Прошло три дня после того, как я триумфально размазал Голиафа по Императорской Арене, а род Мезинцевых отправился на свалку истории. Адреналин давно улегся, раны подзатянулись, но одно дело всё ещё висело на мне свинцовым грузом. Неоконченное дело, которое зудело комаром в подсознании.

Рубиновая «Лада Стрела» мягко, почти бесшумно шуршала шинами по идеально ровному асфальту элитного поселка в Долгопрудном. На пассажирском сиденье, прямая как натянутая струна, сидела Мизуки. На её коленях покоилась небольшая золотистая урна.

Внутри лежал прах того, кто еще недавно обещал стереть меня в порошок, а в итоге своей смертью купил жизнь девчонке, сидевшей сейчас рядом со мной. Серёжа Косматов.

Признаться, везти прах своего недавнего врага его же родителям — занятие откровенно паршивое. Мой внутренний ведарь ворчал, что мертвецам всё равно, где лежать, но я-то пока был живым. И считал себя человеком. А у людей так не принято. Родители должны знать, где находится их сын. Конечно, родители не должны хоронить детей, но раз уж так получилось…

Особняк Косматовых вынырнул из-за поворота как неприступная средневековая цитадель. И эту средневековость какой-то дизайнер-извращенец решил облицевать современным клинкерным кирпичом и тонированным стеклом. Высоченный трехметровый забор, камеры на каждом углу, кованые ворота с родовым гербом. Внушает уважение.

Я плавно притормозил у шлагбаума. Похоже, что нас уже ждали. А, впрочем, чему тут удивляться? На въезде в посёлок я назвал человека, к которому приехал. Главу рода Косматовых тут знали отлично, ведь остальные жильцы посёлка были его слугами.

Из будки КПП вывалились трое хмурых амбалов в тактической броне. Навстречу машине вразвалочку двинулся их командир — здоровенный лоб с перебитым носом и коротким автоматом, небрежно болтающимся на ремне. Лицо у него было такое, словно он только что сожрал лимон вместе со шкуркой.

Я опустил стекло. В салон ворвался свежий осенний ветер.

— Территория закрыта. Барин никого не принимает, — глухо, как из бочки, пробасил командир, даже не утруждая себя формальным приветствием. — Разворачивайте свою машину и езжайте туда, откуда приехали.

— Добрый день, — я вежливо, но холодно улыбнулся. — Мы прибыли поговорить по поводу его сына, Сергея. Мы без оружия и настроены мирно.

Командир охраны нахмурился, его взгляд метнулся к Мизуки, а затем зацепился за небольшой сосуд на её коленях. Рука безопасника легла на рукоять автомата.

— Что за урна? Что в ней? — подозрительно рыкнул он, делая полшага вперед.

— То, что касается исключительно нас и господина Косматова, — отрезал я, стирая с лица остатки улыбки. — И докладывать об этом первому встречному охраннику я не намерен.

— Слышь, мажор, — командир наклонился к окну, обдав меня запахом мятной жвачки. — Я сказал — барин не принимает. Ехали бы вы подобру-поздорову с такими разговорами, пока мы вам колеса не прострелили и мордами в асфальт не положили.

Вот ведь, ядрёна медь. Опять этот синдром вахтера.

Я не стал тратить время на препирательства. За долю секунды я выпустил наружу ярь — густую, давящую ауру смертельной угрозы. Воздух вокруг машины мгновенно потяжелел, словно перед грозой. Температура упала на пару градусов.

Командир осекся. Его зрачки расширились, а дыхание сбилось. Он нутром, на голых звериных инстинктах почувствовал, что перед ним сидит не просто наглый студент на папиной тачке.

— Советую сбавить тон, уважаемый, — произнес я тихо, но так, чтобы каждое слово вворачивалось ему в мозг. — Иначе мы можем разозлиться. И можем ответить на твое хамство совсем не так, как ожидаешь. Передай Валерию Михайловичу, что младший сын боярина Ярославского ждёт его приглашения. И побыстрее!

Командир зарычал, преодолевая оцепенение, и вскинул ствол автомата. Его бойцы на заднем плане тоже дернулись. Ситуация стремительно катилась в пропасть кровавого абсурда.

Но тут к командиру подскочил один из его подчиненных — молодой глазастый парень. Он дернул начальника за локоть и зашептал так громко, что я всё прекрасно услышал:

— Командир! Стой! Тормози, бляха-муха! Это же он! Это тот самый парень, что на Суде чести Голиафа раскатал! Ярославский!

Командир замер. Его взгляд снова метнулся ко мне, затем к рубиновой «Ладе». В глазах мелькнуло узнавание. Голиафа в их профессиональных кругах знали все. И знали, что с ним стало.

Автомат плавно, словно нехотя, опустился дулом вниз. Командир сглотнул, прокашлялся и, стараясь сохранить хоть остатки достоинства, хмуро спросил:

— Как прикажете вас представить?

— С этого и надо было начинать, — я откинулся на спинку сиденья. — Елисей Ярославский и Мизуки Сато. Мы учимся в одной Академии с сыном вашего хозяина, Сергеем.

Командир кивнул, отошел на пару шагов в сторону и что-то быстро заговорил в рацию на плече. Я наблюдал за ним в зеркало заднего вида. Судя по всему, ответ с того конца провода был не просто плохим, а разгромным. Лицо безопасника побледнело, он вытянулся в струнку и едва ли не козырнул шипящей рации.

— Открыть ворота! Живо! — гаркнул он своим бойцам.

Кованые створки с легким гудением поползли в стороны. «Лада» мягко вкатилась на территорию особняка.

Надо отдать должное ландшафтным дизайнерам Косматовых — работа была проделана на пять с плюсом. Вокруг расстилался невероятной красоты парк. Идеально подстриженные газоны перемежались с рощицами тонкостанных берёзок в золотом убранстве и высоченных, стройных лиственниц, чьи желтеющие иглы падали на дорожки. Справа блестел стилизованный под дикую природу прудик с несколькими валунами.

Всё дышало умиротворением и богатством. И от этого контраста между красотой природы и тем мрачным грузом, который мы везли в салоне, становилось только тоскливее.

Охранники, рассредоточенные по периметру, провожали нашу машину настороженными взглядами. Мы плавно подкатили к парадной мраморной лестнице. Я взял урну из рук Мизуки. Всё-таки это мужчина должен нести тяжести.

У дверей нас уже встречал невысокий седой мужчина в бордовой ливрее. Дворецкий.

— Господин Ярославский. Госпожа Сато. Прошу следовать за мной, — он поклонился, не выражая ни единой эмоции, и распахнул тяжелые двери.

Мы шли по анфиладе богато украшенных коридоров. Приглушенный свет, ковры, картины в массивных рамах. В воздухе пахло освежителем воздуха вроде морской свежести.

Дворецкий остановился перед двустворчатыми дверями красного дерева, коротко постучал и, после разрешающего возгласа, открыл их перед нами.

Кабинет главы рода Косматовых был просторным. В кресле за массивным столом сидел сам глава рода — Валерий Михайлович Косматов. Мужчина лет сорока пяти-пятидесяти. Но сейчас он выглядел на все шестьдесят. Лицо осунулось, приобрело землистый оттенок, под глазами залегли глубокие, черные тени. Он смотрел на нас потухшим, усталым взглядом человека, который за последние дни не спал ни минуты.

Рядом с ним, на кресле, сидела его жена, Марина. Женщина с аристократическими чертами лица, бледная как мел, она нервно теребила в руках кружевной платок. Чуть поодаль, у окна, застыла хрупкая девушка лет пятнадцати — Лидочка, младшая сестра Сергея. Её глаза были красными от слез.

Атмосфера в комнате была такой напряжённой и плотной, что её можно было резать моим боевым ножом.

Я сделал шаг вперед, остановился возле стола и отвесил глубокий, уважительный поклон. Мизуки повторила мое движение с безупречной грацией. Урну я так и не выпустил из рук, держа её перед собой.

— Чем обязан такому… неожиданному посещению, Елисей Святославович? — голос Косматова-старшего прозвучал глухо, с легкой хрипотцой.

— Здравствуйте, Валерий Михайлович, — я выпрямился, глядя ему прямо в глаза. — Простите за беспокойство. Понимаю вашу занятость поисками сына. Однако, именно за этим мы и здесь. Мы хотели бы рассказать вам правду о вашем сыне.

Косматов медленно, словно у него болела шея, наклонил голову вбок. Его взгляд опустился на урну в моих руках.

— Он… там? — едва слышно спросил он.

Я поджал губы, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел, и молча кивнул.

В ту же секунду тишину кабинета разорвал пронзительный, надрывный женский крик. Марина Васильевна, мать Сергея, закрыла лицо руками и зарыдала в голос, раскачиваясь из стороны в сторону. Этот звук ударил по нервам сильнее любого клинка. Лидочка сдавленно всхлипнула и бросилась к матери, обняла за плечи и уткнулась лицом в её волосы.

Я стоял, стиснув зубы. Мой внутренний циник-ведарь молчал. Человеческое горе — это та штука, к которой невозможно привыкнуть, сколько бы жизней ты ни прожил.

Валерий Михайлович резко побелел. Его челюсти сжались так, что на щеках заиграли желваки. Он медленно поднялся из-за стола.

— Сергей пал от вашей руки, Ярославский? — голос Косматова зазвенел ледяной, убийственной сталью. Его глаза сузились. — Если так… то сколько же в вас должно быть дьявольской наглости и бесстыдства, чтобы явиться сюда самому и предстать перед глазами родителей убитого вами мальчика⁈

— Валерий Михайлович, — я не отвел взгляда, мой тон оставался абсолютно спокойным. — Не стану скрывать: у нас с Сергеем были неприятные точки соприкосновения. Мы враждовали. Но убивать его я его не убивал.

Вперед неслышно выступила Мизуки. Она остановилась в полушаге от меня и склонилась в глубоком поклоне.

— Это я убила Сергея-сана, — её голос, звонкий и чистый, разнесся по кабинету.

Косматов замер. Его рука судорожно сжала край столешницы, едва не отломив кусок дерева. По руке пробежалась молния. Того и гляди бросит нам в лицо и начнёт расстреливать снарядами. Я невольно сглотнул.

— У вас есть ровно одна минута на рассказ о смерти моего сына, — процедил он сквозь зубы, прожигая японку взглядом. — А потом я позову охрану, и вас обоих расстреляют прямо на этом ковре.

— Мне хватит и минуты, Косматов-сама, — Мизуки выпрямилась.

И она рассказала. Быстро, рублеными фразами, не упуская ни одной детали. Как она проследила за Сергеем до складов в Балашихе. Как они оказались в ловушке среди десятков оживших мертвецов. Как они приняли этот безнадежный бой спиной к спине. Как появился огромный, непобедимый Курганный Мертвяк.

Мать Сергея перестала рыдать и смотрела на японку широко распахнутыми, полными ужаса глазами.

— Сергей-сан понял, цто мы оба не выберемся, — продолжала Мизуки, и её голос на мгновение дрогнул. — Он приказал мне безать. Он позертвовал собой, выпустив зивицу, чтобы ослепить тварь и дать мне санс спастись. Когда Елисей-сан и его люди зацисали подвал, мы насли васего сына. Он узе был поглосен… он стал частью чудовиса. Его плотью. Но его воля… его дух оказался сильнее темной магии. Он смог на несколько секунд перехватить контроль над монстром, не дав ему убить нас.

Мизуки сделала глубокий вдох.

— Сергей-сан сам попросил меня нанести удар. Он просил убить его, чтобы не оставаться в плену Опасных земель. Чтобы не быть монстром.

Она снова поклонилась, низко, почти до самого пола.

— Я редко когда встрецала в своей зизни столь благородного и сильного духом целовека, Косматов-сама. Для меня было велицайсей честью удовлетворить его последнюю просьбу и освободить его дусу. И если вы требуете возмездия… — японка подняла голову, глядя прямо в глаза отцу, — я готова прямо сейчас пойти на смерть ради цести Сергея-сана.

В кабинете повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Лидочки. Рыдания Марины Васильевны прекратились. Её плечи ещё сотрясались, но уже не было надрывного крика. Мне показалось, что она внутренне уже смирилась со смертью сына, если можно с таким смириться, конечно.

Валерий Михайлович Косматов тяжело, со свистом выдохнул. Он закрыл глаза и с силой потер лицо обеими руками, словно пытаясь стереть маску десятилетнего старения.

Затем он повернулся к жене.

— Марина… — его голос дрожал, но в нем появились совершенно новые, твердые нотки. — Перестань плакать о сыне. Вытри слезы. Наш мальчик… принял достойную смерть. Смерть истинного воина.

Он подошел к дочери и ласково погладил её по волосам.

— Лидочка, запомни этот день. Ты можешь и должна гордиться своим братом.

— Скажите, а он… Серёжа не мучился? — спросила сквозь слёзы Марина Васильевна.

— Нет, всё произошло быстро, — покачал я головой.

— Но почему никто не сказал, что рядом со столицей появились твари Опасных земель? — спросила Лидочка. — Ведь это ужасно!

— Мой отец дал слово боярину Мезинцеву, что об этом никто не узнает. И я держал бы отцовское слово до конца, но…

— Но я такого слова не давала и поэтому мы ресили рассказать всё вам, — подхватила Мизуки. — Таким образом слово Ярославских не было нарусено. Ведь Елисей ничего вам не сообсил, всё основное рассказала я.

Косматов развернулся к нам. Враждебность ушла из его взгляда. Осталась лишь бесконечная, светлая грусть. Понятно, что отцу никогда не хотелось бы пережить своего сына. Ему больше хотелось бы понянчиться с внуками, побаловать их и покатать на коленях, а не вот это вот всё…

— Я благодарю вас, — тихо произнес он, делая шаг ко мне. — Благодарю за то, что вы нашли в себе смелость и благородство прийти сюда сами. Принести его прах домой. Я… я не знаю всего, что было между вами и Сергеем в Академии. Но если между вами осталась кровь, если были долги, и вы хотите получить возмещение за то, что он, возможно, натворил…

— Мне ничего не нужно, Валерий Михайлович, — мягко перебил я его. — Я пришел исключительно из чувства уважения к умершему. Сергей совершил благородный, героический поступок. Этим он с лихвой искупил абсолютно все неприятности, которые успел мне доставить. У меня к нему больше нет и не может быть никаких вопросов.

Я протянул урну. Косматов бережно, дрожащими руками принял темный камень, прижав его к груди, как величайшую драгоценность.

— И знайте, — добавил я, глядя ему в глаза. — Если я смогу хоть чем-нибудь помочь, род Косматовых всегда может на меня рассчитывать. Слово Ярославского.

Валерий Михайлович молча смотрел на меня несколько долгих секунд. Затем он протянул мне свою свободную руку. Рукопожатие было крепким, мужским, без малейшей тени фальши.

— Вы оказались достойным человеком, Елисей Святославович. Куда более достойным, чем болтают злые языки, — произнес глава рода Косматовых, и в его глазах блеснули слезы. — Идите с миром. У рода Косматовых нет и больше никогда не будет никаких проблем с родом Ярославских.

Мы снова поклонились и направились к выходу. Дворецкий услужливо поклонился и проводил нас обратно с тем же достоинством, что и раньше.

Мы вышли на крыльцо особняка Косматовых, и я наконец-то позволил себе шумно выдохнуть. Осенний воздух, сдобренный запахом прелой листвы, показался мне чище горного хрусталя. Визит к родителям Сергея выпил из меня больше сил, чем махание ножом под челюстью Голиафа.

Всё-таки играть роль благородного вестника смерти — сомнительное удовольствие. Мой внутренний старик ворчал, что в прошлой жизни мы просто втыкали голову вожака на кол у ворот деревни, и на этом протокольная часть заканчивалась. Но здесь, в мире больших денег и магических титулов, даже почитание врагов ещё та шахматная партия.

— Елисей-сан, — негромко позвала Мизуки, когда мы подошли к рубиновой «Ладе». — Ты в порядке? У тебя… зивица фонит. Прямо искрит.

Я глянул на свои руки. И верно — по пальцам пробегали едва заметные золотистые искорки. Последствия нервного напряжения.

— Эмоциональный перегруз, Мизуки-тян. Ничего страшного, — я открыл ей дверцу. — Прыгай и поехали. Пора сваливать из этого заповедника скорби, пока Валерий Михайлович не передумал и не решил всё-таки нас расстрелять «на память».

Мы вырулили за ворота. Командир охраны, тот самый бугай с перебитым носом, на этот раз вытянулся в струнку и отдал честь, когда «Лада» проезжала мимо. Приятно, ядрёна медь. Уважение, купленное силой, всегда самое прочное.

Утром я прикатил в Академию на своей новой рубиновой «Ладе», припарковав её на уже привычное козырное место.

Осеннее солнце лениво пробивалось сквозь сизую дымку облаков, асфальт еще блестел от ночного дождя, а воздух пах опавшей листвой и дорогим бензином. Красота! Мне нравилось быть молодым, полным сил и энергии!

Едва я заглушил движок и напоследок насладился его сытым затихающим урчанием, как рядом с оглушительным рёвом нарисовался тяжелый спортбайк. Массивный двухколесный монстр, закованный в черный матовый пластик с нарисованными огненными всполохами, грозно рыкнул напоследок и затих.

За рулём сидел мой неугомонный братец Яромир. Он небрежно откинул тонированный визор шлема и махнул мне рукой:

— Здорово, Еля! Как спалось? Что снилось?

— Да не до сна сегодня было, — хмыкнул я в ответ. — Грыз гранит науки!

— Ага, скорее поверю в то, что покоя не давали две учительницы постельной физкультуры, — хохотнул Яромир.

Позади него с байка грациозно, с кошачьей пластикой хищницы, слезла весьма симпатичная деваха. Однокурсница Яромира, Лидия Степановна. Она стянула шлем, тряхнула копной роскошных, иссиня-черных волос, которые водопадом рассыпались по плечам академического пиджака. Сунула шлем Ярику, а потом стрельнула в меня пронзительно-голубыми глазками.

Ух, тигрица! Прямо сердце застучало чуть быстрее при виде такой красоты!

Одарив меня многообещающей улыбкой, она плавной походкой направилась к главному входу Академии. Каблучки её ботильонов выстукивали по брусчатке уверенный, наглый ритм.

И ведь знала, чертовка, что мы смотрим ей вслед. Вон как задом повиливает!

Я проводил эту выдающуюся во всех смыслах корму долгим, оценивающим взглядом. Ярик прищелкнул языком, провожая её не менее маслянистым взором, и даже облизнулся.

— Эх, — философски изрёк братец, нехотя слезая с мотоцикла и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Как истинный джентльмен, после нынешней жаркой ночи я просто обязан был бы на ней жениться.

— Даже так?

— Мы там такие скачки устраивали, что штукатурка сыпалась! Но увы и ах! Лидия Степановна уже обещана другому хлыщу из княжеского рода. Сделка века, слияние капиталов и всё такое. Как только отмучается в Академии, так сразу выйдет за него замуж, начнёт рожать ему наследников и скучать на званых вечерах.

— Э-э-э, погодь, — я непонимающе почесал затылок, прислонившись спиной боку своей «Лады». — А как же вы тогда… ну, это самое? У них же там в особняках охрана, как в Кремле. Периметр, артефакты слежения. Да и жених потом вопросы задавать начнёт, когда до первой брачной ночи дойдёт.

Яромир расхохотался так громко, что на нас начали оборачиваться спешащие на пары адепты первого курса.

— Ой, деревня! — он с размаху похлопал меня по плечу своей тяжелой лапищей. — Слушай сюда, тёмный ты человек. У каждого уважающего себя аристократического поместья есть подземный ход. А то и парочка. Жизнь-то у нас боярская неспокойная: межродовые распри, терки, вендетты…

— И что?

— А то! Если вдруг прижмут к ногтю и начнут штурмовать особняк, надо же как-то домашних эвакуировать куда подальше от замеса. Вот по такому тайному, еще прадедом выкопанному лазу, меня к ней в спаленку и провели.

— У нас тоже такой есть?

— Конечно есть. Как-нибудь покажу, когда дома буду. Тепло, сухо и мухи не кусают. Так вот, я утром вышел из дома, и подождал пока пока не выкатится автомобиль Лидочки. Для меня это вообще не представляло труда. Тем более, что её водителю самому в кайф прокатиться до столовой и нормально позавтракать. Это лучше, чем нежрамши стоять на парковке у Академии до окончания пар, изображая верного цербера. Да и потом — пролететь по улицам Москвы, ощущая прижимающуюся грудь, которую только недавно ласкал… Ммм, этот кайф вообще многого стоит!

— А если кто спалит контору? — я скептически изогнул бровь. — Увидит вас и задастся логичным вопросом: какого хрена чужая невеста по утрам с байка Ярославского слезает?

— Да ничего не будет! — Ярик небрежно отмахнулся, доставая из кармана мятную жвачку. — Кто посмеет задать мне вопросы, тот получит не вполне хорошие ответы, от которых зубы могут попасть прямо в глотку. В основном, все всё понимают, но язык в жопу засовывают и молчат в тряпочку, потому что сами ни хрена не святые. Рыльце у каждого в пушку. А женой Лидия будет хорошей и, что самое главное, достанется мужу она абсолютно чистой и непорочной девственницей!

— Чего? — я чуть не поперхнулся утренним, прохладным воздухом. — После тебя-то? Ты же сам сказал, что штукатурка сыпалась!

— А то! Лекари наши сейчас и не такие чудеса творят, — самодовольно хмыкнул брат. — Медицина и магия плоти шагнули далеко вперед. Занесут полсотни в нужную закрытую клинику, и лучший целитель всё сделает так, что комар носа не подточит. Ни один лекарь не учует подвоха. А что там было до алтаря и женитьбы — того никто не видел и не слышал. Если какая-нибудь шестёрка посмеет вякнуть, что что-то видела или слышала… ну, по меньшей мере, лишится либо глаз, либо ушей вместе с поганым языком. Чтобы впредь было неповадно боярскую честь чернить. Дворяне и бояре бережно хранят свои секреты.

Я только хмыкнул, качая головой. Какая, однако, красота и благолепие! Пей, греши, гуляй напропалую до женитьбы, крути романы втайне от других, а потом заноси бабло лекарю, скидывай шкуру и превращайся в достопочтенного, кристально чистого человека.

Вроде как уже новая змея, ядрёна медь!

А потом я вспомнил своё время. Там ведь тоже было нечто подобное. Делишки богатых и власть имущих так же замалчивались, засовывались под ковер, замазывались толстым слоем бабла и связей. Но если вдруг не замазывались и выходили наружу, то это означало чаще всего только одно: провинившийся мажор по глупости перешел дорогу кому-то еще более могущественному и властному.

Перешёл и его попросту сожрали.

Я тяжело вздохнул. Ничего не меняется среди людей. Аристократы, бизнесмены, чиновники — люди во всех мирах абсолютно одинаковы как в своей гнили, так и в геройстве. Они способны как на крайнюю жестокость по отношению к близкому, так и на искреннее самопожертвование.

На ум сразу же пришел Серега Косматов. Тот самый придурок, который сначала портил мне кровь, строил козни, а потом… отдал свою жизнь, чтобы спасти девчонку и остановить монстра в грязном подвале Балашихи.

Я поднял глаза к безоблачному небу.

«Как ему сейчас там?» — мысленно спросил я пустоту, вспоминая его искаженное мукой лицо.

И, как бы в ответ на этот немой философский вопрос, прилетел влажный ответ. На правое плечо упал жирный, дурно пахнущий подарок от пролетавшей мимо огромной вороны. На темной ткани форменного камзола расплылся белесый цветок с тёмно-зеленым соцветием внутри.

Я замер, не веря своим глазам. Это случайность или в самом деле Косматов ответил? А что? С него станется!

— Да чтоб тебя разорвало в полете, пернатая тварь! — от души выругался я, доставая из кармана носовой платок и брезгливо пытаясь оттереть это безобразие. — Найду, поймаю, и сделаю на глупую башку то же самое!

Яромир согнулся пополам, хлопая себя по коленям. Его громовой хохот спугнул стайку воробьев с ближайшего куста.

— Ой, не могу! Еля, расслабься! Это ж верная примета — богатым будешь! К деньгам, брат, исключительно к большим деньгам!

— Ага, прям с неба посыплется дождь золотых монет, — мрачно усмехнулся я, морщась от запаха. — Хоть это утешает. Пошли уже, богатей хренов, а то опоздаем.

После очередной пары «Устав и военная иерархия», на которой мы с полковником Дубовым старательно и весьма профессионально делали вид, что в упор друг друга не замечаем (он бубнил свои параграфы про построение, а я увлеченно изучал трещинки на парте, иногда рисуя в блокноте план захвата мира), наступило время предмета «Холодное оружие».

Для изучения этого предмета нам пришлось перейти в спорткомплекс неподалёку, в тренировочный зал. В самом зале была такая масса оружия в стойках у стен, что он мог запросто служить музейным отделением. Или же оружейной небольшого исторического гарнизона.

Эту дисциплину преподавал Владимир Валентинович Махов. Сухой, жилистый мужчина на вид сорока пяти лет. Но по тому, как он двигался, я бы в жизни не рискнул точно определить его возраст. Он не ходил, он буквально перетекал с одного места на другое. Плавно, без единого лишнего движения и напрасной траты сил, словно вода, огибающая камни.

Сразу было видно тертого волкодава, который привык экономить энергию и держать её до нужного момента. Его левая щека была украшена тонким шрамом, уходящим под воротник черной водолазки, а глаза… Словно вставили два кусочка льда из бокала с виски.

Владимир Валентинович и на словах оказался тоже весьма экономным. Он вошел в аудиторию-оружейную, коротко поздоровался, со скоростью пулемета провел перекличку, не отрывая взгляда от планшета.

— Встать. Разойдитесь полукругом, — скомандовал он.

Мы послушно расступились. Махов вышел в центр, держа руки за спиной.

— В программу подготовки Боевого факультета традиционно входят приемы рукопашного боя против ножа, — начал он, медленно вышагивая перед нами. — Большинство из вас пришли сюда с иллюзиями. Поспешу их развеять. Одно дело, когда отработка проходит в тепличных, идеальных условиях дорогого спортзала. Где вооруженный деревянным ножом адепт, по сути, не имеет намерений зарезать своего партнера или нанести кому бы то ни было серьезную травму. А если такое и случается, то исключительно по случайности из-за небрежного отношения к оружию.

Он остановился напротив Глеба Долгополого, который стоял, вальяжно скрестив руки на груди, с легкой снисходительной полуулыбкой на породистом лице.

Махов даже не моргнул. Его рука неуловимым движением скользнула за спину, и в следующее мгновение в воздухе сверкнула сталь. Настоящий, боевой тесак с хищным черным лезвием оказался в миллиметре от сонной артерии Глеба. Никто не успел даже вздохнуть. Улыбка слетела с лица княжича, сменившись мертвенной бледностью. Он даже дернуться не успел, не то что Кольчугу Души накинуть.

— Вот именно так это бывает в реальности, — холодно произнес Махов, убирая нож так же быстро, как и достал. Долгополый судорожно сглотнул, по его виску скатилась капля пота. — Совсем другое дело, господа, если схватка будет происходить на грязной улице. Или же на территориях Опасных земель.

Он обвел нас колючим взглядом, видя, как спесь слетает с первокурсников. Ну да, многие рассчитывали больше на живицу или на огнестрел, чем на старую проверенную сталь.

— В динамике настоящего времени скорость удара ножом составляет пятую часть секунды. Пятую часть! Вы даже моргнуть не успеете. При этом нож у противника не учебный, не из мягкой резины или дерева, а металлический. И он хорошо пробивает мышцы и кости. Цель нападающего вовсе не демонстрация красивых приемов самообороны для квалификационной комиссии или пузатых проверяющих из отдела по боевой и специальной подготовке, которые чаще всего вообще не представляют себе, что они там оценивают!

Я внутренне ухмыльнулся. А мужик-то вполне свой. Говорит так, словно сам годами резал глотки в темных подворотнях. В Опасных землях твари тоже не соблюдают этикет и не раскланиваются перед тем, как выпотрошить тебя.

— В Опасных землях, да и просто в портовых кабаках, всё иначе, всё по-другому, — Махов прошёлся ещё раз взад и вперёд. — Всё иначе, не так, как на учебных занятиях или в показательных выступлениях. Настоящий противник будет бить наверняка. В живот, чтобы выпустить кишки. Будет бить в сердце. В горло. По лицу, чтобы ослепить. Никаких красивых и эффектных выпадов. Только смерть.

Преподаватель сделал глубокий вдох, его взгляд на секунду затуманился воспоминаниями.

— Знаю лично одного полковника из спецподразделения. Мощный мужик, ранг Воин. Будучи начальником отдела, он регулярно проверял и оценивал подчиненных на знание приемов рукопашного боя. Свирепствовал, гонял их до седьмого пота, требовал идеальных перехватов. Но когда он поздно вечером заехал в темный гараж ставить свой автомобиль… То там из темноты на него напали двое обычных, обдолбанных грабителей с дешевым ножом и монтировкой… он не смог от них отбиться. Не успел накинуть щит, не успел влить живицу. Как он сам потом хрипел на больничной койке, зажимая живот — забыл, что такое приемы самообороны… А я вот думаю: помнил ли он их до того вообще? Или только на татами был героем?

Махов выдержал тяжелую паузу, давая нам переварить эту жестокую, неудобную правду. Девицы поежились. Миша Морозов напряженно сжал челюсти.

— Если человек носит красивую форму, дорогие погоны и хвастается древним гербом, это еще не значит, что он априори готов ко всему. Это не факт, что он может владеть одинаково хорошо и пистолетом, и ножом в стрессовой ситуации. Ошибочные стереотипы о всемогуществе аристократов надо изживать каленым железом. Не будем забывать еще одно. По сводкам полиции, самым частым оружием при убийствах является именно нож. И не боевой, специальный, выкованный из дорогих материалов вроде дамасской или булатной стали с рунической вязью!

Махов подошёл к одной из стоек и выдернул дешевый, ржавый кухонник с надколотой пластиковой ручкой и бросил его на пол. Нож жалобно звякнул.

— Нет! Это обыкновенный кухонный тесак из сельпо, бытового применения. Тот самый, которым пьяный маргинал вчера резал колбасу, а сегодня решил прорезать вам селезенку за пару купюр. И поверьте мне на слово, жертвам преступлений от осознания этого факта ни хрена не легче…

Я мысленно поаплодировал. А препод-то шарит! Бытовуха всегда собирала самую обильную кровавую жатву. Наконец-то кто-то в этой Академии пафосных магов говорит дело.

— Как быть? Что делать в ситуации, описанной выше, когда нападают злоумышленники, а вы не успеваете выхватить пистолет или скастовать магию? — Махов развел руками, словно спрашивая нас, хотя ответа не ждал. — Советовать ничего не буду, кроме одного: если не желаете быть очередной истекающей кровью жертвой в криминальной хронике, то надо либо сидеть в бронированном особняке и нос не высовывать за дверь, либо проходить жесткий, кровавый тренинг у специалиста. Правда, первое в нашей реальности проще реализуется, чем второе…

Он снова зашагал перед нами.

— Для меня вывод из этого один. Надо отрабатывать приемы ножевого боя в жесткой динамике. До синяков, до сломанных пальцев. С учебными ножами, предпочтительно из жесткой резины. Моделируя разные ситуации поединка: с разными хватами, в реальных условиях имитации темной улицы, в тесных помещениях — в полный контакт. Как это делается, например, на занятиях по русскому ножевому бою спецназа… Всё просто. Брать в руки имитацию ножа и наносить удары в сторону своего спарринг-партнера так, будто хотите его убить. Здесь вы на своей шкуре убедитесь, насколько реально эффективны отрабатываемые ранее красивые танцевальные приемы…

Махов звонко, как выстрел, хлопнул в ладоши, подводя итог своей пламенной речи. От этого звука некоторые студенты невольно вздрогнули.

— А сейчас мы должны подвигать свои изнеженные пятые точки и получить наглядное, весьма болезненное представление о том, что я вам только что сказал. Разбираем тренировочные ножи из корзины. Шагом марш!

По рядам первокурсников прокатился неуверенный гул. Дорогие ткани форменных камзолов зашуршали — аристократы неохотно двинулись к корзине с жестким резиновым оружием. Многие переглядывались с опаской. Глеб Долгополый брезгливо вытянул черный резиновый клинок двумя пальцами, словно дохлую крысу.

Я же подошел, уверенно перехватил тренировочный нож прямым хватом, проверяя баланс, и почувствовал, как по губам расползается предвкушающая, хищная улыбка.

Ну что ж, господин Махов, давайте посмотрим, чему вы сможете научить старого волкодава в этой вашей жесткой динамике. Потанцуем?

Владимир Валентинович Махов не страдал излишним демократизмом. Он указал на пластиковую корзину, доверху набитую тренировочными ножами, и велел всем разбиться по парам.

Ножи эти, к слову, были тем еще подарочком. Сделанные из дубовой вулканизированной резины, они воняли старыми покрышками и имели внутри скрытый металлический стержень для баланса. Ткнешь таким сдуру под ребро — и синяк размером с суповую тарелку обеспечен на ближайшие пару недель. Солидно, чего уж говорить.

Я подошел, ухватил первый попавшийся нож, покрутил его в руке, привыкая к балансу. Нормально. В моей прошлой жизни мне приходилось отбиваться от оборотней ржавой арматуриной, а один раз даже обломком лопаты. Так что эта резиновая игрушка вполне себе сгодится для учёбы.

Пары образовались как-то сами собой. Кто-то встал с корешами, кто-то — с теми, кого поменьше боялся. Я обернулся и мысленно хмыкнул.

Прямо напротив меня, грациозно покачивая бедрами и поигрывая резиновым клинком, нарисовалась Любава Шумилова. Девушка-картинка. Точеная фигурка, васильковые глаза, полные коварства, и эта её слегка высокомерная полуулыбка на пухлых губах.

М-да, и чего она встала напротив меня? Чтобы подразнить Глеба?

Мизуки в двух людях от меня чуть улыбнулась. Она тоже увидела перемещение Любавы. А та чуть поклонилась в ответ на мой недоумённый взгляд и пару раз взмахнула тренировочным ножом.

— Ну что, Ярославский? — промурлыкала она, вставая в подобие боевой стойки. Выглядело это скорее эротично, чем опасно. — Готов выхватить пару синяков от хрупкой девушки?

— Для меня это будет величайшей честью, госпожа Шумилова, — я в лучших традициях дворянского этикета сделал изящный, легкий полупоклон, не сводя, однако, с нее взгляда.

В бою нельзя расслабляться. Никогда. Даже если перед тобой писаная красавица с глазками олененка Бэмби.

И чуйка меня не подвела. Ядрёна медь, эта стервочка оказалась той еще коварной гадючкой!

Не успел я до конца выпрямиться после поклона, как Любава сделала резкий, хлесткий выпад. Резиновое лезвие черной молнией метнулось прямо в незащищенный живот. Скорость для первокурсницы — просто мое почтение. Видимо, папенька Шумилов не скупился на частных инструкторов для любимой дочурки.

Но я, на минуточку, много лет резал глотки тварям, чья скорость превышала человеческую в разы. И кое-чего осталось!

Правая рука сработала на голых, вбитых в подкорку рефлексах!

Короткий, жесткий блок предплечьем изнутри наружу. Никакой грубой силы, только физика и геометрия. Я встретил её запястье, уверенно гася кинетическую энергию удара, и одновременно с этим уводя вооруженную руку далеко в сторону.

Любава совершенно не ожидала встретить пустоту там, где только что была моя печень. Инерция сыграла с ней злую шутку. Девушка охнула, потеряла баланс и стремительно полетела носом вперед.

Я, конечно, мог бы просто сделать шаг назад и насладиться зрелищем того, как первая красавица курса проходит по полу своим аристократическим носиком. Но я же, мать его, джентльмен.

Поэтому резко подался вперед и выбросил свободную левую руку, чтобы перехватить падающую тушку.

Хлоп!

Моя ладонь надежно выставила преграду, останавливая падение Любавы. И всё бы ничего, вот только… ладонь наткнулась на что-то, что было на редкость мягкой, упругой и чертовски приятной на ощупь.

Пространство и время на долю секунды замерли!

Моя ладонь плотно, по-хозяйски, накрыла левую грудь Шумиловой. Идеальный, надо сказать, размерчик. В ладонь легла как влитая, заполняя её приятной девичьей тяжестью. Сквозь тонкую ткань блузки я почти почувствовал, как начал твердеть сосок.

Любава замерла, повиснув на моей руке. Её васильковые глаза расширились до размеров чайных блюдец, уставившись на меня в немом шоке.

«Ой-ёй-ёй, какой конфуз», — мысленно простонал я и тут же отдернул руку, словно схватился за оголенный провод. Любава, лишившись опоры, всё-таки шлепнулась на колени.

— Ты что творишь⁈ — раздался крик.

Я даже не оборачивался, чтобы понять, кому принадлежит этот визг раненого марала. Глеб Долгополый собственной персоной. Княжич бросил своего партнера по спаррингу и уже пер на меня буром, раздувая ноздри, как разъяренный бык-осеменитель. Его лицо пошло нездоровыми красными пятнами.

— Не смей её трогать своими лапами, Ярославский! — гаркнул он, брызгая слюной и сжимая тренировочный нож.

Я лишь тяжело вздохнул, мысленно закатив глаза к высокому потолку спорткомплекса. Ну вот опять эти малолетние, раздутые до небес аристократические понты. Хлебом их не корми, дай только сцену ревности закатить на пустом месте.

— Не стоит так реагировать, господин Долгополый, — улыбнулся я в ответ. — Мы всего лишь попробовали один из приёмов работы с ножом. Правда же, Любава Прокопьевна?

— Ага, истинная правда! Помогите подняться, Елисей Святославович! — потребовала Шумилова.

Я галантно, с легким изящным полупоклоном, помог Любаве принять вертикальное положение. Девушка торопливо отряхнула коленки, и я заметил, как её щеки заливает предательский, густой румянец. Глеб встал рядом. Защитник, ядрёна медь!

— Прошу прощения, сударыня, — я чуть развел руками, изображая саму невинность. — Искренне виноват, что испортил ваш грациозный полет и не дал вам разбить прелестный носик о жесткий пол. Инстинкты-с, ничего не попишешь.

Любава гордо вскинула подбородок. Её васильковые глаза сверкнули. Она повела плечиком и фыркнула с такой надменностью, какой позавидовала бы сама Императрица:

— Надеюсь, Ярославский, вашей руке понравилось то, что в неё попало?

Ого! А девочка-то с зубками! Не лезет за словом в карман, даже когда ситуация патовая. Я мысленно поаплодировал её выдержке.

— Вне всяких сомнений, — я чуть склонил голову, включив на полную катушку режим потомственного ловеласа. Мой голос звучал бархатно и уверенно. — Любая часть тела несравненной Любавы Прокопьевны априори достойна увековечивания на полотнах лучших живописцев нашей Империи. Ну и, разумеется, она полностью достойна посещения ладони истинно достойного мужчины.

Она хмыкнула, ничуть не смутившись такой откровенной лести. Наоборот, её губы дрогнули в едва заметной, дразнящей полуулыбке.

— Знаете что? Для достойного мужчины, Елисей, вы ведете слишком недостойные речи.

Эту блестящую словесную пикировку, пропитанную флиртом, можно было бы продолжать бесконечно, доводя Глеба Долгополого до полноценного инфаркта миокарда, но тут раздался звук, похожий на выстрел из крупнокалиберного пистолета.

ХЛОП!

Владимир Валентинович Махов громко ударил в ладоши, пресекая поползновения к выяснению отношений на его территории. Зал моментально стих.

— Внимание сюда, адепты! — голос Махова разнесся под сводами зала. — Я смотрю, некоторые из вас путают тренировку по выживанию с брачными танцами бабуинов в период гона. Прекратите балаган. Подойдите ближе. Слушайте и запоминайте.

Мы послушно сгрудились вокруг преподавателя, образовав плотное кольцо.

— В реальном ножевом бою, — начал Махов, медленно прохаживаясь перед нами, покручивая в пальцах свой неизменный боевой тесак, — продумывать план сопротивления атаке нужно не тогда, когда вам уже воткнули сталь под ребро, а на внушительной дистанции от соперника. Если, конечно, это позволяют условия, и вы не проморгали вспышку.

Он резко остановился, впившись ледяным взглядом в первокурсников.

— Ваша задача в ножевом бою — заставить противника раскрыться. Чтобы он развернул тело под нужным вам, уязвимым углом, делайте провокационные выпады. Ложные движения, финты. Заставьте его реагировать на пустышку. Но никогда не забывайте золотое правило: ведет тот, кто нападает первым. Инициатива в ножевом бою — это девяносто процентов выживания.

Я мысленно кивал каждому его слову. Мой внутренний ведарь полностью одобрял методичку Махова. В прошлой жизни мы точно так же разводили оборотней на ложные замахи, заставляя тварей открывать мягкое подбрюшье.

— Запоминайте приоритетные цели для воздействия нижними конечностями, — Махов перешел к конкретике, постукивая обухом тесака по своей ладони. — Пока ваши руки заняты блокировкой или атакой, ноги не должны простаивать. Ногами целиться нужно так, чтобы противник испытал максимум дискомфорта. Если по ногам, то бьём в колени и ломаем суставы. Если в живот, то сбиваем дыхание. Бьём в паховую область и отключаем противника через болевой шок. А самой главной целью может стать запястье той руки, в которой зажато оружие. Выбьете нож — считайте, наполовину победили.

Он сделал стремительный, смазанный выпад в сторону манекена, стоявшего неподалеку, и тесак со свистом рассек воздух.

— Если работаете клинком, то бейте наверняка. Висок или горло. Проникающее ранение должно быть таким же точным и стремительным, как удар кобры. Не машите ножом, как топором, вы же не дрова рубите, а человека или тварь Опасных земель.

Преподаватель развернулся к нам лицом.

— И зарубите себе на носу: в рукопашной схватке нож можно и нужно использовать для защиты, а не только для атаки. Контрудары по атакующим конечностям противника помогут вам остановить, обезвредить, обезоружить его. Они перекроют саму возможность выпадов с его стороны. Подрезали сухожилие на атакующей руке — и ваш враг уже наполовину обезоружен.

Махов замолчал, давая нам переварить информацию. В зале стояла звенящая тишина. Никаких смешков, никакого шепота.

— Но самое главное, господа будущие офицеры и герои, — голос преподавателя стал тише, но от этого еще весомее. — Помните одно: при стычке со злоумышленниками на темной улице необходимо в первую очередь стремиться избежать силового контакта. Трезво оценивайте обстановку. На улице и в бою нет рефери и правил. Там могут ударить в спину, измазать клинок ядом или просто навалиться впятером на одного. Иногда ваша способность быстро считывать намерения противника и… — он сделал паузу, — еще быстрее перемещаться в противоположном направлении, то есть убегать, могут спасти вам жизнь. Бег — это тоже тактический маневр. Мертвые герои Империи не нужны.

Внезапно эту пропитанную суровой жизненной правдой тишину прорезало громкое фырканье.

— Какая чушь, — громко, с явной издевкой произнес Глеб Долгополый, скрещивая руки на груди. Похоже, княжич никак не мог оправиться от того унижения, когда Махов играючи приставил лезвие к его сонной артерии. Уязвленное эго требовало реванша. — Убегать? Поджимать хвост перед какой-то уличной швалью? Это недостойно дворянина! Позор! Бегство — это удел слабых и простолюдинов. Аристократ должен принимать бой и уничтожать врага, невзирая на обстоятельства!

Аудитория затаила дыхание.

Владимир Валентинович повернул голову к княжичу. Стоявшая рядом Варвара Камышинская даже отступила на шаг.

— Вот как? — Махов отвесил Глебу легкий, почти издевательский полупоклон. — Значит, убегать — постыдно? Что ж… В таком случае, княжич, прошу вас выйти вперед для демонстрации небольшой схватки. Предлагаю вам подкрепить громкие слова делом. И если вы сможете доказать на практике, что в безвыходной ситуации упорство лучше тактического отступления, а также будете настаивать на том, что побег слишком постыден для дворянина… я публично, перед всей аудиторией принесу вам свои извинения.

Глеб надменно дернул носом. Отказываться от дуэли было поздно — статус не позволял. Он гордо выдвинулся в центр зала, всем своим видом показывая, что сейчас преподаст урок этому зарвавшемуся инструктору.

Хм, неужели он думает повторить мои штуки с «Огнестрельным оружием»? Думаю, что на каждой паре есть свои хитрозавёрнутые ученики, которым следует преподать урок. Сегодня им стал Глеб.

— Резиновый нож слишком несерьезное оружие, — процедил Долгополый, брезгливо отбрасывая черную игрушку. — Для благородного боя оно не годится. Я предпочитаю саблю.

Махов лишь понимающе усмехнулся.

— Ну что ж, саблю так саблю! Вы можете взять любую со стойки, княжич.

Глеб неспешным, полным важности шагом подошел к оружейной пирамиде у стены. Взял одну саблю, недовольно поморщился, проверяя баланс. Взял вторую. Пару раз со свистом рассек воздух, изображая из себя мастера клинка. Тяжело, с показным разочарованием вздохнул на всю аудиторию:

— Да уж… Признаться, я ожидал от Императорской Академии куда большего внимания к деталям и качеству инвентаря. Все эти сабли как на подбор — дешевая штамповка. Ими только крестьянам на огороде капусту рубить, а не фехтовать. Баланс ни к черту, сталь тупая. Ну да ладно, — он картинно развел руками. — Дворянским детям не привыкать к суровым условиям. Нам не привыкать сражаться тем мусором, что есть под рукой.

«Вот же клоун пафосный, — мысленно хмыкнул я, наблюдая за этим дешевым спектаклем. — Ему сейчас наваляют, а он всё про баланс клинков ноет. Идиот».

Глеб, поигрывая саблей, вышел в центр к Махову. Мы тем временем послушно расступились, образовав широкий круг — своеобразную импровизированную Арену. Зрители замерли в предвкушении грядущего боя. Только попкорна не хватало.

— Во избежание несчастных случаев, — проговорил Владимир Валентинович, не сводя взгляда с Долгополого, — приказываю всем накинуть Кольчуги Души! Княжич, вас это тоже касается. Защита на максимум. Всякое может быть…

По залу пронесся шелест. Адепты спешно концентрировали живицу. Глеб кивнул, показывая, что активировал Кольчугу.

Махов и Глеб встали друг напротив друга. Расстояние между ними было три шага. Идеальная дистанция для прыжка.

— Вы готовы, княжич? — вежливо, без тени насмешки поинтересовался преподаватель.

Глеб встал в классическую дуэльную стойку, выставив саблю вперед. На его губах играла презрительная ухмылка.

— Я всегда готов, — бросил он с вызовом. И, не удержавшись, добавил, нарочито громко: — В конце концов, настоящий бой саблей — это искусство. Это вам не с кухонным ножичком против безоружного противника выходить, собирая дешевые аплодисменты толпы.

Очевидный булыжник в мой огород. Толпа непроизвольно скосила глаза на меня, ожидая реакции.

А я что? А я держал идеальный покер-фейс. Лицо кирпичом, взглядом в бесконечность. Внутри меня всё веселилось от этой жалкой попытки вывести из равновесия, но внешне я был спокоен как дохлый удав. Пусть злится, пусть исходит желчью — ему же от этого хуже. Мне на его слова было наплевать с самой высокой колокольни.

Махов никак не отреагировал на выпад адепта. Он коротко кивнул и скомандовал:

— Начали!

И Глеб тут же бросился вперед.

Ради разнообразия стоит признать, что Долгополый в драке хорош. Двигался он действительно быстро. Он обрушил на преподавателя такой бешеный, яростный град ударов, что воздух в зале загудел. Стальная сабля превратилась в сверкающий смертоносный веер. Рубящие с плеча, подсекающие, колющие выпады слились в одну непрерывную серию. Казалось, Махов сейчас должен превратиться в пробитую шрапнелью майку, которую ради пьяного развлечения стрельбой повесили на шесте.

Однако Владимир Валентинович тоже не стоял на месте. Он был быстр. Нереально, чудовищно быстр.

Он двигался так, как будто не знал о существовании гравитации. Те места, которые должны были быть неминуемо поражены саблей Долгополого, всегда в последнюю долю секунды закрывались блоком тесака. Либо, что происходило гораздо чаще, там просто уже не было самого преподавателя.

Махов перетекал с точки на точку, уходя с линии атаки минимальными, крошечными отклонениями корпуса. Никаких широких прыжков, никаких лишних энергозатрат. Только голая, первобытная эффективность.

Их перемещения были настолько стремительными, что многие адепты вытаращили глаза, отчаянно пытаясь уследить за логикой боя. Лязг стали о сталь стоял непрерывный. Как будто мы оказались в большой кузне, где сотни кузнецов наяривали по наковальне.

Однако, как бы ни был быстр и агрессивен Глеб, развязка наступила катастрофически быстро.

Меньше чем через десять секунд этот ураганный танец замер. Оборвался на полушаге.

Мы все моргнули, пытаясь сфокусировать зрение.

Глеб стоял, тяжело дыша, с занесенной для удара саблей. А Владимир Валентинович находился у него за спиной, чуть сбоку. Левая рука преподавателя жестким замком фиксировала вооруженную кисть княжича, намертво блокируя её. А правая рука… правая рука с зажатым в ней тупым резиновым тесаком плотно прижималась к дергающемуся кадыку Долгополого.

Смерть. Безоговорочная, стопроцентная смерть в реальном бою.

— Желает ли многоуважаемый княжич продолжить бой? — обманчиво ласково, ничуть не сбив дыхания, поинтересовался Махов прямо на ухо застывшему адепту.

Лицо Глеба побагровело от ярости и унижения. Он попытался вырваться, но хватка инструктора была стальной.

— Я всегда готов! — прохрипел Долгополый, брызгая слюной. — Это была случайность!

— Как скажете, — легко согласился Махов.

Он мгновенно разорвал захват, мягко, кошачьим шагом отошел на пару метров назад и, вновь опустив руки вдоль туловища, спокойно крикнул:

— Начали!

Снова закрутилось, засверкало, завертелось. Глеб, взбешенный до крайности, потерял остатки хладнокровия. Он пер вперед, как раненый медведь, вкладывая в удары сабли всю свою злость. Удары стали тяжелее, размашистее.

Пять секунд. Ровно пять, мать его, секунд.

Короткий подшаг Махова. Едва заметный тычок кулаком куда-то в район солнечного сплетения Глеба — точно в стык энергетических линий Кольчуги Души. Княжич охнул, согнулся пополам, теряя дыхание, и тут же получил жесткую, болезненную подсечку под опорную ногу.

Грохот падения разнесся по залу. Глеб рухнул на спину, выбив из легких остатки воздуха.

А в следующее мгновение Махов уже сидел сверху на поверженном аристократе, надежно прижимая его грудь к татами своим коленом. И да, вы угадали — верный тесак снова покоился у самого горла тяжело дышащего Долгополого.

На этот раз преподаватель даже не стал ничего спрашивать. Никаких издевательских вопросов о продолжении. Он всё доказал. Наглядно, жестко, без апелляций.

Владимир Валентинович легко, без помощи рук, поднялся на ноги. Стряхнул несуществующую пылинку с брюк и, проявив чудеса педагогической вежливости, протянул руку лежащему Глебу, чтобы помочь тому встать.

Княжич, чье лицо сейчас напоминало цветом зрелый помидор, даже не взглянул на предложенную ладонь. Он злобно отмахнулся, сам кое-как поднялся на подгибающиеся ноги. Его грудь тяжело вздымалась. В бессильной ярости он пнул ногой упавшую на пол саблю, словно именно этот кусок железа был виновником его позорного поражения. Сабля с жалобным звоном отлетела к стене.

— Хочет ли княжич что-то добавить относительно своих громких слов о побеге? — спокойно, без тени торжества поинтересовался Махов, прячая резиновый нож за пояс. — Или, возможно, вы пересмотрели свои взгляды на тактику выживания в безвыходной ситуации?

Глеб упрямо, по-бычьи мотнул головой, стискивая кулаки так, что побелели костяшки. Его эго кровоточило, но признавать ошибку прилюдно он был не намерен.

— Мне всё равно, — процедил он сквозь зубы, буравя преподавателя исподлобья. — Я остаюсь при своем. Показывать спину врагу — недостойно дворянина! Это трусость, как бы вы её ни называли!

Владимир Валентинович лишь тяжело вздохнул, глядя на упертого адепта с долей искреннего сожаления.

— В таком случае, предлагаю каждому остаться при своем мнении, — примирительно, но твердо резюмировал Махов. — А всем остальным нужно продолжить заниматься. Время пары истекает, а вы еще даже потеть не начали. По парам! Работаем!

Мы дружно, с огромным облегчением и энтузиазмом согласились. С нас и так было достаточно зрелищ и унижений непомерно раздутого эго Долгополого. Лучше потренироваться самим.

В кабинете князя Фрола Терентьевича Долгополого было сумрачно из-за опущенных гардин. Кондиционеры бесшумно гнали прохладный воздух. Они смешивали запахи ароматических палочек с миазмами сырого чернозёма. Князь стоял в углу комнаты возле огромного, высеченного из цельного куска малахита горшка с землёй.

В данный момент он властвовал над содержимым. Фрол Терентьевич держал над почвой вытянутую правую руку, пальцы которой едва заметно подрагивали. Он словно дирижировал невидимым оркестром природной стихии.

По его немому велению земля в горшке оживала. Она шевелилась, словно густая похлебка в большой кастрюле, и как будто дышала. Из тёмной массы с сыпучим шорохом возникали геометрические фигуры: прямоугольный кубы, островерхие пирамиды, гладкие цилиндры. Геометрия возникала по воле мага земли. В один неуловимый момент всё это великолепие осыпалось, сравнялось в гладкую равнину.

А затем… затем начали с пугающей детализацией вырастать миниатюрные дома, причудливые линии заборов, крошечные башенки, мелкие деревья и кусты.

Знающий человек, случайно заглянувший в этот момент в кабинет, в один миг догадался бы — князь Долгополый с точностью воссоздает родовое поместье Ярославских. Причём лепит его с такой достоверностью, будто видел эти закрытые территории сотни раз с высоты птичьего полёта. Всё повторялось вплоть до каждого флигеля и каждого куста. Фигурки людей, размером не больше блох, суетливо слонялись по вылепленной территории, подчиняясь магии Долгополого.

Князь хмуро, исподлобья смотрел на то, что рождалось и жило под его тяжелой рукой.

Неожиданно с внешней стороны периметра миниатюрного забора на приступ хлынула волна других людей-блох. Захватчики!

Они карабкались на стены, пытались проломить кованые ворота. Защитники поместья тут же сгруппировались, заняли огневые точки и дали жестокий ответ. Крошечные вспышки магии озарили земляной макет. Нападавшие были отброшены, смяты, растоптаны.

С другой стороны поместья произошло новое нападение, и результат аналогичный. Где бы песчинки-агрессоры ни пытались ударить, даже когда они коварно вырывались прямо из-под земли внутри периметра — защитники всегда успевали перегруппироваться и давали безжалостный отпор.

Князь недовольно поджал тонкие губы. Судя по всему, этой тактической игрой он развлекался далеко не впервые. И редко когда губы растягивались в улыбке.

А откуда он так хорошо знал устройство поместья заклятых «друзей»? Всё просто. Именно его род в своё время помогал строить Ярославским эту неприступную для нападающих крепость. И именно его предки научили Ярославских, как грамотно отражать нападения со всех сторон света.

Ведь строительная империя Долгополых началась именно с возведения неприступных твердынь и пограничных укреплений. И именно исполинские стены Империи, возведенные Долгополыми, до сих пор сдерживали бешеные накаты тварей Опасных земель на Рубеже.

Правда, Опасные земли всё-таки нашли лазейку. И этой зияющей, гнойной лазейкой были вовсе не бреши в бетоне или ослабшие руны. Ею стала…

Резкая, дребезжащая трель разорвала тишину кабинета.

От неожиданного звонка рука князя дрогнула. Контроль над живицей сбился всего на микросекунду, но этого хватило. Всё созданное поместье тут же рассыпалось мелким прахом, оседая на дно малахитового вазона.

Фрол Терентьевич раздраженно хмыкнул, стряхнул с пальцев невидимую грязь и повернулся к монитору на рабочем столе. На широком экране высветился незнакомый, зашифрованный номер.

Долгополый не стал утруждать себя тем, чтобы тянуться к кнопке. Он лишь едва заметно шевельнул кистью. Из горшка с сухим щелчком вылетел плотный земляной шарик, размером с горошину. Пролетев через полкомнаты, он снайперски ударил точно по клавише приема вызова на клавиатуре и тут же прыгнул обратно.

В тот же миг на экране возникло лицо боярина Ивана Титовича Смельцова. Физиономия у него была круглая, лоснящаяся, с глубоко посаженными глазками, которые сейчас лучились дружелюбием.

— Здравия желаю, князь! — елейным голосом поздоровался Смельцов и тут же вежливо, почти заискивающе рассыпался в извинениях: — Прошу простить великодушно, что побеспокоил вас в столь ранний час, Фрол Терентьевич! Дела, знаете ли, не терпят отлагательств…

Долгополый даже не подумал ответить на приветствие. Его лицо оставалось каменной маской.

— Чем обязан такому звонку? — ледяным тоном спросил князь.

Вопрос был более чем закономерен. Род Смельцовых и княжеский дом Долгополых не связывало ничего: ни общие активы, ни территории, ни брачные союзы. Никаких совместных интересов. Они существовали в параллельных вселенных имперской аристократии. Иногда пересекались на дворянских собраниях, но и только.

Иван Титович ничуть не смутился холодным приемом. Он промокнул вспотевший лоб платочком и доверительно понизил голос:

— Видите ли, князь… Я слышал о делах в Мытищах. И, признаться, был очень хорошо знаком с нашим общим знакомым… Мезинцевым.

Смельцов картинно, с глубокой скорбью вздохнул.

— Искренне сожалею, что Константин Егорович закончил свой путь так бесславно. Отправиться на Рубеж в качестве пушечного мяса… Какая трагедия. Ведь достойный был человек, светлая голова! И, между прочим, оказывал немало весьма специфических услуг разным уважаемым людям.

Лицо Фрола Терентьевича даже не дрогнуло.

— Таково было решение нашего императора, — сухо отчеканил князь. — А раз все мы ходим под государём, то стоит принять это решение с покорностью и безоговорочно согласиться с ним.

Иван Титович на экране тут же вытянулся, только что не козырнул.

— Истинная правда, Ваше Сиятельство! Долгие лета императору и всей его августейшей семье! — торопливо закивал он. — Однако же, я побеспокоил вас вовсе не по этому поводу. Конечно, такие вещи лучше бы обсудить с глазу на глаз… Относительно того, чем лично я, скромный слуга, мог бы помочь князю Долгополовому. Разумеется, в обмен на ваше высокое покровительство.

Фрол Терентьевич чуть прищурился. В его глазах мелькнула тень брезгливого любопытства.

— А так ли мне нужна ваша помощь, Иван Титович? — медленно, растягивая слова, спросил князь. — Признаться, я не до конца понимаю вашего жгучего желания помочь мне. В чём бы то ни было.

На это Смельцов лишь широко, понимающе улыбнулся, обнажив ровный ряд дорогих фарфоровых коронок.

— О, Ваше Сиятельство… Как я уже обмолвился, я был чересчур хорошо знаком с покойным — простите, сосланным — Мезинцевым. И был весьма плотно вхож в его дела. В том числе и в те, что касались недавних событий, — Смельцов сделал многозначительную паузу. — Что до моей помощи… Вы можете прямо сегодня услышать одну очень хорошую, просто замечательную новость. А уже потом сами решите — нужна ли вам помощь Смельцова, или нет? Я буду надеяться, что мы сподвигнем свои силы на дружный и крепкий союз.

Князь молчал, сверля собеседника тяжелым взглядом. Он не собирался ничего говорить этому боярину. Да и что он мог сказать? Кто знает — не ведётся ли запись с другой стороны, поэтому нужно быть крайне осторожным. Особенно после случая с обнаружением лабораторий Опасных земель.

Конечно, никто не связывал эти лаборатории с князем, да и Мезинцев понимал, что если он откроет рот, то его семье несдобровать. Но… вот прозвучал звонок от боярина с владимирской земли и у князя невольно участился пульс. Надо бы разузнать — чего этому боярину нужно и… как он может помочь князю. Что же, остается только набраться терпения и подождать озвучивания «замечательной» новости.

— Ну что же, на этом я поспешу откланяться и более не смею докучать вам, Фрол Терентьевич, — Иван Титович на экране почтительно склонил голову, когда пауза затянулась. — Хорошего вам дня.

Князь Долгополый лишь коротко, едва заметно кивнул в ответ. Экран мигнул и погас, погрузив часть кабинета обратно в сумрак.

Фрол Терентьевич стоял неподвижно, глядя на темный монитор. Хорошая новость? От человека, который был «чересчур хорошо знаком» с Мезинцевым?

Что ж… Игра на шахматной доске Империи только набирала обороты. И, кажется, на ней появилась новая, чем-то интересная фигура.

В воздухе кабинета, где еще витало эхо разговора со Смельцовым, внезапно раздался новый звук. Резкая, режущая слух трель скрытого канала связи. Этот звук заставил Фрола Терентьевича вздрогнуть так, словно к его спине приложили оголенный провод.

Обычно невозмутимый князь сейчас буквально метнулся к рабочему столу. Он рухнул в кресло и судорожно, трясущимися пальцами выкрутил тумблер громкости на самый минимум, чтобы звук не покинул пределов его стола. Только после этого, сделав глубокий вдох, он нажал на пульсирующую красным цветом сенсорную кнопку приема.

Экран мигнул, исказился серыми помехами, а затем на нем возникло изображение, от которого капли крови в жилах Долгополого мгновенно превратились в ледяную морошку.

На мониторе, в полумраке восседала молодая, невероятно красивая беловолосая девушка. Её кожа светилась снежной бледностью, а белое платье, похожее на саван, опускалось рукавами на подлокотники жуткого трона. Трона, целиком и полностью сложенного из выбеленных, отполированных до блеска человеческих костей — переплетенных ребер, оскаленных черепов и массивных берцовых костей. Девушка неторопливо попивала густую темную жидкость из изящной чаши, вырезанной в форме распустившегося бутона розы.

Кровь? Или томатный сок?

Губы после глотка оставались алыми… Пока их не облизнул кончик быстрого языка.

Князь сглотнул вставший поперек горла ком. Весь его аристократический гонор моментально испарился, оставив только животный страх. Фрол Терентьевич торопливо вскочил и склонился перед экраном в глубоком, подобострастном поклоне, едва не касаясь лбом полированной столешницы.

— Счастлив лицезреть вас, моя Госпожа, в вашем неоспоримом великолепии и ослепительной красоте, — выдавил он из себя, стараясь, чтобы голос звучал ровно и почтительно.

Беловолосая красавица на экране отвела чашу от безупречных губ. На них опять остался тонкий, кроваво-красный след. Она чуть заметно, краешком рта, улыбнулась. И от этой улыбки Долгополый инстинктивно поежился.

— А не хочешь ли ты меня обрадовать ещё больше, мой верный князь? — её голос прозвенел колокольчиковым переходом. — Может, в этом вашем суетливом мирке найдётся какая-нибудь по-настоящему хорошая новость, которая развеет мою грусть-тоску? Мне здесь так невыносимо скучно…

Долгополый поклонился ещё раз, чувствуя, как по спине, под дорогой тканью рубашки, покатилась холодная капля пота.

— Моя Госпожа, уверяю вас, я предпринимаю абсолютно все мыслимые и немыслимые меры, лишь бы только вы были довольны, — торопливо забормотал он. — Мои люди работают день и ночь. И смею вас заверить: в самое ближайшее время вы услышите очень, просто исключительно хорошие новости! Наш план вскоре приблизится к своему завершению…

Девушка лениво склонила голову набок, её темные, бездонные глаза уставились на князя сквозь экран.

— Вот как? — она чуть приподняла идеальную белую бровь. — И какие же конкретно новости ты имеешь в виду, Фрол? Просвети меня.

Долгополый замялся. Язык вдруг стал сухим и неповоротливым, словно набитый древесной стружкой.

— Я… моя Госпожа, я предпринимаю все меры, чтобы вы были всецело довольны… — повторил он, как заведенная кукла, понимая, что звучит откровенно жалко.

И тут лицо девушки начало меняться. Это произошло за долю секунды. Прекрасные, ангельские черты вдруг немного исказились. Кожа словно истончилась, стала пугающе полупрозрачной, и сквозь маску красоты проступил жуткий, оскаленный в вечной насмешке человеческий череп. Глазницы полыхнули багровым, адским пламенем.

— Принимаешь меры⁈ — голос девушки больше не звенел колокольчиком. — Я потеряла уже двух сыновей в ничтожной столице! Двух! И смеешь кормить меня пустыми обещаниями⁈ Неужели смерть моих ребят — это и есть твои «хорошие новости»⁈

Фрол Терентьевич побелел так, что стал цветом кожи схожим с цветом волос девушки. Он вжался в кресло, судорожно хватая ртом воздух.

— Отвечай мне, смертный червь! — рявкнула беловолосая, и иллюзия черепа исчезла, вновь сменившись прекрасным, но перекошенным от первобытной ярости девичьим личиком. — Отвечай — какие новости после такого могут быть для меня лучшими? Что смерть уже постучалась в мои двери и стоит с косой на пороге, пока ты тут разглагольствуешь о своих «мерах»⁈

Князь судорожно сглотнул. Паника железными когтями сдавила горло, перекрывая кислород. Он лихорадочно зашарил безумными глазами по своему идеальному рабочему столу, словно надеясь найти там шпаргалку с правильными ответами. Взгляд метнулся к экрану, к багровым отчетам о финансовых махинациях.

— Нет! Нет, Госпожа, умоляю, выслушайте! — выпалил он, подаваясь вперед. — Я приготовил удар, от которого они никогда не оправятся! Сегодня. Прямо сегодня в полночь будет массированно атакован главный сталелитейный завод Ярославских на Урале! Тот самый, что отливает зачарованную сталь для тяжелых доспехов!

Девушка на троне замерла, её пальцы с идеальным маникюром медленно опустили розу-чашу.

— После этой запланированной атаки, — зачастил Долгополый, чувствуя, что нащупал спасительную соломинку, — завод встанет на неопределённое время! Мы разрушим домны. А это, моя Госпожа, послужит полной приостановкой вооружения бойцов на Рубеже! Имперская защита останется без поставок. Они будут уязвимы!

Красавица выслушала его пламенную речь, и её губы искривились в презрительной, злой усмешке.

— Этого мало, дурак! — бросила она, откидываясь на спинку костяного трона. — Ничтожно мало! Мне не нужен один завод. Мне нужно, чтобы все заводы Ярославских встали, как вкопанные! Чтобы производство оружия было заблокировано. Чтобы производство было задушено на корню!

Она подалась вперед, и её глаза полыхнули алым:

— Слушай сюда, князь. Силы Опасных земель понемногу, незаметно для ваших слепых стражей, скапливаются на границе. Мои легионы ждут только отмашки, ждут малейшей бреши в вашей обороне, чтобы перейти в крупное, сокрушительное наступление. Когда мы ударим, без должной оружейной поддержки со стороны Ярославских даже ваши хваленые бойцы ранга Богатырь не смогут долго сопротивляться. Мы сметем Рубеж и утопим Империю в крови!

Девушка ударила изящным кулачком по костяному подлокотнику так сильно, что во все стороны брызнули белые осколки.

— Именно поэтому надо обезглавить само управление холдингом Ярославских! Уничтожить их изнутри! — её голос сорвался на шипение. — Так почему, ответь мне, почему до сих пор Ярославские живы, гуляют по столице и безнаказанно дышат моим воздухом⁈ Почему ты, великий и ужасный интриган, не можешь справиться даже с младшим из его сыновей⁈ С каким-то сопливым щенком⁈

Князь Фрол Терентьевич почувствовал, как краска жгучего стыда приливает к его бледному лицу. Он ссутулился, чувствуя себя нашкодившим школьником перед суровым инквизитором.

— Моя Госпожа… — промямлил он, отводя взгляд. — Поверьте, я предпринял абсолютно все мыслимые меры, чтобы навсегда закрыть вопрос с Елисеем. Я… я выпускал на него наемников, я вывел на него Голиафа, которого даже из пушки не пробить… Но этот мальчишка… он оказался чертовски ловким! Я должен признаться, что он просто невероятен!

Долгополый вытер пот со лба дрожащей рукой и продолжил:

— Его как будто сам Бог оберегает, клянусь! Он выскакивает целым и невредимым из таких безнадежных ситуаций, в которых любой другой аристократ его ранга давно бы издох страшной смертью. Его победа над лидером Ночных Хищников в том подвале… это просто не укладывается в голову! А та ювелирная работа по обезвреживанию лабораторий Опасных земель и зачистке территории? Да и то, как он прилюдно, играючи разобрал на запчасти Голиафа на Императорской Арене… Это всё категорически не под силу обычному человеку, тем более «Отроку»! В нём скрыта какая-то чудовищная сила, Госпожа!

Белокурая красавица выслушала оправдания князя и презрительно фыркнула. В её глазах мелькнуло откровенное разочарование.

— Трусливые отговорки жалких смертных, — процедила она, изящно поправляя локон. — Ты оказался слишком слаб и прямолинеен для хитрой игры, князь. Что ж, весьма неприятно такое слышать. Раз ты не можешь раздавить этого щенка грубым сапогом, мы пойдем другим путем. Я направлю в помощь свою дочь.

Долгополый удивленно вскинул брови. Дочь? Такого он не ожидал.

— Там, где не получается взять тупой силой, мы попытаемся взять хитростью, — на красных губах заиграла коварная улыбка. — Она найдет способ подобраться к этому везунчику Елисею. И тогда никакая божественная защита его не спасет.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя Госпожа! — князь снова склонился в глубоком поклоне, чувствуя, как от сердца немного отлегло. — Но… как же мне её узнать? Как я пойму, что это ваша дочь?

Беловолосая дьяволица лишь загадочно и зловеще усмехнулась.

Экран монитора коротко мигнул, издав сухой электронный щелчок, и погас, оставив князя Долгополого наедине с тишиной. Он поджал губы и повернулся к малахитовому горшку. Повинуясь его воле из земли появилась красивая девушка, похожая на ту, которая только что была на экране монитора. Князь взглянул на неё с одной стороны, с другой, а потом резко ударил в голову земляной статуи. Кулак прошёл насквозь, а остальное земляное тело ссыпалось обратно в малахитовое нутро.

Осенний воздух во дворе Академии Ратных Наук и Чародейства был прозрачен и свеж, с едва уловимой горчинкой жжёной листвы. Дворники в Академии старались работать на совесть, понимали, что на такое престижное место тут же наберут новых, если прежние начнут косячить.

Учебный день подошёл к концу, выжав из адептов все соки, и теперь студенческая братия шумными, пёстрыми стайками растекалась по парковкам и аллеям. Кому-то в секции, кому-то домой, кому-то по «особо важным делам».

Я проводил Мизуки до её машины, бронированного черного седана. Она шла справа, непринуждённо болтая о каких-то пустяках, но я видел, как её взгляд постоянно сканирует периметр, как осматривает слепые зоны и потенциальные схроны. Привычка въелась в кровь, как и у меня.

Остановившись у водительской дверцы, она повернулась и лёгким движением фокусника извлекла из кармана плотную, матово-чёрную карточку.

— Дерзы, Елисей-сан, — она протянула мне визитку. Картон приятно лёг в руку. — Секция боевых искусств «Зелезный кулак». Я наводила справки. Инструкторы там суровые, не из тех, кто любит танцы ради показухи. Практикуют полноконтактные бои и работу с нестандартным орузием. Предлагаю на днях заглянуть туда вместе, присмотреться.

Я покрутил визитку в пальцах. Чёрный фон, лаконичный серебристый шрифт тиснением. Никаких вензелей и пафосных гербов. Строго и по делу. На обратной стороне нарисован летящий в зрителя кулак.

— «Железный кулак»… Звучит неплохо, — хмыкнул и спрятал карточку во внутренний карман камзола. — Это, конечно, не «Стальные яйца», но вектор мысли мне определенно нравится. Сходим, посмотрим.

— Времени остаётся мало, Елисей-сан, — напомнила японка, чуть нахмурившись. — Конец следуюсего месяца — это прямо дедлайн. Если мы не выберем секцию сами и не подадим официальные списки куратору, система Академии рассудит по-своему. И присудит рандомную секцию в наказание за нерасторопность.

Я мысленно содрогнулся. Ох уж эта академическая бюрократия, бессмысленная и беспощадная. Администрация свято верила, что будущая элита Империи должна развиваться всесторонне, а потому никому не оставляла шансов откосить. Обязан ходить в секцию и точка!

Не хочешь выбирать секцию сам — выберут за тебя. Не хочешь ходить в секцию — ходи в другую Академию. Жёстко, но таковы правила. Элита должна развиваться всесторонне!

— Представляю себе эту картину, — я саркастично хмыкнул. — Расслабишься немного, и компьютерная рулетка закинет тебя в секцию «Продвинутое Оригами» или в кружок юных любителей фотошопа. И будешь ты, как миленький, после пар сидеть с серьезной мордой и складывать бумажных журавликов до посинения.

— Оригами требует концентрации и хоросего контроля, — на полном серьезе заметила Мизуки, хотя в уголках её глаз плясали смешинки.

— Да я не спорю! — я поднял руки в примирительном жесте. — Я в прошлой… кхм, то есть, я слышал о мастерах, которые сложенным тетрадным листом могли сонную артерию вскрыть так чисто, что ни один хирург не заштопает. Да, крутяк! Но сидеть и монотонно сгибать уголки битый час… Ну уж увольте! Никакого терпения не хватит. С меня и так недавнего кружка вышивки хватило с лихвой. Я до сих пор по ночам вздрагиваю, когда мне сломанные иголки снятся. Так что да, «Железный кулак»… Возможно, это наш выбор. Созвонимся вечером?

Она коротко кивнула, мягко улыбнулась и, грациозно скользнула в салон своего броневика.

Проводив взглядом отъезжающий седан Сато, я неспешным шагом направился к своей рубиновой «Ладе Стреле». Моя ласточка стояла на парковке, хищно поблескивая полированными боками в лучах осеннего солнца. Идеальная аэродинамика, агрессивные воздухозаборники… Прямо не машина, а песня.

Но стоило мне подойти ближе, как я заметил возле неё странного гостя.

С правой стороны от переднего колеса моей ласточки, ничуть не смущаясь рева проезжающих мимо студенческих спорткаров, увлеченно намывал морду здоровенный рыжий котяра.

Сказать, что он был крупным, значит ничего не сказать. Это был натуральный пушистый танк. Мощный, с широкими, как у бульдога, лапами. Выглядел он так, будто с рождения сидел на протеиновой диете, а также днями и ночами тягал штангу в подвальном спортзале. Одно ухо порвано — признак бурной, полной опасностей и побед уличной жизни?

Заметив моё приближение, рыжий бодибилдер замер с поднятой задней лапой. Вроде как сделал «хоба».

Он повернул ко мне лобастую морду и сверкнул пронзительными, не по-кошачьи осмысленными изумрудными глазищами.

Я остановился. С собой ничего не было, чтобы дать этому мохнатому.

— Кис-кис, братан! — я дружелюбно подмигнул коту, чуть наклонившись и протягивая руку. — Какими судьбами на парковке для мажоров? Решил колесо мне пометить?

Реакция кота была бесценной. Он смерил меня таким долгим и уничижительным взглядом, словно я был не наследником древнего боярского рода, а досадным недоразумением, которое посмело отвлекать от важных дел. После этого он отвернулся с видом крайнего пренебрежения, опустил лапу и принялся методично, с чавканьем вылизывать пушистый бок.

«Пшел на хрен, двуногий, я тут занят. Не до почёсываний мне сейчас!» — вот прямо-таки такое читалось в каждом его движении.

— Ну и хрен с тобой, кошатина. Гордый какой, ядрёна медь, — усмехнулся я, выпрямляясь.

Мой взгляд машинально скользнул по парковочным местам. Тяжелого мотоцикла Яромира, который занимал место по соседству, уже не было.

Похоже, мой неугомонный старший братец успел срулить с пар и отправился куда-нибудь обедать. А, зная его аппетиты, сегодня в особняке он снова не появится. Опять зависнет у знойной Лидии Степановны, пробираясь к ней в спальню через дедовские подземелья, словно заправский любовник. Или какую другую жертву наметил?

Я философски покачал головой. Ну да и пускай нагуливается, пока молодой и холостой. Как женится — так быстро остепенится. Выбора у него не будет.

Яромиру уже подыскали партию, и, наиболее вероятной кандидаткой на сердце и печень моего брата, была девушка из сурового, консервативного рода Наговицыных. А Наговицыны — это вам не шутки. Они владели горнодобывающими комбинатами и славились нравами, застрявшими где-то в эпохе Домостроя.

Вряд ли жена из такого семейства, воспитанная суровыми предками, даст ему возможность погулять на стороне. Даже шептались, что в их роду измены караются радикально: обманутая супруга, не моргнув глазом, запросто может вырвать неверному мужу его мужское достоинство с корнем. А потом еще и приколотит этот трофей на стену в каминном зале, между чучелом кабана и коллекционным палашом, в назидание потомкам. И поговаривали, что в истории их рода подобный прецедент уже случался.

«Бедный Ярик, — подумал я с долей злорадного сочувствия. — Пусть наслаждается свободой, пока его бубенчики находятся в относительной безопасности».

Я смахнул с крыши «Лады» случайно прилетевший желтый кленовый лист. В этот самый момент в кармане камзола ожил телефон.

Резкая, требовательная трель прорезала шум парковки. Я выудил аппарат — на экране крупным шрифтом высветился номер отца.

Святослав Васильевич!

Я нахмурился. Глава рода никогда не звонил, чтобы поинтересоваться, поел ли мальчик кашку в столовой. Случилось что-то серьезное?

Я провел пальцем по экрану, принимая вызов.

— Да, отец, слушаю. Привет!

— Елисей, — голос Святослава Васильевича звучал сухо, по-деловому. — Ты сейчас где?

— Недавно вышел после пар. Стою возле своей машины на парковке Академии, — отчитался я, инстинктивно оглядываясь по сторонам.

Старая, вбитая в подкорку привычка ведаря — при любом признаке опасности сканировать периметр. Студенты, преподаватели, парочка охранников у ворот. Всё вроде бы тихо.

— Тогда никуда не езди! — приказал отец. — Дожидайся прибытия Гордея с его группой. А еще лучше — развернись и зайди на территорию Академии. Дождись Гордея внутри.

Я озадаченно почесал затылок. Это уже ни в какие ворота не лезло.

— Отец, откуда такая запоздалая гиперопека? — я попытался свести всё к шутке. — Я же не кисейная барышня. Я могу за себя постоять, ты же сам видел.

В трубке возникла пауза.

— Я знаю, что ты можешь за себя постоять, Елисей, — с тяжелым вздохом произнес Святослав Васильевич. — И я горжусь тобой. Но сейчас ситуация выходит за рамки обычной дуэли или локальной стычки с наемниками. Я прошу тебя лишь об одном — будь предельно, маниакально осторожен. И также предельно осмотрителен. Сделай, как я говорю.

Я перестал улыбаться. Чтобы глава рода Ярославских вот так, почти с мольбой в голосе, просил о чем-то… Значит, дело запахло не просто керосином.

— Что случилось, отец? Рассказывай без утайки. Я же не ребенок.

Святослав Васильевич понизил голос, словно опасаясь, что нас могут подслушать даже по защищенному каналу связи.

— Полчаса назад по закрытому каналу мне донесли агентурную сводку. Готовится крупномасштабное нападение на сталелитейный завод «Дружба» на Урале.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Дружба» — это немаловажный завод для Рода и основа обороноспособности целого сектора границы.

— И если готовится такая массированная атака там, — жестко продолжил отец, — то по всем законам тактики они могут попытаться нанести отвлекающий удар здесь, в Москве. Попытаются ударить по ключевым фигурам рода Ярославских. Чтобы сковать наши силы, посеять панику и не дать нам перебросить резервы на помощь уральскому гарнизону. Ты, как человек, недавно наделавший столько шума на Арене, — идеальная мишень для показательной порки.

Ядрёна медь. Вот это расклад.

— Понял тебя, отец, — ответил спокойно, поглядывая по сторонам. — Буду предельно осторожен. Но возвращаться в Академию и сидеть там, как мышь под веником, привлекая внимание студентов, как-то вообще не вариант. Я буду легкой мишенью здесь, среди толпы народа. Мне лучше выдвинуться сейчас же навстречу Гордею. Где я могу перехватить его группу?

Отец колебался долю секунды, но логику моего решения оценил.

— Они выехали десять минут назад, идут с превышением скорости по выделенной полосе. Будут ждать тебя на Волоколамском шоссе, на парковке возле отеля «Печора». Знаешь это место?

— Знаю.

— Доберешься туда, бросаешь свою машину и сразу же пересаживаешься к ним в бронированный «Тигр». Твою «Ладу» заберёт один из сопровождения.

— Принято.

— И Елисей… — голос отца дрогнул. — Смотри в оба. Не доверяй никому.

— Буду смотреть во все стороны одновременно, словно у меня глаза на затылке выросли. Обещаю. Отбой.

Связь прервалась. Я сунул телефон обратно в карман камзола.

Что-то в этом разговоре меня сильно напрягло. Отец слишком сильно нервничал. Он не был таким напряженным даже перед моим Судом чести, когда шансы сдохнуть от рук Голиафа были вполне реальными. А тут… Словно он знал что-то еще, чего не озвучил по телефону.

И если предстоит отвлекающий удар по мне, то он может случиться не где-то по дороге, а прямо здесь и сейчас. На выходе из Академии. Классика жанра.

Пока я разговаривал, старая ведарская привычка, въевшаяся в подкорку за десятилетия охоты на монстров, взяла своё. Я не стоял столбом. Я медленно, ритмично прохаживался по тротуару возле машины туда-обратно. Два шага вправо, разворот, два шага влево. Потом поменять ритм и снова назад.

Для непосвященного это выглядело как нервозность студента во время телефонного разговора. Но любой снайпер-профессионал, смотрящий сейчас на меня через оптический прицел с соседней крыши, грязно бы выругался. Постоянно плавающая мишень с непредсказуемой амплитудой движений — это сущий кошмар для точного выстрела в голову.

Я продолжал сканировать периметр. Вон стайка школьников курит за углом дома — не похожи на киллеров. Вон охранник зевает у шлагбаума. Тот же самый рыжий кот, так и сидит у правого колеса моей машины, только теперь он перестал вылизываться.

Что же, можно ехать. В этот момент я опустил взгляд и чертыхнулся.

Твою же налево. Во время всех этих тактических маятников у меня банально развязался шнурок на левом ботинке. Идти с болтающимся шнурком, рискуя наступить на него и рухнуть носом в асфальт — это не самая приятная вещь за сегодня.

Надо завязать. Быстро.

Я положил телефон на прогретый солнцем капот, бросил быстрый взгляд по сторонам — всё чисто — и на секунду присел на корточки. Пальцы привычно и быстро подхватили концы шнурков, затягивая мертвый узел.

Раз. Два.

И тут…

ТУК.

Глухой, влажный, едва слышный удар раздался совсем рядом. Звук был таким, словно кто-то с силой впечатал мешок с мокрым песком в металлический лист.

А в следующую долю секунды — резкое, истеричное царапанье когтей по металлу возле моего левого уха!

Инстинкты, спасавшие мне жизнь сотни раз, сработали быстрее мысли. Я не стал поднимать голову, чтобы посмотреть. Я наполовину выпрямился, уходя с траектории возможной атаки, рука уже метнулась к рукояти ножа на бедре.

Мой взгляд скользнул по капоту «Лады» и…

Моего телефона там не было!

Зато я успел увидеть стремительную, смазанную рыжую молнию, которая с пробуксовкой сорвалась с полированного капота моей машины и гигантскими скачками понеслась прочь по парковке!

В зубах у пушистого бодибилдера был крепко зажат мой мобильник!

Вот этого только не хватало для полного счастья! Снайперы, диверсанты, мертвяки разные — это я понимаю. Но чтобы кот-гопник отработал у меня средство связи прямо из-под носа⁈ В тот самый момент, когда мне нужно держать контакт с группой Гордея⁈

Ах ты ж мохнатая сволочь!

Ярость захлестнула меня. Я оттолкнулся и ринулся следом.

— Стой, падла мохнатая! Порву как Тузик грелку! — рявкнул я, набирая скорость.

Рыжий котяра оказался феноменально быстр. Он пронесся между припаркованными автомобилями, как снаряд, выпущенный из пращи. Мускулистые лапы едва касались асфальта.

Но он, видимо, не догадывался, что связался не с обычным студентом-ботаником. Он не знал, что я умею пользоваться «Рывком».

Пространство впереди меня неуловимо сжалось.

«Рывок!»

Воздух свистнул в ушах. Я покрыл разделяющие нас пять метров за одно мгновение, материализовавшись за пушистым хвостом наглеца. Я уже протянул руку, готовясь схватить этого рыжего клептомана за шкирку. Схватить за то место, куда обычно впиваются материнские зубы, чтобы парализовать животное. А после вырвать телефон и, возможно, отвесить ему легкого, но поучительного пенделя.

Я почти коснулся жесткой рыжей шерсти…

И тут кот совершил нечто абсолютно невероятное.

Поняв, что я настиг его, он, не сбавляя бешеной скорости, резко оттолкнулся всеми лапами от асфальта и взмыл в воздух в отчаянном прыжке.

Ребенок в форменной курточке младших классов остановился, испуганно распахнув огромные глаза, увидев летящего на него рыжего монстра и несущегося следом меня.

Кот с размаху, впечатался прямо в грудь оторопевшего пацана, чудом не сбив его с ног. Ребенок инстинктивно обхватил тяжелую тушу руками.

В ту же секунду рыжий бестия блеснул на меня своими нечеловечески умными, изумрудными глазищами, полными какой-то отчаянной правоты, разжал челюсти и выплюнул мой телефон.

Мобильник, кувыркаясь, полетел вниз.

Я ушел в подкат по жесткому асфальту, и чудом, в нескольких сантиметрах от земли, успел подхватить драгоценный аппарат. Пальцы сомкнулись на гладком пластике.

«Попался!» — мысленно торжествуя, подумал я, готовясь подняться и высказать коту всё, что я думаю о его родословной.

Но не успел я даже перевести дух.

Потому что в этот самый миг земля под моими ладонями… содрогнулась.

Это был глубокий, сейсмический толчок, который прошел сквозь асфальт, ударил по нервам и заставил внутренности сжаться в ледяной комок.

А спустя миллисекунду мир позади меня просто перестал существовать в привычном понимании.

Чудовищная волна ударила меня в спину. Она была беззвучной в первое мгновение, потому что её мощь превышала порог человеческого восприятия. Она ударила как невидимая бетонная стена, спрессовав воздух, выбив кислород из легких и швырнув в затылок стену обжигающего, невыносимого жара.

Всё сложилось в голове за тысячную долю секунды.

Мина. Направленного действия! Прикрепленная к днищу моей машины!

Кот не воровал телефон. Это животное… оно спасало мне жизнь! Оно заставило меня отбежать от эпицентра взрыва на то расстояние, чтобы меня не разорвало на молекулы вместе с «Ладой»!

А сзади уже разверзался огненный ад, несущий шрапнель, осколки стекла и куски искореженного металла!

Я не думал. Не было времени на заклинания или молитвы.

Рефлекторно оттолкнулся от земли, вскинул руки и тигриным прыжком накрыл собой худенькое тельце мальчишки и вцепившегося в него рыжего кота.

Я закрыл их собой, и в этот момент над нами с ревом пронесся огненный шторм с раскалёнными осколками моей бывшей машины.

Я успел накрыть мелкого пацана и рыжего блоховоза своим телом. В ту же секунду в спину прилетело так, что в глазах потемнело.

Ощущение — не дай бог каждому! Словно на меня ведро горяченных гвоздей высыпали, а сверху ещё раскалённым утюгом приложили. Боль полоснула по нервам так, что я даже зубы сцепил, чтобы не заорать на всю парковку. Конкретный такой жесткач.

— Мяу-у-у! — раздалось откуда-то из-под моей груди.

О как! Раз мохнатый возмущается, значит, я его ещё не раздавил. И сам вроде не кончился. А это уже неплохо. А то, что спина превратилась в жаровню с углями — дело наживное. Ведарям не привыкать шкурку портить, заживёт как на собаке. Или как на коте? У кого быстрее заживает?

Ядрёна медь! Неужели меня это сейчас должно волновать?

Я кое-как оттолкнулся от асфальта и приподнялся. Нужно было освободить пацана, а то я его чуть в блин не раскатал. Рыжий здоровяк, этот пушистый качок, только фыркнул недовольно, вывернулся из-под меня и ускакал под стоящий рядом внедорожник. Оттуда теперь только наглая морда высовывалась и сверкали зелёные глаза — мол, ну ты и делов натворил, двуногий.

— Ты как, дядя? — мальчишка снизу смотрел на меня, и глаза у него были как два блюдца. — С тобой всё нормально?

— Да не особо, — выдавил я сквозь зубы. — Найди лекаря, пацан. Быстро…

— Я… я… я сейчас! — крикнул мелкий.

Он вскочил на ноги и припустил в сторону Академии с такой скоростью, что только пятки засверкали. Молодец, быстро соображает. Не стал ахать и охать, всплёскивать руками. Не испугался вида крови. Мужик…

А вокруг уже началось движение. Из здания Академии высыпал народ. Кто-то орал, кто-то просто пялился на меня. Метрах в десяти от меня догорали остатки моей рубиновой ласточки. «Лада Стрела», блин. Долеталась стрелка. Жалко тачку, красивая была.

Спина продолжала гореть так, будто мне туда десяток жетонов прилепили, предварительно окунув их в расплавленный свинец. И ведь особо не пошевелишься. Прямо больно.

Ко мне первой подлетела Любава Шумилова. Взвизгнула так, что у меня в ушах заложило, увидела пятна на асфальте и закрыла лицо руками. Кино и немцы, честное слово. Чего уж тут бояться-то? Подумаешь, кровь… Я-то ещё живой!

Тут же подлетели остальные ребята из группы. Кто-то из старшекурсников уже вовсю поливал мою машину из огнетушителя, заливая всё белой пеной.

— Ну чего ты голосишь? — окрикнул я Любаву. — Давай лекарей зови, а не концерт устраивай!

— Да-да, сейчас! — она спохватилась, засуетилась. — А может… я могу чем помочь?

— Ну посмотри, — прохрипел я, пытаясь не двигать лишний раз плечами. — Насколько там всё печально со спиной? Куски железа сильно торчат?

Она подошла, заглянула мне за спину, нахмурилась. И выдала:

— А чего у тебя со спиной? Ну, камзол порван в клочья, это да. И всё.

— В смысле «и всё»? — я даже про боль забыл на секунду. — У меня там осколки должны быть в мышцах! Я же чувствовал, как оно впивается!

Тут к нам подскочил лекарь Академии с «тревожным» чемоданчиком. Мужик лет сорока, жилистый такой, в белом халате поверх костюма. Он сразу меня в оборот взял, стал ощупывать, оглядывать. Даже фонариком в глаза посветил. Неприятно, конечно, но кто же меня спрашивать-то будет?

— Ты никак успел Кольчугу накинуть? — спросил лекарь с явным уважением в голосе. — Ну ты красавец! Вот это реакция. Или ты её вообще не снимаешь? Да ну нет. Никто не может держать Кольчугу Души постоянно, резерв живицы не резиновый.

Я замер. Чего? Какая Кольчуга? Я про неё только и успел подумать. В голове была одна мысль — накрыть пацана. Я прыгнул на чистых инстинктах. Не до выставления Кольчуги было!

Так что вряд ли я даже рефлекторно мог выставить Кольчугу Души. Всё страньше и страньше, как говорила одна героиня в детско-взрослой сказке.

А спина продолжала ныть, хоть уже и не так люто. Она как будто тоже удивилась словам лекаря. Подофигела и забыла на время про боль.

— Что там, доктор? — спросил я, косясь назад. — Совсем фаршмак?

— Да пара царапин, Елисей Святославович, — пожал плечами лекарь, вытирая руки салфеткой. — Кожа чуть покраснела, как от легкого ожога. Может, внутренние повреждения есть? Взрыв-то был мощный. Где болит?

Да как так-то? Я же каждым сантиметром кожи ощутил проникновение раскалённого металла!

Я попробовал пошевелить плечами. И тут произошло странное. Боль… она словно взяла, обиделась на нас и… выключилась. Будто кто-то тумблером щёлкнул. Раз — и нет её. Осталось только ощущение тепла на спине и странная вибрация в позвоночнике.

Да что это такое? Куда боль-то подевалась? Ну не верю я в такое быстрое выздоровление! Что со мной происходит?

Попытаться подняться? А чтобы и нет?

Отжался и попытался встать на ноги. Получилось! Ноги вроде держат крепко, значит, позвоночник не задет. Это не может не радовать!

Спина, которая секунду назад казалась решетом, теперь ощущалась совершенно здоровой. Только лохмотья дорогого камзола болтались, как у пугала на огороде, да ветерок задувал в прорехи. Прохладный ветерок.

— Ядрёна медь… — прошептал я.

— Дядя, а ты как так быстро выздоровел? — мальчишка оглядывал меня сзади. — У тебя же вся спина была в крови! Я сам видел, честно! Прямо красное всё было! А сейчас…

А что сейчас? Что там у меня?

Я посмотрел на асфальт. На серой поверхности и в самом деле алело несколько пятен. А что позади? Сфоткал себя сзади. Ну да! И на лохмотьях рубахи и камзола тоже были следы крови. А вот на самой коже — ни дырки, ни разреза. Гладкая, как будто бы и не было ничего!

Что за чертовщина? Неужели мой проснувшийся дар выдал какой-то пассивный режим регенерации?

Невольно коснулся ссадины на щеке, которая осталась после боя с Голиафом. Да нет, корочка ещё ощущается. Значит, не везде я выздоровел. Неужели регенерация шла только на определённые участки?

— Мяа-а-у-у! — донеслось справа.

Я глянул под соседнюю машину. Рыжий кот всё так же сидел там, поглядывая на меня. И мне показалось, что этот мохнатый танк смотрит с каким-то пониманием. Словно он точно знает, что сейчас произошло. Вот только хрен он мне что скажет! Ни за какие коврижки!

— В рубашке родились, господин Ярославский, — хмыкнул лекарь, собирая свой чемоданчик. — Но я бы на вашем месте всё равно в стационар заглянул. Мало ли что.

— Обязательно, господин доктор, — кивнул я, хотя понимал, что ни в какой стационар я не поеду. — Сегодня же наш личный врач проведёт полный осмотр. Обещаю!

Доктор что-то продолжил бубнить под ухо, пытаясь усадить меня обратно на асфальт. Вокруг сновали люди, махали руками, какой-то адепт из параллельной группы орал в телефон, вызывая всех сразу. Шум, гам, запах палёной резины, вонь сгоревшего металла — обычная такая движуха после неудавшегося покушения. Издалека раздался звук сирены.

У меня сейчас были дела поинтереснее. Например, узнать — что за ублюдок прицепил мину к моей тачке? Или поблагодарить одного рыжего кота, который, судя по всему, в этой жизни разбирается получше многих профессоров.

— Слушай, док, завязывай, — я мягко, но твёрдо отодвинул его руку. — Живой я. Видишь? Даже не хромаю.

Я глянул на Любаву. Она стояла бледная, как мел, и всё ещё пялилась на мою целёхонькую спину сквозь дыры в рубахе. Похоже, у девчонки случился конкретный системный сбой. Ну, а чего она хотела? Чтобы я лежал при смерти, а она помогала облегчить отход на тот свет?

— А вон тот дядька тёрся возле машины! — неожиданно крикнул мальчишка, показывая на дорогу.

Я резко повернул голову. Метрах в тридцати, за линией горящих обломков, медленно катился чёрный «Амур». Окна глобально затонированы, даже солнечный блик не пробивает. Только одно полуопущено и в нём видна худощавая рожа мужчины.

Машина двигалась как-то слишком спокойно для места, где только что рвануло так, что в соседнем квартале стёкла вылетели. Никакой паники, никакого любопытства. Просто хладнокровный уход с точки.

— Опачки… — прошептал я. — А вот и наши «поздравители».

Мужик в «Амуре» поймал мой взгляд и тут же стекло поднялось, отсекая его тонированной непроглядностью. Тачка начала ускоряться, закладывая вираж на угол соседнего дома. Я понял: если они сейчас уйдут, то ищи потом ветра в поле!

Я рванулся к Любаве и схватил её за плечо. Она вздрогнула, выходя из ступора.

— Любава, быстро! Где твоя тачка? — гаркнул я, встряхнув её.

— Там… — она махнула рукой в сторону синего спортивного купе, которое стояло чуть поодаль. — А зачем? Елисей, ты ранен, тебе надо…

— Некогда объяснять! Нужна твоя помощь! — пришлось её встряхнуть, чтобы чуточку привести в себя. — Прыгай за руль, быстро! Я сейчас не в той форме, чтобы педали жать, глаза ещё песком засыпаны.

Мы рванули к её машине. Я запрыгнул на пассажирское, Любава — на водительское. Девчонка молодец, рефлексы сработали даже не взирая на панику. Движок взвыл, колёса крутанули асфальт, и мы сорвались с места.

— Видишь тот чёрный седан? — я ткнул пальцем в лобовуху. — Глухая тонировка. Это они. Гони за ними, только не наглей, держись в паре корпусов позади.

Любава вцепилась в руль, её глаза сузились. Вот, теперь узнаю дерзкую девчонку! Вся светская мишура с неё слетела, осталась только дочь знатного боевого рода.

— Думаешь, это они подложили мину? — спросила она, выжимая газ.

— Уверен на все сто, — я откинулся на сиденье и почувствовал, как внутри заворочалась живица. — Слишком уж всё палевно у них. И стартовали так, как будто чёрта увидели.

Мы вылетели с парковки, едва не снеся шлагбаум. Чёрный «Амур» уже вовсю чесал по проспекту, ловко лавируя между рядовыми машинами. Таких ещё называют «шашечниками». Подрезают, обгоняют — как будто торопятся на тот свет. Водила там сидел непростой, явно профи. Шёл ровно, без лишних дёрганий, но скорость набирал приличную.

— Не упусти их, — бросил я. — Мне очень хочется спросить у этих ребят, почему они решили испортить мне такой чудесный день.

— Не упущу, — отрезала Любава, обгоняя очередную машину, вслед нам раздалось возмущённое бибиканье. — Ярославский, если мы сейчас разобьёмся, то учти — я тебя лично на том свете придушу.

— Договорились, — ухмыльнулся в ответ. — Но сначала давай их прижучим.

Мир за окном превратился в смазанные полосы. Погоня началась, и что-то мне подсказывало, что просто так эти гастролёры сдаваться не будут. Но у них была одна проблема — я всё ещё живой. И очень, сука, злой.

Любава топила на все сто. Синее купе ревело так, будто под капотом проснулся разозлённый тигр. Чёрный «Амур» впереди метался из ряда в ряд, подрезал машины и явно надеялся затеряться в потоке.

Они нас срисовали! Да и глупо был надеяться на то, что не заметят — синее купе весьма примечательное. Однако, этим они ещё больше выдали себя! Благопристойные люди не будут пытаться скрыться от погони, если ни в чём не виноваты! Из этого следует, что данные люди ни фига неблагопристойные. Вот такая вот логика от злого пацана с порванным камзолом!

Любава вцепилась в руль мёртвой хваткой. Её васильковые глаза сейчас напоминали два холодных лазера — того и гляди прожгут шины «Амура». Мы выскочили на МКАД и понеслись по крайнему ряду. Ещё немного и догоним!

— Прижмись к нему вплотную! — крикнул я, перекрывая свист ветра. — Я хочу заглянуть к ним в гости!

— Ты спятил⁈ — она даже не повернула головы. — Мы летим на ста двадцати!

— В самый раз для дружеского визита! Давай!

Девчонка закусила губу и резко крутанула руль. Нас качнуло, шины взвизгнули, и мы поравнялись с кормой «Амура». Расстояние — всего ничего, ладонь не просунешь. Пора.

Я вылез в окно, и забрался на крышу Любавиной тачки. Ветер сразу ударил в лицо, попытался сдуть меня, как пушинку. Но я вцепился пальцами в обшивку, активировал живицу в ногах. Теперь меня разве что вместе с крышей оторвёшь.

Любава крутанула руль, нажала на газ и…

Один прыжок!

Всего один миг полёта над серым асфальтом, и я уже на крыше чёрного седана. Водила услышал моё приземление. Машину начало кидать в стороны, он попытался стряхнуть меня, как назойливого клеща. Хрен тебе, дядя!

Я выхватил нож. Может, хватило бы и голых рук, заряженных магией, но лучше перестраховаться. Глубокий вдох, живица пошла в правую кисть.

— Туки-туки, фраера! — рявкнул я и рубанул ножом по заднему стеклу.

«Огненный клинок» сработал чётко. Ослепительная огненная дуга сорвалась с руки, вгрызлась в тонированный триплекс и разнесла его в мелкую крошку. Жар влетел в салон. В ту же секунду я нырнул внутрь, прямо в разбитое окно.

В тачке было трое. Один на заднем сиденье — этот сразу выхватил в репу моим ботинком, ещё на подлёте. В башке что-то хрустнуло, и тело обмякло. «Тот самый дядька, который тёрся возле машины» тихо уснул. Минус один.

Спереди сидели двое. Пассажир, жилистый тип в кожанке, обернулся и вытаращился на меня так, будто я какой-то Курганный Мертвяк. Даже обидно, чесслово. В его руке блеснул ствол.

— Здорово, бандиты! Не ждали⁈ — я перехватил его руку раньше, чем он успел нажать на спусковой крючок.

Вывернул кисть до влажного хлюпа. Кожаный взвыл, попытался ударить меня левой, но в тесном салоне особо не разгуляешься. В пылу махача он нечаянно задел водилу — зарядил локтем прямо в ухо. Да как хорошо-то зарядил…

Водитель, хмурый хмырь со шрамом через всю рожу, дёрнулся и тоже обмяк. Руль выскочил из рук. Машину резко повело вправо. Через шесть полос и прямо на обочину. А там автобусная остановка и поднимающаяся железная полоса предохраняющей ограды.

Удар был знатный. Переднее колесо налетело на преграду, тачка подскочила и накренилась. Машина продолжила двигаться, всё больше и больше наклоняясь влево. «Амур» взмыл в воздух, закрутился и, сделав красивый переворот, грохнулся на крышу.

Я успел среагировать. Упёрся руками в потолок, ногами в спинки сидений, сгруппировался. Вот тут уж я успел активировать Кольчугу Души. Она-то и приняла на себя основной удар.

Мир перевернулся. Скрежет металла по асфальту резал уши. Мы проехали на крыше метров десять, высекая сноп искр, и наконец замерли.

В салоне завоняло бензином.

— Приехали, ёпта, конечная, — прохрипел я.

Пассажир впереди был готов — шея сломалась при ударе. Тот, что на заднем сиденье, тоже признаков жизни не подавал. Живым остался только водила. Он висел на ремнях, пускал пузыри и сучил ногами.

Я вышиб ногой перекошенную дверцу, вывалился наружу. Вот жеж оказия какая! На днище вырванный провод искрит, прямо как бенгальский огонёк. А рядом из пробитого бака весело капает бензин. Сейчас бахнет так, что мало не покажется.

Схватил водилу за шиворот, рванул на себя. Ремень лопнул. Я вытащил эту тушу из салона и, не церемонясь, швырнул его в сторону кювета.

Сам прыгнул следом. Прокатился по пожухлой траве в канаву с грязной водой.

Прошло секунды две, не больше.

БА-БАХ!

Воздушная волна накрыла сверху. «Амур» превратился в идеальный огненный шар. Изнутри пылающей груды железа раздался короткий, истошный крик — видать, задний пассажир всё-таки очухался перед концом.

Крик сразу смолк.

Я лежал в грязной траве, чувствуя, как по лицу течёт что-то тёплое. Наверное, всё-таки зацепило. Рядом стонал водила — единственная ниточка к заказчику.

— Живой? — я приподнялся на локтях, глядя на полыхающую тачку. — Вот и молодец. Везучий ты, сукин сын.

Над дорогой поднимался чёрный жирный дым. Неподалёку взвизгнули тормоза — Любава всё-таки успела остановиться. День обещал быть долгим, но я уже точно знал: за свою «Ладу» я с кое-кого спрошу по полной программе. Вместе с процентами.

Скоро может подъехать полиция и забрать мой трофей. А мне этого не нужно. У меня к этому засранцу были свои вопросы. Я схватил водилу за шиворот. Тот хрипел и пускал кровавые пузыри. Тяжёлый, зараза. Обмякшее тело всегда тащить труднее напряжённого, особенно когда оно перемазано грязью и машинным маслом.

— Жить хочешь, гнида? — прорычал я, встряхивая мужика так, что у него зубы клацнули. — Тогда терпи, поедешь с ветерком и комфортом!

Любава сдала задом на аварийке и встала неподалёку. Спортивное купе хищно рычало на холостых оборотах. Выглядела девчонка бледновато, но держалась молодцом. Никаких тебе истерик, криков или обмороков. Хотя на фоне догорающего неподалёку «Амура» и парочки зажаренных трупов иная тепличная аристократка уже давно грохнулась бы в глубокий обморок. А эта ничего, только вцепилась в руль так, что костяшки пальцев побелели.

— Любава, ты молодчина! Открывай багажник! — рявкнул я, подтаскивая к машине полуживого курьера-неудачника.

Так как спортивное купе априори не предполагало места для троих — задних сидений там просто конструктивно не было, только узкая ниша, куда и кошку-то с трудом запихнешь, — то пришлось принимать радикальные логистические решения. Сажать окровавленного ублюдка на белую кожу пассажирского кресла я не собирался, да и контролировать его там было бы сложнее.

— Багажник⁈ Елисей, ты спятил? У меня там… места не хватит! — возмутилась Любава, широко распахнув свои васильковые глаза.

— Жить захочет — поместится! Открывай, говорю, пока сюда менты не примчались! — я уже терял терпение.

Она недовольно поджала губы, но кнопку в салоне всё-таки нажала. Крышка плавно отъехала вверх. Багажник у этой дорогущей игрушки и впрямь оказался размером с хороший бардачок, но выбирать не приходилось.

Я буквально утрамбовал стонущего мужика внутрь, сложив его в не очень удобную позу эмбриона. Хрустнула кость? Ну, извини, братан, эргономика спорткаров не рассчитана на комфортную перевозку пленных. Зато в тесноте он точно никуда не денется, и не полезет за припрятанной заточкой.

— Ничего, в тесноте, да не в обиде, — философски заметил я, с силой захлопывая крышку.

Раздался глухой стук и сдавленный, болезненный стон водилы. Идеально. Тютелька в тютельку вошёл. Хотя, если пёрнет, то может задохнуться. Ну, туда ему в таком случае и дорога.

Я запрыгнул на пассажирское сиденье, отряхивая руки, и скомандовал Любаве:

— Гони! Нам нужно срочно встретиться с Гордеем. Я скину ему координаты.

Девчонка не стала задавать лишних вопросов. Движок взвыл, покрышки яростно вгрызлись в асфальт, и мы сорвались с места, оставляя позади столб черного дыма и догорающий остов вражеской машины.

Оставили место аварии? Да и по хрен. Думаю, что Шумиловский род сможет отмазаться. А в случае чего и отец поможет. Всё-таки водитель это одна из ниточек к его врагам.

Любава вела машину жестко, на грани фола, но уверенно. Мы мчались по улицам, стараясь не нарушать правила дорожного движения. Я набрал номер начальника нашей службы безопасности и коротко обрисовал ситуацию, назначив точку рандеву.

Вскоре мы влетели на пустынную парковку, где нас уже поджидал тяжелый, матово-черный бронированный «Тигр» с тонированными стеклами. Рядом переминался с ноги на ногу Гордей со своими элитниками. Хмурый безопасник выглядел так, будто готов был прямо сейчас начать небольшую войну. Едва купе затормозило, я выскочил наружу.

— Забирайте груз из багажника! — скомандовал я бойцам. — Только аккуратно, не поломайте! Он нам живым нужен!

Парни Гордея сноровисто открыли багажник, выковыряли скрюченного водителя из тесного плена Любавиной машины и бесцеремонно поволокли его к «Тигру».

Любава тоже вышла из машины. Ветер растрепал её идеальную прическу, но сейчас это её волновало меньше всего. В её глазах читалась странная смесь тревоги, адреналинового азарта и какого-то нового, непонятного мне интереса.

— Елисей… — она неуверенно переступила с ноги на ногу. — Может тебя сопроводить? Поеду следом. Мало ли что, вдруг эти отморозки захотят сделать новую попытку? А что? Две машины, я смогу прикрыть…

Я посмотрел на эту взбалмошную, но смелую девчонку. А ведь она не струсила. Не сбежала, когда запахло кровью и взрывчаткой. Помогла, довезла, не задавала лишних вопросов под руку. Но тащить её дальше в наши разборки было бы верхом идиотизма.

— Любава, — я покачал головой, — ты и так сделала для меня сегодня слишком много. Невероятно много.

Я сделал полшага вперед, сокращая дистанцию до минимума. Положил руку ей на плечо, почувствовал под пальцами тонкий, дорогой шелк её блузки. Заглянул прямо в глубину её васильковых глаз, которые казались почти бездонными.

Девушка замерла. Её дыхание чуть сбилось. Я медленно, почти нежно провел свободной рукой по её волосам, отводя непослушную русую прядь от изящной шеи, и плавно наклонился.

Любава прикрыла глаза. Её губы слегка приоткрылись, а на щеках вспыхнул легкий, предательский румянец. Она явно ожидала жаркий поцелуй. Вся эта атмосфера: романтика, спасение от смерти, зашкаливающий адреналин — классический сценарий дешевого женского романа, от которого у юных аристократок сносит крышу.

Я почувствовал тонкий, волнующий аромат её духов с нотками фрезии, наклонился к самому её ушку и…

— Знаешь… — жарко, с придыханием прошептал я. И тут же резко, как серпом по яйцам, сменил тон на предельно будничный и циничный: — Тебя же там Глеб Долгополый ждет.

— Чего? — глаза Любавы распахнулись с такой скоростью, словно внутри сработал пружинный механизм.

— Смотри, опоздаешь на свидание, и княжич плешь проест своими претензиями. А мне, честно говоря, надо бы принять ванну, выпить чашечку кофе. Ну или хотя бы этот рваный камзол сменить, а то воняет от меня сейчас, как от горелой помойки.

Румянец на её щеках мгновенно сменился бледностью, а затем — багровым отливом абсолютного, кристально чистого бешенства.

Романтический флер разбился вдребезги с оглушительным звоном!

Она с силой уперлась обеими руками мне в грудь и яростно, со всей дури оттолкнула от себя.

— Ну ты и… — она задохнулась от возмущения. Её красивые губы беззвучно хватали воздух. От обиды и злости она даже не смогла найти подходящих слов. — Ты просто… Да пошел ты, Ярославский!!!

Я лишь криво усмехнулся.

— Ещё раз огромное спасибо за помощь! С меня причитается! — бросил я и стремительно отскочил в сторону открытой двери броневика.

И сделал я это весьма вовремя!

Периферийным зрением, я заметил, как воздух вокруг тонкого запястья Любавы начал стремительно уплотняться и закручиваться, переходя в водяную пленку. Получить по физиономии водной оплеухой, плотность которой вряд ли уступала бейсбольной бите — удовольствие ниже среднего. Очень не хотелось проверять свою голову на прочность.

Заскочив в салон «Тигра» и захлопнув тяжелую, бронированную дверь, я плюхнулся на сиденье рядом с Гордеем. Машина сорвалась с места и влилась в вечерний поток, оставляя позади кипящую от гнева однокурсницу.

Ну да, повёл себя немного по-скотски, ну а как иначе? Если бы она увязалась сейчас за нами, то могла бы попасть под возможный удар. А она всего лишь девчонка. Пусть боевая и из аристократической семьи, но всё равно девчонка. А то, что сейчас затевалось, было вовсе не для женских ушей и глаз.

По пути я в нескольких фразах, без лишних лирических отступлений, обрисовал Гордею то, что произошло. Про направленную мину под днищем моей ласточки, про рыжего кота-спасителя, про погоню и огненную аварию.

Кстати, как там котяра со своим хозяином? Надо было их отблагодарить за помощь, да вот не успел. Если пацан рядом где-то живёт, то найду и обязательно отблагодарю.

С каждым моим словом лицо безопасника становилось всё мрачнее и тверже. Желваки на натянутых скулах заходили ходуном. Гордей медленно повернул голову и бросил на скорчившегося на полу салона водилу такой испепеляющий, полный откровенного садизма гневный взгляд, что тот моментально смекнул, чем дело пахнет. Он тут же закатил глаза, пустил слюну и сделал вид, что потерял сознание от полученных травм.

— Ишь ты, артист погорелого театра, — усмехнулся я, пнув притворщика мыском ботинка по ребрам. Тот даже не охнул, старательно играя роль трупа. — Гордей, передаю этого засранца в заботливые руки ребят рода Ярославских. Думаю, у вас найдется парочка аргументов, чтобы развязать ему язык.

— Спасибо за доверие, Елисей Святославович, — зловеще оскалился безопасник. — Можете не сомневаться. По приезду мы выудим из этого мудака абсолютно всё. Включая то, какие сказки ему мамаша в детстве на ночь читала.

Я коротко кивнул в ответ. В профессионализме наших заплечных дел мастеров я не сомневался ни на секунду.

После этого я откинулся на спинку комфортного кожаного сиденья и прикрыл глаза. Тело гудело, адреналиновый шторм начал медленно отступать, оставляя после себя лёгкое подрагивание. Надо было срочно подумать. Разложить весь этот кровавый пасьянс по картам.

Если отец был прав, и на нас действительно начали полномасштабную охоту, то сидеть в глухой обороне — это верный путь на кладбище. В таких играх выживает и побеждает только тот, кто завсегда на ход впереди охотников. Тот, кто перехватывает инициативу и диктует правила, а не реагирует на чужие выпады.

Стоит разузнать — кто это настолько осмелел, что решил посреди бела дня взорвать одного из наследников древнего рода?

И не где-нибудь в темной подворотне, а на официальной, охраняемой парковке Академии!

Это дерзкий, показательный вызов, плевок в лицо всей имперской аристократии. Ведь в результате направленного взрыва могли пострадать и другие дети бояр или дворян, случайно оказавшиеся рядом. Такое не прощают. За такое стирают с лица земли.

Неужели это опять объявилась та самая таинственная женщина с перламутровыми ногтями, что оплачивала наемников в «Темной лошади»?

Что-то её поиски вообще заглохли. СБшники вроде бы ищут, землю роют, но как-то безынтересно, без огонька, по стандартным протоколам. Да оно и понятно — легче отыскать блоху на теле собаки породы колли, чем найти в многомиллионном мегаполисе безымянную женщину с перламутровыми ногтями.

Нашли уже больше сотни подходящих кандидаток по салонам красоты, но все они оказались пустышками. Никто из них не был никак связан с родом Ярославских, никаких мотивов, и у всех имелось чёткое алиби на день встречи с наёмниками.

Хреновастенько получается. Если эта незнакомка снова захотела меня убить, и теперь перешла от уличных гопников к профессиональным минерам, то дела мои не так уж и хороши.

Я недовольно поджал губы.

Оглядываясь назад, на свои действия в последние дни, приходится честно и без прикрас признаться: я в самом деле стал слишком безбашенным. Потерял хватку старого волкодава. Расслабился.

Возможно, это играли бурлящие гормоны молодого, восемнадцатилетнего тела, которому хотелось доказать всему миру свою крутизну. Или это для меня, после смерти в прошлом мире, всё здесь превратилось в какую-то увлекательную игру?

Но факт остается фактом: будь такая беспечность задействована в прошлой ведарской жизни, то меня бы убили уже раз десять. Оборотни не прощают ошибок. А я в последнее время пру напролом, как слепой носорог, уверенный в своей безнаказанности.

Тут же, в этом новом мире, мне каким-то невероятным, сверхъестественным образом везло! Как будто меня кто-то могущественный оберегал и буквально, за шкирку, вытаскивал из полной задницы на руках.

Сначала воскрешение после применения смертельного «Последнего выстрела» в подвале Балашихи. И вот теперь этот взрыв…

И спина ещё… я поёжился на прохладной коже сиденья, прислушиваясь к собственному телу.

Нет, она не болела. Вообще не болела. И это было странно. Невероятно странно! Ведь я, как никто другой, знал, что такое тяжелые осколочные раны и как они потом адски ноют. Да-да, ноют, пока лекари не вкачают тонну целебных зелий.

Тут же я ничего не ощущал. Никакого жжения, никакой пульсации. Как будто я вовсе не принял на спину град раскаленных металлических осколков, а просто прилег на солнечном пляже и чуть-чуть подзагорел.

Машина мягко, покачиваясь на рессорах, ехала в сторону дома. Я думал о своём, перебирая варианты и анализируя свои магические показатели. Гордей на переднем сиденье что-то тихо, вполголоса передавал по рации, отдавал команды службе безопасности особняка.

Вроде бы больше ничего не предвещало беды. Нам просто нужно было спокойно доехать до дома, сгрузить нашу скулящую «посылку» и уже там с пристрастием добывать информацию из оставленного в живых водителя.

В родовом доме нас встретил встревоженный отец.

Святослав Васильевич ждал нас прямо в парадном холле. Едва двери распахнулись, бойцы швырнули на пол связанного водилу. Тот, видимо поняв, что игры кончились и впереди его ждет персональный филиал ада, моментально «очнулся».

Он с воплем ужаса упал в ноги Святослава Васильевича, пытаясь облобызать его дорогие туфли.

— Пощадите, Ваше Сиятельство! Ваша Милость! — истошно завопил он, размазывая кровавые сопли по итальянскому мрамору. — Я всего лишь водитель! Я только баранку крутил, больше ничего не делал! Я ничего не знаю! Меня подставили, клянусь здоровьем матери!

Отец брезгливо, с нескрываемым отвращением отодвинулся от упавшего, словно тот был куском гнилой падали. В серых глазах не было ни капли жалости. Только ледяная ярость главы рода, на чьего наследника посмели поднять руку.

Он перевел взгляд на командира элитников и коротко кивнул на вопящего задержанного водителя:

— Выбейте из него всё дерьмо, Гордей. Добудьте информацию. Мне нужны имена заказчиков. Сегодня же.

Гордей почтительно поклонился в ответ. На его лице расплылась жуткая, предвкушающая усмешка. Он дернул головой своим бойцам. Те, не говоря ни слова, подхватили вопящего водителя под мышки и, как куль с мусором, утащили прочь.

Отец повернулся ко мне. Холодная маска мгновенно треснула, уступив место искренней отцовской тревоге. Он шагнул вперед, крепко обнял меня за плечи, прижав к себе на секунду. А затем, отстранившись, цепким, оценивающим взглядом осмотрел меня со всех сторон, взглянул на спину, касаясь пальцами лохмотьев камзола.

Святослав Васильевич покачал головой, его брови сошлись на переносице в суровую складку.

— Елисей… Как так вышло? — голос отца дрогнул. — Я видел первые фото с места парковки.

Я лишь развел руками и пожал плечами.

— Сам ничего не понял, отец. Никакой Кольчуги Души я накинуть не успел, банально не было времени. Действовал на голых рефлексах — прыгнул, накрыл собой пацана, чтобы его не посекло шрапнелью. Ждал удара, а его… ну, вроде как и не было. То есть, одежда в клочья, спина была в крови, а сейчас кожа цела. Мистика какая-то.

Отец нахмурился еще сильнее, его взгляд стал задумчивым.

— Иди, умойся и переоденься, сын. Выглядишь как оборванец с паперти, — строго, но с явной ноткой облегчения в голосе сказал он. И тут же добавил: — Я сейчас же пришлю к тебе Василия Пантелеича. Пусть он осмотрит тебя. Не нравится мне всё это чудесное исцеление. Магия так просто не работает.

Я пожал плечами — пусть присылает, мне не жалко. Я всё равно чувствую себя в полном порядке. Никаких скрытых кровотечений, никакого болевого шока.

Поднявшись в свою спальню, я скинул изодранные остатки одежды и направился в ванную. Горячий душ смыл остатки копоти и чужой крови. Когда вышел, то ещё раз осмотрел себя — явных ран не было. А внутренние? Так просто и не ответишь.

Лекарь, Василий Пантелеич, и в самом деле пришёл вскоре. Старичок влетел в комнату с пухлым саквояжем наперевес, сердито сопя в пушистые усы.

Вместе с ним, словно юркая тень, в приоткрытую дверь попыталась просочиться любопытная Матрёшка. В её глазах читалось жгучее желание узнать все сплетни из первых рук и лично убедиться, что барин не помирает.

Но Василий Пантелеич был тертым калачом. Он, даже не оборачиваясь, без лишних сантиментов поймал её за шкирку и движением из боулинга отправил в коридор. А когда девчонка, не желая сдаваться, попыталась просунуть любопытную голову в дверную щель, старик щелкнул её пальцем по носу.

— Ой! — возмущенно пискнула Матрёна, потирая ушибленное место.

— Брысь отсюда, сорока! Не девичье это дело, на мужские голые задницы пялиться! — проворчал лекарь и плотно захлопнул дверь, щелкнув замком.

Затем он повернулся ко мне, водрузил на нос старомодные очки в золотой оправе и принялся за работу. Он осмотрел мою спину с дотошностью опытного ювелира. Ощупывал каждый позвонок, водил вдоль мышц светящимися синеватым светом пальцами, прислушивался к токам живицы в моих меридианах.

Закончив осмотр, он вытер руки платком и тяжело опустился на стул, задумчиво кряхтя.

— Ну-с, молодой боярич, и как это произошло? — спросил он, проницательно глядя на меня поверх очков.

Я быстро, без утайки рассказал всё как было. Про мину, про прыжок, про ожидание неминуемой, рвущей плоть боли и про то, как удивился сам, обнаружив, что остался абсолютно цел и невредим, несмотря на разорванный камзол.

Слушая меня, лекарь всё больше хмурился. Его кустистые брови поползли вверх, почти скрывшись под седой шевелюрой.

Когда я закончил свой рассказ, Василий Пантелеич долго молчал, протирая очки краем белоснежного платка. Затем он снова водрузил их на переносицу и негромко произнес:

— Знаете, Елисей Святославович… В своей богатой и, смею заметить, весьма долгой практике я видел подобное. Такое мгновенное и бесследное заживление тяжелых, несовместимых с жизнью структурных повреждений тканей. Но видел я это только у одного человека. Точнее, не совсем человека. И это был вовсе не пассивный навык регенерации. Это нечто совершенно иное, чуждое обычной природе одаренных.

Я напрягся. По спине, которая только что была объектом исследования, пробежал уже вполне реальный, а не фантомный холодок. Мой внутренний ведарь мгновенно забил тревогу.

— У какого человека? — спросил я, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина первобытной тревоги.

Тогда лекарь посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было страха, только тяжелое, мрачное осознание. Он медленно, чеканя каждое слово, сказал:

— Вы его знаете, Ваше Сиятельство. И знаете очень хорошо. Так как совсем недавно вы лично убили его.

— Какого человека? — я спросил на всякий случай.

Ну да, я уже почувствовал, что внутри тугой спиралью скручивается предчувствие очередного трындеца.

Спина, которая совсем недавно представляла собой филиал мясобойни, а теперь оказалась почти целой, недвусмысленно намекала, что в моей тушке происходят какие-то очень неестественные процессы. А мой внутренний старик ох как не любил сюрпризы, особенно если они касаются собственного организма.

И если мои ожидания сейчас оправдаются…

— Того самого, Ваше Сиятельство, — Василий Пантелеич протер тряпочкой очки в золотой оправе и водрузил их на нос. Потом взгляну с ласковым прищуром бывалого инквизитора. — Того человека, чьи мозги вы так виртуозно размазали по Императорской Арене.

Голиаф! Ядрёна медь!

Я медленно выдохнул и мысленно перекрестился. В голове закрутились шестеренки, защёлкали шарики об ролики, сопоставляя факты. Но как?

— Погодите-ка, док. Вы хотите сказать, что я скоро мутирую в такую же серую образину? — я скептически оглядел свои вполне нормальные, человеческие руки. Ну да, мои розоватые, молодые руки, к которым я уже успел привыкнуть. Вон, даже царапан насажал. — Или что у меня теперь под кожей такой же суп забулькает?

— Не будем торопиться с выводами, Елисей Святославович, — лекарь пожал плечами. — Давайте-ка, мил человек, восстановим хронологию. Вы сказали, что в момент взрыва почувствовали жуткую боль от ран, а потом она внезапно отступила. Так?

— Ну да, именно так, — кивнул я. — Будто рубильником кто-то щёлкнул. Сначала пекло так, что я готов был в асфальт впиваться, а через секунду — только тепло осталось. И ни одной раны на шкуре.

— Интересно-интересно, — Василий Пантелеич пожевал губами, задумчиво барабаня пальцами по своему саквояжу. — А попробуйте-ка вспомнить, что было тогда, в подвале Балашихи? Ну, когда вы применили эту вашу самоубийственную технику… «Последний выстрел», если не ошибаюсь?

Я поморщился и вздохнул. Воспоминания о той стычке с белым оборотнем были не из приятных. Если бы не выстрелил, то ушла бы тварюга.

— Да что там вспоминать, — проговорил я. — Я выжал из себя всю живицу до последней капли, бахнул в ту мохнатую тварь и вырубился. А потом очнулся здесь, в своей постели. Рёбра повреждены, трещины саднили, раны на теле тоже… Валялся тут, как собака, пока вы меня своими отварами не отпоили.

— Вот! — лекарь поднял узловатый палец, как будто нашёл истину в первой инстанции. — Раны не затянулись! Никакой сверхрегенерации тогда не наблюдалось. А теперь скажите-ка мне, Елисей Святославович, что произошло после того, как ваш родовой дар наконец-то прорезался? Не было ли чего-то эдакого… сверхъестественного? Неконтролируемого выброса?

Я почесал затылок. Моё сознание, натренированное за десятилетия ведарских зачисток, начало отматывать кинопленку воспоминаний назад. Подвал… Чаны… Иглохвост… Очищающее пламя по закрытому помещению.

— Ну, было дело, — почесал я голову. — Когда завалил того Иглохвоста-мутанта, так накрыло, что я, грубо говоря, спалил всю их чертову лабораторию к такой-то матери. Из меня просто выплёскивался огонь. Но при этом оно никак не обжигало меня самого! Я стоял в эпицентре этого крематория, и мне было… не то, чтобы комфортно, но нормально.

Василий Пантелеич чуть подался вперед, глаза за стеклами очков азартно блеснули.

— И вы разозлились именно на Иглохвоста? Или было что-то ещё, что сподвигло вас ощутить такую злость, что спровоцировала прорыв дара?

Я задумался. Иглохвост был тупой машиной для убийства. Да, он меня взбесил, но не до такой степени, чтобы стирать в порошок целый бункер. Что же там было? Запах мертвечины? Кровь? Да ну нет…

И тут меня осенило. Я с размаху шлепнул себя ладонью по лбу.

— Точно, ядрёна медь! — вырвалось у меня. — Ведь там была нарисована одна хрень на стене! Оскаленная волчья пасть!

Лекарь кивнул, как школьный учитель, чей бестолковый ученик наконец-то решил простейшее уравнение.

— Да, док, меня там разозлил один рисунок, — продолжил я, чувствуя, как внутри опять начинает закипать злоба. — На стене был нарисован вроде бы знак клана Ночных Хищников! Эти твари, подстилки Опасных земель, совершенно спокойно и вольготно позволяли себе находиться прямо под боком у столицы Империи. Разводили ублюдочных мутантов, строили планы! Меня просто вывело из себя их чувство абсолютной безнаказанности! Ещё и клеймо на стене нарисовали!

— Так-так-так, может это эмоциональный триггер колоссальной силы, — пробормотал Василий Пантелеевич и как будто сделал пометку в уме, прочертив пальцем галочку в воздухе. — А потом? У вас получалось вызвать подобный огненный шквал по своему желанию?

Я отрицательно покачал головой, вспоминая свои вялые потуги в тренировочном зале.

— Да вот хрен там плавал. У меня и базовый-то «Огненный Клинок» получался через раз, с матами и скрипом. А уж о том, чтобы повторить тот шторм из лаборатории, и речи не шло. Получалось выдавать какие-то жалкие потуги… как их назвал Яромир — огненные пуки.

— Но! — лекарь хитро прищурился. — На бою с Голиафом, на Императорской Арене, у вас получился вовсе не один и не два «Огненных Клинка»! Вы, юноша, без всякого перехода, выпустили не меньше четырёх мощных дуг, а потом ещё и смогли вложить немало сил в последний удар, пробив череп того титана. Как вы это объясните?

А ведь старик прав. Меня тогда перло так, будто я к промышленному реактору подключился. Всю силу вложил в тот удар.

— Ну, я выпил один эликсир… — начал было я, но лекарь перебил.

— Эликсир может дать физическую мощь, крепость костей и мышц, но он не увеличивает резерв живицы в десятки раз! — покачал головой Пантелеич. Он откинулся на спинку стула и сплел пальцы на животе. — Делаю обоснованное предположение, Елисей Святославович. Именно при смертельной опасности, при пиковом стрессе у вас активируются скрытые способности вашего дара. То есть, в подвале с Иглохвостом была смертельная угроза, помноженная на злость — и ваши огненные силы вырвались наружу, спалив всё вокруг. На Арене против Голиафа вы тоже были в шаге от гибели — и резерв тела чудесным образом позволил вам раскидываться «Клинками», как дешевыми петардами.

— Допустим, — я скептически скрестил руки на груди. — Звучит логично. Жить захочешь — еще и не так раскорячишься. А что касается моей регенерации? Причем тут утырок Голиаф? Он-то мне нормально тогда по скуле навёз, вон даже вы полностью залечить не смогли.

Вместо ответа лекарь полез в саквояж и резким движением фокусника вытащил медицинский скальпель. Взглянул на меня и снова хитро прищурился. Как добрый и ласковый маньяк.

— Эй, док, мы вроде просто беседуем! — я напрягся, но с места не сдвинулся.

Пантелеич, без лишних слов, перехватил мою левую руку и, прежде чем я успел возмутиться, сделал быстрый, неглубокий надрез на предплечье.

Я вытерпел. Даже не отдернул руку. В прошлой жизни меня резали, кусали и рвали когтями столько раз, что на подобную царапину я бы даже внимания не обратил. Из ранки тут же выступили алые бусинки, слились воедино и тонкой струйкой кровь потекла по коже, целясь испачкать ворс ковра.

Лекарь нахмурился, глядя на порез.

— Попробуйте заставить её остановиться, Ваше Сиятельство, — проговорил он торжественно. — Или залечите усилием воли, как вы это сделали с исполосованной спиной.

Я честно закрыл глаза, сконцентрировался. Представил, как живица устремляется к ране, стягивает края, останавливает кровотечение. Пыжился так, что чуть не вспотел.

Открыл глаза. Хрен там ночевал! У моей крови явно были свои мысли по этому поводу. Она продолжала мерно сочиться, а царапина даже не думала затягиваться. Никакого тебе чудодейственного исцеления. Вот тебе и раз!

Пантелеич хмыкнул с нескрываемым удовлетворением. Похоже, мой провал только подтверждал его заумные теории.

И тут этот старый садист сделал такое…

Его глаза блеснули за линзами очков, кисть неуловимо дрогнула. Он нанес резкий удар скальпелем, целясь мне прямо в сонную артерию!

Мой внутренний старик взревел дурным матом. Инстинкты, вбитые в сознание намертво, сработали с опережением сознания. Правая рука взметнулась вверх размытой тенью.

Хлоп!

Я на автомате перехватил запястье лекаря. Острое лезвие скальпеля замерло ровно в одном сантиметре от моего кадыка.

Я медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел в глаза Пантелеичу. Постарался, чтобы мой взгляд сейчас ни в коем случае не обещал ему долгую и счастливую старость.

— Настоятельно советую впредь не делать подобных резких движений, уважаемый доктор, — процедил я, чуть сжимая запястье так, что старик тихонько крякнул. — А то, не ровен час, сработают рефлексы, и этот самый скальпель совершенно случайно вонзится вам прямо в глаз.

Лекарь даже не испугался. Этот старый хрен только довольно хмыкнул, ничуть не смутившись моей угрозы, и выразительно показал глазами на мою левую руку, которую я всё ещё держал на весу.

— А вы взгляните на свою рану, Ваше Сиятельство, — промурлыкал он.

Я скосил глаза на предплечье и невольно поднял бровь. Ядрёна медь!

Края пореза, который еще секунду назад кровоточил, чуточку позеленели!

Этот странный, гнилостно-зеленый оттенок продержался всего несколько секунд и исчез. Конечно, рана не закрылась полностью, как в дешевом фантастическом фильме, но кровь мгновенно свернулась, и кровотечение прекратилось.

— Вот оно, — торжествующе констатировал лекарь, аккуратно высвобождая свою руку из моего захвата и пряча скальпель. — Это, Елисей Святославович, возможно, тот самый эффект, какой был у Голиафа. Его усиленная регенерация.

— Хотите сказать, что я теперь наполовину тот самый серый ублюдок? — я брезгливо поморщился, вытирая засохшую кровь салфеткой.

— Не наполовину, — успокоил меня Пантелеич. — Возможно, как-то его кровь попала в вашу кровеносную систему во время боя и смешалась с ней. Вкупе с вашим проснувшимся даром и тем экстремальным зельем, что вы приняли перед боем, произошла сложная алхимико-биологическая реакция. Ваш организм переработал и принял часть его свойств.

Я машинально тронул рукой ссадину на скуле. Ту самую, которую Голиаф оставил мне пудовым кулаком, пробив Кольчугу Души и содрав кусок кожи. Ну а как ещё его токсичная кровь могла попасть в мою? Только через эту рану, когда мы рубились, и брызги летели во все стороны.

— И это значит… — задумчиво протянул я.

— И это значит, что у вас есть мощнейшая регенерация, — закончил за меня лекарь. — Но работает она исключительно при смертельной опасности. Когда организм понимает: либо сейчас мы напряжемся и выживем, либо станем кормом для червей.

Я хмыкнул. А что? Не совсем плохая вещь, если так подумать!

В моей прежней профессии такая фича сэкономила бы мне кучу нервов, бинтов и времени, проведенного в лазаретах. Да, зеленые края раны выглядят крипово, но главное тут результат. Жив, цел, орел!

— Послушайте, док, — я посмотрел на Василия Пантелеича предельно серьезно. — Я попрошу вас пока никому не говорить об этой вещи с регенерацией и моей спиной. Вообще всем. Отцу, брату, охране.

— И что прикажете написать в медицинском заключении? — приподнял бровь лекарь.

— Скажите, что мне просто дьявольски повезло. Что я успел упасть, и все обломки прошли прямо надо мной, всего лишь поцарапав спину и порвав камзол. Никакой мистики, чистая физика и удача.

Лекарь нахмурился, поправляя халат:

— И зачем вам это нужно, Елисей Святославович? Скрывать такие уникальные способности от главы рода…

— Я хочу пока сохранить этот козырь в тайне, — жестко перебил я. — Меня сегодня пытались взорвать. Кто-то очень умный и богатый открыл на меня сезон охоты. И чтобы иметь преимущество перед неизвестным противником, мне нужно, чтобы он считал меня уязвимым. Пусть думают, что мне просто повезло. Удача — девка капризная, на неё нельзя полагаться вечно. В следующий раз они могут ударить иначе. А я уже буду готов.

Лекарь внимательно посмотрел на меня. Затем медленно, с уважением кивнул.

— Хорошо, Ваше Сиятельство. Врачебная тайна — святое дело. Повезло, так повезло.

В этот самый момент в коридоре послышались тяжелые шаги, и дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стоял отец. Святослав Васильевич выглядел так, словно только что лично разгрузил вагон с углем: лицо серое от усталости, галстук ослаблен, глаза воспалены.

Мимо его широкой фигуры тут же попыталась пролезть неугомонная Матрёшка, вытягивая шею, чтобы разглядеть, не отпилили ли мне тут случайно ногу. Но отец даже не стал ничего говорить. Он только опустил на неё свой тяжелый взгляд. И девчонка тут же испарилась, словно её сдуло ураганом, только тапочки по паркету прошелестели.

— Елисей, — отец подошел ближе, окидывая меня тревожным взглядом. — Как твое самочувствие? Что со спиной?

— Всё нормально, отец, — я бодро улыбнулся и даже покрутил руками, демонстрируя полную боеготовность. — Отделался легким испугом и испорченным гардеробом. Ну, и машину тоже жаль.

Святослав Васильевич перевел взгляд на лекаря.

Василий Пантелеич, не моргнув глазом, профессионально поправил очки и закивал:

— Истинная правда, Ваше Сиятельство. Мальчик родился в рубашке. Феноменальное везение. Успел сгруппироваться. Взрывная волна и шрапнель прошли вскользь, поверх него. Никаких серьезных повреждений, только легкие ушибы да пара царапин. Я обработал на всякий случай. Но в целом всё в норме.

Отец шумно, с явным облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он прикрыл глаза на секунду, а затем кивнул старику:

— Спасибо вам, Василий Пантелеич. Спасибо. И сейчас… Попрошу вас оставить нас одних. Мне нужно поговорить с сыном.

Лекарь коротко поклонился, подхватил свой саквояж и вышел за дверь. Снаружи тут же раздался его грозный, раскатистый голос:

— Егоза! Если снова будешь подслушивать под дверью, я тебе литровую клизму пропишу! Или трехведерную, с ромашкой! И горчичники на задницу поставлю, чтоб сидеть неделю не смогла! Поняла меня⁈

Из коридора донесся испуганный писк Матрёшки и удаляющийся топот.

Отец невольно хмыкнул, и на его суровом лице на мгновение промелькнула тень улыбки. Он подошел к креслу, тяжело опустился в него и стянул галстук.

— Я был в подвалах службы безопасности, у допрашиваемого водителя, — заговорил он, и его голос сразу стал деловым и жестким. —

— И что? Раскололся? — я подобрался.

Кто же? Кто в очередной раз захотел комиссарского тела?

— Не то слово. Он даже не стал запираться. Спел нам такую арию, что у Гордея уши в трубочку свернулись, — отец презрительно скривился. — Сразу же обозначил, кому было нужно тебя взорвать. Имя заказчика у нас есть.

— Кто? — я подался вперед. — Кто эта женщина с перламутровыми ногтями?

— Это не женщина, Елисей, — покачал головой отец. — По крайней мере, этот курьер ни о какой женщине не слышал. Заказчиком и организатором подрыва выступил боярин Иван Титович Смельцов.

Я ошарашенно откинулся на спинку кровати. Смельцов? Ядрёна медь, это что еще за поворот сюжета?

— Смельцов? — переспросил я, лихорадочно перебирая в уме всё, что знал об этом роде. — Единственно, что мне непонятно — с какого хрена он решился на подобное дерьмо? Мы же никогда не враждовали со Смельцовыми! Да мы с ними вообще почти не пересекались. Общих точек соприкосновения — кот наплакал. У них свои интересы, у нас свои. Зачем ему подкладывать мне мину?

— Вот именно это и не дает мне покоя, — отец мрачно потер подбородок. — Никаких мотивов. Ни экономических, ни политических. Но факт остается фактом: люди Смельцова нашли тебя у Академии и заложили заряд.

— Значит, теперь стоит нагрянуть к этому боярину в гости? Выбить дверь с ноги и вежливо, с пристрастием спросить у него по поводу подобных вещей. А это точно Смельцов?

— Водитель мог бы и соврать, попытаться навести нас на ложный след, чтобы выгородить настоящих хозяев… но после сыворотки правды такое редко у кого получалось.

Я удивленно вскинул брови.

— Сыворотка правды? У нас на вооружении есть такие алхимические игрушки?

— Ну да, — Святослав Васильевич пожал плечами, как будто речь шла об аспирине. — Мы же цивилизованные люди, Елисей. Мы не будем его бить, пытать каленым железом и калечить. Зачем портить ценный биологический материал? Он нам для другого дела сгодится.

Отец хищно, совсем не по-доброму усмехнулся.

— Мы его… отпустим.

— Отпустим⁈ — я чуть с кровати не свалился. — Того, кто пытался меня взорвать⁈

— Именно. Выпустим на волю, как птичку. Предварительно поставив на него прослушку высшей категории, — пояснил отец, и в его глазах блеснул холодный расчет интригана. — Пусть бежит к своим хозяевам. А мы посмотрим и послушаем. Может, благодаря этому крысёнышу мы и узнаем, почему боярин Смельцов неожиданно нанёс удар безо всякого повода. Кто за ним стоит? С кем он контактирует? Это даст нам куда больше, чем его труп в нашем подвале.

Я мысленно поаплодировал отцу. А батя тот еще стратег. Использовать вражеского курьера как радиомаяк — это классика, которая работает безотказно.

— Звучит как хороший план, — согласился я. — И потом навестим Смельцова?

— В ближайшее время навестить его не выйдет, — отец бросил взгляд на наручные часы. — Сейчас у нас есть куда более насущные проблемы. Нужно будет руководить операцией по отражению атаки на наш завод. По агентурным данным, атака пройдёт этой ночью. Но Смельцовым мы займемся вплотную. Никто не смеет безнаказанно покушаться на жизнь Ярославских.

Я задумался. Ситуация накаляется с каждым часом. Нападения, диверсии, непонятные враги.

— Отец, а что если привлечь к этому Императора? — предложил я. — Всё-таки мы сейчас в нормальных отношениях, после того, как мы элегантно решили проблему с Мезинцевым и не стали поднимать бучу. Государь должен оценить, что мы лояльны короне. Если Смельцов мутит воду, пусть имперские дознаватели потрясут его как следует.

Святослав Васильевич отрицательно, жестко покачал головой.

— Нет, Елисей. Мы уже привлекали Императора, когда боролись с Мезинцевым. Мы использовали этот козырь. Не стоит бегать к Государю жаловаться так часто. Если будем по каждому поводу просить помощи у короны, то тем самым покажем слабость рода Ярославских. Покажем, что не можем сами постоять за себя и защитить свои жизни. А в нашем мире показать слабость — это подписать себе приговор. В таком случае на нас могут попытаться ещё и ещё.

Он поднялся с кресла и подошел к окну, заложив руки за спину.

— Мы должны наказать Смельцова сами! И наказать так жестоко, показательно и кроваво, чтобы отбить у любых других стервятников охоту даже подумать о нас плохо. Урок должен быть усвоен всей аристократией Империи.

В этот момент в комнату, даже не постучавшись, ворвался Яромир. Он влетел как ураган, сшиб по дороге стул, и бросился к моей кровати.

— Еля! — он быстро подскочил ко мне и начал судорожно осматривать, ощупывая мои руки, плечи, заглядывая за спину. — Как ты, братишка⁈ Живой⁈ Целый⁈ Ничего не оторвало⁈ Задница на месте?

— Да угомонись ты, припадочный! — я со смехом отпихнул его лапищи. — Всё нормально со мной. Ни царапины. Лекарь уже осмотрел, сказал — жить буду долго и весело.

Яромир шумно выдохнул, оседая на край кровати. Он закрыл лицо руками и покачал головой.

— Ну и напугали же вы меня, черти… — пробормотал он глухо. — Я был на другом конце города, когда мне Гордей позвонил. Сказал, что на парковке взрыв, и твоя новая машина… вдребезги. Я гнал сюда так, что чуть движок на байке не спалил. Думал… думал, не успею.

— Спокойно, Ярик. Ярославских так просто не возьмешь, — я хлопнул его по плечу.

Отец, наблюдавший за нами от окна, негромко кашлянул, привлекая внимание.

— Хватит сантиментов, сыновья. Эмоции оставим на потом, — сурово, но с затаенной теплотой произнес он. — Я хочу, чтобы вы оба сейчас отдохнули. Поешьте нормально, поспите пару часов. А ночью нам предстоит работа.

Он подошел к двери и взялся за ручку.

— Будем из командного центра смотреть на то, как эти ублюдки будут подбираться к заводу «Дружба». Туда уже стягиваются опытные бойцы нашей личной гвардии, наемники высшего класса. Так что встреча для нападающих станет очень жаркой. Сюрпризов им хватит.

— Отец, подожди, — окликнул я его, когда он уже почти вышел. — А откуда ты вообще узнал про готовящееся нападение на Урале? У нас там что, свои люди в стане врага? Тогда кто этот враг? Кто заказал нападение?

Святослав Васильевич остановился в дверях. Он обернулся, и на его лице заиграла циничная, холодная усмешка человека, который знает истинную цену человеческой преданности.

— Всё гораздо прозаичнее, Елисей, — ответил он. — Деньги любят все. От аристократов до последней шестерки в криминальном картеле. И они, эти самые деньги, порой здорово помогают в самом древнем философском вопросе — предать или не предать своего хозяина. Наёмники любят деньги. И нам продали информацию. Дорого, но она того стоит. Отдыхайте. Ночь будет долгой.

Дверь за ним закрылась, оставив нас с Яромиром переваривать услышанное.

— У Елисея Ярославского взорвали автомобиль!

Тяжелые, двустворчатые двери кабинета распахнулись с такой яростной силой, словно в них ударил стенобитный таран. Глеб Долгополый ворвался внутрь так, словно за ним по пятам гналась целая стая злых чертей. Он тяжело дышал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, напоминая фарфоровые колки на телеграфных столбах.

Князь Фрол Терентьевич Долгополый в это время смотрел на мерцающий экран монитора, где зеленые и красные графики котировок его предприятий сплетались в замысловатую паутину. Услышав грохот, он даже не вздрогнул. Лишь неспешно повернул голову и изогнул бровь.

— Надеюсь, что этот несносный Ярославский хотя бы пострадал? — голос князя прозвучал обманчиво ровно.

— Да вот вообще ни капли! — в отчаянии выкрикнул Глеб, упал в кресло и с силой ударил кулаком по кожаному подлокотнику. — Он как будто заговорённый, отец! Я видел кадры, мне ребята с курса скинули видео с камер наружного наблюдения! Взрыв был просто колоссальной силы! От его пижонской машины остался только искореженный остов! Асфальт вывернуло наизнанку! А он… он даже не поранился! Только камзол порвался в клочья, да рубашка на спине сгорела. И всё! На нём ни единой царапины, ни одного ожога! Он после этого еще и в погоню бросился за тонированной машиной! И повезла его Любава!

Фрол Терентьевич медленно откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы домиком на уровне груди. Его глаза сузились.

— Повезло, — процедил князь слово сквозь зубы. — Ему опять дьявольски повезло! Что же это за дьяволёнок такой, что ему так везёт-то постоянно? Теперь еще и взрыв пережил, даже не чихнув.

Глеб подался вперед, его глаза лихорадочно блеснули. В них читался страх, смешанный с подозрительностью.

— Отец… — молодой человек понизил голос до хриплого шепота, оглядываясь на плотно закрытые двери. — Скажи мне честно. Это… это твоя работа? Твои люди заложили мину?

Князь Долгополый посмотрел на сына долгим взглядом, от которого у Глеба по спине пробежал холодок.

— Не выдумывай, Глеб. И не приписывай мне чужих, дилетантских ошибок, — холодно, с легкой долей брезгливости ответил Фрол Терентьевич. — Если бы я планировал устранить наследника древнего рода таким топорным способом, то, во-первых, ты был бы в курсе этой операции. А во-вторых, и это самое главное — Елисей Ярославский был бы гарантированно мёртв. Профессионалы моего уровня не используют киношные бомбы, которые оставляют объекту шанс на спасение. Это кто-то другой сделал. Какой-то импульсивный дилетант.

Князь перевел взгляд на окно, за которым сгустились вечерние сумерки.

— Кто-то из тех, кому Ярославские тоже перешли дорогу, — задумчиво протянул он. — А врагов у них в последнее время прибавилось. Молодой Елисей слишком громко заявил о себе, слишком многих унизил.

В этот самый момент в тяжелые двери кабинета деликатно постучали. На пороге оказался дворецкий. Его лицо, обычно не выражавшее ничего, кроме вежливой почтительности, сейчас выдавало легкую растерянность.

— Ваше Сиятельство, — дворецкий низко поклонился. — К вам просится на срочную аудиенцию боярин Иван Титович Смельцов. И… он не один. С ним спутница. Весьма настойчиво просят уделить им несколько минут.

Князь Фрол Терентьевич замер на секунду. В его голове мгновенно сложился пазл. Утренняя беседа со Смельцовым, его потливая суетливость, обещание «очень хороших новостей»… И вот теперь, после неудачного взрыва у Академии, этот трусливый боров является к нему лично. Пасьянс сошелся. Что же…

— Проси, — коротко бросил князь, а когда за дворецким закрылась дверь, повернулся к сыну и ядовито хмыкнул: — Похоже, мой мальчик, мы сейчас своими глазами увидим того самого «неизвестного гения», виновника бездарного фейерверка. Не зря же этот жирный боров предупреждал меня о скором сюрпризе.

В кабинет князя, буквально втискиваясь в дверной проем, бочком протиснулся боярин Смельцов. Зрелище он представлял собой жалкое и отталкивающее. Его круглое, одутловатое лицо сейчас напоминало перезрелый, готовый лопнуть помидор. Боярин потел так обильно, словно только что пробежал марш-бросок в мобильном доспехе: крупные капли скатывались по обширной лысине, пропитывали воротник дорогой сорочки. Было похоже, что он вот-вот получит инфаркт миокарда и умрёт прямо здесь, на персидском ковре, не выдержав чудовищного нервного напряжения.

А вот следом за ним, с грацией пантеры, выходящей на охоту, в кабинет плавно, скользнула молоденькая блондинка.

Князь не преминул выделить точёную фигуру, обтянутую темным, стильным платьем, которое не скрывало, а лишь выгодно подчеркивало идеальные изгибы. Густые светлые волосы спадали на плечи, а на губах играла легкая, почти невинная полуулыбка. Эта блондинка с первого же взгляда кого-то неуловимо напомнила князю. Какая-то знакомая черта, поворот головы, надменный излом бровей… Но Фрол Терентьевич никак не мог вспомнить — кого именно он видит в этой девчонке?

Смельцов, тяжело дыша, подобострастно поздоровался. Он рассыпался в извинениях за столь позднее беспокойство, низко поклонился, едва не зацепив лбом собственные колени. После этого семенящим шагом прошествовал к массивному столу, чтобы пожать руку князю.

Фрол Терентьевич даже не шелохнулся. Он не обратил на протянутую, влажную от пота руку абсолютно никакого внимания. Князь продолжил сидеть, как гранитное изваяние, и тяжело смотреть на вошедшего. Рука Смельцова повисла в воздухе толстой веткой.

— Чем обязан визиту? — голос князя хлестнул по нервам боярина ледяной плетью.

Смельцов судорожно сглотнул, его кадык дернулся. Он неловко опустил отвергнутую руку, вытер о штанину, нервно оглянулся на стоящую позади блондинку, словно ища у неё поддержки, и заблеял:

— Ваше Сиятельство… Фрол Терентьевич… Я… я очень, безмерно благодарен вам за приглашение в свой дом, за оказанное мне доверие и за ту великую честь, которую вы…

Князь Долгополый не выносил пустой, заискивающей болтовни. Особенно от тех, кто только что крупно облажался. Взмахом руки остановил поток словесного поноса боярина Смельцова и с нажимом произнёс:

— Я спросил: чем обязан? Оставьте свои славословия для светских приемов, Иван Титович. Время — деньги.

Блондинка в это время, казалось, вообще не замечала напряжения. Она с легкой улыбкой осматривала богатые интерьеры кабинета князя, потом перевела взгляд на сидящего в кресле Глеба. В её глазах мелькнул озорной, фривольный огонек, и она, ничуть не смущаясь, откровенно подмигнула молодому княжичу.

Глеб мгновенно насупился. Его аристократическая спесь вздыбилась. Не хватало еще, чтобы какая-то непонятная прошмандовка, притащенная с улицы этим жирным неудачником, строила ему глазки! Их и так слишком много крутится вокруг — алчных охотниц до аристократического сердца и тугого кошелька.

Заметив реакцию Глеба, Смельцов сглотнул еще громче. Его глаза испуганно забегали.

— Ваше Сиятельство… — промямлил он, вытирая лоб скомканным шелковым платком. — Видите ли, я пришел к вам… не совсем с веселыми новостями, но… обстоятельства вынуждают меня…

Князь презрительно хмыкнул, перебивая его:

— Новости сегодня и в самом деле не совсем веселые, Иван Титович. Вы правы. Кто-то, страдающий лёгкой стадией слабоумия, осмелился подумать, что может безнаказанно совершать террористические акты прямо возле стен Императорской Академии! Это же надо — взрывать машины наследников древних родов средь бела дня! И ладно бы этот «кто-то» довел дело до конца, но он ведь даже не сумел поцарапать свою цель!

Смельцов покраснел еще гуще, если такое вообще было физиологически возможно. Его лицо стало пунцово-фиолетовым. Он открыл рот, попытался что-то возразить, начал мямлить какие-то бессвязные оправдания, но в это время слово взяла блондинка.

Она изящно тряхнула копной своих шикарных светлых волос, сделала плавный шаг вперед и с ангельской улыбкой произнесла:

— О, не судите его слишком строго, князь. Это по моей личной просьбе боярин Смельцов взял на себя подобную… ответственность. Он, конечно, очень не хотел, сопротивлялся, говорил о возможных последствиях. Но я его очень, очень сильно попросила. И он не смог отказать даме.

Фрол Терентьевич медленно перевел взгляд на девушку. В его глазах читалась смесь холодного недоумения и закипающего гнева.

— Вот как? — усмехнулся князь, хотя в усмешке не было ни капли веселья. — И давно это какие-то посторонние красотки с улицы могут так легко влиять на имперских бояр? Иван Титович, вы пали еще ниже, чем я думал.

На это уничижительное замечание девушка только шире улыбнулась.

И в этот миг, всего лишь на одну краткую, неуловимую секунду, пространство вокруг неё словно исказилось. Сквозь идеальное, очаровательное девичье личико, как сквозь тонкую голограмму, прорезалось жуткое, истлевшее изображение оскаленного человеческого черепа. Глазницы полыхнули багровым пламенем, и в кабинет словно дохнуло концентрированным запахом разложения.

Князь Долгополый, повидавший на своем веку немало ужасов, невольно вздрогнул и едва не отшатнулся от стола. Ему потребовалось колоссальное, нечеловеческое усилие воли, чтобы заставить себя продолжать сидеть на месте, не выдав своих эмоций.

Сердце Фрола Терентьевича пропустило удар. Знакомые черты, надменный взгляд, аура абсолютной, подавляющей смерти. Дочь. Это была дочь самой Госпожи.

Князь побледнел, мгновенно осознав, по какому тонкому льду он только что прошелся. Он торопливо поднялся с кресла и глубоко поклонился, стараясь не смотреть прямо в глаза этому чудовищу в прекрасном обличии.

— Простите меня, моя госпожа, — глухо произнес Долгополый, склонив голову. — Моя дерзость непростительна.

Блондинка, вновь вернувшая себе облик очаровательной студентки, легкомысленно отмахнулась. Она подошла к трясущемуся Смельцову и ласково, словно хозяйка верного пса, погладила того по потной, плешивой голове.

— Иванушка был очень добр ко мне, — проворковала она, запуская длинные ногти в редкие волосы боярина. — И он готов выполнить абсолютно любую мою просьбу. Не так ли, Ваня?

От прикосновения девушки Ивана Титовича едва не хватил настоящий удар. Он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в края своего пиджака, разевая рот, похожий на выброшенную на берег рыбу. В его глазах плескался такой ужас, что князю на секунду стало его почти жаль. Почти.

Фрол Терентьевич быстро взял себя в руки, возвращая лицу непроницаемое выражение.

— Я ценю рвение Ивана Титовича и искреннее желание помочь нам в столь… щекотливых вопросах, — кивнул князь, глядя на потеющего Смельцова. — Подобные вещи не будут забыты. Они будут оценены по достоинству. Боярин Смельцов может отныне считать себя самым желанным и почетным гостем в доме князей Долгополых. Мои двери всегда открыты для него.

Глеб, наблюдавший за этой сценой из своего кресла, взглянул на отца в полном, абсолютном недоумении. Что он такое говорит? С какого это рожна жалкий, худородный боярин вдруг станет желанным гостем в их доме? Отец сошел с ума? Или эта девка его приворожила?

Отец поймал возмущенный взгляд сына и едва заметно качнул головой, показывая, что так надо. Что сейчас не время задавать вопросы и качать права.

Убедившись, что инцидент исчерпан, блондинка плавно, по-кошачьи подошла к креслу Глеба. Она остановилась в полушаге от него и изящно протянула ему свою тонкую, бледную руку, как бы ожидая галантного поцелуя.

— Очень приятно познакомиться, юный княжич. Лучезара Великолепная, — её голос журчал весенним ручейком.

Глеб, взбешенный поведением отца и наглостью этой девицы, презрительно хмыкнул. Он даже не подумал подняться или коснуться протянутой руки.

— Лучезара Великолепная? Не знаю такого рода, — процедил он сквозь зубы, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. — А с безродными простолюдинками мне знакомиться нет никакой заботы. Статус не позволяет.

Воздух в кабинете мгновенно заледенел. Фрол Терентьевич почувствовал, как у него обрывается сердце. Идиот! Малолетний, заносчивый идиот!

— Глеб! — рявкнул отец так, что зазвенел хрусталь в люстре. — Перестань! Прекрати себя так вести!

Князь торопливо обернулся к девушке, которая всё ещё стояла с протянутой рукой, и её улыбка начала медленно, опасно застывать.

— Простите его великодушно, Лучезара… — князь замялся, подбирая титул, но решил не рисковать. — Простите моего сына. У него сегодня серьезные неприятности на учёбе, нервы ни к черту, вот он сегодня и не в настроении. Юношеский максимализм.

Лучезара медленно опустила руку. Снова улыбнулась.

— Неприятности на учёбе? — она тихо, мелодично рассмеялась. — Надо же. А на вид не скажешь, что он дурачок. Лицо вроде бы умное. Значит, кто-то очень сильно мешает ему учиться! Кто-то путается под ногами! Ну да ничего страшного, мой милый. Мы этому «кому-то» ещё покажем — где раки зимуют!

Эти снисходительные слова стали последней каплей для раздутого эго Глеба. Вспыльчивый княжич, привыкший к всеобщему поклонению, не выдержал.

— Чтобы меня дурачком называли⁈ В моём собственном доме⁈ — взвился Глеб, вскакивая с кресла. Его лицо исказила ярость. — Да ещё и непонятно кто! Какая-то подзаборная девка будет меня учить жизни⁈

— Ну как это «непонятно кто»? — картинно, с наигранной обидой всплеснула руками девушка, звонко рассмеявшись. — Всего лишь безродная, подзаборная девчонка с улицы! И она легко втаптывает в грязь весь великий княжеский авторитет дома Долгополых! Подумаешь, велика трагедия!

Глеб зарычал. Багровый от гнева, он замахнулся, чтобы наотмашь отвесить звонкую пощёчину этой наглой девке.

— Глеб, стой!!! — в ужасе закричал князь, понимая, что сейчас произойдет непоправимое.

Но Лучезара даже не попыталась уклониться. Она просто подняла глаза и посмотрела на парня.

Один единственный взгляд её темных, бездонных глаз.

Занесенная рука Глеба застыла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую стену. Княжич попытался завершить замах, напряг все мышцы, но его тело больше ему не принадлежало. Он словно онемел, парализованный неведомой силой. Он заглянул в тёмные глаза и увидел в них то, от чего его душа сжалась. Он увидел в них тысячи искажённых страданиями лиц, океаны крови и бредущую по этому океану фигуру в балахоне, с косой в руках.

Глеб не мог даже пошевелиться, когда Лучезара плавно подняла бледную руку и ласково потрепала его по щеке.

— Вот и славно! — промурлыкала она. — Милый мальчик, только слишком уж вспыльчивый. Горячая кровь. Ну да это ничего, это поправимо. В более старшем возрасте научишься себя сдерживать. Если доживёшь, конечно…

Она отвернулась от покрытого испариной Глеба, чья рука так и осталась безвольно висеть в воздухе, и посмотрела на князя.

— Я слышала, мой дорогой Фрол Терентьевич, что у вас сегодня ночью состоится одно очень… интересное и масштабное мероприятие? — вкрадчиво поинтересовалась она. — Могла бы я остаться и посмотреть на то, как это будет происходить?

Князь, всё еще бледный после выходки сына, поспешно закивал.

— Да-да, конечно, моя госпожа! Безусловно! — торопливо ответил Фрол Терентьевич, указывая на мониторы. — Для меня будет огромной честью и величайшим счастьем составить вам компанию при просмотре этого действа. Мы всё подготовили. Удар будет сокрушительным.

— Вот и славно, — удовлетворенно хлопнула в ладоши девушка, словно предвкушая поход в театр. — Я люблю хорошую постановку. Тогда давайте отпустим нашего дорогого боярина Смельцова? У него наверняка много важных дел. Он сегодня верно послужил нашему общему делу, и… — она взгляд на трясущегося боярина, — будет продолжать это делать в дальнейшем. Не правда ли, Иванушка?

Смельцов, поняв, что ему только что даровали жизнь, едва не рухнул на колени от счастья.

— Конечно-конечно, дорогая Лучезара! — истошно, срывающимся от радости голосом залепетал боярин, пятясь к дверям и кланяясь на каждом шагу. — Я всегда к вашим услугам! Я ваш покорный слуга! Я всегда с вами! Днем и ночью! Только прикажите!

Когда за Смельцовым закрылась дверь, в кабинете повисла тяжелая тишина. Глеб, наконец-то обретший контроль над собственным телом, тяжело опустился в кресло, дрожащей рукой вытирая лицо. Он всё еще не понимал, КЕМ была эта девушка, но теперь он точно знал, что она страшнее любого врага, с которым он когда-либо сталкивался.

Лучезара же, ничуть не смущаясь, подошла к столу князя, по-хозяйски налила себе в бокал коллекционного коньяка и, пригубив его, посмотрела на мерцающие экраны мониторов.

— Ну что ж, князь, — улыбнулась она, и в её улыбке блеснула жажда крови. — Показывайте ваше кино. Я хочу видеть, как горит империя Ярославских. Надеюсь, что зрелище мне понравится.

В этот день нас навестила полиция. С меня взяли показания по поводу того, что случилось возле Академии. Допрашивали около получаса, я отвечал почти так, как было. Ну, про спину решил умолчать, это правда. Получив необходимые сведения, полицейские отчалили.

А мы дождались ночи и пришли на представление.

Командный центр, который находился в бункере под нашим особняком, гудел встревоженным ульем. Но при этом здесь царила та сосредоточенность, которая присуща только мастерам высшего класса.

Вдоль стен полукругом тянулись ряды мониторов, на которые выводилась картинка с десятков камер наблюдения. Камеры были установлены по всему периметру сталелитейного завода «Дружба» на Урале. Этот завод был важен для рода Ярославских. Это была кузня, где отливалась сталь для мобильных доспехов и оружия, идущего на Рубеж.

Мы сидели в удобных креслах: я, отец и Яромир. Прямо перед нами на центральном экране разворачивалась панорама ночного завода. Стылый, пронизывающий ветер гнал по территории снежную крошку. Мощные прожекторы выхватывали из темноты участки бетонного забора с натянутой колючей проволокой, а на вышках несли вахту наши бойцы.

Часы на экране монитора показывали без пяти минут полночь.

— А вот и начало, — негромко произнес Святослав Васильевич, делая глоток из чашки.

Его лицо было безмятежно. Ни один мускул не дрогнул. Вот это выдержка, ядрёна медь! Батя невольно вызывал уважение.

Я подался вперед, впился взглядом в экраны. Я подобрался, оценивая диспозицию. Всё-таки в прошлой жизни тоже приходилось участвовать в нападении, а также в защите в составе отряда.

На мониторах, транслирующих картинку с тепловизоров, лес, плотным кольцом обступавший завод с трех сторон, внезапно ожил. Сначала появились разрозненные красные точки, но с каждой секундой их становилось всё больше. Они сливались в багровые пятна.

Нападавших было много. Чертовски много. Целая армия наемников, решивших, что им по зубам откусить кусок от империи Ярославских. Вот по этим-то зубам они сейчас и выхватят.

— Ох, ни хрена себе шобла приперлась! — восхищенно присвистнул Яромир, ерзая в кресле. Глаза брата блеснули в свете монитора. — Отец, их там сотни четыре, не меньше! Как комарьё на человека лезут!

— Количество не всегда означает качество, Яромир, — спокойно ответил отец. — Наблюдайте, сыновья. Сегодня вы увидите, что значит настоящая, правильно выстроенная защита.

Ещё секунда и… Ровно в полночь тишину уральской ночи разорвали первые взрывы!

Из леса в сторону заводских ворот ударили гранатометы. Если я правильно угадал, то это были одноразовые «Законники», американского производства. Огненные цветки распустились на защитных куполах, тщательно растянутых нашими защитниками. Экраны пошли рябью от мощных энергетических всплесков, но защита выдержала, поглотив кинетический урон.

А затем из чащи хлынула волна нападающих. Прорывная группа была на броневиках «Рыцарь», тоже от «друзей из Америки». Они хлынули клином, пытаясь массой пробиться к воротам и прикрывая пехоту. Вот только водители броневиков вряд ли ожидали, что на их пути возникнут заложенные мины.

Бах! Бах! Бах!

Пока командиры поняли, что их поджидало — четыре броневика занялись пламенем. Их них начали выскакивать люди, спасаясь от липкого огня. Броневики тут же остановились.

— А сейчас они начнут прощупывать почву, — проговорил отец. — Надо было им этим заняться сразу, но они понадеялись на эффект внезапности.

— Да, они не ожидали, что мы будем готовы, — кивнул я.

Перед остановившимися броневиками прокатился земляной вал. Похоже, что кто-то из бойцов обладал умением стихии земли. Начали взрываться остальные заложенные мины. И тут же оказалось, что те мины, которые были заложены дальше, оснащены ещё и шрапнелью. Пролетевшие мимо броневиков куски металла нашли свою цель.

Не меньше десятка людей возле броневиков с криками повалились навзничь. В этот момент со стен завода ударили защитники, посылая из ПТРК «Корнет» подарки для нападающих. Те броневики, что остановились в отдалении, поймали на свою броню летящие ракеты. Из двадцати «Рыцарей» на ходу осталось дай Бог два, от силы три целых.

— Вперё-о-о-од! — прогремело над полем.

— Ну вот, теперь начинается цирк поинтереснее, — хмыкнул Яромир.

В сторону завода помчались прекрасно экипированные псы войны. Экзоскелеты «Варан-М», приборы ночного видения «Сова», тяжелое штурмовое вооружение «Гром-12». Они шли грамотно, рассыпались сработанными двойками и тройками, прикрывали друг друга.

Старались нащупать слабые зоны в периметре?

— Вали охрану! — сквозь аудиоперехват донесся искаженный помехами рык вражеского командира. — Дави щиты! Жмите их!

— Ага, сейчас, разбежались, — ухмыльнулся я, наблюдая, как на экранах разворачивается ответная реакция.

Защитники завода не стали ждать, пока щиты провалятся под шквальным огнем. Со стороны наблюдательных вышек и ударили крупнокалиберные пулеметы «Печенег». Трассеры яркими, смертоносными пунктирами распороли ночную тьму, начали вгрызаться в ряды наступающих. Тут же включились прожектора, выхватывая из тьмы бегущих.

В динамиках послышались истошные вопли, маты и крики раненых.

— А-а-а! Снайперы на крыше девятого цеха! Уходим вправо! — орали наемники в попытке прорваться.

— Санитара сюда, мать вашу! Мне ногу прострелили!

— А-а-а! Руку оторвало! Где моя рука, мать вашу?

Но вместе с тем нападающие и не думали отступать. Они поняли, что нахрапом такую крепость не взять. И вот тогда в бой вступила их тяжелая артиллерия. Вернее, магия.

По данным нашей разведки, среди наемников находились три бойца ранга Воин. А это уже серьёзно. Воин — это ходячая машина массового уничтожения, способная в одиночку сравнять с землей целый дом. И все трое наняты за космические деньги специально для того, чтобы вскрыть нашу оборону.

На южном фланге завода, где к забору вплотную подступала густая таежная поросль, земля внезапно пошла ходуном.

Один из вражеских Воинов, судя по всему, мощный стихийник-растениевод, вступил в игру. На экране было видно, как маленькая фигурка, окруженная телохранителями, опустилась на одно колено и вбила светящиеся зеленым светом руки в промерзлую почву.

В ту же секунду корни вековых сосен, до этого мирно спавшие под снегом, взбугрились, разорвали землю. Они стремительно вырывались из земли, превращались в гигантские, извивающиеся щупальца толще фонарного столба. Эти деревянные анаконды с треском и шумом поползли к забору.

Они оплетали бетонные столбы, с легкостью рвали колючую проволоку, ломали щиты, перетирая их в пыль. Несколько особо проворных «удавов» ударили по наблюдательной вышке и снесли её вместе с пулеметным расчетом.

— Проход открыт! Вперед, пацаны, режь их! — радостно взревели наемники на южном фланге, устремляясь в образовавшуюся брешь.

Они бежали, подбадриваемые Воином, который продолжал гнать вперед всё новые и новые волны хищных растений. Корни начали выпускать в воздух клубы желтоватых спор. Вряд ли это были ароматы ванили.

— Ну всё, батя, сейчас они прорвут юг! — напрягся Яромир и сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Надо перебрасывать резервы!

Отец даже бровью не повел. Он лишь сделал глоток кофе и кивнул начальнику смены, сидящему за пультом связи.

В тот же миг из-за кирпичных стен ближайших цехов на южном направлении вышли наши люди. Три десятка бойцов рода Ярославских, облаченных в тяжелую огнеупорную броню.

Они встали в идеальную шеренгу, ничуть не смущаясь прущих на них гигантских корней и толпы обезумевших наемников. Огнемёты в руках чуть подрагивали язычками пламени.

— Внимание! Огненный вал! Залп! — раздался в динамиках приказ нашего командира обороны.

Тридцать бойцов одновременно вскинули оружие. Их выстрелы слились в единый, колоссальный выброс энергии.

Воздух на южном фланге вскипел. Ослепительная стена ревущего пламени высотой в двухэтажный дом сорвалась с их рук и покатилась навстречу врагу.

— Люблю запах свежего напалма по утрам… — вырвалась у меня фраза из прошлой жизни.

Пламя врезалось в гигантские корни. Растения, какими бы магическими они ни были, вспыхнули, как сухая солома. Дерево трещало, лопалось, превращалось в облака черного пепла за доли секунды. Огненный вал, не сбавляя скорости, прошелся по образовавшейся бреши, накрыл с головой теснящихся там наемников.

Ночь огласилась нечеловеческими, истошными воплями боли.

— А-а-а-а! Горим! Сука, я горю! — вопили наемники, катаясь по снегу, который мгновенно испарялся под их телами, но такой огонь трудно было сбить.

— Отходим! Это засада! Твою мать, спасайте Воина! Оттягиваемся!

Запахло жареным мясом. Камеры бесстрастно показывали, как десятки горящих фигур метались в панике, сталкивались друг с другом. Кричали, пока не падали замертво, превращаясь в обугленные головешки.

Вражеский Воин-растениевод, осознав, что его козырь уничтожен за несколько секунд, попытался спешно уйти. Он прикрывался остатками корней, но точный выстрел нашего снайпера прошил его Кольчугу Души, и маг кулем рухнул в снег. Южный фланг был отбит чисто, жестко и почти без потерь с нашей стороны.

— Красиво сработали, — одобрительно хмыкнул я.

Тем временем на северном краю завода дела принимали совсем иной оборот.

Там наемники пустили в ход второго Воина — стихийника земли. Этот ублюдок не стал размениваться на мелочи. Он влил колоссальное количество живицы в почву, и прямо на глазах у изумленной охраны из промерзлой земли начали подниматься массивные каменные големы. Пятиметровые глыбы из земли и гранита, неповоротливые, но абсолютно невосприимчивые к стрелковому оружию.

Следом за големами земля вздыбилась, образуя широкие выступы, по которым наемники под прикрытием земляных щитов устремились к стенам цехов. Маг земли рычал от натуги, вырывал из почвы огромные валуны и швырял их в наши оборонительные позиции.

— Завалим их камнями! — орали наемники на севере, чувствуя свое превосходство. Бетонные стены завода содрогались под ударами летящих глыб. — Смерть Ярославским! Вдавим их в грязь! Давай, каменный, круши их!

Казалось бы, против такой грубой, непреодолимой силы наши огневики будут бессильны — плавить гранит слишком долго и энергозатратно. Но тут Святослав Васильевич вновь продемонстрировал, почему именно он является главой одного из самых древних и могущественных родов Империи.

На северный рубеж обороны вышли люди, на чьих куртках не было герба Ярославских. Это были наемные специалисты, которых отец, как оказалось, законтрактовал заранее, в строжайшей тайне.

Яромир недоуменно уставился на экран.

— Отец? Растениеводы? Против камня? Но они же…

— Смотри, сын, — только и ответил отец.

Наемные маги не стали выращивать гигантские корни. Они начали действовать тоньше и коварнее. Стихийники выбросили в сторону наступающих големов и каменных пандусов облака неприметных, светящихся зеленым светом спор. Эти споры, подгоняемые ветром, оседали на стыках каменных глыб, забивались в микротрещины големов и в структуру земляных щитов.

А затем маги синхронно сжали кулаки и активировали скрытый в спорах потенциал.

То, что произошло дальше, нарушило все законы физики. Крошечные семена, попавшие внутрь камня, начали прорастать с невероятной скоростью. Корни, толщиной в волосок, за долю секунды превращались в мощные древесные стволы.

Природа всегда берет свое, и ни один, даже самый прочный гранит, не способен выдержать давления растущего изнутри дерева.

Каменные големы замерли на полушаге. По их массивным телам побежала паутина глубоких трещин, из которых брызнул зеленый свет. А в следующий миг они просто взорвались изнутри! Огромные валуны, из которых они состояли, раскололись на тысячи осколков под могучим давлением проросших корней.

Та же участь постигла и каменные пандусы. Земля под ногами наступающих наемников вздыбилась, разорванная на куски толстенными древесными стволами, которые вырвались наружу, словно копья. Массивные каменные глыбы, потеряв структурную целостность, обрушились прямо на головы атакующих.

— Камни! Берегись! Нас давят! — завопили во всю глотку мезинцевские ублюдки, когда их собственное каменное прикрытие начало падать им на головы.

— Разорвем их! — кричали наши бойцы, усиливая рост корневой системы. — Во славу Рода! За Ярославских!

— Твою мать, земля уходит из-под ног! Щиты не держат! Отступаем! Уводите каменного!

Вражеский маг земли, осознав, что его стихию обернули против него самого, в панике попытался остановить рост корней, но было поздно. Одна из рухнувших глыб, разорванная надвое мощным дубовым стволом, пригвоздила его к земле и вывела из игры. Северный фланг захлебнулся в собственной крови и каменной крошке.

Я перевел дыхание. Честно признаться, что такого я не ожидал.

Третий удар, самый отчаянный и мощный, пришелся на западную сторону завода. Здесь протекала небольшая, скованная льдом речушка, служившая естественной преградой наступающим. И именно здесь враг задействовал своего последнего козыря — Воина с магией льда.

Этот отморозок (в прямом и переносном смысле) решил не церемониться с защитниками. Он заморозил реку до самого дна, создав идеальный плацдарм для наступления. А затем, вращая руками, словно мельница, начал воздвигать из речной воды гигантские ледяные лестницы и мосты, перекидывая их прямо через наш бетонный забор. Одновременно в воздух взвились сотни ледяных копий, не давая защитникам высунуться из-за щитов.

Воздух на западе выморозило так, что на объективах камер появился иней. Температура упала до критических отметок.

— Морозная смерть вам, суки! — орал ледяной маг, посылая в сторону наших защитников целые тучи острых ледяных копий. — Вперед! Заморозим этих ублюдков! Никто не уйдет живым!

Огонь наших пиромантов, переброшенных на этот участок, не успевал растопить колоссальные объемы льда. Наемники, ободренные успехом, лавиной хлынули по ледяным мостам. Приготовились спрыгнуть на территорию завода и устроить резню в цехах.

И вот тут отец выложил на стол свой последний козырь.

— Землевики. Ваш выход! — спокойно скомандовал он в микрофон.

Я аж подпрыгнул в кресле. На западном фланге, навстречу ледяному шторму, вышли хмурые, кряжистые мужики. И они как раз не стали пытаться растопить лед. Нет! Они шарахнули в саму его основу.

Землевики синхронно ударили руками в почву, посылая импульс живицы глубоко-глубоко. Земля под ногами наступающих наемников издала глухой, утробный гул, похожий на рёв просыпающегося вулкана.

А затем дно реки взорвалось.

Колоссальные, заостренные каменные горы — настоящие базальтовые сталагмиты толщиной с паровоз! с невероятной скоростью вырвались из-под земли. Они с оглушительным, стеклянным хрустом пробили многометровую толщу льда, вдребезги разнесли ледяные мосты и лестницы, возведенные вражеским Воином.

Огромные куски льда взлетели в воздух, перемешались с землей и камнями. Наемники, бежавшие по мостам, с воплями полетели вниз, прямо на острые кромки переломанного льда и каменные шипы.

— Во славу рода! — ревели наши землевики, продолжая поднимать из земли всё новые и новые базальтовые столбы, которые превращались в непреодолимую, ощетинившуюся баррикаду.

— Стены встают! Раздавим их в крошку!

Ледяной маг, побледнев от ужаса, попытался заморозить растущие скалы, но его магия была бессильна против чистой, первобытной мощи камня. Один из базальтовых шипов, вырвался из земли прямо под его ногами, подбросил в воздух тряпичной куклой. Маг рухнул на осколки собственного льда с такой силой, что явно переломал себе все кости. Подлетевший дрон зафиксировал, как его глаза в последний раз моргнули, а из застывшего в немом крике рта протянулась кровавая ниточка слюны.

Западный фланг превратился в смертельную ловушку для нападающих. Ледяные осколки вперемешку с камнями давили наемников, превращали их в кровавое месиво. Их строй был сломлен, магия нейтрализована, а моральный дух уничтожен.

Я посмотрел на отца. Мои глаза, наверное, сейчас были размером с те самые чайные блюдца из императорского сервиза.

Ядрёна медь! Даже такое смогли предусмотреть? Ну, красавцы! И тот, кто сдал план нападения, будет щедро вознаграждён за его работу!

— Отец… — я сглотнул, пытаясь подобрать слова. — Это было… гениально. Невероятная расстановка контрмер. Ты заранее знал, какие стихийники будут на каждом фланге?

Святослав Васильевич позволил себе легкую улыбку. Он отставил чашку.

— Информация в наше время стоит гораздо дороже золота и артефактов, Елисей, — произнес он, и в его голосе прозвучали нотки наставника. — Я знал досконально, какими силами они ударят, во сколько начнется атака и, самое главное, по каким флангам они распределят своих Воинов.

Яромир, всё это время сидевший с открытым ртом, наконец отмер и хлопнул себя по колену.

— А отец-то у нас гений тактики! — восторженно рявкнул он. — Тут целая, мать её, шахматная партия! Огонь на растения, землю на лед, растения на камень!

Отец посмотрел на моего старшего брата.

— В искусстве войны нужно быть гибким, как ивовый прут, и безжалостным, как сталь, — наставительно сказал Святослав Васильевич. — Если бы мы выставили наших пиромантов против каменных големов, мы бы потеряли людей и увязли в позиционном бою. Вода тушит огонь, но земля впитывает воду. Растения ломают камень, прорастая сквозь малейшие трещины. Это базовые принципы взаимодействия стихий, которые многие заносчивые аристократы почему-то забывают, уповая лишь на голую мощь своего родового дара.

Я кивнул, переваривая эту науку. Мой внутренний ведарь полностью разделял эту философию. В прошлой жизни мы тоже никогда не лезли напролом на оборотней, если могли заманить их в ловушку с серебряным напылением или отравить их водопой аконитом. Умный хищник бьет в слабое место.

— А кто за всем этим стоит? — спросил я, возвращая взгляд к экранам, где жалкие остатки наемников в панике бросали оружие и разбегались по лесам, преследуемые огнем наших пулеметов. — Тот же самый человек, что нанял Смельцова для подрыва моей машины?

Отец нахмурился, его взгляд снова стал холодным и расчетливым.

— Это очевидно. Смельцов мог быть лишь пешкой. И Мезинцев тоже был всего лишь пешкой. Кто-то очень могущественный и очень богатый планомерно и агрессивно пытается расшатать позиции нашего рода. Кто-то, кто имеет связи и в криминальном мире, и среди аристократии, и, что самое паршивое, контактирует с Опасными землями.

— И кто же это?

Святослав Васильевич посмотрел на огни на мониторе.

— Кто-то очень могущественный и богатый… Впрочем, сегодня мы отрубили ему пару очень дорогих пальцев. Эта атака обошлась заказчику в колоссальную сумму. Потеря трех Воинов и нескольких сотен вооруженных наемников — это болезненный удар по любому бюджету.

На экранах битва перешла в завершающую стадию. Наши бойцы, развернувшись в цепи, приступили к методичной зачистке прилегающей территории. Раненых наемников добивали на месте — пленных в таких операциях не брали, это негласное правило выживания. Тех, кто пытался укрыться в лесу, выслеживали с помощью тепловизоров и дронов.

— Добивайте их! Ни один ублюдок не должен уйти живым! — хрипела рация голосом начальника охраны завода. — Прочесать каждый квадратный метр! Зачистка до полного устранения угрозы!

Да, сегодня мы отбились. Мы победили, размазав врага по стенке благодаря гениальной тактике отца и купленной информации. Но это была лишь выигранная битва, а не война.

Тот, кто сидит в тени и щелкает пальцами, отправляя на нас наемников и подкладывая мины под мою машину, вряд ли остановится. Мезинцев мертв в социальном смысле, Смельцов может быть напуган… но кукловод всё еще жив.

И за кулисами к этой игре подключились Опасные земли. А это значит, что ставки взлетели до небес.

— Но разве не стоило кого-нибудь из них оставить в живых? Ведь вон, водитель сказал про Смельцова, а тут… — я взглянул на отца.

— А тут обращение через посредников, Елисей. Сумма была огромной, раз смогли заказать Воинов. И хоть с каждого наёмника шкуру сорви, засыпь солью и обратно надень — всё одно не смогут назвать имя заказчика.

— Отец, — я повернулся к Святославу Васильевичу. — Если за этим стоит кто-то высокого уровня, то они поймут, что силовые методы в лоб против нас не работают. Они изменят тактику. Начнут бить исподтишка.

— Я знаю, Елисей. Именно поэтому с сегодняшнего дня мы переходим в режим максимальной готовности по всем фронтам, — отец поднялся с кресла, поправляя манжеты. — Завод отбит. Производство не остановится. Но теперь нам нужно нанести ответный удар. Вот только кому? Смельцову? Если по нему ударить, то вряд ли мы выйдем на главного заказчика. Поэтому мы…

— Ваша Милость! Ваша Милость! — к нам подбежал Гордей. — Водитель сбежал!

— Как сбежал? — поднял бровь Святослав Васильевич. — С отягощением или без?

— Как вы и просили, — улыбнулся Гордей. — Оснащён в лучшем виде!

— Что же, тогда остаётся только ждать! — кивнул отец. — Прослушивать каждый его вздох, каждый писк.

— Будет исполнено! — тут же ответил Гордей. — Разрешите идти?

— Разрешаю. Да и вы, ребята, шли бы спать, — посмотрел на нас отец. — Вряд ли тут будет что-то интересное. А отдохнуть и выспаться сейчас не помешает.

Яромир хлопнул меня по спине, довольно скалясь.

— Всё так! Пошли, братуха, пару часиков поспим, а завтра я тебя на татами так загоняю, что ты сам будешь у меня пощады просить!

Мы вышли из командного центра и оставили за спиной мерцающие экраны, на которых бойцы деловито стаскивали трупы наемников в огромные, дымящиеся кучи.

Утро началось с того, что меня соскребла с кровати неугомонная Матрёшка.

— Боярич, боярич! Пирожки стынут! Да боярич же! Ну чего развалился? В Академию проспишь!

После посылания на фиг, а также угроз натянуть ей глаз на одно место, она всё-таки смогла заставить меня подняться и пойти умываться. Потом кое-как позавтракал и залез в машину.

Тело гудело так, словно по мне всю ночь ездил асфальтоукладчик, причем за рулем сидел пьяный садист. Мышцы налились свинцом, в затылке пульсировала тупая, тягучая боль. Я зевал всю дорогу, чуть ли не вывихивая челюсть, так как ночью долго не мог уснуть.

Ух, как бы молод я ни был, но не спать всю ночь и при этом заниматься сексом с двумя служанками… Это хоть и редкое удовольствие, но за него приходится расплачиваться. В эту ночь на меня как будто напало неистовство! Я был неутомим. На мне явно сказалась близость смерти, от которой у тела появилась одна только цель — оставить как можно больше потомства.

Да и к слову сказать — спать-то не особо хотелось.

Стоило только закрыть глаза, как перед мысленным взором начинали плясать багровые вспышки взрывов, а в ушах снова и снова звенели истошные крики заживо горящих наемников на уральском заводе. Голова норовила сама взорваться от количества мыслей, вот и пришлось спасаться таким образом…

Опасные земли, интриги, предательства, взрывчатка под днищем…

Мой внутренний ведарь, привыкший к честной резне с оборотнями, откровенно охреневал от столичных боярских многоходовочек.

Ехали мы в тяжелом, неповоротливом бронированном «Тигре» из гаража службы безопасности.

Гордей, сидевший на переднем сиденье в полном обвесе, то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида. В его суровом лице читалось такое сочувствие, что мне аж тошно становилось. Я, конечно, выглядел помятым и разбитым, но хоронить меня было еще рановато.

На этот раз с нами в машине трясся и Яромир. Отец врубил режим параноика на максималках и настоял, чтобы мы передвигались исключительно под усиленной охраной. Брат по этому поводу откровенно злился. Он сидел, скрестив на груди руки, и сверлил мрачным взглядом тонированное окно. Окно не думало сверлиться и вообще оставалось глухим к его потугам.

— Ну вот что за подстава? — глухо ворчал Ярик, пиная спинку переднего кресла. — У меня на это утро были такие грандиозные планы! Лидочка обещала показать мне свою новую… коллекцию редких бабочек. В неглиже! А вместо этого я трясусь в этом бронированном ящике, как арестант. Ещё и под присмотром десятка хмурых лбов с автоматами. Батя вообще берега попутал со своей гиперопекой. Мы что, кисейные барышни?

Я хмыкнул в ответ и помассировал ноющие виски.

— Радуйся, что вообще живой едешь, Казанова недоделанный! Бабочки твои никуда не улетят. Неглиже не распустится. А вот если бы вчера под задницу в мотоцикл направленную мину прилепили, то собирали бы мы тебя сейчас по всей парковке в пластиковые пакетики. Так что терпи. Безопасность рода превыше гормональных всплесков.

Яромир недовольно прицокнул, но спорить не стал. Понимал, что я прав на все сто. Когда на кону стоит выживание рода, тут не до романтических свиданий.

Я перевел взгляд на широкую спину начальника СБ.

— Гордей, что там с нашей ночной «посылкой»? — спросил я. — Тот ушлепок-водитель, которого мы вчера так любезно выковыряли из перевернутого «Амура».

Безопасник чуть повернул голову и улыбнулся.

— Всё в ажуре, Елисей Святославович, работаем строго по плану Святослава Васильевича, — ответил Гордей. — Сделали вид, что отвернулись, а он умудрился «хитроумно улизнуть», пока охрана пересменок устраивала. Естественно, перед тем как дать ему «сбежать», наши спецы из техотдела ювелирно пристроили на волосы микропередатчик, так что при разговоре с заказчиком всё будет слышно.

— И где этот трусливый заяц сейчас бегает? — поинтересовался Яромир, мгновенно забыв про бабочек.

— Водитель успешно добрался до места остановки боярина Смельцова, — усмехнулся Гордей. — Наши ребята провели его до самых ворот. Но вот что интересно… Боярин Смельцов почему-то не захотел принять неудавшегося киллера сразу. Его отправили отмокать в комнаты для прислуги. Там велели сидеть тихо и не отсвечивать, пока барин сам не соизволит его вызвать.

Я задумчиво потер подбородок. Странно. Обычно сразу же проводят и требуют доклад. А тут… Что-то не то. Не по плану.

— Может, Смельцов тянет время, — констатировал я. — Или боится, что за курьером был хвост? А может, ждет указаний сверху. В любом случае, это пока нам на руку. Чем дольше этот чудак сидит в особняке, тем больше наш «жучок» может записать.

— Именно так, Ваша Милость, — кивнул Гордей. — Наши аналитики в бункере сейчас сидят в наушниках и слушают каждый пук в той комнате. Как только Смельцов вызовет водилу на ковер, и они начнут обсуждать детали проваленного покушения — то мы сразу всё узнаем. Мы возьмем этого хряка за яйца с неопровержимыми доказательствами.

— Вот и славно, — я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. — Будем ждать. Месть — это блюдо, которое подают холодным.

Вскоре мы прибыли на место. Бронированный «Тигр» плавно затормозил у ворот Академии. Место взрыва было огорожено отсечками и лентами. Остов моей «ласточки» сиротливо чернел на свободном пространстве. Я вздохнул и отвернулся.

Охрана Академии (крепкие мужики в серой форме с шевронами на груди) уже стояла наготове. Когда мы с Яриком выбрались из салона в сопровождении Гордея и двух здоровенных бойцов нашей личной гвардии, старший смены академических стражей шагнул навстречу.

Он коротко поклонился и преградил дорогу широким жестом.

— Доброе утро, господа Ярославские, — сухо, по-уставному произнес он. — Рады видеть вас в стенах нашего учебного заведения. Однако, согласно прямому распоряжению ректората и правилам безопасности Академии, вооруженная охрана родов дальше пропускного пункта не проходит. Ваш эскорт должен остаться за периметром.

Гордей тут же насупился. Его брови сошлись на переносице, а правая рука инстинктивно дернулась к кобуре под курткой.

— Слышь, служивый, — с угрозой в голосе начал наш безопасник, надвигаясь на охранника. — У нас особый случай. На молодого господина было совершено покушение. Прямо тут, под вашими «правилами безопасности»! Я отвечаю за его жизнь головой, и я ни на шаг от него не отойду, пока…

— Гордей, отставить! — я положил руку на плечо командира, останавливая его. — Не надо быковать. Люди просто делают свою работу, и они в этом не виноваты. Правила есть правила.

Я повернулся к охранникам Академии и вежливо кивнул:

— Всё в норме, господа. Мы принимаем ваши условия, наши ребята пока потусуются снаружи.

Гордей бросил на меня умоляющий взгляд:

— Елисей Святославович, да вы что? А если эти утырки снова попытаются…

— Если попытаются, то огребут по зубам, — жестко отрезал я, сверкнув глазами. — Я здесь в безопасности. Ты с двумя бойцами отправляйся ждать в машину. Остальные патрулируют территорию вокруг периметра. Смотрите в оба, сканируйте каждую проезжающую тачку. Если заметите что-то подозрительное — сразу скидывайте мне или Яромиру. Всё понятно?

Безопасник тяжело вздохнул. Понятно, что он бы лучше посидел в аудитории, наблюдая за мной, но…

— Так точно, Ваша Милость, — он неохотно кивнул. — Будем на связи. Головой крутите там, на всякий случай, на триста шестьдесят градусов.

Оставив охранников за воротами, мы с Яромиром уверенным шагом пересекли внутренний двор. Брат почти сразу отделился, заметив в толпе какую-то очередную длинноногую красотку с факультета стихийной магии. Упорхнул строить глазки, пообещал пересечься на большой перемене. Ну да и хрен с ним. Такого только могила исправит. Или женитьба, что в его случае примерно одно и то же.

Я же пошёл к главному корпусу. В фойе, у расписания, меня уже поджидал верный друг и непревзойденный мастер кунг-фу в стиле вышивания крестиком — Михаил Морозов. При виде меня он просиял так, будто бы нашел сто рублей в старой куртке.

— Еля! Живой, чертяка! — Мишка стиснул мою руку. — Я как вчера новости прочитал про взрыв на парковке, у меня чуть инфаркт не случился! Батя тоже расстроился. Говорит, Ярославские что-то в последнее время очень громкие стали. Ты как вообще? Цел?

— Да цел я, Мих, цел, — я усмехнулся, поправляя сумку на плече. — Мой ангел-хранитель вчера поработал сверхурочно.

Я в нескольких словах, не вдаваясь в особо секретные подробности (про регенерацию и подслушку Смельцова я благоразумно умолчал. Быстро обрисовал ему то, что произошло вчера после того, как мы с Любавой умчались с места взрыва. Описал погоню на спортивном купе, мой прыжок на крышу «Амура», фееричную аварию и последующий допрос водилы.

Миша слушал, открыв рот. Его глаза увеличивались с каждым предложением.

— Ну ничего себе… — выдохнул он, когда я завершил свой рассказ. — И всё это, пока я сидел в тишине и… вышивал медвежонка с бантиком⁈ Блин, Елисей, я опять чувствую себя полным идиотом! Ты там на крышах машин прыгаешь, как киногерой, а я…

— Каждому своё, Миша, — философски заметил я и похлопал его по плечу. — Зато твой медвежонок наверняка смог покорить сердце Элеоноры Генриховны. А вот я, насколько ты помнишь, был с позором изгнан за свои неординарные художества.

Мы рассмеялись.

Почти сразу же наш смех прервал знакомый, звонкий и надменный девичий голос:

— Чему радуешься, Михаил? Тому, что некоторые не умеют смотреть под ноги и постоянно влипают в неприятности?

Ну ё-моё, сколько же яда в голосе! К нам легкой, летящей походкой приближалась Любава Шумилова. Она выглядела безупречно: форма сидела как влитая, волосы собраны в элегантный хвост. Однако её васильковые глаза метали молнии, а изящный носик был вздернут так высоко, что ещё немного и начнёт царапать потолок.

Она остановилась в паре метров от нас, сложив руки на груди, и всем своим видом продемонстрировала невероятную обиду. Ну да, я же вчера бросил её на парковке, умчался на броневике, да еще и приплел Глеба Долгополого, обломав всю романтику момента.

Девушки из высшего общества такого не прощают! Наверное поэтому им трудно избежать одиночества.

— О, Любава Прокопьевна! Какая приятная встреча, — я сделал полупоклон, решив немного сгладить острые углы. — Я как раз хотел поблагодарить вас за вчерашнее и…

Я не успел договорить. Любава даже не посмотрела в мою сторону. Она отвернула от меня прелестное личико, уставилась на опешившего Морозова и ледяным тоном выдала:

— Михаил, будьте так любезны, передайте вот этому… субъекту, стоящему рядом с вами, что я не желаю с ним разговаривать. И также передайте ему, что я не хочу принимать абсолютно никакой благодарности от неблагодарных, самовлюбленных засранцев!

Во как! Это было грубо! Хотя, может быть, и заслуженно…

Миша охнул, перевел растерянный взгляд с её гневного лица на мою спокойную физиономию. Скорее всего он чувствовал себя не в своей тарелке, оказавшись меж двух огней.

— Э-э-э… Елисей, — неуверенно начал Морозов, играя роль испорченного телефона. — Тут Любава Прокопьевна вежливо просит передать… Что она, в общем, безмерно рада твоим словам благодарности, хотя почему-то… кхе-кхе, несколько недовольна твоим вчерашним поведением и отчасти поэтому пожелала подумать, что вы слегли с жесточайшим отравлением, раз поспешили её покинуть.

Я еле сдержал смех. Мишка в роли дипломатического буфера смотрелся уморительно. Его интерпретация слова «засранец» была достойна отдельной награды.

— Вот как? — притворно вздохнул и засунул руки в карманы. — Что ж, Михаил, будь другом, передай многоуважаемой госпожи Шумиловой одну жизненную мудрость. Скажи ей, что не все засранцы в этом мире будут рассыпаться в бесконечных благодарностях. Многие, знаешь ли, могут принять такую самоотверженную помощь как простую данность! В конце концов, это был её гражданский долг, как подруги, и нечего вообще дуться! На её месте могла быть любая другая девушка!

Я специально добавил в голос как можно больше циничного пренебрежения. Внутренний ведарь веселился вовсю, наблюдая за киношной подростковой драмой.

Миша сглотнул, покосился на побелевшую от ярости Любаву и выдал совершенно гениальный перевод:

— Любава… тут Елисей просил передать свою… э-э… крайнюю, просто безграничную признательность! И он выражает свое глубочайшее восхищение вашим острым умом и невероятной реакцией, проявленными во вчерашней экстремальной ситуации!

Любава от такого наглого, вопиющего искажения моих слов аж задохнулась. Васильковые глаза сузились, щеки полыхнули багровым румянцем. Она гневно топнула по мраморному полу.

— Ах так⁈ Восхищение он передает⁈ — она фыркнула и смерила Морозова яростным взглядом. — Михаил! Передайте этому кретину, что он может навсегда забыть про моё существование! И пусть он вообще делает всё, что ему заблагорассудится: ломает шею, подрывается на минах, дерётся. Но пусть никогда не обращается ко мне за помощью! Я для него умерла!

Гордо вздернув подбородок, она круто развернулась и, гордо неся задранный носик, стремительным шагом пошла в сторону учебных кабинетов. Только полы форменной юбки сердито замелькали в воздухе.

Мы с Мишей молча проводили её взглядом.

Морозов шумно выдохнул, утер несуществующий пот со лба и с абсолютно серьезным, почти торжественным лицом повернулся ко мне.

— Елисей Святославович, — проникновенно произнес он. — Тут такое дело… В общем, Любава невероятно, просто до глубины души обрадована твоими теплыми словами. Обрадована настолько сильно, что, цитирую: позволяет тебе делать всё, что ты только захочешь!

Я не выдержал. Искренний смех вырвался из моей груди, эхом прокатившись по коридору Академии. Мишка стоял с таким невозмутимым видом, что это было смешнее любой комедии.

— Знаешь, Мих, — отсмеявшись, я хлопнул его по плечу. — Можешь расслабиться. Выдыхай, Бобер. И вообще, я тебе так скажу: ты совершил чудовищную ошибку при выборе специализации. Тебе следовало поступать не на Боевой, а на факультет Тайного Дознания, напрямую к твоему отцу. Из тебя вышел бы гениальный переговорщик. Ты любые международные конфликты гасил бы только талантом к вольному переводу!

Миша довольно ухмыльнулся, польщенный комплиментом.

— А то! Я же дипломат от бога! — гордо заявил он. — Ладно, Ромео, погнали на пару. У нас сейчас «Боевая подготовка», а опаздывать туда — себе дороже.

Мы направились в сторону раздевалок спортивного комплекса Академии.

Предмет «Боевая подготовка» в нашем расписании стоял особняком. Его вел Иллюминарий Георгиевич Совестин — личность легендарная и пугающая. Это был мужчина неопределенного возраста, похожий на ожившую статую, вырубленную из куска мореного дуба. Широченный в плечах, с бритой бугристой головой, усеянной мелкими шрамами, и тяжелым взглядом человека, который успел немало повидать.

Ходили слухи, что он в молодости голыми руками порвал стаю диких упырей в Опасных землях. И что его мышцы настолько пропитаны пассивной живицей, что об него гнутся стальные клинки. А ещё у него был фирменный атрибут власти — тяжелый серебряный свисток на толстой цепи, в который он свистел с такой силой, что у адептов закладывало уши.

Выйдя на идеально постриженное травяное поле академического стадиона, мы построились в шеренгу. Осенний воздух бодрил своей свежестью.

Иллюминарий Георгиевич заложил руки за спину и прошёлся перед нашим строем.

— Равняйсь! Смирно! — его голос прогрохотал над стадионом, заставив первокурсников вытянуться по стойке смирно. — Добро пожаловать в ад, неженки! Вы думаете, что ваши аристократические титулы и родовые дары спасут вас в реальном бою? Чушь! Без выносливости, без железных мышц вы не всегда сможете противостоять Опасным землям! И сегодня мы начнем вбивать в ваши тепличные тушки тонны железа и килотонны стали!

Он резко остановился, достал планшет и принялся сверяться со списками.

Потом мы начали бегать, прыгать, отжиматься, приседать. Совестин гонял нас так, что через пятнадцать минут у половины курса языки висели на плече. Мы делали берпи с хлопком на фазе прыжка, таскали друг друга на закорках, ползали по-пластунски.

Мой внутренний ведарь ликовал — это была именно та нагрузка, к которой я привык в прошлой жизни. Тело отзывалось на боль приятным гудением, золотистая живица внутри пульсировала, помогая справляться с перегрузками. Я работал на автомате, ровно дыша и экономя силы.

Когда изматывающая разминка наконец-то подошла к концу, Иллюминарий Георгиевич приказал всем строиться на траве для отработки приемов рукопашного боя.

Все с облегчением выдохнули, предвкушая смену деятельности.

— Так, адепты, разбиваемся на пары! — скомандовал Совестин. — Отработка бросков и захватов в партере!

Я уже было повернулся к Мишке, который тяжело отдувался, утирая пот со лба, как вдруг над полем разнесся громовой рык преподавателя:

— Адепт Ярославский! Выйти из строя!

Я внутренне напрягся, но четко выполнил команду и сделал три шага вперед.

Иллюминарий Георгиевич подошел ко мне вплотную. Он с ухмылкой потыкал толстым пальцем в экран своего планшета.

— Я смотрю, адепт Ярославский, вы у нас не только на Арене отличиться успели, но и на лекциях блистаете невероятным остроумием? — в его голосе звучала откровенная издевка. — Вижу тут занимательную пометку возле вашей славной фамилии. Полковник Дубов выписал вам два наряда вне очереди за нарушение субординации и срыв учебного процесса. Это правда?

Я мысленно помянул полковника Дубова тихим добрым словом. Вот же мстительный старый пень, не поленился внести в электронную базу! Глеб Долгополый скривил губы в сардонической ухмылке. Любава просто лучилась от счастья.

— Никак нет, Иллюминарий Георгиевич! — я вытянулся в струнку, глядя прямо перед собой. — Я лишь уточнил небольшие нюансы патрулирования при условии съеденного командира!

По строю первокурсников прокатился сдавленный смешок, но один суровый взгляд Совестина мгновенно заткнул всех.

— Уточнил он, значит, м-да, — преподаватель зловеще оскалился, обнажив крепкие зубы. — Ну что ж, уважаемый любитель поспорить с Уставом. Раз уж вам так интересны небольшие нюансы, то будем отрабатывать отступление из котла. Полковник Дубов указал, чтобы вы отработали свои наряды на моей паре. И я, как любитель дисциплины и обожатель небольших нюансов, с удовольствием выполню его просьбу!

Совестин развернулся и показал могучим пальцем на беговую дорожку, опоясывающую стадион.

— Видите эту дорожку, Ярославский? Она длиной ровно четыреста метров. Пока ваши товарищи будут отрабатывать броски, вам следует бежать. Не трусцой, учтите. Вы будете нестись так, словно за вашей задницей гонится стая голодных Иглохвостов!

— Сколько кругов, господин преподаватель? — невозмутимо поинтересовался я.

— Сколько кругов? — Совестин улыбнулся. — А пока пара не кончится, адепт! Всё оставшееся время! И если я замечу, что сбавили темп, я лично добавлю вам еще один наряд! Кругом! Бегом… МАРШ!

Он дунул в свой серебряный свисток так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

Ну что ж, ядрёна медь, бежать так бежать!

Я повернулся и рванул на дорожку.

И да, всё время после изнурительной разминки, а это около часа чистого времени, я носился по проклятому красному покрытию как в жопу ужаленный.

Сначала это было легко. Ноги, привычные к нагрузкам, легко отмеряли метры. Дыхание было ровным, два шага вдох, два выдох. Я бежал и смотрел, как мои однокурсники на зеленом газоне в центре стадиона кряхтят, валяя друг друга по траве, отрабатывая удержания и болевые.

Мишка то и дело бросал на меня сочувствующие взгляды, заламывая щуплого Максима Ершова. Любава, работавшая в паре с Варварой, пару раз проводила меня глазами, в которых читалось злорадное удовлетворение. Мол, так тебе и надо, засранец!

Десятый круг. Двадцатый.

Вскоре дыхание начало сбиваться. Легкие горели огнем, требовали больше кислорода. В боку противно закололо, а мышцы ног налились свинцом. Осенний прохладный воздух теперь казался раскаленным песком, который так и норовил процарапать горло.

Совестин не дремал. Стоило мне только попытаться чуть-чуть сбавить темп на вираже, как над стадионом тут же раздавался оглушительный свист и его громовой бас:

— Ярославский! Не тормозите! Вы что, по бульвару с барышней гуляете⁈ Шевелите поршнями!

И я прибавлял. Стискивал зубы, сжимал кулаки и бежал дальше.

Тридцатый круг. Сороковой.

Мир сузился до узкой красной полосы под ногами и ритмичного стука собственных кроссовок. Пот заливал глаза. Я уже не слышал шума борьбы на поле, не слышал свистков преподавателя.

Обычный восемнадцатилетний пацан давно бы уже рухнул в обморок от гипоксии и молочной кислоты, забившей мышцы.

Но во мне проснулся старый, упрямый ведарь.

Я закрыл глаза на несколько секунд, пробегая на автопилоте. Я обратился внутрь себя. Нащупал тот самый золотистый шарик живицы в солнечном сплетении. Он был истощен после недавних битв, но магия еще оставалась. Я начал медленно, по капле, цедить эту энергию, пуская её по кровеносной системе.

Живица не могла заменить кислород, но она могла обмануть боль. Она окутала горящие мышцы прохладным туманом, блокируя сигналы о переутомлении, которые мозг отчаянно посылал телу.

Я бежал. Я превратился в механизм, в машину, у которой нет права на остановку. Да, проклял и ночное получение удовольствия, и Матрёшкины пироги, и свою глупость — надо было хотя бы в машине подремать! А так… Приходилось бежать и стараться не грохнуться на радость кое-кому!

Я вспоминал, как сутками преследовал оборотней по заснеженной тайге, проваливаясь по пояс в сугробы. Вспоминал, как бежал раненый прочь от превосходящих сил врага. По сравнению с тем, что мне приходилось переживать в прошлой жизни, эта беговая дорожка была просто легкой прогулкой в санатории.

Пятидесятый круг. Шестидесятый.

Я перестал чувствовать усталость. Я поймал то самое состояние «второго дыхания», когда тело работает само по себе, а разум отстраняется, воспаряя над физической оболочкой.

Краем глаза я заметил, что на поле стало необычно тихо. Я пробегал мимо группы, и увидел, что все адепты перестали спарринговаться. Они стояли, опираясь о колени, и молча смотрели на меня.

Даже Иллюминарий Георгиевич стоял, опустив свой свисток, и хмуро, с нарастающим недоумением, следил за моим бегом. Он-то рассчитывал сломать мажора через пятнадцать минут, чтобы я ползал на коленях и умолял о пощаде. А я наматывал уже не помню какой десяток километров и не собирался сбавлять темп.

— Он же сдохнет, — услышал я приглушенный шепот Глеба Долгополого, когда пролетал мимо. — Ни один человек не может столько бежать в таком темпе без стимуляторов…

Я лишь мысленно ухмыльнулся, выравнивая дыхание и заходя на очередной круг.

— Эй, железный дровосек! — вдруг рявкнул Совестин, когда я поравнялся с ним. — Время! Пара окончена!

Я остановился не сразу. Тело по инерции пронесло меня еще метров двадцать, постепенно сбавляя скорость. Я перешел на шаг, восстанавливая ритм сердца, глубоко, с наслаждением вдыхая прохладный воздух. Пот тек с меня ручьями, форменная футболка прилипла к телу, как вторая кожа.

Но я не упал! Я даже не оперся руками о колени!

Я развернулся и, кое-как выпрямив спину, четко доложил:

— Адепт Ярославский наряды вне очереди отработал, господин преподаватель! Разрешите идти?

Иллюминарий Георгиевич смотрел на меня секунд десять. В его глазах больше не было издевки. Там читалось уважение старого вояки к моей несгибаемости.

Потом он медленно кивнул.

— Разрешаю, адепт. Свободны. И… — он сделал паузу. — В следующий раз, Ярославский, если решите поспорить с полковником Дубовым, делайте это так, чтобы мне не приходилось снова вас гонять. Свободны!

Я коротко поклонился и, под восхищенные взгляды моего курса, неспешным шагом побрел в сторону раздевалок. Ноги не слушались, норовили подогнуться, но я заставлял их передвигаться. Не мог я сейчас грохнуться перед всеми! Не мог!

В загородном доме боярина Ивана Титовича Смельцова, царила атмосфера лёгкой паранойи. Смельцов мерил шагами персидский ковер, вытирал платком обильно потеющую лысину. Он то и дело бросал затравленные взгляды на плотно задернутые шторы, будто ожидая, что прямо сейчас через них ворвётся карательный отряд Ярославских.

И в этот самый момент, когда нервы боярина были натянуты до предела, в кабинете появилась она. Лучезара.

Она как будто бы соткалась из полумрака, легкая, воздушная, невероятно притягательная в своей дьявольской красоте. Тёмное платье подчёркивало соблазнительные изгибы, а светлые волосы струились по плечам, расплавленным серебром. Девушка выглядела такой веселой и задорной, словно только что вернулась с удачного шопинга в ЦУМе.

— Ну что, Иванушка? Грустим-скучаем в четырех стенах? — проворковала она, пока изящно опускалась в глубокое кожаное кресло. — Ой зря! Ведь на улице такая прекрасная погода! Самое время для подвигов и свершений.

Смельцов судорожно сглотнул, когда остановился посреди кабинета. От вида её беззаботной улыбки ему стало еще страшнее.

— Лучезара… — голос боярина предательски дрогнул. — Я тут места себе не нахожу. Как прошло… это самое «мероприятие» князя Долгополого на Урале? Вы ведь знаете?

Девушка заливисто рассмеялась, откинула голову назад. Её смех звонкими колокольчиками разлетелся по мрачному кабинету.

— О, не переживай ты так, мой пухлый друг. Всё вышло великолепно и прошло точно по плану, — её губы изогнулись в лукавой полуулыбке.

Правда, она не стала уточнять — по чьему именно плану всё прошло. В конце концов, когда гибнут десятки, а то и сотни людей… это всегда входит в глобальные планы Опасных земель. Чем больше хаоса и смертей среди жалких человечков, тем шире распахиваются врата для легионов нежити. Поражение наемников Мезинцева и Долгополого её ничуть не расстроило — Опасным землям было глубоко плевать на чаяния смертных.

— Всё по плану? Всё хорошо.

— Да, всё хорошо, так что можешь не волноваться за большие процессы, — Лучезара потянулась сытой кошкой. — А что у нас на маленьком фронте? Порадуешь меня последними новостями?

Смельцов облизал пересохшие губы и, оглянувшись на дверь, приблизился к креслу.

— Водитель вернулся, — выпалил он сдавленным шепотом. — Тот самый, который подвозил наших минеров к Академии. Объявился у черного хода. Весь избитый, грязный, трясется как осиновый лист.

Глаза Лучезары радостно вспыхнули. Она даже в ладоши захлопала от удовольствия.

— Ух, какая прелесть! — воскликнула она. — А я-то всё думала, когда же он соизволит приползти. Я предугадала его возвращение, Ваня. Скажи-ка, с ним кто-нибудь из твоих людей уже разговаривал? Допрашивали?

— Да ну что ты, нет, конечно! — торопливо замахал руками Смельцов. — Кроме слуг, которых я послал отвести в караулку, чтобы накормить и напоить — никто к нему не подходил. Я приказал держать его в изоляции до особого распоряжения.

Девушка одобрительно кивнула:

— Это просто замечательно. Пусть тогда никто не смеет открывать рот и говорить с ним, пока я лично его не осмотрю, — голос Лучезары приобрел стальные, непререкаемые нотки. Она подалась вперед, впилась в глаза боярина гипнотическим взглядом. — Слушай меня внимательно и запоминай. Когда его приведут, то я буду стоять рядом. Если в какой-то момент я скрещу руки на груди — ты мгновенно закрываешь рот. С ним ни в коем случае нельзя говорить о произошедшем взрыве! Покажешь ему, чтобы он тоже молчал. Если не замолчит, то… Ты должен открещиваться от всего, что он скажет, можешь погнать его в шею, орать, что знать его не знаешь. Можешь кричать, что его никто не посылал, и никто не просил взрывать того проклятого Ярославского. Ты всё понял?

Лицо Смельцова, и без того не отличавшееся здоровым румянцем, побледнело до цвета январского снега. На залысинах выступила испарина.

— Но… но почему? — пролепетал он. — Неужели… неужели вы думаете, что к нему присобачили жучок? Он будет на прослушке⁈

Лучезара снисходительно посмотрела на потеющего аристократа.

— Ваня, ты иногда бываешь таким наивным, — вздохнула она и откинулась на спинку кресла. — Подумай сам, если мозг жиром не заплыл. Как мелкий, ничтожный человечек мог так просто и легко ускользнуть из лап службы безопасности древнего рода? Ярославских нельзя упрекнуть в том, что они мягкотелые идиоты или слишком легкомысленны. Если они смогли поймать исполнителя, то они смогли бы выпотрошить его досуха. А раз он прибежал сюда на своих двоих… Значит, его могли специально отпустить.

Смельцов схватился за сердце, шумно хватая воздух ртом. Осознание того, что суровые волкодавы Святослава Васильевича прямо сейчас слушают всё, что происходит в его доме, едва не довело до обморока.

— И именно поэтому я должна сама увидеть этого человека, — подвела итог Лучезара. — А уже потом мы решим, можно ли с ним поговорить по душам, или… Вели привести его!

Смельцов ещё раз вытер мокрый лоб и бросился к интеркому на столе.

— Охрана! — рявкнул он срывающимся голосом. — Приведите Сиплого. Куда-куда! Сюда, ко мне в кабинет. Живо!

Через пару минут двери распахнулись, и двое крепких ребят втолкнули внутрь человека. Водитель выглядел отвратительно: лицо представляло собой один сплошной багрово-синий кровоподтек, одежда висела грязными лохмотьями. Он прихрамывал на левую ногу и тяжело дышал, распространяя вокруг себя запах пота, запекшейся крови и какого-то медикаментозного перегара.

Едва переступив порог и увидев хозяина, водитель с надрывным воем рухнул на колени и попытался подползти к ногам боярина.

— Барин! Иван Титович! Спаситель вы мой! — заскулил он, размазывая кровавые сопли по разбитому лицу. — Я еле ушел от них! Они меня пытали, они меня…

Он начал было говорить, изливая душу, но внезапно осекся, подавившись собственными словами.

Боярин Смельцов, следуя инструкциям Лучезары, выставил руку и приставил указательный палец к плотно сжатым губам. Его глаза при этом были выпучены так, словно он пытался передать водителю телепатический сигнал: «Заткнись, идиот, или мы оба покойники!»

Водитель ошарашенно замер. Он посмотрел по сторонам, хлопая заплывшими глазами. И тут его взгляд наткнулся на девушку.

Лучезара стояла чуть поодаль, прислонившись к дубовому книжному шкафу. В полумраке кабинета её светлые волосы казались почти сияющими. Заметив взгляд водителя, она мило, обезоруживающе улыбнулась.

— З-здрасьте… — машинально, на голых рефлексах пробормотал побитый мужик, совершенно сбитый с толку.

Вместо ответа Лучезара медленно подняла изящную ручку и приставила тонкий пальчик к своим пухлым губкам.

«Тс-с-с».

Водитель, ничего не понимая, покорно кивнул и захлопнул рот, превратившись в немую статую скорбящей вдовы.

Лучезара оттолкнулась от шкафа и бесшумно приблизилась к стоящему на коленях мужчине. Она начала медленно прохаживаться рядом. Девушка наклонялась, принюхивалась, словно породистая гончая, взявшая след. Она осматривала чуть ли не каждый квадратный сантиметр его изодранной одежды, каждую складку, каждый синяк. Водитель съежился, боясь даже дышать, пока эта пугающе красивая девица нарезала вокруг него круги.

Смельцов сам стоял ни жив ни мертв, чувствуя, как по спине струится холодный пот.

Наконец, Лучезара остановилась за спиной водителя. Она внимательно посмотрела на его грязную, всклокоченную шевелюру, а после её рука молниеносно метнулась вперед.

Дерг!

— Ай! — водитель невольно вскрикнул, когда девушка безжалостно вырвала с затылка клок волос.

Но, поймав предупреждающий взгляд Смельцова, мужик тут же прикусил язык и промолчал, опасливо косясь на непонятную девицу.

Лучезара, подошла к боярину. Она протянула ему руку, на раскрытой ладони которой лежал вырванный грязный волос. Смельцов схватил телефон и направил экран на волосок, прибавил увеличение и… прямо у самого корня, крошечной, едва заметной черной точкой, сливающейся с грязью, притаился микропередатчик. Крохотный, высокотехнологичный артефакт, который мог транслировать звук на пару километров.

Смельцов побледнел так, что стал почти прозрачным. Его челюсть отвисла, он в ужасе уставился на эту маленькую черную дрянь.

Лучезара, всё так же не проронив ни звука, властным жестом показала охранникам на водителя, а затем сделала неопределенный взмах рукой в сторону двери — уводите. Затем она взяла со стола хрустальную пепельницу, аккуратно стряхнула туда волосок с жучком и накрыла сверху тяжелым пресс-папье, надежно глуша любой возможный сигнал.

Охранники, привыкшие подчиняться беспрекословно, грубо вздернули недоумевающего водилу под мышки и потащили к выходу.

— Э, барин! Куда меня? За что⁈ Я же всё сделал! — запричитал мужик, дрыгая ногами, пока его волокли к выходу.

Но никто ему не ответил. Как только тяжелые дубовые двери с глухим стуком закрылись, отсекая вопли неудачливого водителя, Лучезара брезгливо вытерла руки о белоснежный платок и повернулась к боярину. Теперь в её глазах не осталось и следа от недавней веселости. Там клубилась далёкая чернота. Завораживающая, смертельно опасная.

— Хочешь правду, Ваня? — процедила она, и её голос хлестнул Смельцова по лицу сильнее пощечины. — Твой водитель предал тебя с потрохами. Он всё, до последнего слова рассказал Ярославским.

— Но… как же так? — Смельцов тяжело осел в кресло. — Он же клялся! Умолял о защите!

— А ты думал, его там чаем поили? — Лучезара фыркнула и покачала головой. — Я сразу почувствовала этот запах. От него за версту разит шлейфом сыворотки правды. Эта дрянь развязывает язык лучше любого каленого железа. Значит, он выложил им всё: кто нанял, сколько заплатил, откуда пришел приказ. А побег его, как я и говорила, был специально организован для того, чтобы этот живой радиомаяк привел их прямо к тебе в дом.

Смельцов застонал, обхватив голову полными руками.

— Да, Ваня, да. Это конец. Они всё знают. И теперь, Ваня, тебе стоит очень серьезно подумать над своей охраной, — продолжила девушка, нависая над съежившимся аристократом. — А еще лучше будет вообще убраться из города и наглухо засесть в своём поместье в глуши. Потому что Ярославские, уж поверь моему богатому опыту, вряд ли оставят тебя в покое после такого покушения. Они придут за твоей головой.

Боярин затравленно взглянул на неё и засуетился, начал беспорядочно хватать со стола какие-то бумаги, ронять ручки.

— Что же делать⁈ Лучезара, умоляю, скажите, что мне делать⁈ — заскулил он, глядя на неё полными паники глазами. — А что… что с водителем? Куда его⁈

Лучезара брезгливо поморщилась, словно наступила во что-то неприятное.

— С водителем? — она хмыкнула, будто речь шла о выброшенном пакете мусора. — Предавшего пса лучше усыпить, чтобы эта зараза не распространялась на других. Отдай приказ своим людям. Пусть он исчезнет. Без шума и свидетелей.

Смельцов судорожно сглотнул, но кивнул. Убийство водителя сейчас казалось ему самой меньшей из проблем.

— А я? Что делать мне самому⁈ Как спастись от Ярославских⁈

Девушка отошла к окну, равнодушно разглядывая ухоженный сад поместья.

— Самым лучшим способом сейчас для тебя, Иванушка, будет просто пропасть на время с радаров. Исчезнуть. Стать бесплотной тенью, — небрежно бросила она через плечо. — А уж я пока попытаюсь как-нибудь отвлечь внимание Ярославских на себя. Займу их, так сказать, досуг.

Смельцов вдруг вскинулся. Страх смешался в нем с запоздалой обидой.

— Но послушайте! Это ведь вы во всем виноваты! — прокричал он и сорвался. Его голос дал петуха. — Это же по вашему приказу я послал тех бойцов-минеров! Вы сказали, что всё будет чисто! Вы обещали поддержку князя Долгополого! А теперь я крайний⁈

Лучезара медленно повернулась. Тени из углов словно сгустились, потянулись к девушке. Её лицо на долю секунды исказилось и превратилось в фарфоровую маску.

— Заткнись, — резко, как ударом бича, оборвала она нытье боярина. От этой команды Смельцова буквально вжало в кресло. Он замер боясь пошевелиться. — У тебя самого голова на плечах есть, Ваня! По крайней мере, пока есть. И если ты не хочешь её лишиться в ближайшее время, то лучше бы тебе спрятаться так глубоко, чтобы даже черви не смогут отыскать. Пусть твоя охрана закроет тебя в поместье, и носа наружу не высовывай!

Она презрительно смерила его взглядом с ног до головы. Хмыкнула.

— А ты чего хотел, идиот? Чтобы благоволение князя Долгополого и покровительство Опасных земель давалось за просто так? За красивые глаза? За всё в этом мире нужно платить. И плата бывает бывает кровавой. Молись, чтобы Ярославские не добрались до тебя раньше, чем я закончу свои дела.

После этих слов она развернулась на каблуках и направилась вон из кабинета. Тяжелые дубовые двери захлопнулись за ней с глухим, зловещим стуком. Лучезара без сомнений оставила насмерть перепуганного боярина Смельцова наедине с его рушащимся миром, паникой и хрустальной пепельницей, в которой лежал маленький черный передатчик.

Опасным землям было наплевать на неудачников.

Мои ноги гудели так, словно я пробежал марафон в свинцовых ботинках. Однако, внутреннее удовлетворение перекрывало любую физическую усталость. Мы с Мишкой вышли из массивных, украшенных лепниной дверей Академии после пары. Осенний воздух приятно остудил разгоряченное лицо.

Едва мы спустились по широким гранитным ступеням, как сзади раздался легкий, ритмичный цокот каблучков. Мизуки выскочила следом за нами. Улыбнулась и пошла рядом.

Я скосил глаза. Получилось весьма забавно: справа, возвышаясь надо мной на полголовы, топал худощавый Миша, а слева, чуть отстав на полшага, грациозно скользила Мизуки. Такая вот своеобразная заботливая охрана. Эскорт высшего класса.

И ведь не скажешь им, чтобы валили по своим делам — они же искренне, из самых лучших побуждений меня провожали, создавая живой щит. После вчерашнего взрыва на парковке оберегали. Даже приятно.

Чтобы не акцентировать внимание на этой «сурьёзной» опеке, мы непринуждённо болтали о том, о сём, обсуждая прошедшие занятия.

— Не, ну вы даете, народ! — восхищенно проговорил Мишка, размахивая своей кожаной сумкой. — На курсе холодного оружия у Махова вы с Мизуки просто блистали! Я когда смотрел, как вы эти резиновые тесаки крутите, у меня аж в глазах рябило. Такое ощущение было, что вы днюете и ночуете с оружием в руках. Реально, как два профессиональных киллера на выезде!

Мы с Мизуки невольно переглянулись и синхронно, от души рассмеялись. Мой внутренний ведарь, который десятилетиями не выпускал из рук боевого ножа, согласно хмыкнул. Да и у девочки-ниндзя с ножевым боем всё было уже на уровне мышечных рефлексов.

— Да ладно тебе, Мих, не преувеличивай, — я скромно отмахнулся, стараясь скрыть довольную ухмылку. — Это тебе просто показалось с непривычки. Обычная хорошая моторика.

А Мизуки, хитро прищурив миндалевидные глаза, решила подлить масла в огонь.

— О, Михаил-сан, вы дазе не представляете, насколько вы правы, — совершенно невозмутимым тоном заявила японка, поправляя лямку рюкзака. — Я так привыкла к постоянной опасности, цто беру с собой мец дазе в ванную комнату. Так, на всякий слуцай. Мало ли кто ресит напасть, пока я намыливаю голову.

Мы с Мишкой как по команде резко затормозили и недоумённо уставились на неё. Воображение живо нарисовало картину: обнаженная, намыленная девушка с пеной на голове и со сверкающей катаной наперевес. Картина была интригующей.

Видя наши вытянувшиеся лица, Мизуки не выдержала и звонко рассмеялась, прикрыв рот изящной ладошкой.

— Это сутка, мальцики! Расслабьтесь! Вы бы видели свои лица!

Мы с Мишкой снова переглянулись, выдохнули и покачали головами.

— Ну да, ну да, — я подтолкнул друга плечом. — С кем поведёшься — от того и наберёшься. Вот, общается с нами и уже вовсю черный юмор осваивает. Скоро начнет смешные истории про расчлененку травить на светских раутах. А там и частушки станет распевать!

Мишка заржал в ответ. Видать, представил себе эту картину — Мизуки с катаной распевает частушки в ванной. Красота, да и только. Экзотика!

С шутками и подколами ребята довели меня почти до самых главных ворот парковки, где возле бронированного «Тигра» маячил суровый, как челябинский метеорит, Гордей.

Я остановился, развернулся к своим импровизированным телохранителям и чопорно поклонился друзьям.

— Премного благодарен за вашу опеку, дамы и господа, — произнес я, приложив руку к груди. — Обещаю торжественно пообедать с вами как-нибудь на следующей неделе, в нормальном ресторане, когда с меня наконец-то снимут это жёсткое наблюдение и перестанут возить в танке.

— Ловлю на слове, Ярославский! С тебя стейки! — Мишка хлопнул меня по плечу. — Я люблю с кровью!

Мизуки тоже улыбнулась и чуть склонила голову.

— Елисей-сан, мы будем здать. И, кстати, я пригласаю вас с Михаилом-саном к нам в гости. Отец будет рад вас видеть. Охрану обесаю на выссем уровне. А уз какой мама заваривает цай…

— С удовольствием принимаю ваше приглашение, Мизуки-тян, — искренне согласился я. — Японскую кухню всегда уважал. Только не всегда мог выговорить названия блюд.

Мизуки улыбнулась в ответ. Мишка тоже поблагодарил и пообещал, что обязательно припрётся.

Краем глаза я заметил какое-то движение справа. По аллее, ведущей к главному зданию, с высоко поднятой головой, словно королева на параде, гордо шествовала Любава Шумилова. Её подбородок был задран так высоко, что ещё немного и встанет на гимнастический мостик. Рядом с ней, с точно такой же надменной, аристократической выправкой, чеканя шаг, чесал Глеб Долгополый.

Ну прямо два сапога — пара. Идеальная картинка на тему «Снобизм и пафос в дикой природе».

Я благоразумно промолчал по поводу происходящего дефиле, решив не портить себе настроение. Вместо этого крепко, по-мужски пожал Михаилу руку и ещё раз вежливо поклонился Мизуки.

— До завтра, ребят. Обещаю быть как штык, без опозданий и приключений. Правда, мои обещания не всегда от меня зависят…

Помахав им на прощание, я направился к ожидавшему меня Гордею. Безопасник приветственно кивнул мне и открыл бронированную дверь джипа. Однако, я замер, не донеся ногу до подножки.

Справа у забора, в тени раскидистого дуба, я заметил знакомый силуэт.

Там переминался с ноги на ногу вчерашний мальчишка. А у его ног, как верный пёс, сидел тот самый огромный рыжий кот. Животное смотрело на меня своими изумрудными, слишком умными глазищами.

Я закрыл дверь машины, проигнорировав вопросительный взгляд Гордея, и решительно подошёл к этой колоритной парочке.

— Здорово, боец, — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Ну что, будем знакомиться официально? Меня зовут Елисей Ярославский. А тебя как?

Мальчишка шмыгнул грязным носом, опасливо покосился на стоявших вдалеке охранников, но не отступил. Кот утробно, требовательно мявкнул, как будто представился.

— Егорка… Егор Фомичёв, — тихо буркнул пацан, теребя край засаленной куртки.

— А откуда ты?

Слово за слово, и из коротких, отрывистых ответов парня сложилась безрадостная, серая картина. Выяснилось, что Егорка — круглый сирота. Родители погибли недавно от рук нелюди из Опасных земель. Кот, которого он звал Задира, смог убежать вместе с ним, и они всю жизнь неразлучны. Их хотели забрать в приют, но Егор сумел убежать и на перекладных добраться до Москвы. И так они с Задирой оказались здесь.

— А почему Задира? — показал я глазами на кота.

— Да потому что у дивана все боковинки ободрал в первый же день, — ответил мальчишка. — Был Задирка, а когда вырос, то стал Задирой.

— Кис-кис, — я протянул руку, чтобы погладить кота, и едва успел её отдёрнуть, когда кот ударил лапой по ладони. — Во как! И в самом деле Задира.

— Ваша Милость, нам ехать нужно, — позвал Гордей. — Вашего брата взялись довезти до дома бояричи Рязанцевы. А вы пожалте в машину!

Я посмотрел на этого маленького, чумазого человека, который вчера не испугался огня и взрывов. Посмотрел на кота, чья интуиция спасла меня.

В горле встал какой-то колючий, неприятный ком. Мой внутренний старый ведарь, привыкший к жестокости этого мира, вдруг глухо заворочался, требуя справедливости. В этом мире, где аристократы швыряются миллионами, дети не должны жить в теплотрассах.

Я поднялся в полный рост, отряхнул колени и внимательно посмотрел на Егорку, а затем на его пушистого телохранителя.

— Слушай, Егор Фомичев, — я улыбнулся, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально дружелюбно и надежно. — А скажи-ка ты мне… Вы есть хотите? Нормально поесть, а не то, что в мусорках найдете?

Глаза мальчишки распахнулись так широко, что стали похожи на два блюдца. А кот, словно поняв смысл моих слов, громко, одобрительно мурлыкнул. Кажется, мы начинали понимать друг друга. Но погладить себя котяра всё равно не дал!

Шины мягко прошуршали по гравию. Водитель сбросил газ и плавно подкатил к крыльцу нашего особняка. Тяжелый мотор глухо урчал, заставляя машину чуть подрагивать. Я очнулся и потер уставшие глаза. Денек выдался тот ещё — сам не заметил, как задремал.

Нет, всё-таки надо больше времени уделять сну и отдыху, а то хоть и молодое тело, но накопленная усталость и стресс могут сыграть плохую шутку. И обязательно сделают это в самый неподходящий момент!

Я оглянулся. Рядом на сиденье царила полная идиллия. Разморённый дорогой Егорка сопел тихо, как мышонок, и крепко прижимал к груди своего боевого товарища, кота бандитской наружности. Одно ухо у зверя было порвано в каких-то уличных боях, на носу красовался свежий шрам, но во взгляде горела непримиримость и несломленность. В левом непримиримость, а в правом — несломленность. Или наоборот, я не стал приглядываться.

— Ну что, приехали, гвардия, — сказал я и распахнул дверцу. — Выходим по одному с поднятыми носами.

Егорка осторожно выбрался из машины. Кот в его руках даже не шелохнулся, только лениво повел желтым глазом на новое место. Мы поднялись по широким ступеням и вошли в дом. Гордей с водителем поехали ставить машину в гараж.

В просторном, светлом холле нас уже ждали.

— А вот и наша горничная, Матрешка. Вообще-то по паспорту она Матрена, но язык не поворачивался называть эту юную, вертлявую и вечно сующую свой нос куда не следует девицу полным именем! — сказал я с улыбкой. — Прошу любить и если что — жаловаться!

— Ой, Елисей Святославович вернулись! — защебетала она, хлопая ресницами. — А мы как раз обед приготовили.

Я стянул с плеч куртку и небрежно повесил её на вешалку при входе. Рядом повисла грязноватая куртка Егорки. Надо будет либо отдать приказ постирать её, либо вообще новую купить. Но, судя по дыркам на локтях, второе предпочтительнее.

— Ну да, вернулся. Принимай-ка вот пополнение, Матрешка. Нашего нового бойца зовут Егорка. А это его личный тигр Задира. Задача предельно проста: отвести на кухню и накормить обоих от пуза. А вам съесть всё так, чтобы тарелки блестели. Задача всем ясна?

Матрешка округлила глаза и тут же перевела взгляд на кота, захлопала ресницами. Девичьи инстинкты сработали гораздо быстрее мозгов.

— Ути-и-и-пути-и-и, какой котя-я-я! — протянула она сладким голосом и потянула ручку, чтобы погладить уличного бандита по голове.

Как и в случае со мной, кот не стал терпеть фамильярностей. Он даже не стал шипеть. Одно молниеносное движение когтистой лапы — и в холле раздался громкий, обиженный писк. Ну да, чего и следовало ожидать.

— Ой! Мамочки-и-и! — Матрешка отскочила назад, судорожно прижала к груди оцарапанную руку. На светлой коже мгновенно набухли три красные полоски с капельками. — Ах ты ж какая дрянь блохастая!

Кот в ответ лишь презрительно фыркнул и отвернул морду. Демонстративно так отвернулся, чем показал своё отношение к Матрёшке в полном размере.

Егорка посмотрел на девчушку абсолютно серьезным, недетским взглядом.

— Вы извините его, тетя, — без тени усмешки сказал мальчишка. — Но он у меня такой, с характером. И он очень не любит, когда чужие люди вытирают грязные руки об его чистую шерсть.

Я едва сдержал смешок. Пацан ударил не в бровь, а в глаз.

Матрешка вспыхнула так, словно ее лицо сунули в кипяток. Краска моментально залила щеки и шею. Ещё бы — её профессиональная гордость была задета за живое.

— Это у кого грязные руки⁈ А? — взвизгнула она, забыв про законы гостеприимства. — Это у меня-то грязные руки⁈ Да ты хоть понимаешь, что говоришь, заморыш⁈ Да у меня руки такие чистые, что с них сам император есть может! Понял⁈

Мальчишка даже не моргнул под таким напором. Он слегка склонил голову набок и с спокойно парировал:

— А император в самом деле должен видеть грязь под вашими ногтями? Или он будет слеп, когда станет с них есть?

Я машинально опустил взгляд на ее руки. А ведь и правда. Под безупречно подпиленными ноготками Матрешки отчетливо виднелись темные, земляные полумесяцы. Вот тебе и аккуратистка.

Матрешка проследила за моим взглядом, взглянула на свои пальцы и тут же спрятала их за спину. После этого она насупилась, как обиженный ребенок.

— Я… я цветы пересаживала в гостиной! В горшке большом пересадила! Вот и не успела помыть… — забормотала она, пытаясь сохранить остатки достоинства. А потом вдруг вздернула носик и фыркнула: — И вообще! Чего это я тут стою и перед каким-то бродяжкой оправдываюсь⁈ Много чести! Ха! Пошли обед подам, раз велено. Отсыплю вам объедков со вчерашнего ужина, пока их свиньям на задний двор не выплеснули.

Я покачал головой. Объедки? Моим гостям? Эта пигалица совсем берега попутала? В моей прошлой жизни за такое отношение к приказам командира отправляли драить гальюны зубной щеткой до конца службы. Неужели она тоже хочет так?

— Матрена! — мой голос ударил так, что хрустальные подвески на люстре испуганно звякнули.

Она вздрогнула и съежилась, мгновенно растеряв всю свою спесь. Поняла, что перегнула палку.

— Никаких объедков! — отрезал я. — Только свежая и качественная еда! Лучшее мясо, лучший суп. Да что там говорить — я сам скоро приду на кухню и сяду рядом с ним за стол. И если мне хоть чуточку не понравится то, что будет лежать у него в тарелке, то я клянусь: кое-кому наш семейный лекарь точно поставит двухлитровую клизму! Вопросы есть⁈

Матрешка побледнела. Вроде бы всё поняла и осознала. Не хотелось до такого доводить, но слишком уж она себе много позволять начала в последнее время, так что прикрикнуть не мешало.

— Никак нет… Всё сделаю в лучшем виде… — пробормотала она и опустила глаза в пол.

Спорить она не рискнула. Уже прогресс!

— Выполнять, — коротко бросил я.

Она покорно развернулась и повела Егорку с его боевым котом в сторону кухони. Я же с облегчением выдохнул и бегом направился наверх, в свою комнату. Нужно было срочно скинуть провонявшую бензином и пылью одежду, принять душ. И, если получится, то привести мысли в порядок.

Я влетел в спальню, на ходу расстегивая рубашку. И тут в кармане надрывно зазвонил телефон.

Пришлось бросить рубашку на спинку кресла и взять трубку. Всё-таки как-никак звонил отец.

— Елисей, — голос отца прозвучал сухо. — Мне доложили, что ты вернулся.

— Да, вот только что в дом зашел.

— Тогда зайди ко мне в кабинет. Срочно.

Я посмотрел на свои руки, на рубашку. Потом, конечно, от меня воняло не хило. Хоть и принимал душ, но после такой пробежки ещё полчаса выходила влага.

— Отец, дай мне ровно пять минут. Я в душ заскочу, переоденусь и хотя бы бутерброд на бегу перехвачу. А то с вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было. Утром не позавтракал, а в обед не успел.

В трубке на пару секунд повисла пауза.

— Ладно, давай, — ответил отец. — Но лучше бы тебе поторопиться. Дело не терпит отлагательств. И Яромира позови, а то он что-то не отвечает.

После этого отец отключился. Я бросил телефон на кровать. Если отец позвонил и сказал, что «дело не терпит», значит, где-то уже пахнет жареным. Я рванул в ванную, врубил на полную холодную воду и быстро ополоснулся, смывая с себя пот и усталость. После этого натянул чистые спортивные штаны, черную водолазку.

Только я двинулся к двери, как телефон на кровати опять зазвонил.

Я чертыхнулся сквозь зубы. Ну кто там еще? Взглянул на экран. Старший брат. Яромир. Ну вот и «пропажа».

Так, чего это он названивает? Может, он уже успел приехать и сидит у отца в кабинете? И сейчас тоже станет меня подгонять, чтобы показать своё рвение?

Я нажал кнопку ответа и прижал телефон к уху:

— Да, слушаю.

— Братишка! — голос Яромира был как обычно весел и задорен. — Выручай. Тут такое дело… Прикрой меня от отца, а? Ну, пожалуйста!

Я замер на пороге. Ну чего там ещё? Внутри тихо шевельнулось раздражение.

— Прикрыть? Яромир, у отца какой-то аврал намечается. Он меня сейчас срочно вызывает. А ты где шарахаешься?

— Ой, да брось ты, — брат беззаботно рассмеялся. — Знаешь, я тут такую красотку встретил, Елисей… Просто закачаешься! Похоже, что я влюбился! Ведь это не девушка, это мечта! Глазки ангельские, и такие невинные. Ножки точеные, словно из мрамора. А уж какие шикарные, белоснежные волосы… М-м-м… Они прямо сами просятся рассыпаться по подушке.

Я закрыл глаза и тяжело вздохнул. Старый ведарь внутри меня скрежетнул зубами. Ну и кто сказал, что все беды от баб? Все беды вот от таких вот влюбчивых мужичков!

— Яромир. Знаешь… я тебе сейчас одну умную вещь скажу, только ты не обижайся. Тебе бы стоило немного приуменьшить свои сексуальные аппетиты. И держать ширинку хотя бы иногда застегнутой. Ты хоть иногда от созерцания женских прелестей отвлекаешься? На род Ярославских идет атака за атакой. Враги зубы точат, интриги плетут. А ты по бабам кузнечиком скачешь!

Яромир снова весело хохотнул. Ни капли тревоги в голосе. Вот ведь легкомысленная птаха!

— Да расслабься ты, диванный воин! Я сейчас у Рязанцевых на даче. Тут охрана, забор такой сурьёзный, трехметровый. Здесь всё в полном порядке, ни одна муха без досмотра не пролетит.

— На даче у Рязанцевых? — я нахмурился. Что-то мне не понравилось. Вроде бы всё нормально, но… — Слушай, а откуда вообще взялась эта беловолосая красотка? С неба упала?

— Да почти! — радостно возвестил брат. — Мы ехали на машине. Всеволод за рулем был. Ну, он немного зазевался, не уследил за дорогой и… нечаянно ее сбил.

Я споткнулся:

— Сбил? Да вы чего? Как же это надо было так зазеваться? Может, специально?

— Да нет же! — возмутился брат. — В самом деле нечаянно зазевался. Видимо, ночь не спал, устал парень. А тут эта красотка на свою беду дорогу перебегала. В неположенном месте, между прочим! Ну и… В общем, Сева успел ударить по тормозам в последний момент. Удар был вскользь, но такой, что девушку отбросило на обочину. Она в бессознанке была. Вот, только недавно в себя пришла.

Мои мозги начали невольно анализировать ситуацию. Случайная девушка. Симпатичная внешность. Внезапное ДТП. И вместо того, чтобы вызвать полицию и скорую, они потащили её к себе…

— И вы, конечно же, не повезли ее в больницу? Скорее всего, чтобы не палиться и не портить себе репутацию, — мрачно спросил я.

— Ну естественно! Зачем нам лишние вопросы от полицейских? Дышала же, видимых повреждений не было. Мы отвезли ее на дачу. Вызвали туда же семейного лекаря Рязанцевых. Он её уже осмотрел от и до. Сказал, что с девушкой всё в полном порядке. Организм крепкий. Только небольшой ушиб на бедре и пара царапин, ну да это пустяки. И мы с ребятами сейчас пойдем приносить ей свои глубочайшие, искренние извинения. С букетами роз и шампанским!

Я криво усмехнулся. Всё с ними понятно. Однако, я попытался достучаться до соблазнённого девичьими формами сознания брата.

— Ну и пусть тогда ваш Всеволод извиняется. Он ведь за рулем был, он её и сбил. Ты-то тут при чем, Ромео недоделанный?

— Ну нет, братишка! — голос Яромира стал чуть громче. — Я не могу остаться в стороне, когда такая ослепительная красавица находится рядом с моими верными друзьями. Это ведь вопрос чести! Я буду считать себя полным неудачником и кретином, если не попытаюсь завоевать сердце Лучезары.

— Лучезары? — я поперхнулся воздухом. — Это что — имя такое?

— Да! Ты не ослышался, братишка? Лучезара! Имя-то какое! Ух! Прямо на душе радостнее стало!

Я хмыкнул. Картина вырисовывалась предельно ясная и до тошноты банальная. Три богатеньких, избалованных самца сейчас начнут ходить гоголем перед симпатичной девчонкой. Распушат павлиньи хвосты. А может, еще и пари заключат — кому из них первому удастся затащить ее в постель? В целом, ничего удивительного. Золотая молодежь так развлекается от скуки.

И все же…

Мне почему-то стало тревожно на душе. Вроде бы и причин для паники нет. Обычное ДТП, обычная девчонка. Но вот какая-то невидимая струна внутри тоненько зазвенела. Знаете это чувство? Как будто в темной комнате над самым ухом жужжит надоедливый, невидимый комар. Ты его не видишь, но точно знаешь — он здесь, и он обязательно укусит. И вот это предчувствие укуса хуже самого укуса. Пусть уж куснёт и успокоится, но нет — продолжает жужжать и выбирать место повкуснее.

Однако, сейчас Яромира вряд ли удастся вызвать. Он уже принял охотничью стойку и готов броситься на добычу.

— Ладно, герой-любовник, — вздохнул я. — Я тебя прикрою. Но врать отцу напрямую я не буду. Я просто скажу правду, хотя и не всю. Скажу, что ты находишься на даче у Рязанцевых. И всё. Хоть правда и не полная, но это не ложь. А если он начнет копать глубже, то выкручивайся сам. Моя совесть будет полностью чиста.

— Спасибо, Елисей! — пафосно выдохнул Яромир. — Как же мне повезло с таким понимающим братом. Слушай, я при случае обязательно спрошу у Лучезары — нет ли у нее случайно младшей сестренки для тебя? А что? Вдруг повезёт?

— Пошел бы ты, Яромир, — беззлобно послал я и нажал отбой.

После этого бросил телефон в карман и вышел из комнаты. И так уже задержался!

Двери из массивного дуба были слегка приоткрыты. Я толкнул створку и шагнул внутрь.

В кабинете царила рабочая атмосфера. Отец стоял у своего огромного письменного стола. Вокруг него полукругом застыли трое суровых мужчин в костюмах. Крепкие, короткостриженные, с холодными глазами. Чуть поодаль стоял Гордей.

Ну, уж если он не был у стола в рядах одних из первых, то эти мужчины явно были повыше его по значению.

Все они неотрывно смотрели на большой тактический планшет, который лежал на полированной столешнице. На экране мягко светилась подробная карта области.

Отец поднял голову. Его взгляд скользнул по мне, и он коротко кивнул.

— Пришел. Хорошо. Где Яромир?

Я не стал отводить глаза. Врать не хотел, но и сдавать брата с потрохами тоже было не по-пацански.

— Он сейчас у Рязанцевых. На даче.

Густые брови отца сошлись на переносице. В голосе прозвенел металл:

— Чего это он там делает в такое время?

Я пожал плечами, напуская на себя беззаботный вид:

— Учится, наверное. Может, им много на дом задали, вот они и решили на дачу уехать? Яромир сказал, что там с охраной всё в порядке. И забор трёхметровый.

Отец поджал губы и с досадой покачал головой.

— Учится? Надо же, как не вовремя тяга к учёбе проснулась. А ведь он нам сейчас бы очень пригодился. Лишний сильный боец никогда не помешает.

Он махнул рукой, подзывая меня. Я подошел к столу и встал рядом с Гордеем.

— Ладно, будем обходиться своими силами. Смотри, Елисей, — отец ткнул пальцем в светящийся экран планшета. На карте ритмично мигала красная точка. — По данным нашей разведки с дронов, боярин Смельцов сегодня отчего-то резко засуетился. Его люди прямо сейчас пакуют вещи. Конвой с ним будет довольно-таки усиленный.

Я прищурился, присмотрелся к карте.

— А с чего это вдруг такая спешка? — спросил я. — Неожиданно решил сменить климат?

— Похоже на то, — подал голос Гордей. — Мы предполагаем, что он всё понял. Либо его служба безопасности нашла жучок у его водилы. В любом случае, боярин почуял запах жареного и решил податься в бега.

Отец кивнул:

— Вероятнее всего, Смельцов пойдет по Горьковскому шоссе. Это самый быстрый и безопасный путь, чтобы достичь его родового поместья. Если он доберется до своих стен и запрется там с гвардией — выковыривать его оттуда придётся слишком долго и хлопотно. Много крови прольется. А нам лучше бы этого не допускать. Мы решили перехватить его на трассе. Вот здесь, сразу после Покрова. Тут есть удобный участок, лес вплотную подходит к дороге.

Он посмотрел на меня. В его глазах читался немой вопрос. Я кивнул в ответ.

— Ждать Яромира мы не можем, — продолжил отец. — Время играет против нас. Если упустим Смельцова сейчас — он успеет подготовить оборону. Мы должны выдвигаться немедля. Прямо сейчас. Елисей… Ты хочешь присоединиться к этой операции? Мне нужен надежный человек на правом фланге.

Моя кровь быстрее побежала по жилам. Усталость как рукой сняло. Бодрящий адреналин впрыснулся в кровь. Я стоял перед отцом, но внутри меня сейчас просыпался ведарь, который привык решать проблемы быстро и жёстко. Неужели меня ждёт настоящая охота?

Я улыбнулся.

— Бесспорно, отец. Я с вами. Всегда готов.

Отец едва заметно улыбнулся в ответ. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Отлично. Иди к оружейке, получай снаряжение. Выезжаем через десять минут.

— Эх, пожрать не успел… Ладно! Перехвачу что-нибудь по дороге! Охота на бояр здорово разжигает аппетит! — подмигнул я и направился в указанном направлении.

У нас в команде было два Ратоборца, один из которых был как раз отцом. Три воителя ранга Воина и семь человек ранга Дружинник. Отроков даже не стали считать, а зря. Весьма серьёзная сила, если задуматься.

С таким составом не то что засаду — небольшую локальную войнушку можно было устроить, причём с гарантированным стиранием какого-нибудь мелкого дворянского рода. Элита из элит, закованная в мобильную броню.

Я смотрел на этих суровых, молчаливых мужиков, сливающихся с тенями вечернего леса, и чувствовал, как внутри разгорается хищный азарт. Старый ведарь во мне довольно потирал руки: охота на мерзавца обещала быть знатной.

Мы затаились в трёх километрах за Покровом. Место отец выбрал почти идеальное, как по учебнику тактики: трасса здесь делала небольшой изгиб, зажатая с обеих сторон плотной стеной хвойного леса. Чуть поодаль большая поляна, но до неё ещё надо было добраться.

Ни свернуть в сторону, ни развернуться на скорости. Настоящий капкан для жертвы.

Люди отца рассредоточились по разным сторонам дороги. Мы замаскировались так, что даже я своим натренированным зрением едва мог вычислить притаившихся. Мы приготовились…

Гордей, наш бессменный командир безопасников, тоже отработал как часы. Несколько его людей встало неподалёку от Покрова, чтобы наглухо блокировать проезд после того, как колонна Смельцова вольётся в кишку трассы. Ещё несколько бойцов встало у посёлка Новое Анино, отсекая машины с другой стороны.

Расстояние между населёнными пунктами всего семь километров, так что отрезать посторонних гражданских и случайных свидетелей мы успеем без проблем. Лишних жертв быть не должно — отец всегда старался действовать чисто. Не стоило привлекать внимания имперских дознавателей там, где можно было обойтись малой кровью.

Мы примчались загодя и устроили вполне себе сносную засаду. Морозный осенний воздух щипал ноздри, пахло прелой листвой и хвоей.

Всё так и вышло, как предполагалось. Прямо-таки идеально, ядрёна медь!

Я сидел в мобильном командном пункте (в замаскированном фургоне в глубине леса) и видел на экране дроновода, как всё происходило в реальном времени. Птичек с воздуха было не заметить, а вот их камеры давали чёткую картинку.

У Нового Анино наши ребята технично остановили гражданские машины за минуту до нужного времени, перегородили трассу подкупленной полицией. Ну да, перекрытие требовало жертв. Основная масса дальнобойщиков успела проехать, но другие машины встали, тихо матерясь и гудя клаксонами. Трасса опустела.

И вот, на экране появились они. Пять бронированных машин Смельцова. Черные «Тигры», урча форсированными движками, пересекли границу Покрова. Вскоре они с вернули за поворот, и тут же наши люди синхронно перекрыли движение в сторону Владимира. Тоже встала полиция, не допуская лишних. За двадцать минут пришлось заплатить немало, но оно того стоило.

Мышеловка захлопнулась. Прозвучала тихая команда отца по закрытому каналу: «Всем приготовиться».

И вот… на дорогу вышел мой отец.

Он просто шагнул из полосы леса на асфальт. Один.

Без оружия в руках, в своем строгом пальто, опираясь на трость. Он встал прямо на пути следования небольшой колонны и чуть расставил ноги, как несокрушимый гранитный монумент. Он не сошёл с дороги даже тогда, когда первый «Тигр», визжа тормозами и оставляя жирные черные полосы жженой резины на асфальте, остановилась буквально в паре сантиметров от его коленей.

Со стороны для непосвященного зеваки это казалось чистым безумием: один безоружный человек встал на пустой трассе и затормозил целую колонну вооруженных до зубов боевиков. Однако, в эту самую минуту из темноты леса, с деревьев, из кюветов на каждую из машин смотрело не по одному стволу штурмовой винтовки. Десятки коллиматорных прицелов скрестились на лобовых стеклах и бензобаках внедорожников.

Стоило чему-нибудь пойти не так, раздайся дурной выстрел, и вмиг наши ребята нашпиговали бы их свинцом так, что машины превратились бы в дуршлаги. А потом добавили бы массированными ударами боевой магии и прочими прелестями ярости Ярославских.

Конечно, я, был против того, чтобы отец сам вот так, в открытую, вышел встречать Смельцова. Мой внутренний параноик вопил, что это чересчур рискованно. Но батя сказал, что не хочет подставлять людей под шальной удар. «Если удастся решить дело всего одной смертью — моей или его, — то лучше пусть будет так», — сказал он перед выходом.

А я ещё удивлялся — чего это так бойцы личной гвардии восхищённо и преданно смотрят на Святослава Васильевича?

Да потому что наш глава клана не заставлял людей идти на убой просто так, как пушечное мясо! Он всегда стоял за них горой и нередко сам, лично, вёл бойцов в бой. Правда, в последнее время, с возрастом и статусом, это происходило всё реже, но… от хорошей, честной драки старый волк никогда не увиливал.

Вот и сейчас он стоял на асфальте, широко расставив ноги, опершись обеими руками на набалдашник трости, и с ледяным вызовом смотрел на суетливо вылезающих из машин людей. Двери «Геликов» распахнулись, и на дорогу высыпало не меньше двух десятков боевиков Смельцова.

На отца мгновенно наставили автоматные стволы. Красные точки лазеров заплясали на его пальто. При виде этого Святослав Васильевич только презрительно усмехнулся. Как-то он мне сказал за чаем, что благодаря Кольчуге Души боярин ранга Ратоборец мог бы спокойно выстоять под шквальным автоматным огнём где-то полминуты. А этого времени с лихвой хватило бы с головой, чтобы сжечь всех нападающих дотла.

Наконец, из центральной машины, пыхтя и отдуваясь, вылез сам Иван Титович Смельцов. Боярин выглядел помятым, его пухлое лицо сейчас казалось бледным в свете фар.

Он нервно поправил воротник дорогого пальто, затравленно посмотрел по сторонам и поджал пухлые губы. Несмотря ни на что, он тоже был опытным боярином, не раз бывавшим в переделках, и сразу, кожей вычислил притаившихся за деревьями людей. Он понял, что они в глухом, стопроцентном кольце. Ну да, старый пёс почуял засаду.

Отец не стал тянуть резину. Его голос прогремел над трассой, перекрывая гул работающих двигателей:

— Иван Титович! Уверен, что вы прекрасно знаете, зачем я здесь! Я предлагаю вам принять ответственность за свои действия и не дать слугам бессмысленно погибнуть в возможной мясорубке. Предлагаю вам выйти на дуэль прямо здесь и сейчас, чтобы один на один решить возникшее между нами недоразумение.

Смельцов нервно сглотнул, но попытался сделать удивлённое, почти оскорбленное лицо. Да уж, плохой актер погорелого театра.

— О каком недоразумении идёт речь, Святослав Васильевич? — проблеял он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я мирно еду в свое поместье, никого не трогаю. Если я где-то вам не угодил, если есть деловые споры, то давайте решим всё цивилизованно, через имперский суд. У меня есть хорошие адвокаты, у вас…

Отец резко прервал его словесный понос:

— У меня есть хорошие бойцы, Смельцов! И если вы не перестанете валять дурака и строить из себя невинную овечку, то они прямо сейчас покажут себя во всей красе. Вы покушались на жизнь моего наследника! Но я, в отличие от вас, чту законы чести. Я не хочу лишней крови и предлагаю вам отойти в сторону, вон на тот лужок. И уже там решить нашу проблему один на один, как подобает аристократам. Пощадите своих слуг! Я, как глава рода Ярославских, могу обещать, что их при любом возможном раскладе нашего поединка никто не тронет! Они все вернутся к своим семьям и детям живыми. Выбор за вами.

Смельцов хмуро сдвинул брови, его маленькие глазки лихорадочно забегали. Он понимал, что сейчас в открытом бою его охрану просто сметут, размажут по асфальту за пару минут. Но и выходить против боевого Ратоборца Ярославских ему тоже не улыбалось.

— А может, мы всё-таки сможем решить это дело миром? — предпринял он жалкую попытку откупиться. — Я готов выплатить виру… Любую сумму, Святослав Васильевич! Земли, слуги… Зачем нам доводить дело до крови?

— Вы можете рассказать — почему вы решили напасть на мою семью? Кто стоит за вами, Иван Титович? — спросил отец.

Смельцов только усмехнулся:

— Думаешь, я дурак? Я всё выложу, а вы меня всё равно убьёте. Ха-ха-ха! Ну уж нет, я не таков! Так что майтесь в неведении!

Отец ударил тростью об асфальт так, что во все стороны брызнули искры. Как будто поставил точку.

— Согласно дуэльному кодексу нашей Империи, дуэль служит способом отмщения за нанесенное оскорбление. А также дуэль может происходить только между равными! — пророкотал отец, и его ярь начала нагнетаться. — Сейчас я считаю вас равным себе по статусу. А вот ваши подлые действия в отношении моего младшего сына — нанесённым мне лично оскорблением, смыть которое может только смерть. И я требую сатисфакции! Но также даю вам последний шанс остаться в памяти своих людей как честный и благородный хозяин, который заботится о слугах и об их жизнях, а не как трусливая крыса, что натворил дел и прячется за спинами невинных людей! Не стоит доводить до крайности, Иван Титович! Считаю до трёх, и если вы не внемлите голосу благоразумия, то ваши люди полягут вместе с вами.

Отец сделал паузу, вперив в Смельцова тяжелый взгляд. Вздохнул и…

— Раз! — громко отчеканил Святослав Васильевич.

Воздух вокруг него начал ощутимо нагреваться, лёгкие снежинки, падающие с неба, испарялись, не долетая до плеч.

Смельцов промолчал, покрываясь испариной. Его охрана напряглась, люди переглянулись между собой. Они тоже не хотели умирать ни за грош.

— Два! — отец медленно поднял правую руку, и на его ладони заплясали ослепительно-белые языки концентрированного пламени.

Он открыл было рот, чтобы произнести последнюю цифру…

— Я согласен! — истерично, срывая голос, воскликнул Смельцов.

Он понимал, что это его возможный конец, но всё-таки решил оттянуть смерть.

— Тогда прошу вас на луг, — проговорил отец.

Боярин тяжело выдохнул, его плечи поникли. Затем он повернулся к своим застывшим людям и хрипло скомандовал:

— Уберите машины с дороги. Прижмитесь к обочине. Находитесь рядом, но оружие опустите! И чтобы не возникло никаких… недоразумений. Не стрелять без моего приказа!

После этого Святослав Васильевич и Иван Титович, не сговариваясь, развернулись и неспешным, полным достоинства шагом отправились на указанную лужайку.

Я выскочил из командного фургона вместе с Гордеем. Расслабляться было рано. Смельцов мог выкинуть любую подлость, это я усвоил четко, так что надо держать ухо востро. Наши люди тоже перестали скрываться.

Десятки стволов открыто смотрели на боевиков Смельцова. Две группы вооруженных до зубов людей потянулись за своими боярами, настороженно посматривая друг на друга, готовые в любую секунду сорваться с цепи и устроить кровавую баню.

Мы расположились по краям лужайки, образовав живое, ощетинившееся сталью кольцо. Как будто охранники встали по периметру огромной гладиаторской арены. Тишина стояла такая звенящая, что было слышно, как похрустывает пожухлая трава под ногами.

Краем глаза заметил, что по дороге поехали машины. Значит, полиции дали указание снять ограждение. Оно и верно — мы ушли с дороги и увели предмет охоты. Теперь посторонние люди вряд ли пострадают.

В центре лесного Колизея застыли друг напротив друга мой отец и Иван Титович Смельцов. Дистанция выбрана обычная — классические пятнадцать шагов.

По дороге отец предупреждал нас, что Иван Титович, несмотря на свой комичный, пухлый вид торгаша, был далеко не безобиден. Он был весьма неплохим, опытным стихийником ветра ранга Ратоборец. И ранг свой получил вовсе не за красивые глаза.

Смельцов мог с помощью воздушных потоков натворить немало страшных дел. Мог играючи разрезать броню вакуумными лезвиями или сплющить легкие перепадами давления, так что следовало поостеречься и не стоило недооценивать противника. Воздух против Огня — классическое, древнее противостояние. Ветер может как раздуть пламя до небес, так и потушить его ураганным порывом. Всё будут решать контроль, концентрация и скорость.

Два Ратоборца встали друг напротив друга. Их ауры яри уже развернулись в полную мощь. Вокруг отца дрожало марево нестерпимого жара, под его ногами сухая трава чернела и тлела. Вокруг Смельцова же, напротив, закручивались тугие, свистящие вихри холодного воздуха, поднимая в воздух мелкие камешки и сорванные травинки. Его одутловатое лицо исказила гримаса злобы.

Они одновременно поклонились друг другу. Отдали должное древним традициям.

После этого сразу же началась дуэль. Без всякой команды, безо всякой словесной прелюдии или пафосных речей секундантов.

Только поклонились, и тут же Иван Титович, продемонстрировав необычную для его комплекции скорость, вскинул обе руки, с силой скрещивая их перед грудью. Воздух тут же взвыл турбиной идущего на взлет истребителя. Смельцов резко взмахнул правой рукой, посылая в сторону отца чудовищной силы порыв ветра.

Это был плотный, спрессованный до состояния монолита сгусток воздуха, летящий со скоростью пушечного ядра. Он вырвал с корнем пару мерзлых кустов по пути и с жутким гулом обрушился на стоящего Святослава Васильевича.

Но отец даже и не думал уклониться. Я проследил за его движениями. Он ударил набалдашником трости о землю, выпуская наружу колоссальный объем живицы.

В ту же секунду перед ним из земли взметнулась ослепительная стена ревущего, багрового пламени толщиной в метр. Вакуумный таран Смельцова со страшным грохотом врезался в эту огненную преграду. Столкновение двух разных стихий родило оглушительный взрыв. В разные стороны брызнули снопы искр и клубы перегретого пара, окатив нас, стоящих на периметре, горячей волной.

Огненная стена устояла, лишь слегка прогнувшись под напором, а ветер почти сразу рассеялся, не причинив отцу ни малейшего вреда.

— А теперь моя очередь, Иван Титович, — спокойно произнес отец сквозь стену огня.

Он вскинул свободную левую руку. Его пальцы сложились в странную фигуру.

С ладони отца сорвался ревущий поток белого огня, который закрутился в спираль и устремился к Смельцову, сжигая кислород на своем пути. Температура скакнула так, что мне, стоявшему в тридцати метрах, пришлось даже прикрыть лицо рукой.

Смельцов побледнел. Он понял, что его обычный воздушный щит такую температуру не выдержит — пламя просто прожжет вакуумную прослойку.

— Да вот хрен ты угадал! — истошно завопил он, сводя ладони вместе и начав вращать ими с бешеной скоростью.

Вокруг боярина мгновенно образовался крутящийся купол из ураганного ветра. Потоки воздуха крутились так быстро, что создавали непроницаемую стену из поднятой пыли и грязи. Огненный поток отца врезался в эту сферу. Пламя начало огибать ветряной купол, безуспешно пытаясь пробиться внутрь, жадно рыча, словно живой зверь, которому не дают добраться до добычи. Смельцов стиснул зубы; было видно, что удержание сферы жрет его живицу колоссальными темпами.

— Долго не продержится! — злорадно крикнул Гордей, сжимая кулаки.

Я молча кивнул. Отец давил чисто на износ, выматывая противника.

Но и Смельцов не был дураком. Он понял, что в глухой обороне против пироманта такого уровня он просто сварится заживо в своем же коконе.

Сбросив свою ураганную сферу в момент, когда поток огня чуть ослаб, Смельцов сделал резкий выпад всем телом вперед.

— Принимай подарок! — выкрикнул он, и от его растопыренных пальцев брызнули десятки тончайших серпов из спрессованного воздуха.

Они летели с пронзительным, режущим слух свистом. Эти лезвия, наверное, могли легко перерубить стальную балку. Одно из них сбрило верхушку молодой сосны метрах в десяти от меня, и дерево с жалобным скрипом рухнуло в снег.

Отец не стал ставить щит. Он перешёл в уклонение Его фигура размазалась в воздухе, и он начал невероятный, смертоносный танец. Святослав Васильевич уклонялся от невидимых лезвий с грацией хищника, как будто чувствуя возмущения воздуха кожей. Он перетекал из стороны в сторону, а в его руках уже загорался огненный шар.

Ещё пять секунд и вот…

С обеих рук отца вырвались длинные, метров по десять, гибкие хлысты из чистого, гудящего пламени. Он с размаху хлестнул ими крест-накрест. Плети рассекли пространство, испаряя на лету остатки ветряных лезвий Смельцова, и устремились к самому боярину.

Иван Титович едва успел подпрыгнуть вверх, подкинув себя воздушным потоком. Огненные хлысты ударили в землю там, где он только что стоял и оставили глубокие, дымящиеся борозды.

Приземлившись, Смельцов тяжело задышал. Его дорогое пальто местами обгорело, на лице появились полосы копоти. Он проигрывал в скорости и огневой мощи.

— Всё, Иван, игры кончились, — холодно прозвучал голос отца. — Ты посягнул на мою кровь. Получай же расплату.

Святослав Васильевич свел ладони вместе над головой, словно сжимая невидимый шар. Живица хлынула из его меридианов сплошным ревущим потоком. Небо над поляной начало окрашиваться в багровые тона.

Между его ладонями начало формироваться маленькое, не больше теннисного мяча, но невыносимо яркое солнце. Оно пульсировало, вбирая в себя окружающее тепло, стремительно увеличивалось в размерах и наливалось бело-голубым светом. Жар стал настолько невыносимым, что нам пришлось отступить на пару шагов назад.

Смельцов понял, что это конец. Если эта штука рванет даже рядом с ним, от него не останется и пепла. Его глаза расширились от ужаса.

В акте полного отчаяния Иван Титович собрал все жалкие крохи своей оставшейся магии. Он взревел, вскидывая руки к небу, а потом направил еле видимый, появившийся поток на руки отца.

Воздух вокруг сферы начал искажаться, свет чуть потускнел. Смельцов радостно, безумно оскалился, вливая в этот поток остатки своей жизненной силы.

Отец презрительно усмехнулся. Он резко, с силой развел руки в стороны.

Плазменная сфера рванулась вперёд, точно по потоку Смельцова.

БА-БАХ!!!

Звук был таким, словно прямо над нами раскололось небо. Ослепительная вспышка белого света ударила по глазам, заставив меня зажмуриться. Перед глазами заплясали разноцветные круги.

Взрывная волна перегретого воздуха, смешанного с огненной плазмой, снесла всё на своем пути. Вековые сосны на краю поляны вспыхнули, как спички. Земля содрогнулась от сейсмического удара.

Меня отбросило на пару метров, я больно приложился спиной о ствол дерева, но устоял на ногах, приняв основную массу на Кольчугу Души. Гордей рядом грязно выругался, стряхивая с себя тлеющие иголки.

Когда мы смогли открыть глаза, и развеялся дым, то зрелище на поляне заставило нас застыть в благоговейном ужасе. В самом деле — воитель ранга Ратоборец обладал огромной силой!

Вся центральная часть лужайки превратилась в дымящийся, оплавленный кратер, покрытый черным, стекловидным шлаком. В воздухе густо пахло паленой землей и горелым мясом.

На краю этого кратера, опираясь на свою трость, стоял отец. Его пальто дымилось, лицо было покрыто копотью, но он был цел. Грудная клетка мерно вздымалась. Он победил.

В центре кратера, на коленях, покачивался Иван Титович Смельцов.

Его защита была разорвана в клочья. Одежда сгорела, обнажив покрытую страшными, обугленными ожогами кожу. От его правой руки осталась лишь дымящаяся, почерневшая культя — плазма просто испарила конечность, которой он пытался закрыться. Он был почти мертв, но его тело, поддерживаемое остатками предсмертной агонии, всё еще отказывалось падать.

Боевики Смельцова, ослепленные и деморализованные этой чудовищной демонстрацией силы, даже не попытались поднять оружие. Они стояли, опустив стволы в землю, парализованные страхом перед невероятно силой.

Святослав Васильевич подошел к поверженному врагу. Слюда хрустела под его ботинками.

Он остановился в полушаге от Смельцова и посмотрел на него сверху вниз. В глазах отца не было ни радости, ни злорадства. Только холодная констатация факта совершенного правосудия.

Смельцов с жутким хрипом поднял изуродованное лицо. Его глаза были мутными, красными от лопнувших сосудов. Кровь пузырилась на обугленных губах. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь глухой клокочущий звук.

Отец чуть наклонился вперед, опираясь на трость, чтобы услышать последние слова поверженного врага. Я тоже постарался изо всех сил прислушаться.

— Ты… ты глупец, Святослав… — прохрипел Смельцов. Кровавая пена выступила на его губах. — Ты думаешь… ты победил? Думаешь… защитил своего щенка?

Он закашлялся, выплевывая сгустки черной крови на оплавленную землю. Ударил по ней чёрной левой рукой.

— Мы… мы все лишь пешки. И Мезинцев… и я… — прошептал умирающий боярин, и его голос становился всё тише, переходя в зловещий, свистящий шепот. — Госпожа… она скоро будет здесь. Она видит всё. И её гнев… её гнев сожжет ваши жизни дотла. Опасные земли… они уже дышат вам в спину, Ярославские…

Смельцов из последних сил потянулся обгоревшей левой рукой, словно пытаясь схватить отца за край пальто, но его пальцы лишь бессильно сжались, поймав пустоту.

— Кто тебя послал? На кого ты работаешь? — спросил отец.

— Смерть… смерть с белыми волосами… она идет за вами. Передай своему сыну… пусть молится…

Это были его последние слова. Взгляд Смельцова остекленел, уставившись в багровое, затянутое дымом небо. Его тело обмякло. С глухим стуком он рухнул лицом в горячий пепел и замер навсегда.

Отец выпрямился. Его лицо превратилось в непроницаемую гранитную маску. Он молча смотрел на труп противника несколько долгих секунд. Затем Святослав Васильевич медленно развернулся к замершим боевикам Смельцова.

— Ваш господин мертв! Дуэль свершилась! — прогремел его голос, усиленный остатками живицы. — Оставьте оружие — это наша добыча. А сами… забирайте тело своего хозяина и убирайтесь с моих глаз. Вы свободны. Я не буду преследовать потомков Смельцова, если они не станут идти против меня. Так и передайте вдове Ивана Титовича. Запомните этот день. И передайте остальным: род Ярославских не прощает тех, кто бьет в спину. Ну? Чего замерли? Или ждёте возникновения нового кратера?

Оружие с лязганьем полетело на ещё дымящуюся землю.

На даче рода Рязанцевых разворачивалась классическая, но от этого не менее взрывоопасная мелодрама. Сюжет мелодрамы спокойно затесался бы среди лучших мыльных опер с телеканала «Россия», только вот ставки здесь были куда выше, а актеры могли сровнять роскошный особняк с землей.

Шикарный трёхэтажный терем из калиброванного бревна затерялся в густом сосновом бору. Воздух такой, что хоть в бутылках продавай. В огромном каминном зале, где в зеве очага весело потрескивали березовые поленья, царил интимный полумрак, разбавляемый лишь золотистыми бликами огня и мягким светом торшеров.

На массивном диване, обитом медвежьими шкурами, скромно сидела Лучезара. Девушка была облачена в безразмерный, пушистый мужской свитер, который заботливо пожертвовал Всеволод. А шорты Глеба прикрывали стройные, длинные ноги, одну из которых «случайно» сбитая жертва ДТП изящно поджала под себя. Сама одежда девушки оказалась грязной, и дети хозяина дачи любезно предложили её постирать, высушить и выгладить. Взамен предложили свою.

Почему-то то женской одежды в таком дому не нашлось. Или не захотело находиться, что было большей правдой. Свитер кокетливо сполз с одного плеча, обнажая безупречную фарфоровую кожу, и притягивая взгляды мужчин.

Белоснежные волосы падали на медвежью шкуру на спинке дивана. В тонких пальцах она пузатый держала хрустальный бокал с рубиновым вином.

А вокруг неё, словно коты вокруг миски с валерьянкой, облизывались трое молодых, горячих и напрочь лишенных в этот момент здравого смысла аристократов.

Всеволод Рязанцев сидел в кресле рядом с диваном, вальяжно закинув ногу на ногу. Глеб расположился на пуфике напротив девушки, буквально пожирая её глазами. А Яромир Ярославский прислонился плечом к каминной полке и чуть позвякивал льдинками в стакане виски, при этом стараясь выглядеть максимально брутально в свете отблесков пламени.

Тестостерон в комнате настолько сгустился, что его можно было рубить топором. Три молодых альфа-самца, распушив хвосты, старались изо всех сил показать себя с лучшей стороны перед красавицей.

— … И тогда я ему сказал: «Слушай, приятель, если ты не уберешь свою телегу с моего места, я из неё клумбу сделаю», — вещал Всеволод, прокручивая массивный перстень на указательном пальце. — Ну, он не поверил. А зря.

Он поднял руку и щелкнул пальцами. Из дубового паркета, с легким хрустом пробив дерево, вырвался толстый, зеленый стебель. Он обвился удавом вокруг ножки журнального столика, раскинул в стороны широкие листья и украсил столик огромным неоново-синим цветком орхидеи.

Всеволод осторожно сорвал шикарный цветок и с галантным поклоном протянул его Лучезаре.

— Для самой прекрасной девушки, которая своим появлением здесь смогла затмить даже красоту природы, — бархатистым голосом произнес он.

Лучезара смущенно улыбнулась, принимая цветок. Её длинные ресницы дрогнули крыльями бабочки.

— Ой, Всеволод… Это так необычно и прекрасно, — проворковала она, поднеся светящийся бутон к лицу. Неоновый свет придал её коже мистический оттенок. — Вы такой… такой… Создавать жизнь из неживого… Это восхищает. Рядом с таким мужчиной чувствуешь себя как за каменной… то есть, нет — за живой, зеленой стеной.

Всеволод тут же расправил плечи и бросил победоносный взгляд на остальных.

Глеб Рязанцев невольно скрипнул зубами. Уступать пальму первенства брату в его планы явно не входило.

— Цветочки на самом деле конечно мило. Для украшения интерьера они самое то, — протянул Глеб, поднимаясь с пуфика. — Но настоящая защита — это когда природа служит тебе броней и оружием.

Он вытянул руку вперед, концентрируя живицу. Воздух вокруг него наполнился запахом свежесорванной травы. Из его ладони стремительно рванули вверх жесткие, покрытые острыми шипами лианы. Они крутанулись в воздухе, а затем сплелись в изящную диадему. Мелкие белые цветочки распустились на шипах и смягчили грозный вид диадемы.

Глеб шагнул к дивану и осторожно опустил диадему на белоснежные волосы Лучезары.

— Корона для прекрасной королевы, — с легкой хрипотцой произнес он, заглядывая ей в глаза. — Мои лозы способны разорвать сталь, Лучезара. И они разорвут любого, кто посмеет причинить вам вред.

Девушка подняла руку, осторожно коснулась колючей короны. На её губах улыбка стала шире.

— Какой невероятный контраст… — она перевела восхищенный взгляд с Глеба на Всеволода и обратно. — Грозная сила, мощь и такая красота. Вы оба такие разные, хоть и близнецы, но… одинаково мужественные. Повезёт же вашим жёнам — ведь вы без раздумий сможете их защитить. Ах, эти ваши невообразимые таланты кружат мне голову… Или это вино так ударило?

Яромир, всё ещё стоявший у камина, громко фыркнул. Он с легким звоном поставил стакан на полку и вышел в центр комнаты. В его глазах заплясали недобрые огоньки.

— Ботаники-растениеводы, — хмыкнул Ярославский. — Цветочки, веночки, лозы… Вы бы еще грядку с редиской вскопали на скорость. Девочки любят обжигающую страсть, а не гербарий.

Он прищелкнул пальцами. В ту же секунду камин утробно взревел. Пламя, послушное воле пироманта, вырвалось из очага, закрутилось спиралью и превратилось в огненного феникса размером с крупного голубя. Птица, сотканная из огня, пронеслась по комнате и плавно приземлилась на вытянутую руку Яромира.

Огонь не нанёс никакого вреда его коже. Птица расправила искрящиеся крылья и издала звук, похожий на треск горящих углей.

Яромир подошел к Лучезаре, улыбнулся. Феникс перепорхнул на его плечо, распространяя вокруг неё уютное, пульсирующее тепло.

— Природа всегда прекрасна, — Яромир оперся рукой о спинку дивана. — Но когда приходит настоящая беда, то цветочки вянут, а лозы рассыпаются пеплом. И тогда остается только реальная мощь Огня. Мой огонь всегда согреет ту, кого я выберу, и испепелит любого, кто на нее посмотрит косо.

Лучезара завороженно посмотрела на горящего феникса. В глубине её темных зрачков отражались отблески огня.

— Яромир… — она словно случайно коснулась его руки, лежащей на спинке дивана. Её пальцы были холодными, но Ярик, ослепленный гормонами, этого не заметил. — Ваш огонь такой дикий, такой неукротимый. От него веет страстью… Но не обожжёт ли он ту, кого вы выберете? Ведь пламя так трудно контролировать.

— Я контролирую всё, что в моих руках, — самоуверенно хмыкнул Ярославский и гордо выпятил грудь.

Всеволод раздраженно скрестил руки на груди. Ему категорически не нравилось, что внимание беловолосой добычи переключилось на этого пиромана.

— А знаешь что, Ярик? — ядовито протянул Рязанцев. — Контроль как бы… это не про тебя. Ты вечно сперва спалишь, а потом подумаешь. Твой огонь может и согреет сперва, но вот от дома останутся только угольки. А природа… она созидает. А ты только разрушаешь.

— Да ну? — Яромир с усмешкой повернулся к Всеволоду. Феникс на подлокотнике недовольно зашипел, пламя на его крыльях стало багровым. — А если я скажу, что твой веник я превращу в пепел за долю секунды? Моя огненная сила — это гарант безопасности. А с кустом сирени ты многого не завоюешь.

Глеб тоже вклинился в разговор. И хотя отдалённым участком мозга он понимал, что девушка явно провоцировала их, играя на струнах аристократического эго, но гордость требовала поставить наглеца Ярославского на место.

— А ты вот попробуй, огневик хвастливый, — процедил Глеб, делая шаг вперед. Вокруг него начали виться толстые, шипастые плети. — Мы тебя в миг лозами спеленаем, ты даже пикнуть не успеешь. И твой огонек потухнет, не успев разгореться!

— Ой, мальчики, ну что вы… — испуганно пискнула Лучезара, картинно прижала руки к груди и вжалась в спинку дивана. — Вы меня сейчас пугаете. Зачем же ссориться? Вы же друзья. И вы все такие сильные… Я всегда любила сильных мужчин, которые могут защитить то, что считают своим…

Слова упали точно также, как падают капли бензина на тлеющие угли.

Фраза «защитить то, что считают своим» сработала триггером для молодых людей. Каждый из троих уже мысленно застолбил право на эту фарфоровую куколку. В воздухе отчетливо начало пахнуть жареным.

Ярь начала выходить из друзей. От паркета, повинуясь движениям Рязанцевых, поползли вьющиеся стебли, оплетая ножки стульев и кресел. Пламя в камине, реагируя на ярь Яромира, расширилось и зашипело, начало плеваться снопами искр.

— Огонёк потухнет? — Яромир ухмыльнулся, глядя на братьев. — Да я любые растения вмиг в гербарий превращу.

— Не забывайся, Ярославский, — прогудел насупленный Всеволод. — Может, выйдем во двор? Посмотрим, чей корень толще.

— И чья птичка потухнет под прессом земли! — добавил Глеб, сжимая кулаки.

Дружба, связывавшая их годами, начала трещать по швам под тяжестью раздутой похоти и животного соперничества. Никто не хотел уступать. Никто не хотел показаться слабаком перед белоснежным дьяволом, что уютно устроилась на медвежьей шкуре.

Лучезара смотрела на них. Её губы дрожали, словно она вот-вот расплачется от страха… Или же рассмеётся. Она медленно, наслаждаясь моментом, отпила из бокала.

— Господа, умоляю — не надо крови… — проговорила она бархатным голосом. — Я не хочу быть причиной вашей ссоры.

— А мы и не ссоримся, — буркнул Глеб. — Мы и не собирались ссориться с этим угольком…

С этим угольком?

Слова сработали, тон тоже.

Яромир рыкнул, собирая в ладонях гудящие шары пламени. Всеволод и Глеб синхронно вскинули руки, формируя из дерева массивные щиты.

Они словно готовы были разорвать друг друга на куски прямо здесь, в роскошном зале.

Напряжение в каминном зале накалилось до такой степени, что дышать стало физически тяжело. Дорогие обои с шелковой нитью, казалось, вот-вот начнут тлеть от жара.

Лучезара сидела на диване, поджав под себя идеальные ножки, и «испуганно» наблюдала за тремя молодыми, полными сил аристократами. Их яри полыхали: одна — слепяще-белым, яростным пламенем, две другие — токсично-зеленым и густым древесно-коричневым.

Гормоны, помноженные на уязвленную дворянскую гордость, напрочь отключили в их головах тумблер с надписью «здравый смысл».

— Выйдем на улицу! — прорычал Всеволод, чьи глаза сейчас напоминали два светящихся изумруда. — Нечего отцовский паркет жечь! Идемте же во двор. Там места много. Там я покажу, как земля умеет глотать всяких выскочек!

— Да хоть на луну отправимся! — рявкнул в ответ Яромир. Его руки были объяты ревущим пламенем вплоть до локтей. — Пойдёмте же! Сейчас я из вас сделаю отличную золу для удобрений!

Глеб ничего не стал говорить, лишь злобно оскалился. Вокруг его предплечий толстыми жгутами свились шипастые плети, с концов которых капала ядовитая сукровица.

— Не надо, господа! Прошу вас, не надо! — воскликнула Лучезара.

— Не беспокойтесь, милая Лучезара, мы всего лишь разомнёмся, — улыбнулся Яромир.

— А мы и разминаться не будем, просто укажем кое-кому на его место, — хмыкнул Всеволод.

Троица, забыв обо всем на свете, тяжелым шагом направилась к выходу на террасу.

Огромные панорамные двери из толстого противоударного стекла распахнулись от толчка Всеволода. Аристократы вывалились в прохладный осенний вечер.

Внутренний двор дачи Рязанцевых представлял собой шедевр ландшафтного дизайна, стоивший несколько десятков тысяч рублей. Идеально подстриженные пожелтевшие газоны, античные мраморные статуи, изящные беседки, увитые плющом, и большой декоративный пруд, в котором лениво плавали золотистые карпы.

Спустя ровно десять секунд всё это великолепие могло превратиться в филиал ада.

— Лови! — выкрикнул Яромир.

Он сделал резкий выпад, и с его ладоней сорвались два огромных, ревущих огненных шара. Плазма, разогретая до бело-синего свечения, осветила ночной двор ярче полуденного солнца. Снаряды с рёвом понеслись в сторону братьев Рязанцевых.

— Ловлю! — рявкнул Всеволод.

Он с размаху ударил обеими руками по идеальному газону. Дорогая английская трава мгновенно вскинулась. Земля вздыбилась с громким хрустом. Из почвы перед братьями выросла монолитная стена из корней, гранита и спрессованной глины толщиной в полметра.

Огненные шары на полном ходу врезались в преграду. Раздался чудовищный взрыв. В небо взметнулся столб огня и раскаленных ошметков земли. Ударная волна ударила по беседке неподалёку, сбив с неё заросли плюща. Мраморная статуя какой-то древнегреческой нимфы, стоявшая неподалеку, лишилась головы.

Но Рязанцевы тоже не собирались сидеть в глухой обороне.

Из-за дымящейся земляной стены выпрыгнул Глеб. Он взмахнул руками, словно дирижер дикого оркестра.

— Лес, сожри его! — гаркнул он.

Десятки толстых корней вырвались из-под земли под ногами Яромира. Они двигались со скоростью голодных змей, пытались оплести лодыжки, стянуть руки, пробить Кольчугу Души.

— Да вот хрен вам, ботаники! — расхохотался Яромир, входя в боевой раж.

Он быстро активировал «Огненный танец». Его тело превратилось в размытый, пылающий столб огня. Яромир закружился на месте, распространяя волны концентрированного жара. Шипастые лозы вспыхивали сухим хворостом и превращались в пепел.

Но Глеб и не думал сдаваться. Он вливал в землю всё новые и новые порции живицы. Корни лезли из-под плитки, старались зайти сзади.

В дело снова вступил Всеволод.

— Хватит прыгать, Ярик! Пора бы приземлиться!

Рязанцев сложил ладони. Земля под ногами Яромира внезапно потеряла плотность, превратилась в зыбучую, чавкающую грязь. Она мгновенно засосала ноги «товарища» по самые колени.

Яромир выругался. В попытках выбраться он лишь проваливался глубже.

— А теперь поспи! — крикнул Глеб, формируя копье из переплетенных корней дуба.

Копье, толщиной с телеграфный столб, с угрожающим гулом устремилось в грудь завязшего Яромира.

На балконе второго этажа стояла Лучезара. Она оперлась локтями о резные перила и с лёгкой улыбкой наблюдала за этой восхитительной бойней. Ей нравилось, как легко ломается человеческая психика. Как сотни часов благородного воспитания, этикета и кодексов чести летят в мусорку, стоит лишь чуть-чуть подогреть их древние инстинкты магией очарования.

— Давай же, убейте друг друга, — ласково прошептала она, и её глаза на секунду превратились в два бездонных колодца тьмы. — Пролейте кровь. Разбейте этот жалкий союз.

Внизу Яромир при виде копья понял, что дело пахнет керосином. Хмель обольщения начал стремительно выветриваться, уступая место первобытному инстинкту самосохранения.

«Чёрт побери! Они же меня сейчас реально прибьют!» — промелькнула в его голове отрезвляющая мысль.

Времени на долгие техники не было. Яромир ударил ладонями перед собой, формируя многослойный «Щит Пламени».

Копьё со страшным треском врезалось в огненную преграду.

Огонь и дерево сошлись в смертельном противостоянии. Пламя яростно пожирало древесину, превращая её в уголь, но копье, подпитываемое живицей Глеба, продолжало давить и продавливать щит миллиметр за миллиметром. Жар стоял такой невыносимый, что на пару метров почернела хвалёная английская трава. Яромир стиснул зубы, чувствуя, как из носу течет горячая кровь от лопнувших сосудов.

— Сдавайся, Ярик! Признайся, что тебе конец! — орал Всеволод, усиливая хватку грязевого капкана.

В тот самый момент, когда деревянное острие, пробивая слои огненного щита, остановилось буквально в десяти сантиметрах от груди Яромира… время словно застыло.

Яромир взглянул сквозь дым и пламя на перекошенные от злобы лица братьев Рязанцевых. Глеб скалился, Всеволод тяжело дышал.

И тут в голове старшего сына Ярославских словно щелкнул невидимый тумблер.

Они же друзья!

Они вместе с первого класса. Они вместе отбивались от старшекурсников в Академии. Это же Сева тащил его на себе десять километров по сугробам, когда они заблудились на зимних учениях и чуть не обморозили себе ноги. Это же Глеб прикрывал его спину в стычке с контрабандистами.

«Какого хрена мы творим⁈» — эта мысль ударила Яромира, словно обухом по затылку. — «Готовы поубивать друг друга из-за какой-то девки, которую видим сегодня впервые в жизни?»

Он увидел свои горящие руки, обгорелое бревно, наполовину уничтоженный двор. В нос ударил запах гари и разорванной земли.

— Мы вместе! Навсегда! — выкрикнул Яромир их детскую клятву, данную после серьёзной драки в первом классе, когда они втроём выстояли против пяти старшеклассников.

В глазах братьев Рязанцевых, стоявших напротив, он увидел отрезвление. Их зрачки расширились, а маска гнева спала с лица Всеволода.

Грязь перестала сдерживать Яромира. Бревно рухнуло на землю.

Глеб моргнул, посмотрел на свои руки, а затем перевёл взгляд на дубовое копье, которое он только что пытался всадить в грудь лучшему другу.

— Твою мать… — хрипло выдохнул Глеб, и живица мгновенно перестала поступать в заклинание.

Огонь на руках Ярославского тоже погас, оставив лишь легкий дымок.

Трое молодых аристократов стояли посреди дымящихся руин, тяжело дыша и ошарашенно глядя друг на друга. Их роскошные рубашки были порваны и перепачканы сажей, лица в копоти, а в глазах стоял ужас от осознания того, что они только что едва не натворили.

— Ярик… — Всеволод сделал небольшой шаг вперед и вытер пот со лба трясущейся рукой. — Брат… мы же… мы же едва не поубивали друг друга.

— А потом и сами бы сцепились, — сглотнул вставший поперек горла ком Глеб. Он с отвращением посмотрел на свои ладони. — Я… я реально хотел тебя проткнуть, Ярик. Я не соображал, что делаю. В голове как будто шум стоял.

Яромир с трудом вытащил ноги из засохшей грязи, подошел к братьям и молча, крепко обнял обоих за плечи.

— Всё нормально, господа, — сказал он, чувствуя, как колотится сердце. — Остановились же. Мы все словили какого-то мощнейшего клина. Это было… как наваждение. Словно нам кто-то мозги выкрутил на максимум. Я ведь сам готов был сжечь вас дотла.

Они отстранились друг от друга. Повисло тяжелое, неловкое молчание. Они посмотрели на разрушенный двор. Статуя без головы, повреждённый пруд с офигевшими карпами, выжженные газоны и вздыбленные плиты дорожек. Ремонт выйдет в копеечку, но сейчас это волновало их меньше всего.

Трое друзей медленно, синхронно повернули головы в сторону террасы.

Лучезара спустилась вниз и сейчас стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. На её лице больше не было той восхищенной, наивной улыбки. Её губы были сжаты в тонкую линию, а в глазах стоял испуг. Она уже успела переодеться в свою одежду.

Аристократы переглянулись. В них проснулось чувство глубочайшего, жгучего стыда. Мало того, что они повели себя как дикари, так еще и устроили этот цирк на глазах у прекрасной, благородной гостьи. Не смогли сдержаться. Честь дворянина была заляпана грязью по самое не балуй.

Они поспешно, на ходу отряхиваясь, направились к террасе.

— Лучезара… — начал Всеволод и запнулся. Он остановился в трех шагах от нее и почтительно склонил голову. Его примеру тут же последовали Глеб и Яромир. — Умоляю, простите нас за подобное. Нам нет оправдания.

— Наше поведение было абсолютно неподобающим, — подхватил Яромир, глядя вниз. — Мы позволили дурным эмоциям взять верх над разумом и устроили этот возмутительный спектакль. Прошу вас, простите нашу горячность.

— Мы готовы загладить нашу вину любым доступным способом, — твердо добавил Глеб, также не поднимая глаз. — Напугать даму в нашем собственном доме… это позор, который трудно смыть.

— Господа, прошу вас — вызовите мне такси, — проговорила она. — Мне нужно ехать…

В парнях взыграл стыд. Каким бы странным ни было её поведение, она оставалась гостьей, и посылать её ночью на произвол судьбы было нельзя.

— Лучезара, позвольте! Какое такси в такое время, да еще за город? — засуетился Всеволод, делая ещё один шаг вперед. — Наш водитель доставит вас в любую точку столицы с максимальным комфортом!

— Нет, лучше я сам смогу вас отвезти! — тут же встрял Глеб. — Мой спорткар домчит вас за двадцать минут, никто даже не…

— Да вы оба руль не удержите! — перебил Яромир. — Я сам отвезу нашу гостью.

— Простите, но вы снова начинаете спорить. Мне лучше уехать. И если вы не вызовите такси, то я сделаю это сама, — покачала головой девушка.

— Я сейчас вызову, — ответил Всеволод.

Он быстро набрал номер службы такси и продиктовал адрес.

— Машина будет через несколько минут, — тихо сказал он. — А пока… не оставите ли вы нам свой номер телефона? Мы позвоним, чтобы убедиться, что вы добрались нормально. Хотя бы этим сможем исправить ваше разочарование от нашего поведения.

Лучезара молча кивнула. Она вернулась в каминный зал, взяла свою маленькую сумочку. Задержавшись у стола, она выудила из сумочки ручку и выдернула из салфетницы белоснежную салфетку.

Небрежно, размашистым почерком она нацарапала на ней ряд цифр.

Вернувшись на террасу, она вложила салфетку в руку Яромира.

— Это мой номер. Только не звоните слишком поздно, а то я живу с бабушкой, и она уже может спать. Прощайте, господа!

Она спустилась по ступеням и, не прощаясь, пошла по изуродованной аллее к главным воротам, где уже мигали фары подъехавшего такси.

Трое друзей стояли в полном молчании, провожая взглядами её идеальную фигуру. Они слушали, как хлопнула дверца, как взвизгнули шины по асфальту, и как желтый автомобиль растворился в ночи, увозя с собой самую странную и пугающую женщину, которую они когда-либо встречали.

Спустя пару минут звенящей тишины Глеб первым тяжело вздохнул и осел прямо на ступеньки террасы.

— Какая же хрень… — пробормотал он, зарываясь грязными руками в волосы. — Парни, что это сейчас вообще было? Меня до сих пор трясет.

Всеволод присел рядом. Обнял брата за плечи.

— Не знаю, брат. Но у меня такое чувство, будто мы только что плясали на краю пропасти с завязанными глазами, — он посмотрел на небо. — Знаете, когда она смотрела на нас… у меня внутри всё сжималось. Такое было впервые.

Яромир молчал. Он смотрел на салфетку в своей руке. Гордость, пусть и изрядно помятая, всё еще требовала своего.

— Слушайте, — хрипло сказал Ярик, поглаживая салфетку. — А может, это всё просто стресс? Перенервничали, вот ярь у нас и скакнула. А Лучезара… просто стервозная девчонка с завышенным ЧСВ. Красивая до одури, но стервочка. И кто-то ей по любому понравился!

— И что ты предлагаешь? — скептически хмыкнул Глеб.

— Давайте проверим. Прошло уже больше пяти минут. Позвоним, спросим, как ей едется? Ну, чисто из вежливости. Прощупаем почву, — Яромир потряс салфеткой и ухмыльнулся. — Не, ну а вдруг ей кто-то всё-таки понравился? Вдруг это я? Недаром же она мне вложила в руку этот номер.

Всеволод пожал плечами.

— А валяй. Хуже не будет, если ты узнаешь, что я ей понравился больше остальных.

— Ну да, ну да, надейтесь, глупцы, — подал голос Глеб, всё также смотря в сторону ворот. — Она с меня глаз не сводила!

Яромир достал свой смартфон. Пальцы, испачканные в саже, быстро вбили номер с салфетки. Он включил громкую связь, чтобы слышали все.

В тишине ночного двора раздались гудки. Один. Второй. Третий.

Парни затаили дыхание, переглянулись.

В динамике раздался холодный женский голос. Голос системы автоматического информирования уведомил парней:

— Набранный вами номер не существует. Пожалуйста, проверьте правильность набора номера и перезвоните.

Яромир нахмурился.

— Ошибся, наверное, — пробормотал он и набрал номер заново, тщательно сверяя каждую цифру.

Результат повторился. Металлический голос бесстрастно сообщил о том, что такого номера нет в природе.

Всеволод вздохнул.

— Она дала нам фальшивый номер? — растерянно спросил Яромир, глядя на экран телефона. — Решила поиздеваться напоследок?

Глеб грустно ухмыльнулся:

— Эх, какая жалость… Ведь вы так и не узнаете, что я понравился ей больше остальных. Ай, да чего вы сразу драться-то лезете?

Через неделю скучной учёбы и постоянного надзора я получил официальное приглашение на приём к Мизуки Сато. Впрочем, это приглашение получили все адепты первого курса. Мизуки таким макаром захотела перезнакомиться со всеми и завести нужные связи.

Особняк семьи Сато, расположенный в элитном закрытом поселке на северо-западе от столицы, создавал удивительное впечатление. Снаружи это была неприступная крепость, обнесенная высоким забором с новейшими магическими глушилками и камерами. А вот внутри — островок настоящей, утонченной Японии, любовно перенесенный в подмосковные широты.

Отец Мизуки, господин Сато, человек старой закалки и весьма строгих правил, расщедрился и решил организовать прием в честь друзей своей дочери. Вернее, как он сам мне признался с легким поклоном: «В знак признательности тем, кто доказал свою верность не словом, а делом».

Я был одним из тех, кто понимал эту формулировку, но для остальных гостей это звучало как обычная восточная вежливость.

Мы прибыли целой делегацией. Я, разумеется, приехал на машине отца, с вооружённой охраной, прихватив по пути Мишку Морозова.

Встретили нас по всем традициям японского гостеприимства. Мизуки, облаченная в потрясающее шелковое кимоно голубого цвета, расшитое серебряными журавлями, выглядела просто сногсшибательно. Её волосы уложены в сложную прическу, украшенную заколками с нежными колокольчиками, которые тихонько позвякивали при каждом её плавном шаге.

— Добро позаловать, Елисей-сан. Михаил-сан. Для меня и насего дома огромная цесть принимать вас, — она грациозно поклонилась нам.

Выглядела так, что я на секунду даже забыл, как эта хрупкая фарфоровая куколка недавно кромсала зомби в балашихинских подвалах. Кстати, эти самые подвалы отец обещал передать под моё начало, как я и хотел. Но об этом будет сказано позже.

— Выглядишь отпадно, Мизуки-тян, — искренне произнёс я, отвечая легким поклоном. — Если бы не знал тебя лучше, то влюбился бы с первого взгляда. А так могу влюбиться со второго…

Она рассмеялась, прикрыв губы краем широкого рукава, и её щеки тронул легкий румянец. Когда показывала стриптиз, то не была такой застенчивой. Впрочем, сейчас эту застенчивость нужно было отыграть по всем правилам хорошего тона.

— Пойдёмте зе, я сделаю небольсую экскурсию по насему дому.

Поместье мне понравилось. Везде чувствовался изысканный минимализм: раздвижные панели из рисовой бумаги, полы, застеленные безупречно чистыми татами, низкие лакированные столики из темного дерева и тончайший аромат цветущей сакуры, который создавался с помощью специальных устройств.

Прием был организован со вкусом, но без пошлой цыганщины, которую так любили некоторые наши нувориши. Никаких золотых унитазов напоказ и фонтанов из дорогого шампанского.

Сам господин Сато появился лишь на первые пятнадцать минут. Строгий, седовласый дипломат произнес короткую, но емкую приветственную речь, поблагодарил собравшихся за то, что почтили его дом своим присутствием, и… благоразумно испарился.

— Молодость должна наслаждаться общением друг с другом без пристального взгляда старших, — сказал он напоследок. — Мой дом в вашем распоряжении. Отдыхайте, господа. Рад видеть, что у моей дочери такие друзья. До встречи, господа.

И это было весьма умное решение. Как только шаги старшего поколения стихли за раздвижными дверями, напряженная атмосфера слегка разрядилась. Адепты, до этого сидевшие с прямыми спинами, выдохнули и начали общаться гораздо свободнее.

А народу и в самом деле набралось порядочно. Как я говорил, Мизуки пригласила не только нашу группу, но и ребят с других факультетов первого курса. Цель и в самом деле была благая — перезнакомить всех в неформальной обстановке, сломать эти извечные академические барьеры.

Здесь появилась и Любава Шумилова в сногсшибательном алом платье, и неизменно сопровождающий её Глеб Долгополый, который сегодня выглядел не менее надменным, чем обычно. Пришла и Варвара Камышинская, и еще с десяток знакомых лиц с нашего курса и с других.

Угощения на «шведских столах» привлекали взгляды, и они были выше всяких похвал. Японские повара расстарались на славу. На низких столиках громоздились деревянные подносы с ровными роллами, тончайшими ломтиками сашими из рыбы фугу (при виде которой я невольно вспомнил Киндзи и улыбнулся), мраморная говядина вагю, тающая во рту, и какие-то невероятные водоросли под острым соусом. И это только двадцатая часть угощений.

Запивали всё это великолепие настоящим зеленым чаем маття, а для желающих чуть больше расслабиться служанки подливали в крошечные фарфоровые пиалы теплый саке премиум-класса. Мне не очень понравилось, если честно.

В качестве культурной программы Мизуки организовала невероятное выступление театра кабуки. Под протяжные, гипнотические звуки сямисэна и резкие удары барабанов на импровизированную сцену выскакивали актеры в гротескных, пугающих масках и пышных костюмах. Они разыгрывали древнюю интересную легенду о самурае, бросившем вызов демонам.

Я смотрел на их отточенные, резкие движения, и меня не покидало чувство дежавю. В памяти всплыли Киндзи и Шина, которые разыгрывали свою прощальную чайную церемонию перед тем, как исчезнуть навсегда. Я машинально коснулся бедра, где ощущалась тяжесть Божественного Танто. Нож привычно отозвался теплом. Словно напомнил — всё нормально, я тут.

Да, нам было разрешено оставить оружие.

Однако, несмотря на все старания хозяйки, роскошную еду и шоу, идеальной картинки всё никак не получалось.

Как-то так незаметно адепты снова разбились на привычные стайки. «Боевики» тусовались у панорамного окна, «стихийники» оккупировали диваны в центре, Тайная разведка были возле пруда с карпами, а ребята с факультета Дознания жались ближе к сакурам. Аристократический снобизм и настороженность не выветриваются за даже под воздействием теплого саке.

А еще я заметил тех, кого бы не очень хотел видеть. Впрочем, приглашала Мизуки, так что меня никто спрашивать не собирался. Чуть поодаль стояли Борис Ковальков и Семён Престолов. Два верных друга покойного Сергея Косматова.

Они явились на праздник, хотя я был уверен, что после потери своего вожака они забьются в норы и не будут высовываться. Парни старательно делали вид, что всё в порядке. Они вежливо, хоть и с заметным напряжением, поприветствовали Мизуки при входе, а затем сразу же откололись от основной массы и забились в самый дальний угол зала.

Я заметил, как они косились на меня исподлобья, злобно и затравленно, но подходить не решались. Моя недавняя победа на Императорской Арене над Голиафом сделала меня в их глазах кем-то вроде чувака, к которому лучше не лезть без крайней нужды.

Так же я заметил, как тощий Семён иногда прикладывается к пузатой фляжке, которую он явно притащил с собой, игнорируя предложенное саке. Борис, чья бычья шея уже покраснела от выпитого, мрачно жевал роллы, периодически бросая на меня и Михаила Морозова тяжелые взгляды. От них за версту разило неприятностями.

И чего припёрлись?

— Скучновато как-то, — протянул Миша, отправляя в рот очередную порцию роллов. — Вроде всё красиво, богато, а вот атмосфера как на похоронах у троюродной тетушки. Все сидят по своим кучкам и остальных вроде как в упор не замечают.

Я кивнул. Мизуки тоже это заметила. Она бабочкой порхала между группками гостей, пыталась заводить разговоры, но разговор клеился вяло. Девушка в данную секунду выглядела расстроенной. Её идеальный праздник знакомства грозил превратиться в пафосное унылое собрание. То тут, то там ребята утыкались в телефоны. Ещё немного и начнут разъезжаться.

И тогда наша японка решила кардинально поменять концепцию встречи.

Она вышла в центр зала, хлопнула в ладоши, призывая к тишине, и с хитрой улыбкой заявила:

— Мина-сан! Дорогие гости! Я визу, цто светские беседы нас немного утомили. В Японии есть традиция: цтобы по-настоясему узнать целовека, нужно вступить с ним в бой. Но поскольу мы сегодня отдыхаем, я предлагаю вам игру. Игру на выбывание! Своего рода бой, но сутоцный!

По залу пронесся заинтригованный шепот. Аристократы оторвались от чашек с чаем и чашечек с сакэ. Игры? Что-то вроде интеллектуальной викторины или карточных состязаний?

Но когда по знаку Мизуки слуги вынесли реквизит, лица у многих вытянулись.

Появились три нудла. Длинные, гибкие палки из ярко-розового и салатового вспененного материала, с помощью которых обычно учат плавать детей в бассейнах. А следом за нудлами слуги положили на татами десяток вопящих куриц. Тех самых желтых игрушек для собак, которые при малейшем нажатии издавали звук предсмертной агонии.

— Правила боя предельно просты! — наслаждаясь вытянувшимися физиономиями, объявила Мизуки. — Мы оцерциваем квадрат, похозий на боксерский ринг. Водясему плотно-плотно завязывают глаза и дают в руки этот нудл. А всем остальным участникам, которые находятся внутри ринга, к стопам привязываются эти резисновые игруски!

Она подняла одну курицу и демонстративно сжала её. Игрушка тут же издала оглушительный, мерзкий вопль: «КВЯЯЯЯЯАК!»

Любава Шумилова чуть поморщилась, а Глеб Долгополый поперхнулся чаем.

— Задаца играюсих проста: перемесаться внутри квадрата так, цтобы васи «курицы» не пищали! — продолжала Мизуки, глаза которой в эту секунду горели искренним азартом. — Задаца водясего — ориентируясь исключительно на слух, лупить нудлом тех, кто «пищит» ногами! Если водясий попал по вам мягкой палкой три раза — вы выбываете с ринга! И на васе место мозет встать следуюсий зелаюсий. Как вам такая игра?

В зале на несколько секунд повисла гробовая тишина.

Будущие генералы, лорды, чиновники высшего ранга и светские львицы с недоумением смотрели на резиновых желтых уродцев. Чтобы привязать собачью игрушку к туфлям от «Джимми Чу» или к ботинкам из крокодиловой кожи? И потом бегать по татами, уворачиваясь от розовой палки, как стадо идиотов?

— Это… это какая-то нелепость, — выдавила Варвара Камышинская, поправляя жемчужное ожерелье. — Мы же не дети малые, в самом деле.

Никто не спешил выходить в центр. Мизуки стояла с нудлом в руках, и её улыбка начала постепенно меркнуть. Она так старалась, так старалась! Хотела разрядить обстановку, а наткнулась на глухую стену боярского снобизма. Ей стало откровенно неловко.

Ядрёна медь!

Нельзя позволять хорошей девчонке краснеть в своем же доме из-за кучки напыщенных павлинов!

Я переглянулся с Мишкой. Кивнул. Медведев понял меня без слов. Мы одновременно поднялись со своих мест.

— Ну что, Михаил, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Может, покажем этим неженкам, как работают настоящие диверсанты? Я в детстве так к холодильнику крался мимо спящих слуг. Опыт имеется.

— А я за любой кипиш, кроме голодовки, — заржал Морозов, стягивая с себя дорогой камзол и бросая его на диван. — Мизуки-тян, вяжи нам этих цыплят! Мы принимаем бой!

Мы вышли в центр зала. Я сел на татами, и Мизуки, просияв от благодарности, лично примотала к моим туфлям двух желтых резиновых уродцев с помощью лент-липучек.

Смотрелось это настолько абсурдно, что я не удержался от хохота. Морозов рядом со мной выглядел еще смешнее — тощий высокий нескладыш с пупырчатыми желтыми игрушками на сорок пятом размере ноги.

Глядя на нас, в толпе послышались первые, робкие смешки. Ну что, лед тронулся, господа присяжные заседатели?

И тут сам собой сработал закон конкуренции. Любава Шумилова, которая как будто физически не смогла вынести, что я снова оказался в центре внимания, решительно поднялась с места.

— Какая же глупость, — фыркнула она, задирая носик, но при этом направилась прямо к нам. — Но раз уж Ярославский считает себя непревзойденным диверсантом… Я просто обязана доказать, что женская грация превосходит мужскую неуклюжесть. Глеб, Варвара, идемте! Давайте же покажем им класс!

— А при чём тут Глеб, если вы собрались показывать женскую грацию? — парировал я.

Остальные хихикнули. Однако, Любава посчитала выше своего достоинства давать мне ответ.

Глеб Долгополый скривился так, словно ему предложили съесть одну из орущих куриц, но отказать своей пассии не посмел. Варя поплелась следом, обреченно вздыхая. Ей и в сторонке было неплохо.

Спустя минуту в очерченном малярным скотчем квадрате размером шесть на шесть метров стояло пятеро участников с курицами на ногах. Мизуки позволила завязать себе глаза плотной черной повязкой, взяла в руки ярко-розовый нудл и встала в центр.

— Хадзиме! Нацали! — скомандовала она сама себе.

И начался своеобразный феерический цирк.

Я, как старый ведарь, знал толк в скрытном перемещении, поэтому попытался использовать технику скользящего шага, перенося вес на внешнюю кромку стопы, не отрывая её от пола.

КВЯК!

Моя правая нога предательски пискнула на весь зал. Резина оказалась слишком чувствительной. Ядрёна медь, да?

Мизуки, обладающая слухом летучей мыши, мгновенно развернулась на звук. Розовый нудл сразу же рассек воздух с устрашающим свистом.

— Опа! — я едва успел отскочить в сторону, уходя в перекат.

Квяк-квяк-квяк! — предательски заверещали мои курицы от резких движений и…

ШЛЕП!

Нудл звонко припечатал мне по плечу.

— Одно попадание! — радостно возвестила слепая ниндзя.

Тем временем Любава, попытавшись как балерина просочиться на цыпочках мимо Глеба, наступила прямо на игрушку. Раздался долгий, протяжный куриный стон.

Вжииих!

Розовый поролон снайперски опустился точно на обтянутую красным шелком, упругую пятую точку первой красавицы курса. Раздался такой сочный, звонкий шлепок, что Любава аж подпрыгнула на месте.

— Ой! Да как ты смеешь⁈ — тут же взвизгнула Шумилова, забыв про аристократические манеры, и возмущенно схватилась за пострадавшее место.

— Одно попадание, Любава-тян! Так, тисе, правила для всех одни! — невозмутимо отозвалась Мизуки, крутя нудлом как пропеллером перед собой.

Глеб, вскипев от того, что его даму сердца публично шлепнули по филею, попытался было схитрить. Он выпустил тончайшую, почти незаметную плеть из своей древесной магии, чтобы отбить нудл Мизуки в сторону. Маленькое и вроде бы безобидное читерство.

Но японку так просто не провести.

Она резко ушла с линии атаки лозы, перехватила нудл двумя руками и с разворота влупила Глебу прямо по уху!

— А-а-а, черт! — взвыл княжич, хватаясь за пострадавшее место и переминаясь с ноги на ногу.

Квяк-квяк-квяк! — хором запели курицы.

ШЛЕП! ШЛЕП!

— Кто-то выбывает! Три попадания! — отрезала строгая хозяйка ринга.

Громкий, искренний хохот взорвал зал. Студенты, до этого чопорно цедившие чай, теперь покатывались со смеху, держась за животы и глядя на нас. Смотреть, как напыщенного Долгополого бьют розовой палкой из-за пищащих резиновых уродцев, было прямо-таки зрелищем года. Аристократические маски начали слетать. Все вспомнили, что им по восемнадцать лет, и они просто хотят повеселиться.

Варвару вынесли почти сразу — она в панике заметалась по рингу, пища курицами, и тут же выхватила три заслуженных шлепка по спине. Любава продержалась на полминуты дольше, пытаясь хитрить, но получила еще один шлепок по мягкому месту, а потом один по бедру, после чего хмуро удалилась с ринга.

Мы с Мишкой остались вдвоем. Мы потели, пытались двигаться, перекатываясь с пятки на носок. Морозов пыхтел, как паровоз, я же использовал весь свой баланс, изгибаясь в немыслимых позах, лишь бы не наступить на резину.

Квяк! — ошибся Миша.

Шлеп!

Квяяяк! — подвел меня баланс.

Шлеп!

Мы продержались ещё немного, показав чудеса выживаемости, но в итоге слепая японка-ниндзя с поролоновой дубинкой оказалась страшнее стаи Иглохвостов. Мы выскочили с ринга под бурные овации и улюлюканье толпы.

— Уф, я так от Совестина на парах не потел! — отдувался Миша, с улыбкой утирая мокрое лицо. — Офигенская тема!

Мизуки сняла повязку. Её лицо чуть раскраснелось, глаза счастливо блестели. Зал был заведён интересным состязанием. Лед в отношениях был сломан.

— Кто следуюсий водясий⁈ — выкрикнула Мизуки, тяжело дыша.

— Я! — Любава Шумилова, чье уязвленное самолюбие требовало кровавой мести, и решительно выхватила у японки повязку и нудл. — Я вам сейчас всем покажу, кто тут главный снайпер! Вяжите кур!

Желающих на сей раз было хоть отбавляй. Парни и девчонки со смехом выстраивались в очередь, чтобы привязать себе на ноги пищащие игрушки.

В этот момент, бесцеремонно расталкивая смеющуюся толпу, на ринг ввалились двое. Борис Ковальков и Семён Престолов.

От них не хило так разило крепким алкоголем. Похоже, за то время, пока мы веселились, эти двое успели капитально накидаться из своей заветной фляжки где-то в кустах. Глаза у них были стеклянными, а движения размашистыми.

— Давай, быстрей навязывай эту херню! — рыкнул Борис слуге, подставляя свой сорок шестой размер обуви. — Ща мы покажем этим балеринам, как нормальные пацаны умеют двигаться. Мы бесшумные, как тени! Да, Сёма?

— Истинно так, братуха, — икнул Семён, едва не упав при попытке завязать узел на щиколотке.

Любава затянула черную повязку на глазах, покрепче перехватила розовый нудл и прислушалась. Повела нудл влево-вправо.

Борис и Семён, свято уверенные в своей пьяной гениальности, решили, что лучший способ не шуметь — это прыгать на носочках.

КВЯК! КВЯК-КВЯК! КВЯЯЯК!

Любава даже не стала церемониться. Она быстро рванула на звук, размахивая палкой с грацией заправского пикадора.

ШЛЕП! ШЛЕП! ШЛЕП!

Розовый поролон громко опускался на спины, плечи и затылки двух пьяных придурков. Они в панике заметались по квадрату, натыкаясь друг на друга.

— Ай! Да сука! — заорал Борис, отхватывая очередной удар прямо по физиономии.

Квяк-квяк-квяк!

Меньше чем за пятнадцать секунд Любава вколотила им обоим по три законных штрафных удара, да еще и пару бонусных сыпанула, от доброты душевной. Борис, запутавшись в собственных ногах, с грохотом рухнул на татами.

Зал взорвался хохотом. Смотреть на них было жалко и одновременно дико смешно.

Однако, пьяная агрессия и ущемленное эго взяли свое. Борис неуклюже вскочил на ноги, сорвал с обуви игрушки. Его лицо багровело от злости.

— Эй, слышь! Я знаю — это подстава! — заорал он, брызгая слюной в сторону Любавы, которая только сняла повязку. — Она подглядывала! Я зуб даю, что она видела, куда бьет! Всё нечестно! Вы тут все заодно!

— Что ты несёшь? Если напился, то веди себя культурно! — отрезала Любава.

Семён пошатнулся и встал рядом с другом, сжимая кулаки. Воздух в зале мгновенно похолодел. Смех оборвался. Пьяный дебош на аристократическом приеме — это почти всегда чревато неприятностями.

Любава побледнела, Глеб в толпе тут же напрягся, готовясь броситься на защиту.

Я понял, что пора вмешиваться, пока эти два дебила не испортили Мизуки праздник окончательно. Поэтому неторопливо вышел в центр ринга. Встал между разъяренным Борисом и растерянной Любавой.

— Тормози, Ковальков, — мой голос прозвучал негромко.

Я посмотрел Борису прямо в налитые кровью глаза. И чуть-чуть, буквально на пол-процента, приоткрыл вентиль своей яри. Ровно настолько, чтобы он почувствовал запах горелого пепла.

Борис осекся. Его пьяный раж натолкнулся на непробиваемую стену холодной угрозы. Похоже, что не все мозги «смелой водой» затуманены.

— А что тормози⁈ Она же… — попытался было вякнуть Семён.

— Госпожа Шумилова была с завязанными глазами, — ровно произнес я, не отрывая взгляда от Бориса. — А вот у вас, ребята, просто реакция слегка притупилась. И координация сбоит. Видимо, от свежего подмосковного воздуха. Может, устали, слегка переволновались. Такое бывает.

Я сделал крошечный шаг вперед, сокращая дистанцию. Чуть-чуть всего, но подбавил яри.

— Это всего лишь игра, господа. Глупая, хоть и веселая игра. И не стоит относиться к ней слишком серьезно. Не стоит портить людям праздник и брызгать слюной на дам, — я криво усмехнулся. — Не повезло сейчас, так повезет в будущем. На экзаменах, например. Верно я говорю?

Борис шумно сглотнул. Хмель из его головы выветривался с катастрофической скоростью. До него внезапно дошло, КТО именно стоит перед ним.

Здоровяк пожевал губами, опустил глаза.

— Верно… — пробурчал он себе под нос, и как будто сдуваясь пробитым шариком. — Игра так игра. Чего уж там. Ну, пошутили и будя.

Он дернул Семёна за рукав, и они вдвоем, под насмешливые взгляды окружающих, позорно ретировались с ринга. Забились обратно в свой дальний угол.

Инцидент был исчерпан. Напряжение слегка спало. Кто-то из студентов громко захлопал в ладоши, призывая продолжить веселье.

Мизуки подошла ко мне и с благодарностью прошептала:

— Аригато, Елисей-сан. Вы спасли мой вецер.

— Обращайся, — я подмигнул ей. — Я сегодня подрабатываю укротителем дико орущих петухов. Кстати, а чья там очередь?

Игра продолжилась с новой силой. Градус пафоса упал до нуля.

Люди стали охотно общаться, смеяться, пить саке и лупить друг друга розовыми палками. Огневики шутили со стихийниками воды, дознаватели флиртовали с разведчицами. Мизуки светилась от счастья, глядя, как её гости объединяются, стирая рамки факультетов.

Я сидел на диванчике, потягивал чай и чувствовал себя так, словно мне снова семьдесят лет, и я с умилением наблюдаю за возней внуков на лужайке. А что? Спокойно, уютно, безопасно.

Однако, идиллия не могла длиться вечно.

К концу вечера, когда большинство гостей уже собиралось разъезжаться, Борис Ковальков, успевший в своем углу накачаться коньяком до состояния абсолютной невменяемости, решил, что его поруганная честь требует-таки сатисфакции.

Но ко мне он лезть побоялся. Звериный инстинкт самосохранения подсказал ему поискать жертву попроще.

И он выбрал Мишу Морозова. Того самого Мишу, который весь вечер громко ржал над его падением с курицами. И который в своё время навалял ему возле Академии.

Борис ввалился в центр зала, шатаясь как маятник, и ткнул жирным пальцем в грудь Морозова, который чуть не подавился роллом.

— Эй, ты! Медведь плюшевый! — проревел пьяный Ковальков, привлекая всеобщее внимание. Уходящие гости остановились в дверях. — Чего ты ржал надо мной, а⁈ Думаешь, если твой батя в Дознании сидит, так тебе всё можно⁈ Да я тебя в бараний рог могу согнуть! Вот! Вызываю тебя! Слышишь?

Повисла тишина. Вызов, брошенный прилюдно, отменить было нельзя.

Миша неторопливо положил палочки для еды на стол. Он встал во весь свой немалый рост, расправил плечи и со спокойным достоинством посмотрел на покачивающегося засранца.

— Борис, вы сейчас пьяны и ведете себя абсолютно неподобающе статусу гостя в этом прекрасном доме, — ответил Михаил. — Я тоже нахожусь в гостях у леди Мизуки и не собираюсь портить её чудесный праздник дракой. Это было бы крайним неуважением к хозяевам.

Ковальков презрительно сплюнул:

— Струсил, маменькин сынок⁈ За юбку прячешься⁈

Михаил только покачал головой.

— Однако, — его голос стал жестче стали, — я, Михаил Морозов, официально принимаю ваш вызов. Но биться с пьяным клоуном я сейчас не стану. Мы встретимся завтра. На Ристалище в Академии. В полдень. Там я с удовольствием вобью в вашу голову правила хорошего тона.

Сказал, как отрезал. Красиво, достойно, по-мужски. В толпе раздались одобрительные кивки.

— Договорились! — пьяно рыкнул Борис, пытаясь сфокусировать взгляд. — Завтра в полдень! Я из тебя отбивную сделаю! Пошли, Сёма, нам тут больше делать нечего.

Он развернулся и, едва не снес косяк двери, после чего вывалился в коридор.

Праздник подходил к концу.

Я подошел к Михаилу и хлопнул его по плечу.

— Красиво ответил, друже. Достойно.

— А то, — Миша напряженно хмыкнул, глядя вслед ушедшим утыркам. — Завтра я этому хряку устрою локальный ледниковый период. Будет у меня ледяные скульптуры изображать.

— Не сомневаюсь, — я улыбнулся. — Если что, мой опыт по обламыванию рогов на Ристалище в твоем полном распоряжении. Завтра будет весело.

— Если надо, то я могу попасть иглой в одну тоцку и… — подала голос подошедшая Мизуки.

— Не надо. Не сейчас, так потом это должно было произойти. Видимо, пришла пора преподать ему урок, — покачал головой Михаил.

Утро следующего дня в Академии выдалось на редкость суетливым и шумным. Слухи о предстоящем Суде чести… тьфу ты, то есть о дуэли на Ристалище между Морозовым и Ковальковым разлетелись по учебному заведению со скоростью лесного пожара в засушливое лето.

Ещё бы! Вчерашняя пьяная выходка на элитной тусовке у Сато обросла такими невероятными подробностями, что к утру успела превратиться в эпохальную историю. Кто-то рассказывал, что Борис полез к Мизуки с грязными намерениями и чуть не изнасиловал при всех. Кто-то говорил, что это Семён целовал всех подряд, а Михаилу это не понравилось, и он толкнул Семёна в сторону Бориса. Кто-то утверждал, что Михаил вступился за поруганную честь какой-то другой первокурсницы, которую покусали пьяные карпы, напоенные Ковальковым.

Истина, как говорится, в это время скромно курила в сторонке, но градус мифологичности зашкаливал. Тех, кто говорил правду, просто не слушали — в сказки верилось гораздо охотнее.

И вот, после пар, мы с Мишкой засели в пропахшей магнезией раздевалке под трибунами. До выхода на песок академической арены оставалось минут пятнадцать.

Морозов, на удивление, был спокойнее сытого удава. Он неторопливо бинтовал кисти рук специальной эластичной лентой, в которую были вплетены тончайшие мифриловые нити для лучшей проводимости живицы. На лице никакого волнения, никаких бегающих глазок. Вот что значит правильная, суровая морозовская школа — нервы как стальные канаты.

— Как настрой, Михаил? — спросил я, прислонившись спиной к прохладному металлическому шкафчику. — Не перегорел ещё драться? А то Боря там, небось, с утра ведрами огуречный рассол глушит и корни пускает от злости.

Миша хмыкнул и проверил натяжку бинта на костяшках.

— Да плевать мне на его корни, Еля с большой колокольни. Этот утырок вчера окончательно перешёл черту. Бычить по пьянке да ещё на девушку… За такое надо наказывать, желательно максимально показательно. Я ему сегодня устрою такой ледниковый период, что потом свои яйца до весны размораживать будет.

— Его не нужно недооценивать! — я подался вперед, включив режим старого, битого жизнью драчуна. — Борис, конечно, туповат, и быковат, но он неплох в работе с землёй. А такие в ближнем бою — те еще занозы в заднице.

Морозов кивнул в ответ.

— Однако, он больше растениевик, чем землевик.

— То есть как? А тогда, когда мы махались с Косматовым? Он же не использовал растения? Он вроде бил тебя землёй.

— Как раз растениями он и управлял. Корни выстроили стену, они же сделали яму. В общем, растениевики почти что землевики, только ещё и растениями управляют.

— Да, круто.

— Круто-то круто, Елисей. Но у его древесины есть один большой минус. На Ристалище Чести он вряд ли будет использовать много корней, больше положится на лозу. А чтобы лоза стала гибкой и быстрой, в ней должно быть много влаги. Да-да, много растительных соков.

— И влага прекрасно замерзает под напором льда, — я улыбнулся и щелкнул пальцами. — А также расширяется, разрывая структуру изнутри. Ну что же, верно мыслишь, Михаил. Не стоит лезть в ближний махач, нужно держать дистанцию. Вымораживать площадь. Заставь его потратить живицу на обогрев своих кустиков. Как только его лозы станут хрупкими, как стекло — ломай-круши и бери этого чудака тепленьким.

— Да сделаю в лучшем виде, — Миша поднялся, с хрустом размял плечи. На нем были легкие, не стесняющие движений спортивные штаны и облегающая водолазка. — Ну что, погнали? Пора делать из этого хряка отбивную!

Мы вышли в длинный коридор, ведущий к выходу на Арену. Сквозь решетки ворот доносился многоголосый гул трибун. Зрителей набилось под завязку — адепты жаждали зрелищ, крови и растоптанного самолюбия. Дуэли тут любили…

Я похлопал друга по плечу и свернул в боковой проход, ведущий на места для секундантов и близких друзей. Вышел возле силового барьера.

Едва я вышел на свет прожекторов, как меня тут же оглушил рев толпы. Увидев меня, кто-то начал скандировать моё имя, кто-то пронзительно засвистел. Слава победителя Косматого и Голиафа всё еще бежала впереди меня с радостным визгом. Я небрежно помахал рукой трибунам, изображая ленивое приветствие, и направился к своему месту.

Но не успел я сделать и пяти шагов, как мой внутренний радар внезапно взвился на дыбы. Кто-то на меня очень агрессивно смотрел. И этот кто-то находился рядом.

По затылку и шее словно провели кусочком льда. Волоски на руках встали дыбом, как шерсть на загривке у кошки. Это было похоже на то, как если бы ты оказался в темном лесу, и вдруг осознал, что прямо в затылок дышит медведь.

Я резко остановился, сделав вид, что поправляю манжету камзола, а сам включил своё зрение на максимум, сканируя трибуны. Откуда? Откуда этот странный ненавидящий взгляд?

Адепты, преподаватели, платья аристократок, форменные камзолы… Взгляд скользил по рядам, пока не наткнулся на неё!

Ядрёна медь!

В VIP-секторе, чуть поодаль от галдящей стайки старшекурсников, сидела девушка.

Она выделялась из толпы так же, как выбеленный череп выделялся бы на блюде с клубникой. У неё были длинные, абсолютно прямые волосы цвета первого, нетронутого снега. Они струились по плечам жидким серебром. Лицо прямо как идеальный фарфоровый овал и бледное до неестественности. На ней было строгое тёмное платье, контрастирующее с её необычной внешностью.

И я поймал взгляд её странных глаз

Даже с такого расстояния я почувствовал её невероятную мощь. Это были два бездонных колодца первозданного мрака. Она смотрела не на арену, не на выходящего Морозова. Она вперилась исключительно в меня.

Наши взгляды пересеклись и тут время словно замедлило свой бег. Окружающий гул толпы, представляющие бойцов крики глашатая, скрип песка — всё это мгновенно исчезло, уступив место звенящему вакууму.

Её губы издевательски растянулись в легкой полуулыбке. И эта улыбка обещала мне столько боли и мучений, что у обычного человека от ужаса наверняка остановилось бы сердце. Она чуть склонила голову набок, не разрывая зрительного контакта, и одними кончиками изящных, бледных пальцев помахала мне. Словно старому другу, с которым она давным-давно рассталась.

— Морена… — почти беззвучно выдохнул я.

Да ну нет. Не сама богиня смерти, с которой я встретился в прошлой жизни перед её завершением. Но кто-то очень, прямо очень похожий на неё. Почти как две капли, только… только моложе, что ли?

И самое плохое было то, что возле неё сидел Яромир и два брата Рязанцева! Так вот о какой сбитой красавице он говорил недавно!

Девушка улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй, пока Яромир и Рязанцевы отвернулись. Бесстыжая!

Моя кровь вскипела пламенем. Ярь рванулась наружу, готовая ответить на этот безмолвный вызов огненным штормом. Моя рука сама собой дернулась к бедру, где покоился Божественный Танто. Нож нагрелся, откликаясь на мою ярость и тут же выказал готовность убивать.

Однако я сдержался. С титаническим усилием воли я подавил в себе ведаря, жаждущего крови монстра, и заставил себя отвернуться. Изобразил на лице непроницаемую маску скучающего сноба.

«Кто же ты такая, белесая красотка? — мысленно процедил я, занимая место у барьера. — Откуда ты взялась? Ты пришла посмотреть на возможности бояричей? Ну так смотри. Только не подавись».

Я заставил себя переключить внимание на арену, хотя ледяной взгляд блондинки всё ещё щеколат мне спину между лопаток.

На кварцевый песок неторопливо вышли бойцы.

С одной стороны, выступил Михаил Морозов. Спокойный, собранный. Вокруг него уже начал клубиться едва заметный морозный туман — живица реагировала на боевой настрой хозяина. Температура на арене начала потихоньку падать.

С другой стороны, из противоположных ворот вывалился Борис Ковальков. Здоровяк выглядел помятым. Под глазами залегли темные мешки — последствия вчерашнего алкогольного возлияния давали о себе знать. Но в его налитых кровью глазках горела дурная ярость. Он был одет в плотный кожаный жилет и широкие штаны. На его толстых запястьях виднелись широкие браслеты с вплетенными в них зелеными семенами, что-то из арсенала боевого мага-ботаника.

Глашатай прокашлялся и начал вещать в микрофон:

— Дамы и господа! Адепты и преподаватели! Сегодня на Ристалище Чести сойдутся два благородных бойца первого курса! Михаил Морозов и Борис Ковальков! Вызов был брошен публично, также публично был принят. Только поединок рассудит, на чьей стороне истина! Бой ведется до признания поражения одним из участников, неспособности продолжать схватку или вмешательства рефери! Смертельные удары запрещены! Бойцы! Приветствуйте друг друга!

Миша коротко, с достоинством склонил голову, но не опустил глаз. Ковальков в ответ лишь злобно сплюнул на песок и ухмыльнулся.

— Я размажу тебя, щенок отмороженый, — прорычал Борис, и его голос разнесся по притихшей арене. — Вчера-то ты был крутой, за бабью юбку прятался. А сейчас посмотрим, какого цвета у тебя кровь!

— Я же вчера просил по-хорошему, Борис, — спокойно отозвался Морозов. — Но раз ты слов не понимаешь, то придется вдалбливать правила этикета через печень.

— Готовы? В бой!

Глашатай взмахнул красным флажком и резко опустил его вниз.

Ковальков не стал терять времени. Он с рычанием прыгнул вперед и вбил пудовые кулаки прямо в песок арены. Его живица хлынула в землю широким потоком.

«Посев Драконьих Волос!» — мысленно определил я технику.

Классика агрессивного старта у сильных растениеводов. Откуда знаю? Посмотрел за боями Рязанцевых от скуки. У Всеволода это была одна из любимых техник.

От этой техники песок перед Михаилом взорвался и разлетелся в разные стороны. Из-под песка с оглушительным треском вырвались с десяток чёрных, покрытых шипами лоз. Они крутанулись бешеными гадюками и с бешеной скоростью устремились к ногам Морозова, стремясь опутать, ранить или обездвижить противника.

Толпа на трибунах ахнула. Атака действительно была мощной и неожиданной.

Миша даже не вздрогнул. Он сделал плавный шаг назад, и его руки совершили красивый, круговой пасс.

— «Ледяное зеркало», — выдохнул сидящий рядом преподаватель со старших курсов.

Воздух перед Михаилом буквально кристаллизовался. За долю секунды из воздуха сформировался толстый, полупрозрачный щит голубоватого льда.

Шипастые лозы с мерзким скрежетом врезались в преграду. Лед жалобно хрустнул, по нему побежала паутина трещин, но щит выдержал!

Лозы, не сумев пробить блок, начали оплетать его с разных сторон, пытаясь задавить массой.

— Ха! Спрятался, жалкий трус⁈ — заржал Ковальков, продолжая накачивать свою технику живицей. — Да я сейчас твой лед в крошку перемелю!

Но Михаил не собирался сидеть в обороне. Не таковский мой друган!

— Борис, ты был не прав! — донесся из-за щита голос Морозова.

Миша резко выставил открытую ладонь и послал сквозь щит концентрированный импульс ледяного холода прямо в извивающиеся растения.

Температура в эпицентре арены упала мгновенно. Вражеские лозы, наполненные растительными соками, внезапно замерли. Влага внутри кристаллизовалась, расширяя и разрывая волокна древесины. Зеленые щупальца покрылись толстой коркой белесого инея, стали неподвижными и хрупкими.

Морозов не стал ждать полной заморозки. Он с силой ударил кулаком по своему же ледяному щиту.

БУМ!

Щит разлетелся на сотни острых осколков, а вместе с ним, словно дешевое стекло, со звоном посыпались замороженные лозы Ковалькова.

— Ах ты ж сука! — взревел Борис, отшатываясь от града ледяной шрапнели.

На щеке Ковалькова появилась глубокая царапина, из которой тут же брызнула кровь.

— Один-ноль в пользу заморозки! — ухмыльнулся в ответ Михаил, и, не давая противнику опомниться, пошел в атаку.

Морозов заскользил по песку, словно по льду катка. После его передвижения оставался тонкий след инея. Он вскинул руки, и с его пальцев сорвался рой острых ледяных игл — «Ледяная картечь». Премерзкая штука, скажу я вам. Если не пробьёт Кольчугу Души, то нанесёт кучу урона, от которого защита здорово просядет.

Ковальков инстинктивно вскинул руки и успел сформировать из предплечий толстые, похожие на кору старого дуба, щитки. Иглы с глухим стуком вонзились в древесину, не причинив особого вреда, но заставили здоровяка отскочить.

— Лес Висельников! Жри его, мать твою! — в ярости завопил Ковальков, ударяя ногой о землю.

Он что — решил пойти ва-банк? Ну да, если решил использовать одну из самых грязных и энергозатратных техник.

Песок на арене пошел волнами. Рядом с ногами Михаила земля разверзлась, и из нее с гулом начали вырываться стволы мертвых, искореженных деревьев. С их голых, корявых ветвях свисали петли из жестких лиан. Это была техника, работающая по площади. Петли захватывали противника, пеленали как ребёнка, и потом несколько «галстуков» напоминали — кто в доме папочка!

Деревья росли с сумасшедшей скоростью, образуя вокруг Морозова плотную, смыкающуюся клетку. Лианы живыми щупальцами уже метнулись к его шее и рукам. Захватили за руки, за ноги. Ещё немного и начнётся пеленание.

— Попался, ублюдок! — зарычал Борис, сжимая кулаки.

На трибунах повисла тревожная тишина. Все следили за происходящим. Любава Шумилова, сидевшая рядом с Глебом, подалась вперёд.

Я же, стоя у барьера, только ухмыльнулся. «Ой, Боря, Боря… Не на того слона Моська гавкает. Ты сам себя загнал в ловушку».

Михаил, оказавшись в центре смыкающегося «Леса Висельников», даже не попытался уклониться в сторону. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, и его ярь полыхнула таким холодом, что у Бориса пар вырывался изо рта.

— Абсолютный Ноль, — тихо произнес преподаватель рядом со мной.

Морозов с силой развел руки в стороны и ударил ладонями в песок.

Бело-голубая волна ледяного холода сорвалась с его рук и понеслась во все стороны туманным кольцом.

Корявые деревья, петли лиан — всё это моментально покрылось толстым слоем синеватого льда. «Лес Висельников» Ковалькова превратился в ледяную скульптуру, застывшую в доли секунды.

Миша медленно открыл глаза и улыбнулся. Он подошел к ближайшему замерзшему стволу, на котором должен был повиснуть, и небрежно щелкнул по нему пальцем.

ДЗИНЬ!

Звук был похож на то, как если бы кто-то шарахнул молотом в гигантскую хрустальную вазу.

«Лес Висельников» тут же посыпался вниз. Миллионы ледяных и деревянных осколков со звоном обрушились на песок, превратив грозную технику в кучу блестящего мусора.

Борис Ковальков застыл с открытым ртом. Его самая мощная техника была уничтожена одним щелчком. Он отступил, попытался воззвать к своей живице, чтобы вырастить защитный бастион, но его резерв был пуст. Последняя техника выжала его без остатка.

— А теперь, Борис, поговорим-таки о манерах. Как дворяне! — произнес Михаил.

Он не стал использовать магию. Морозов просто рванул вперед.

Ковальков попытался было неуклюже выставить блок, но куда там!

Миша пробил его защиту так, словно Кольчуга Души Бориса была сделана из бумаги. Жесткий хук слева врезался Ковалькову точно в челюсть. Раздался неприятный, глухой хруст. Здоровяк пошатнулся, выплюнул кровь и, кажется, зуб.

Но Миша на этом не остановился. Он перехватил Бориса за отвороты его кожаного жилета, рванул на себя и нанес сокрушительный удар коленом прямо в солнечное сплетение. Точно в «солнышко».

Ковальков издал звук спускаемого шарика, согнулся пополам и просипел, хватая ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически не хватать.

— Это тебе за испорченный вечер Мизуки! — гаркнул Морозов ему на ухо.

Он развернул обмякшего здоровяка, сделал подсечку и с силой впечатал его спиной в песок.

Но на этом шоу ещё не закончилось. Ковальков ещё шевелился. Михаил опустился на одно колено рядом с поверженным врагом. Он положил свою широкую ладонь на грудь хрипящего Бориса.

Магия льда послушно потекла из пальцев Морозова.

От места касания по телу Ковалькова во все стороны начал стремительно расползаться толстый слой белого, полупрозрачного льда. Он сковал его грудь, руки, приморозил их к песку. Потом лёд пополз ниже, на ноги, надежно фиксируя тушу здоровяка в непробиваемом ледяном коконе.

Через десять секунд свободной от льда осталось только багровое, перекошенное от злости лицо Бориса. Он дёргался в своем панцире, но не мог пошевелить даже пальцем. Мороз обжигал кожу, заставляя Ковалькова стучать зубами от дикого холода.

Михаил Морозов выпрямился. Он посмотрел на униженного противника сверху вниз с лёгкой улыбкой.

— Ты… ты не убьешь меня… правила… — простучал зубами Борис.

— Убивать тебя? Вот ещё! Много чести, — с презрением выплюнул Миша. — Но я могу так заморозить тебе яйца, что они отвалятся сами. Будешь до конца жизни петь фальцетом.

Он занес кулак, и в его глазах блеснула ярость.

— СДАЮСЬ!!! — истошно, почти на ультразвуке завопил Ковальков, понимая, что этот отмороженный Морозов сейчас реально выполнит свою угрозу. — Рефери! Я сдаюсь! Уберите от меня этого психа!

Глашатай тут же взмахнул красным флагом. Над ареной раздался гудок, возвещающий об окончании поединка.

— Бой окончен! Безоговорочная победа адепта Михаила Морозова!

Трибуны взорвались ревом. Друзья с факультета Боевых искусств скандировали имя Мишки. Я улыбнулся, показав стоящему на арене другу большой палец. Красавец! Отработал чисто, элегантно и максимально унизительно для противника.

Михаил коротко кивнул мне, развернулся и двинулся к выходу, не оглядываясь на скулящего в ледяном плену Ковалькова, к которому уже спешили дежурные целители.

Я проводил его взглядом и, когда эйфория от победы друга чуть улеглась, вспомнил о том, что тревожило меня до начала боя. Резко повернул голову и впился взглядом в VIP-сектор, туда, где сидела беловолосая незнакомка с моим братом и Рязанцевыми.

Мое сердце пропустило удар.

Её там не было. Кресло было пустым. Остальных тоже не наблюдалось.

Куда они все подевались?

После того как победитель вышел с арены, я от души поздравил Михаила. Морозов сиял так, что аж слепил, а его грудь чуть не разрывалась от переполнявшей гордости. Он улыбнулся, и мы двинулись навстречу триумфу.

Подбежавшая Мизуки церемонно поклонилась победителю. Другие ребята с нашего курса, возбужденно галдели и хлопали Мишку по плечам. Ещё бы — две дуэли на Ристалище Чести остались за Боевым факультетом. А это уже неплохо!

Удивительно, конечно, но даже с факультета Ковалькова подтянулись двое парней — подошли, поздравили и пожали руку победителю. Похоже, этот заносчивый засранец Боря и на своей территории успел изрядно накосячить. Как же надо было достать всех бесконечными понтами, раз уж свои обрадовались его публичному маканию в ледяную крошку.

С Ристалища поверженного «повелителя брёвен» уводил, а точнее, утаскивал суетливый Семён Престолов. Борюсик перебирал замороженными ногами, как паралитик, и тихо поскуливал, оставляя мокрый след на песке арены. Я проводил их взглядом и мысленно ухмыльнулся.

Надеюсь, что этим двоим клоунам сегодняшнего урока хватит. Хотя бы на первое время. Всё-таки без своего идейного вожака Косматова они уже стали не те. Слабоваты они стали, откровенно говоря. Да, борзянка осталась всё та же, не выветрилась ни на грамм, но без мозгового центра они — просто двое хулиганов, способных только на мелкие пакости.

Пока Мишка принимал заслуженные лавры, я пытался просканировать взглядом пестрые трибуны и подтрибунные помещения, чтобы найти Яромира или хотя бы этих двух неугомонных братьев Рязанцевых.

Хотя, должен признаться, даже больше, чем их, я хотел снова увидеть ту самую загадочную блондинку с красивым лицом. Но мои попытки не увенчались успехом. Даже когда отправился на поиски. Я прочесал коридоры, заглянул в буфет и даже вышел на крыльцо — никого.

Они как будто взяли да и сквозь землю провалились! Растворились в воздухе, ядрёна медь!

Я достал телефон и набрал номер брата. «Абонент временно недоступен…» — пропел мне в ухо равнодушный женский голос. Я набрал Всеволода и остался с тем же результатом. Глеб Рязанцев также оказался вне зоны действия сети.

И вот это меня взбесило больше всего!

Ну ладно, ушли по своим амурным делам, бывает. Но телефон-то на фига отключать⁈ А если вдруг что-то важное? Если нападение на поместье будет? Если отец станет вызывать? У нас тут, на минуточку, негласная война родов случается, а эти, блин, Ромео вырубают связь!

Обязательно предъявлю всё это братишке в самой жесткой форме, правда, если сумею поймать его. Вот только где его носит, лихого скакуна?

Пока я мерял шагами коридоры и пытался дозвониться до пропавших без вести, Мишка успел сходить в душевую, переоделся и смыл с себя грязь арены. Он вышел из раздевалок Академии свежий, румяный, благоухающий дорогим парфюмом, с волосами, зачесанными назад.

Морозов подошёл к нам с Мизуки, широко улыбнулся и громогласно заявил:

— Так, народ, ну что? Праздник требует продолжения банкета! Предлагаю пообедать где-нибудь в хорошем ресторанчике. А то у меня после такого шоу слабость в коленях образовалась. Срочно требуется восполнить недостаток углеводов и закинуться хорошей отбивной! Елисей, Мизуки-тян, вы со мной? Я угощаю!

Мы с японкой переглянулись и кивнули. Ну а почему бы и нет? Желудок тоже давно намекал, что неплохо бы подкинуть в топку чего-нибудь существенное.

Втроём мы направились к выходу из Академии, когда мимо нас проплыли Любава Шумилова в компании Глеба Долгополого и неизменной Варвары Камышинской. Вышагивали так, словно сошли с обложки журнала о золотой молодежи.

Любава, конечно, как всегда выглядела безупречно. Идеальная причёска покачивалась при каждом шаге, форменная юбка подчеркивала стройные ножки, и её преследовал легкий флер дорогих духов. Глеб вышагивал рядом с ней с видом скучающего императора, а Варвара шла чуть позади, старательно подражая подруге.

Михаил, чья душа уже распахнулась настежь, окликнул эту троицу:

— Эй, господа и дамы! Мы тут хотим поехать отмечать победу льда над древесиной! Не желаете присоединиться? Посидим, поболтаем, пообедаем!

Глеб Долгополый вальяжно остановился. Он окинул Мишку снисходительным взглядом, затем его глаза переместились на меня, и в них полыхнуло недовольство. Княжич скривил губы в высокомерной ухмылке. Даже не стал скрывать своих истинных чувств.

— Благодарю за приглашение, Морозов, но я откажусь, — процедил он сквозь зубы. — У меня сейчас есть дела поважнее, чем праздновать избиение пьяного идиота. Да и компания… скажем так, не вполне подходящая для улучшения пищеварения.

Он выразительно посмотрел на меня. Я лишь улыбнулся в ответ, изобразил легкий поклон головой. Хочешь язвить, то язви, мне от твоих слов ни горячо, ни холодно.

Варвара Камышинская тоже брезгливо поджала тонкие губы:

— Наверное, я также пас. От вида этого боя у меня мигрень разыгралась. Поеду домой, приму ванну, лягу пораньше.

Она уже собралась отвернуться, как вдруг Любава, до этого переводившая взгляд с Глеба на меня, неожиданно улыбнулась:

— А я, пожалуй, приму приглашение!

Повисла немая пауза. Я чуть не икнул, Мишка удивленно моргнул, а Мизуки слегка склонила голову, с интересом наблюдая за разворачивающейся сценой.

Глеб Долгополый даже захлебнулся воздухом. Его холеное лицо вытянулось, он резко повернулся к девушке:

— Любава? Вообще-то мы собирались пообедать вдвоём! Ты же сама говорила, что мы поедем в «Империал». Неужели твои планы так быстро изменились ради… этого приглашения?

Он не преминул метнуть в меня полный яда взгляд.

Любава ни на грамм не смутилась. Она очаровательно улыбнулась, поправила локон и невинно взмахнула густыми ресницами.

— Глебушка, ну не будь таким занудой, — проворковала она, и в её голосе скользнули нотки капризной аристократки. — Во-первых, всё-таки надо поддержать победителя! Михаил был просто великолепен. А во-вторых… мне невероятно интересно узнать, как он научился таким эффективным техникам. У нашего рода техники стихии воды, а лёд это же, по сути, замороженная вода. Вот и будет очень полезно в неформальной обстановке перенять новый опыт, узнать об интересных вещах. Правда, Миша?

Морозов, польщенный вниманием первой красавицы курса, тут же радостно закивал головой, как китайский болванчик.

— Конечно, Любава Прокопьевна! Поделюсь всеми секретами!

Глеб пошел красными пятнами, а его кулаки сжались. Он хотел было сказать что-то ещё. Возможно, даже хотел переступить через свою гордость и отправиться вместе с нами, лишь бы не оставлять Любаву в моей компании. Но аристократическая гордыня взяла верх.

Он глубоко вздохнул и с каменным выражением лица кивнул:

— Что ж. Как вам будет угодно. Желаю хорошо провести время. Увидимся завтра, Любава Прокопьевна.

Попрощавшись с девушкой, он бросил на меня недовольный взгляд. Эх, если бы взглядом можно было поджигать, то от меня осталась бы только кучка пепла.

И чего я ему такого сделал? Всего лишь победил на достопамятной охоте? Поэтому он так злится?

Варвара фыркнула и поспешила вслед за княжичем. Ну и пусть чешут, зануды!

А мы вчетвером направились к стоянке.

— Ну что, народ, двигаем по машинам? — спросил Морозов. — Я знаю одно шикарное местечко. Ресторан «Мясной барон». Там подают стейки из дикого вепря в брусничном соусе. Пальчики оближешь!

Я кивнул. Почему бы и нет? Поесть я всегда был не против.

Мои безопасники терпеливо ждали снаружи. Как только я вышел, двое суровых бойцов в черных костюмах тут же отделились от стены и профессионально взяли меня в «коробочку». Я сделал им знак, чтобы они расслабились, но следовали за нами. Заодно узнал, что Яромир с Рязанцевыми и незнакомкой уехали немногим раньше. Вот жеж какие… неугомонные.

И ведь эту блондиночку я не видел раньше в Академии. Каким же образом троице удалось её протащить на Арену? Надо будет подробнее всё узнать у Ярика.

Отцовской машины в гараже не наблюдалось, когда я, наконец, добрался до нашего родового особняка. Также не хватало машины сопровождения. Территория встретила меня привычными цепкими взглядами безопасников, которые после недавнего разноса Гордея обозревали пространство с усердием параноиков.

Ну да, Гордей всё-таки выцепил, как на территорию проникла фигурка Мизуки, минуя все препоны, и такую взбучку устроил, что здоровенные мужики только затылки почёсывали.

Внутри дом дышал спокойствием. Тем спокойствием которое бывает только в благопристойных особняках, где даже половицы скрипят исключительно по делу и с должным уважением.

Я снял в холле верхнюю одежду, стянул ботинки с натруженных за день ног. Да уж, денёк сегодня выдался. Ристалище чести и та непонятная незнакомка. А также клуб, танцы, сбежавшая аристократка и внезапный поцелуй, от которого до сих пор слегка покалывало губы…

Эмоциональные качели сегодня раскрутились так, что центрифуга для подготовки космонавтов нервно держала пиво в сторонке.

Я с удовольствием потянулся. Последнее время слишком много событий произошло. Слишком много. Может, пришла пора взять паузу и немного расслабиться? Жаль, что для баньки уже позднее время, а то бы с удовольствием сейчас бы попарился.

— Молодой господин чего-нибудь желает? — рядом бесшумно возник слуга Спиридон.

— Если только чай и пару бутербродов в комнату. Спасибо! — подмигнул я в ответ.

— Будет исполнено, — поклонился слуга.

Он собрался было исчезнуть, когда я чуть притормозил его:

— А где отец? Милослава?

— Они изволили отбыть два часа назад, — ответил слуга и уточнил на всякий случай. — Молодого господина Яромира тоже нет на месте.

— Ну ладно, поживём без них!

Только я доковылял до своей комнаты и бухнулся на кровать, вытянув ноги, как в кармане завибрировал телефон. Святослав Васильевич? Лёгок на помине.

Я нажал кнопку приема, уже готовясь к допросу.

— Да, отец. Приветствую!

— Елисей, — голос главы рода прозвучал ровно, с легкой долей усталости, присущей людям, которые привыкли управлять судьбами сотен подчинённых. — Гордей только что доложил, что ты прибыл в особняк без приключений. Это не может не радовать.

— Всё нормально, отец. Прибыл, в целости и сохранности. Дом стоит, слуги на месте. Всё в штатном режиме.

Возникла короткая пауза. Я почувствовал, как отец там, на другом конце линии, недовольно хмурится. Прямо представил его нахмуренные брови.

— Ты видел Яромира? — поинтересовался он. — Я звонил ему сегодня дважды. И всё время абонент был вне зоны действия сети. Для наследника рода, который находится в условиях повышенной боевой готовности отключать средства связи — непозволительная роскошь.

Я почесал затылок. Сдавать брата со всеми его гормональными вывертами и странными пассиями с белыми волосами было как-то не по-пацански. Однако, и откровенно врать тоже не стоило. Мы же с Яромиром не обговаривали легенду для отца. И если Яромир всё-таки ответит, и ответит неправильно, то я влип.

— Видел его сегодня в компании братьев Рязанцевых, — я выбрал самую безопасную и правдивую из формулировок. — Они вроде как собирались что-то обсуждать на даче Всеволода и Глеба. Может, увлеклись учебным процессом или забрели в место, где связь не ловит. Ты же знаешь этих «ботаников».

— Ботаников… Ха! Загулял, значит, — проговорил Святослав Васильевич, и в его голосе прорезались нотки сурового отца. — Ну-ну. По возвращении нужно будет серьезно поинтересоваться его успеваемостью в Академии. А то слишком часто мой доблестный сын перестал ночевать дома. Понимаю, конечно, дело молодое и кровь кипит, да и Яромир уже вполне взрослый человек, и сам несёт полную ответственность за свои действия. Но… — отец сделал многозначительную паузу, — родительский контроль, особенно перед возможной бурей, лишним не бывает. Чтобы потом не пришлось вытаскивать его из какой-нибудь грязной истории.

— Полностью согласен, отец, лишний контроль не помешает, — я прекрасно понимал Ярика. Когда тебе двадцать, и вокруг вертится столько соблазнов, рамки дисциплины кажутся кандалами. Но надо бы как-то перевести тему, чтобы не слишком углубляться в обсуждения Яромира. — А вы сами сейчас где находитесь? Когда вас ждать?

— Я на пару дней взял отпуск от дел насущных, — буднично отозвался отец. — Мы с Милославой решили немного отдохнуть и подышать свежим воздухом. И не беспокойся — тут мы в полной безопасности.

— Отдохнуть решили? — я невольно приподнял бровь. Понял, что меня не видят и опустил бровь обратно. — Куда поехали, если не секрет?

— В загородное поместье князя Долгополого. Фрол Терентьевич любезно пригласил нас на охоту. Так что до понедельника дом остаётся в твоем полном распоряжении, если Яромир не приедет. Бурные вечеринки лучше не устраивать — пока что мы не в том положении, чтобы расслабляться.

Ага, мы не в том положении, а сам поехал на охоту! Вот жеж… Впрочем, ему надо было отдохнуть — сил на бой со Смельцовым было положено немало. Он хоть и не показывал, но я видел, когда мы ехали в машине, что руки на коленях слегка подрагивали.

— Я понял тебя, — ответил я. — Что ж, желаю вам хорошего отдыха. А я, пожалуй, позанимаюсь эти выходные дома. Нужно подтянуть теорию, да и медитации с живицей не помешают. Чтобы подняться до ранга Боец, надо приложить немало усилий.

— Ну, вот это правильный настрой, Елисей. Одобряю, — в голосе отца проскользнула какая-то теплая нотка. — Занимайся. Дом находится под надежной охраной, но всё равно… будь предельно осторожен. Никому не доверяй и… никого постарайся не пускать.

— Конечно буду, отец. Никого не пущу.

Святослав Васильевич отключился, а я положил телефон на столик и откинулся на кровати, потирая лицо. Князь Долгополый… Я бы не поехал, чтобы не встречаться лишний раз с Глебом. Он всё ещё на меня злился за упущенную победу, а после того, что сегодня случилось с Любавой, Глеб вряд ли воспылает ко мне большей симпатией. И если он узнает…

Но додумать эту интересную мысль мне не дали.

Дверь комнаты распахнулась так резко, словно в неё ударили штурмовым тараном. Никакого почтительного стука, никакого благоговейного трепета перед душевным спокойствием молодого господина!

В комнате, визжа на предельно противной ноте и размахивая руками, ворвалась Матрёшка. Её кружевной чепчик сбился набок, форменный передник перекосило набок, а глаза увеличились до размеров суповых тарелок.

— А-а-а-а! Спасите-помогите! Ирод полосатый, отстань! Убиваю-у-ут! — голосила юная горничная пока закладывала крутые виражи по ковру.

Следом за Матрёшкой, со скоростью выпущенного из пращи снаряда, в комнату влетел Задира. Тот самый брутальный уличный котяра, которого притащил Егорка. Сейчас пушистый культурист напоминал разъярённого бесёнка.

Шерсть на могучем загривке стояла дыбом, как иглы у дикобраза, хвост распушился до состояния туалетного ершика, а уши были плотно прижаты к черепу. Он прыгал за Матрёшкой широкими прыжками. Также издавал при этом вибрирующий вой, похожий на звук работающей циркулярной пилы.

Замыкал эту фееричную процессию раскрасневшийся Егорка. Мальчишка отчаянно пытался поймать своего боевого товарища, но разве схомутаешь молнию.

— Задира! Фу! Нельзя! Плюнь на неё! Да ну не буквально же! — кричал пацан, пытаясь сцапать рыжего монстра за хвост.

Кот сумел-таки загнать девицу в угол. Дальше только в окно. Он начал медленно приближаться, похожий на рыжего тигра во время охоты.

Матрёшка, осознав, что отступление отрезано, с воплем вскочила на мою антикварную банкетку. Она сорвала с кровати длинную перьевую подушку и начала отчаянно отмахиваться ею от наступающего хищника. Тот продолжал подкрадываться, выгадывая момент для броска.

— А ну пошел вон, сатана блохастая! Прочь! Сгинь, нечистая сила! — завопила Матрёшка, размахивая подушкой с таким же азартом, как крестоносец двуручным мечом.

Задира, ничуть не впечатлился её оружием, сделал ложный выпад вправо. Заставил горничную взмахнуть подушкой, а затем молниеносно прыгнул влево. Бритвенно-острые когти резко вспороли плотный шелк наволочки.

ХРЯСЬ! ПУФФ!

Комнату моментально заволокло густым облаком лебяжьего наполнителя. Перья разлетелись во все стороны, оседая на мебели, на волосах Матрёшки, на морде кота. Выглядело это так, словно в комнате неожиданно появились хлопья снега.

Ну всё, ядрёна медь! Моему ангельскому терпению пришел конец!

Я вскочил с кровати. Мой внутренний старый ведарь взял управление горлом на себя. Я подпустил щепотку яри, уплотняя воздух в комнате.

— А НУ, СТОЯТЬ!!! — рявкнул я так, что задребезжали стекла в оконных рамах.

Эффект был неплох.

Матрёшка замерла с занесенной ошметком подушки, икнула и начала медленно сползать с банкетки. Егорка тут же вытянулся по стойке смирно, а рыжий Задира…

Кот резко затормозил, пробуксовал когтями по ковру, присел на задние лапы и уставился на меня немигающим взглядом наглых зеленых глаз. В его взгляде читалось: «О! Так вот кто тут хозяин! Уважаю».

Егорка воспользовался заминкой и бросился вперед, ухватил кота поперек могучего тулова и с трудом оттащил в сторону. Задира недовольно мявкнул, но сопротивляться не стал, лишь бросил тяжелый, обещающий долгую и мучительную смерть, взгляд в сторону раскрасневшейся Матрёшки.

— Елисей-батюшка! Я… я больше видеть не хочу ни этого монстра, ни этого заморыша! — тут же завопила горничная, тыча дрожащим пальцем в сторону пацана и кота. Её грудь вздымалась, лицо пошло красными пятнами. — Это же скотина бешеная! Он мне чуть глаза не выцарапал, зверюга дикая!

— А вот нечего к нему свои грабли тянуть! — тут же ощетинился Егорка, крепче прижимая к себе рыжего защитника. Мальчишка смотрел на девицу исподлобья, прямо как настоящий волчонок. — Сама виноватая!

— Я виноватая⁈ — Матрёшка задохнулась от возмущения и тряхнула волосами. Перья с её головы смешно взметнулись в стороны. — Да я только погладить его хотела! Ну и облагородить немного! Бантик ему красивый, шелковый на шею повязать хотела, чтобы он на домашнее животное стал похож, а не на уличного бродягу!

— Моему коту бантики на хрен не сдались! — огрызнулся Егор. — Он боевой кот! И он сейчас тоже хочет тебя погладить. Когтями правда, но уж как умеет. Чего ты сопротивляешься-то? Всё же по справедливости.

Ну а что? Логика у пацана была железная.

Матрёшка аж задохнулась от таких слов. Её руки уперлись в бока.

— Ах ты, щенок неблагодарный! А я всё равно поглажу этого обжору! И бантик повяжу, даже не один, вот увидишь! Или… или я вообще перестану его кормить! Посмотрим, как он запоет, когда брюхо к хребту прилипнет! Будете у меня оба на хлебе и воде сидеть!

Егорка вскинул подбородок. В его позе не было ни капли страха перед почти взрослой девицей.

— Да мы с Задирой лучше с голоду помрем, чем позволим тебе над нами издеваться и в кукол рядить! Нам подачки за такое не нужны! Правда, Задира?

Кот в ответ издал короткий мяв. Как будто подтвердил слова мальчишки.

Я тяжело вздохнул, потёр виски. Детский сад, штаны на лямках. И вся эта кутерьма творится в особняке древнего боярского рода, вокруг которого плетутся смертельные заговоры. С одной стороны — наемные убийцы, мутанты и дуэли, с другой — баталии из-за шелкового бантика для блоховоза. Из крайности в крайность… В принципе, это Россия — мы по другому не умеем.

— Слушаем сюда, бойцы невидимого фронта, — я скрестил руки на груди и обвел эту троицу суровым взглядом. — Значит так. Чтобы завтра в шесть ноль-ноль утра оба были на улице перед входом в спортивной форме.

Матрёшка ошарашенно захлопала ресницами, тут же забыв про свой гнев.

— А чего это вдруг? — недоуменно пискнул Егорка и шмыгнул носом.

— Если у вас много энергии, то будем использовать её во благо! Будете со мной вместе кроссы бегать, — я пожал плечами. — Спорт, как известно, сближает и объединяет людей. К тому же, во время хорошего, интенсивного бега особо не полаешься — дыхание собьётся, кислорода на глупости не хватит. Будем вырабатывать командный дух.

— Я⁈ Бегать с этим⁈ В шесть утра⁈ — ужаснулась Матрёна и её глаза наполнились слезами.

Ну да, ну да, разжалобишь меня, как же…

— А сейчас… — я сделал шаг вперёд и громыхнул. — Вон отсюда! Оба! И кота заберите! Живо! Бояричу отдохнуть надобно! Ни слова против! Во-о-он!!!

От моего последнего рявка всех троих буквально сдуло сквозняком. Они порскнули за дверь с небывалой прытью.

Уже закрывая дверь, я заметил, как кот, свисая с рук торопливо убегающего Егорки, обернулся и бросил на меня долгий, осмысленный взгляд. В его зеленых глазах явственно читалось уважение. Словно он сказал на прощание: «Правильно, боярич! Баб надо держать в строгости. А бантики — это зло».

Я усмехнулся, покачал головой и, пнув ногой кучку пуха, направился к ванной комнате. Нужно было срочно смыть напряжение этого сумасшедшего дня.

Только я вышел из горячего, расслабляющего душа, то не мог не заметить, что пух из разорванной подушки убрали. Матрёшка рассталась, чтобы загладить свою вину? Пусть себе…

Я только с наслаждением плюхнулся на кровать, и телефон на тумбочке снова взорвался жизнерадостной трелью.

На экране высветилось довольное лицо Яромира.

Ну наконец-то! Объявился, гуляка. Вот же хитрец — когда ему нужно, тогда включает телефон! Всё остальное время абонент не абонент.

Я нажал кнопку ответа, и, не давая брату вставить ни слова, сразу же пошел в атаку:

— Ярик, ядрёна медь! Ну и какого хрена у тебя телефон был отключен⁈ Тебе отец дозвониться не может!

— Братишка, спокойно! — в голосе Яромира звучало такое довольство, что казалось, он сейчас замурлычет, как обласканный Задира. — Виноват, знаю, каюсь, посыпаю голову пеплом! Больше не повторится, исправлюсь… наверное! Но, Еля, у меня такие уважительные причины…

— Скажи, а твои «уважительные причины» ходят на каблуках и хлопают ресницами? — со смешком уточнил я. — Отвечай как на духу, Ромео, что там за девица была с вами сегодня на Ристалище Чести? Блондиночка такая… Лучезара?

На том конце провода повисла секундная пауза. Мне даже послышался щелчок, с каким Ярик мечтательно закатил глаза.

— О да… Лучезара… — с придыханием ответил брат. — Она самая. Слушай, Елисей, это просто фантастика. Она такая невероятная!

— Да-да, фантастика, — перебил я его мечтательные излияния. — Я уже понял, что вы там втроём слюни пускаете. Но откуда она взялась? Вроде бы она вас кинула с номером телефона?

— Ага! Прикинь, Еля? — ответил Ярик. — Она сначала дала нам фальшивый номер телефона! Мы звоним, а там «абонент вообще не абонент». Мы чуть с ума не сошли. А потом, представляешь… встретили её сегодня утром возле Академии. Она шла по своим делам и оказалось, что от наших с Рязанцевыми прыжков, неправильно записала номер. Испугалась. Мы ещё раз извинились и предложили посмотреть на Ристалище Чести. И она согласилась!

— Случайность? — я скептически скривил губы. Случайностей в мире аристократов практически не бывает. Тем более таких. Девица появилась и исчезла, фальшивый номер, внезапная встреча у охраняемого объекта… — М-да, А как же вы, интересно, провели постороннюю особу на территорию Академии? Туда же муха без пропуска не пролетит.

Яромир самодовольно фыркнул.

— Зачем обижаешь, братишка? На территорию Академии можно попасть не только через парадные ворота. Есть там парочка старых лазов со стороны оранжереи… Я тебе потом покажу. Мы же обязаны знать все тайные тропы нашего учебного заведения!

Я закрыл глаза рукой. Ну и идиоты. Просто озабоченные идиоты. Притащили неизвестно кого на территорию Академии. За такими не то, что родительский контроль устанавливать — вообще к каждому надо приковать по охраннику.

— Так, а сейчас вы где? — сухо поинтересовался я.

— Да мы только что от неё едем! — радостно ответил брат. — Проводили Лучезару до её гостиницы. Шикарная гостиница, между прочим. Сейчас вот возвращаемся. Слушай, я, наверное, останусь ночевать у Рязанцевых. Мы тут решили… кхм… обсудить наши дальнейшие планы по покорению этого неприступного сердца. Возможно, с помощью карт.

— Ты можешь и вернуться. Отца дома нет, — предупредил я его. — Он с Милославой уехал на выходные. Так что дом в моём полном распоряжении.

— О-о-о! Ну ничего себе! — протянул Яромир. — Дом в твоем распоряжении? Прямо гуляй — не хочу! Можешь там баловаться столько, сколько захочешь… и с кем захочешь! Ну, а чего? Закатывай вечеринку, приглашай свою японочку или можешь ещё кого позвать. Я никому не скажу! Ты же всё-таки мой братишка!

— Свои сексуальные фантазии оставь при себе, — хмыкнул я в ответ. — Лучше бы сделал полезное дело, пока ты там с Рязанцевыми «планы обсуждаешь». Узнал бы побольше об Лучезаре, например.

— А чего узнавать-то? — беззаботно отозвался брат. — Мы и так уже всё выведали! Она из древнего, но обедневшего дворянского рода. Приехала в столицу по делам семьи из Тамбовского края.

— Из Тамбова? И чем же её семья там занимается? Какие у них есть активы? Что вообще из себя представляет этот род? — продолжил сыпать вопросами я.

Ну да, надо было бы узнать побольше об этой девушке. Что-то она не давала мне покоя. Конечно, не в том плане, в каком к ней относился брат.

— Ну… э-э-э… — Яромир замялся. — Вот этого она как-то не уточняла. Сказала только, что дела у них сложные, судебные тяжбы всякие за землю с другим родом… Мы не стали лезть с грубыми расспросами, чтобы не разрушать романтику. Она такая ранимая, такая утонченная…

— Влюбленный дурачок, — я вздохнул. — Ладно, Шерлок Холмс. Пообещай мне, что всё-таки постараешься разузнать подробнее. И что бы без романтических соплей. Конкретику: фамилия, герб, связи. Что-то мне не нравится эта девушка. Слишком много у неё «случайностей».

— Во! Папочка заразил тебя паранойей?

— Скорее, здравомыслием!

— Ладно! Всё сделаю, братишка! Не кипишуй! Всё разузнаю в лучшем виде! — пообещал Яромир.

— Добро. А я завтра, пожалуй, отправлюсь к Мишке Морозову и его отцу в гости. Навещу Морозовых в их пенатах.

— Давай, развейся! Ладно, мне пора. Пока-пока.

На этом мы и попрощались. Я отбросил телефон на подушку, чувствуя, как внутри нарастает смутная, липкая тревога.

Девчонка с лицом, похожим на богиню Морену из моей прошлой жизни. «Случайное» ДТП, «случайная» встреча, проникновение в Академию…

Слишком много совпадений. А мой внутренний старик-охотник знал твердо: если что-то крякает как утка, ходит как утка и выглядит как утка — это может быть очень коварная и опасная тварь, которая просто замаскировалась под утку.

Оборотни же в обычное время выглядят как люди…

Я погасил свет, оставив лишь тусклый бра в углу, скинул штаны и забрался под тяжелое, прохладное одеяло. Тело ныло, требуя покоя. Я закрыл глаза, собираясь провалиться в долгожданный сон.

Раздался шорох открываемой двери. Одеяло справа от меня пришло в движение.

Я вздрогнул, инстинктивно напрягая мышцы. Уже приготовился к бою, но в следующую секунду почувствовал, как к моему боку прижимается что-то теплое, мягкое и гладкое.

А слева, с другой стороны кровати, под одеяло скользнуло еще одно такое же гибкое, горячее тело.

В воздухе спальни мгновенно разлился густой, дурманящий аромат мускуса, розы и еще чего-то неуловимо-пряного.

Я открыл глаза. В полумраке, едва освещенном светом от бра, я различил два девичьих силуэта. Меня посетили Глафира и Маланья, которые, видимо, решили, что молодому господину в эту осеннюю ночь будет слишком одиноко и холодно в большой постели.

— Елисей Святославович… — прошептал прямо мне в ухо голос. — Мы пришли согреть вам постель… А то ночи нынче такие холодные стали…

Тонкие, нежные пальчики заскользили по моей груди, по животу. Двинулись ниже. Второе тело прижалось и обдало меня жаром молодости и страсти с другой стороны.

Мой внутренний аскет-ведарь, который только что рассуждал об интригах и опасностях, тяжело вздохнул, махнул рукой и устранился перед зовом восемнадцатилетнего, пышущего гормонами тела.

— Ну, раз уж ночи такие холодные… — хрипло отозвался я, поворачиваясь к одной из девушек и привлекая её к себе. — Грех отказываться от такого тепла.

Остаток ночи потонул в стонах, скомканных простынях и жарком шепоте. Я забылся в этом водовороте чистой физиологической страсти. Это был отличный способ сбросить накопившееся напряжение и стресс последних дней.

Но в какой-то миг, на самом пике, когда сознание уже плавилось от удовольствия, мне вдруг показалось нечто странное.

Я зарылся лицом в разметавшиеся по подушке волосы девушки, находившейся подо мной. И в нос ударил тонкий, едва уловимый, но такой знакомый аромат.

Фрезия и морозный ирис.

Я открыл глаза. В неверном свете ночника мне на долю секунды показалось, что на меня смотрят не карие глаза горничной, а два бездонных, пронзительно-васильковых омута. И пухлые губы изогнулись в знакомой полуулыбке.

Любава⁈

Я замер, сердце на миг сбилось с ритма. Однако, наваждение тут же схлынуло. Девушка подо мной тихонько застонала, запрокинув голову, и я увидел раскрасневшееся лицо Маланьи.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и с удвоенной энергией вернулся к процессу.

«Показалось. Просто переутомление и игра воспаленного воображения, — мысленно приказал я себе, стараясь не думать о том, почему именно её образ всплыл в моей голове в такой момент. — Вряд ли гордая, заносчивая Любава Шумилова стала бы делить постель с кем-то ещё из женского пола, да еще и в роли наложницы. Бред сивой кобылы! Кстати о скачках…»

Утро выходного дня в загородном, скрытом в сосновом бору, поместье князя Долгополого началось с истеричного пения петухов. Причём орали эти пернатые будильники с таким невероятным надрывом в голосе, как будто жестокий садист защемил им в железных тисках кое-что крайне ценное. Их вопли разлетались над подмосковными гектарами и бесцеремонно пробивали даже хвалёную звукоизоляцию гостевых покоев.

Деликатно, словно извиняясь за птичий беспредел, в дубовые двери покоев высокопоставленных гостей начали стучать княжеские слуги. Они негромкими, елейными голосами приглашали бояр на ранний завтрак:

— Боярин! Боярыня! Князь приглашает вас к столу! Извольте пожаловать!

Поскольку ещё вчера вечером, во время ужина, было торжественно объявлено, что с самого утра предстоит грандиозная охота, никто из аристократов не посмел жаловаться на недосып и головную боль.

Гости попытались привести помятые лица в подобие благородных физиономий. После этого начали постепенно вытекать из своих апартаментов, чтобы стечься к огромному, накрытому белоснежной скатертью столу в каминном зале.

Там, во главе кулинарного великолепия, восседал сияющий князь Фрол Терентьевич Долгополов. Рядом с ним, сверкая намертво приклеенной светской улыбкой, сидела его дражайшая супруга, княгиня Алевтина Сергеевна. По левую руку от отца со скучающим выражением лица устроился наследник княжеского рода.

Князь с тёплой, радушной улыбкой приветствовал каждого спустившегося гостя.

Помимо Святослава Васильевича Ярославского и его молодой, элегантной жены Милославы Андреевны, за столом постепенно собирались знакомые из приглашенной знати.

На охоту прибыли бояре Шумиловы: кряжистый Прокопий Львович, его супруга Ирина Никитична и две дочери-красавицы — старшая Любава и младшая Милослава.

Любава сегодня выглядела какой-то донельзя задумчивой. Обычно острая на язычок, искрящаяся юморными репризами, сегодня она казалась как будто озадаченной чем-то. Девушка витала где-то далеко в облаках, иногда рассеянно касаясь пальцами пухлых губ.

Самыми последними к завтраку спустились Камышинские: глава рода Григорий Николаевич, его статная, строгая супруга Зинаида Викторовна и две их дочери — пробивная Варвара и тихая Светлана.

Григорий Николаевич выглядел, так сказать, слегка не в своей тарелке. Его лицо имело зеленоватый оттенок, а под глазами залегли такие мешки, что в них можно было бы спрятать недельный запас картошки. Впрочем, этот помятый вид можно было смело отнести на счет бурных возлияний, которые он со Святославом Васильевичем, Прокопием Львовичем и самим Фролом Терентьевичем устроили накануне.

Как только женская часть общества, сославшись на усталость, отправилась готовиться ко сну, главы родов раскупорили элитный коньяк из личных княжеских запасов и устроили неформальный саммит. И Григорий Николаевич «слегка» перестарался…

Как-то так само собой получилось, что женской части на этом выездном мероприятии оказалось чуть больше, чем мужской. Но для старшей, умудрённой опытом женской половины гостей это соотношение было далеко не секретом Полишинеля.

Все прекрасно понимали, что княгиня Алевтина Сергеевна Долгополая решила таким изящным образом устроить негласный смотр потенциальных невест для Глеба. А всё это мероприятие было лишь красивым предлогом, чтобы собрать нужные семьи в одном месте и узнать — какие девицы приглянутся наследнику.

За утренним столом велись только светски выверенные разговоры. Аристократия жевала фермерский творог с молоком, намазывала на горячие блинчики черную икру и лениво обсуждала погоду, а также виды на грядущую охоту и последние сплетни из Москвы.

Девушки, нарядные, в стильных, подогнанных по фигуре охотничьих костюмах, то и дело бросали на Глеба заинтересованные взгляды. Все, кроме Любавы.

Шумилова была глубоко погружена в свои мысли. В её голове раз за разом, словно заевшая пленка, прокручивался неоновый полумрак клуба «Мандрагора», тяжелые басы, запах мужского парфюма… и этот внезапный, обжигающий поцелуй Ярославского.

Она злилась на себя за то, что сбежала как испуганная школьница. Однако еще больше злилась на то, что никак не получалось выкинуть этого невыносимого, самовлюбленного засранца из головы. Глеб, который пытался поймать её взгляд, казался сейчас пресным и скучным, как диетический сухарик.

Григорий Николаевич Камышинский сделал большой глоток обжигающе-крепкого черного кофе. Ему немного полегчало, глаза прояснились, и он, желая поддержать светскую беседу, решил развлечь публику историей из своей бурной молодости.

— Ох, господа… Охота — дело тонкое, — начал Камышинский и потёр пульсирующие виски. — Расскажу-ка я вам одну историю. Отправились мы как-то по молодости с друзьями на волков в Сибирь. А была зима, мороз трескучий, снега по пояс. Встали мы, значит, на стоянку, место выбрали для нас идеальное — на полверсты всё вокруг видно. Разбили лагерь, расчистили снег. Ружья свои аккуратненько так в конус сложили немного на расстоянии. Стоим, ждем, греемся чайком…

Он сделал еще один глоток кофе и усмехнулся:

— А загонщики наши… деревенщина необразованная, всё перепутали со своими флажками. И вместо того, чтобы, как договаривались, прогнать стаю волков чуть поодаль от нашей стоянки, под удобный выстрел, они, идиоты, направили этих озверевших, голодных тварей прямо на нас!

Девушки за столом тут же синхронно ахнули. Алевтина Сергеевна картинно прижала ладонь к груди. Так положено выражать испуг и все с этим представлением прекрасно справились.

— И что вы думаете? — голос Григория Николаевича набрал силу. Он явно увлёкся собственным рассказом. — Вылетает из чащи штук двадцать серых демонов! Слюна капает, глаза горят, зубищи с карандаш! Прут прямо на нас! И никакого сигнала не было! А до ружей, которые мы так красиво в конус сложили, уже и не успеть!

— И что же вы сделали, Григорий Николаевич? — вежливо поинтересовался Святослав Васильевич, пряча улыбку в чашке с чаем.

— Ну а что нам оставалось делать⁈ — всплеснул руками Камышинский, распаляясь. — Жить-то хочется! Пришлось всем четверым бросать эти ваши охотничьи выкидоны и применять голую живицу! Как начали мы этих волков шарашить магией! Петр их корнями душил, Игнат огненными шарами поливал, я им под лапы ветряную преграду бросал! Кишки на ёлках, зубы на пнях, хвосты в кустах. Визг, шерсть паленая летит во все стороны, снег кипит! Отбились, конечно…

Григорий Николаевич тяжело вздохнул и покачал головой:

— Только вот, к великому нашему сожалению, целых шкур после такой защиты вообще не осталось. Ни одной! Сплошной подпаленный фарш. Охота пошла насмарку, зато впечатлений — полные штаны! Ой, то есть, впечатлений было невероятно много!

Его жена, Зинаида Викторовна, сухощавая дама с поджатыми губами, недовольно зыркнула на супруга и легонько пнула носком туфли под столом. Ишь, как разговорился-то!

— Гриша, ну что ты несешь? — проговорила она с улыбкой. — Не дело такие кровавые истории рассказывать за утренним столом, да еще и при юных барышнях. У людей аппетит пропадет.

Однако мужская половина стола не стала разделять её возмущений. Мужчины дружно, раскатисто рассмеялись, глядя на довольное, хоть и помятое лицо рассказчика.

После завтрака вся честная компания шумно погрузилась в колонну тяжелых, подготовленных для бездорожья джипов. «Зубры» взревели мощными моторами и выехали с территории поместья. Направились в сторону частных княжеских охотугодий.

Спустя час езды по ухабам и просекам, джипы один за другим выкатились на огромную, расчищенную от подлеска стоянку. Здесь гостей уже поджидали нужные люди князя. Подготовка к княжеской охоте поражала своим размахом и логистикой.

Всё устроено по высшему разряду. Рядом с егерями, натягивая поводки и нетерпеливо поскуливая, бегали пять гончих псов. Они преданно заглядывали егерям и прибывшим людям в глаза, чуя скорую кровь.

Чуть поодаль, на широком деревянном походном столике, пыхтел и пускал в холодное небо струйки пара огромный медный самовар. Три профессиональных повара в фартуках вовсю хлопотали возле развернутой полевой кухни, готовя горячие закуски.

Князь Долгополый, облаченный в непродуваемый охотничий костюм, вышел в центр стоянки и поднял руку, призывая к тишине.

— Дорогие гости! — баритон гулко разнесся по поляне. — Охота сегодня на лосей. Зверь у меня здесь знатный, откормленный. Загонщики уже встали на позиции и прочесывают дальний квадрат. Вскоре они должны будут выгнать на нас маститого зверя, и он промчится буквально в нескольких десятках метров от нашей стоянки. Надеюсь, что не будет, как с Григорием Николаевичем. А пока мы ждем сигнала…

Фрол Терентьевич хитро улыбнулся и махнул рукой слугам.

— Пока загонщики не подали сигнал, предлагаю мужчинам, и нашим прекрасным дамам согреться. Извольте отведать фирменной клюквенной настойки! Её по старинному рецепту готовит моя ключница. Уверяю вас, эта вещь разгонит кровь и согреет всех изнутри!

Слуги двинулись к гостям, поднося на серебряных подносах пузатые хрустальные рюмочки, наполненные рубиновой жидкостью.

Григорий Николаевич Камышинский, чьи «трубы» горели адским огнем со вчерашнего вечера, с неподдельной радостью схватил поднесенную рюмку. Он без церемоний запрокинул голову и махом влил в себя тягучую настойку.

Лицо боярина на секунду перекосило, он крякнул, занюхал рукавом куртки, а затем… блаженно прикрыл глаза. Румянец начал возвращаться на его бледные щеки.

— Ох, матерь божья… — выдохнул он, счастливо улыбаясь. — Такое бы с утреца вместо кофею… Вот теперь верю, что жизнь продолжается! Только именно сейчас, князь, я начал ощущать всю полноту и прелесть этой охоты! Живая вода, не иначе!

Святослав Ярославский и Прокопий Шумилов посмеивались, глядя на довольное, расплывшееся в улыбке лицо друга. Князь Фрол Терентьевич тоже благосклонно улыбнулся. Он взял с поднос рюмку, поднял высоко над головой, привлекая всеобщее внимание.

— Я хотел бы поднять тост за нас, господа! — громко провозгласил Долгополый. В его глазах не было ни капли фальши. — Я пью за крепкую дружбу, за доверие и за хорошие, добрососедские отношения между нашими древними родами! Пусть они крепнут из года в год!

Княгиня Алевтина Сергеевна, стоявшая неподалеку, услышав этот тост, яростно сверкнула глазами. Её ноздри раздулись. Она-то прекрасно знала, КАКИЕ именно «хорошие отношения» её драгоценный супруг выстраивал с Ярославскими за их спиной. Но, будучи истинной аристократкой, обученной держать лицо при любой ситуации, она заставила себя выдавить подобие улыбки и пригубила сладковатую, терпкую настойку из поднесённой рюмки.

Тем временем, пока старшее поколение развлекалось тостами и алкоголем, молодежь тоже не стала терять времени даром.

Глеб Долгополый всеми силами пытался разговорить Любаву Шумилову. Он подходил к ней то с одной стороны, то с другой, пытался рассыпаться изящными комплиментами, рассказывал какие-то светские анекдоты. Но девушка была какой-то рассеянной, смотрела сквозь него, а на его вопросы отвечала односложно и совершенно невпопад.

— Да, Глеб, конечно… Очень интересно, Глеб… — механически кивала она, теребила пуговицу на куртке и то и дело поглядывала в сторону темнеющего леса.

Ущемленное самолюбие княжича начало тихонько закипать. Он не привык, чтобы его вот так вот игнорировали.

— Да что с вами, Любава Прокопьевна? Не больны ли вы часом? — не выдержал он.

— Что? Да-да, конечно, Глеб Фролович, — всё также задумчиво произнесла она. — Вы так интересно рассказываете…

Глебу оставалось только фыркнуть и отвернуться.

Этой заминкой сразу же воспользовалась Зинаида Викторовна Камышинская. Она бросила на свою дочь Варвару короткий, но невероятно выразительный взгляд, который кричал: «Действуй, дура, пока место свободно!»

Варвара поняла материнский намёк. Она хищной рыбкой вынырнула из толпы и, очаровательно улыбаясь, увлекла Глеба чуть подальше от стоящей Любавы.

— Ой, Глеб! — проворковала Варя, хлопая густыми ресницами и как бы случайно касаясь его локтя. — А не могли бы вы просветить бедную, ничего не понимающую в оружии девушку? Расскажите мне про конструкцию вашего охотничьего ружья! Оно выглядит таким мощным и сложным! Я слышала, что это какая-то эксклюзивная модель?

Остальные девицы мгновенно почуяли смену вектора внимания и стайкой последовали за Варварой. Они окружили Глеба, делая вид, что им просто невероятно, до дрожи в коленках интересно послушать, как устроена эта длинная, стреляющая металлическая палка.

Глеб, слегка раздосадованный холодностью Любавы, но польщенный внезапным вниманием целого цветника, поклонился в ответ. Из юношеского тщеславия он приосанился и начал подробный, обстоятельный рассказ.

— Это, милые девушки, штучный экземпляр, — гордо приосанился княжич, демонстрируя девушкам великолепное, украшенное богатой гравировкой и серебряной инкрустацией двуствольное ружье. — Стволы выкованы из дорогой легированной стали с добавлением мифриловой крошки. Это позволяет использовать пули, напитанные живицей, не боясь разрыва ствола. Вот усиленный экстрактор, ложа из полированного ореха…

Он встал в позицию, демонстрируя правильную стойку для стрельбы.

— Смотрите внимательно. Главное в стрельбе — это баланс и правильная стойка, — вещал Глеб, показывая, как плотно прикладывать приклад к плечу, чтобы не получить синяк от отдачи. — Для лучшей стрельбы вы должны слиться с оружием. Целиться нужно всем телом…

Он увлеченно показывал, как правильно сводить мушку с целиком, как плавно, без рывков нажимать на спусковой крючок. Девушки восхищенно ахали, задавали глупые вопросы, то и дело «случайно» прикасаясь к его рукам и плечам.

Но сам Глеб, играя роль опытного охотника и обыгрывая альфа-самца, то и дело поглядывал на стоявшую поодаль Любаву. Шумилова даже не обернулась в его сторону. Она с отсутствующим видом ковыряла носком изящного сапожка замерзшую землю, полностью игнорируя его бенефис. Княжич поджал губы от досады.

В это время князь незаметно подошёл к Милославе Ярославской и спросил тихим голосом:

— Дорогая госпожа Ярославская, в чём дело? Я вам звонил, но результата нет. Почему возникла заминка и нет никаких подвижек в общем деле?

— Это трудно, господин Долгополый, — также тихо ответила Милослава. — Муж всё время настороже. Сами видите…

В это время Святослав Васильевич повернулся в их сторону, как будто услышал тихий разговор, и поднял рюмку с настойкой. Князь ответил тем же, а после показал Милославе на северо-запад и громко произнёс:

— Вот оттуда вскоре должен появиться зверь… И мы все должны подготовиться к его приходу. Поэтому советую вам вооружиться, разлюбезная Милослава Андреевна.

— Спасибо, Фрол Терентьевич, но я как-то больше по мирным делам. Не люблю всю эту стрельбу и громкие звуки, — покачала головой Милослава.

— Да уж, я сам не понимаю — как она согласилась на подобное! — подал голос Святослав Васильевич.

— Просто устала сидеть в четырёх стенах и решила развеяться, — улыбнулась Милослава.

Внезапно со стороны леса донесся протяжный, раскатистый звук охотничьего рожка.

Обстановка на поляне моментально изменилась. Праздные разговоры стихли. Собаки, почуяв близкого зверя, буквально сошли с ума — они затявкали, залаяли, рвясь с поводков, так что егерям пришлось повиснуть на них всем телом. Аристократы сноровисто разобрали свое оружие и выстроились в линию, занимая удобные сектора для стрельбы. Егеря поправляли девиц, чтобы остальные не попали на линию огня.

Воздух зазвенел от напряжения. Слышно было, как в лесу ломаются ветки и трещат сучья под напором огромного зверя.

— Идет… — азартно прошептал Прокопий Львович, вскидывая свой штуцер.

Из ореховой рощи, ломая молодые деревца, с оглушительным треском вырвался здоровенный лось. Настоящая гора мышц. Он пер через поляну, высоко поднимая мощные, мосластые ноги, разбрасывая вокруг себя комья мерзлой земли. Из широких ноздрей валил густой пар.

— Бьем! — рявкнул князь Долгополый.

Люди синхронно вскинули поданные слугами и егерями ружья.

БАХ! БАХ-БАХ! БАААХ!

Над поляной раскатился оглушительный гром десятка выстрелов. Сизый пороховой дым окутал стрелковую линию.

Могучий лось вдруг дернулся, словно натолкнулся на невидимую стену. Он запнулся передними ногами, его огромная туша потянулась вниз. Зверь издал последний, хриплый полустон-полурев и с тяжелым гулом рухнул на бок. Его протащило по земле ещё пару метров.

И тут же, как по команде, тишина сменилась гвалтом. Охотничий азарт вскружил головы аристократам.

— Мой! Мой выстрел был! Я четко видел, как ему под лопатку засадил! — азартно закричал Григорий Николаевич, размахивая дымящимся стволом.

— Да бросьте, Камышинский! — возмутился Святослав Васильевич. — Я бил прямо под основание шеи! Это моя пуля его свалила! Это мой трофей!

Все мужчины начали наперебой кричать, доказывать свою меткость и махать руками, споря за право называться победителем. Охотничья гордость — штука тонкая, уступать право решающего выстрела никто не хотел.

Но тут вперед вышел князь Долгополый. Он поднял вверх руку в кожаной перчатке, призывая разгоряченных гостей к порядку.

— Господа! Успокойтесь! — громко, с легкой снисходительной усмешкой произнес Фрол Терентьевич. — Во избежание ненужных споров, обид и потасовок, которые могут омрачить наш чудесный день, я, как гостеприимный хозяин, принял меры. Я загодя пометил абсолютно все пули в патронах, которые были вам выданы, вашими инициалами. У каждого из вас свой уникальный знак. Так что давайте проверим! Чья пуля убила зверя — тот и есть истинный победитель! Егеря!

Подбежавшие к поверженному лосю подручные сноровисто орудовали длинными охотничьими ножами, вскрывая грудную клетку животного. Зрелище было не для слабонервных девиц, но аристократки лишь с интересом вытягивали шеи.

Спустя несколько минут напряженного ожидания, старший егерь выудил из окровавленного месива деформированный кусок свинца, протер его тряпицей и громко, на всю поляну, выкрикнул:

— Ваше Сиятельство! На пуле, извлеченной прямо из сердца зверя, отчетливо видны буквы «Г» и «Д»!

Повисла пауза.

Князь Фрол Терентьевич широко, горделиво улыбнулся и повернулся к своему сыну.

— Буквы Г и Д. Глеб Долгополый, — торжественно объявил он. — Мои поздравления, сын! Это был великолепный, поистине снайперский выстрел! Прямо в сердце на всем ходу! Я горжусь тобой!

Взрослые мужчины, поняв, что спорить с фактами (и с хозяином угодий) бессмысленно, тоже одобрительно загудели.

— Отличный глаз, юноша! — похлопал Глеба по плечу Прокопий Львович. — Метко бьете! Далеко пойдете с такой меткостью!

— Мои искренние поздравления, Глеб Фролович, — сдержанно кивнул Святослав Васильевич. — Ваш выстрел выше всяких похвал!

Девушки тут же радостно защебетали, как стайка всполошенных синиц. Они плотным кольцом окружили раскрасневшегося, сияющего от самодовольства героя дня.

— Ах, Глеб, это было просто потрясающе! Вы настоящий охотник! — восхищенно всплеснула руками Варвара.

— Вы обязаны, просто обязаны научить нас так же метко стрелять! — вторила ей сестрёнка, заглядывая княжичу в рот.

Почти все девушки выражали свой восторг. Все, кроме Любавы. Шумилова продолжала стоять чуть в стороне. Она лишь вежливо, дежурно хлопнула пару раз в ладоши и отвернулась, вновь погрузившись в свои размышления о парне, который не хвастался ружьями, а голыми руками ломал монстров и разбивал женские сердца.

Но для Глеба этот момент стал триумфом. Он стал безоговорочным героем дня. Его грудь распирало от гордости. А Любава… Да что Любава? До неё ещё дойдёт очередь!

Егеря сноровисто нацедили в хрустальную, инкрустированную серебром рюмку горячей, еще дымящейся лосиной крови. Старший егерь с поклоном поднес этот первобытный приз победителю.

Глеб принял рюмку. В нос шибанул резкий, железистый запах свежей крови. Он не колебался ни секунды. Поднял бокал и без раздумий, одним резким глотком махнул её содержимое, словно это была текила на вечеринке. Густая красная жидкость скользнула по горлу, оставила на губах багровый след. Молодой княжич хищно отер губы тыльной стороной ладони в перчатке. Сплюнул пулю с инициалами на ладонь и поднял её над головой. Зрители одобрительно зааплодировали.

Князь Фрол Терентьевич, глядя на сына, довольно кивнул и возвысил голос:

— Издревле среди наших предков существует поверье, — торжественно начал князь, оглядывая присутствующих. — Считается, что, выпив горячую кровь только что убитого зверя, истинный охотник забирает себе его первозданную силу, его ловкость и его неисчерпаемую выносливость! Эта кровь питает дух победителя!

Князь Долгополый подошел к сыну и крепко, по-мужски обнял его за плечи, глядя на него с нескрываемым торжеством. Алевтина Сергеевна с нежностью смотрела на Глеба. Никто не видел, что пули остальных были помечены одними и теми же инициалами, так что упрекнуть во лжи князя никому не удастся. Выстрелили все, так что все пули ушли либо в лес, либо в тело лося.

— Пусть же эта рюмка дикой крови, — пророкотал Фрол Терентьевич, и его голос разнесся над подмерзающим лесом, — даст тебе, Глеб, еще больше неукротимой мощи! Пусть она напитает тебя силой для будущих, еще более великих свершений на твоем жизненном пути! За победителя!

— За победителя! — дружно подхватили аристократы, поднимая рюмки с настойкой.

Пока отец с мачехой развлекались на охоте у князя Долгополого, я решил съездить к Морозову-старшему и узнать о результатах его работы с моим зельем.

В огромном особняке Ярославских после отъезда старшего поколения стало как-то непривычно тихо. Яромир тоже куда-то запропастился — наверняка обхаживал свою новоявленную «белоснежную богиню» Лучезару, будь она неладна, и тусовался с братьями Рязанцевыми.

Я же, предоставленный самому себе, гонял по кровеносной системе живицу, медитировал, прислушивался к ощущениям, а потом осознал причину своего беспокойства: меня откровенно напрягает молчание главы Тайного Дознания.

Морозов-старший не звонит и не пишет. А ведь мы договаривались! Может, забыл про меня?

Нет, такой прожженный лис, как Кирилл Матвеевич, забыть про золотую жилу в виде уникального стимулятора вряд ли мог. Если он молчит, спрятавшись в своих высокотехнологичных алхимических подземельях, значит, что-то пошло не так.

А в алхимии, помноженной на древние ведарские рецепты, «не так» обычно означает в лучшем случае оторванные конечности, в худшем — фатальный исход.

Мой внутренний старик-ведарь недовольно ворчал. Если что-то не получается, то лучше приехать и помочь, чтобы подопытные не пострадали, пока процесс не вышел из-под контроля. У меня-то после зелья никакой побочки не было. Ну, по крайней мере, явной.

Да, я выжал из себя все соки, да, меня вырубило, но наутро я проснулся целым, невредимым, да еще и с регенерацией, как у располовиненного дождевого червя. Но то я — не совсем обычный молодой человек. Во мне сплелись магия Ярославских, опыт семидесятилетнего охотника на оборотней, остаточная энергия оборотня после «Последнего выстрела» и, судя по всему, коктейль из мутировавшей крови поверженного Голиафа.

Такая вот намешанная хрень…

К тому же у меня прорезалось это самое бешеное восстановление при смертельной опасности. А вот как у других? Как зелье поведет себя на обычном, пусть даже тренированном человеке или звере?

Я спустился в гараж, прыгнул в машину охраны. Как бы не хотелось снова сесть за свою «Ладу Стрелу», но увы, «ласточку» скорее всего уже разобрали на составляющие.

Осенняя Москва встретила меня серым, свинцовым небом и мелкой моросью, которая размазывалась дворниками по лобовому стеклу. Дорога до поместья Морозовых заняла чуть больше часа.

«Тигр» приехал в поместье, припарковался у гостевого входа. Охрана здесь была под стать паранойе главы Тайного Дознания: меня просканировали так, будто я пытался пронести ядерный фугас в дамской сумочке. Но, узнав младшего Ярославского, пропустили с почтительными поклонами. Впрочем, моих охранников попросили остаться рядом с машиной. На всякий случай.

Едва я вступил на вымощенную идеальной плиткой дорожку, как навстречу из дверей особняка выбежал Мишка. Он был одет в домашний спортивный костюм, волосы взъерошены, а на лице блуждала какая-то странная, нервная улыбка.

— О, Еля! Ты как к нам? — спросил он, сгребая ладонь в рукопожатие. — Неужто соскучился по моей скромной персоне?

— Ага, не дождёшься! — хмыкнул я в ответ, с силой отвечая на рукопожатие. — Ты же не девка красная, чтобы по тебе скучать! У меня дело к твоему отцу. Он сейчас дома?

Мишка как-то сразу посерьезнел. Его улыбка померкла, он почесал затылок и оглянулся на темнеющее в глубине сада здание лаборатории.

— Да, дома, — протянул он с легкой заминкой. — Вернее, в лаборатории. Что-то он там последнее время крайне часто задерживается. Прямо днюет и ночует, Елисей. Изредка только показывается, чтобы ужин заглотить да душ принять. Мать уже ругаться начала. Представляешь, он в Академии взял сразу все отгулы, что за время службы накопились! Сказал замам, чтобы без крайней нужды не беспокоили.

«Днюет и ночует?» — мысленно повторил я, и внутри противно кольнуло. Х

м, значит, точно что-то идет не так. Морозов-старший — трудоголик, это понятно, но чтобы глава целого факультета бросил всё ради одного препарата? И ведь не звонит, зараза, чтобы узнать по поводу рецептуры или нюансов варки!

Гордость взыграла? Решил, что его дипломированные умники в белых халатах сами не справятся с новым зельем? Как бы он его не попытался «улучшить» своими химическими присадками! Натворит сейчас делов, а нам всем потом придется расхлебывать последствия этого научного энтузиазма. Алхимия не прощает самонадеянности.

— Можешь меня к нему провести? — спросил я, похлопав друга по плечу. — А то как-то не с руки к нему в святая святых вламываться без конвоя. Твои церберы меня на подступах расстреляют.

— Да, конечно, пойдем. Мне самому до жути интересно, что там у него за секретики такие образовались, — оживился Михаил, шагая рядом со мной по мокрой дорожке. — И что он скрывает от родных? Вчера пытался к нему зайти, так меня охрана развернула. Сказали: «У Кирилла Матвеевича критическая фаза эксперимента». Какая, к лешему, фаза? Мы же не философский камень там ищем в конце-то концов!

Мы прошли через ухоженную территорию. Сад Морозовых даже осенью выглядел угрожающе идеальным: ни одного кривого кустика, всё подстрижено под линеечку, словно тут промаршировала с секаторами рота перфекционистов. Вскоре мы вышли к отдельному приземистому зданию лаборатории, сложенному из темного кирпича и укрепленному бронированными пластинами.

Нам открыли не сразу. Сначала через толстую железную дверь по интеркому суровый голос охранника спросил:

— С какой целью вы пришли? Доступ для всех закрыт!

Когда мы с Мишкой недоумённо переглянулись, а потом Морозов-младший рявкнул в динамик, что явились сын Кирилла Матвеевича и его друг Елисей Ярославский, то голос на том конце исправился.

— Ожидайте, сейчас доложу, –ответили нам.

Пришлось стоять под моросящим дождем. Минута, две, три… Я чувствовал, как Мишка рядом закипает. Для наследника рода стоять перед закрытой дверью в собственном доме было откровенным оскорблением.

Через три долгие минуты томительного ожидания замки лязгнули. Бронированная дверь с тяжелым шипением отъехала в сторону, и на пороге появился сам Кирилл Матвеевич.

Я едва сдержал удивленный вздох. Выглядел глава Тайного Дознания и в самом деле неважнецки. Нет, это мягко сказано. Он выглядел так, словно его неделю пытали бессонницей в застенках вражеской разведки. Лицо осунулось, приобрело землисто-серый оттенок. Глаза запали и покраснели от лопнувших сосудов. На обычно гладко выбритых щеках густо колосилась неопрятная щетина с сильной проседью. Белый лабораторный халат был помят и местами заляпан какими-то бурыми и желтыми пятнами.

Он даже не поздоровался. Не сказал ни слова. Просто шагнул вперед, стальной хваткой цапнул меня за локоть и потащил за собой внутрь.

Охреневший от такого приема Мишка, пару раз моргнул и поспешил за нами.

— Что случилось, Кирилл Матвеевич? — спросил я, пытаясь высвободить руку, но Морозов держал так, что пальцы локоть занемел.

Он протащил меня мимо шлюзовых камер, мимо стеклянных боксов, где работали изможденные лаборанты и учёные. Воздух здесь был перенасыщенным запахом формалина и жженого сахара.

— Идём, ты сейчас сам всё увидишь, — проговорил он глухо, срываясь на хрип.

В его голосе не было и следа прежней аристократической вальяжности. Зато присутствовала хрипотца.

Мы зашли в тот самый главный зал, где я варил зелье и где стоял стеклянный куб из бронестекла.

Куб никуда не делся. Он всё так же возвышался в центре помещения, опутанный проводами датчиков и сканеров. Я подошел ближе.

Внутри была крыса. Вроде бы прежняя, та самая золотистая победительница, которой пару дней назад капнули в пасть мое зелье, только…

Ядрёна медь! Я непроизвольно сглотнул.

На этот раз она была покрыта уродливыми, бугристыми шрамами. Её шкура выглядела потрёпанной, потускневшей, шерсть выдрана целыми клочками, обнажая воспаленную, шелушащуюся кожу. Хвост где-то уже потерялся — остался лишь обрубок с запекшейся кровью. Сам вид зверька оставлял желать лучшего. Она выглядела так, как будто постарела и сейчас находится на последнем издыхании. Грудная клетка животного вздымалась тяжело, с хрипами, которые транслировались через микрофоны наружу.

Однако, эта истерзанная жизнью крыса всё ещё была живой. И её глаза… В них не было страха. В них всё также горела яростная злоба.

— Подходите ближе, смотрите внимательно, — сказал Морозов, тяжело опираясь на панель управления. Он скомандовал одному из своих слуг-лаборантов, стоявших у пульта. — Запускайте. Тест номер сорок два.

Лаборант сглотнул, набрал код на клавиатуре. Сверху открылся шлюз. В стеклянный куб подали двух крепких, откормленных, мускулистых молодых крыс. Они шлепнулись на металлический пол, тут же вскочили, ощетинились и, почуяв запах крови и слабой особи, мгновенно напали на старую крысу.

Два серых размытых пятна рванулись к израненному тельцу.

Но то, что произошло дальше, заставило Мишку рядом со мной грязно выругаться.

Старая, измученная крыса даже не попыталась убежать. Вокруг её тела на долю секунды вспыхнул тусклый, но плотный золотистый ореол. Она метнулась вперёд и, со скоростью броска кобры, дала отпор.

Один неуловимый рывок — и когти старой крысы вспарывают горло первой нападающей. Только фонтанчик крови полоснул вверх. Разворот, удар задними лапами — и вторая молодая особь отлетает к стеклу. Старая крыса прыгнула следом.

Вжик! Хруст! Шмяк!

Кишки и кровь молодых крыс веером разлетелись по заляпанным стенкам куба, оставляя на стекле живописные багровые кляксы. Бой занял ровно две с половиной секунды. Старая крыса стояла возле двух растерзанных трупов, тяжело дыша. Свечение вокруг неё погасло.

— Смотрите на крысу! –скомандовал Кирилл Матвеевич, хватая меня за плечо и прижимая к стеклу. — Смотрите внимательнее, Елисей! Не отрывайте глаз!

Я пригляделся, сфокусировав зрение, и ахнул.

Крыса прямо-таки на глазах постарела. Процесс, который в природе занимает месяцы, здесь происходил за секунды. С левого бока, в свежую кровь убитых врагов, упал большой клок свалявшейся шерсти. Из приоткрытой, тяжело дышащей пасти выпал один из клыков. А на правом, еще мгновение назад ясном черном глазу, прямо на моих глазах мутной пеленой расплылось белесое бельмо. Зверёк ссутулился, его лапы задрожали, словно под тяжестью невидимого груза.

— Видите? — хрипло спросил Морозов. Его пальцы впились в мое плечо.

— Она постарела? — сказал я, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот. Мой внутренний ведарь встрепенулся, осознавая всю чудовищность увиденного. — Но как же так?

— А вот так, как видите! — Кирилл Матвеевич отпустил меня и в отчаянии взмахнул руками. — Ваш эликсир, Елисей Святославович! С каждым боем, с каждым выбросом этой проклятой энергии, она всё больше и больше отдаёт свои жизненные силы. Клетки сгорают в топке метаболизма! Сколько прошло с первого боя? Две недели? А для её организма, судя по анализам теломер и клеточного распада, прошло как будто два, а то и три года! Она сжигает свое будущее ради секундной мощи в настоящем!

Декан Тайного Дознания облокотился на стекло, глядя на тяжело дышащий комочек плоти.

— И то, что она до сих пор не сдохла от множественного отказа органов, и ещё способна убивать с такой эффективностью — это нонсенс! Это противоречит всем законам биологии и магии! — он резко развернулся, вперив в меня безумные, запавшие глаза. — Елисей, скажи мне честно… Как ты себя чувствуешь?

Я сглотнул. Вопрос был не праздным. Если это зелье, которое я щедро влил в свой организм перед боем с Голиафом, работает по принципу сжигания жизненных лет, то сколько мне осталось? Месяц? Год? Хотя я и так уже старик… правда в теле восемнадцатилетнего пацана?

Я прислушался к себе. Прогнал живицу по каналам. Подвигал плечами. Там, где раньше ныли треснувшие ребра, была только легкая, почти приятная теплота. Сердце билось ровно. Мышцы были полны силы. Никакой одышки, никакого бельма на глазу, волосы на месте.

— Да вроде бы нормально, — пожал я плечами, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Ничего не болит, зубы не выпадают, песок из меня не сыпется.

Морозов-старший нервно потер небритые щеки.

— Вроде бы нормально… — пробормотал он. — Тебе нужно немедленно пройти полное обследование. Прямо сейчас. МРТ, анализ крови на клеточный распад, замер аурического фона. Мы должны убедиться, что все твои показатели в норме. Потому что если то, что происходит с крысой, происходит и с тобой… Боги милосердные, Святослав мне голову оторвет, если его сын умрет от старости через месяц после дуэли.

Он нервно заходил взад-вперед вдоль пульта управления.

— В общем, пока наше зелье на людях испытывать я бы не рискнул. Это не стимулятор, а бомба замедленного действия. Капкан для людей. Опыты на других животных я начну только тогда, когда этот конкретный боец умрёт, чтобы понять пределы износа организма, — Морозов кивнул на крысу в кубе.

А маленькая тварь… она вовсе не собиралась просто лежать и умирать.

Услышав наши голоса или почувствовав вибрацию стекла, она медленно подняла голову. Её здоровый глаз уставился прямо на меня. В этом взгляде была разумная, ледяная ярость существа, загнанного в угол, но не сломленного.

Она неторопливо, прихрамывая на заднюю лапу, двинулась к стенке из бронестекла. Она подошла вплотную, пачкая маленькие лапки в свежей крови только что убитых собратьев. Поднялась на задние лапы, оставляя на идеальной прозрачной поверхности жуткие багровые отпечатки.

А потом она с размаху ударила головой в бронестекло, пытаясь его пробить.

Бам!

Глухой звук удара разнесся по лаборатории. Крыса отлетела назад, упала на спину, но тут же перевернулась. Крошечное тельце снова покрылось едва видимым золотистым, пульсирующим свечением. Это были остатки её жизни, которые она конвертировала в чистую кинетическую энергию.

Бам!

Она снова попыталась ударить в стекло. Снова отлетела, оставив на стекле кровавое пятно от разбитой мордочки.

Раз за разом она прыгала на стенку, не отрывая единственного живого глаза от меня. И в этом глазу я видел её главное желание.

Уничтожить преграду. Убить тех, кто запер её здесь.

Словно это был инстинкт выживания, смешанный с боевой яростью, которую давало зелье. Крыса, загнанная в угол…

Морозов побледнел. Даже для него это зрелище было слишком жутким.

— Выпускайте усыпляющий газ! Немедленно! — истерично скомандовал Кирилл Матвеевич лаборанту. — Мы теряем ценнейший образец для вскрытия!

Лаборант ударил по кнопкам. Послышалось едва слышимое шипение. Из вентиляционных отверстий под потолком куба начал поступать газ.

Крыса тоже услышала это шипение и почуяла химический запах. Вместо того чтобы сдаться, она начала биться о стекло еще активнее, вкладывая в удары абсолютно всю свою энергию.

Бам! Бам! Бам!

По внутренней, казалось бы, непробиваемой стенке сантиметрового бронестекла с сухим, пугающим треском побежали тонкие паутинки трещин.

Мишка отшатнулся от куба. Брови Морозова-старшего вскинулись вверх так, что едва не слились с линией роста волос.

— Больше газа! Дайте максимум! — заорал он, колотя кулаком по пульту.

Крыса внутри белого облака оскалилась. Её окровавленная пасть открылась в беззвучном писке. Она сжалась в тугой комок мышц и костей. Её шерсть вспыхнула, и она бросилась снова в то же самое место, где образовалась паутина трещин.

ХРЯСЬ!

Звук был страшным. Трещины пробежали сильнее, образовав глубокую вмятину, а вот крыса… она упала возле стекла. Её голова была неестественно повёрнута на бок. Тельце пару раз судорожно дернулось в газовом облаке и окончательно замерло. Золотистое свечение мигнуло и погасло навсегда.

В огромной лаборатории повисла мертвая тишина, прерываемая лишь тихим шипением поступающего газа. Все смотрели на маленький, окровавленный трупик за треснувшим стеклом.

— Никогда не отступать и живым не сдаваться, — тихо прошептал я древний завет ведарей. Завет, с которым я прожил свою прошлую жизнь и с которым собирался прожить эту.

Морозов-старший, услышав мой шепот, резко повернулся ко мне. Его глаза блестели от нервного перенапряжения.

— Что? Что ты сказал? — переспросил Кирилл Матвеевич.

— Да так, что-то навеяло, — проговорил я, стряхивая с себя наваждение. — Если нужно, то я сдам все нужные анализы. Вы только скажите, когда и куда нужно подойти. Здоровье — штука такая, шутить с ним не стоит.

— Да мы прямо сейчас и начнём! Чего тянуть? — Кирилл Матвеевич подозвал своего бледного помощника. — Гена, готовь процедурную. Полный скрининг, биохимия, аурический слепок. Миш, ты тоже иди, можешь сдать кровь, на всякий случай. Проверим вас обоих.

Мишка возмущенно выкатил глаза:

— Пап, а я-то тут при чем⁈ Я эту дрянь не пил! Я вообще только издалека на нее смотрел!

Боярин Морозов недоверчиво покосился на меня, словно подозревая, что я тайком, в качестве дружеской шутки, попотчевал Мишку зельем за обедом в столовой.

— Сдай, кому говорю! Для контроля базовых показателей! — рявкнул он на сына. — Хуже не будет.

Ну что же, пусть смотрят. Пусть их сверхточные центрифуги и спектрометры ищут отклонения. Мне самому будет чертовски интересно — найдут ли они что-то этакое, что осталось в моей крови от победы над Голиафом?

— Пошли, Мих, — я хлопнул друга по плечу, направляясь вслед за лаборантом Геной. — Будем науку двигать вперед. Главное, чтобы после их анализов мы хвостами не обросли. А то перед девчонками в Академии неудобно будет.

Мишка только обреченно вздохнул и поплелся следом. Его бормотание было вовсе не сродни радостным песням.

Шикарный двухуровневый президентский номер пятизвездочного отеля в Москва-Сити утопал в полумраке. Из панорамных окон от пола до потолка открывался невероятный вид на ночную столицу.

Миллионы огней копошащегося внизу мегаполиса сливались в единое, пульсирующее море. Город жил, дышал, суетился, не подозревая, что прямо над ним, находилось существо, для которого он был главным врагом.

Лучезара стояла у окна, лениво покачивая в руке пузатый бокал с рубиновым вином. Девушка была одета в легкий шелковый халатик, который больше намекал на точёную фигуру, чем скрывал её. Серебристые волосы падали на хрупкие плечи. На её безупречном личике застыла маска брезгливого пренебрежения.

Она сделала крошечный глоток, покатала терпкую жидкость на языке и поморщилась. Местное пойло, даже то, что стоило как крыло от самолета, отдавало гниением. Совсем не то, что густая, горячая кровь, приправленная адреналином и животным ужасом жертвы.

Отогнав тоскливые мысли о настоящей пище, Лучезара плавной походкой направилась к массивному столу из темного дерева. Пора было делать доклад.

Она поставила бокал на столешницу и откинула крышку ультратонкого ноутбука. Разумеется, это была не обычная человеческая железка. Артефакторы здорово потрудились над начинкой, вплетя в микросхемы жилы мертвяков и завязав протоколы шифрования на энергию Опасных земель. Ни одна имперская кибер-ищейка, ни один хваленый мозголом из Тайного Дознания никогда не сможет перехватить сигнал с этого ноутбука.

Её пальцы быстро пробежались по клавиатуре. Лучезара выбрала в скрытом меню нужный, зашифрованный адрес.

Экран мигнул. По нему пошли зеленые и багровые полосы помех. А затем картинка стабилизировалась.

На экране возникло лицо. Оно было до одури похоже на лицо самой Лучезары — те же идеальные, словно высеченные изо льда черты, тот же пронзительный взгляд темных глаз, те же снежно-белые волосы. Со стороны любой непосвященный мог бы поклясться, что видит перед собой двух сестер. Правда, женщина на экране выглядела чуточку старше, да и только.

За спиной этой «старшей сестры» разворачивалась панорама локального апокалипсиса. Темнеющее небо заволакивал густой, маслянисто-черный дым. Вдалеке полыхало колоссальное огненное зарево, жадно пожирающее остовы каких-то строений. Всполохи пламени зловеще отражались на бледном лице женщины.

Лучезара мгновенно преобразилась. Вся её высокомерная расслабленность испарилась. Она подобралась, расправила плечи и нацепила на лицо самую искреннюю из своих улыбок.

— Здравствуй, матушка, — проворковала Лучезара, склонив голову в знак глубочайшего почтения. — Ты выглядишь так же великолепно, как и всегда. Этот свет… он так выгодно подчеркивает твою безупречность.

Женщина на экране даже не повела бровью. Её тонкие губы презрительно поджались.

— Не стоит распыляться на ненужные комплименты, — голос матушки прозвучал холодно, ровно и без малейших эмоций. — Тем более, что мы обе прекрасно знаем, что я выгляжу так, как сама того захочу. Оставим эти пустые человеческие расшаркивания. Что у тебя по Ярославским? Докладывай.

Лучезара внутренне подобралась, почувствовав исходящую от экрана давящую мощь. С матерью шутки плохи. Одно неверное слово, один косой взгляд — и от дочери останется лишь кучка промерзшего пепла.

— Этот идиот Долгополый… он всё испортил! — с чувством искреннего разочарования покачала головой Лучезара, позволив себе толику раздражения. — Он так кичился своими связями и ресурсами, но не смог нормально организовать даже банальное нападение на завод! Его армию наёмников и стихийников Ярославские просто размазали. Растёрли в пыль, матушка! Защитники завода были готовы. Они переиграли их тактически, словно малых детей в песочнице. Сплошной провал и пустая трата ресурсов. А Долгополый — самонадеянный кусок мяса, который возомнил себя великим стратегом.

Матушка на экране лениво перевела взгляд, словно разглядывая муху на стекле.

— А что ты сама? — её ледяной тон хлестнул Лучезару сильнее плети. — Оставь в покое никчемных смертных, они всегда разочаровывают. У них это в природе. Я спрашиваю о твоих успехах. Получилось справиться хотя бы с одним из рода Ярославских? Ты же клялась, что выпотрошишь их изнутри.

Лучезара сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Отчитываться о неудачах перед богиней смерти было занятием, чреватым летальным исходом.

— Увы… нет, матушка, — она виновато опустила глаза, теребя пояс шелкового халатика. — Их как будто в самом деле сам Ярило оберегает. Эти Ярославские — везучие, подлецы, просто до невозможности! Тот же Елисей… под него подложили направленную мину, а он выскочил без царапины! Но… — Лучезара вскинула голову, и в её глазах вновь заплясали дьявольские огоньки, — но я придумала новый план. План, благодаря которому Ярославские начнут убивать и уничтожать друг друга сами. Своими же руками.

Матушка слегка нахмурилась. Идея междоусобицы в стане врага была вполне в её духе, но она не любила пустых обещаний.

— Что за план? — сухо спросила старшая блондинка. — Выкладывай. И постарайся, чтобы это не звучало как очередная подростковая фантазия.

— Я влюблю в себя старшего брата… Яромира, — на губах Лучезары заиграла коварная, мстительная ухмылка. — Этот огневик горяч, самонадеян и туп, как пробка, когда дело касается женщин. Я привяжу его к себе, ослеплю, а затем… заставлю его ревновать к Елисею. Заставлю ревновать так слепо и яростно, что брат встанет на брата! Я стравлю их в смертельной схватке. Их кровная связь треснет по швам из-за банальной похоти. И знаешь, матушка… я уже попыталась сделать подобное с его друзьями, братьями Рязанцевыми и Глебом Долгополым. И у меня почти получилось! Они едва не переубивали друг друга прямо в гостиной, сожгли половину двора! Это было восхитительное зрелище…

Она ждала похвалы, ждала хотя бы легкого кивка одобрения, но лицо матушки оставалось непроницаемым.

— Почти — не считается, — покачала головой старшая блондинка, и в её словах зазвучала звенящая угроза. — В нашей войне нет слова «почти», Лучезара. Мне нужен результат. У твоих младших братьев тоже не получилось достичь результата. Один позволил загнать себя в угол в подвале, другой дал убить себя на арене! Они поплатились за свою некомпетентность. Так что не заставляй меня разочаровываться ещё и в тебе. Ты знаешь, я не прощаю слабости.

Лучезара побледнела. Упоминание о погибших братьях, которых Елисей Ярославский разделал под орех, подействовало на неё отрезвляюще. Она поспешно склонила голову.

— Не разочарую, матушка. Клянусь, Ярославские захлебнутся в собственной крови, — горячо заверила она, стараясь быстрее перевести опасную тему в другое русло. Её взгляд метнулся к экрану, за плечи богини. — А что это за чудесный фейерверк у тебя за спиной? Никак новое поселение людишек горит?

Матушка недовольно поджала губы. Она не любила, когда ею пытались манипулировать.

— Я сказала своё слово, а ты меня услышала, — не давая сбить себя с толку, отрезала старшая блондинка. — Не пытайся юлить. Но… да. Это новое пограничное поселение. Оно оказалось слишком близко к Опасным землям и попало под наше влияние. Защитники оказались жалкими слабаками. Их хваленые стихийники посыпались от первого же напора. И сейчас твои старшие братья хотят устроить охоту. Разминают кости.

— На людишек? Победная охота? — Лучезара искренне, по-детски захлопала в ладоши, её глаза загорелись первобытным, извращенным восторгом. — Ох, какая же прелесть! Это так бодрит! Как бы я хотела оказаться сейчас рядом с вами… рвать их жалкую плоть, слушать хруст костей, видеть ужас в их глазах…

— Окажешься, если не сглупишь и не выдашь себя раньше времени, — осадила её восторги блондинка. Затем её взгляд вновь стал колким и пронизывающим. — Что со Смельцовым? Как этот трусливый боров справляется со своей задачей?

Лучезара равнодушно пожала плечами, словно речь шла о сломанной зубочистке.

— Он мёртв, матушка.

— Мертв? — брови богини удивленно, но без капли сожаления, поползли вверх.

— Да. Такой дурачок, просто сказочный кретин, — фыркнула Лучезара, поморщившись от неприятных воспоминаний. — Сдал себя с потрохами, когда захотел взорвать младшего Ярославского. Наследил так, что даже имперские ищейки не понадобились. Его водитель привел ищеек прямо к нему в дом. Он сам себя подставил, трясся, как осиновый лист. Хорошо ещё, что я подоспела вовремя и не дала ему разговориться и наделать новых глупостей.

Она не стала вдаваться в подробности того, как именно заставила замолчать Смельцова и его людей, когда те попытались спастись. Главное, что концы были надежно спрятаны в воду, а болтливые языки вырваны с корнем.

Матушка тяжело, с наигранной скорбью вздохнула.

— Нужные, полезные людишки гибнут из-за своей тупости, — констатировала она. — А противные, наглые выскочки вроде Ярославских всё остаются в живых. Эта тенденция начинает меня утомлять. Поднажми, дочка. Заставь их страдать. Иначе… иначе ты меня огорчишь. А ты ведь прекрасно знаешь, что происходит с теми, кто меня огорчает?

Внезапно женщина на экране резко подалась вперед. Она приблизила свое безупречное, холодное лицо вплотную к объективу камеры.

В ту же секунду Лучезара инстинктивно отшатнулась от ноутбука, вжавшись спиной в спинку дорогого кресла.

От экрана потянуло таким пронизывающим до самых костей злым холодом, что воздух в прогретом президентском номере мгновенно выморозился. Экран ноутбука по краям покрылся изморозью, а на полированной поверхности стола выступил тонкий слой инея. Дыхание Лучезары превратилось в густой белый пар.

— Нет-нет, матушка! — в панике забормотала Лучезара, её голос дрогнул, потеряв всю вальяжность. Она вскинула руки в защитном жесте. — У меня даже в мыслях не было тебя огорчать! Всё, что я делаю — всё ради Опасных земель! Всё ради тебя! Клянусь, план сработает! Братья перережут друг другу глотки, их отец сойдет с ума от горя, а Рубеж падет! Ты сядешь на трон Империи и будешь повелевать всем этим ничтожным миром! Я всё сделаю!

Блондинка медленно ухмыльнулась. За её спиной отчетливо прорвались крики. Это были полные невыносимой боли и животного ужаса вопли заживо раздираемых на куски людей. Кричали мужчины, визжали женщины, плакали дети. Охота старших братьев Лучезары была в самом разгаре.

Матушка чуть повернула голову, вслушиваясь в эту кровавую симфонию, словно в божественную музыку. В её глазах мелькнуло абсолютное, садистское удовлетворение. А затем она снова перевела свой пустой, вымораживающий взгляд на экран.

— До встречи, дочка, — тихо, но так, что заложило уши, произнесла она. — Не разочаруй меня.

После этого экран ноутбука мигнул, издав сухой электрический треск, и потух, погрузив комнату в полумрак. Морозный воздух начал медленно отступать, но Лучезара еще долго сидела в кресле, обхватив плечи руками и дрожа крупной дрожью.

Она потянулась к бокалу с вином и залпом, словно простую воду, влила в себя остатки терпкого напитка. Её руки всё ещё мелко тряслись.

Матушка не прощала ошибок. И если план с обольщением Яромира и разжиганием братоубийственной войны в клане Ярославских даст осечку… Лучезара знала, что её ждет участь куда более страшная, чем та, что постигла её непутевых братьев в подвалах Балашихи и на песке Императорской Арены.

Ей нужно было действовать быстро и наверняка!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.