Мы прошли несколько залов, а потом по лестнице спустились вниз.

Наши шаги глухо стучали по каменным ступеням, и хоть я никогда не любила замков, и уж тем более подвалов в замках, но я ловила себя на том, что доверяла Ивару и не боялась того, куда он может меня привести. Может это и было глупо, но с ним рядом было на удивление спокойно, что бы он ни делал: варил похлёбку, тренировался со мною на палках, или целовал горячо и жарко, заставляя забыть обо всём.

Наконец, мы остановились, и Ивар произнёс короткое слово на языке, ведомом, как мне казалось, лишь жрецам Холле. Вокруг зажглись факелы, и я увидела древо, росшее прямо из камня. Ель, которая слегка светилась синеватым светом. От неё тоже чувствовалось тепло, как и от самого Ивара.

— Родовое Древо Волка не исчезло, оно всегда было здесь, — Ивар осторожно приобнял меня со спины. — И в ту ночь, когда мы сможем выйти из замка, оно засверкает, точно его тайно украсили альвы. Станет невероятно прекрасным. Раньше Волки всегда проводили Новогодье здесь, и в Граничную ночь собирались у Родового Древа всей семьей, молясь Холле, чтобы защитила от тьмы. Но когда я был ещё ребёнком, от этой традиции отказались. Сейчас я думаю, в том тоже виноват Ильмер.

— Почему? — удивилась я. — Ты думаешь, Родовое Древо могло ему навредить?

— Открыть его суть, — усмехнулся Ивар. — Обратить в истекающего плотью мертвеца. Здесь можно находиться только тому, кто связан с Волками. И только тому, у кого чисты намерения. Особенно в Граничную Ночь, когда Холле может сделать для смертных куда больше обычного.

Я ощутила сильное желание прикоснуться к ветви необычного дерева. Погладить его. Если оно питалось силой рода, значит, ему очень не хватало этой самой силы ныне.

Я спросила:

— Можно… можно я поглажу его ветвь?

Ивар улыбнулся:

— Если древо зовёт тебя — иди, я тем более не стану тебе мешать.

Странное это было чувство. Как будто меня и правда звал добрый альв, оберегающий Иваров род. Как будто принял меня в него, хотя я не смела о подобном задумываться. Нам бы выжить с ним, избавиться от Ильмера, а потом уже решать что-то друг о друге, если будет, кому решать.

Но я не стала противиться зову. Подошла к Древу, росшему прямо сквозь каменный пол, полюбовалась на его раскидистые ветви — потолок здесь был довольно высоким, хотя тянуться к солнцу Древо, конечно, не могло. И осторожно протянула ладонь, огладив хвою.

На мгновение мне показалось, что за моим плечом стоит мама. Такая же рыжая, как и я, она улыбалась и держала в руках секиру, желая мне удачи в бою. Сейчас я как никогда чувствовала, что это вообще не дерево. Это родовые духи, оберегающие Волков, приняли такой облик, и пожертвовали свободой и перерождением, чтобы давать силу своим потомкам. Как они позвали мою мать и почему сочли меня достойной — я не знала, но чувствовала одновременно и благодарность, и горечь, и решимость не подвести ни их, ни маму.

Когда я отняла руку от ветвей Древа, в глазах стояли слёзы. Я прошептала:

— Я видела маму. Недолго, но… она тоже на нашей стороне. Она благословляет нас.

— Если духи моего рода позволили тебе увидеться с нею, значит, там, за чертой, нет меж нами войны, — заметил Ивар. — Хороший знак для нас, плохой для Ильмера.

Выходили мы молча. Я не хотела и не могла разговаривать больше после того, как увидела маму, а Ивар молчаливо понимал и поддерживал. Но решимость моя крепла. Его план — огромный риск, но без риска мы не воины, а комнатные собачки, отдавшиеся на растерзание некроманту.

Ивар Каэрхен

Одного Ивар Аннике не сказал, не желая на неё давить сверх того, что и так на неё давило. Очень редко бывало так, что духи одного рода звали духов другого. Но значило это всегда лишь одно: сами покровители, старшие предки, желают брака между своими детьми. Волки хотели, чтобы он забрал сердце Анники, и сам отдал ей своё.

Брака меж ними не было, но Ивар и так прекрасно знал, что подарил ей сердце уже в тот момент, когда подобрал ослепшую и замёрзшую, и привёл в свой дом. Тогда он оправдывался перед самим собой, придумывал разумные причины так поступить, но…

Теперь врать себе смысла не было. Причина была всего одна, во всяком случае, действительно важная причина. Но об этом он Аннике тоже не сказал.

Лучше будет, если она не будет бояться его потерять. План у них и правда очень рисковый. Если не перегрызут глотку немёртвые волки, так всегда может перерезать ярл Хальстейн. Не её, конечно, глотку — хотя и такой риск имелся, но Ивар верил, что Анника это понимает, а сыпать соли на раны не хотел.

Будет так, как должно. Пока же они ждали Граничной Ночи, за окнами выла вьюга, а их две палки скрещивались друг с другом. Временами он завязывал Аннике глаза, и предлагал искать его на слух, временами позволял завязать глаза себе, и удивлял её чуткостью волчьего уха.

Планы они больше не обсуждали — к чему, когда всё уже сказано? Любили друг друга ночами, пока было на то время, спали вдвоём, прогоняя кошмары, коих у обоих было довольно, да готовились к будущим битвам. Пока однажды Ивар не почувствовал, что воздух переменился.

Он даже разбудил Аннику, чего старался не делать. И она не задавала вопросов, лишь улыбнулась хищно, быстро оделась, и положила свою ладонь в его.

— Я готова, Ивар, — говорили её глаза. Но полные уста не размыкались, и он тоже молча ей кивнул.

Прежде, чем они уйдут, нужно заручиться благословением предков. Они даруют удачу, а надежда их обоих только на удачу и есть. Потому Ивар вновь провёл Аннику через переходы и лестницы к Родовому Древу. И точно так, как он и ожидал, оно сверкало и переливалось огнями, точно украшенное волшбой.

Ель облепили огоньки. Самый яркий — алый, как их тревоги, горел путеводной звездой на самой верхушке. Гирляндами сложились по ветвям белые и жёлтые огоньки, а крохотные зелёные делали саму ель намного ярче, усиливая её природную зелень до насыщенной, почти летней яркости.

Духи и души. Предки на их стороне, и благословляют борьбу с Ильмером. Ивар и так понимал, что едва ли Волк-Покровитель будет в этой братоубийственной войне на стороне заклинателя мёртвых, но теперь он точно знал, что поступает правильно.

На мгновение, ель перечеркнула собой огромная голова волка, тоже сотканная из огоньков. Ивар как наяву услышал:

— Вернись с победой! — голосом грудным и рычащим. Волчьим.

Много лет Волк-Покровитель не говорил с Каэрхенами, но сейчас что-то неуловимо изменилось, и это придало Ивару сил. Анника же обняла его и благоговейно смотрела на Родовое Древо, так и не произнеся ни слова.

Они постояли рядом с древом, пока алый огонёк на верхушке не переместился к выходу из подвала. Ивар прекрасно понял, о чём говорят ему предки, и взял Аннику за руку. Та пошла за ним следом. Но заговорила она лишь тогда, когда они вернулись наверх.

— Я ведь не должна была всего этого видеть? — осторожно уточнила она. — Слышать голос Волка, видеть эти потрясающе красивые огни…

Да. Предки благословили этот союз. Но Аннике он об этом не скажет. Не время. Отец мёртв, и кроме них, Ивару и благословения попросить не у кого… впрочем, быть может, та Алая Звезда — и есть дух отца, желающий возмездия, Ивар бы не удивился. Но Аннике он ответил проще. Правду, да не всю:

— Если тебе было позволено войти и увидеть — значит, должна была. Иначе ты увидела бы лишь тьму вокруг, или вовсе не смогла бы пройти к Родовому Древу.

— И… что это значит? То, что мы видели? — она чуть наклонила голову. Ивар читал в зелёных глазах Анники тревогу, но тревожиться им обоим стоило не о том.

— Значит, что правда на нашей стороне, — честно ответил он. — Ильмер нарушил заветы предков. Оденься потеплее, и меч держи крепко, Анника. Враг, с которым мы столкнёмся, едва выйдя за стены замка, неутомим, зол и страшен. Руби ему лапы, ибо просто так убить его невозможно. Только разрубить на части и сжечь потом.

Он выдал Аннике и меч, поскольку её собственный он в снегах не нашёл, да и не искал. И арбалет — с серебряными болтами, маленький и ручной. Доспех тоже выдал, но плотный, стёганный, чтобы поверх можно было надеть ещё и меховой и не отморозить себе всё.

Сам собрался ровно так, как и приехал сюда, и взял с собой артефакты. Сетку закрепил чуть выше запястья, она потеплела и стала невидимой. Когда понадобится, он её сорвёт и набросит, а до того ни один чужак не найдёт. Перстень ещё загодя отдал Аннике. Если его клан жив, если не повывел его и не обратил мертвецами Ильмер, тогда пригодится. А если вдруг да… быть может, тоже пригодится. До конца возможностей перстня Ивар не знал, и надеялся, родовой артефакт ещё успеет его удивить.

Припасы он подготовил в дорогу ещё тогда, когда почуял, что Граничная Ночь на пороге. Волки всегда её чувствуют. Те Волки, что не разорвали связи с духом-покровителем. Ивар взял котомку, подошёл к Аннике, и заметил:

— Лошадей волки давно уж изодрали, так что идти придётся пешком. Выдержишь?

Анника лишь фыркнула:

— После всего, что я пережила, пеший переход — не самое страшное. Уж за ночь мы точно до отцовского лагеря доберёмся. Едва ли Ильмер увёл наших обратно. Невыгодно ему.

— Невыгодно, — согласился Ивар. — Либо обратил в мертвых, либо голову морочит. Будем надеяться на второе.

— Один он не справится. Кто не знает, что, если на тебя идут мертвецы, убивать надо того единственного, кто больше не встанет? — цинично заметила Анника. — Значит, будет продолжать стравливать нас. Чтобы больше мертвяков становилось, ему подвластным. В конце концов, у отца в подчинении другие ярлы — но они ведь и передумать могут, перестать за ним идти, бунт поднять. Нет, я не думаю, что мы вернёмся поздно. К концу зимы — быть может. Сейчас? Самое время его ударить, пока можем.

Ивар согласно кивнул. Да, если шанс был, то сейчас, и никак не позже. Он усмехнулся, и сделал приглашающий жест, указывая на ворота:

— Предложил бы только после вас, да встречать родню предпочитаю сам. Потому — прикрывай мне спину, Анника. Если я это заслужил, конечно.

Его свирепая воительница ответила злым и острым взглядом, но его ухмылка лишь стала шире. Куда в бою без злости? Лишь за Грань — а туда он Аннику отпускать не хотел совершенно.

Анника Хальстейндоттир

Двери Иварова замка закрылись за нами с глухим лязгом. Лицо сразу начал кусать лютый мороз, но метели не было. Снег совсем утих, словно не бушевала вьюга ещё недавно, не билась о долину, точно пытаясь её разбить, как глиняную вазу. Вдалеке раздавался тоскливый волчий вой, но мы хорошо знали: учуят нас твари — и вмиг окажутся рядом.

Ивар остановился. Выражения его лица я в зимней полутьме не видела, да и не рассвело ещё, даже не начало светать. Зато на фоне белого-белого снега выделилась его рука, которую он выпутал из обмоток, и полоснул по ладони мечом.

— Примем бой здесь, на своих условиях, — скорее догадалась, чем услышала, я.

И кивнула. Он прав. Совсем рядом с замком, в долине, где ещё не так холодно, и мы сможем ненадолго вернуться и отогреться или перевязать раны — лучше, чем посреди пути. Тогда усталость сделает нас уязвимыми, а уж уязвимости перед таким противником допускать не следовало никак.

Ивар опустил руку, и кровь сразу потемнела на снегу. Не растекалась, а лежала плотными пятнами, быстро схватываясь коркой. Запахло металлом и чем-то неуловимым. Так пахло тело Ивара, когда я касалась его ночами. Он провёл ладонью по щиту, оставляя след, и шагнул вперёд, чуть смещаясь в сторону каменистого уступа. Я поняла замысел без слов. Здесь долина сужалась, снег сбился в плотные, почти ледяные шапки, а под ним скрывались камни. Волкам придётся туго, и им не поможет то, что они не живые. Лёд для всех скользит одинаково, а острые камни — всегда острые камни.

Я сняла арбалет с плеча и проверила болт на ощупь. Серебро холодило пальцы даже сквозь перчатку. Натянула тетиву, медленно, без звука. Старалась не спешить, хотя кровь стыла в жилах, и я ждала, что волки будут быстры и неистовы.

Вой усилился. Несколько голосов, они звучали по-разному, но одинаково рвано. Живые существа не способны издать такие звуки. Скрежет, стон, лай — всё смешалось в невообразимую какофонию, от которой становилось ещё холоднее. Снег впереди шевельнулся, осел, и из белизны выскользнула первая тень.

Волк был слишком крупным. Собранным из разных частей, чтобы казаться массивнее. Длиннолапый, с суставами, выгнутыми под неестественными углами. Шерсть его висела клочьями, местами её не было вовсе, и тогда виднелась серая, мёртвая кожа, натянутая на кости. Глаза волка были белесыми, походили на бельма у слепца. Он двигался низко, почти стелясь, но очень быстро, превращая волка в серебристую тень. Я уловила миг, когда тень споткнулась о камни, и выстрелила.

Болт вошёл точно под грудь, с глухим, влажным звуком. Волк дёрнулся, перекувыркнулся через себя и врезался в наст, взметнув снежную пыль. Он не издал ни звука, просто упал, точно пыльный мешок. Хорошо, что и болты, и меч были основательно посеребрены. Иначе у нас с Иваром не было бы ни единого шанса против подобных тварей.

Два появились справа, почти одновременно, выскочили из-за снежного гребня. Третий пошёл по центру, прямо на Ивара. Ещё двое только появились, и сразу исчезли из виду, и это было хуже всего. Куда подевались эти серые тени? Я не знала, а время, потраченное на поиски, могло стоить жизни мне или Ивару.

Ивар встретил первого щитом. Удар был такой силы, что щит врезался ему в плечо, и я услышала, как заунывно заскрипел, но не порвался, ремень. Волк попытался вцепиться в край, но Ивар развернулся и ударил мечом снизу вверх. Клинок рассёк шею, и голова повисла на лоскуте кожи, продолжая клацать челюстями. Тело сделало шаг ближе к жертве, но всё же рухнуло.

Третий волк прыгнул, целясь в горло. Ивар успел поднять щит, но его всё равно отбросило назад на шаг. Снег под ногами разошёлся, обнажив камень. Волк скользнул, и этого мгновения хватило. Меч вонзился ему в грудь, но тварь не упокоилась сразу. Она рвалась вперёд, цепляясь когтями за край щита, оставляя глубокие борозды. Ивар рычал сквозь зубы, вдавливая клинок глубже, пока серебряная гарда не упёрлась в плоть. Я уже перезарядила арбалет.

Слева мелькнула тень. Один из скрывшихся волков обошёл нас по дуге. Им не нужно было видеть, и они прекрасно ориентировались во тьме — чем пользовались. Я повернулась, почти не целясь, и выстрелила в прыжке. Болт прошёл вскользь, сорвал кусок плеча, но волк всё равно врезался в меня всей на удивление тяжелой тушей. Было такое чувство, будто Ильмер Красный набил ему брюхо металлом, чтобы он стал опаснее.

Мы покатились по снегу. Холод кусал меня за лицо и шею. Челюсти волка щёлкнули в опасной близости от горла. Я упёрлась ему в грудь коленом, чувствуя под кожей твёрдость костей, и всадила меч снизу со всей силы. Посеребрённая сталь встретила сопротивление, но оно быстро сошло на нет. Волк дёрнулся, когти скользнули по моей руке, к счастью, не порезав кожи. Ещё бы немного, и пришлось бы Ивару меня прирезать. Встала бы драугром, Ильмеру на радость. Тварь обмякла, превратившись в мешок костей и гнилья, и я отпихнула его от себя. Перекатилась в сторону и вскочила, хватая арбалет.

Последний волк вышел из-за камней почти бесшумно. Он был крупней всех, явно вожак, если немёртвым волкам такой нужен. Он был собран наспех, во всяком случае так казалось — настолько ломанным и неестественным был силуэт. Уверена, при жизни этот волк был несколькими животными сразу. Даже пасть у него была широко открытой, и он не мог её закрыть, являя черный провал рта без языка и двойной ряд мелких, совсем не волчьих клыков. Из пасти не исходило ни дыхания, ни пара. Но рядом с чудовищем было холоднее. Мороз хватал меня за глотку, хотела я того или нет. Замогильный холод.

Вожак смотрел на Ивара. Не бросался сразу, не рычал. Оценивал. Возможно, это Ильмер смотрел на племянника глазами своего чудовища. Понимал, что его планы рушатся. Заклинатель мёртвых не рассчитывал ни на серебро, ни на то, что Ивару будет помогать кто-то другой. Иначе волков было бы не пятеро, а десяток, а то и два.

Ивар шагнул вперёд, перекрывая твари путь. Я видела, как он ставит ногу на знакомый выступ, как смещает вес, используя опору под ногами, о которой знал он один. Сколько раз Ивар бывал в этой долине? Я не знала. Но волк прыгнул, и всё остальное перестало иметь значение.

Я выстрелила в тот миг, когда в прыжке тварь распахнула пасть ещё больше, явно не способная её захлопнуть. Болт вошёл глубоко, с сухим, глухим звуком, будто пробил трухлявый пень. Волк рухнул в снег, забился, царапая наст когтями, но не издавая ни звука. Только тело дёргалось, ломая кости, из которых его сложил Ильмер.

Но Ивар закончил не-жизнь существа единственным ударом сверху. Только сначала посмотрел волку в глаза и сказал тихо, но отчётливо:

— Я приду за тобой, Ильмер. Приду — и уничтожу. Сожгу до пепла, как твоих волков.

Я надеялась, что это послание не дошло до адресата. Но не могла не понять желания Ивара его послать.

Ивар Каэрхен

Серебро недолго будет удерживать немёртвых волков. Они встанут, если подождать немного, и если не смогут броситься по следу — то поползут по нему. Потому Ивар взял меч поудобнее, и начал разделять тела волков на мелкие части.

— Что ты делаешь? — удивилась Анника тихо.

— Сжечь мы их не сможем, поэтому я хочу порубить их на мелкие части, — охотно пояснил Ивар. — Иначе они встанут на следующую ночь, и отправятся за нами. Здесь не развести достаточно сильного костра.

Анника посмотрела сначала на него, потом на останки волков, замерла, что-то решая в уме, и, наконец, выдохнула:

— Я могу позвать огонь своей матери. Это тяжело, ещё сутки или двое я второй раз до него не дозовусь — потому и не звала, пока справлялась мечом. Но это волшебный огонь, он оставит от волков лишь пепел, и довольно быстро. И никуда не перекинется, поскольку подчиняется моей воле. Мама могла позвать его чаще, она сильнее меня была, но… быть может, потому мы с ней и были вместе так мало. Чары требуют платы.

— Это навредит тебе? — Ивар не мог не оценить такой способ решить проблему, но делать Аннике больно очень не хотел. Да и не только больно, ему и жизнь её хотелось беречь.

— Сейчас? Нет, — пожала плечами Анника. — Если второй раз попытаюсь призвать, когда время не пришло, то черпать буду уже из жизненных сил. За это меня звали ведьмой. Не единственный козырь в моём рукаве, — она чуть улыбнулась.

— Мне никогда не доводилось видеть, как ты творишь чары, Анника, — признал Ивар. — При мне ты предпочитала меч. Что ж, если эта сила не принесёт тебе вреда… лучше будет, если за нами останется пепел. Глядишь, и Ильмеру достанется: он связан со своей нежитью.

— Тогда нужно стащить их в кучу. Я смогу подпалить волков лишь один раз.

Ивар пожал плечами тоже, и принялся за дело без лишних слов. Анника могла подождать, пока он найдёт врагов и соберёт из них холм мёртвой плоти, но она присоединилась к нему. Берегла время, что правильно. Кто знает, что ещё приготовил для них Ильмер?

Они оба были уверены лишь в том, что если подготовил, то ничего хорошего. Вблизи волки были ещё отвратительнее. Ильмер составил их не только из волчьих трупов, у одного был лисий хвост, другой мог похвастаться грудной клеткой медведя, оттого и был настолько изломанный и несуразный. Они и двигались только по воле некроманта, и были единым целым тоже лишь потому, что Ильмеру так захотелось. Мерзость.

Ивару хотелось оттереть руки чистым снегом, а перчатки вовсе выбросить, потому что они касались этих тварей. Но, разумеется, ничего подобного он делать на самом деле не собирался. Волки не двигались покамест — они с Анникой хорошо приложили их доброй посеребрённой сталью. Но сколько они пролежат недвижимыми, Ивар не знал, и оттого торопился. Анника то ли думала о том же, то ли доверяла его чутью, но когда они закончили складывать трупы, не прошло и четверти часа.

Тогда Анника снова заговорила, и пар от её дыхания обжёг его лицо, так близко они стояли:

— А теперь отойди шагов на тридцать, пожалуйста, Ивар. Лучше на все полсотни. Полыхнёт так, что может и тебе достаться. Я могу и не удержать огня в первый момент.

— Ты же говорила, он управляемый? — поддел её Ивар.

— Да, но не сразу. Кроме того, мне так будет спокойнее. Отойди. Я тоже хочу превратить их в пепел.

Ивар не стал спорить. Это же она — Ведьма, значит, ведает, что творит. Но приготовился смотреть во все глаза, что она будет делать и как. Всё колдовство, что он видал сам, исходило либо от духов рода, либо от поганого некроманта, которого он когда-то называл дядюшкой.

Анника улыбнулась ему, довольная, что Ивар прислушался к ней. Или чем-то ещё, кто ж её разберёт? И встала напротив кучи волчьих тел, некоторые из которых уже начинали понемногу шевелиться. Она вознесла руки над собой, сложила их крест-накрест, и запела на неведомом Ивару языке.

Ничего более мелодичного и прекрасного он за всю жизнь не слышал. Песня навевала запах костра звёздной ночью, и тёплых шкур под щекой, когда в доме всё хорошо. От неё щемило сердце и хотелось вытирать глаза от непролитых слёз. Но вдруг Анника начала петь громче и злее, и вокруг костра поднялось пламя, охватившее всё вокруг. То же самое случилось и в реальности.

Почти то же самое. Огонь действительно явился на зов ведьмы, но бросился не на неё, а туда, куда указывали уже две её ладони. И Анника начала танцевать, сама напоминая язычок пламени посреди снежной долины, яркая и живая. Вместе с нею танцевал и огонь, пожирая нежить, и вскоре от неё действительно остался лишь пепел, хотя настоящему огню на такое понадобилось бы несколько часов, и то, скорее всего остались бы кости.

Едва Анника умолкла, исчез и огонь. Ведьма была бледнее обычного, потому Ивар бросился к ней ближе. Она устало улыбнулась, и тихо пробормотала:

— Ничего, слабость сейчас пройдёт. Я звала огонь песней, а не приказом, так всегда легче.

— А если бы приказом?.. — спросил Ивар. Не из желания выведать вражеские тайны, просто ему хотелось понимать, что она делает с собой, когда призывает пламя.

— Тогда мне было бы плохо день или два, — призналась она. — Потому это крайняя мера, последний довод, — Анника осела прямо на снег.

— И потому я не видел, чтобы ты кого-то жгла? — проницательно заметил Ивар.

— Вы люди, и захватчики здесь мы, — в голосе ведьмы звучала горечь. — Это не тот случай, когда я могу позвать пламя. Но вот против Ильмера у меня границ нет, можешь не сомневаться.

Ивар вздохнул, и встал рядом с нею, надеясь, что мороз не причинит огненной ведьме большого вреда. Быть может, она потому и выжила, что внутри неё огонь, который она способна позвать. Кто знает, сколько она пролежала в снегах, брошенная братьями, прежде чем Ивару повезло отыскать её?..

Анника и правда сидела недолго. Ивар не успел даже глубоко уйти в свои мысли, когда она молча взяла его за руку. Он понял, что должен помочь ей встать, и сделал это без лишних слов. Отметил, что щёки Анники вновь приобрели здоровый румянец, и мысленно выдохнул от облегчения.

— Пойдём, Ивар, — сказала она, отряхнувшись от снега. — Мы собирались идти к моим, и лучше это сделать, пока Ильмер не послал за нами ещё каких-то тварей.

Ивар не спорил. Чего спорить, когда она права? Он не представлял, на что способен заклинатель мёртвых. Думал только о том, что любая ведьма или колдун могут черпать силы из других, даже из рабов. Но Анника пошла иным путём, как и её мать. А Ильмер… получил силу, которой у него не было при рождении, и наверняка убил ради неё не один десяток невинных.

Ему было противно осознавать, что среди волков завёлся паршивый, да ещё настолько. Но говорить об этом хоть с кем-то Ивар готов не был, и потому молча шёл, ведя за собой Аннику.

Анника Хальстейндоттир

Ивару я, конечно, солгала. Каждые чары, что я творила, отнимали у меня жизненную силу, которую было нечем восполнить. Точнее… можно было, только это бы означало превращение в нечто, подобное Ильмеру. Потому, хоть и звали меня ведьмой, к первородным стихиям я обращалась редко. Но с этими волками был как раз такой случай. Какой толк в возможной долгой жизни, если тебе глотку перегрызёт немёртвый волк?

Потому и шла я с трудом, чувствуя слабость и головокружение. Но мне не впервой было делать вид, что всё в порядке, и я умудрялась обмануть даже отца. У Ивара не было и шанса разгадать мою игру. Если на нас нападут, это может выйти боком, но я рассчитывала на то, что кроме Ильмера никто не знает, где мы.

А он не сразу сможет отправить по нашим следам новую нежить, и совсем не сможет — людей. Слишком много вопросов возникнет и у той, и другой стороны. Будь Ивар один, можно было бы послать моих родичей, но я путала некроманту все карты. И если он в самом деле стравил нас с соседями, как мы с Иваром подозревали, то меня это очень радовало. Любые неприятности поганого смертелюбца радовали.

Наконец, мы вышли из снежной долины к дороге. Той самой, где меня бросили Рольф и Трюггве. Она была такой же заснеженной, как и всё вокруг, но всё же идти по ней было проще. Ивар проворчал:

— Была бы у нас телега, я бы тебя усадил, ты еле на ногах стоишь. Но придётся идти на своих. Здесь неподалёку должно быть селение, и, если войска твоего отца его не разграбили, там можно будет передохнуть.

Я вздрогнула, и это тоже не укрылось от внимательного взгляда Ивара:

— Ты же не думала, что тебе удалось меня обмануть? — в голосе прозвучала усталая ирония. — Магия не даётся просто так, если ты не отдаёшь чужую жизнь взамен своей. Ты — не из таких. Я и согласился лишь потому, что тоже видел необходимость.

В голову закралось подозрение, что и отец всё замечает, просто молчит, зная, что уговаривать меня бесполезно. Хоть бы он жив был! Тогда спросить смогу.

— Надеялась, что удалось, — не стала лгать Ивару снова. — У тебя ведь был план, как твой отряд будет выбираться из долины?

— Был, — кивнул Ивар. — Даже два, и нам сейчас лучше воспользоваться запасным. Дойти до Белых Камней, там у меня тайник. Там передохнём, заберём коней, ты меня свяжешь. Пешими мы твоих просто не найдём.

Я поёжилась. Не узнают ли меня там?.. А если узнают, то чем это может кончиться?

— Ты не единственная рыжая женщина на свете, Анника, — заметил Ивар. — Глазищами своими не сверкай, платка с волос не снимай, который я тебе дам. И никто присматриваться не будет, не до того им.

Проницательность Ивара иногда даже злила немного. Всё он подмечал, всё понимал без слов. Мне до него в том — что до лун на крыльях, и то, если бы они у меня были. Платок он и правда протянул, тёплый, шерстяной и очень мягкий, я в него укуталась, и горло защитила.

Было удобно и уютно. Шлема у меня не было, я его не носила в бою — прикрыть голову было проще магией, а шапка, что дал всё тот же Ивар, была не слишком удобной. Платок мне понравился больше. Волосы из него выпустить тоже не сложно будет, когда мы доберёмся до отца. Если он жив ещё…

Я встряхнула головой, прогоняя постоянно грызущий изнутри страх, и отправилась за Иваром. Тот явно не раз бывал в этих местах, потому шагал уверенно и не очень быстро, подстраиваясь к моей слабости. Я понемногу приходила в себя, привыкая к ритму нашего движения, и если смотрела себе под ноги, да на ноги Ивара, то чувствовала себя почти сносно.

Когда мы увидели вдали аккуратные домики поселения, уже светало. Я чувствовала, что пока буду двигаться, на ногах удержусь. Но стоит мне ненадолго остановиться, или, тем более, присесть — усталость возьмёт своё.

Ивар жестом подозвал меня поближе и замер. Я подошла, и он сказал:

— Пока мы будем в Белых Камнях, молчи. Смотри в землю, не обращай внимания на то, что я несу. Местные не знают, кто я, но знают меня. Деревня не горит, так что скорее всего там всё по-прежнему. Они… своеобразны, и не просто так живут недалеко от места, где большую часть года бушует стихия.

— У них какие-то проблемы с женщинами? — осторожно уточнила я, начиная догадываться.

— Как и у всех, кто молится Древнейшим, — кивнул Ивар, подтверждая мои подозрения. — Но эти люди неплохи, и однажды спасли мне жизнь.

— Неплохи… — тихо протянула я. — Если тебе не довелось родиться одной из их дочерей, то быть может и неплохи. Да только я врагу своему злейшему такой судьбы не пожелаю.

Ивар вздохнул:

— Знаешь, как говорят? На войне — как на войне. Древнепоклонники не подчиняются ни отцу, ни любому из кочевых ярлов, но помочь могут, если их традиции не нарушать. А мне нужно было сберечь своих людей. Вернуть их к жёнам и детям, да и к мужьям, если уж на то пошло. Ты хорошо знаешь, женщина может стать одной из валькирий своего ярла, если докажет, что может биться с мужчинами на равных. Потому… я понимаю твой гнев. Но здесь ни Ильмер, ни твой отец не стали бы искать мои тайники. Прошу, прибереги гнев для некроманта.

— Моего гнева на всех хватит, — скривилась я. — Но хорошо. В одном ты прав — нам есть, кого терять. Я не буду вмешиваться, если мы там ненадолго. И побыть молчаливой тенью тоже сумею.

— Спасибо. Я кожей чувствую твоё отвращение, Анника.

Я промолчала. Он и так знал, что я об этом думаю, к чему лишний раз сотрясать воздух? Ивар вздохнул, и сам перевязал мне платок, чтобы волосы из него не выбивались. Я опустила взгляд, и ничуть не удивилась, когда он накинул мне на плечи широкий плащ, прикрывая доспехи.

У древнепоклонников женщина не могла их носить. Вообще ничего не могла, лишь подчиняться мужу, да молчать и в пол своей избы глядеть. И ладно бы только это, но ведь кровавые жертвы, родной крови…

Я чувствовала себя глубоко разочарованной, хотя разумом хорошо понимала мотивы Ивара. Он просто защищал своих в первую очередь, только и всего. Хорошее качество для короля, да только…

Впрочем, разве не тем же взглядом на меня посмотрит отец, когда узнает, что я вступила в союз с врагом? Не мне его судить, ох не мне.

Чем ближе мы подходили к деревне, тем мрачнее я становилась, и тем больше глядела себе под ноги, как того и просил Ивар. Голос свой проглотила, даже не отмечала вслух ничего. Да и не разглядывала, если уж на то пошло. На что тут смотреть? Все деревни древнепоклонников одинаковы. Одинаково чисты, ухожены, и пропитаны женской горечью и кровью. Мне даже казалось, что я чую её в воздухе, но это мне просто чудилось.

Раздался скрип ботинок по снегу, и чужой голос. Я удержалась, и не подняла взгляда. Но по голосу — старик. Я даже глаза прикрыла, почти чувствуя себя вновь слепой.

— Приветствую тебя, Одд. Неужто решил у нас остаться, и женщину привёл, знающую своё место?

— И тебя приветствую, Хенрик, — ответил Ивар. — Нет, я проездом. Нам с моей невестой нужна та пара лошадей, что я просил подержать в ваших конюшнях.

— Хорошую невесту нашёл, — усмехнулся старик, и я почувствовала на себе недобрый взгляд. — Даже если не верует, не суётся в чужой дом со своими правилами, как кочевники. Добро. Монеты-то при тебе?

— Как всегда, Хенрик. Благодарю за помощь. Я пройду в ту избу, что вы для меня держите? Нам бы отдохнуть перед долгим переходом.

— Отдыхайте, отчего б нет. Только знайте, что боги гневаются. Я слышал волчий вой, и он был неправильным. Надеюсь, то не по ваши души?

— Я тоже слышал вой издали, — почти не солгал Ивар. — Не знаю, за кем они охотятся, но этому мужу явно не повезло.

— Если про божественное проклятие можно сказать «не повезло», то да, — снова усмехнулся старик. — Добро. Оставайся. Только дева должна быть на женской половине, и звуков не издавать. Справится она?

— Конечно, справится, — ответил он за меня, хотя я в том уверена совсем не была.

Как бы не предали они Ивара, повинуясь тому, что, как они думают, требуют их давно мёртвые боги… очень я надеялась, что он ведает, что творит. Но он мне позволил сжечь тела волков, так что и я сомневаться не буду. Только меч не перестану держать наготове. Мало ли что.

Ивар взял меня за руку, и чуть потянул, обозначая, что я должна идти за ним. Я чуть было не кивнула ему, но удержалась. По поверьям древнепоклонников, женщина должна быть продолжением мужчиной, вроде его руки. Разве рука выражает согласие с телом прежде чем взять что-нибудь? Нет, она просто берёт, потому что так захотелось голове. Вот ровно так и я себя должна была вести, чтобы не вызвать их подозрений на наши с Иваром головы.

Он, видно, не слишком понимал, о чём на самом деле меня просит. Что именно должна делать женщина, чтобы её тут не убили. Меня бы скорее просто выгнали, как чужачку, но час от часу не легче. Нам нужно восстановиться, в этом Ивар прав.

Мы прошли ещё немного вперёд, и я увидела, как Ивар толкает дверь избы, поделённой на две половины. Печь была на мужской, конечно, но я не печалилась. Главное, там можно лечь, и не попадёт на голову снег. Ивар было сказал:

— Ляг ближе к огню, ты устала.

Но я быстро покачала головой. Узнают, что мы нарушили их сомнительные традиции в их же доме, бой будет. А к бою мы оба готовы не были, тем более с целой деревней злющих мужиков.

Жаль, с собой у меня не было бумаги или пергамента, да чернил. Но откуда им здесь взяться? Разве что палкой на снегу писать, но заметят, тогда тоже не миновать беды. По их верованиям я знать грамоты не должна, учиться чему-то полезному за пределами дома может только мужчина.

Ивар тихо рыкнул:

— Ты так и будешь молчать, Анника?

Я кивнула, и провела по горлу ребром ладони. Затем указала на соломенный тюфяк на женской половине избы. Сложила две ладони и прижала к щеке. Я пыталась сказать, что нам надо поспать, и утро вечера мудренее, Ивар же раздражённо рыкнул снова. Но в конце концов, под моим взглядом, сдался:

— Если желаешь молчать, как местная, я тебя неволить не буду. Но надеюсь, когда мы завтра на рассвете сядем на коней и уедем, я снова услышу твой голос.

— Само собой, — одними губами прошептала я. Хотелось воровато заозираться вокруг, но во мне говорил дурной опыт общения с древнепоклонниками.

Отец считал, что им не место ни на нашей земле, ни на какой иной. Женщин мы забирали и учили их голосу, пополняя свою численность, мужчин — резали. И если они поймут, кто я такая, живой вызов их укладу, мне несдобровать.

Ивар же явно не совсем понимал, с кем сотрудничает. Он их не видел, этих женщин. Не лечил их раны, не утирал слёз, не видел старух, которые уже не могут говорить, просто потому что забыли — как это. Только маленькие девочки ещё могли что-то у древнепоклонников, но, когда девочка становилась женщиной, она лишалась всего. Или приходили мы, и тогда у неё появлялась надежда на то, чтобы стать кем-то.

Платка в эту ночь я не снимала, и меч держала при себе. Знала бы, куда мы едем, предпочла бы заночевать под открытым небом, у костра. Рискованно, но иначе. У стихии нет злобы, она просто есть.

У тех, кто жил здесь, злобы было довольно. Ильмер для них наверняка будет воплощением мёртвых, давно забытых богов. Не будь нас двое…

— Анника? — тихо спросил Ивар.

Я приподняла голову, показывая, что готова его услышать.

— Я не дурак, я знаю, что здесь опасно, и что им не следует… говорить лишнего. Но здесь никто не стал бы искать ни моих лошадей, ни меня самого. Не думай обо мне хуже, чем я есть.

Я снова кивнула ему, и легла, прижав к себе меч, точно ребёнок тряпичную игрушку. Лучше уж я им порежусь, чем очнусь от сна, когда местные приставят мне к горлу свои ножи.

Уснуть мне удалось лишь чудом, да и усталость после боя с волками брала своё. Но до самого утра мне снилась погоня, волки, хохочущий Ильмер, и древнепоклонники, что славили его, как восставшее из мёртвых божество, и подносили к нему головы моих родичей.

Хоть бы этот сон не оказался пророческим…

Ивар Каэрхен

До того, как Анника умолкла, Ивар не слишком задумывался, что из себя представляют древнепоклонники. Знал, что в самом деле им доверять не стоит, и хорошо понимал, что традиции у них странные, а боги, в которых они верят, жестоки и бескомпромисны. И что для них Орн — самозванец, а Холле и вовсе демоница, поправшая устройство мироздания.

Они не признавали даже Линдхе, богиню-мать, отдавая все почести за рождение детей мужу, что их зачал. Всё это Ивар знал, и всё же не слишком ощущал, что же с ними не так. Но впервые за всё время, что он был знаком с Анникой, он чувствовал от неё и страх, и ненависть.

Род Волка не просто так носил его знамя. Нюх Волков всегда был острее, сами они были быстры, и ценили свой клан пуще жизни, как настоящие волки. И Ивар готов был поклясться: раньше от Анники не пахло страхом. Во всяком случае не так сильно, как здесь.

Что могло напугать женщину, которую не испугала даже собственная слепота и немёртвые волки Ильмера? Ивар спросил бы, но Анника упорно молчала, как будто Хенрик услышит даже шёпот и тут же ворвётся в избу, чтобы отрубить ей голову. Единственное, что Анника себе позволяла — это жестами объяснять, что ей нужно.

И у Ивара от этого бежал по коже мороз, как будто он снова столкнулся с нежитью или упал в сугроб. Спалось из-за этого паршиво, он то и дело просыпался и смотрел, как Анника тревожно ворочается, и прижимает к себе меч, уложенный рядом с нею рукоятью вверх. Под правой рукой она держала арбалет, и, кажется, даже не осознавала этого. Страх управлял ею.

Но всё же, даже такой сон лучше, чем никакого. Да и нежить Ильмера не шла по их следу. Ивар, конечно, не сказал Хенрику, что волки выли по их души: иначе тот никогда не отдал бы ему лошадей. Для древнепоклонников нежить — это гнев их богов, а от гнева бога они укрывать не имеют права.

К счастью, на самом деле они мало знали о мире, и их легко было обмануть. Второй раз возвращаться сюда Ивар не рискнёт, но нынче он ничего бы не боялся, если бы не странное поведение Анники.

В итоге они оба, не сговариваясь, встали с первыми лучами рассвета. Анника выглядела куда более уставшей, чем Ивару хотелось бы, сам он чувствовал себя не лучше. Он поправил ей волосы, тщательно упрятав их в платок, а доспехи скрыл шкурами, как и в прошлый раз.

Анника продолжала молчать, но кивнула на выход, и снова провела ладонью по горлу. Что уж там она имела ввиду, Ивар не слишком понял, но предположил, что стоит поторопиться. И двинулся к конюшне, где их ждали две лошади. Чего он не ожидал, так это Хенрика, который встретит его рядом с лошадьми.

— Уже уходишь, Одд? — поинтересовался тот, склонив голову на бок, точно птица.

— Спасибо за гостеприимство, Хенрик, — кивнул Ивар. — Нам нужно было переночевать, а дальше мы поедем по снегу.

— И отчего такая срочность? — сощурился Хенрик. Ивар же продолжал седлать лошадей. Спокойно, не торопясь, но на самом деле он в любой момент был готов вскочить в седло и пришпорить коня.

— Просто не очень хорошо спалось, вот и вскочил на рассвете, — почти не соврал Ивар. — Не знаю уж, почему. Должно быть, замёрз, пока сюда добирался, и отогреться так и не вышло.

— И волки не по твою душу приходили? От тебя пахнет кровью, — опасно улыбнулся Хенрик.

Ивар мысленно выругался. Но сам спокойно поднял ладони вверх, показывая, что делает это легко и без боли, и заметил:

— Если бы меня цапнул такой волк, про которого мы оба думаем, я бы сюда ожившим мертвецом дошёл, а не человеком. Обычные же волки в такую стужу друг к дружке жмутся, и на вооруженного человека не нападут. Скорее уж скотину какую уведут.

— Тоже верно, — хмыкнул Хенрик, кажется, успокаиваясь. — Нет у волка ни оружия, ни доспеха, только клыки да когти. Значит, своё благословение-проклятие передал бы в любом случае. Но я ведь могу рассчитывать на твою честность, Одд? Ты ничего не желаешь мне рассказать?

— Прости, Хенрик, я не вполне понимаю, о чём ты, — нахмурился Ивар. — Я разве тебе когда-то лгал?

Постоянно лгал, не сказал ни единого слова правды. Но Хенрик об этом не знал, на что и рассчитывал Ивар.

— Не помню такого, — усмехнулся деревенский староста, чья рука до сих пор разила тех, кто не чтил местных порядков. — Но я думаю, ты понимаешь, что лжи я не прощу, а плата за преступление здесь только одна: твоя жизнь. Езжай, куда ехал, и помни об этом.

— Всегда помню, Хенрик. Всегда, — на этот раз Ивар был честен.

У него осталось чувство, будто он прошёл на волоске от гибели. Когда он оседлал лошадей и усадил Аннику так, чтобы это выглядело «приличным» в глазах местных, его провожало не меньше десятка вооружённых воинов, и взгляды у них были настороженные. Но Хенрик спокойно сказал им:

— Одд уже покидает нас, и забирает своё добро и свою женщину. Он вёл себя достойно.

Мужчины закивали друг другу, не говоря ни слова, но не разошлись. Староста добавил:

— Проводим его до границы, и довольно с него. Он внял нашему посланию.

Ивар в этом уверен не был, но чувствовал, как усиливается страх Анники. Древнепоклонники угрожали им. Были в шаге от того, чтобы напасть. Но что-то из сказанного Иваром старосте остановило их на волоске от битвы, и отчего так, Ивар не ведал совершенно.

Анника продолжала молчать, и сейчас он был ей за это благодарен. Она не провоцировала их. И слава богам — хоть древним, хоть Холле и Орну. С деревенскими им не справиться вдвоём, даже если ведьма снова позовёт свой огонь.

Ивар взял коня Анники под уздцы, и они вместе медленно направились к дальнему проходу из деревни. Множество недружелюбных пар глаз смотрели им вслед, но никто не пытался причинить вреда. Отряд, что встретил их на выходе из конюшни, следовал по пятам, пока копыто Иварова коня не переступило невидимую, но ощутимую границу. Тогда один из провожатых окликнул его:

— Эй, ты! Одд!

— Да? — вежливо склонил голову Ивар, остановив обоих коней.

— Если не понял — чтоб мы больше тебя здесь не видели. Ты бабу притащил, что железом лязгает, как мужик. Не хватило бы ей ума пасть на замке держать — вы бы отсюда не ушли. Ясно говариваю, а?

— Более чем ясно. Больше вас не побеспокою, — спокойно ответил Ивар. Что-то такое он и подозревал.

— Если зад свой ещё притащишь — ты эт себя обеспокоишь, дубина! — хохотнул мужик, и презрительно сплюнул себе под ноги. Холодно было настолько, что плевок на глазах заледенел, но Ивару было жарко от тревоги.

Он кивнул, не зная, что ещё сказать. Мужики заулюлюкали, но оружия не обнажили, от того же, что прямо угрожал, донеслось:

— Сам как баба, вот и прячешься за бабиной юбкой. Тьфу! Знали бы…

— Бабой больше, бабой меньше, — хохотнул кто-то из толпы. — Если чегой-то обрезать, станет коню жёнкой верной!

— Дык коню-то без разницы, обрезано али нет… — пробормотал другой.

— Если разницу не убрать, грех будет, а вот бабе уж и без разницы, конь там или не конь, — глумливо отозвался самый первый.

Ивар отметил, как плечи Анники едва заметно вздрогнули. Словно это была не просто глумливая шутка, а что-то под нею было. Но сам он даже не обернулся, позволяя мужикам упражняться в остроумии, сколько им будет угодно.

Только когда они отстали, Ивар снова услышал голос Северной Ведьмы:

— Мы едва избежали беды. Ответь ты им хоть раз, или заговори я — и то, что творит твой дядюшка благом бы показалось, блаженством верных валькирий Холле.

Анника Хальстейндоттир

Пока мне приходилось сдерживать гневные слова, что рвались изо рта, перед глазами одна за другой мелькали страшные картины. Жестокость древнепоклонников не была звериной лишь потому, что ни один зверь не способен сотворить подобного.

Звери просты. Они убивают для пропитания, играют с добычей, чтоб научиться лучше её ловить или выучить молодняк, и не мыслят о том, чтобы подольше продлить агонию. То ли дело люди… тем более, эти люди.

Я чувствовала жажду крови в каждом слове. На нас не бросились лишь потому, что мы не нарушили их заветов напрямую. Я не хотела так и говорить Ивару, но всё же с губ сорвалось:

— Мы едва избежали беды. Ответь ты им хоть раз, или заговори я — и то, что творит твой дядюшка благом бы показалось, блаженством верных валькирий Холле.

Ивар поморщился.

— Никогда раньше они мне не угрожали. Напротив, помогли серьёзно.

Я зло рассмеялась, и, не тая своего гнева, ответила:

— Потому что на твоём лице каждый день нарастает щетина, а между ног болтается кое-что, для них важное. Ты не видел, что они со своими женщинами творят! Ты хотя бы девочек видал? А девушек, что только вступили в пору, когда меняются их тела?

— Они скрывают своих женщин. Я никогда не настаивал на том, чтобы мне их показали. Я ведь не один из них.

Я мрачно крикнула:

— Ну да, не один. Тебе так кажется. Потому что ты сам этой дряни не творил, просто глаза на неё закрыл!

Ивар бросил на меня злой взгляд, но не стал огрызаться в ответ. Глубоко вдохнул, выдохнул, и почти спокойным тоном спросил:

— Ты можешь мне объяснить, что именно тебя так напугало и разозлило? Я действительно ничего такого не видел и не слышал. Ты видела? Так расскажи! Я выслушаю.

— И что, неужели поверишь мне на слово? — криво усмехнулась я, но злость всё равно немного отступила, освобождая дыхание.

— После всего, что мы успели за этот недолгий срок пережить, у меня нет никаких поводов тебе не верить, — пожал плечами Ивар. — Да и как мой враг ты никогда не была замешана во лжи.

Хотелось ответить: «Не то, что любимый дядюшка Ильмер, правда?», но я проглотила злые слова, рвущиеся с языка. Не заслужил Ивар таких речей. Он спас меня и выходил. Просто… люди любят не замечать то, что им неудобно заметить. Он тоже был человеком, как и все мы.

— Женщина по поверьям древнепоклонников должна быть чем-то вроде ещё одной пары рук для мужчины. Вещью, которая слушается также хорошо, как собственные члены тела, — начала я, заставив себя говорить спокойно. — Без дозволения старосты или иного правителя девушке, у которой уже были лунные крови, нельзя даже говорить. В остальном за неё решает старший мужчина рода. Муж, брат, дядя. Кто угодно — лишь бы был с ней как-то связан, и был мужчиной. Об этом ты в той или иной степени знаешь, но явно не можешь понять, что за этим скрывается на самом деле.

— И что же? — спросил Ивар.

Он вёл наших коней в сторону последней стоянки моих родичей, но мы шли так медленно, что едва ли имели шансы куда-то дойти. Только что от проклятой деревни отошли достаточно, и то я всё не решалась пересесть. Я отвечала, но собственный голос казался мне чужим:

— Если же у женщины не остаётся мужчин в семье, то её либо срочно выдают замуж, либо… либо она голодает. Не на улицах — сам видел, какие там улицы. Её запирают в том доме, где она жила до гибели мужчин рода, и ждут, пока она «освободит избу». Чаще всего это уже старухи. Чьи-то матери, бабушки, — я криво усмехнулась. — А если она слишком громко орёт и мешает деревне, то ей вырывают язык, и прижигают рану. Убить её просто так нельзя, она должна «уйти сама». Это жертва их кровожадным богам, и они всегда рады новым страданиям.

Ивара ощутимо передёрнуло, и он поёжился от холода, хотя за то время, что я говорила, не обращая внимания на ледяные уколы, не стало ни теплее, ни холоднее. Он осторожно спросил:

— Разве в таких деревнях не все друг другу родичи?

Я усмехнулась:

— Если никто не хочет брать на себя лишний рот, то нет. И это не всё. Детям можно и говорить, и смеяться, и учиться — иначе бы их женщины вовсе слабо напоминали бы людей. Но как только придёт пора первой крови… — я не договорила, позволив додумать Ивару. — И наказаний за ослушание у них очень много. Мы спасали из этого кошмара женщин, которым сожгли лицо, и женщин без глаз. Тех, что послужили для утех у всей деревни и уже не помнили, кто они и что они. Спасали юных девушек, переживших такие страдания, что тебе и не снилось. Однажды мне довелось забрать «лишних» девиц с алтаря их богов. Только чудом удалось подарить им ещё немного жизни там, где они могут хотя бы говорить. Но спустя семь рассветов всех троих девушек уже не было в живых, и поверь мне, вовсе не потому, что мы не старались сохранить им жизнь. Если тебе и этого мало, замечу, что такие как Ильмер у них почитаются за жрецов старых богов, и они с радостью встанут после смерти, чтобы служить ему или ему подобным.

Голос мой был сух и равнодушен, я не замечала холода за своей злостью, а Ивар всё больше серел с каждым моим словом. Он долго молчал, продолжая вести нас вперёд. Наконец, он произнёс:

— Нет, не мало. Я… Я не знал.

— Не хотел знать, — не стала щадить его я. — Древнепоклонники должны быть уничтожены. Это чума, а не люди. А я — живое знамя борьбы с ними. Я нарушаю все их заветы уже тем, что живу, дышу и мыслю. Узнай они меня… — я снова не договорила, но Ивар додумал и так.

— Если они творят такое со своими, боюсь представить, что сделают с врагом.

— Я видела, — уже куда спокойнее ответила я. — И у меня есть мало врагов, кому я готова пожелать такой судьбы.

Я не могла знать, действительно ли Ивар понял, и в самом ли деле ему хватило веса моих слов, но во всяком случае он не высмеял меня и не пытался защитить этих… людей. Когда меня отпустил страх, то я, наконец, села в седле правильно, а не боком, и расправила плечи.

Мы долго просто ехали молча, не слишком торопясь, чтобы не загонять лошадей. Оба надеялись, что шатёр отца, из которого он отправлял своих воинов, остался на том же самом месте или близко к нему.

Замёрзли безумно, холод вгрызался в нос, щёки, и кончики пальцев — даже несмотря на то, что на руки Ивар надел нам обоим тёплые меховые рукавицы. Я укуталась в платок поплотнее — уже не для того, чтобы меня не узнали, лишь чтобы не замёрзнуть окончательно. Но не то, чтобы это сильно помогало. Лошадь подрагивала под моими ногами — ей тоже было очень холодно.

Мы рисковали с Иваром. Люди отца могли уже покинуть нужную стоянку. Ильмер мог избавиться от них, и устроить своё правление над мертвецами. Что угодно могло помешать. И всё же нам повезло. Ещё через час или быть может полтора, мы всё же увидели вдалеке огни костров.

Ивар размял руки, потирая их друг о друга, достал из седельной сумки крепкую верёвку, и сказал:

— Вяжи. И сама решай, погнала бы ты пленного пешком, или повезла на лошади.

От его слов в воздухе тут же появились белые облачка пара, а сам он скривился: после нескольких часов тишины слова давались с трудом.

Я разлепила губы, и коротко ответила:

— Без коня ты бы сюда не добрался. Мы не одобряем бессмысленную жестокость.

— Хорошо вяжи, Анника. Не щади меня, — только и ответил Ивар.

Я занялась верёвками, предусмотрев для него возможность слезть с лошади и залезть на неё. Не без помощи, но всё же. Я бы справилась с тем, чтобы подсадить его, хоть и не без труда. И уж точно я не стала бы снимать рукавиц или платка, даже будь он действительно пленным. В такой мороз можно и убить ненароком, или оставить с обмороженными руками, которые придётся ампутировать в итоге.

Потому, когда я закончила, Ивар сидел в седле боком, как я совсем недавно. Ещё одну верёвку я перекинула через его туловище, и взяла коня под уздцы, вынуждая Ивара распластаться на нём, чтобы не упасть. Свои волосы я достала из-под платка так, чтобы их было хорошо видно. Я рассчитывала на то, что враги вряд ли заняли ту же стоянку, на которой остались мои родичи.

Ильмер не мог успеть за столь короткий срок уничтожить всех, кто помешает ему идти по дороге власти. А если вдруг и успел — тогда лучше сгинуть быстро, а не жить и мучиться от того, что я не уберегла свой народ.

Ивар выглядел сосредоточенным и хмурым, и я была почти уверена, что и его одолевают подобные моим тяжёлые мысли. Мы обговаривали, как будем себя вести, ещё в замке, когда придумывали этот план, но я всё же уточнила:

— Ты по-прежнему не против, чтобы я сказала, что победила тебя в бою и взяла в плен?

— А как иначе? Что нужно для дела — в том нет беды, даже если это ложь, — Ивар неловко пожал плечами, и мне пришлось придержать его, чтобы не упал, потеряв равновесие. — У меня довольно шрамов. Кто сказал, что это я тебя выхаживал, а не ты меня? — усмешка на его губах напоминала мне вовсе не о том, как я восстанавливалась от ран.

Нет, меня, несмотря на холод, обожгло тем же жаром, что горел между нами в его постели и на шкурах у камина. Ухмылка Ивара стала ещё более ехидной, потому что мои щёки затопил румянец. Я заметила:

— Если ты будешь смотреть на меня так, нам никто не поверит, — с губ сорвалось облачко пара, и осело на платке крохотными каплями. — Соберись, Ивар. Я надеюсь… надеюсь, что ещё не поздно.

Игривость слетела с Ивара также легко, как и появилась, и он неожиданно жёстким тоном отрезал:

— Не поздно. К весне может и было бы, но не сейчас.

Больше мы не разговаривали, погрузившись в роли, которые ещё совсем недавно были незыблемой реальностью. Я одновременно и знала, и не знала, как быть дальше. И от этого внутренности холодели, пока я не приказала себе собраться.

Наш безумный план — своего рода бой. Битва с Ильмером Алым, который враг и роду Волка, и моему, пусть даже Волки и почитают его покамест своим. Или часть Волков. А в бою нет места страха, кто испугался — уже проиграл. И кто открылся врагу — уже побеждён.

Эта мысль отрезвила, и я расправила плечи, а в глазах Ивара, когда он бросил на меня взгляд, появилось уважение и одобрение, от которых мне тоже стало теплее, хоть и совсем по-другому, чем от жара тела.

Когда мы приблизились к стоянке, я уже была совершенно уверена в своих силах. Когда мы пересекли невидимую черту, я услышала окрик:

— Стоять! Кто идёт!

Я сорвала с волос платок, чтобы часовой точно понял, кто перед ним, и громко рявкнула:

— Анника Хальстейндоттир! Везу пленного, и хочу доложиться ярлу Хальстейну.

Тот на мгновение отшатнулся, а затем… бросил в меня горсть соли. Я не стала его осуждать, только усмехнулась:

— Я жива, если ты волнуешься об этом, — я снова укуталась в платок, потому что в кончики ушей нещадно вгрызался голодный мороз. — Где ты видел мертвеца, которого пугает стужа?

— Хёвдинг* Анника… вы живы! — его глаза теперь расширились то ли от ужаса, то ли от восторга. Быть может, и от того, и от другого. Я присмотрелась к парню, и поняла, что и сама его прекрасно помню.

— Как видишь, Лейв, — усмехнулась я. — Меня не так-то просто убить. Отцу доложишь?

— Он вас похоронил уже, — тускло заметил Лейв. — Рольф с Трюггве… постойте! Это же значит, что…

— К ярлу меня отведи, — холодно отрезала я. — Пленника отцу покажу, братьям в глаза посмотрю. Тогда и узнают родичи всё, что нужно им знать.

Я спиной чувствовала взгляд Ивара, и исходящую от него поддержку. Не знаю, как ему это удавалось, но даже сидя на лошади, связанный по рукам и ногам, он всё равно распространял от себя силу и спокойную, тёплую уверенность.

Лейв ничего не заметил, только побелел, вспомнив мой тяжёлый нрав, и бросил своему напарнику, так и не сказавшему ни слова за всё время:

— Не слышал? Дочь ярла вернулась! Хёвдинга Аннику не сломали ни раны, ни хлад, и она вернулась к нам. Передай весть ярлу, да и всем передай, будем пир готовить. Нечасто кто-то возвращается из объятий Холле, так и не перейдя черты.

— Я доложу, — согласился второй, чьё лицо было полностью скрыто тяжёлым металлическим шлемом. Голос звучал глухо, и неправильно. Меня ошеломила догадка, но я не стала давать ей хода. Не сейчас. Ивар должен добраться до той твари, что Ильмер приставил к отцу.

*Хёвдинг — военачальник при ярле. Именно такая должность была у Анники до попытки убийства братьями.

А до того нечего показывать, что мне всё известно. Послание, что Ивар передал через немёртвого волка, могло и не дойти до адресата. Но даже если Ильмер получил его — он может счесть, что вдвоём мы для него не угроза. На это я и надеялась, и потому только заметила:

— Молчаливый парень. Давно с ним в карауле?

Лейв поджал губы, и обернулся через плечо, убеждаясь, что «парень» отошёл достаточно далеко. И тихо ответил:

— С тех пор, как ярл решил, что потерял вас. Я надеюсь, вы его образумите. Вам это всегда удавалось лучше прочих.

Ответить я не успела. «Молчаливый» парень вернулся, и бросил уже Лейву:

— Я останусь в карауле. Проводи хёвдинга к ярлу.

Лейв кивнул, и повёл нас вглубь лагеря. По пути мы встречали и другие караулы, расставленные по периметру, и в каждой паре был один тип, чьего лица было не разглядеть. Я надеялась, что караулами Ильмер и ограничился. Если он уже перемешал с армией отца свою, то нам конец. Но я заставила себя снова вспомнить: «Кто назвался — открылся врагу. Кто назвался — уже побеждён».

Моего страха Ильмер не должен был ни увидеть, ни почувствовать. И чтобы так оно и было, страх должен исчезнуть. Когда мы добрались до конюшенного, он помог Ивару спуститься с его лошади, и забрал у нас обоих уставших животных. Я не возражала. От нежити мы и конными не уйдём, а артефакт Ивар держит при себе.

Знакомые лица были хмурыми и мрачными, но их сначала вытягивало от удивления, а потом на губах появлялись счастливые улыбки. Я то и дело слышала:

— Вы живы!

— Нашего хёвдинга не так просто убить!

— Анника вернулась!

Были, впрочем, и более тихие голоса, в которых не было ко мне приязни. В них я была «этой девкой», «проклятой ведьмой» или «дочерью ярла». Но даже теперь, когда меня считали мёртвой всё то время, что я провела в иваровом замке, они не раздавались громко и звонко, как голоса в мою поддержку.

Правда, раньше их было куда меньше, чем теперь. Уверена, это Трюггве постарался. Вопреки тому, что рискнули мы главным образом ради того, чтобы вывести на чистую воду заклинателя мёртвых, я жаждала посмотреть братьям в глаза, и бросить обвинение им в лицо. И без этого чувствовала себя неполноценной, не совсем собой.

В глубине лагеря почти ничего не изменилось. Кострище в центре, большой шатёр отца, окружённый шатрами его танов**. И шатры моих дорогих братьев, стоящие чуть поодаль от отцовского. Когда-то там стоял и мой, но поскольку Трюггве и Рольф меня преждевременно похоронили, сейчас его там не было. Большое упущение. Чем бы ни кончилась наша авантюра, ещё один шатёр всяко поставить придётся.

Отцовский охраняли два его хускарла***, и когда Лейв подвёл к ним меня, оба как один склонили головы, подтверждая, что узнали меня. Сверр, обычно молчаливый, как и все, кто охранял отца, даже позволил себе коротко выдохнуть:

— Вы живы…

Ивар Каэрхен

Анника Хальстейндоттир

Тьма была осязаемой. Она была мной, и была вокруг меня, и я не могла пробиться сквозь её тяжёлую пелену, хотя мне очень хотелось. Бесконечный сон, больше похожий на бесславную смерть, неугодную Холле.

Первым, что я смогла почувствовать во тьме, была боль. Она вгрызалась в голову, ломила и перемалывала каждую кость, и казалась частью моего существа. Так больно не было даже тогда, когда Ивар нашёл меня в снегу.

Но с болью возвращалась и память. Возвращалась способность чувствовать собственное тело, а значит, боль была признаком жизни, а не смерти. И стоило мне понять это, как я почувствовала собственные веки, и смогла попытаться их поднять.

В нос ударил сладковатый запах дыма, перемешанный с вонью палёной плоти. Где-то одновременно далеко и близко, я слышала лязг оружия и рычание нежити. Я попробовала поднять голову, хотя открыть глаза так и не вышло. Я снова чувствовала себя слепой, но на самом деле просто не могла смотреть, не хватало сил.

— Очнулась, глядите-ка, — послышался скрипучий голос Матушки Тиллы. — Сколько раз я говорила, если силу сеять, как неумный мужик своё семя, можно уйти под руку Холле раньше времени? Сколько, Анника?!

— Так нужно было… — едва слышно пробормотала я, но Тилла, как всегда, услышала.

— Всегда можно придумать повод, почему так нужно, — недовольно проскрипела она. — В том и мудрость ведьмы, ведать, когда нужно остановиться. Ты отцу полную силу вернула, зачерпнув от собственной жизни. А должна была только разум вернуть!

— Нас бы сожрали…

— Полюбовник твой справился бы, его бы послушали. Его и так слушают, — проворчала Тилла. Ей всё было известно раньше, чем кому угодно другому. — Я давно говорю, наведённая это вражда, дурная. Только кто ж старухе, выжившей из ума, верит? Зато как выхаживать тебя, так Матушка Тилла, защити, только ты беду отведёшь от детей и Анники.

— Матери в бой?.. — я снова не договорила. Открыть глаза тоже не получалось.

— А то как же. Будут разве женщины воинов сидеть в стороне, когда их терзает нежить?! Кто подавал оружие, кто стрелял из луков? Мы бы и сами вышли с секирами, да мечами, только кто-то должен был рассказать, если полягут здесь все добрые воины. И болтов с серебром было много, а мечей не хватило. Никто ведь не думал, что придётся с нежитью сражаться. Боялись, но верить не хотели. Многие из особо неверующих больше уже и не встанут, — в последней фразе я слышала горечь. — Лежи, Анника, и не пытайся глаз открыть. Ты зачерпнула от жизненной силы, за это всегда наградой — боль и слабость.

Я хотела что-то ответить, но снова провалилась в смерть-сон, где не было сновидений.

Следующий раз я очнулась от запаха похлёбки у собственного носа. Боль по-прежнему грызла тело, но уже не так остервенело. Я больше не чувствовала себя мертвечиной, которую терзают голодные вороны. Наконец-то получилось открыть глаза, и я увидела небольшой костерок, в котором не было того яда — им не пахло, и дым не был тяжёлым. Рядом сидела сгорбленная старуха, которой на вид был век, не меньше. Матушка Тилла. Она была такой и в дни моего детства, и будет, должно быть, когда дети моих детей народят своих.

— Больно небось? — проворчала она, пихая ложку к моему рту. — Ешь давай. А боль тебе — чтобы глупостей не творила больше. Отец просил прикрыть тебя, чтобы не добрались твари. Я прикрыла. Уж чего-чего, а укрыть живое от немёртвого мне несложно. Слушал бы ещё кто меня…

— Он не мог. Не в себе был, — хотелось ответить мне, но с губ не сорвалось ни звука.

— Ешь сначала, потом спи, потом, когда боль уходить начнёт, может и поговорим, — отрезала Матушка Тилла. — Знаю я, что ему голову заморочили. И кто — тоже знаю, не хватило мне сил перебить чёрную магию заклинателя мёртвых. Тебе вот хватило, родная кровь помогла, и любовь Хальстейна к тебе. Только будешь в том же духе продолжать — ненадолго хватит Северной Ведьмы, и до моих годов не дотянешь.

Мне о многом хотелось спросить. Где Рольф и Трюггве? Кто вообще выжил? Договорились ли без меня отец с Иваром? Но спорить с Матушкой Тиллой бесполезно, особенно когда она забрала голос. Так умела только она, и ей это ничего не стоило. Впрочем, никто в племени не знал, сколько она живёт на свете, быть может долгая жизнь сама по себе дарит свои секреты.

Я покорно пила бульон из её рук, чувствуя, как боль немного отступает. Она не исчезла совсем, продолжая грызть тело, но становилась меньше. Уходила и мутная, мерзкая слабость, к которой я начинала привыкать. Только оправилась после ран и холода, а теперь ещё и истощение из-за перерасхода сил…

— Дык кто ж тебе в том виноват, Анника? Сама силы тратила, сама от этого и страдаешь, как водится. И не смотри на меня так, думаешь ты очень громко, а сидим мы в моём шатре, где я полновластная хозяйка, — проворчала Тилла, ловя отголоски моих мыслей. — Меня и прибить хотели, чтоб не мешалась, но тут уж живое перед мёртвым во сто крат сильнее. Скрылась я. Сказала, вернусь, как разум ярла снова будет ясным. В это тоже никто не поверил, что будет, а поди ж ты? Не видела тебя только. Знала, что жива ты, но не думала, что вернёшься.

Мне снова хотелось задать вопрос, но Тилла щёлкнула меня по носу. И снова меня захватил тяжёлый сон, напав, как неживой волк из засады. Тьма вокруг казалась даже уютной. Только как там Ивар, и не ищет ли он меня?..

В третий раз я очнулась уже сама. Тело требовало, да и лежать я устала. Глаза открылись без усилий, боль затаилась в глубине костей, и грызла меня лишь тогда, когда я слишком резко двигалась. Матушки Тиллы в шатре не было, зато был тёплый меховой плащ, в который я укуталась, и выбралась наружу.

Шатров рядом видно не было, но вокруг всё ещё стелился тяжёлый дым, тот же, что был в лагере отца. Мы были рядом, просто Тилла скрыла нас от врага. Ответов на мои вопросы всё ещё не было, но я добралась до отхожего места, и почувствовала себя лучше, хоть пальцы и сводило от холода.

Вернувшись к шатру Тиллы, я набрала свежего белого снега, и обтёрла им лицо. Живая энергия природы спала, но боль ещё немного отступила, став не такой колючей и мерзкой. Бессменная знахарка племени, проводница духов — Тилла ушла, и я не знала, куда. Но даже не удивилась, обнаружив у своей постели миску с горячей похлёбкой.

Руки мелко дрожали, я чувствовала слабость. Но если бы Матушка Тилла не взяла меня под своё крыло, было бы куда хуже. Я возвращалась бы к жизни неделями, а то и месяцами. Только она умела ставить на ноги так быстро, хотя не давала ни отваров, ни микстур. Казалось, сам её шатёр — волшебный, потому и видит его лишь тот, кому Тилла дозволила.

Я услышала скрип шагов по снегу до того, как полог шатра откинулся в сторону, впуская холод и хозяйку вместе с ним.

— Другое дело, — довольно кивнула Тилла, поправляя полог за собой. — Ещё денёчек поспишь у меня, можно и возвращать к твоим боязливым мужчинам. Вот теперь можешь вопросы задавать, что тебя мучат, не без того.

— Я не видела ни Рольфа, ни Трюггве. Где они? — спросила я самое важное, несмотря на то, что хотелось спрашивать про Ивара, и о том, как племя пережило нападение нежити.

— Зачем тебе судьбу предателей знать? — скривилась Матушка Тилла. — Я души читаю, а души братьев твоих чернее самой тьмы были, когда они вернулись. Жаль только, не всеми своими знаниями я могу так просто делиться, потому рассказать ничего не могла. Ты знаешь, чем больше силы — тем больше границ, сама сейчас за то платишь.

— Я должна знать. Если ты видишь, что случилось, Матушка, то видишь ты, и почему меня это волнует, — заметила я. Голос слушался куда лучше, чем в прошлое пробуждение. Впрочем, тело тоже, а голос — от тела, не от души.

— Вижу, отчего б не видеть, — проворчала Тилла. — Повесили Рольфа. Вздёрнули, как бешеного пса, по приказу Трюггве, да с шепотками от Ильмеровой шкуры за спиной. А с Трюггве встретишься ещё, куда без того. Сестру он убить пытался, брата — убил, неужто так просто отступится от власти?

— Он же и привёл ту тварь? — верить не хотелось, несмотря на то, что братья легко оставили меня умирать.

— Зачем задаёшь вопросы, ответы на которые и так знаешь? — положила конец моим надеждам Тилла. — Не пустил бы к себе чужака Хальстейн в ином случае, не глуп отец твой, и не так уж и горд, как для ярла. Знаешь ведь, что на много вопросов я не отвечу.

— Знаю, но мне важно было уверенной быть, — честно ответила я. — Паршиво. Не буду спрашивать о том, что и так скоро узнаю. Спрошу другое: звёзды говорят, есть у нас шансы против Ильмера и его нежити?

— Вот это уже хороший вопрос, Анника, — довольно улыбнулась старая Матушка. — Скажу так: сила ваша — в единстве и в честности. Будут у вас единство и честность, тогда никакая тьма не поглотит вас, сил ей не хватит. А ежель гордыня и старые обиды перевесят — тогда жди беды. Знай, что Ильмер хитёр, и бить будет по больному, так или иначе. И поддаваться нельзя, даже если очень больно будет. А теперь укладывайся. Ещё немного поспать тебе надо, тогда сила вернётся. Своею поделюсь. Чувствую, понадобится она тебе, куда быстрее, чем сама бы вернулась.

Я не спорила. С Матушкой Тиллой ругань затевать даже отец не решался, хотя слушал её далеко не всегда, и за глаза мог приложить крепким словом. Но больше её слушали женщины. Многие из нас и родились-то лишь благодаря рукам Тиллы, не гибли в родах у нас так часто, как везде.

Спать не хотелось, но стоило мне лечь на шкуры, куда устроила Тилла, сон пришёл и забрал меня в свои объятия, не спрашивая о моих желаниях.

Ивар Каэрхен

Ивар тревожно вглядывался в лица кочевников Хальстейна, не находя знакомых рыжих волос. Многие женщины оказались среди воинов, в руках у них были луки, а за спиной — стрелы с посеребрёнными наконечниками

Они выжили почти все, в отличие от мужчин — к ним не подпускали нежить. Да и не считал Ильмер женщин опасными, не принимал всерьёз, а его мертвецы были продолжением его воли. Но Анники среди них не было.

Ярл Хальстейн подошёл к Ивару почти вплотную. Он был весь в крови, но больше не походил на увядающего старца. Мышцы налились силой, в глазах снова светился разум, а ещё там плескался гнев. Но на кого он гневался, Ивар не представлял. Да и не слишком волновало его это — чай, не убьёт, не имеет больше права.

— Долг Жизни свят, Ивар Каэрхен, — вместо приветствия заметил ярл. — А ты спас не только мою жизнь. Вы с Анникой спасли моих людей и мой разум.

— Спасли — да от моего же собственного дяди, — скривился Ивар.

— Я слышал, старый король Хальдор — мёртв. Ильмерова работа? — прямо спросил Хальстейн.

— Его, — кивнул Ивар. — И поднять отца он не постеснялся, будь уверен. Что с Анникой?

— Значит, не показалось, — хмыкнул ярл себе в рыжую бороду. — Может, оно и к лучшему. Жива дочь моя, не смотри на меня так. Стал бы я с тобой пустомелить, если бы ей грозило чего? Я похоронил её. Сыну поверил. Дважды им обманулся. Не мне судить тебя и твоего отца, что змею на груди пригрели, сам не лучше. Второй раз хоронить лучшую из моих детей… — он не договорил, но и так было ясно. Ивар не переспрашивал.

Спросил другое, то, что его волновало:

— Так где же она? И как пережила нападение неживых?

— А это не твоего ума дело, Каэрхен, — отрезал ярл. — Станешь ей мужем, тогда и узнаешь, если Анника сама пожелает рассказать. Тайны рода роду и принадлежат. Когда станет ей легче, тогда покажется. Сейчас у неё и не получится, хотя хочет наверняка. Просто имею ввиду, что дочь моя в безопасности, и вернётся куда здоровее, чем была. Дурочка…

В последнем слове прозвучала болезненная нежность, схожая с той, которую к Аннике порой испытывал сам Ивар.

— Хоть спросить, что она с собой сотворила, я могу? — всё же спросил он ярла.

— А это зависит от того, что ты о моей дочери думаешь, Каэрхен. Делать что дальше будешь? Вижу, что небезразлична тебе. Не знаю, как так вышло, но слава молотам Орна и Холле с её валькириями, что вышло, иначе не стоять бы мне здесь в здравом уме, а предатель привёл бы народ к пропасти, Ильмером вырытой, — ответил Хальстейн, тяжело вздохнув.

Да, гневался он точно не на Ивара, понимал всё. Права была Анника, не дурак её отец вовсе.

— Долина, где сыновья твои её бросили, принадлежит мне, — подумав, произнёс Ивар. — Она была почти мертва. Бесчестная это была бы смерть, да и я не мог позволить и ей стать мертвецом на стороне Ильмера. Так и вышло. А что касается остального — рано об этом думать. Никак поляжем все вместе? Тогда нас с нею точно не разлучит и Холле, потому что мы к ней не попадём.

— Не разводи пораженческие настроения, Каэрхен! — рявкнул ярл, снова ему в лицо. Ивар не отшатнулся, несмотря на то, что хотелось — неимоверно. — Один ты или есть кто с тобой?

— Должны быть, но мне нужно дать им понять, что пора. Не знаю пока, пережили они зимовку в прятках от Ильмера, или нет, — признался Ивар. — Я надеялся, что удастся здесь помочь, и потом найти их. Пока ты жив, ярл Хальстейн. Думал, не очень много тебе осталось.

— Верно думал, потому и дочь моя слегла, — признался ярл с неохотой. — Из Ведающих она по рождению, дар в крови от матери. Она позвала меня. Вернула разум и силу, но перестаралась, слишком много жизненной силы отдала. Потому и отдыхает ныне там, где ей могут помочь. Я злюсь на неё очень. Она сама могла бы вести войска, я не нужен ей для этого. Не стоило так рисковать, но Анника не смогла бы иначе.

— Я на её месте тоже не смог бы, но мой отец погиб, не дав мне такого выбора, — вздохнул Ивар. — Значит, ждём Аннику?

— Отчего же? Ильмерова шкура не успела добраться до всех моих постов, сразу в сердце бил мертворождённый святотатец, — Хальстейн навис над Иваром. — Мёртвые не знают ни страха, ни усталости. Помедлим — все шансы на победу потеряем. Собирать войска будем. Всех, кого сможем, ты и я. Стягивать и отзывать. Сумеешь волков своих позвать?

— Если живы они — тогда сумею, — согласился Ивар.

На том и порешили. Ивар не спрашивал, где сыновья-предатели, но ответ об одном из них получил вскоре. Висел Рольф Хальстейнссон на высокой сосне, что росла недалеко от лагеря. Не слишком высоко висел, глаза его белёсые вполне можно было разглядеть, но достаточно далеко, чтобы не слезть оттуда, даже если Ильмер его поднимет. Впрочем, его явно обкурили, как полагается, чтобы не встал.

Праведных покойников для этого сжигали, отправляя к предкам под руку Холле. А неправедных просто запирали в собственных телах, отнимая возможность что встать, что переродиться. На взгляд Ивара, так предателю и надо. Заслужил, старательно так заслуживал, и ничуть его не оправдывает, что повторял за более злобным братом, скорее наоборот. Где второй, чьего имени Ивар не мог сейчас вспомнить, было неясно, но ему и не до того было.

Нужно было звать своих Волков, если они живы. Звать, и объясняться, почему вдруг враг стал если не другом, то товарищем. Впрочем, Ивар верил в разумность своих людей. Боялся только, что некому будет на зов прийти.

Родовые амулеты перестали даваться Ильмеру ещё давно. Никто толком внимания не обратил, решили, он просто отринул свои амбиции и не хочет больше на место младшего брата, выбранного в верховные короли отцом и его танами. Слепцы и глупцы!..

Многое спускали с рук, да смотрели сквозь пальцы, не позволяя себе сомнений, оттого сейчас и стоял Ивар, зажимая родовой амулет, и надеясь, что ещё есть, кого звать.

Что толку бояться? Страх лишь поможет предателю. Ивар глубоко вдохнул, и всем своим существом потянулся к тем, кого просил ждать, крепко сжимая амулет в виде серебряной волчьей лапы. Сначала ничего не происходило. Слишком долго, сердце Ивара даже начали сжимать липкие когти ужаса. Но затем он ощутил ответ.

Слабый, лишь эмоции его Волков: радость, недоверие, отголосок страха. Затем он услышал смутные голоса, точно они вдали переговаривались у костра. И, наконец, он смог передать заговорить с ними:

— Ильмер обвёл нас вокруг пальца, стравив с Хальстейном, пока он поднимал мёртвых и захватывал власть, — произнёс Ивар, зная, что Волки слышат его, хоть и не могут ответить. — Ровно также он обманул и Хальстейна. У нас общий враг ныне, и враг этот противен Холле. Я жду тех из вас, кто сумел выжить, в ставке ярла Хальстейна. Жду срочно — каждый час промедления помогает Ильмеру, ведь его воинство не знает ни голода, ни усталости.

Как и всегда, он не услышал никакого осмысленного ответа. Только готовность Волков прийти по зову своего короля. Это слово всё ещё горчило на языке, всё ещё отдавало пеплом и сталью, но Ивар не имел права отказываться от собственного королевства. И времени горевать у него тоже не было. Упокоит Ильмера — тогда придёт время слёз. А нынче — время мести. Не ядовитой, но очищающей.

Ивар чувствовал, что среди живых не все, кого он оставлял. Но и погибло не так много Волков, как он боялся. За ними придут и другие — те, кто не давал клятвы на крови, и не связывал себя с амулетом. Должны прийти. Он чувствовал: Волки приближаются, они выступили сразу. Часа три или четыре им до него, если не придётся прятаться.

Большего связь через амулет не давала, но у многих не было и этого. Род Волка щедрые дары получил от Холле, и Ивар не считал себя вправе жаловаться на них. Но всё же кое-что Ивар себе позволил. Замер, всматриваясь в высокие сугробы, что окружали лагерь Хальстейна. Ныне они были утоптаны, хранили следы крови и копоти с сапогов воинов. Много где снег и вовсе растаял от кострищ и человеческих тел, обнажая мёрзлую землю.

Мертвецы не тревожат снега. Когда его касается мёртвая рука, он не тает. Так почему же на это не обратил внимания Хальстейн, когда принимал «советника»? Давно ли его беленой обкуривают?..

Что-то вертелось на самом краешке разума. Мысль, которую Ивар никак не мог ухватить и осознать. Нет, не дело это. Если что важное — само придёт, когда время ему будет. Он отвернулся от того, что осталось от сугробов, ещё немного постоял, глядя, как люди Хальстейна споро жгут мёртвых, разводя новые костры, чтобы старые не походили на братскую могилу, как принято у южан.

Потом решительно двинулся в центр лагеря. Шатра там больше не было — обрушился, когда они с Анникой заставили проявиться лик ильмерова чудовища. Зато ярл обнаружился. Мрачный и злой, в окружении полудюжины мужчин. Голос его звучал, точно раскаты грома, и больше всего он смахивал на яростное воплощение Орна, только что без молотов. Отец Анники предпочитал им добрую секиру.

— Я был не в себе, и в том моя вина. Но белена?! Как вы пропустили, что в костры наши яд брошен?!

— Отец, не гневайся… — начал было молодой мужчина чуть ниже ярла. Борода у него была не рыжей, скорее русой, но черты лица не позволяли ошибиться. Трюггве. Предатель.

— Молчать, щенок! — рявкнул Хальстейн. — Это ты привёл в лагерь мертвеца. Ты лил мёд мне в уши, уговаривал к нему прислушаться. Тебе мы обязаны смертью двух десятков крепких мужчин, которых не забрала бы Холле иначе. Их души завоевали себе место в её воинстве, и покрыли себя славой, да только этих смертей вообще не должно было быть! Ты хоть понимаешь, что это значит — связаться с заклинателем мёртвых?! Я только для одного тебя из ямы достал: чтобы всё племя признало, что ты никчемушник, лжец и смертепоклонник!

— Я не знал, что это нежить! — отчаянно взвизгнул Трюггве, и Ивар наконец отметил, что руки у него крепко связаны за спиной. Да, он больше не равный здесь. Пленник. И то неплохо.

Ивар ступил в круг, и посмотрел Трюггве в глаза. Спокойно, как приговорённому. И спросил:

— О том, что если бросить Аннику раненную в снег, она там умрёт, ты тоже не знал? И в Морозную Долину привёз тоже совершенно случайно?

Ивар не помнил раньше, чтоб его голос звучал настолько ядовито. Но и не жалел ни о чём: он говорит правду, а правда бывает и острой, что та добрая секира.

— Она лжёт! — ожидаемо взвизгнул Трюггве.

Воины Хальстейна молчали, переводя взгляды с одного на другого. Молчал и сам ярл, лишь удостоив Ивара коротким кивком. Мол, говори, ты вправе, хоть и вмешался не по обычаю.

— Я этими вот руками, — Ивар поднял вверх ладони, — Промывал её раны. Нашёл её почти бездыханную, засыпанную снегом. Замёрзшую и обескровленную. Окажись она чуть дальше от тропы — я прошёл бы мимо, и её уже не было бы на свете. Встала бы драугром, и меня бы тоже загрызла. Она ослепла сначала, знаешь, Трюггве? Чары в её жилах смогли ей жизнь сохранить, только забрав глаза.

Говорил Ивар с предателем, а бледнел и серел от его слов ярл. Ивар не осуждал его. Одно дело догадываться, какое дерьмо твой родной сын, другое — точно знать. Есть от чего сравняться цветом с грязным снегом.

Трюггве сплюнул себе под ноги, и вдруг его прорвало. Видно, понял, что не выжить ему уже, и что терять нечего.

— Правы древнелюбцы, правы! Нечего девкам делать у власти! Жила бы ведьма за мужем, как должно, и не лезла не в своё дело, ничего бы я ей не сделал! Это я старший сын, это я должен был стать новым ярлом. Я должен был стать хёвдингом во главе отцовского войска, а не какая-то дочь распутной девки! Жаль, её яд меня сбил. Хотел же оттащить подальше от дороги… надо было там и удушить, и всё бы получилось!

Ярл Хальстейн был бледнее снега, лицо его исказила гримаса отвращения. Таны, что собрались вокруг него, выглядели не лучше. Некоторые из них даже отпрянули, потеряв дар речи. Наконец, Хальстейн вымолвил своё слово, разрушая стеклянную тишину, заглушающую тяжёлое дыхание предателя:

— Повесить. Как только Анника вернётся.

На сына он при этом не смотрел, а Ивар видел, как мелко дрожат руки ярла. Немолод он, и с трудом переживал то, каких он вырастил отпрысков.

— Я твой сын, ты не можешь просто…

— Рольфа по твоему слову повесили, — усмехнулся один из танов, черноокий и чернобровый. — Я тогда ещё сказал, вернётся тебе братоубийство. Сбылось.

Трюггве попятился, но его схватили двое, и понесли. Он пытался брыкаться, но держали его крепко. Вслед ему ярл с болью заметил:

— Нет у меня сыновей. И не было никогда. Быть может, в детстве… Это моя вина. Я не могу вести людей. Ивар, ты был врагом нам, но врагом по навету, и врагом добрым. Я хочу, чтобы в бою с Ильмером нашим объединённым войском руководил ты.

Ивар тяжело вздохнул, и сказал:

— Пройдёт несколько часов, и сюда доберутся мои волки. А там видно будет, как мы поступим, и чего ради.

На Хальстейна Ивару было больно смотреть. Тот не потерял больше ни в стати, ни в силе, и держал спину прямо. Но в глубине его глаз читалась стылая безнадёжность.

Анника

Голос Матушки Тиллы вырвал меня из сна также легко, как в него погрузил.

— Вот теперь другое дело. И поглядеть приятно: Северная Ведьма в полной силе, румяная и здоровая. Ты уж ко мне больше не попадай. Я много чего могу, но смерть не подвластна даже мне.

— Мне пора уходить? — я поднялась с постели, и правда чувствуя себя совершенно здоровой. Точно и не лежала не вставая, и не отдавала отцу всю силу, без остатка.

— Ждут тебя, очень ждут. Предатель получил свою меру. Отцу твоему горько и тяжело. Да и негоже слишком долго торчать у Матушкиной юбки. Твоя жизненная нить тянется далеко, сама знаешь, что это значит, — проворчала она добродушно.

— Знаю, ты сама меня учила, — согласилась я. — Приходи к нам, ладно? Я скучаю.

Тилла рассмеялась:

— За то тебя свои Ведьмой и кличут. Возвращайтесь с победой, Анника. Не место мёртвым среди живых.

— Сделаю всё, что в моих силах, и немного больше, — легко откликнулась я.

Тилла кивнула на выход из шатра, больше не говоря ни слова. Я и сама знала, что поддаюсь своему нежеланию уходить. Но меня ждал подлунный мир, борьба с Ильмером, и Трюггве. Едва ли он уже мёртв, значит, нам придётся столкнуться лицом к лицу.

Оттого и собственные внутренности казались промороженными, а уходить из этого шатра не хотелось вовсе. Я умела бороться. С собой в том числе, а может быть и в особенности с собой. Потому быстро оделась, крепко обняла Тиллу, позволив себе этот детский поступок — уж Матушка его точно не осудит — и вышла за пределы шатра. На этот раз — уже перейдя невидимую границу, что отделяла его от мира живых.

Вокруг шатра Тиллы всегда было тихо и спокойно, потому что рядом с нею время текло иначе, и она могла отсечь всё лишнее своей силой. Потому на меня одновременно обрушились и громкие голоса воинов, что переговаривались и спорили между собой, и лязг металла о металл, и вой нарастающей вдали вьюги.

Я замерла, ошеломлённая. Бросила взгляд себе за спину, но там, конечно, уже не было никакого шатра. Его и не будет, пока Тилла снова не позовёт меня к себе. Быть может, что и в последний раз. Постепенно разум привыкал к шуму и гомону, а я успокаивалась. Мороз покалывал кожу, но это означало, что я жива и могу что-то изменить.

Недалеко раздавался голос отца:

— …я хочу, чтобы в бою с Ильмером нашим объединённым войском руководил ты, — произнёс он, и за этими словами я ощутила его боль.

Отец не заслуживал таких сыновей. Он всегда был честен, справедлив, мудр и готов отвечать за свои слова. Отчего Трюггве и Рольф выросли иными, если у них всегда был такой пример перед глазами?..

Я тряхнула головой. Пока никто не замечал меня. Чары Тиллы ещё не развеялись до конца. И я пошла на голос, вскоре увидев одного только Ивара. Значит, Матушка хотела показать мне отголосок недавнего прошлого. Этого не было на самом деле, точнее, было, но не сейчас.

А вот Ивар хмуро смотрел вдаль сейчас. Я спросила:

— Почему ты так встревожен, Ивар? Тебя ведь приняли мои родичи.

Он вздрогнул.

— Анника… ты ступаешь неслышно, как лесная рысь, — в его голосе послышалось облегчение, а губы тронула слабая улыбка. — Как ты себя чувствуешь?

— Ты пока не породнился с нами, — спокойно заметила я. — Потому я не всё тебе могу сказать. Но со мной уже всё в порядке. Иначе меня бы тут не было

Он кивнул, но ещё больше помрачнел, не вымолвив никакого ответа. У меня вдруг вырвалось:

— Впрочем, зная отца, мы пойдём на Ильмера Алого, едва только объединим силы. А оттуда может, что никто из нас и не вернётся. Меня забрала хранительница нашего рода, Ивар. Много веков назад она была смертной женщиной, сильной ведьмой. Но не захотела уходить из племени после смерти, стала его душой. Она выглядит как женщина из плоти и крови, её даже можно обнять или сидеть у неё на коленях, как я в детстве, но она по доброй воле навеки застыла на пороге. Там была и я. А от порога лишь два пути: либо выздоровеешь, либо погибнешь.

— И отец отпустил тебя? — изумился Ивар.

— Отец верит Тилле. Как и все мы, — пожала плечами я. — Она наша Матушка, и останется ею, пока жив хоть один. Твой род хранит Великий Волк, а у нас вышло иначе.

— Спасибо за доверие, Анника, — помолчав, сказал он. Взгляд потеплел, Ивар выпрямил спину. — Должно быть, за столько лет Холле уже приняла её в ряды своих помощниц. Не валькирия, но смертная, ставшая малым божеством…

— Может и так, — пожала плечами я. — Для меня она просто Матушка Тилла. И всё же, ты не ответил. Отчего ты встревожен?

— Ты знаешь ответ на этот вопрос, — усмехнулся он. — Сама ведь сказала. Мы сразу отправимся уничтожить Ильмера, а может и он уничтожит нас.

— Ты никогда не боялся доброй драки, — покачала головой я. — Как бы то ни было, Холле примет нас среди воителей и валькирий. Нет дела более благого и почётного, чем вступить в бой с заклинателем мёртвых. Правду, Ивар.

— Я не боюсь, — покачал головой он. — Мне просто горько думать о том, что даже родичи могут оказаться предателями. Что твои, что мои. Я свидетельствовал против Трюггве. Видел его. Говорил с ним. У дяди Ильмера больше смелости и воли, но он такая же гниль и мертвечина, что и его пешка. Нет рода, который не тронула эта чёрная плесень.

— В том суть человека, Ивар. Быть двойственным и опасным для себе подобных. Но разве так не со всем, что нас окружает? Взять хоть белену. Нежить Ильмера сыпанула побольше в кострища, чтобы помутить разум и дать своему хозяину захватить контроль над отцом и его танами. Но когда боль невыносима, а лечение нужно — нет средства лучше, чем она, чтобы боль приглушить. Всё есть яд, и всё есть лекарство, Ивар. Для вещей — зависит от меры, для людей — от выбора. Твой дядя и мои братья свой выбор сделали.

— Это меня и тревожит. Поганый выбор тех, кто с нами одной крови, — вздохнул Ивар. — Но возможно, что ты и права. Раз уж человек волен выбирать, то он волен и сделать поганый выбор. А потом за него ответить, перед богами и перед людьми.

— За любой выбор так или иначе придётся ответить, даже за самый верный, — заметила я. — Пойду я к отцу. Не знаешь, где он нынче?

— Перед своими воинами. Он считает, что ты должна… — Ивар замялся, но всё-таки договорил: — Что Трюггве должен посмотреть тебе в глаза, прежде чем его повесят.

— Голову ему с плеч рубить нужно, — покачала головой я. — Он предатель и подлец, но он кровь от крови отца и ярла. И Рольфа снять нужно и сжечь, как положено. Спасибо, что сказал.

— Ты точно благороднее и добрее, чем твои братцы, — усмехнулся Ивар. — Быть может, что и зря.

— Я воюю с мёртвыми, только если они держат в руках сталь, и пытаются меня ею зарубить. А молчаливый мертвец не ответит. Так к чему? Никогда это не учило новых предателей уму-разуму, а больше и смысла нет.

На том я разговор и закончила, отойдя от Ивара ближе к племени. Отца нашла легко: воины выстроились, кто был не сильно ранен или не ранен вовсе, в несколько линий, а он стоял перед ними. Все скорбно молчали, поминая то, чего у Трюггве, видать, отродясь не водилось: воинскую честь и доблесть. Лицо отца выражало всю ту горечь, которая витала в воздухе, как пепел сгоревшего возлюбленного.

Когда я подошла к ярлу, положив руку ему на плечо, никто не нарушил молчания, хотя все взгляды обратились на меня. В глазах дружины читалось:

— Жива. Всё-таки жива!

Но я и не собиралась умирать. Рано мне к Холле, ещё под светлым небом не все закончены дела. Трюггве же держали двое, и на шее его уже была петля. Но я не хотела такой казни. Потому произнесла:

— Отец! Это меня Трюггве едва не сгубил. С меня началось его предательство. Сочтёшь ли ты, что я вправе решать его судьбу?

Ивар Каэрхен

Ивар не вмешивался в похороны предателей. Помочь он ничем уже не мог, а горе каждый переживает в одиночестве. Но он всерьёз принял желание ярла поставить его во главе объединённого войска.

Потому бродил среди воинов Анники, и спрашивал. Кто чем славен, что умеет. Конечно, куда лучше в бою сработаться, чем полагаться на слова, но у них такой возможности не было. Воины дядюшки никогда не спят, а значит на счету каждый час, если не каждый миг. И прижать Ильмера лучше, пока не стемнело.

Ночь — время некромантов. Всегда была, и всегда будет, как бы Холле ни оберегала свой народ. Ивар отмечал, что может дружина Хальстейна. Некоторых — узнавал в лицо, и тогда указывал им на ошибки. Если помнил.

Но когда по его зову пришли Волки, он остановился на полуслове, и замер, чувствуя, как натянулась нить, прокинутая Холле от верховного короля, коим он стал со смертью отца, и его воинами. Ниточек было множество. Каждая присяга, каждый, кто верил ему и готов был пойти с ним на битву.

Сейчас, когда они откликнулись, Ивар чувствовал: не меньше трети или погибло, или ушло под власть Ильмера. Он надеялся, что предателей среди них не было, но вполне допускал, что Ильмер мог найти такую угрозу, которая испугает даже самого верного Волка. Легко смеяться в лицо опасности, когда под угрозой ты сам. Почти невозможно — когда погибнуть могут родители или дети.

Волки двигались группками по пять-шесть человек, и ступали осторожно, то и дело оглядываясь. В их положении ожидать ловушку было разумно, так что Ивар громко произнёс:

— Волки, ваш вожак жив! Не сбросить Ильмеру короны с головы настоящего короля!

Впрочем, их это убедило не до конца. На некоторых хмурых лицах появились слабые, неуверенные улыбки, но большинство не растеряли настороженности, и подходили к лагерю Хальстейна не слишком уверенно.

Сверр, явно бывший голосом ярла, когда не могла говорить за него Анника, произнёс:

— Мы на одной стороне нынче, Волки Каэрхена. Ильмер Алый должен отправиться туда, откуда не возвращаются.

Только после этих слов Волки собрались в боевой порядок, и вперёд них вышел Ньял. Старый друг дождался! Ивар решил, что это к удаче. Холле на их стороне, вот и всё.

— Если ты в самом деле Ивар, король наш, то расскажи, отчего чуть не умер, когда мы детьми были?

— Под лёд свалился, а ты меня вытащил. Только волею Волка и выжили оба, — легко ответил Ивар. — Неужто дядюшка пытался подсунуть нежить, что нацепила моё лицо?

— Погань Ильмер, а не дядюшка тебе, — скривился Ньял. — Пытался, но без твоей крови подделка вышла не слишком убедительная. Я… — он отвёл взгляд, и из-за спины Ивара вышла Анника.

— Ты боялся, что с той поры Ильмеру убить удалось. Нет, ему не повезло, — она криво усмехнулась.

— Северная Ведьма на нашей стороне? Ну, тогда, быть может, что и сдюжим избавить мир от погани, — Ньяр ухмыльнулся, огладив чёрную густую бороду. — Огонь от твоих чар добрый, предателю-смертелюбу в самый раз.

— И зла не держишь, что совсем недавно этим огнём могло тебе достаться? — поинтересовалась Анника, всё также улыбаясь.

— А толку его держать? Нас стравили, как бойцовых петухов, и поставили на то, что проиграют обе глупые птицы, а выиграет — кухарь, что отправит их в суп, — заметил Ньяр. — Стало быть, надобно устроить кухарю сплошенное расстройство, да побыстрее. Тем и мир меж нами закрепим. И свадебкой меж вами.

Ньяр всегда был умён и проницателен, потому Ивар не удивился, что от его глаз не укрылась взаимная симпатия меж ним и Анникой. Но его лихой настрой Ивару совсем не нравился, потому он одёрнул друга:

— Ньяр, довольно. Мы идём на бой, в котором многие из нас не вернутся к своим семьям. Невместно перед ним шутковать.

— Дык я разве спорю с этим? — чуть посерьёзнел Ньяр. — Но с доброй шуткой на устах и помирать приятнее, и за жизнь цепляешься крепче. Мы готовы выступать, Ивар. Пора выгнать дрянь некромантскую из нашего дома. Ильмер больше не Каэрхен, и места ему там нет.

— Ильмер больше не Каэрхен, и места ему там нет, — эхом вторил Ивар, передумав спорить с названным братом.

Ярл Хальстейн вышел к ним в полном боевом облачении, и в руках его хорошо и правильно легла добрая секира, поблёскивающая серебром. Он произнёс:

— Я не гожусь больше править, Анника, Ивар. И вести людей в бой тоже не смогу — слишком тяжело моё сердце нынче. Однако, я по-прежнему силён, опасен и могу бороться с прихвостнями заклинателя мёртвых. Потому я иду с вами — как твой хускарл, дочь моя. Не ведаю, суждено ли мне вернуться, но как бы ни сложилось, сидеть сложа руки я не готов.

— Я предпочла бы, чтобы ты остался здесь, — признала Анника, побледнев. Зелёные глаза её потускнели, но она решительно сжала меч в руках, и твёрдо произнесла:

— Но ты — ярл, даже если не чувствуешь себя им. И твоё место в бою рядом с нами. Я буду молить Холле, чтобы она даровала тебе добрую смерть, если решит, что твой час пробил.

— Спасибо, — улыбнулся Хальстейн. — Твоё слово много значит для меня, Анника.

Она коротко кивнула, но от взгляда Ивара не укрылось, что её глаза слегка блестят от непролитых слёз. Как и он сам, Анника понимала, что скорее всего её отец не вернётся. Слишком тяжёлым грузом на его душу упало предательство сыновей.

Анника удивила Ивара, неожиданно выпалив:

— Папа… почему Рольфа повесили? Я должна знать.

— Потому что Трюггве убедил меня, будто брат покушался на его жизнь, — вздохнул Хальстейн, сжимая секиру ещё крепче. — Не неси этого в тебе. Ты не отвечаешь за чужую подлость.

— То же могу сказать и тебе, отец, — заметила Ведьма сочувственно.

Ярл молча кивнул, хотя все понимали, что никакие слова не убедят его в том, что он не виновен в падении своих детей. Ньяр не вмешивался в разговор отца и дочери, не вмешивался и Ивар.

Он приказал:

— Выстроиться клином. Самые сильные пусть встанут вперёд. Ильмер вполне может устроить засаду.

— Я пущу ворона вперёд, — произнесла Анника. — Это не сильно затратные чары. Ворон подскажет, что творится впереди.

— А, вот почему ты всегда знала, где мы встали, — усмехнулся Ньяр. — Ведьминские уловки.

— Меня Ведьмой не за рыжие волосы прозвали, — фыркнула Анника. — И всё, что у меня есть, я отдам для этой битвы.

— Главное, постарайся жизни не отдать, — хохотнул Ньяр, опередив самого Ивара. — Всё остальное-то дело наживное.

— Не всякое отданное можно вернуть, даже если речь не о жизни, — раздался глубокий женский голос, на который Анника подняла голову и заозиралась в поисках его источника.

— Не буду тратить силы на то, чтобы всем показаться, ты уж не обессудь, — продолжил тот же голос. — Знай, что с тобой моё благословение, и силы ты сможешь черпать из того же источника, что и я, Анника. Так должно, и так будет.

— Матушка Тилла, это же может тебе повредить! — возмутилась Анника, став цветуще-сердитой. Так злятся лишь на близких и родных, но никогда не на чужаков.

В ответ раздался добрый смех, но больше — ничего. Неведомая женщина приняла решение и явно не собиралась от него отступать. Анника недовольно вздохнула, и пробормотала едва слышно молитву Холле и её валькириям.

Ивар громко рявкнул, разгоняя любопытных:

— Держать строй! Выступаем сразу же, как только к Аннике вернётся ворон.

Северная Ведьма и правда получила своё прозвище не за рыжину волос, и даже не за дерзкий нрав, хотя было у неё вдосталь и того, и другого. Она не стала дожидаться приказа, обращённого к ней самой.

Сложила руки на груди, ладонь к ладони, прикрыла свои колдовские глаза, и села прямо на снег, не замечая ни хлада, ни поднявшейся метели. Её звонкий голос затянул песнопение, от которого у Ивара заслезились глаза, точно он не воин, а провожающая милого на войну молодка. Впрочем, он никогда не стыдился чувств: бесчувственны лишь мертвецы, древнепоклонники да некроманты, и ни на кого из них Ивару не мечталось быть похожим.

Слова в песне были незнакомыми, и язык казался вовсе нечеловеческим, но она дарила тоску по небу, полёту и подлинной свободе. Она была птичьей в самой своей сути, и шелестела крылами над двумя армиями, ставшими одной.

Через некоторое время на плечо к Аннике сел ворон, словно сотканный из серебристых нитей. Деловито, по-птичьи потоптался на места, почистил клювом перья, и стал неотличим от настоящего ворона: черный, с блестящими перьями и умным взглядом тёмных круглых глаз. К призванному ею существу Анника обратилась почти также, как к человеку, и в этот раз слова её были вполне понятны:

— Лети и найди Ильмера Алого. Будь моими глазами, и не дай заклинателю мертвецов тебя поймать. Узнай, готов ли он встретить нас, сколько у него немёртвых воинов, и живы ли люди, что должны быть там. Я буду смотреть, а ты — не попадись.

Ворон кивнул, точно был человеком, и улетел так стремительно, что Ивар с трудом мог сосредоточиться на мельтешении перьев, пока птица не пропала вовсе, оставшись маленькой удаляющейся точкой.

Анника коротко пояснила:

— Когда я почувствую, что ворон прибыл, я начну смотреть его глазами. Меня нельзя будет трогать, я не отвечу на ваши слова, не буду ни видеть, ни слышать ничего перед собой. Моя душа отправится за ним следом, здесь останется только тело и нить от него к душе. Если на нас нападут и меня ранят, это мгновенная смерть. Имейте это ввиду.

— Ты не предупреждала. Я бы не позволил тебе так рисковать, — вырвалось у Ивара. Он не имел права ей приказывать, и знал об этом, но точно попытался бы остановить.

Я знаю, — спокойно улыбнулась Анника. — Поэтому я говорю тебе об этом сейчас. Назад дороги уже нет, Вериг уже полетел.

Она успела договорить, но после этого затряслась на несколько мгновений, а затем осела на землю. Точнее, на шкуру, что ей подложил один из хускарлов отца, пока Ивар пытался поверить в то, что Анника делает.

Белки её глаз стали молочно-белыми без зрачка, точно она снова ослепла, рот чуть приоткрылся, и она так и замерла, сложив ноги под себя. Только бы Ильмер не поймал её. Неизвестно, кто сильнее в мире духов, Северная Ведьма или нечестивый заклинатель мёртвых. Ивар всерьёз боялся, что ответ ему не понравится.

Анника

Ворон позвал меня довольно быстро. Я не удивилась: заклинатели мёртвых для духов видны очень хорошо, это ядовитая зараза, что уничтожает весь тонкий мир, точно огонь паутину. К сожалению, Ильмер оказался ближе к нам, чем мне бы того хотелось.

Глазами птицы я видела, что он окружён мертвецами. Не дряхлыми скелетами, а людьми, что ещё не так давно дышали, смеялись и любили. Теперь же их глаза горели зеленоватым огнём, а ворон видел, как духи-паразиты с нитями, тянущимися к некроманту, управляют телами.

С ним были не только родичи Ивара. Те либо кидали на Ильмера взгляды, полные жгучей ненависти, либо смотрели прямо перед собой, поскольку давно потеряли возможность управлять тем, что от них осталось. Но рядом с заклинателем мертвецов шагали те, кто добровольно принял его сторону. Те, кого я искренне ненавидела, и кому желала смерти.

Древнепоклонники нашли своего жреца и присягнули ему на верность. С высоты птичьего полёта я не различала лиц, но видела яркое, болезненное торжество, что исходило от них. Я ничуть не удивлюсь, если окажется, что это те же самые нелюди, которым опрометчиво доверился Ивар, и от которых мы едва ушли живыми.

Должно быть, они об этом теперь жалеют. Впрочем, моему ворону нужно было не слушать разговоры или разбираться в мотивах врага. Слишком опасно. Ильмер может меня почуять и выдернуть душу из тела окончательно. Потому я летала достаточно высоко, и запоминала, как движутся его войска.

Он выставил мертвецов, как щит, а все живые были в глубине воинства мёртвых. Можно было бы подумать, что он бережёт тех, кого будет сложнее спасти, но я сильно подозревала, что это ещё и способ устрашения. Все, кроме древнепоклонников, все те, кто следовал за ним — полыхали черной ненавистью, которую видел мой духовный ворон, и которой я не смогла бы так явно узреть собственными глазами.

Волкам Ивара будет очень сложно спасти тех, кто остался с Ильмером. Я не могла этого знать, но очень подозревала, что если он потерпит поражение, то постарается забрать их за собой. Я не хотела вмешиваться в судьбы слишком сильно сейчас. Я отмечала, как выглядит местность вокруг войска, чтобы передать Ивару, но меня кольнула чужая боль и горе.

Один из спутников Ильмера был на грани, и не в силах даже ненавидеть. У него или у неё отняли всё, что было дорого, и этот человек рисковал переродиться в опасного мстительного духа даже до того, как умрёт. Только Слезы Отчаяния нам и не хватало! Такой сильный заклинатель мёртвых, как Ильмер, просто подчинит её и отправит нам навстречу! Не исключено, что так он и планировал, намеренно доводя несчастного пленника до края, за которым не жаль даже своей вечной души.

Я полетела на зов несчастного человека, но чем больше я к нему приближалась, тем сильнее чувствовалась власть Ильмера, но чем больше я к нему приближалась, тем сильнее чувствовалась власть некроманта. Мой крылатый проводник в мир духов, ярко видел огонёк нужной души. Благодаря ему я знала, куда лететь.

Я начала приближаться к нужному месту кругами, постепенно и очень осторожно снижаясь. Смотрела перед собой, пользуясь зрением ворона. Я мало что могла сделать в этом облике, но нужно было хотя бы увидеть несчастную душу. Узнать, кто настолько отчаялся, и попробовать отогнать его внутренний мрак, не позволить ему сожрать душу целиком.

Мой ворон снизился, скрывая себя в кронах деревьев. Благодаря остроте его зрения отсюда он уже различал лица. Хотя его самого едва ли мог заметить человек. Да и некромант тоже. То, что заклинатель мёртвых перешагнул через смерть, не делало его зрение лучше. И сейчас это играло мне на руку.

Мы с вороном посмотрели на спутников Ильмера, и поняли, что ближе всего к нему находится женщина. Взрослая. Она годилась мне в матери или даже в бабушки. Уставшая. Под её глазами залегли круги. Сами глаза погасли, хотя когда-то они были красивого бирюзового цвета. На лице у неё было видно несколько кровоподтёков, часть из которых зажила, а часть явно были нанесены недавно. Чуть пухловатый от природы рот распух ещё больше. Её били. И били по губам в том числе.

Она была привязана к лошади. К мёртвой лошади, разумеется. Сама голову прямо не держала. На её щеках блестели слёзы. Всмотревшись, я поняла, что эта женщина очень сильно похожа на Ивара. Неужели его мать? Сама королева? Если это так, то сейчас я вижу последнего близкого человека, который у него остался. У моего любимого.

Если это так, то я обязана помочь им. Тем, чем могу помочь. Мы с вороном перелетели на дерево, стоящее ближе к войскам Ильмера. Теперь он чувствовал не только отчаяние, исходящее от женщины, но и мог заглянуть в её сознание.

Она совсем не могла уже закрыться от вторжения. В её разум мог войти любой. Барьеры, что скрывали её мысли, были грубо разрушены. Но она всё равно оставалась в здравом уме. Ей было больно.

Всё, что я могла, — это дать ей надежду. Передать ей то тепло, которое я чувствовала к её сыну. Любовь способна разогнать мрак, я в это верила, и готова была отдать ей свою, хоть мы и не были знакомы. Сейчас, когда я видела тот страшный раздрай, что творился у неё на душе, я могла уже уверенно утверждать: да, это мать Ивара. Супруга погибшего короля.

Её пытали. Принуждали признать новым королём Ильмера. Но она так и не сломалась до конца. Даже сейчас, несмотря на то, что отчаяние поглощало её и она была готова переродиться в мстительного духа, она всё ещё не признала власть Ильмера над собой. Как бы он ни пытался заставить её. Только эта ненависть удержала женщину в её теле. Но на одной ненависти сохранить себя невозможно.

Я чувствовала боль её потерь. Я чувствовала, что она уже похоронила Ивара, не зная, что её сын жив. Ильмер солгал ей, а она не хотела верить, и всё же верила. И потому я вложила часть своей силы, чтобы заставить её осознать: Ивар жив.

Я показала ей его улыбающееся лицо. Небольшие ямочки на щеках, искрящиеся весельем серые глаза, серебро его смеха. Показала, как касаюсь его волос, и они мягко рассыпаются сквозь пальцы, лаская кожу. Показала, как Ивар хмурится, когда отдаёт приказы, и каким серьёзным и нежным он может быть, заботясь о тех, кто ему дорог.

Всё то, что материнское сердце непременно узнает, даже если разум закрыт к тому, чтобы увидеть истину. Женщина подняла голову, до этого опущенную. Посмотрела в ту же сторону, где находились мы с вороном. Её губ коснулась слабая улыбка. Отчаяние отступило. Я чувствовала это.

Ей нужна была всего лишь малость, чтобы осознать себя снова. Чтобы продолжать бороться. Она была сильной, мать моего Ивара. Возможно, даже сильнее меня самой. Потрясающая женщина с небывалой силы душой, достойная своего сына. У неё теперь снова появилось то, за что стоит бороться. К несчастью, заметил это и Ильмер.

Сначала он с силой тряхнул свою пленницу, отчего та едва не упала с мёртвой лошади. Улыбка не исчезла с её губ, и она поймала взгляд своего мучителя. Я не видела её лица, но ощущала торжество, что от неё исходило.

Ильмер не слишком много внимания уделил ей. Он потянулся ко мне. Его тёмная сила проникала в глубину души через глаза ворона. Но ворон закрыл их. Его сила пыталась терзать меня. Но я отгородилась от него, обращаясь к матушке Тилле, к первозданной природе этого края.

Меня трясло. Мы с вороном чувствовали тошноту. Перед глазами плясали круги. Нет. Не сейчас. Я не позволю тебе навредить мне. И я послала короткий злой импульс. Большего я сделать не могла, потому я отдала приказ ворону.

И он полетел. Так же быстро, как явился сюда, только путая следы. Плутая, точно заяц, среди небесных облаков и мира духов, где мы были почти родными.

Когда я вернулась в своё тело и подняла руки к глазам, то обнаружила, что по запястьям побежала чернота. Тонкие линии тёмной магии обрисовали вены, принеся с собой нестерпимую боль, от которой отчаянно хотелось закричать. Ильмер всё-таки дотянулся до меня. Я тихо выругалась, пытаясь справиться с уколами его чар. Только этого не хватало.

— Анника! Анника! Что с тобой?

— Твоя мать жива, Ивар! — ответила я любимому, который тут же бросился ко мне, едва я открыла глаза.

Ещё мгновение назад он разговаривал с другими хускарлами, а теперь всё его внимание принадлежало мне. Но в этом не было ничего правильного. Он должен вести войска. Он должен спасти тех, кто ему доверял. Волков, что не успели вовремя уйти из-под власти Ильмера Алого.

Я покачала головой.

— Ты слышишь меня, Ивар? Твоя мать жива. Твои люди живы. И все они живут только одной надеждой — что ты вернёшься и спасёшь их.

— Но твои руки, Анника… — начал было он.

— Я знала, на что шла, — отрезала я. — Когда мы с вороном полетели к той душе, что нуждалась в помощи, я знала, чем это может кончиться. Что он засечёт нас. И сейчас вы все должны торопиться больше, чем когда-либо.

— Я не слишком смыслю в магии, но то, что с тобой происходит — это ведь не просто так. Это яд, — заметил Ивар устало.

— Можно сказать и так. Я смогу сражаться, если ты об этом, — отрезала я зло. — И ты тоже должен. Те люди ждут своего короля. Ты не имеешь права бросить их. Ты знаешь это, Ивар.

Я задышала медленно и тяжело. На грудь наваливалась боль, растекающаяся по венам. Ильмер ударил своими чарами в уязвимое место, и теперь мне оставалось ждать, пока яд дойдёт до сердца, и уничтожит меня. Пока мою боль выдавали только крохотные слезинки в уголках глаз, но я должна заставить Ивара собрать всех и рассказать, что мы с вороном видели. До того, как магия Ильмера примется уничтожать меня по-настоящему.

— Разумеется, я знаю, — наконец, ответил Ивар. Он явно понимал, что я не совсем честна с ним, но я не могла сейчас поступить иначе.

— В таком случае, слушай. И позови хускарлов отца и своих людей. Тех, кто будет руководить на местах, — я заставила себя набрать побольше воздуха, и собиралась начать докладывать обстановку в войсках врага, как только он соберёт всех нужных людей.

Не успела. Над нами раздался голос матушки Тиллы.

— Не утерпела всё-таки? Вмешалась в чужую судьбу? — она мягко журила, но я слышала скорее… гордость, чем недовольство. Быть может, что мне и показалось.

— Не утерпела. Вмешалась, — согласилась я. — Я не могла поступить иначе.

— Ну уж конечно. Ты не могла не спасти мать своего… мужчины, — хмыкнула матушка Тилла. — Быть может, и я бы не утерпела, будь я столь молода и порывиста. Только ты ведь ни словом не обмолвилась, чем тебе это грозит, правда?

Ивар перевёл на неё испуганный взгляд. Раньше я не видела его таким. Неужели это чувства ко мне превращают его в размякшего слабака? Не моя злость начала подкатывать к горлу, словно тошнота, но я пока ещё видела, где настоящие чувства, а где морок Ильмеровой магии.

— Чувства делают только сильнее. Слабее делает нерешительность и страх, — отрезала матушка Тилла. — Я не смогу постоянно помогать тебе, Анника. Ты же понимаешь это?

— Я не просила помощи, матушка, и не прошу её сейчас, — Тилла наверняка подумала, что эти слова говорит моя гордыня.

— Просишь ты или не просишь — это моя земля. Моя кровь и плоть. И если проклятый заклинатель мертвецов добьётся своего, она погибнет вместе с вами, моими детьми. Так же, как мертвы те, кто ему служат.

— Живые ему тоже, как выяснилось, служат, — мрачно заметила я.

— Живые ли? Чтобы быть живым, мало дышать, есть или испражняться. У тебя должна быть душа. У тех, о ком ты говоришь, её нет и не было никогда. Они отказались от своего женского начала. Отказались от своих матерей и дочерей. Превратили их в скот. Так какая же у них может быть душа? Там мертвецы, которые по недоразумению считают себя живыми. Но довольно разговоров. Дай мне руку. Это последний раз, когда я могу тебе помочь. Самый последний. Что бы ни случилось дальше, ты должна будешь справляться сама.

— Это не навредит тебе? — спросила я, устыдившись своей гордыни и споров. Матушка всегда желала нам добра, а я… я пытаюсь скрыть от неё то, что меня убивает.

— Я древняя тварь. Мне не так легко навредить, но и у меня есть границы. Это последний раз. Помни, что последний. Что бы с тобой ни случилось дальше, я не смогу вмешаться и помочь тебе.

— Но кому-то другому по-прежнему сможешь? — с надеждой спросила я.

— Другому — смогу, как и всегда. Тебе повезло, что твой ворон ушёл сразу, иначе даже я бы не справилась. Силён, дрянная кровь… Дай руку!

— Но почему он так силен? — осторожно спросил Ивар.

Так я поняла, что в этот раз он видит матушку Тиллу.

— Кровь свою родную в жертву принёс. И не только твоего отца, — зло рыкнула она.

— Ты хочешь сказать, что?.. — глаза Ивара расширились, и он не осмелился договорить. Эти не сказанные слова повисли в воздухе тяжёлым запахом металла.

— Что хотела, я уже сказала. Жизненную силу у родной крови он забрал, не пожалел никого. Но эта жертва будет помогать ему не вечно. У него тоже мало времени. Если удастся то, чего он желает, тогда у него будет всё время мира. А если нет — то он проиграет, и поплатится перед древними богами, которые не терпят неудач своих последышей.

— Значит, ставки высоки для нас обоих, — заметил Ивар. — Это к лучшему.

Матушка Тилла покачала головой недовольно, затем взяла мои руки, и коснулась вен, испорченных магией заклинателя мёртвых. Чернота проникла в кровь, и я чувствовала боль, которой Ильмер желал наградить меня. Матушка Тилла осторожно провела кончиками пальцев по моим венам. Её ладони слегка засветились мягким небесным светом.

— А вы не вступите в бой вместе с нами? — вдруг спросил Ивар, глядя на матушку.

Она рассмеялась, не отвлекаясь, впрочем, от моего лечения.

— За мои силы уже заплачено, мальчик. Я могу лечить. Я могу созидать. Я могу помогать. Могу поделиться силой. Но я не могу причинять вред. Разве что, только мертвецам. Настоящим мертвецам, а не древнепоклонникам, какими бы они ни были. Но даже тогда не стоит мне этого делать, поверь мне. Но я буду лечить ваших бойцов. Я буду предупреждать вас об опасности. Я буду предсказывать то, что мне дозволено предсказывать. За эту силу когда-то была мною уплачена праведная цена, и потому я здесь. Не спрашивай, чем я платила. Я вижу, у тебя на языке крутится этот вопрос.

— Не стану, — ответил Ивар, чуть отведя взгляд. Мне показалось, что он действительно понял, почему не стоит её спрашивать.

От ладоней матушки Тиллы веяло нежным, созидательным теплом. Оно изгоняло чёрную магию Ильмера Алого, но ничего не даётся даром, даже магия покровителя рода. Из моих глаз текли слёзы, потому что это оказалось очень больно. Матушка Тилла наверняка старалась сделать всё, чтобы не навредить мне, она не любила причинять боль, но магия сама брала свою плату, и потому я продолжала тихо плакать, стараясь не кричать.

Прошла целая вечность, когда от следов, оставленных некромантом, ничего не осталось.

— Теперь он снова слеп и не увидит вас, — довольно потёрла большие мозолистые ладони матушка Тилла.

— Ты поэтому смогла вмешаться? — спросила я тихо.

— Поэтому. Но всё же помни о том, что я сказала. Последний раз. А теперь хватит терять время!

Ивар понял её приказ даже раньше, чем она его произнесла.

Нас окружили хускарлы отца, и несколько Волков, чьих лиц я не узнавала.

— Северная ведьма видела, что там творится? — спросил молодой темноволосый мужчина, чей глаз пересекал жуткий шрам, должно быть, едва не лишивший его зрения.

— Лучше, чем ты видишь меня, Ньял, — отозвался Ивар с усмешкой. Они с этим парнем явно были хорошо знакомы.

— А расскажешь? — незнакомец обаятельно улыбнулся, развернувшись ко мне.

Я кивнула, но подождала, пока все соберутся, и начала рассказывать всё, что запомнила. Я так и не встала с того момента, как ворон вернул меня обратно в тело. Меня внимательно слушали, время от времени задавая вопросы. Никто из воинов, собравшихся здесь, не усомнился в моих словах, напротив, они явно боялись пропустить хотя бы одно из них.

Когда я говорила про мать Ивара, лицо его друга Ньяла исказилось болью. Волкам не нравилось, что они вынуждены были оставить своих под гнётом заклинателя мёртвых.

— Ты права, — наконец, сказал Ивар, подводя итог. — Мы должны выступать немедленно.

Ивар Каэрхен

Ивар никак не мог до конца собраться, хотя ему предстоял самый сложный бой в его жизни. Раньше он не слишком верил в чары, только в те, что дарованы богами. Теперь же не верить было невозможно, если только ты не глупец.

Та, кого Анника ласково звала матушкой Тиллой, давно была мертва, и Волк Ивара чувствовал это. Нет, она никогда не занималась некромантией, как Ильмер, её сила была светлой, но всё же эта женщина была человеком, и отказалась от своей человечности, чтобы стать чем-то большим.

Она отдала всю себя роду Анники и за это получила возможность лечить то, что вылечить невозможно — говорил Волк Ивару. Кого она так спасала? Ивар не знал, как и Волк. Но чувствовал, что спрашивать не нужно.

Для него Тилла выглядела как дородная улыбчивая женщина с густыми рыжими волосами и ярко-зелёными, чуть светящимися глазами, на дне которых читалась многовековая мудрость. Она была едва заметно нематериальной, как будто полупрозрачной, хотя этот эффект исчезал, когда она касалась кого-либо.

Строгий взгляд впился в Ивара, и тот перестал тревожно рассматривать Аннику, приказав:

— Ньял, ты возьмёшь на себя Волков. Они тебе доверяют и будут слушать приказы с первого раза. Сколько их у тебя сейчас?

— Четыре десятка нас осталось, Ивар, — вздохнул друг. — Ильмерова нежить преследовала нас и пыталась уничтожить. Выжили лучшие. Или самые везучие, с какой стороны посмотреть.

В голове Ивара завыли немёртвые волки, что преследовали его самого. Тот бой закончился их с Анникой победой только потому, что они подготовились. Неудивительно, что у Ньяла много погибших. А ведь будет ещё больше… и наверняка этот подонок, его дражайший дядюшка, выпустит погибших навстречу живым.

Но он взял себя в руки и продолжил приказывать:

— Значит, поделитесь на два отряда. Один будет впереди, второй — замыкающим. Волки всегда славились тем, что умеют собираться в единую ударную силу. Вы забрали серебро из схрона?

— Да, оружие у нас подходящее, — кивнул Ньял. — И запасы твои тоже при нас. Раздать людям Северной Ведьмы?

— Да, это хорошая идея. Обычный стальной меч, не освященный и не посеребрённый, ничего этим тварям не сделает. Я предложил бы забрать из долины артефакты, но, боюсь, на это нет времени.

— Мы уже забрали. Немного, но всё же. Помнишь, ты оставлял фиал со своей кровью из вашей сокровищницы? Когда мы почуяли тебя, я отправил Гейра туда. Он умеет метель заговаривать, ты знаешь. Так что кое-что он вытащил. Не всё, да и в глубину его бы чары замка не пропустили, но то, что Гейру показалось полезным — при нас.

— Например, что? — Ивар широко улыбнулся. Если он не зря открыл родовой замок в глубине снежной долины, значит, им поможет не только Волк-покровитель, но и древние, правильные чары.

— Несколько колец, лук, добрую секиру, броши. Сам понимаешь, один человек не может унести много. Но кольца защитные. Я думаю, одно нужно твоей ведьме отдать, она вечно пытается умереть пораньше, с кем бы ни дралась.

— Что ж, хорошо. Отдай секиру ярлу Хальстейну. Он хорошо обращается с ними. Остальное распредели, как сам считаешь нужным, я тебе доверяю, Ньял.

Друг серьёзно кивнул, а Ивар перевёл взгляд на отца Анники:

— Ваши люди — ваши, ярл. И раз уж Анника пострадала, когда разведывала обстановку, вести в бой их вам. Возьмите секиру, она непростая и зачарована так, чтобы пуще всего разить некромантов и нежить.

— Не будешь отговаривать идти наперёд? — усмехнулся Хальстейн, на миг став похожим на могучего врага и умного ярла, каким был до предательства сыновей.

— Не вижу в том смысла, — кивнул Ивар. — Если уж вас родная дочь не уговорила, то моё слово тем более ничего не значит. А как поёт в руках ярла Хальстейна добрая секира я уже успел убедиться.

— Береги её, — без улыбки произнёс ярл. — Мне одна дорога нынче, но я рад, что у Анники останется тот, кому она не безразлична. Давно пора положить конец бессмысленной бойне между нами, но будет это не при мне.

— Не нужно хоронить себя раньше времени, — начал было Ивар, но ярл медленно покачал головой. Он всё для себя решил.

Однако, к нему подлетела матушка Тилла, и отвесила хлёсткую пощёчину.

— О дочери он думает, надо же! А ты подумал, каково ей будет отца потерять, умник? В руки себя взял. Ты молод ещё. Родишь ещё сыновей, и они будут верными воинами, не чета погибшим. Я так сказала, и так будет, ясно тебе?!

— Ты хранишь мой род многие века, Тилла, но ты и сама признала в Иваре следующего ярла, иначе ему бы тебя вовек не увидать, — улыбнулся он невесело. — Не будем гневить судьбу. Как суждено, так и будет.

— Будет. Но я заклинаю тебя сражаться так, как должно, и смерти не искать, — отрезала Тилла недовольно. — Мы с тобой оба не уследили за мальчиками, и не первые они, кто душу тьме отдал. Но я же не спешу в валькирии к Холле, правда? Вот и ты успокой мрак. Он только некроманту поможет, но никак не твоей дочери и Волкам.

— Я услышал твои слова, Тилла Мятежная, — спокойно ответил ярл.

— Услышать-то ты услышал, а вот понял ли… — проворчала она, но отошла, застыв за спиной Анники. Та успела подняться на ноги, но всё ещё была бледна, и рассматривала свои вены со странным выражением лица, которое Ивару никак не удавалось прочитать.

Он снова заставил себя вернуться к делу. Страх неизвестности сбивал мысли и мешал действовать, но Ивар хорошо знал это чувство: его нужно отринуть, изгнать из своего разума, если хочешь победить.

На мгновение он представил, как его руки смыкаются на горле любимого дядюшки, и это отрезвило.

— Вас я также попрошу поделить своих воинов на две большие группы, — произнёс голос Ивара, куда более уверенный, чем раньше. Он и сам себя едва узнавал. — Те, кто ловок и быстр, отправятся в тыл к противнику. Серебряной водой вы окропите мертвецов, чтобы они больше не подчинялись своему заклинателю. Живых тоже постараетесь вывести из строя. Достаточно малой капли, так что вы имеете все шансы уйти незамеченными. Мы будем отвлекать Ильмера и основную часть его войска, чтобы дать вам больше шансов. Вторая же группа будет состоять из сильных и крепких воинов, и отправится в бой в середине построения.

— Разумно, — кивнул Хальстейн. — Мои люди успели отдохнуть и их не вымотал долгий переход, как Волков. Больше шансов выжить.

— Рад, что вы это понимаете, — кивнул Ивар. Парой мгновений раньше в его голосе звучало бы облегчение, но теперь он просто отмечал факт. — Анника, где сейчас Ильмер?

— В двух часах пути от нас, если идти пешими, — отозвалась та, нахмурив брови и ненадолго перестав дышать. — Лучшее, что я могу сделать, раз уж меня матушка Тилла исцелила — это позвать ветер. Он будет нести нас, дуть нам в спины. Тогда мы будем рядом с Ильмером в четыре раза быстрее и сумеем застать его врасплох.

— Это лучше Гейр пусть сделает, — покачал головой Ивар. — Его талант, в котором он лучше всех, кого я знаю, заговаривать ветры. Веди его, делись силой понемногу, но не трать их вчистую на ветер. Там армия нежити, Анника, ты сама так сказала. Одним серебром мы не справимся, понадобится поддержка огня и света.

— Ивар дело говорит, Анника, — проворчала матушка Тилла. — Хватит стремиться отдать себя всю без остатка, думай о том, как быть полезнее всего. А я иду с вами, с моим родом, к которому я привязана во всех смыслах этого слова. Защищать и лечить мне дозволено, тем и займусь.

Она не спрашивала, можно ли ей присоединиться, но Ивар и не считал, что ей нужно. Им пригодится любая помощь. Потому он кивнул, и подозвал Гейра, отдав приказ. Тот давно скрывал свой дар от всех, кроме побратимов — Ивар подозревал предательство, хоть и не верил, что оно так глубоко в сердце семьи. Был шанс, что Ильмер и правда не ожидает, что они появятся быстро.

Ведь он же проклял Аннику, а больше ведьм ни с Волками, ни с людьми Хальстейна быть не должно, не так ли? Ивар очень хотел отменно удивить дядюшку. Так, чтобы тот захлебнулся собственной кровью.

Впрочем, злость он тоже отогнал. Ему нужен холодный разум короля. Волки и люди ярла Хальстейна доверились ему, и он как никогда обязан оправдать их веру в себя, чего бы ему это ни стоило. Войска построились так, как Ивар велел, а ловкий отряд начал разбирать фляги с серебрёной водой. Каждому досталось по одной, а во главе отряда, которому предстояло эту воду использовать, он поставил Эйрика. Тот славился ловкостью и смелостью и в лучшие годы, не утратил он славы и когда его волос коснулась седина.

Кроме того, Эйрика уважали и слушались беспрекословно, как разумного воина и достойного сына Холле. Это-то и нужно было Ивару. Раз уж об Эйрике Стальном Топоре наслышан даже он, свои должны его просто боготворить. Да и Хальстейн кандидатуру одобрил. Отряд серебрёной воды рискует даже больше ударного, если их поймают — не пощадят, и скорее всего используют против остальных.

Но ни один воин не отказался от рискованного задания. Все понимали, что битва идёт против чудовищного врага, и рискует в этом бою каждый. Ударный отряд, который защищал центр и должен был отвлекать внимание врага на себя, окружил тех, кто встал в середине. В том числе — Аннику, Гейра, и даже Матушку Тиллу. Все, кто мог что-то противопоставить чёрной силе Ильмера, шли в середине, чтобы усложнить некроманту жизнь.

Когда Ивар счёл, что они готовы, то отдал Гейру приказ:

— Попутного ветра нам!

И ноги понесли их вперёд куда быстрее, чем способен идти человек, но шли они, не зная должной для своей скорости усталости. Ивар продолжал крутить в голове, что они могут сделать против дорогого дядюшки, но, когда они подобрались к мёртвому войску, всё равно едва не замер от ужаса.

Заклинатель мёртвых не пощадил никого. В его воинстве были и давно захороненные герои прошлого, и животные, и даже почившие чудовища, которых лишили жизни те самые герои. Звери же были им собраны в гротескных монстров, скалящих костяные клыки. Сам Ильмер Алый улыбался, стоя во главе своего безумного войска.

На дорогом дядюшке Ивар увидел красный плащ, когда-то принадлежавший его отцу, и чёрные непроницаемые доспехи, о которых он слышал лишь в легендах. В руках некромант держал простой деревянный посох, увенчанный не слишком большим, но явно человеческим черепом. Глаза его светились зелёным — видно, войско требовало постоянного контроля.

Голос Ильмера раздался одновременно везде и нигде:

— Сдавайтесь, живые, если хотите жить. Вы уже проиграли, потому что мои войска бесконечны, а ваши легко сменят сторону. Не стоит класть голову, чтобы прослыть героями. В моей Империи о вас никто не вспомнит.

Ивар ничего не приказывал и не просил, однако ответ его людей — всех, и Волков, и хальстейновцев — прозвучал одновременно, и был он един, как их пожелания Ильмеру:

— Никогда!

— Вы сделали свой выбор, — равнодушно бросил Ильмер, и начался тяжёлый и кровопролитный бой. Ивар пожалел лишь о том, что он не смог заболтать дядюшку на подольше, и тем самым дать разведчикам больше времени.

Он не был уверен, что сделал всё возможное. Но в чём он был уверен — это в том, что не отступит.

Анника

От голоса некроманта должны были побежать мурашки ужаса, но я вдруг поняла, что чувствую к нему одно лишь презрение. Ильмер был умён, хитёр и на многое способен, и я не собиралась его недооценивать, но одновременно с тем он был ничтожнее самого последнего нищего, и беспомощнее новорождённого младенца.

Он отказался от собственной души, а это ломает личность до основания, и поглощает саму суть. Я не знала, голоса предков это во мне говорят, или слова Матушки Тиллы, или это я сама на пороге смерти преисполнилась мудрости, но я так чувствовала.

Хватит ли цельной души, чтобы победить его? Этого я тоже не знала, но заставила себя отрешиться от страха. Не видеть огромного, почти бесконечного воинства нежити. Нет, мои глаза должны видеть совсем иное.

Сотни тысяч крохотных нитей, связывающих природу этого края. Они тянулись отовсюду, зеленоватые, разной толщины и длины, но пронизывали каждую пядь всего сущего вокруг нас. Те жизни, которые дрожали от гнева, которые отторгали темную ильмерову магию — им всего лишь нужна была помощь. Дыхание весны, что пахла свежим сеном и колокольчиками, и которая могла и не случиться больше.

Глубоко под снегом пульсировало новое начало. Та жизнь, которой была противна магия заклинателей мёртвых. В глубине леса спали животные. Белки в своих дуплах, медведи в берлогах, змеи в толще снегов, и множество маленьких живых существ, которые и составляли подлинную душу моей родной земли. От самой последней гусеницы, которой не суждено превратиться в бабочку, если Ильмер победит, до благородных оленей и хитрых лис, любивших свой лес не меньше, чем человек любит свою родину.

В глубине земных недр зрели будущие травы. Их медленно пожирала тёмная магия, отнимая у них шанс пройти положенный круг жизни. Они умирали, не успев начать свой путь, и они стремились исправить это, только им не хватало силы и воли — и я стала их волей.

Воспользовалась желанием всего живого отторгнуть некроманта, и направила его на борьбу. Это почти не требовало силы, только знаний — правильных слов, правильного обращения. Зова, который они способны услышать и понять. И я позвала природу на помощь своему возлюбленному и своему отцу, а она послушала меня, потому что я обещала ей и будущее, и спасение, на которое она сама способна повлиять.

Навстречу воинству мёртвых вышли проснувшиеся медведи. К немёртвым волкам вышли живые волки. К гротескным чудовищам, что Ильмер создал из костей, вышли те, чьи кости он украл. На нашей стороне сражалась сама Матушка-Земля, более сильная и древняя, чем даже Матушка Тилла.

Под ногами ильмеровых мертвецов побежали зелёные ростки, что затягивали их обратно туда, откуда их достал некромант, и я чувствовала, как они падают, не в силах сопротивляться, а серебряный меч обрывает их нелепое и неправильное существование.

Мой мысленный взор не позволял мне ни управлять войсками, ни увидеть, кто где сражается в реальном мире. Но я могла помочь, призывая природу, и делала это, видя лишь то, что может узреть только ведающая. Я почувствовала, как тёплая сила Матушки Тиллы помогает мне. Она больше не могла меня спасти, если я окажусь на пороге смерти, но она могла поддерживать наши войска. И делала это

Полупрозрачный золотистый щит надо мной не позволял росткам ильмеровой тьмы найти меня. Он знал, где я физически — в центре нашей армии, рядом с другими, немногими, кто владел хоть какими-то чарами, но и только. Его мертвецы прорубались в середину нашего построения, отчего я слышала лязг оружия и чувствовала смрад смерти недалеко от себя, но он не мог оборвать мои чары. Ему не помогало знание, бесполезное для его силы. Да я и магии почти никакой не творила. Лишь посылала Зов. Последнее средство, которое можно было использовать лишь тогда, когда альтернатива — смерть. Или нечто хуже смерти.

Я чувствовала, как дрожит воздух от гнева некроманта. И позвала деревья, что вышли, что вырвали свои корни из земли, чтобы встать ещё одним живым щитом. Здесь моя магия помогала им идти быстрее, и приближаться куда стремительнее, чем того хотелось бы Ильмеру. Благодаря этому вокруг нас выстроилась древесная стена, защищая моих людей и Ивара.

Жизнь против смерти. Некромант против ведьмы, в то время как его мертвецы сражались с живыми.

Я не видела, что делают Ивар и отец. Да мне и не стоило сейчас об этом думать. Они смогут использовать появившееся преимущество. Я чувствовала, как прячется в кронах деревьев тот отряд, который должен был окропить мертвецов святой водой. И моя магия помогала им. Часть моего разума слышала лязг отцовской секиры, ударяющейся о ржавый меч врага. Глухой стук костей друг об друга, когда скелет упал на землю, развалившись. Визг лисиц, что кидались на мертвецов, издавая свой лисий боевой клич.

Ивар ждал, что я позову огонь, но Матушка Тилла напомнила мне, что огонь сжигает не только врага, но и своего носителя. Потому я противопоставила смерти именно то, чего некромант боялся больше всего на свете. Подлинную жизнь, которую он отверг. Единственное средство, способное помочь от его злых чар.

Наконец, я услышала слабый отголосок его мыслей. Он начинал пробиваться ко мне. Я встретила врага с улыбкой, и даже позволила ему гневаться на меня.

— Тебе не поможет твоя дрянная магия. Ты умр…

Но последнее слово я не позволила ему произнести, и тоже закрылась, отрезая от Ильмера свои мысли. Он считал меня слабой девчонкой, угрозой, от которой он избавился, и теперь гнев мутил его разум, заставляя совершать ошибки. Я верила, что Ивар сможет ими воспользоваться.

Травы, спавшие под снегом, путались в ногах мертвецов. Деревья сокрушали оскаленные пасти нежити своими ветвями. А Ильмер пытался добраться до меня и вцепиться в мою силу, чтобы выпить её и стать ещё более могущественным.

Я чувствовала щупальца того же мрака, что едва не отравил мои вены, и петляла от них, словно заяц. Зелёный огонёк, который убегает от чернильно-чёрных всполохов некросилы — так я видела нас обоих, и бегала, бегала, бегала, стремясь возродить ещё немного живой природы, что восстанет на защиту самой себя. Я почти дотянулась до гор, лежавших далеко за нашими спинами, и чувствовала, как по лицу снова течёт кровь — звать так далеко было тяжело, но это лучшее, что я могла сделать.

В любое мгновение у Ильмера могло получиться сомкнуть свою силу вокруг моего горла. Я знала это. И была готова. Или не была, но оказалась слишком самонадеянной. Важно было то, что даже когда я выйду из строя, сила, поднятая мною, не иссякнет. Я не зачаровала природу. Я позвала её на помощь, и она откликнулась.

Потому, когда я ощутила удар чёрной ильмеровой магии в область сердца, я не испугалась — я улыбнулась. Он думал, что побеждает, но на самом деле взял ложный след.

Ивар

Ивар понятия не имел, откуда он знал, что дядюшка добрался до Анники. Он почувствовал это ледяным уколом в собственное сердце, едва не пропустив рваный, тяжёлый удар огромной твари, собранной из переломанных человеческих и медвежьих костей. Воздух вышибло из гружи. Следующим, что он ощутил, был короткий рык Волка: одно из защитных колец рассыпалось прахом прямо на пальце, приняв на себя смертельный магический удар и сохранив жизнь тому, кто носил его.

Он не позволил себе облегчения, заставив тело двигаться на одной лишь воле. Стоило надеяться, он почувствовал кольцо на пальце Северной Ведьмы, но в кровавой, смердящей гнилью горячке боя не до молитв к Холле. Ивар выжег страх из головы, шагнул под замах костяных лап и ударил по колену скелетосущества, с хрустом выбивая суставную кость. В руку отдало тупой болью, но тварь покачнулась.

Кости заскрипели, сухо и мерзко, тварь рассыпалась, а Ивар щедро полил дёргающиеся останки серебрёной водой. Влага зашипела, взвиваясь белым едким дымом, выжигая скверну некромантских чар. Отряд с флягами такой воды успешно пробрался к нежити, которую Ильмер ещё не поднял или не взял под активный контроль, потому армия заклинателя мёртвых была несколько меньше, чем он ожидал.

И всё же это по-прежнему было чудовищное войско, которое невозможно было полностью перемолоть уставшими руками не такой уж и большой армии живых. В одном эта падаль была права: погибшие действительно легко меняли сторону. Самым страшным в бойне было то, что в кровавой суматохе далеко не всегда сходу было ясно, жив ли ещё рубящийся рядом товарищ, или его глаза уже подёрнуты мутной пеленой, а сам он скалится волею некроманта лишь для того, чтобы сподручнее было вогнать клинок живому в спину.

Вереница мертвецов, лязгающая ржавым железом и костями, тянулась до самого горизонта, к замку Волков, что чужаки знали, как родовой. По левую руку от Ивара, подобно разъярённому медведю, прорубался ярл Хальстейн. Измазанный чужой кровью, чёрной слизью и гноем, он не знал пощады. Недалеко от правой — Волки под началом Ньяла сомкнули щиты, намертво держа строй. Они защищали Аннику, Гейра и Тиллу, которая, в свою очередь держала над ними мерцающий золотистый щит. Купол не был непроницаем, его поверхность шла рябью от каждого удара нежити, и под ним нужно было удержаться, отбивая прорвавшиеся клинки. Мертвецам то и дело удавалось добраться до живых, чтобы рвануть их когтями и зубами, но пока Волки держали оборону.

Ивар не мог не думать о том, что силы его людей конечны. Тело горело, дыхание со свистом вырывалось из горла. Нет, они должны добраться до самого некроманта, и тогда большая часть этого кошмара просто рухнет в снег. Да, Ивар видел среди мертвяков знакомые лица живых — как Анника и предсказывала, древнепоклонники, с которыми он когда-то делил кров и стол, добровольно встали на сторону Ильмера, с фанатичным блеском в глазах сражаясь бок о бок с нежитью. Но их было не так уж и много.

Если уничтожить дядюшку, его чёрная воля больше не будет держать нежить, и та упадёт. Только до него не так-то просто добраться. Ильмер не был глупцом. Он стоял далеко за своим воинством, окружённый плотным кольцом охраны, сосредоточенный на чём-то настолько, что на ход основного боя он даже не смотрел. Он ткал свою смерть. Ивар крикнул ярлу, перекрывая звон стали и хрипы умирающих:

— Мы должны его уничтожить! Другого шанса не будет!

— Я должен! — рыкнул Хальстейн, и с влажным хрустом обрушил секиру на очередную чудовищную тварь, похожую на огромного пса с двумя сросшимися головами — пёсьей и медвежьей. Нежить брызгала чёрной слюной и клацала обеими челюстями, пытаясь дорваться до тёплой плоти, но секира ярла с размаху разрубила её пополам. Доброе серебро сделало своё дело: разрубленные половины твари рухнули в грязь, зашипев и обугливаясь от прикосновения заговорённого металла, и больше не дёрнулись.

Её место тут же заняли два немёртвых волка с проваленными боками. Каждому из них досталось по короткому, безжалостному удару — один от ярла, разрубившего хрупкий череп, второй от самого Ивара, прорубившегося через трёх мертвяков вплотную к Хальстейну.

— Значит, идём на дядюшку, — тяжело дыша, усмехнулся Ивар, оказавшись достаточно близко к союзнику, чтобы чувствовать исходящий от него разгорячённый жар.

— У нас не так уж много времени! — голос ярла едва не заглушил первобытный, яростный рёв сразу двух громадных бурых медведей. Живых. Они вывалились из чащи, круша мертвяков мощными лапами, сминая скелеты своим весом, чтобы сражаться на стороне людей. Анника… раньше Северная Ведьма не делала подобного, но Ивар не сомневался: это её Зов. Её рук дело. Хальстейн даже не обратил на неожиданную подмогу внимания, только чуть повысил голос, перекрикивая треск ломающихся костей и звериный рык:

— Людям тяжело, они быстро теряют силы! Идём скорее!

Ивар молча кивнул, и перекатился по промёрзшей земле, чудом ускользая от щёлкнувших над самым ухом клыков костяного медведя. Он хотел было вскочить и добить его, но скелетом уже занялся настоящий медведь, дробя сухие кости лапами, а на помощь зверю поспели Волки. Поднимаясь, Ивар едва не столкнулся лицом к лицу с Фергусом. Старик был уже изрядно разложившимся, кожа свисала с лица серыми лоскутами, но пустые глаза горели чужой злобой. Он оставался при Ильмере до конца, плёл интриги на его стороне, но от посмертного рабства это его не спасло. Ивар ударил ходячий труп наотмашь, без капли сожалений, искренне пожелав, чтобы этот старый интриган отправился к Холле под крыло, а не сгинул навсегда в Море Душ.

Труп рассыпался быстро, точнее, осел и расплылся под ногами противной смердящей лужей, смешиваясь с грязью и вытоптанным снегом. Ивар же бросился вперёд, догоняя Хальстейна. Верная секира ярла разила безостановочно, превращая в труху сразу пятерых врагов, и ему следовало помочь. Казалось, ярл не знает ни боли, ни усталости, одержимый одной лишь яростной целью — добраться до некроманта. На помощь людям из подлеска вдруг выметнулось несколько огненно-рыжих лисиц. Они бесстрашно бросались прямо под ноги мертвецам с пронзительным визгом, путались в их ногах, и неуклюжая нежить валилась на снег, давая человеку драгоценные мгновения преимущества. Из-под взрытой земли тут же пробивались ожившие корни деревьев, жадно оплетая лодыжки упавших трупов и не давая им подняться. Мертвецы не обращали на лесных помощников никакого внимания, слепо стремясь вперёд, но даже лишнее падение здорово облегчало работу серебру.

Ивар не просто лавировал между врагами — он с боем прогрызался сквозь сплошную стену гниющей плоти. Уворачивался от неповоротливых, но тяжёлых ударов ржавого железа, разил мертвецов без устали, отсекая конечности и проламывая черепа, и всё продолжал идти вглубь, ближе к Ильмеру. За своей спиной он слышал тяжёлое, с присвистом, дыхание Хальстейна и влажный хруст — секира ярла с чавканьем дробила кости восставшей нежити.

Очередной мёртвый медведь с вываливающимися из распоротого брюха гнилыми кишками чуть не задрал их обоих. Зверь уже занёс костлявую лапу, но под ноги ему, словно вынырнув из самой земли, бросилась целая волчья стая. Дикие глаза хищников горели неестественным, яростным светом — лес откликнулся на Зов. Волки повалили мёртвую тушу на землю и начали остервенело рвать её зубами, отрывая куски мертвечины. Ярл помог животным, одним могучим ударом раскроив медведю череп и оборвав не-жизнь врага.

Ивар прыгнул вперёд, перескакивая через дёргающиеся останки. Он видел дядюшку. Тот в общем-то и не пытался скрыться, неподвижно возвышаясь над своей армией. Ильмер использовал как наблюдательный пункт крутой холм, находившийся недалеко от замка. Там стоял его костяной трон, сплавленный из сотен человеческих и звериных ребер, и там некромант по-прежнему сидел, словно каменный истукан. Лишь его глаза полыхали во мраке, источая ядовитый зелёный свет.

Раньше Ивар мог рассмотреть дядюшку лишь смутно сквозь пелену сражения. Его сосредоточенное лицо, этот мертвенный свет, плотное кольцо нежити, словно щитом укрывшее своего господина. Теперь же он подобрался достаточно близко, чтобы рассмотреть и изрытый воронками холм, и проклятый трон. Море нежити ломало перспективу, колыхаясь живым ковром, потому раньше казалось, будто Ильмер внизу, на одном уровне с ними. Но теперь Ивар сообразил, что это не так. Им с Хальстейном предстоял тяжёлый подъём наверх, по осклизлому от чёрной крови и грязи склону, чтобы добраться до некроманта.

Живая армия осталась где-то позади, или безнадёжно смешалась с мёртвой — Ивар не мог себе толком ответить на этот вопрос за грохотом боя. Сколько они ещё протянут? Эта нежить не знает страха, её члены не могут устать, а Волки, увы, смертны и уже истекают кровью. Очередной неживой волк, с наполовину содранной шкурой, лязгнул гнилыми клыками и чуть не вцепился ему в плечо. Ивар с силой отшвырнул его щитом и бросился вперёд. Он прорубался сквозь десяток распухших, сочащихся болотной водой утопленников, подгоняемый тревожными мыслями и хлёсткими ударами ветвей — лес тянулся корнями из-под земли, хватая мертвецов за лодыжки, помогая, выигрывая для Ивара мгновения.

Лица мертвецов сливались воедино, превращаясь в одну гротескную маску, в одного бесконечного врага, которого он рубил, колол и топтал снова и снова. Чудовищные конструкты из сцепленных звериных костей остались позади, в гуще основного сражения. Здесь, у подножия холма, им с Хальстейном достались обычные люди. Сотни людей, захороненных в этой земле до того, как их покой нагло прервал Ильмер.

Кто-то сохранил лишь жалкие ошмётки почерневшей плоти на почти очищенном скелете, клацая голыми челюстями. Некоторые почти не отличались от живых, и только ядовитый магический огонь в пустых глазницах да трупная одутловатость серых лиц выдавали в них мертвецов. Довелось рубить и мертвяков, изрядно подмороженных весенней вьюгой — их плоть трескалась под мечом, как лёд, — и тех, кого Ивар знал лично.

Так, замковая кухарка Эбба погибла не так уж и давно, и явно успела полежать в тепле. Её тучное тело страшно расплылось, покрылось трупными пятнами и источало тошнотворное, зловоние вскрытого нарыва, надвигаясь на Ивара. В руках бывшая кухарка крепко сжимала невесть откуда взявшиеся ржавые вилы. Ивар видел, как осклизлая плоть с её пальцев сползает от напряжения, обнажая желтоватую кость. Он замешкался на долю секунды, узнав доброе лицо под маской разложения, и не успел ударить вовремя. Но тяжёлая секира Хальстейна не знала ни промаха, ни жалости. Лезвие с влажным хрустом вошло в шею Эббы, отбрасывая её в сторону. Она не успела воткнуть вилы в Ивара, лишь с противным скрежетом царапнула остриями по доспехам.

— Не мешкай больше, — глухо выдохнул ярл. — Если бы не я, ты бы встал на сторону своего дядюшки.

— Я знал её живой, — скривился Ивар. — Но ты прав, Ильмер отправит мне навстречу многих, кого я знал. К этому следует быть готовым.

Ответить Хальстейну не дали — на них снова сомкнулась, двигаясь единой массой, толпа мертвецов, свежих и старых вперемешку. Двигались они не слишком быстро, но их было пугающе много. Приходилось яростно прорубаться сквозь частокол тянущихся рук, вкладывая в каждый взмах вес всего тела и рискуя поскользнуться на развороченных внутренностях, чтобы не съехать вниз с холма.

За спинами яростно бушевал ветер, неся в себе отголоски магии Анники. Он швырял мертвецам в лица ледяную крошку и обломанные ветви. Звуки сражения не стихали ни на мгновение, но люди Ивара пока держались. Тут и там кто-то падал с предсмертным криком, чтобы вскоре молча встать по другую сторону битвы. Ивар чуял, как неумолимо сжимается кольцо — времени всё меньше, но покамест оно у него было.

Молитвы к Холле не способны были спасти от когтей и клинков, но давали ещё немного сил. Он молился, процеживая слова сквозь сцепленные зубы, и упорно шёл вперёд. Ивар чувствовал, как деревенеют члены его тела, как лёгкие горят огнём, а предплечья наливаются тяжёлым металлом от усталости. Руки рубили врагов всё с большим трудом, соскальзывая по покрытой чужой кровью рукояти, поднимали меч, когда они с Хальстейном всё-таки вырвались на вершину холма.

Навстречу ему, ломая неестественно вывернутые ноги, бросился Ньял. Обглоданный другой нежитью, лишившийся правой руки по самое плечо, он представлял собой жуткое зрелище. Один глаз у него превратился в мутную студенистую массу и медленно вытекал из глазницы на порванную щеку. Если бы не страшный урок с Эббой, Ивар снова замешкался бы, и погибший друг вцепился бы ему прямо в лицо. Но жёсткие слова ярла ещё звучали эхом в разуме. Ивар с разворота ударил по мертвецу раньше, чем тот успел совершить прыжок. Это не Ньял, это кусок мяса, поднятый Ильмером, чтобы поглумиться, — мысленно повторил сам себе Ивар.

То ли молитва, то ли наставление не очень-то помогало — в груди всё равно разгоралась острая, ледяная боль потери. Но Ивар стиснул зубы и грубо затолкал её в самый тёмный угол разума. Многих ещё можно спасти, если он не остановится прямо сейчас. В мертвеца-Ньяла Ильмер вложил куда больше своей силы, чем в безликий мертвячий сонм вокруг. Лишённый руки труп двигался дёргано, как сломанная марионетка, но был пугающе стремительным, уворачиваясь от серебрёного меча и бросаясь на Ивара снова и снова.

Когда со спины подошёл тяжело и хрипло дышащий Хальстейн, только что раздробивший черепа трём одутловатым утопленникам, Ивар уже едва поспевал за искажённым магией телом Ньяла. Мертвец совершил немыслимый рывок и вцепился почерневшими когтями в его предплечье. Пальцы с сорванными ногтями впились в руку Ивара, сминая кожу даже сквозь кольчугу, обжигая могильным холодом. И у Ивара никак не получалось вывернуться из хватки мертвеца.

В этот раз его выручил не Хальстейн, а Анника. Точнее, её магия, яростно вторгшаяся в смрад битвы запахом сырой земли и хвои. Из глубины чащи, ломая кусты и взрывая копытами грязь, прямо по холму навстречу нежити вырвался литой клин вепрей. Ивар даже не успел рассмотреть, сколько свирепых обитателей леса откликнулось на Зов — сплошная масса из жёсткой щетины, литых мышц и первобытной ярости.

Огромный секач-вожак с налёту врезался в Ньяла-мертвеца. Удар был такой силы, что сгнившие ребра хрустнули, как сухие ветви. Вожак повалил упыря на землю, с треском оторвав его руку от плеча Ивара. Тот и сам пошатнулся, едва удержав равновесие, чтобы не попасть под тяжёлые копыта подоспевшей подмоги.

Зверь с жутким хрипом мотал огромной башкой: острые клыки рвали оставшиеся доспехи, одежду и плоть, вспарывая нежить, словно гнилые мешки, а копыта безжалостно втаптывали то, что осталось от Ньяла, в кровавое месиво. Остальные вепри, не сбавляя скорости, врезались прямо в гущу мертвецкой толпы. Они раскидывали врагов, сминали кости и расчищали широкую просеку, ведущую наверх.

Разодранная рука горела огнём, кровь горячими толчками стекала по пальцам, но сквозь пульсирующую боль Ивар зло порадовался, что досталось хотя бы левой. Правая намертво сжимала рукоять меча. Он всё ещё мог убивать, а значит, не был бесполезен. Если повезёт, Анника успеет выжечь заразу из раны и вылечить его потом. А если не повезёт… тогда им всем конец, и нечего о том даже думать.

Сквозь визг зверей и влажный хруст прорезался рык Хальстейна:

— Вперёд, Орн тебя побери! Пока мертвяки заняты зверьём!

Ивар не стал тратить дыхание на ответ. Перешагнув через дёргающийся обрубок, он рванул вверх по склону. Сапоги скользили по вытоптанной грязи, но он ускорялся с каждым шагом, стремясь подобраться к Ильмеру вплотную до того, как некромант опомнится и заставит нежить сомкнуть ряды.

Но дядюшка так ничего и не сделал. Окружённый зеленоватой аурой некромантии, Ильмер застыл. Его пальцы скрючились, по бледному лицу катились капли тёмного пота. Он был сосредоточен на чём-то другом, невидимом: его тело мелко тряслось, точно он вёл отчаянную борьбу с кем-то прямо в собственном разуме.

У его ног с треском лопалась земля, из которой упрямо лезли живые, пульсирующие корни. Ивар хищно оскалился: он надеялся — нет, он знал — что это Анника мертвой хваткой вцепилась некроманту в горло. Северная Ведьма горазда была на жуткие сюрпризы для своих врагов, уж это Ивар знал и по себе. К счастью, он ей больше врагом не был… в отличие от Ильмера.

Они с Хальстейном подобрались совсем близко, почти готовые ударить по тому, из-за кого потеряли столько людей в войне друг с другом и с ним самим. Но Ильмер не сумел бы так долго скрывать свои тёмные силы, если бы был глупцом.

— Святейший, сзади! — Ивар услышал знакомый голос старосты Хенрика. Оказывается, живые слуги некроманта с успехом затаились среди нежити, чтобы предупредить его, если что-то пойдёт не так.

Едва Ильмер понял, что к нему подобрались враги, как за его спиной ужасающе быстро начало подниматься очередное костяное чудовище. Оно было составлено из человеческих рёбер, черепов и берцовых костей, а кроме того Ивар различил в конструкте кости медведей и вепрей. Конструкт рос с сухим треском, будто поленья трескались от огня, сочленения стягивались пучками гнилых сухожилий, которые натягивались, как струны. Огромная нежить была выше человека раза в три, и, что куда прискорбнее — стремительно двигалась, вопреки своим габаритам.

— Я отвлеку тварь, избавься от некроманта! — рявкнул Хальстен, и взревел, бросаясь на костяного ильмерова защитника. Сталь ярла врезалась в тазовую кость монстра, выбивая костяную крошку, похожую на белый песок.

К некроманту же вернулась осознанность во взгляде. Он по-прежнему морщился, точно от боли, но теперь явно узнавал Ивара.

— Объединились всё-таки, — усмехнулся он. — Знаешь, племянничек, а ведь это даже удобно. Я избавлюсь от всех вас одним ударом, и буду править Севером один. А ты… ты зря пришёл сюда сам. Ты никогда не попадёшь к валькириям Холле, потому что я выпотрошу твой труп и оставлю при себе в назидание врагам.

За спиной рычал Хальстейн, снова и снова бросаясь на гигантскую тварь. Ивар чувствовал, как под ногами дрожит промёрзшая земля от тяжёлых ударов костяного столпа. Он не стал ничего отвечать уверенному в себе предателю. Молча бросился на него, выставив меч вперёд. Однако тот продолжал говорить, спокойным, насмешливым тоном, легко ускользая от ударов Ивара. Его дыхание ничуть не прерывалось, он двигался и говорил также легко, как колдовал.

Дышал ли он вообще? Ивар не знал, но упорно продолжал пытаться ударить, пока Ильмер играл с ним, точно кошка с мышью. Наконец, он снова скривился, и запнулся. Лицо исказила гримаса боли, левая рука некроманта быстро коснулась виска. В этот миг Ивар кожей ощутил Зов Анники: воздух вокруг вдруг зазвенел, как натянутая тетива, а из-под снега, пробивая ледяную корку, брызнули бурые нити корней. Они змеились к сапогам Ильмера, пытаясь оплести щиколотки, но чёрная аура некроманта заставляла их мгновенно сохнуть и рассыпаться в прах. Анника продолжала атаковать его разум. Или Ивар лишь так думал, и на самом деле у Ильмера просто была уязвимость?

Он воспользовался заминкой, и ударил заклинателя мёртвых в область сердца. Клинок звонко лязгнул о доспех, и соскользнул: под плащом у Ильмера оказался тяжёлый доспех из тёмного металла. Артефакт! Доспех, благословлённый самим Кузнецом Фельхардом по легендам…

Хотел бы он знать, откуда Ильмер добыл эту реликвию. В ответ на очередной удар некромант ухмыльнулся и посмотрел Ивару прямо в глаза:

— Ты ничего не сможешь мне сделать, щенок.

К счастью, по нему снова ударили со стороны разума. В небе над ними, подчиняясь воле Анники, истошно закричала стая воронов — птицы камнем падали вниз, выставив когти, целясь некроманту в глаза. Ильмер завалился на бок, отмахиваясь от пернатых бестий. Ивар полоснул его по лицу. Он пытался добраться до шеи, но некромант вовремя вернул себе контроль, и удар пришёлся по щеке, рассекая её до кости. Рана была странной: вместо алой крови из неё лениво вытекала густая, почти чёрная сукровица, пахнущая старым склепом.

Ильмер захохотал, не обращая ни малейшего внимания на рану:

— Даже когда у меня нет полной силы, и я допускаю ошибки — ты всё равно способен лишь слегка меня поцарапать. Весь в своего ничтожного папашу.

В его голосе звучало столько злости и неведомой Ивару старой обиды, что, если бы не обстоятельства, он бы точно спросил, что Ильмеру сделал родной брат.

Только это не имело значения после того, как он, будучи Волком, начал поднимать мёртвых. Потому Ивар снова и снова бросался на врага, пока тот легко ускользая от ударов, даже не пытаясь наносить собственные. Кровь по щеке Ильмера продолжала течь, и тот время от времени смахивал капли, но даже не прикасался к оружию.

Ярл Хальстейн за их спинами продолжал снова и снова набрасываться на костяное чудовище. Монстр взметнул суставчатую лапу, и удар вскользь пришёлся по щиту ярла — дерево разлетелось в щепки, а Хальстейн, рыкнув от боли в онемевшей руке, перекатился по обледенелой грязи. Тварь наносила удары один за другим, и там, куда опускались его костяные лапы, оставались ямы и борозды. Если монстр попадал по кускам льда, скрытым под снегом, они раскалывались и катились под ноги ярлу, вынуждая того плясать, чтобы не попасть под особенно крупный осколок. С каждым движением твари Ивар слышал, как внутри неё перекатываются черепа, глухо стуча друг об друга.

Ильмер всё также водил Ивара по кругу, глумясь и издеваясь. Вокруг них бесновался ветер, принося запахи хвои и диких зверей — магия Анники кипела совсем рядом, но разбивалась о ледяную стену воли некроманта. Скоро ему надоест играть, и тогда он сотрёт Ивара в порошок, это было понятно. Но что он может сделать, чтобы добраться до некроманта? Защитное кольцо спасёт лишь единожды, меч его не страшит, но…

Ивар вдруг понял, что он не один. За его спиной дух Волка, тот, которого Ильмер предал вместе со всей своей семьёй. Ивар почувствовал, как загривок обдало не холодом смерти, а жаром дикого, первобытного зверя. Зрение на мгновение сузилось, выхватывая пульсирующую жилку на шее дяди. Волк вполне может занять тело Ивара, если его правильно призвать. Ивар продолжил пытаться добраться до Ильмера мечом, вкладывая в удары остатки сил, но тихо, сквозь сбитое дыхание, зашептал молитву Покровителю:

— Великий Волк, что служил самому кузнецу Фельхарду, и не пал даже о молотов Орна! Я — твой потомок, и тот, кто продолжает твоё дело сквозь вечность. Я — кровь от крови твоей, и плоть от плоти твоей. Твой род под угрозой. Нечистый заклинатель мертвецов и подлый предатель Ильмер уничтожил многих Волков, и стремится уничтожить всех нас. Я прошу тебя о помощи, потому что не стыжусь признать, что сам я не справлюсь с тем, кто несёт такую богопротивную, омерзительную силу. Явись, я готов принять тебя!

Меч Ивара продолжал отскакивать от доспехов Ильмера, высекая лишь снопы бесполезных искр. Тот легко уворачивался от ударов, лавировал с пугающей, нечеловеческой грацией, и смеялся, когда у Ивара ничего не получалось. На его молитву он и вовсе не обратил внимания… как и покровитель. В сердце Ивара не разгорался яростный огонь, и он не чувствовал, как его тело переходит под чужое управление. В груди оставалась лишь звенящая, холодная пустота, от которой сводило желудок.

Ивар не сдавался. Он шептал молитву снова и снова, смахивая заливающий глаза едкий пот, пытаясь вложить в неё всю свою решимость и отчаяние, всё искреннее согласие на помощь, что вполне может стоить ему жизни. Он верил, что Волк не откликается лишь потому, что щадит его, и всем сердцем убеждал, что справится с ношей, которая ему предстоит. Но с каждым взмахом меч казался всё тяжелее, словно выкованный из цельного свинца.

Всё случилось, когда Ильмеру, наконец, надоело играть. Он сказал:

— Что ж, хватит. Я дал тебе достаточно времени побегать за мной, мальчишка. Ты — ничтожество, и сумел меня лишь единожды оцарапать. Ты не достоин править Севером, вот и всё. Любая серьёзная угроза, и что ты сделаешь? Помашешь перед нею мечом? Смешно.

И после этого со всей стремительностью бросился на Ивара, подняв свой посох. Небольшой череп, что был его навершием, засветился ядовито-зелёным светом, выпуская в морозный воздух тошнотворный запах гнили, и в грудь Ивару полетел сгусток тёмной магии, оставляя за собой шипящий след. Увернуться он уже не успевал.

Мышцы деревенели от усталости, раненая рука и вовсе отказывалась его слушаться, пульсируя тупой болью при каждом движении. Он больше не был достаточно стремительным, чтобы сражаться с некромантом, а ярл Хальстейн не мог ему помочь: он и сам едва справлялся с костяным чудовищем, что потеряло немало своих костей, но всё ещё двигалось, и набрасывалось на ярла снова и снова, встречая собой каждый удар его зачарованной секиры, от которой с сухим треском во все стороны разлетались острые осколки рёбер.

Ивар должен был почувствовать удар и боль, ожидая, что зелёное пламя прожжёт плоть до костей, но ощутил, что больше он ни на что не влияет. Пространство дёрнулось, и он успел ненадолго увидеть себя со стороны. Как раздался в плечах под треск рвущейся ткани и хруст собственных суставов, легко, по-звериному отмахнувшись от магии Ильмера — сгусток просто разбился о его ладонь, рассыпавшись безвредными искрами. Как пожелтели глаза, вспыхнув янтарным светом, а человеческие уши исчезли, уступив место волчьим. И как с его уст сорвался громкий, вибрирующий глубоко в груди вой, и огромные призрачные волки, сотканные из морозного тумана и ярости, появились из ниоткуда, встав за его спиной.

Больше Ивар не видел ничего. Его сознание провалилось в тёмную, обжигающую бездну. Покровитель рода полностью перехватил контроль над его телом, и только от него зависело, сумеет ли он справится с Ильмером, или род Волка сгинет навсегда.

Анника

Я уцепилась за магию Ильмера, когда он проник в моё сознание. Это было похоже на попытку удержаться за скользкий, покрытый слизью канат, колющий руки короткими разрядами. Заставила его помогать мне, и питать меня — теперь я колдовала, обращаясь к его силам, а не к собственным. Его магия имела привкус застоявшейся болотной воды и старой меди. Силы смерти вокруг было так много, что Ильмер мог бы поднять хоть падшего бога, если бы был в состоянии удержать в себе такую мощь.

К счастью, он не был настолько могущественным, и потому я меняла вектор его же магии. Я переплетала его холодные нити со своими, горячими и дикими. То, что раньше дарило смерть — теперь звало жизнь, и эта жизнь нападала на него же самого, отвлекая от боя с Иваром.

Я видела любимого глазами некроманта, уверенного, что он ударил по мне и обезвредил, и не понимавшего, что именно путает его разум, и расплетает ткань мыслей. Ивар казался мне размытым пятном боли и ярости, его сердцебиение гулом отдавалось в моих висках. Я чувствовала даже отголоски ильмеровых решений:

— Проклятая Ведьма послала Зов, и теперь даже с её смертью зверьё и трава не оставят меня в покое, — думал он.

О том, что я жива и воспользовалась его ударом, он пока не догадывался. Его слишком занимал Ивар. Мой бедный Волк, уставший, окровавленный, испытывающий постоянную боль. Я чувствовала, как дрожат его перетруженные жилы, как каждый выдох обжигает горло. Жаль, я не целитель, как матушка Тилла, и не могу лечить других чистой силой. Зато я могла бить по Ильмеру его же руками, и делала это.

Корни пробились под снегом, взламывая лёд с громким треском и оплетая ноги заклинателя мертвецов. Я чувствовала, как пальцы-корни сжимают его лодыжки, пытаясь утащить в сырую землю. Ильмер замешкался, дав Ивару возможность себя ударить… только меч Ивара наткнулся на тяжёлые чёрные доспехи, а мои помощники рассыпались в прах от столкновения с чистой некротической силой, которую я не успела изменить. В моем сознании это отозвалось сухим хрустом сломанных веток.

— Ты ничего не сможешь мне сделать, щенок, — бросил Ильмер, и я увидела, как он снимает этот доспех прямо с тела падшего героя, а его разъярённый дух ничего не может с этим сделать. Перед глазами вспыхнула картина: ледяной склеп, лязг металла о кость и бессильный призрачный вой. Некромант гордился тем, что сотворил.

Я воспользовалась этим, и позвала спутников Фельхарда — чёрных воронов. Своенравные птицы никогда не откликнулись бы на Зов просто так, но они были мстительны, а Ильмер вызывал их гнев. Воздух взорвался хлопаньем сотен крыльев, от которого заложило уши. Они камнепадом валились на него и целили когтями в глаза, стремясь выцарапать их святотатцу. Я почти ощущала вкус его страха.

Ильмер завалился на бок, точно сам был потерявшей подкову лошадью, и дал Ивару ещё одну возможность ударить. Тот попал всего лишь по щеке, но я увидела то, чего боялась всё это время. Ильмер Алый — больше не человек. Он начал ритуал обращения в жреца мёртвых, почти бессмертную и очень опасную тварь. Чёрная кровь, вытекающая из его раны, не текла — она медленно ползла по коже, как живая смола, и от неё исходил невыносимый тленный смрад.

У Ивара не было против него никаких шансов, а я даже не могла его предупредить! Ильмер зловеще захохотал. Ну конечно, он даже боль не был способен ощутить. Ни боли, ни удовольствия, ни радости, ни горя, лишь ярость, злоба и зависть, что жгла его изнутри, как неугасимый уголь.

— Даже когда у меня нет полной силы, и я допускаю ошибки — ты всё равно способен лишь слегка меня поцарапать. Весь в своего ничтожного папашу, — произнёс он, и я снова увидела отголоски его воспоминаний. Они хлынули на меня липкой волной, от которой не получилось сходу закрыться.

Ильмер мечтал удушить Бьёрнольфа много лет, потому что брат был лучше него во всём. Умелый воин, любимец женщин, самый лучший сын для отца. И королём тоже стал он, хотя Ильмер куда лучше справился бы с этой ролью! Почему ему достаётся всё? Почему даже женщина, которую он, Ильмер, избрал своей, и та стала королевой этого ничтожества?!

Я увидела, как совсем юный Ильмер угрожает ей, что лишит её чести, и тогда она будет вынуждена выйти за него.

— Я не драная южанка, я заколю такого мужа ножом для разделки мяса, и будет ему! — не испугалась Валькирия Холле. — Я люблю Бьёрна. И буду либо с ним, либо ни с кем.

Ильмер в своей памяти не называл её иначе. Только Валькирией, хотя мать Ивара звали Эйлив. Он ответил ей тогда:

— Я добьюсь того, что ты пожалеешь о своём выборе. Если ты так глупа, чтобы отвергнуть меня, я заставлю тебя поплатиться за это.

Сейчас Эйлив охраняли его мертвецы, и Ильмер был уверен, что она вспоминает этот очень давний разговор, а потом — труп своего мужа, что охотился за их с Бьёрнольфом сыном. От этих мыслей у меня во рту появился металлический привкус крови. Я заставила себя огородиться от ильмеровых воспоминаний, тем более, что от них мне отчаянно хотелось покататься по чистому, белому снегу, стирая с себя липкую чёрную грязь его мыслей.

Ильмер отбросил воронов вниз, к своей нежити, где те сцепились с мертвяками, и теперь танцевал вокруг Ивара, не давая ему себя достать, но и не атакуя. Его движения были смазанными, как у ядовитой змеи. Я пыталась достать его лозами или дикими зверьми, но кто бы ни бросался на некроманта — все оседали пеплом, и помочь у меня получалось только отцу с его костяным конструктом.

Там медведи настоящие выступали на стороне медведя по прозванию. Я чувствовала, как лапы зверей рвут костяные сочленения конструкта, и этот звук — сухой и дробный — был единственным, что дарило надежду.

Здесь же… Ильмер слишком много выпил чужой боли и крови. У меня получалось лишь отвлекать его, да и то не слишком хорошо. Мои силы таяли, а ледяное дыхание смерти в сознании Ильмера становилось всё громче, заглушая мой собственный голос.

Я услышала тихий шёпот, что срывался с губ Ивара, и одновременно с тем почувствовала, как за его спиной появилась тёплая, могущественная тень Волка. Я легко узнала эту силу: он благословил нас в ночь Новогодья, и я запомнила, как ощущается дух-покровитель Каэрхенов. Как и Матушка Тилла, он не мог делать, что хотел, и был связан по лапам сотнями правил.

Однако сейчас от того момента, когда Волк сможет вмешаться в бой, оставалось немного. Я ощутила на себе взгляд Волка и его волю. Дух-покровитель звал меня, просил вмешаться и помочь Ивару после того, как тот примет его.

Мне хотелось ответить, что я далеко, и не прибуду быстро. Что мне сначала нужно выпутаться из разума Ильмера. И тогда я услышала одно-единственное слово, точно шелест на границе разума:

— Согласись…

Вместе с ним пришло тепло и мощь, но не чёрная и липкая, как сила Ильмера, нет. Дух Волка был сродственнен Тилле, только в отличие от неё он мог идти в бой. Тёплая жизнь, битва за территорию, защита близких — всё это пронеслось в разуме не словами, но ощущениями. Дух Волка просил довериться ему.

Я не знала, что именно он со мной сделает, но… он ведь тоже хочет помочь отцу и Ивару. Потому я потянулась к нему всем своим существом, давая понять, что я согласна на то, что он собирается сделать. Чем бы оно ни было.

Некоторое время не происходило ничего. Секира отца всё также лязгала об кости конструкта, время от времени отсекая ту или иную некрупную кость. Ивар продолжал лавировать вокруг того, кто когда-то был ему родичем, а я — видеть и чувствовать через самого некроманта.

Затем на короткое мгновение мир померк, и на фоне мрака засветились крохотные огоньки, которые складывались в огромную волчью морду. Волк как будто кивнул мне, и я снова увидела всю ту же сцену, но как будто со стороны. Не со стороны некроманта, откуда-то ещё.

— Что ж, хватит. Я дал тебе достаточно времени побегать за мной, мальчишка. Ты — ничтожество, и сумел меня лишь единожды оцарапать. Ты не достоин править Севером, вот и всё. Любая серьёзная угроза, и что ты сделаешь? Помашешь перед нею мечом? Смешно, — услышала я голос Ильмера.

Он высоко поднял посох, что завершался пугающе небольшим черепом. Глазницы навершия засверкали ядовито-зелёным светом, и я увидела, как он распространяется вокруг тонкими зеленоватыми нитями, больше всего похожими на паутину. От Ильмера эти нити потянули ближе к Ивару сгусток чёрной, гнилостной магии так быстро, что тот не успевал ничего сделать.

Мне хотелось умолять Волка-покровителя, хоть я и не была одной из его подопечных. Но я увидела лишь, как всё тот же звёздный Волк моргнул мне, а потом его силуэт снова пропал.

И всё переменилось. Ивара окутало серебряное сияние, и тот поднял руку, легко отмахнувшись от магии Ильмера. Сияние соприкоснулось с нею и растворило без следа. Но сиять он не перестал. Серебряные искорки побежали по его лицу и телу, изменяя Ивара. Его глаза изменились, сменив цвет на янтарный, а кости затрещали, перестраиваясь.

Силе Волка не была помехой ни одежда, ни доспехи. Металл мялся и распадался на куски, точно осыпающаяся старая ткань, по коже побежала чёрная шерсть, вскоре покрыв Ивара полностью, а его благородное лицо вытянулось и стало оскаленной волчьей мордой. Не было больше Ивара Каэрхена, только огромный Звёздный Волк, по чьей чёрной шкуре рассыпались звёздочки силы.

Он громко, утробно завыл, и от этого воя пространство вокруг него пошло рябью. За его спиной появились такие же волки, только призрачные. Не знаю, что видел Ильмер, а я за каждой призрачной спиной видела силуэт человека, чьи черты лица вполне можно было разглядеть. Они казались более реальными, чем я сама в этот миг. Тот волк, что оказался ближе всех к Ильмеру, смотрел на него глазами брата. Бьёрнольф Каэрхен ушёл к Холле, несмотря на то, что некромант подло поднял его тело и натравил на его же семью.

В его глазах я не видела ненависти. Лишь горечь, бездонную, как ночное небо над фьордами. Однако призрачные волки, как и их Звёздный предводитель, не знали жалости. Они окружили Ильмера, и я услышала:

— Сдавайся, смертепоклонник, и твоя гибель не станет мучительной.

Слова эти звучали одновременно и ниоткуда, и отовсюду, как будто сам воздух вокруг дышал повелениями Волка. Я чувствовала его голос каждой частицей своей души. Ильмер не прислушался к нему:

— Никогда, поганая шавка! — презрительно бросил он, и паутинные нити его чар понесли новые сгустки тьмы прямо в вожака призрачной стаи. Эти чары были иными. Они походили на кусок необработанной руды с ярко-зелёной, ядовитой породой, и вытягивали свет из всего, чего касались.

Один из сгустков, которые он бросал в волков, не останавливаясь, оставил на звёздной шкуре вожака яркую проплешину, обуглив серебристо-чёрную шерсть. Я содрогнулась от этой вспышки — для моего духа она была подобна удару раскалённым клеймом. Тот даже не взвыл: просто вокруг него вырос мерцающий купол, огораживая стаю от чар Ильмера. Барьер гудел, отражая магическую грязь некроманта.

Волки не заставили ждать ответа. Их дружный вой едва не вынудил Ильмера закрыть уши руками, и тот замешкался. В руку с посохом вцепился волк брата и начал рвать её. Я видела, как призрачные зубы проходят сквозь плоть, разрывая саму суть жизненной силы Ильмера. Некромант держал посох и пытался отшвырнуть призрака волной ледяного ветра, но тот даже не шелохнулся. Природная магия не задевала стаю вовсе, и Ильмер закричал:

— Сейчас!

Короткий условный сигнал, которым был его крик, привёл из-за холма небольшую армию древнепоклонников. Их ярость ощущалась как грязный, горячий шум в чистой симфонии боя. Добрый меховой доспех закрывал каждого из них от ударов, а в руках они держали посеребрённые мечи, секиры, некоторые — копья и алебарды. Нужно отдать им должное: они бросились в бой на стороне своего предводителя, не мешкая и не задавая вопросов.

К их несчастью, серебро не причиняло призракам никакого вреда. Напротив. Когда звёздного воинства Волков Каэрхена касалось серебро, они становились ярче. Я видела, как сияние металла перетекает в их полупрозрачные тела, делая их плотными, почти осязаемыми.

Я не могла понять, кем стала сама, и почему вижу весь бой целиком — словно я была ветром, запутавшимся в ветвях старого ясеня, — но я могла рассмотреть даже отца. Он был израненным и уставшим, по-прежнему сражаясь с костяным конструктом, от которого осталась половина.

Я чувствовала, как слабеет отцовское сердце, как жизнь по капле вытекает из него вместе с потом и кровью. Левую лапу конструкта снесла секира, осталась лишь правая, но и ею оно орудовало стремительно, и отец то и дело уходил от удара в самый последний момент. Воздух вокруг него был пропитан запахом соли и железа. Я не имела права просить Волка помочь ярлу, однако тот всё равно услышал. От призрачной стаи отделились двое и встали по левую и правую руки отца, бросившись на нежить. Их рык отозвался в моем разуме торжествующим звоном.

Остальные сомкнули круг, чтобы не дать Ильмеру и древнепоклонникам преимущества. Деревенские бросались на вожака, выкрикивая:

— Дрянская шавь!

— Ты ничто против Древних!

— На звёздочки порвём!

Но крики обрывал короткий, меткий волчий прыжок. Призраки не церемонились, и целили прямо в горло, обрывая жизни прислужников некроманта одну за одной. Пробовал Ильмер натравить на них и свою нежить, но та от удара призрачной лапы переставала двигаться и вскоре оседала на земле горой костей или мёртвой плоти.

Круг сужался. Призрачные спины не давали Ильмеру выбраться, а прозрачный щит-купол, что сумел Звёздный Волк поднять, отражал его гнилостные чары в него же самого. Наконец, я решила было, что всё кончено. Волк, вселившийся в Ивара, острыми клыками впился Ильмеру в горло, и некромант выронил свой посох, не в силах больше удержать его.

Только вместо предсмертного хрипа раздался зловещий хохот.

— Никому не достанется Север! — громыхнул голос Ильмера, когда сам он уже точно не мог говорить, раздираемый клыками вожака. По останкам нежити, валявшейся в грязном снегу, пошла зеленоватая рябь, как и по воздуху вокруг нас. И те волчьи призраки, что были ближе всего к Ильмеру, вдруг положили на уши лапы, а затем медленно замерцали и исчезли.

— Сейчас, — услышала я глас Звёздного Волка.

И вдруг поняла, к чему я здесь. Только я сумею позвать Матушку Тиллу на помощь куда угодно. Я да отец, только ему сильно не до того. Черепушка костяного конструкта хрустнула под ударом секиры, и кости рассыпались прахом, но та странная рябь разлетелась волною и от него тоже.

Отца отбросило в сторону, «его» волки тоже рассыпались искрами, жалобно взвыв напоследок. А дух мой запел, призывая Тиллу. Не на помощь мне, но на помощь всему Северу, который ильмерова рябь вознамерилась уничтожить.

Откуда уж я знала, что обладает она подобием разума? Чувствовала. Как и то, что если не остановить её сейчас, сила эта поглотит сначала Север, а потом и всё сущее.

Ивар

Когда Ивар отдавал своё тело Волку, он думал, что будет видеть мир глазами зверя: чувствовать запах крови на ветру, видеть искры магии в воздухе и ярость сражения. Оказалось, пустить в себя покровителя — это маленькая смерть. Ивар ещё помнил, кто он, но больше не владел собственным разумом, ощущая себя запертым недалеко от порога смерти.

Вокруг него была абсолютная, осязаемая тьма, пахнущая морозом и старой шерстью. Ивар оказался наедине с собственными мыслями, страхом, ненавистью и гневом — эти чувства давали понять, что пока он ещё жив. Но и любовь не исчезла тоже. Она была единственным якорем, не дававшим ему окончательно раствориться в ледяном дыхании покровителя. Он был уверен, что Анника не бросит его, не позволит его душе угаснуть, и поможет вернуться, когда Ильмер будет повержен. Как был уверен и в том, что без помощи Анники призыв покровителя будет стоить ему жизни.

Он не пожалел бы о своём поступке, даже если бы шансов избежать гибели не осталось. Каждое мгновение в пустоте приносила горькое прозрение. Ильмер — властолюбивое чудовище, не способное остановиться ни перед чем. Теперь, лишённый земных чувств, Ивар чувствовал, знал, чем кончились бы некромантические изыскания дорогого дядюшки. Это знание входило в него вместе с ледяным холодом извне.

От души Ильмера тянулись нити — склизкие, мертвенно-бледные пуповины, уходящие во тьму к тем спящим, древним богам. Ивар знал это теперь так же ясно, как собственное имя. От Волка ли пришло это видение, от Анники, чья связь с ним всё ещё теплилась тонким лучом, или просто в полушаге от Врат Холле понимаешь больше? Это не имело значения. Истина была страшнее любого сражения.

Старые боги никого не пощадят, в их времена жалость ещё не родилась на белый свет. Старые боги знают только кровь и силу — первобытный порядок, где слабый лишь корм для сильного. Потому-то и удалось когда-то изгнать их сонму духов, старшими из которых были Холле, Орн и Линдхе.

Ивар видел в этом мареве истории, как духи жертвовали собой, чтобы подарить миру милосердие. Только один из Старых Богов перешёл на сторону духов и смертных, потеряв за это большую часть силы и переродился, став Великим Кузнецом Фельхардом. Его молот когда-то сковал цепи для бывших собратьев, но эти цепи теперь истончились.

Потому-то Ильмер и присвоил его артефакты. Ему нужна была не просто власть, ему нужна была тонкая нить, что свяжет его со старыми богами, ключ к темницам, которые должны были остаться запертыми навечно. Потянешь за неё правильно — они вернутся. Только не вознаградят они никого: ни Ильмера, своего верного жреца, ни древнепоклонников, его ослеплённых подданных. Для тех сущностей люди — лишь искры, мимолётные бабочки, которых можно уничтожить ради забавы.

Эти боги всё новое, всё, что не по нраву им, а слугам оставят возрождать мир из праха и пепла, как было на заре времён, в эпоху вечного холода и безмолвия. Теперь всё это знал Ивар, чувствуя, как знания разрывают его изнутри, но не ведал, запомнит ли их, если очнётся. Такие откровения часто сгорают при свете солнца, ведомые только мертвецам.

Он уже слышал перезвон колокольчиков Холле. Тонкий, кристально-чистый звук, от которого колкие ледяные прикосновения ощущала сама душа. Тихо-тихо, в той далёкой глубине сущности, там, где человеческое ещё цеплялось за жизнь. Но перезвон приближался, становясь всё громче, всё настойчивее. Если Анника и Звёздный Волк-покровитель не справятся вскоре с Ильмером и той бездонной силой, которой он служит, Ивар не вернётся. Останется лишь тело для похорон.

Время текло сквозь пальцы, точно песок, и этот песок был серым, как пепел. Недолго ему осталось так пребывать на пороге, в этой удушающей тишине между мирами. Либо Холле пригласит шагнуть через порог своих Врат, и тогда звон колокольчиков станет последним, что он услышит, либо Анника вытянет его обратно, в изменчивость мира смертных.

Как бы там ни было, Ивар верил: его жертва не напрасна. Даже здесь, в тени смерти, он ощущал их общую решимость. Они победят. А будет ли он жить — не так уж и важно, в самом-то деле. Лишь бы жила Анника, и живы были его Волки — его стая, его продолжение в этом мире.

Анника Хальстейндоттир

Мой дух мерцал, и я испытывала боль от этой странной ильмеровой ряби. Сам он уже не шевелился, и всё же в разуме эхом отдавался его смех. Он был здесь. Не живым, но и не мёртвым. И звал сюда тех, кого звать не следовало, отдавая в их оскаленные пасти души древнепоклонников.

Те были только рады воссоединиться с мраком, которому служили. Но древние боги требовали многое, чтобы вернуться. И я теперь знала, что в наших силах это не допустить. Сосредоточившись, я почувствовала плотную нить, натянутую между мною и Тиллой. Отцу было плохо, жизнь утекала из его пальцев, но я заставила себя не отвлекаться, и продолжать плести Зов, но уже для покровительницы нашего рода.

Нельзя думать ни о чём постороннем, иначе я и отцу не помогу, и до Тиллы не дотянусь. Почти против собственной воли, я всё же соскальзывала мыслями не на то, на что нужно было. На то, как клятые древнепоклонники падают в землю мордами, и странная рябь поглощает их, очищая кости от бренной плоти. Они улыбались, отдаваясь мучительной смерти, точно желанной любовнице, а глаза их горели фанатичным огнём.

К горлу подкатила тошнота, я сглотнула и крепко зажмурилась. Чтобы нити увидеть, нет нужды смотреть вокруг. Я вдруг поняла, что чувствую своё тело. Когда это случилось? Когда Волк позвал, или?..

Неважно! Тело там или не тело, а Ильмер или его прихвостни меня не видят, но так будет недолго. Нити. Только они мне нужны, а они тянутся от моей души прямёхонько к Тилле. Матушка нужна своему роду, лишь она и сумеет справиться.

Я глубоко вдохнула, отбросив ощущения телесности снова. Все свои переживания, слёзы, панику и боль, всё мирское, что способно помешать мне дотянуться — оно станет жертвой, чтобы Тилла нашлась. Перед мысленным взором протянулись бесконечные сети разных нитей.

Зелёные, цвета весенней листвы — от молодых, и полных жизни, людей и зверей. Серые, похожие на пепел — от нежити, что всё ещё не пала, косвенно подтверждая, что Ильмер по-прежнему в каком-то смысле здесь. Голубые, мерцающие, жёлтые и оранжевые — от тех, кто был одарён. Необязательно магией, любым настоящим даром. Хоть плотничьим, хоть воинским или стряпническим.

Нити цвета грязного снега вились от тех, кто потерял смысл жизни. Нити, похожие на древесную кору — от старых, могучих деревьев, успевших нажить свою, неведомую человеку мудрость. Некоторые нити выделялись. Те, что тянулись к древнепоклонникам, напоминали свежие кишки, только тонкие и осклизлые. Нужная же нить никак не находилась.

Она изумрудная, насыщенного тёмного цвета, что тот драгоценный камень. И найти её я никак не могла, отчаянно теряя время. Нельзя поддаваться панике! Тилла здесь, и моих сил хватит, чтобы найти её нить и потянуть за неё. Нужно просто сосредоточиться и не дать страху сбить меня со следа…

Я перебирала нити, идя от нежити — нити которой по-прежнему вели к телу Ильмера — до сражающихся на последнем издыхании Волков и вольных. Мысли об отце я себе запретила, но они то и дело мелькали где-то в самом крохотном уголке разума, наполняя сердце тяжёлой тревогой и сбивая меня со следа.

Наконец, мне повезло. Крохотный изумрудный отсвет мелькнул среди нитей множества древ. Я поняла, где Тилла. Они… часть их, отступила в рощу, что под холмом. Стало быть, есть раненные, и она увела их, чтобы спасти. В глубине души я отчаянно не хотела выдёргивать оттуда Тиллу. Нити рядом с нею дрожали, и если не многие, то кто-то точно без неё попросту не выживет.

Тяжкое решение. Болезненное. Я ненавидела выбирать из двух зол. Отец сказал бы, что иначе никак, и что ярл всегда несёт в душе бремя выбора, иначе он не ярл, а слизняк. Когда-то он говорил, что и мне придётся выбирать, а я с жаром спорила. Верила, будто всегда есть правильный выбор.

Он тогда посмеялся, и назвал меня юной и неопытной, а я обиделась. Прав оказался отец, конечно. Ярл Хальстейн мудр, потому он и ярл, дело не только в крови. Воспоминания придали мне сил. Я уже знаю, как поступить. Так к чему рубить волчий хвост по частям?

Я сосредоточилась на зелени духа Тиллы, отправляя отчаянный Зов. В нём было всё: и тяготы боя, и страх, который несла ильмерова магия, и картины расползающихся чар древних богов, и даже надежда, что мы справимся, если она поможет.

Сначала ничего не происходило. Я звала снова и снова, билась, как рыба об лёд, пыталась пробиться сквозь тонкий, но нерушимый барьер, поставленный то ли Ильмером, то ли моей собственной совестью. Чувство было такое, будто я кричу до слёз и хрипоты, но меня не слышат, как бы я ни старалась.

Тогда я ударила собственной магией по барьеру, и тот покрылся трещинами и звонко лопнул. Нить Тиллы запульсировала, стала ярче, и протянулась ближе ко мне и Ильмеру. Я услышала эхо её голоса:

— Ты уверена, милая?

Ответить ей словами я не могла, но постаралась передать всю ту уверенность, что испытывала. Либо она защитит нас от магии Ильмера, со мною вместе, либо… конец наступит всему Северу. Волк не справится один. Не с этим. Он уничтожил оболочку некроманта, но ильмеров злокозненный дух всё ещё здесь, и он не просто опасен, он ядовит для всего сущего.

Нить замерцала ярче и ярче, а потом… я не просто почувствовала своё тело. Я обнаружила себя стоящей на коленях недалеко от того места, где сражались отец, Ивар, и Ильмер с его конструктом. Пахло кровью, снегом, морозом и пеплом. И, как ни странно, весной.

От некроманта остались лишь доспехи и плащ, под которыми не виднелось даже костей. Конструкт лишился всех конечностей, и лежал, пытаясь двигаться. Всё ещё не-живой, но уже не опасный. Ни Ильмер, ни его конструкт не издавали больше ни звука, и тишина давила на уши куда больше, чем лязг мечей или крики раненных.

Отец же… он лежал лицом вверх не так далеко от своего противника. Бой дался ему явно нелегко, потому что секира выпала из ослабших пальцев. Лицо залила кровь, левая рука была вывернута под неправильным углом, а грудь не вздымалась, или же делала это так медленно, что я не сумела разглядеть на расстоянии. Но глаза он закрыл, и это внушало мне надежду, что я сумею спасти его.

Я поискала взглядом Ивара. Сначала мне показалось, будто его здесь нет вовсе, и Волк забрал его с собою. Дело было не в этом. Ивар просто рухнул в сугроб, переломанный и израненный. В его теле, казалось, не было ни единой целой кости, но он дышал. Медленно и тяжело.

Доспехов на нём тоже не осталось, как и одежды: всё изорвало превращение. На ресницы Ивара налип снег, губы посинели, рот был чуть приоткрыт. Морозный воздух едва ли пойдёт ему на пользу — мелькнула отстранённая, даже и не совсем моя мысль. Тиллы рядом пока не было, а вот дух Волка ощущался. Он не ушёл. Он вернулся в родную форму, и по-прежнему сражался с Ильмером, просто теперь человеческий глаз не мог этого увидеть.

Я попыталась было вернуться к внутреннему зрению, к тому, которым видела Нити, но ничего не произошло. Дар не поддавался, не позволял мне пользоваться этой своей стороной. В то же время я чувствовала, что я всё ещё ведьма. Ведьма, которая может ведать, но не видеть. Лечить, но не знать.

Где-то внутри себя я понимала страшное: если Тилла не появится в ближайшее время, то вылечить их обоих я не успею. Мне нужно выбрать. Либо это будет Ивар, либо отец. Они оба на грани между жизнью и смертью. И как только я спасу одного, но второго мне не хватит сил. Я ведь заметно выложилась, чтобы позвать Тиллу, чтобы попасть сюда. Всё это требовало сил. Так же, как и магия исцеления.

Как можно выбрать здесь? Это ведь мой отец и человек, без которого мы никогда бы не вышли на Ильмера. Никогда бы не узнали, что на севере завёлся некромант. Человек, который спас меня, выхаживал. Которого я в конце концов люблю, но это не важно, ведь отца я в любом случае люблю сильнее. Он вырастил меня, сделал меня той, кто я есть.

Вдруг я со страшной ясностью поняла: Тилла не поможет. Её задача — спасение живого от неживого. Тяжёлая, трудная цель, после которой, возможно, не будет уже никакой Тиллы. Ведь даже духи не бессмертны и всё имеет свою цену. Это значит, что выбирать должна я здесь и сейчас.

Отец или Ивар? Ивар или отец?

На мгновение я словно услышала голос отца:

— Если бы ты не выбрала его новым ярл, он бы тебя и не увидел, Тилла.

Кажется, так он говорил? Говорил и другое. Давным-давно, когда я была ещё маленькой девочкой, и речь его была серьёзна и уверенна:

— Долг жизни свят. Ты не можешь его не отдать. Жизнь за жизнь — древний обычайю Нет ничего, что способно перекрыть долг жизни. Ни кровное родство, ни иные клятвы не могут быть важнее, Анника. Помни об этом, что бы ни случилось.

Сейчас казалось, будто он знал, что когда-нибудь я окажусь перед таким выбором. Ивару я была должна жизнь. Он спас меня, рискуя собственной. Помог, когда мы были врагами.

— Прости, отец. Прости меня. Я не смогу… не смогу вылечить и тебя, и его, — тихо прошептала я и бросилась к Ивар, пока не стало слишком поздно. Пока я не потеряла их обоих.

Мне нечем было укрыть его от холода. Потому его тело я грела тоже внутренним огнём. Грела, сращивала пострадавшие кости. Заставляла себя не думать о том, что совсем рядом умирает папа. Бесконечно любимый, бесконечно ценный. И всё же тот, кого я не выбрала. Никогда я не смогу себе этого простить. Никогда эта рана не отболит.

Сейчас я думала о другом. Ивар метался в беспамятстве, и по-прежнему не вернулся в своё тело. Его душа была далеко, в той пустоте, куда его отправил дух волка. Пока я исцеляла тело, душа томилась там, не в силах ни вернуться, ни уйти за черту.

Я позвала его:

— Ивар, ты нужен здесь! Тебе рано уходить в чертоги Холле. Ты нужен мне. Я потеряла отца, и не могу потерять ещё тебя!

Вместе с горькими словами я отправила к нему всю свою боль, весь страх, всё желание, чтобы он жил. Всё, что было у меня, я готова была отдать ему. Даже свою магию, если потребуется. Меня мелко затрясло то ли от слёз, то ли от того, как быстро утекала сквозь пальцы сила.

Вдруг я осознала, что Ивар дышит. Не так, как раньше, медленно, хрипло, прерывисто. Нет, по-настоящему, как человек, который вернулся в исцелённое мною тело.

— Ивар! Очнись, прошу тебя! — тихо прошептала я, сидя перед ним на коленях прямо в снегу.

Неожиданно, я услышала голос матушки Тиллы. Пока я пыталась спасти хоть кого-то, она, как выяснилось, уже вела своё невидимое сражение. И победила. Иначе не стала бы говорить со мною.

— Он жив. Сюда идут Волки, я позвала их, прежде чем исчезнуть. Они помогут и ему, и тебе. Но твой отец... Хальстейн уже стоит на пороге врат Холле.

— Неужели мы не можем ничего сделать? — я подняла на неё заплаканное лицо.

Тилла посмотрела на меня с жалостью:

— Я сделала всё, что могла. Ильмер уже не вернётся. Но мои силы восстановятся нескоро. Сейчас я с трудом держу себя, чтобы оставаться духом, а не рассыпаться искрами. Чтобы говорить с тобою.

— Тогда зачем ты говоришь мне о том, что отец на пороге? Я ведь ничего не могу сделать.

— Ты можешь, — покачала головой Тилла, слегка поджав губы. — Можешь, если готова что-то отдать.

— Отдать?

— Если ты готова пожертвовать взамен нечто, что тебе важно, ценно и дорого. Возможно тогда Холле сможет вернуть его. Не как твоего отца, конечно. Он оставил свою жизнь, для него она полна горечи, но ты можешь подарить ему ещё один шанс. Вторую жизнь, которую он начнёт с чистого листа. Ту, где не будет сыновей-предателей. Не будет груза пережитых ошибок. Только мудрость.

Я посмотрела на свои руки. В решении я не сомневалась ни мгновения.

— Мой дар — исцелять. Дар видеть нити. Призывать огонь.

— И видеть меня, — кивнула Тилла. — Мы больше не сможем с тобою поговорить нигде, кроме как в шатре ярла. В сердце семьи, где меня видят даже обычные смертные. Ты не сможешь меня позвать. Ты не увидишь больше ни одной нити. Дар иссякнет в твоих жилах. Он останется в крови рода, и ты сможешь передать его своим детям. Но Северная Ведьма Северной Ведьмой быть перестанет. Если ты готова на это, повторяй за мной. Пой со мной. И тогда, ещё при твоей жизни, твой отец вернётся. Он не будет тебя помнить, ведь он начал жить заново. Но он сможет исправить всё, что его мучило, не терзаясь грузом прошлых ошибок.

— Я согласна, Тилла. Я желаю отцу счастья. Он не заслужил такой смерти. Пусть славной, но... он умирал сломленным, с горечью на устах.

— Да будет так! — кивнула Тилла, и запела.

А я запела вместе с ней. Оказалось, терять дар больно. Чувствовать, как вся магия вытекает из души и тела капля за каплей. Как будто все кости в теле ломались на мелкие-мелкие осколки, а потом срастались заново, становясь чем-то иным, изменяя и душу, и самую суть той, кто зовётся Анникой Хальстейндоттир.

Слёзы окропляли снег, но я не чувствовала холода, не слышала звуков и запахов. Только Песнь, в которой мне чудилась улыбка Холле. Чудилось обещание, что отец будет жить, и я узнаю его по взгляду.

Ивар Каэрхен

Память возвращалась к нему рывками. Он чувствовал пустоту, что обволакивала его, и не давала вернуться в собственное тело. Помнил, как пустота сменилась болью в грудине, всхлипами Анники, и чудовищным холодом, касавшимся нутра ледяными пальцами смерти.

Помнил, как холод сначала ушёл, изменив боль, сделав её острее и в то же время легче. И как вернулся — тоже другим. Не пронизывающим прямо до сломанных костей, но больше похожим на сквозняк в глубинах замка Каэрхенов.

Он помнил, как хотел, но никак не мог очнуться. Как голос Анники звал его откуда-то из пустоты. Помнил отголоски силы Ильмера, которые долго не хотели раствориться в небытие, приняв то посмертие, что Ильмер уготовал себе и своим слугам.

И как дядя не отпускал его, не позволял вернуться к жизни из цепких лап смерти. Цеплялся костлявыми пальцами, которые Ивар чувствовал, несмотря даже на то, что на самом деле Ильмера нигде рядом не было, только его злокозненный дух.

Но кроме этого он толком ничего не помнил. Чем закончилось сражение? Откуда вообще взялась Анника? Одолел Хальстейн того конструкта и выжил при ли том? Наконец, самое главное, где он, Ивар, сейчас? Он точно помнил, что последний раз, когда осознавал себя, находился на холме, недалеко от замка, занятого Ильмером. Что же случилось? Кто забрал его оттуда, и как?

Сейчас Ивар чувствовал под собой мягкие шкуры и даже чистые простыни. Это невозможно! Неужели они победили? Веки не хотели разлепляться, а горло было сухим и неприятно сжималось. Но Ивар был упрям. Он должен понять, что случилось. Это посмертие? Так выглядят чертоги Холле? Или он всё-таки жив? Вряд ли за ту сторону он бы испытывал боль или жажду.

Ивар заставил себя немного приподняться и всё-таки разлепить веки, чтобы осмотреться вокруг.

— Тише, тише! — услышал он голос Анники. — Эйлиф, Ивар очнулся! Он пытается встать.

— Такой же упрямец, каким был его отец, — до боли родной голос, который он уже не чаялся услышать, навевал воспоминания о детстве. Тогда мать похожим тоном мягко журила его. Мама… Она жива! Жива и ворчит на него! То есть не сломлена? Неужели у Ильмера не получилось… Хотя, как он вообще смел сомневаться в собственной матери? Конечно, у поганого некроманта не вышло сломить духа самой Эйлиф!

Губы Ивара растянулись в улыбке.

— Мама? Ань... — имя Северной Ведьмы он не договорил, сильно закашлявшись.

Анника строго приказала:

— Молчи, глупец! Ты пустил в своё тело покровителя рода и выжил! Ты хоть знаешь, сколько смельчаков, подобных тебе, больше никогда не вдохнули после своего подвига? Впрочем, нет, не отвечай. Лучше выпей.

Рассмотреть её Ивару не удалось. Хотя он всё-таки приподнял веки, зрение было нечётким и мутным, как если бы он повредил глаза. Но отчего-то ему не было страшно. Он испытывал странную уверенность, что это пройдёт. Всё будет в порядке, просто позже.

Кто-то, мать или Анника, помогли ему приподняться на подушках и поднесли чашу к губам.

— Пей маленькими глоточками, — сказала мать.

Ивар не торопился. Насколько мог, пил по чуть-чуть, чувствуя, как вместе с живительной влагой к нему возвращались силы. Не настолько, чтобы подняться или тем более делать что-то большее, чем просто лежать.

Но достаточно, чтобы остатки воды в чаше он зачерпнул рукой и плеснул себе на лицо, обтирая глаза. Зрение по-прежнему было не таким, как он помнил, но достаточно чётким, чтобы он понял, где находится. Замок. Тот самый, скрытый в долине. Метель отступила и уже близка весна!

— Как долго… как долго я спал? — выговорил он уже чуть легче.

— Весна уж успела прийти, Каэрхен. Но я знала, что ты выживешь, — ответила Анника и осторожно погладила его по щеке.

— Что с ярлом? — эта фраза далась ещё легче, он почти не запинался.

— Нет больше северной ведьмы. Есть только Анника Хальстейндоттир, — ответила она со странной усмешкой. — Отец погиб, а я... пожертвовала свой дар, чтобы он вернулся. Получил шанс на вторую жизнь. Не знаю, кем он будет. Знаю только, что мы узнаем его по глазам. Если ты сочтёшь, что без моего дара…

Ивар скривился:

— Я люблю тебя, Анника. Тебя, а не твою магию. Мы столько пережили вместе! Не смей больше даже предполагать ничего подобного. В конце концов, это просто оскорбительно, — он опять закашлялся от такой длинной и эмоциональной речи, и Анника снова поднесла к его губам питьё.

Если в первый раз он не обратил никакого внимания на вкус, то теперь почувствовал, что оно тёплое и пряное. Не просто вода, но лечебный отвар. Дара у Анники больше не было, но знания остались при ней.

— Мой мальчик, — улыбнулась мать. — Ты совсем вырос. Сумел сделать то, с чем не справился твой отец. Я горжусь тобой, и очень рада, что ты нашёл такую чудесную девушку.

— Мама. Как ты? — осторожно спросил он.

— Я верила в тебя, — просто ответила она. — А в тот миг, когда меня едва не поразило отчаяние, мне помогла Анника. Не знаю, что она сделала, я её не видела, но я знаю, что это она.

Анника чуть печально улыбнулась:

— Больше я на подобное не способна.

— Я надеюсь, что больше никому из нас и не понадобится, — улыбнулась мать. — Ильмер так и не простил мне давнего отказа. Но я не думаю, что мой отказ сделал из него чудовище. С ним всегда было что-то не так. Впрочем, это всё уже не имеет значения. Мы победили. Многие погибли. Ниала больше нет. Гейр был тяжело ранен. Лишился левой руки, едва не лишившись жизни. Одних вольных полегла треть, да и Волков... Может, что и поболе. Но всё это не имеет значения. Вы победили. Справились с одной из страшнейших угроз, с которой сталкивался Север. С угрозой, которую Север и породил. Потому отдыхай, мальчик мой. Что бы ни было дальше, сейчас всё хорошо. Ты заслужил немного покоя.

Ивар приходил в себя ещё месяц. Сердцем их объединённого дома стал тот самый замок, что когда-то разрушил вражду между Анникой и Иваром. Они оба поняли это, когда в стенах замка начала появляться Тилла. Видели её и Волки, и вольные, которые поняли, что воля находится в душе. Волю не заберут стены, если дух свободен.

Когда-то эта Ивар помогал Аннике расхаживаться, держал его за руку. Он дрался с ней вслепую. Он не был слеп, и зрение со временем вернулось полностью, но теперь эту роль взяла на себя Северная Ведьма.

Он продолжал называть её так, напоминая, что дело не в магии, не в даре. Быть ведьмой, ведать и знать, как правильно поступить — это её суть, которая не исчезла вместе с чарами, а переродилась и стала иной. Анника только посмеивалась. Она не жалела о своём поступке. У неё был выбор, и она его сделала. Так она ему говорила.

Свадебный обряд решили провести вместе с летним солнцестоянием. Самый длинный, самый солнечный, самый правильный день в году, посвящённый союзу Орна и Линдхе, посвящённый плодородию и победе жизни над смертью. Они праздновали не только свадебный обряд и объединение двух родов. Нет. Они праздновали победу над древнепоклонниками и Ильмером, что едва не отдал Север древним богам. Праздновали жизнь во всех её проявлениях.

Потому в день свадьбы Анника приказала украсить замок Каэрхен цветами и тканями с цветочной вышивкой. Пахло свежестью и весной, хотя на дворе было жаркое лето. Пахлл свободой и страстью, что вернулась к ним, как только Ивар начал ходить.

Здесь были все, кто остался: Волки, бывшие вольные, матушка. Ивару было очень жаль, что Ньял не дожил до этого дня. Не меньше ему было жаль, чтобы Хальстейн не стоял рядом с Анникой и не передавал её в руки мужа. Но было так, как было.

Никто из них ни о чём не жалел, потому что в преступлениях Ильмера был виновен лишь он сам. На лицах двух народов, что смешались вместе, сияли улыбки. Прекраснее всех для Ивара выглядела Анника. Она распустила свои чудесные рыжие волосы и вплела в них венок из незабудок. Облачилась в традиционное белое платье, расшитое серебряной вышивкой и мелкими изумрудами. Лёгкое и летящее, такое же весеннее, как и она сама, оно безумно шло к её изумрудным глазам.

Она держала руку Ивара перед жрицей Линдхе, стиснув его пальцы, отчего тот чувствовал себя счастливейшим из смертных, несмотря на всё, что с ними случилось. Счастье это было с привкусом горечи. Он не забыл ни потерь, ни страха, ни тягот боя. Но он знал, что погибшие в бою с Ильмером, хотели бы, чтобы жизнь продолжалась и потому радовался из-за них тоже. Все они заслужили своё место подле Холле, а значит их ждут добрые пиры и славные битвы. И не о чём грустить, даже если всё равно хочется.

— Анника Хальстейндоттир и Ивар Каэрхен, — начала жрица. — Я стою здесь, чтобы связать нити ваших жизней. Я свидетельствую перед Линдхе, Холле, Орном и Фельхардом, что вы готовы отдать друг для друга всё и ещё немного. Жизнь, суть, судьбу, любовь и смерть. Готовы пройти по одному пути. Готовы вести свои народы в светлое будущее. Я соединяю вас с союзом равных. Но прежде чем я скреплю ваши нити, я должна спросить: Ивар Каэрхен, готов ли ты перед Линдхе пожертвовать для Анники даже свою душу? Готов ли быть с нею рядом в моменты тягости, помогать ей, заботиться о ней, разделять её радости и пройти весь жизненный путь до самого конца?

— Готов! — с улыбкой ответил Ивар, поправляя тёмно-синее традиционное одеяние, также расшитое серебром.

— Анника Хальстейндоттир, готова ли ты перед Линдхе пожертвовать для Ивара даже свою душу? Готова ли быть с ним рядом в моменты тягости, помогать ему, заботиться о нём, разделять его радости и пройти весь жизненный путь до самого конца?

— Готова, — улыбнулась ему в ответ Анника.

— Тогда пируйте, дети мои, ведь сегодня заключён союз перед лицом всех богов, а такие союзы священны. Пируйте и веселитесь, и знайте, что вы теперь есть друг у друга. В жизни и смерти, в болезни, и в здравии, в радости и в горести.

Когда-то Ивар думал, что обрядовая формула о жизненных нитях — это просто слова. Когда-то он считал, что не найдётся женщины, с которой он захотел бы по-настоящему разделить жизнь. Он был глупым и юным в те годы, потому что в тот момент, как только жрица Линдхе закончила говорить, всё его существо пронзило крохотными иголочками, и он почувствовал, что знает, насколько Анника счастлива. Не думает, не предполагает, не верит, но точно знает, как знает о том, что чувствует он сам.

Он посмотрел на неё и увидел, как зелёные искорки пляшут вокруг Анники. Волки зашептались:

— Это же божественное благословение! Две сотни лет ни один союз не благословляли боги!

— Что же значит, Аннике и Ивару было суждено найти друг друга, — улыбнулась мать. — Пируйте за них. Поднимите за них свои чаши. И пусть боги знают, насколько мы счастливы и насколько едины.

Анника Хальстейндоттир

Десять лет спустя

Мы с Иваром, не сговариваясь, назвали детей в честь наших покойных родителей. Наш старший сын стал Хальстейном, а пятилетняя малышка получила имя Ингритт в честь моей матери. Было в этом что-то правильное, как будто бы я дала им возможность стать частичкой нового будущего. Будущего, в котором Север един.

— Мама, мама! — я услышала голос восьмилетнего Хальстейна.

— Да, милый? Что случилось?

Мальчик подбежал и уткнулся носиком мне в ноги. Было уже поздно, я успела уложить их спать. Сидела возле камина, ждала, пока вернётся Ивар.

— Что случилось, малыш? Тебе не спится? — повторила я, надеясь подбодрить сына.

— Мне снился кошмар, мама! Как будто бы я уже большой и взрослый. И у меня есть дети. Только они совершили что-то очень плохое. И я должен их убить сам. Но я не хочу никого убивать, мама!

Я вздрогнула. Несмотря на то, что я сама отдала свою силу за то, чтобы отец вернулся, я совсем не ожидала, что он вернётся в моём ребёнке. И отрицала очевидное до последнего.

Но сейчас... закрывать глаза уже поздно. И всё же я не хотела, чтобы он тянул за собою старые ошибки. Новая жизнь потому и новая, что начинается с чистого листа. Теперь это мой ребёнок, который не пойдёт по пути своего дедушки. И неважно, что это два пути одной души. Я улыбнулась и осторожно погладила сына по золотистым волосам.

— Это ведь не просто сон, правда, мама? — проницательно спросил он.

— Нет, это не просто сон, милый, — не стала лгать я. — Такое правда было, но не с тобой. Когда ты подрастёшь, я смогу много что тебе рассказать.

— Но эта жуть правда с кем-то случилась?

— К сожалению, все мы ошибаемся, дорогой. Иногда эти ошибки стоят дорого. Потому, да, это случилось, но не с тобой. Прими этот кусочек прошлого как страшную сказку на ночь. Она позволит тебе учиться на чужих ошибках. Но не надо её бояться. Ты — это ты, а твои сны— это твои сны. Всего лишь прошлое.

— Ты думаешь, что если я буду смотреть кошмары, как страшные истории, то чему-нибудь научюсь?

— Уверена в этом, дорогой, ты умный мальчик.

— Я попробую, мам, — серьёзно кивнул он. — Если это уже как было когда-то давно, то всё равно нет смысла бояться. Оно ведь не случится ещё раз. Оно уже было.

— Нет, дорогой. Не случится, — я снова погладила его по волосам, замечая, как в слишком мудрых зелёных глазах загорается веселье.

— Ингритт, Ингритт! Вот я же говорил, что не просто это страшный сон! — закричал сын, и следом за ним вышла его младшая сестрёнка.

— А я зато во-о-о! — завистливо протянула Ингритт, а затем зажгла на маленькой ладошке крохотный огонёчек.

Из глубины коридора послышался глубокий басовитый голос Ивара:

— В пару к старшей Северной Ведьме подрастает младшая!

Я рассмеялась. Кошмары-кошмарами, а нашу жизнь больше никто не отнимет. И это единственное, что по-настоящему важно.