Стянув очки с носа, швырнул их на приборную панель и потёр гудящие виски. Казалось, что две пары высосали из меня все соки. Без очков мир расплылся в акварельную абстракцию — идеально, меньше деталей, меньше информации, меньше поводов напрягать мозг, который и так кипел после международного права и мировой экономики. Лебедев сегодня лютовал, проверял на прочность после лета. Пришлось включать всю свою «ботаническую» натуру, чтобы не выдать себя.

— Что, опять мигрень? — Димка забрался в машину и растянулся на пассажирском сиденье, даже не пристёгиваясь.

Я покосился на него. Мой близнец. Моё зеркало. Такие же тёмные волосы, только у него вечно растрёпанные, будто он только что из постели. Те же скулы, тот же рот, только его губы всегда растянуты в ленивой, хищной ухмылке. Мы были идентичны настолько, что даже мать иногда путала, но внутри — разные миры. Он — лёгкий, скользящий по поверхности, я — тяжёлый, уходящий вглубь. Он живёт инстинктами, я — расчётом.

— Когда уже права получишь? — буркнул я, заводя двигатель. Мотор отозвался привычным, мощным рычанием, от которого внутри отозвалось что-то первобытное.

— Да ладно тебе, что жалко брата возить, — Димка заржал, закидывая ноги на торпеду. — Всё прикидываешься приличным ботаником. Очки, книжечки, взгляд задумчивый. Прямо целка на выданье.

— Ага, когда ты не открываешь рот, — криво усмехнулся в ответ, выруливая с парковки. — И ноги убери, полиция тормознёт — штраф схлопочем.

Димка нехотя опустил ноги на пол, но продолжил сверлить экран телефона. Я краем глаза следил за дорогой, но мысли были далеко. Первый день в этом гадюшнике под названием «элитный вуз» прошёл. Все эти правильные детишки с правильными лицами, их разговоры о стажировках, кредитках родителей. Чужие. Все до одного. Но легенда есть легенда: мы обычные студенты из приличной, но не слишком богатой семьи, поступившие по блату и своим мозгам. Тихие, незаметные.

— Может натянем сегодня Наташу? — Димка сверкнул белозубой улыбкой и поправил растрёпанные тёмные волосы. В его глазах загорелся тот самый огонёк, который всегда появлялся, когда он заговаривал о девушках. — Она вчера писала, скучает. Представляешь, как раздвинет свои длинные ноги, когда нас двоих увидит?

Я представил. Наташа — длинноногая блондинка с экономического, с которой мы пересеклись на студенческой вечеринке в конце прошлого года. Она строила глазки нам обоим, не в силах выбрать. Впрочем, выбирать особенно было не из чего: я играл роль скучного отличника, Димка — рубахи-парня. Но вместе мы были гремучей смесью. Два одинаковых лица, два одинаковых тела, но разная энергетика. На таких, как Наташа, это действует безотказно.

— Неплохой вариант, — неожиданно для самого себя ответил я, и на душе сразу полегчало. Хотя бы на вечер можно будет перестать притворяться, сбросить маску, утопить напряжение в алкоголе и женском теле. — Набери эту подстилку, а я пока довезу наши задницы до дома.

Димка довольно хмыкнул и принялся строчить сообщение, довольно мурлыча какую-то мелодию. А я снова вглядывался в вечерние московские пробки, но видел не дорогу. Перед глазами стояло другое.

Розовый «Мини Купер». Нелепая, девчачья машинка, которая бросилась в глаза ещё утром, когда мы застряли в пробке на Ленинском. Сначала я просто скользнул взглядом — слишком яркое, слишком выделяющееся пятно в сером потоке. А потом увидел её. Девушку за рулём. Светлые волосы, разлетающиеся от кондиционера, тонкие пальцы, барабанящие по рулю в такт музыке, чуть приоткрытые в подпевании губы. Она была… аппетитной. Не в пошлом смысле, а в самом прямом, физиологическом. От одного взгляда на её шею, длинную, открытую, с бьющейся под кожей голубоватой жилкой, у меня пересохло во рту. Я представил, как провожу губами по этой жилке, чувствуя её пульс, как она выдыхает моё имя…

Я тогда быстро отвернулся. Работа есть работа. Мы здесь не для того, чтобы пялиться на девчонок из богатеньких семей. Но когда вечером, на парковке у универа, я снова увидел эту машину, а потом и её саму, идущую через стоянку с подругами — смеющуюся, лёгкую, босую, с туфлями в руке, — я замер. Солнце подсвечивало её сзади, и тонкое платье облепило фигуру, обрисовывая каждый изгиб: узкую талию, округлые бёдра, длинные ноги, которые хотелось развести в стороны и…

Это был не рабочий интерес. Это было животное, инстинктивное влечение. Запах. Я почти физически чувствовал его через стекло автомобиля — сладкий, тёплый, девчачий запах, от которого каменеет в паху и темнеет в глазах.

Я слишком долго смотрел. Слишком пристально. Поймал её взгляд — она обернулась, и в её глазах мелькнул испуг. Хорошо. Пусть боится. Страх — лучший афродизиак. В страхе женщины становятся податливыми, мягкими, влажными. Я представил, как толкаю её на капот этой розовой игрушки, задираю это дурацкое платье и вхожу в неё сзади, грубо, глубоко, заставляя кричать и царапать ногтями краску. Член дёрнулся в джинсах, и мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.

— Лёха! — Димка ткнул меня в плечо. — Ты вообще здесь? Я говорю, может, не только Наташу позвать, а сразу двух? У неё есть подружка, Катька какая-то, мелкая, черненькая, с характером. Говорят, языком острая не только в разговорах. Две сразу — это же кайф! Мы им устроим ночь, от которой они месяц отходить будут.

Я представил эту картину: две девушки на нашей широкой кровати, раздетые, мокрые, извивающиеся. Димка с одной, я с другой. Или меняемся. Или все вместе. Член снова дёрнулся, но мысль о блондинке в розовом платье перебила всё. Я хотел только её. Конкретно её. Светлые волосы, испуганные глаза, тонкую талию и эти длинные ноги, которые я хотел закинуть себе на плечи.

— Две сразу — это две проблемы сразу, — ровно ответил я, сворачивая к нашему дому. — Давай по одной. Разберёмся сначала с Наташей.

— Ну ты и зануда, — обиженно протянул Димка. — Всё по плану, всё по расписанию. Иногда нужно расслабляться без плана.

— Я и так расслабляюсь. Тем, что вообще с тобой куда-то иду.

Димка заржал, довольный. Он всегда находил способ вывести меня из равновесия. Мы были разными, но кровь — не вода. И в том аду, из которого мы вырвались, только держась друг за друга, и выжили.

Квартира наша — обычная трёшка в спальном районе. Минимум мебели, максимум функциональности. В гостиной стоял только большой диван, журнальный столик и телевизор для фона. Спальня у нас была одна на двоих — две кровати, разделённые тумбочкой. Мы привыкли спать рядом, чувствовать дыхание друг друга. В детдоме это было единственным способом выжить — когда ты спишь, а брат сторожит. Потом, в криминальных разборках, это стало инстинктом. Сейчас — просто привычкой.

Димка сразу же рванул в душ, а я прошёл на кухню, налил себе виски. Глоток обжёг горло, разлился теплом внутри, но мыслей о ней не прогнал. Я снова видел её лицо. Светлые волосы, разлетающиеся на ветру. Испуг в глазах. И этот испуг почему-то отзывался во мне не привычным раздражением, а чем-то иным. Желанием защитить? Глупо. Она из мира, где защиту обеспечивают папины деньги и охрана. А я из мира, где защиту нужно добывать с боем. Но где-то глубоко внутри шевельнулось тёмное, собственническое: «Моя».

Я сделал ещё глоток. Член до сих пор ныл от неудовлетворённого желания. Давно у меня не было такого острого, почти болезненного голода по женщине. Обычно я контролировал свои инстинкты, направлял их в нужное русло. Но эта девчонка выбила меня из колеи одним своим существованием.

— Лёха! — донеслось из душа. — Полотенце дай, я свои в стирку бросил!

Я взял чистое полотенце из шкафа, сунул в приоткрытую дверь ванной. Димка высунул мокрую руку, схватил, и я мельком увидел его голое тело — такое же, как моё: широкие плечи, узкие бёдра, поджарый живот, тёмная дорожка волос от пупка вниз. Мы были идентичны во всём, вплоть до шрама на левом боку — память о первой драке в детдоме, когда нас попытались разнять и полоснули заточкой сразу двоих.

Через десять минут Димка вышел, обмотанный полотенцем вокруг бёдер, капли воды стекали по груди.

— Ты чего такой смурной? — спросил он, останавливаясь напротив. — Случилось что?

— Нет. Устал просто.

— Ага, — Димка прищурился, внимательно вглядываясь в моё лицо. Он всегда чувствовал, когда я вру. — А может, ты из-за блондинки той? Не ври, я видел, как ты на неё пялился. И утром в пробке, и вечером на парковке. У тебя даже дыхалка сбилась, когда она мимо проходила.

— Ни на кого я не пялился, — огрызнулся я, но член снова дёрнулся, предательски напоминая о себе.

— Не пялился он, — Димка усмехнулся и вдруг шагнул ближе, оказавшись почти вплотную. Его рука легла мне на плечо, пальцы сжались. — Слышь, брат. Я тебя знаю лучше, чем себя. У тебя глаза горят, как у волка, который кровь учуял. Только это не кровь. Это течка. Я прав?

Я промолчал, но напряжение в паху стало невыносимым. Димка видел всё. Всегда видел.

— Расслабься, — его голос стал ниже, почти интимным. — Хочешь, я тебе помогу? Как раньше? Помнишь, в детдоме, когда мы никого не могли трахнуть, кроме друг друга?

Я перехватил его руку, сжал запястье.

— Не сейчас.

— Когда? — Димка не отводил взгляда. В его глазах плескалась та же темнота, что и во мне. Мы были одним целым, разделённым надвое при рождении. И иногда границы стирались. — Ты хочешь её. Я вижу. У тебя стоит уже час, наверное. Дай я сниму это напряжение. А потом поедем к Наташе, и ты выебешь её так, что она забудет своё имя.

Я медленно выдохнул. Димка был прав. Мне нужно было сбросить пар, иначе я сорвусь. Но не с ним. Не сегодня.

— Иди одевайся, — сказал я, отпуская его руку. — Наташа ждёт.

Димка хмыкнул, но отошёл. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на обиду, но быстро исчезло. Он умел ждать.

Клуб «Солянка» гудел, как растревоженный улей. Музыка долбила по ушам так, что закладывало виски, разноцветные огни мельтешили перед глазами, а тела танцующих сплетались в причудливый, непрерывно движущийся узор. Димка сразу же утянул меня к бару, где нас уже ждали.

Наташа была именно такой, какой я её запомнил: длинные ноги, светлые волосы, накрашенные губы и взгляд, оценивающий всё вокруг с точки зрения «насколько это дорого и статусно». Сегодня на ней было короткое чёрное платье, которое едва прикрывало задницу, и туфли на таких каблуках, что казалось, она вот-вот сломает лодыжку. Когда мы подошли, она облизнула губы, глядя на нас двоих сразу. Её зрачки расширились — она явно представляла то же, что и мы.

— Мальчики, — проворковала она, чмокнув Димку в щёку и задержавшись губами слишком долго для простого приветствия. Мне она кивнула, но взгляд скользнул по моей груди, задержался на паху. — Вы сегодня такие… одинаковые. Это заводит.

Рядом с ней стояла та самая подруга — Катя. Маленькая, черноволосая, с острыми чертами лица и внимательными, цепкими глазами. Она оглядела нас обоих с ног до головы, и в её взгляде не было той голодной похоти, что у Наташи. Эта сканировала, анализировала. Опасная.

— Значит, вы те самые загадочные близнецы с истфака? — спросила она, когда мы нашли более-менее тихий уголок. — О вас уже легенды ходят.

— Какие ещё легенды? — насторожился я.

— Ну, что вы появились из ниоткуда, ни с кем особо не общаетесь, учитесь лучше всех, но при этом на всех тусовках. И что вы… как бы это сказать… неразлучны, — Катя прищурилась. — Прямо как сиамские близнецы, только разделённые. Даже девушек, говорят, делите?

Димка рассмеялся, обнимая Наташу за талию и притягивая к себе так, что её задница упёрлась ему в пах.

— Мы просто скромные парни из провинции. Никаких секретов. А делим только то, что сами предлагают. Правильно, Наташ?

Наташа хихикнула и подалась назад, вжимаясь в него плотнее. Её рука скользнула по его бедру, и я заметил, как Димка напрягся, но не подал вида.

— У всех есть секреты, — философски заметила Катя, и её взгляд остановился на мне. — Вопрос только в том, насколько они интересные.

Я отвёл глаза, сделав глоток виски. Эта девчонка была опасна. Не в криминальном смысле — в другом. Она умела видеть то, что другие не замечали. И если она начнёт копать…

— Потанцуем? — неожиданно для самого себя спросил я, протягивая ей руку. Лучший способ отвлечь внимание — сменить фокус.

Катя удивлённо вскинула бровь, но руку приняла. Её ладонь была тёплой, сухой, с коротко остриженными ногтями.

— Не ожидала. Думала, ты из тех, кто стоит у стеночки с умным видом.

— Я многогранный, — усмехнулся я, уводя её на танцпол.

Музыка гремела, мелькали огни, и я позволял телу двигаться в такт. Катя танцевала резко, порывисто, не стараясь быть сексуальной — просто отрывалась. Но её тело само по себе было сексуальным: маленькая, гибкая, с крутыми изгибами, которые обрисовывала простая футболка и узкие джинсы. Когда она повернулась ко мне спиной и качнула бёдрами, я поймал себя на том, что смотрю на её задницу и представляю, как сжимаю эти ягодицы руками, развожу в стороны и вхожу сзади, глубоко, до упора.

Катя резко обернулась, поймав мой взгляд. На её губах заиграла понимающая улыбка.

— Что, ботаник, слюнки текут? — прокричала она сквозь музыку. — Только учти, я не из тех, кто ложится под первого встречного.

— А под какого ложишься?

— Под того, кто это заслужит, — она приблизилась вплотную, почти касаясь губами моего уха. — И под того, кто не врёт. Ты врёшь, Лёха. Я это чувствую.

Я резко отстранился, встречая её пронзительный взгляд. Чёрт. Эта девчонка видела слишком много.

— Пойду возьму выпить, — сказал я, оставляя её на танцполе.

Пробираясь сквозь толпу к бару, я чувствовал спиной её взгляд. И вдруг понял, что в этой игре появилась новая переменная. Но не Катя. Та, другая. Девушка в розовом, с испуганными глазами. Я хотел её так, как не хотел никого за последние годы. И это желание пульсировало в паху, требуя выхода.

Наташа оказалась именно такой, какой я её и ожидал. Когда мы вернулись к нашему уголку, Димка уже вовсю её лапал: его рука была у неё под платьем, пальцы явно делали что-то, от чего Наташа часто дышала и кусала губы. Увидев меня, она улыбнулась пьяной, развратной улыбкой.

— Лёха, иди к нам, — позвала она, хватая меня за руку и притягивая к себе. Её вторая рука легла мне на ширинку, пальцы сжались. — Ого, — выдохнула она, чувствуя, как я твёрд. — Вы что, близнецы во всём?

Димка засмеялся и, наклонившись, поцеловал её в шею, одновременно задирая платье ещё выше. Я видел, как его пальцы скользят по её бедру, забираются под кружево трусов. Наташа выгнулась, застонала.

— Поехали к нам, — предложил я, и мой голос прозвучал хрипло от желания. Мне было всё равно на Наташу, мне нужно было сбросить напряжение, чтобы не думать о той, другой. — Здесь слишком много людей.

— Поехали, — выдохнула она, целуя Димку в губы, а потом поворачиваясь ко мне и впиваясь в мой рот так же жадно. Её язык скользнул внутрь, пахнущий алкоголем и чем-то сладким. Я отвечал, но думал о светлых волосах и испуганных глазах.

Катя наблюдала за этой сценой со странной усмешкой.

— Я, пожалуй, домой, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга. — Не хочу быть третьей лишней. Или четвёртой. Развлекайтесь, дети.

— Кать, ну останься, — капризно протянула Наташа, но Катя уже махнула рукой и исчезла в толпе.

Димка посмотрел на меня с вопросом в глазах. Я пожал плечами. Катя была не в моём вкусе. Слишком острая, слишком умная. Мне нужна была мягкость, податливость, испуг. Как у той.

Мы вышли из клуба, Наташа покачивалась на каблуках, вцепившись в нас обоих. В машине она села сзади, но когда Димка сел за руль (я был слишком возбуждён, чтобы вести), она перебралась ко мне на колени. Её задница тёрлась о мой член через джинсы, и я сжал её бёдра, направляя движения.

— Нравится? — шепнула она, расстёгивая мою ширинку.

— Заткнись и делай, — выдохнул я, закрывая глаза.

В темноте салона, пока Димка вёл машину по ночной Москве, я представлял, что это не Наташа скользит по мне горячим ртом, а та, другая. Что это её светлые волосы разметались по моим коленям, её испуганные глаза смотрят на меня снизу вверх, её губы обхватывают мой член. Я кончил быстро, с глухим стоном, вжимая её голову в себя. Наташа что-то прошамкала, проглатывая, и довольно облизнулась.

— Ого, — сказала она, вытирая губы. — Ты давно не трахался, да?

— Заткнись, — повторил я, но уже мягче. Напряжение отпустило, но ненадолго. Мысль о ней никуда не делась.

Дома, едва переступив порог, Димка толкнул Наташу на диван и набросился на неё, срывая платье. Я стоял в дверях, глядя, как мой брат трахает эту девушку, как она стонет, выгибается, царапает ему спину. Член снова налился кровью — близнецовый эффект, мы всегда возбуждались синхронно.

— Лёха, иди сюда, — позвал Димка, не прекращая движений. — Помоги.

Я подошёл. Наташа, мокрая, растрёпанная, с размазанной помадой, смотрела на меня безумными от похоти глазами и протягивала руки.

— Давай, — прошептала она. — Хочу вас обоих.

Димка вышел из неё и откатился в сторону, тяжело дыша. Я встал на его место, вошёл в неё одним резким толчком. Наташа закричала, вцепившись мне в плечи. Я двигался жёстко, глубоко, представляя на её месте ту, другую. Светлые волосы разметались по подушке, испуганные глаза смотрят в мои, тонкие пальцы царапают мою спину…

— Лёха, — услышал я голос Димки, словно издалека. — Ты её порвёшь сейчас.

Я открыл глаза. Подо мной была Наташа, с испуганным уже не от возбуждения, а от боли лицом. Я замедлился, перевёл дыхание.

— Всё нормально, — прошептала она, но в глазах читалось: «Что с тобой?».

Ничего. Со мной всё было ненормально. Потому что я хотел не её. Я хотел ту, которую даже не знал.

Позже, когда Наташа уснула между нами, уставшая и удовлетворённая, я лежал на спине и смотрел в потолок. Димка повернул голову, встретился со мной взглядом.

— Ты о ней думал, да? — тихо спросил он. — О той, в розовой машине?

Я промолчал, но он всё понял.

— Брат, — его голос стал серьёзным, без обычной дурашливости. — Забудь. Это опасно. Мы здесь не для этого.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Я видел твои глаза, когда ты её трахал. Ты был не здесь. Если ты так будешь смотреть на неё, если подойдёшь ближе — ты спалишь нас всех. Понял?

Я повернул голову, встретил его взгляд. В темноте его глаза блестели, как у волка. Моего близнеца. Моей второй половины.

— Понял, — ответил я.

Но мы оба знали, что это ложь. Потому что от некоторых вещей невозможно отказаться, даже если они уничтожат тебя. А она была именно такой. Запретной. Опасной. Недоступной. И от этого желанной до дрожи в коленях.

Я закрыл глаза и снова увидел её. Светлые волосы, тонкие пальцы, испуганные глаза. Скоро, очень скоро я узнаю, как её зовут. И тогда уже не смогу остановиться.

Утро встретило меня серым, тяжёлым небом и противным мелким дождём, который барабанил по стеклу, словно настойчиво напоминая: лето кончилось. Я лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась убедить себя, что мне не приснился кошмар. Но это был не кошмар. Это было наваждение, которое преследовало меня всю ночь: резкий профиль, тёмные глаза, чёрный внедорожник, появляющийся из ниоткуда.

Я перевернулась на другой бок, утыкаясь лицом в подушку. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала кросс. Глупо. До ужаса глупо. Просто мужчина в машине, просто случайность. Сколько таких машин на московских дорогах? Тысячи. А я веду себя как героиня дурацкого любовного романа, которая ищет знаки судьбы там, где их нет.

Но почему тогда при мысли о нём внутри разливается тягучее, тёплое, пугающее своей силой желание? Почему я закрываю глаза и вижу его руки на руле — сильные, с выступающими венами, с серебряным перстнем на безымянном пальце? Почему представляю, как эти руки ложатся мне на талию, притягивают к себе, сжимают до боли, а его губы — жёсткие, требовательные — впиваются в мои?

— Арина! — голос матери ворвался в комнату, разбивая видение вдребезги. — Ты опоздаешь!

Я села на кровати, тряхнула головой. Хватит. Сегодня новый день, и я не позволю каким-то глупым фантазиям управлять моей жизнью.

Встала, натянула первое, что попалось под руку — джинсы, свободный свитер крупной вязки, — даже не взглянув в зеркало. Собрала волосы в небрежный пучок, наспех накрасила ресницы. Всё равно на улице дождь, и этот макияж через пять минут потечёт.

— Ты где завтракать? — мать встретила меня внизу, поджав губы при виде моего наряда.

— Не хочу, — бросила я, натягивая кеды. — Опоздаю.

— Арина, это платье тебе купили в Париже, а ты ходишь как…

— Как студентка, мама. Как все.

Я выскочила за дверь, не дослушав. Розовый «Мини» блестел под дождём, капли стекали по лобовому стеклу, и на мгновение мне показалось, что машина плачет. Глупости. Машины не плачут.

Я села за руль, включила дворники и глубоко вздохнула. Сегодня всё будет нормально. Я выкину из головы этого мужчину, этого незнакомца, который даже не смотрел на меня по-настоящему. Просто скользнул взглядом и забыл. А я? Я буду учиться, общаться с подругами, строить планы на будущее. Всё, как обычно.

Парковка перед универом была забита, как всегда. Я петляла между рядами в поисках свободного места, когда вдруг сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Он.

Чёрный внедорожник стоял в самом дальнем углу, под раскидистыми ветвями старого дуба. Тот самый. Те же дополнительные фары на крыше, те же брутальные колёса, та же тонировка «в ноль». Он был здесь. Снова.

Я замерла, вцепившись в руль. Из машины никто не выходил, стёкла были подняты, и я не видела, есть ли кто внутри. Но я знала — он там. Чувствовала кожей, каждой клеточкой тела, этим дурацким женским инстинктом, который включается в самый неподходящий момент.

«Проезжай, — приказала я себе. — Не смотри. Не останавливайся. Это просто машина».

Но руки не слушались. Я припарковалась через три ряда от него, выключила двигатель и ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя в зеркало заднего вида на тёмный силуэт внедорожника. Дождь барабанил по крыше, создавая ощущение, что я в коконе, в безопасном убежище. Но безопасно не было. Было страшно. И в этом страхе, как проклятие, плескалось возбуждение.

Внезапно дверь внедорожника открылась. Я затаила дыхание, вжавшись в сиденье. Из машины вышел мужчина. Высокий, плечистый, в тёмной куртке с капюшоном, наброшенным на голову. Он быстро зашагал к корпусу, не оглядываясь. Я не видела его лица, только фигуру, только походку — уверенную, хищную, собственническую. И эта походка отозвалась во мне дрожью в коленях.

Это был он. Тот самый. Я не могла объяснить, откуда знаю, но знала точно.

Когда он скрылся в дверях университета, я наконец выдохнула и поняла, что всё это время не дышала. Руки дрожали, когда я открывала дверь машины, выходя под дождь без зонта. Капли тут же залепили глаза, стекли за воротник, но я не чувствовала холода. Только жар, разливающийся по телу от одного лишь факта: он здесь. Он учится со мной в одном университете.

В холле первого этажа было шумно и людно. Студенты толпились у расписания, у буфета, у входа в аудитории. Я пробиралась сквозь толпу, рассеянно кивая знакомым, но мысли мои были далеко. Я искала его. Скользила взглядом по лицам, по фигурам, надеясь увидеть тот самый профиль, те самые широкие плечи.

— Арина! — Катя вынырнула из толпы, хватая меня за руку. — Ты чего мокрая? Под дождём что ли шла?

— Зонт забыла, — автоматически ответила я, всё ещё оглядываясь.

— Слушай, — Катя понизила голос, приблизившись к моему уху. — Ты не поверишь, что я вчера видела! Помнишь тех близнецов с истфака? Ну, которые новенькие?

Я насторожилась.

— Каких близнецов?

— Ну, два парня, одинаковые как две капли воды. Я тебе вчера на лекции показывала одного, помнишь? За третьим столом сидел, такой серьёзный, в очках. А вчера в «Солянке» я их обоих видела! И знаешь, с кем? — Катя сделала паузу для драматического эффекта. — С Наташкой с экономического! И судя по тому, как они на неё смотрели и лапали, ночка у неё будет горячая.

— Кать, мне это неинтересно, — перебила я, но внутри что-то кольнуло. Близнецы. Два одинаковых мужчины. Один из них, тот, в очках, с серьёзным лицом… Он чем-то напоминал… Нет, глупости.

— Как это неинтересно? — возмутилась Катя. — Это же главная сплетня недели! Два красавчика на одну девку! Или наоборот — девка на двух красавчиков? Наташка, конечно, та ещё шлюшка, но чтобы сразу двоих…

— Катя! — одёрнула я, но не выдержала и улыбнулась. — Ты неисправима.

— Зато скучно не бывает, — парировала она. — Ладно, пошли, а то опоздаем. Полина уже там, заняла нам места.

Мы поднялись на второй этаж, где находилась приёмная нашего куратора. Мне нужно было сдать какие-то бумаги, и я решила сделать это до первой пары, чтобы не отвлекаться потом.

— Я быстро, — бросила я Кате. — Иди, я догоню.

— Давай, только не потеряйся.

Я пошла по длинному коридору к кабинету куратора. Здесь было тихо, только где-то вдалеке гудел пылесос — уборщица наводила порядок перед началом занятий. Каблуки моих кед почти не стучали по линолеуму, и я двигалась почти бесшумно.

Подходя к кабинету, я услышала странные звуки. Приглушённые, ритмичные. Сначала подумала, что это уборщица двигает мебель. Но потом звуки стали отчётливее: тяжёлое дыхание, сдавленный женский стон, ритмичный стук — что-то ударялось о стену или стол.

Я замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Не может быть. Не здесь. Не в университете. Не в восемь утра.

Но звуки продолжались, становясь громче, откровеннее. Женский голос — низкий, хриплый от возбуждения — выдохнул что-то неразборчивое. Мужской ответил глухим рычанием, от которого у меня мурашки побежали по спине.

Мне нужно было уйти. Немедленно. Развернуться и уйти. Но ноги словно приросли к полу, а любопытство — это проклятое женское любопытство — толкало вперёд.

Я сделала шаг. Ещё один. Остановилась у приоткрытой двери кабинета. Щель была шириной в пару сантиметров, достаточно, чтобы увидеть часть комнаты.

То, что я увидела, заставило кровь прилить к щекам, а внизу живота разлиться горячей, пульсирующей волной.

На широком письменном столе, среди разбросанных бумаг и опрокинутой чашки (кофе тёмным пятном растекался по дереву), лежала женщина. Я видела только её ноги — длинные, стройные, в чулках с кружевной резинкой на бедре. Они были широко разведены и обхватывали мужскую талию. Мужчина стоял между её ног, спиной ко мне. Широкие плечи, перекатывающиеся мышцы под тёмной тканью футболки, сильные бёдра, которые двигались в жёстком, глубоком ритме.

Его руки сжимали её ягодицы, пальцы впивались в плоть, оставляя красные следы. Голова была опущена, и я не видела лица, только тёмные волосы, взмокшие на затылке. Женщина под ним извивалась, вскрикивала, вцепившись ногтями в его плечи.

— Да, — выдохнула она, запрокидывая голову. Я увидела её лицо — и узнала. Это была Наташа. Та самая Наташа с экономического, о которой говорила Катя. — Ещё, сильнее…

Мужчина зарычал в ответ, ускоряя темп. Стол ходуном ходил под ними, бумаги сыпались на пол. Я видела, как его пальцы скользнули вниз, туда, где их тела соединялись, и Наташа закричала громче, выгибаясь дугой.

Меня будто парализовало. Я должна была уйти. Сейчас же. Но не могла оторвать взгляда от этого мужчины, от его спины, от того, как двигались его мышцы под кожей, от того, с какой силой и страстью он брал эту женщину. И где-то в глубине сознания, в самом тёмном уголке, пульсировала мысль: «А что, если бы это была я?»

Наташа кончила с громким, захлёбывающимся стоном, её тело выгнулось, задрожало. Мужчина сделал ещё несколько резких толчков и замер, глубоко войдя в неё, запрокинув голову. Я видела, как напряглись мышцы его шеи, как вздулись вены на руках, которыми он до боли сжимал её бёдра.

И в этот момент он начал поворачивать голову.

Ужас ледяной волной накрыл меня. Если он увидит… Если он узнает, что я здесь, что я подглядывала… Я развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги, едва не споткнувшись о ведро уборщицы. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выскочить. В ушах стучала кровь, заглушая все звуки.

Я бежала по коридору, не останавливаясь, пока не влетела в аудиторию 310, где уже вовсю шла лекция. Преподаватель — пожилой профессор с вечно недовольным лицом — обернулся на шум и уставился на меня поверх очков.

— Соколова, вы опаздываете, — сухо заметил он.

— Извините, — выдохнула я, проскальзывая на своё место рядом с Катей и Полиной.

— Ты чего? — зашептала Катя, вглядываясь в моё лицо. — На тебе лица нет. Бледная как смерть. Случилось что?

— Ничего, — прошептала я в ответ, пытаясь выровнять дыхание. — Всё нормально.

Но это было не нормально. Я только что видела, как двое занимались сексом на столе куратора. И один из них — тот мужчина из чёрного внедорожника. Я не видела его лица, но чувствовала — это он. Тот самый, от одного взгляда на которого у меня подкашиваются ноги.

Полина посмотрела на меня с холодным любопытством, но ничего не сказала, только поправила идеально лежащую прядь волос.

Я попыталась сосредоточиться на лекции, но слова профессора пролетали мимо ушей. Перед глазами стояла эта картина: широкие плечи, перекатывающиеся мышцы, жёсткие движения, Наташины ноги в чулках, обхватывающие его талию… и тот момент, когда он запрокинул голову, кончая. Я сглотнула, чувствуя, как жар разливается по телу. Низ живота тянуло сладкой, пульсирующей болью.

Что со мной происходит? Почему меня так заводит то, что я увидела? Почему я представляю на месте Наташи себя?

— Арина! — Катя ткнула меня локтем. — Ты слышишь, что я говорю?

— А? Что?

— Я говорю, тот самый близнец, про которого я тебе рассказывала, — она кивнула куда-то в сторону. — Смотри, какой красавчик. Жалко, что он сегодня без очков. И вообще выглядит так, будто только что из постели. Интересно, это он с Наташкой развлекался или его брат?

Я подняла глаза и обмерла.

Он сидел через три ряда от нас, у окна, расслабленно откинувшись на спинку стула. Тёмные волосы слегка растрёпаны, на губах ленивая, довольная ухмылка. Он был в чёрной футболке, которая обтягивала широкие плечи — те самые плечи, которые я видела всего несколько минут назад в кабинете куратора. Те самые.

Но… он был без очков. И в его облике было что-то другое. Что-то более лёгкое, расслабленное, почти игривое. Тот мужчина в кабинете был жёстким, хищным, сосредоточенным. Этот — разморённым, сытым, довольным жизнью.

Я не понимала. Это он или не он? Близнецы. Катя говорила про близнецов. Значит, их двое. Два одинаковых лица, два одинаковых тела. И один из них только что трахал Наташу на столе куратора. А второй… где был второй?

Парень вдруг повернул голову и встретился со мной взглядом. Его глаза — тёмные, глубокие, с хитринкой — скользнули по моему лицу, задержались на секунду дольше, чем нужно, и он улыбнулся. Не насмешливо, не нагло, а так… по-дружески, что ли. Кивнул чуть заметно и снова отвернулся к окну.

А у меня сердце ушло в пятки. Потому что эта улыбка, этот взгляд — они отозвались во мне тем же самым трепетом, что и вид чёрного внедорожника на парковке. Тем же самым.

Я перевела дыхание и уставилась в конспект, делая вид, что записываю лекцию. Но внутри всё кипело. Кто они? Почему они здесь? И почему один из них — или оба — так действуют на меня?

— Арина, — снова зашептала Катя. — Ты чего покраснела? Он на тебя смотрел, да? Я видела. Ой, девочки, кажется, у нас интрига завязывается!

— Замолчи, — прошипела я, но щёки горели огнём.

— Между прочим, его Дима зовут, — продолжила Катя, наслаждаясь моим смущением. — А брата — Лёха. Я вчера в клубе узнала. Дима — тот, который повеселее, а Лёха — серьёзный, в очках ходит. Так что этот, без очков — Дима. Красивый, правда?

Дима. Не Лёха. Значит, в кабинете был Лёха? Или наоборот? Я запуталась окончательно.

Но одно я знала точно: отныне моя спокойная, размеренная жизнь кончилась. Потому что эти двое вошли в неё, даже не спросив разрешения. И один из них уже поселился в моих мыслях — и в самых постыдных, запретных фантазиях.

Лекция тянулась бесконечно. Я не слышала ни слова, только краем глаза следила за парнем у окна. Дима. Он сидел неподвижно, иногда что-то записывал, иногда смотрел в окно на дождь. Но несколько раз я ловила на себе его взгляд — быстрый, скользящий, изучающий. И каждый раз внутри всё обрывалось.

Когда прозвенел звонок, я собрала вещи быстрее, чем обычно, надеясь сбежать, скрыться, прийти в себя. Но Катя схватила меня за руку.

— Стоять! — скомандовала она. — Ты мне сейчас всё расскажешь. Что случилось, почему ты такая дерганая?

— Ничего, Кать, правда…

— Не ври. Я же вижу.

— Арина! — раздалось за спиной.

Я обернулась. Ко мне подходил он. Дима. Улыбался той самой лёгкой, расслабленной улыбкой. Вблизи он оказался ещё красивее: тёмные глаза с длинными ресницами, чёткая линия скул, чуть припухшие после сна губы. И запах — свежий, чуть сладковатый, мужской. От этого запаха у меня подкосились колени.

— Привет, — сказал он, останавливаясь в полуметре. — Ты Арина, да? С первого курса? Я Дима. Мы, кажется, не знакомы.

Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки.

— Привет. Да, Арина. Мы не знакомы.

— А я тебя видел вчера на парковке, — он прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то… узнающее? — Ты на розовом «Мини»?

— Да, — выдавила я. Сердце колотилось где-то в горле.

— Клёвая тачка, — улыбнулся он. — А ты сама ещё клёвее.

Катя рядом со мной тихо ахнула и толкнула Полину локтем. Полина подняла одну бровь, но промолчала.

Я покраснела до корней волос.

— Спасибо, — пробормотала я, не зная, куда деваться.

— Слушай, — Дима приблизился ещё на шаг, и теперь между нами было не больше тридцати сантиметров. Я чувствовала тепло его тела, видела, как поднимается и опускается его грудь. — Может, как-нибудь кофе выпьем? В смысле, я и ты. Если ты не против.

Катя за моей спиной, кажется, перестала дышать. Я тоже.

— Я… — начала я, но голос сорвался. — Я подумаю.

Дима усмехнулся, и эта усмешка была такой тёплой, такой обезоруживающей, что я готова была провалиться сквозь землю.

— Подумай, — кивнул он. — Я в двенадцатой группе, истфак. Найдёшь, если захочешь.

Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. А я осталась стоять, глядя ему вслед, и чувствовала, как внутри всё дрожит мелкой, противной дрожью.

— Ахренеть, — выдохнула Катя. — Ахренеть! Он тебя на свидание позвал! При первой встрече! Арина, ты что, сразила его наповал?

— Заткнись, — прошептала я, всё ещё глядя в ту сторону, куда ушёл Дима. — Просто заткнись.

Но в голове крутилось другое: если это Дима, то где его брат? И почему я не могу выбросить из головы ту сцену в кабинете? И главное — почему мне кажется, что это был не Дима, а тот, другой? Тот, чьего лица я не видела, но чьё тело запомнила навсегда.

Дождь за окном усилился, барабаня по стёклам. А я стояла посреди опустевшей аудитории и понимала: это только начало. И что будет дальше — я не знаю. Но одно я знала точно: спокойной жизни пришёл конец.

Димка ворвался в квартиру как ураган — с порога швырнул рюкзак в угол, стянул мокрую куртку и рухнул на диван, довольно скалясь.

— Ну что, брат, — протянул он, закидывая руки за голову. — А я тут новости принёс.

Я стоял у окна, глядя на серый, залитый дождём двор. Мысли всё ещё были там, в кабинете куратора, где я трахал Наташу, представляя на её месте другую. Светлые волосы, разметавшиеся по столу, испуганные глаза, тонкие пальцы, царапающие мою спину. Член дёрнулся от воспоминания, и я раздражённо дёрнул плечом.

— Какие новости? — бросил я, не оборачиваясь.

— Помнишь ту девку с розовым «Мини»? — голос Димки сочился довольством. — Ту самую, на которую ты слюни пускал?

Я резко обернулся. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Что с ней?

— А то, — Димка сел на диване, сверкая глазами. — Я сегодня с ней познакомился. Арина её зовут. Со второго курса, международные отношения. Папочка — строительный магнат, Артём Соколов. Слышал про такого?

Я слышал. Конечно, слышал. «Сокол-Строй» — одна из крупнейших строительных компаний в стране. И именно её акции были нужны нашему отцу для какого-то тёмного передела, о котором он говорил вполголоса по телефону, когда думал, что мы не слышим.

— И что? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А то, что она согласилась на свидание, — Димка растянулся на диване, довольно жмурясь. — Ну, почти согласилась. Сказала, что подумает. Но по глазам видел — придёт. Такие девочки всегда приходят, когда им правильные слова говоришь.

У меня внутри всё похолодело, а потом взорвалось жаром. Димка. Мой брат. Мой близнец. Будет встречаться с ней. С той, чей образ преследовал меня все эти дни, чьи испуганные глаза я видел во сне, чьё тело представлял под собой каждую ночь, доводя себя до исступления рукой.

— И что ты собираешься делать? — спросил я, подходя ближе. Голос сел, пришлось откашляться.

— Как что? — Димка приподнялся на локтях, удивлённо глядя на меня. — Трахнуть, конечно. Таких девочек надо трахать долго и со вкусом. Они этого ждут, даже если не признаются. Особенно если не признаются.

— Она не такая, — вырвалось у меня.

Димка уставился на меня, и в его глазах мелькнуло понимание. Он сел, перестал улыбаться.

— Ах вот оно что, — тихо сказал он. — Ты всё ещё о ней думаешь. Даже после того, как мы Наташу вдвоём… Ты о ней думал, когда её трахал? Признавайся.

Я молчал. Но молчание было красноречивее любых слов.

— Твою мать, Лёха, — Димка провёл рукой по лицу. — Я надеялся, что это пройдёт. Что ты просто завёлся на свежую кровь. Но если ты до сих пор… — Он замолчал, вглядываясь в моё лицо. Потом медленно улыбнулся. Улыбка была нехорошая. — Значит, она нравится нам обоим.

— Дим, — начал я, но он перебил.

— Помолчи. Дай подумать.

Он встал с дивана, прошёлся по комнате, зачем-то поправил штору, хотя за окном было серо и дождливо. Я смотрел на него — на свою точную копию, на свою вторую половину — и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, опасное. Ревность? Нет. Скорее, собственничество. Она должна быть моей. Только моей. Но Димка — это не чужой мужик, это я сам, только с другой стороны. И отрицать, что его тянет к ней так же, как меня — глупо.

— Слушай сюда, — Димка наконец остановился напротив. В его глазах горел тот самый охотничий огонь, который я так хорошо знал. — У нас есть возможность совместить приятное с полезным. Очень полезным.

— О чём ты?

— Об отце. Ты слышал, что он говорил про «Сокол-Строй»? Про акции, которые ему нужны для какого-то там передела? — Димка понизил голос, хотя в квартире кроме нас никого не было. — А кто у нас дочка этого самого Соколова? Арина. Та самая, на которую у нас обоих встаёт с одного взгляда.

Я начал понимать, и от этого понимания по спине пробежал холодок, смешанный с жаром в паху.

— Ты предлагаешь…

— Да, — Димка кивнул. — Мы её похитим. Заберём, запрём где-нибудь в надёжном месте. И будем иметь всё, что захотим. И акции папаши, и её саму. Сколько душе угодно.

У меня пересохло во рту. Идея была безумной. Опасной. Криминальной во всех смыслах. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее разгоралось внутри пламя.

— Где запрём? — спросил я, и голос прозвучал хрипло.

— У отца есть пара объектов за городом, — Димка уже просчитывал варианты, его мозг работал быстро, как всегда, когда дело касалось дела. — Помнишь тот старый дом в лесу, где мы скрывались года два назад? Там подвал есть. Надёжный, тёплый. Никто не найдёт.

— А если папа узнает? — я пытался сохранять рассудок, но член уже ныл от предвкушения.

— Не узнает, — отмахнулся Димка. — Мы скажем, что это наша идея, наш план. Что мы сами добываем ему то, что нужно. Он только спасибо скажет. А если не скажет — плевать. Мы не для него это делаем. Мы для себя.

Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо. Его пальцы сжались, и я почувствовал знакомый электрический разряд, который всегда пробегал между нами в моменты особого единения.

— Представь, Лёха, — его голос стал низким, вкрадчивым. — Мы привозим её в этот дом. Маленькую, испуганную, дрожащую. Сажаем на кровать или на пол — неважно. И делаем с ней всё, что захотим. Вдвоём. Одновременно. По очереди. Как с Наташкой, только лучше. Потому что эта — особенная. Ты же сам чувствуешь.

Я чувствовал. О да, я чувствовал. В паху пульсировало, дышать стало трудно. Перед глазами поплыли картинки: светлые волосы разметались по подушке, испуганные глаза смотрят на меня снизу вверх, губы приоткрыты в беззвучном крике, а Димка сзади, его руки на её бёдрах, его член входит в неё, пока я в её рту…

— Она будет нашей, — продолжил Димка, чувствуя, что я сдаюсь. — Нашей игрушкой. Надолго. На столько, на сколько захотим. А когда наиграемся — ну, там видно будет. Может, отпустим. Может, нет.

— А если папаша акции не отдаст? — спросил я, пытаясь сохранить остатки разума.

— Отдаст, — усмехнулся Димка. — Ещё как отдаст. Когда увидит видео, как его дочку имеют двое сразу. Или просто поймёт, что если не отдаст, мы её по кускам присылать начнём. Такие, как он, всегда отдают. Ради детишек отдают всё.

Я закрыл глаза. Внутри боролись два начала: то, что ещё помнило о морали, о том, что мы не чудовища, и то, тёмное, животное, которое хотело только одного — обладать. Владеть. Иметь эту девочку в полной, абсолютной власти.

— А если она не согласится на свидание? — спросил я, открывая глаза.

— Согласится, — Димка улыбнулся той самой улыбкой, от которой у девчонок подкашивались колени. — Я ей понравился, я видел. Она придёт. А когда придёт — мы её и возьмём. Тихо, аккуратно, без свидетелей. Посадим в машину и увезём. И всё.

— Когда?

— Чем быстрее, тем лучше. Назначу на завтра. Или послезавтра. А ты подготовишь дом. Проветришь, приберёшься. Чтобы нашей девочке было комфортно в первый раз. — Он хищно осклабился. — Ну, или не комфортно. Как пойдёт.

Я кивнул. Решение было принято. Пути назад не было.

Димка снова положил руку мне на плечо, притянул к себе, и мы замерли на мгновение — два одинаковых тела, два одинаковых лица, две одинаковые души, если у нас вообще были души.

— Мы сделаем это, брат, — прошептал он. — И она будет нашей. Навсегда.

Я кивнул, чувствуя, как кровь быстрее бежит по жилам. Член стоял так, что джинсы стали невыносимы. Димка заметил, усмехнулся.

— Что, уже завело? — он провёл рукой по моей груди, вниз, к животу. — Хочешь, помогу? Пока представим, как это будет?

Я перехватил его руку.

— Не надо. Я сам.

— Как хочешь, — Димка пожал плечами, но в глазах мелькнуло понимание. Он знал, что иногда мне нужно побыть одному со своими фантазиями.

Он ушёл в свою комнату, а я прошёл в нашу общую спальню, упал на кровать и закрыл глаза. В голове крутились картинки, одна другой откровеннее.

Она в подвале. Сидит на полу, сжавшись в комок, в том самом свитере крупной вязки, в котором я видел её сегодня. Глаза огромные, испуганные, полные слёз. А мы входим. Двое. Одинаковые. Она не понимает, кто из нас кто, мечется взглядом, а мы медленно приближаемся.

— Не бойся, — говорю я, садясь перед ней на корточки. — Мы не сделаем тебе больно. Если будешь хорошей девочкой.

— Пожалуйста, — шепчет она, и голос дрожит. — Отпустите меня. Папа заплатит. Он всё заплатит.

— Заплатит, — соглашается Димка, вставая у неё за спиной. — Обязательно заплатит. Но сначала заплатишь ты.

Он поднимает её за плечи, ставит на колени. Я расстёгиваю ширинку, достаю член — уже твёрдый, готовый. Она смотрит на него с ужасом, мотает головой, пытается отползти, но Димка держит её крепко.

— Открой рот, — приказываю я. — Или будет хуже.

Она открывает. Губы дрожат, слёзы текут по щекам. Я беру её за волосы — мягкие, светлые, шёлковые — и ввожу член глубоко, почти до горла. Она давится, пытается отстраниться, но я держу крепко. Димка сзади задирает ей свитер, оголяя спину, проводит руками по бокам, сжимает грудь.

— Какая нежная, — шепчет он. — Какая сладкая. Мы будем тебя долго-долго трахать, девочка. Каждый день. Каждую ночь. Ты станешь нашей личной дырочкой.

Я кончил от этой картинки, даже не прикоснувшись к себе, просто представив. Семя залило джинсы, дыхание сбилось, сердце колотилось как бешеное. Я лежал на кровати, глядя в потолок, и понимал: обратного пути нет. Мы это сделаем. Мы её заберём.

И пусть потом хоть потоп.

Вечером Димка зашёл ко мне с телефоном в руке.

— Написал ей, — сообщил он. — Назначил на послезавтра. Кофе в том местечке на Арбате, где все эти мажорки тусуются. Она согласилась.

— Отлично, — я сидел на кровати, уже спокойный, собранный. — Дом я нашёл. В трёхстах километрах от Москвы, лес, глушь. Никто не найдёт. Подвал тёплый, есть кровать, душ, всё необходимое.

— Игрушки приготовил? — Димка хитро прищурился.

— Какие игрушки?

— Ну, наручники, верёвки, кляпы. Чтобы наша девочка не шалила.

Я усмехнулся. В его голосе звучало предвкушение, такое же острое, как у меня.

— Всё будет. И не только это.

— Вот и славно, — Димка подошёл, сел рядом, привалился плечом к моему плечу. — Знаешь, брат, я ведь тоже о ней думал. С того самого момента, как увидел в пробке. Просто не говорил, чтобы тебя не дразнить. А когда сегодня подошёл к ней, когда увидел её глаза вблизи — понял: это судьба. Она наша. Только наша.

— Наша, — эхом отозвался я.

Мы сидели так в темноте, два одинаковых силуэта, и молчали. За окном шумел дождь, а впереди нас ждала она. Девочка в розовом «Мини». Арина Соколова. Наша будущая игрушка. Наша пленница. Наша одержимость.

Я закрыл глаза и снова увидел её. Светлые волосы, разлетающиеся на ветру. Испуганные глаза. И тонкие пальцы, которые скоро будут сжиматься от боли и удовольствия, когда я буду входить в неё снова и снова.

Скоро, Арина. Очень скоро ты станешь нашей.

Послезавтра наступило слишком быстро. И одновременно — слишком медленно. Я металась между желанием отменить эту дурацкую встречу и лихорадочным предвкушением, от которого сосало под ложечкой. Два дня я почти не спала: стоило закрыть глаза, как перед ними вставала то сцена в кабинете куратора — широкие плечи, ритмичные движения, Наташины ноги в чулках, — то улыбка Димы, лёгкая, тёплая, обезоруживающая.

Кто из них был там? Дима или его брат? Я перебирала в памяти детали: тот мужчина был жёстким, хищным, сосредоточенным. Дима — расслабленным, игривым. Но они же близнецы. Они одинаковые. И значит, тот, в кабинете, мог быть Лёхой. А мог — и Димой, просто в другом настроении.

От этой мысли внутри всё переворачивалось. Если Дима способен на такую дикую, животную страсть… Если под этой лёгкой улыбкой скрывается тот самый хищник… Что тогда?

— Ты собралась или как? — Катин голос выдернул меня из размышлений. Она сидела на моей кровати, поджав ноги, и с интересом наблюдала, как я в десятый раз перебираю вещи в шкафу.

— Не знаю, что надеть, — честно призналась я.

— Арина, это просто свидание, а не собеседование на работу мечты, — закатила глаза Катя. — Надень то платье, которое на тебе было первого сентября. Ты в нём была офигенная.

— То платье слишком нарядное. Для кофе на Арбате.

— Тем более, — Катя спрыгнула с кровати и подошла к шкафу, решительно отодвигая меня в сторону. — Давай сюда, я сама.

Через полчаса я стояла перед зеркалом в тёмно-синем платье-миди с открытыми плечами, которое Катя где-то откопала в недрах моего гардероба. Волосы распущены, лёгкий макияж, туфли на невысоком каблуке — чтобы не казаться выше, чем есть, но и не чувствовать себя неуверенно рядом с высоким парнем.

— Идеально, — констатировала Катя. — Скромно, но сексуально. Он оближется.

— Кать!

— Что «Кать»? Я правду говорю. Если он после такого на тебя не клюнет — значит, он импотент или голубой.

Я рассмеялась, хотя внутри всё дрожало. Катя умела разрядить обстановку, но страх никуда не девался. Страх и возбуждение перемешались в такой коктейль, что голова шла кругом.

— Дыши глубже, — посоветовала Катя, когда мы спускались вниз. — И помни: ты классная, умная, красивая. Если он этого не оценит — его проблемы.

— Ты со мной поедешь? — жалобно спросила я.

— Нет, — отрезала Катя. — Я не буду торчать в кафе и делать вид, что случайно там оказалась. Это ваше свидание. Иди и получай удовольствие. А завтра мне всё подробно расскажешь.

Мать, увидев меня в прихожей, поджала губы, но промолчала. Видимо, решила, что после первого дня учёбы можно сделать скидку на «студенческие глупости». Или просто устала со мной бороться. Я выскочила за дверь, чувствуя себя почти счастливой.

Кафе называлось «Кофеин» и находилось в одном из арбатских переулков — уютное, с большими окнами, мягкими диванами и запахом свежей выпечки. Я приехала на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть собраться с мыслями, заказала себе капучино и уставилась в окно, наблюдая за прохожими.

Он появился ровно в назначенное время — ни минутой раньше, ни минутой позже. Высокий, широкоплечий, в тёмных джинсах и сером свитере крупной вязки, с идеально растрёпанными ветром волосами. Дима. Увидев меня через стекло, он улыбнулся той самой лёгкой, тёплой улыбкой, от которой у меня подпрыгнуло сердце.

— Привет, — сказал он, подходя к столику. — Извини, что не с цветами. Подумал, что это будет слишком пафосно для первого свидания.

— Всё в порядке, — улыбнулась я в ответ. — Присаживайся.

Он сел напротив, и я снова поразилась тому, какие у него глаза — тёмные, глубокие, с длинными ресницами, которые делали взгляд почти бархатным. И запах — свежий, чуть сладковатый, мужской. Тот же самый, что я почувствовала тогда, в аудитории.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, глядя на меня в упор. — Я сначала не узнал тебя. В универе ты кажешься такой… серьёзной. А сейчас — совсем другая.

— Какая? — спросила я, чувствуя, как щёки заливает румянец.

— Настоящая, — просто ответил он. — И очень красивая.

Я не знала, куда деваться от этого комплимента, и уткнулась в чашку с капучино. Дима заказал себе американо, и мы начали говорить.

Он расспрашивал о моей учёбе, о том, почему я выбрала международные отношения, о планах на будущее. Говорил легко, непринуждённо, слушал внимательно, не перебивал. И сам рассказывал — об истфаке, о том, как они с братом переехали в Москву из провинции, как поступили сюда почти случайно.

— Мы близнецы, — объяснил он, когда я спросила о брате. — Лёха — он серьёзный, ответственный. Учится лучше меня. А я так, балбес. — Он усмехнулся. — Но мы очень близки. Наверное, это у всех близнецов так.

— Наверное, — кивнула я, вспоминая ту сцену в кабинете. Лёха или Дима? Если они так близки, то, возможно, и девушек делят…

— Ты чего задумалась? — спросил Дима, наклоняя голову.

— Нет, ничего, — спохватилась я. — Просто интересно, каково это — иметь брата-близнеца. Вас не путают?

— Постоянно, — рассмеялся он. — Особенно девушки. Знаешь, сколько раз ко мне подходили и начинали разговор, который предназначался Лёхе? А он, между прочим, такой же, как я, только в очках и с вечно серьёзной мордой. Но мы научились друг за друга отмазываться.

Он говорил это так легко, так открыто, что я почти забыла о своих подозрениях. Почти.

Мы проговорили больше часа. Кофе давно остыл, но никто не спешил уходить. Дима был идеальным собеседником — внимательным, остроумным, умеющим и слушать, и рассказывать. Он шутил, я смеялась, и постепенно напряжение отпустило. Я начала чувствовать себя с ним почти спокойно.

— Слушай, — сказал он вдруг, глядя на меня с той самой тёплой улыбкой. — А может, прогуляемся? Погода вроде разгулялась. Покажу тебе одно классное место.

— Какое? — спросила я, хотя внутри уже согласилась.

— Секрет, — подмигнул он. — Пойдём — увидишь.

Я допила остывший капучино, и мы вышли из кафе. На улице и правда стало лучше — дождь кончился, сквозь тучи пробивалось бледное солнце, воздух пах осенью и мокрым асфальтом. Дима взял меня за руку, и от этого простого жеста по телу пробежала дрожь.

Мы шли по арбатским переулкам, он рассказывал какие-то забавные истории из студенческой жизни, показывал старые здания, и я почти забыла, где нахожусь. Просто наслаждалась моментом, его голосом, его рукой в моей, этим странным, пьянящим чувством, которое называют «первым свиданием».

— Сюда, — сказал он, сворачивая в какую-то подворотню.

— Здесь? — удивилась я. Подворотня была тёмной, грязной, совсем не подходящей для прогулок.

— Не бойся, — улыбнулся он. — Это проходной двор. Сейчас выйдем на набережную, там и будет то самое место.

Я послушно пошла за ним. Рука в его руке казалась такой маленькой, такой беззащитной. И вдруг в голову ударила мысль: «А что, если это ловушка?». Но сразу же отогнала её. Глупости. Слишком много детективов смотрю.

В проходном дворе было темно, фонарь не горел, и я почти ничего не видела. Только чувствовала его руку, тянущую меня вперёд. И вдруг — резкая боль в затылке, вспышка перед глазами, и темнота.

Сознание возвращалось медленно, толчками. Сначала слух: где-то далеко гудит что-то, похожее на вентиляцию. Потом обоняние: запах — чистый, стерильный, с примесью чего-то сладковатого, почти приторного. Потом тело: я лежу на чём-то очень мягком, очень удобном, и я… голая.

Глаза распахнулись резко, от ужаса.

Я лежала на огромной кровати под балдахином из тяжёлой тёмной ткани. Постельное бельё — шёлковое, чёрное, приятно холодило кожу. Надо мной нависал потолок. Зеркальный. Я видела в нём своё отражение — бледную девушку с распущенными светлыми волосами, раскинувшуюся на чёрных простынях. Совершенно голую.

Сердце заколотилось где-то в горле. Я резко села, зарываясь руками в простыни, пытаясь прикрыться. Комната, в которой я оказалась, была… шикарной. Огромная кровать занимала центральное место. Вдоль стен — изящные тумбы, комоды из тёмного дерева, тяжёлые портьеры на окнах (окна? есть ли здесь окна?). Пол устилал пушистый ковёр, в котором утопали ноги. Горел мягкий, приглушённый свет — откуда он исходил, я не поняла.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было на стене напротив кровати.

Целая коллекция. На крючках, на полочках, в открытых ящиках комода. Наручники — кожаные, металлические, с цепочками и без. Плетки — разных размеров, от маленьких, почти игрушечных, до вполне серьёзных. Зажимы для сосков, соединённые цепочкой. Страпоны. Фаллоимитаторы — всех цветов и размеров. Вибраторы. Анальные пробки. Верёвки — аккуратно смотанные, разноцветные. Кляпы — кожаные шары, резиновые «косточки», даже один с дырочками для дыхания.

Я смотрела на это всё и не могла пошевелиться. Мысли путались, сердце билось где-то в ушах, заглушая все звуки. Где я? Как я здесь оказалась? Дима… Дима привёл меня в тот проходной двор, а потом…

Потом удар. И темнота.

Значит, это был он. Он меня похитил. Этот милый, обаятельный парень, с которым я пила кофе и смеялась над его шутками, — похититель. И комната, в которой я оказалась, — тюрьма. Очень дорогая, шикарная, но тюрьма. С игрушками для пыток.

Я вскочила с кровати, заметалась по комнате. Где дверь? Вот она — тяжёлая, деревянная, без ручки. Я налетела на неё, заколотила кулаками.

— Выпустите меня! — закричала я. — Немедленно выпустите!

Тишина. Только гул вентиляции где-то над головой.

Я прижалась ухом к двери, пытаясь услышать хоть что-то. Ни звука. Тогда я бросилась к стенам — может, есть окно? Но портьеры скрывали не окна, а глухую стену с искусственной подсветкой, имитирующей солнечный свет.

— Боже, боже, боже… — шептала я, чувствуя, как паника затапливает сознание.

Я снова посмотрела на стену с игрушками. Они были разложены с пугающей аккуратностью, как в музее или в дорогом секс-шопе. Кто-то явно готовился. Кто-то явно знал, что я здесь окажусь.

Дима. Или его брат. Или они оба.

От этой мысли внутри всё оборвалось. Я вспомнила их разговор в кафе: «Мы близнецы. Мы очень близки». Вспомнила сцену в кабинете куратора — двое? Нет, там был один мужчина и Наташа. Но если они близки… если они всё делят…

Я снова заметалась по комнате, ища хоть что-то, что могло бы стать оружием или инструментом для побега. Но комната была идеально безопасной — никаких острых предметов, никаких тяжёлых вещей, которые можно было бы использовать как молоток. Только мягкая мебель, шёлковые простыни и стена с игрушками, от одного взгляда на которую внутри всё сжималось от ужаса.

Я подошла к комоду, где лежали игрушки. Руки дрожали, когда я протянула их к наручникам — кожаным, мягким, с подкладкой из овчины. Дорогие. Всё здесь было дорогим, продуманным, качественным.

Значит, меня готовили. Знали, что привезут сюда. И готовили это место специально для меня.

— За что? — прошептала я в пустоту. — Что я вам сделала?

Ответа не было.

Я отошла от комода, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Села на край кровати, обхватила себя руками, пытаясь согреться, хотя в комнате было тепло. В зеркальном потолке я видела своё отражение — жалкое, испуганное, голое.

Голое. Меня раздели. Пока я была без сознания, меня раздели догола. Кто-то прикасался ко мне, снимал одежду, укладывал на эту кровать. И я ничего не помнила. От этой мысли стало ещё страшнее.

Сколько я была без сознания? Час? День? Неделю? Часы на стене были — стильные, электронные, но показывали 19:47. Вечер. Значит, прошло несколько часов. Мы встретились в четыре, гуляли около часа, потом этот проходной двор… Где-то шесть-семь вечера. Сейчас почти восемь. Два часа. Всего два часа, а моя жизнь превратилась в кошмар.

Я снова вскочила, подбежала к двери, заколотила с новой силой.

— Выпустите меня! Пожалуйста! Кто-нибудь!

Тишина.

Я била до тех пор, пока кулаки не заболели, пока не сорвала голос. Потом сползла по двери на пол, свернулась в клубок и заплакала. Слёзы текли по щекам, падали на грудь, на колени, на пушистый ковёр. Я плакала от страха, от отчаяния, от непонимания того, что происходит.

И вдруг услышала звук. Щелчок. Где-то сбоку.

Я замерла, перестав дышать. В стене, рядом с кроватью, бесшумно открылась панель. Оттуда, словно в дорогом отеле, выехал поднос. На подносе — тарелка с едой: запечённая рыба, овощи, рис. Бокал с водой. Бокал с красным вином. Серебряные приборы.

Я смотрела на это как на чудо. Еда. Меня кормят. Значит, меня не собираются убивать сразу. Значит, у меня есть время.

Я подползла к подносу на коленях, всё ещё прикрываясь руками, хотя в комнате никого не было. Руки тряслись, когда я взяла бокал с водой и жадно выпила. Горло саднило от крика, вода показалась невероятно вкусной.

Потом я посмотрела на еду. Она выглядела аппетитно, пахла вкусно. Но есть ли там что-то? Снотворное? Наркотики?

Я замерла, глядя на рыбу, и вдруг поняла: если бы они хотели меня накачать, они бы сделали это сразу. Им не нужно подмешивать что-то в еду — я и так в ловушке. И если меня кормят, значит, хотят, чтобы я была в хорошей форме. Для чего-то.

Для того, что висело на той стене.

Я снова посмотрела на коллекцию игрушек, и внутри всё похолодело. Есть расхотелось мгновенно. Я отодвинула поднос, снова свернулась в клубок и замерла, глядя на дверь.

Что будет дальше? Когда они придут? Кто они — Дима, Лёха или оба сразу? И что они со мной сделают?

В зеркальном потолке я видела себя — маленькую, голую, беззащитную. И вдруг, сквозь страх, пробилась странная, пугающая мысль: а что, если то, что я увидела в кабинете куратора, — это только начало? Что, если меня ждёт не просто насилие, а что-то большее? Что-то, от чего кровь стынет в жилах и одновременно закипает внизу живота?

Я затрясла головой, отгоняя эту мысль. Нет. Нельзя. Это ужасно. Это чудовищно. Я должна думать о побеге, а не о…

Но тело не слушалось. Оно помнило ту сцену — широкие плечи, ритмичные движения, Наташины ноги в чулках, обхватывающие мужскую талию. Оно помнило, как от этого зрелища внутри разливался жар. И сейчас, лёжа на этой кровати, голая, беззащитная, перед стеной с игрушками, я чувствовала тот же жар.

Это было безумие. Чистое безумие. Но отрицать это было невозможно.

Я закрыла глаза и прислушалась к себе. Страх никуда не делся — он был здесь, тяжёлый, липкий, сковывающий движения. Но под ним, глубже, пульсировало что-то другое. Любопытство. Ожидание. И да, возбуждение.

— Что со мной не так? — прошептала я в пустоту.

Ответа не было. Только тихий гул вентиляции и моё собственное дыхание, слишком частое, слишком прерывистое.

Я не знала, сколько прошло времени. Может, час, может, два. Я сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на дверь. Еда на подносе остыла. Вино осталось нетронутым.

И вдруг дверь открылась.

Дверь открылась бесшумно, как и всё в этом доме. Я вошёл, и свет из коридора упал на кровать, высвечивая её фигуру — маленькую, сжавшуюся в комок на чёрных простынях. Арина. Моя. Наша.

Она дёрнулась, когда увидела меня, вжалась спиной в изголовье кровати, пытаясь прикрыться руками, хотя прикрывать там было нечего. Глаза огромные, полные ужаса, на щеках дорожки от слёз. Губы дрожат. Идеально.

Я закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, давая ей время рассмотреть меня. Пусть видит. Пусть привыкает к мысли, что отсюда не сбежать.

— Дима? — выдохнула она, и в этом выдохе смешались надежда и ужас.

— Почти, — усмехнулся я, медленно приближаясь. — Я Лёха. Его брат. Тот самый, который трахал Наташу на столе куратора, пока ты подглядывала в щёлку.

Она побелела ещё больше, если это вообще было возможно. Губы задрожали сильнее, по щекам снова потекли слёзы. Но где-то в глубине этих испуганных глаз мелькнуло что-то ещё. Узнавание. И да, возбуждение. Я не ошибся.

— Ты… вы… — прошептала она, заикаясь. — Зачем? Что вам нужно?

— Всё по порядку, — я сел на край кровати, и она дёрнулась, пытаясь отползти, но упёрлась спиной в изголовье. Дальше некуда. — Что нам нужно? Во-первых, акции твоего папочки. «Сокол-Строй», кажется? Очень нужная вещь для нашего отца. Во-вторых… — я сделал паузу, наслаждаясь её взглядом, — ты.

— Я? — переспросила она, и в голосе прорезалась истерика. — Я не… я не понимаю…

— Сейчас поймёшь, — я протянул руку и взял её за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Кожа была нежной, тёплой, под пальцами бился пульс — часто, испуганно. — Ты очень красивая, Арина. Мы с братом это заметили сразу. И решили, что такая красота не должна пропадать зря. Ты станешь нашей игрушкой. На какое-то время. А когда папа отдаст акции — может, и отпустим. Если хорошо себя будешь вести.

Слёзы текли по её щекам, капали мне на руку. Она пыталась вырваться, но я держал крепко.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Не надо. Я сделаю всё, что скажете. Папа заплатит. Он всё отдаст. Только не трогайте меня.

— Поздно, — я отпустил её подбородок и встал, проходя к стене с игрушками. — Поздно просить не трогать. Ты уже здесь. И мы тебя уже трогали, пока ты спала. Раздевали, мыли, укладывали. Я лично вытирал тебя полотенцем. Ты даже не пошевелилась — так крепко спала после укола.

Она зарыдала в голос, закрыв лицо руками. А я взял с полки первое, что попалось — кожаные наручники с мягкой подкладкой. Подошёл к кровати.

— Руки дай, — приказал я.

— Нет! — она забилась, пытаясь отползти, но я схватил её за лодыжку и дёрнул на себя. Она с визгом растянулась на простынях, пытаясь вырваться. Я навис сверху, прижимая её к кровати своим весом.

— Слушай сюда, маленькая, — прошипел я ей в ухо. — Здесь всё решаем мы. Ты будешь делать то, что скажут. Иначе будет больно. Очень больно. Поняла?

Она замерла, только всхлипывала, уткнувшись лицом в подушку. Я взял её запястья, по одному, и защёлкнул наручники. Кожаные, мягкие, но крепкие. Теперь она была прикована к спинке кровати.

— Хорошая девочка, — похвалил я, садясь рядом. — А теперь смотри на меня.

Она повернула голову, и я увидел в её глазах не только страх, но и что-то ещё. То самое, что я искал. Любопытство. Ожидание. И это заводило похлеще любого крика.

— Тебе понравилось то, что ты видела в кабинете? — спросил я, поглаживая её по щеке. Она дёрнулась, но не отвернулась. — Признайся. Ты стояла там и подглядывала, и у тебя текло между ног. Я прав?

— Нет, — прошептала она, но глаза выдали её.

— Врёшь, — усмехнулся я. — Но ничего. Сейчас мы это проверим.

Я встал, подошёл к стене и взял небольшой вибратор — изящный, перламутрово-розовый, совсем не страшный. Вернулся к кровати, сел между её разведённых ног. Она попыталась свести их, но я раздвинул колени, фиксируя её бёдра.

— Не надо, — прошептала она, глядя на вибратор с ужасом. — Пожалуйста, не надо.

— Надо, — спокойно ответил я. — Расслабься. Или будет хуже.

Я включил вибратор на минимальную мощность и провёл им по внутренней стороне бедра. Она дёрнулась, закусила губу. Я провёл выше, почти касаясь самого сокровенного места, но не касаясь. Она выгнулась, выдохнула.

— Смотри, — сказал я, проводя пальцем по её лобку. — Ты уже мокрая. И говоришь, что не хочешь.

— Это не… это не от желания, — выдохнула она, но тело говорило обратное. Оно выгибалось навстречу вибратору, ловило каждое прикосновение.

— Конечно, — я усмехнулся и прижал вибратор к клитору.

Она закричала — не от боли, от неожиданности и острого, режущего удовольствия. Я держал его там, не давая убраться, пока она выгибалась, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться сильнее.

— Нравится? — спросил я, увеличивая мощность.

— Да… нет… не знаю… — выдохнула она, и глаза её закатились.

Я убрал вибратор, и она выдохнула с облегчением и разочарованием одновременно.

— Мало, — сказал я. — Ты получишь удовольствие, когда я скажу. И столько, сколько я скажу. Поняла?

Она кивнула, не в силах говорить.

Я отложил вибратор в сторону и взял с полки другое — фаллоимитатор, среднего размера, реалистичной формы. Она увидела его и задрожала.

— Нет, — прошептала она. — Только не это. Я никогда…

— Тем лучше, — я смазал игрушку гелем, который стоял тут же на полочке, и поднёс к её промежности. — Будешь учиться.

— Нет! — она забилась, закричала, но наручники держали крепко. Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как туго сжимаются мышцы, как она пытается вытолкнуть инородное тело. Но гель сделал своё дело, и игрушка скользила легко.

— Тише, тише, — шептал я, вводя её глубже. — Расслабься, больно не будет.

Она закусила губу до крови, слёзы текли ручьём, но когда я вошёл полностью, она вдруг выдохнула и замерла. Я оставил игрушку внутри, включил вибрацию и начал медленно двигать.

— Смотри на меня, — приказал я. — Смотри, что я с тобой делаю.

Она подняла на меня глаза — мокрые, огромные, полные унижения и… да, удовольствия. Тело не врало: оно принимало эту игрушку, сжималось вокруг неё, искало больше.

— Хорошая девочка, — похвалил я. — А теперь представь, что это не игрушка, а член. Мой член. Или Димкин. Ты хочешь этого, Арина?

— Нет, — выдохнула она, но бёдра качнулись навстречу.

— Врёшь, — я ускорил движения. — Ты хочешь. Ты вся течёшь. Ты хочешь, чтобы мы трахнули тебя по-настоящему.

Она застонала — уже не от боли, от удовольствия. Я видел, как приближается её оргазм, как тело напрягается, как она кусает губы, пытаясь сдержаться.

— Не смей кончать, — приказал я. — Без моего разрешения ни-ни.

Она замерла, пытаясь остановиться, но тело не слушалось. Я убрал игрушку за секунду до того, как она должна была взорваться. Она закричала от разочарования, выгнулась, задрожала.

— Пожалуйста, — выдохнула она. — Пожалуйста, дай мне…

— Что дать? — я наклонился к её лицу. — Скажи.

— Дай кончить, — прошептала она, сгорая от стыда. — Пожалуйста.

— Не сегодня, — усмехнулся я. — Сегодня ты будешь делать то, что я хочу. А хочешь я вот что: чтобы ты отсосала мне.

Я расстегнул ширинку, достал член — твёрдый, готовый, пульсирующий. Она посмотрела на него с ужасом и желанием одновременно.

— Открой рот, — приказал я, придвигаясь ближе.

Она замотала головой, но я взял её за волосы и подтянул к себе.

— Открой рот, или я позову брата, и мы будем трахать тебя вдвоём. Сразу. Выбирай.

Она открыла. Я вошёл медленно, чувствуя, как её губы смыкаются вокруг головки, как язык неловко касается. Девственница. Нетронутая. Настоящая.

— Учись, — выдохнул я, начиная двигаться. — Учись делать это хорошо, потому что делать ты это будешь часто.

Она давилась, пыталась дышать носом, слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной. А я трахал её рот, глядя в зеркальный потолок, где отражалась эта картина — голая девушка, прикованная к кровати, с моим членом во рту. Красиво.

Я кончил ей в рот, глубоко, заставляя глотать. Она закашлялась, но я держал её, пока не убедился, что всё проглочено.

— Умница, — похвалил я, отпуская волосы. — Первый урок прошёл хорошо.

Она упала лицом в подушку, рыдая. А я встал, поправил одежду и подошёл к стене с игрушками. Выбрал новые — страпон, верёвки, зажимы для сосков.

— Отдыхай, — бросил я, складывая всё на тумбочку. — Вечером продолжение. И брат придёт. Хочешь познакомиться с ним поближе?

Она вздрогнула, но ничего не ответила.

Я вышел из комнаты, закрыл дверь и прислонился к стене, переводя дыхание. Член всё ещё стоял, кровь бурлила. В коридоре меня ждал Димка.

— Ну как? — спросил он, плотоядно улыбаясь.

— Изумительно, — ответил я. — Она готова. Твоя очередь — вечером.

— Жду не дождусь, — Димка облизнулся. — Хочу попробовать эту маленькую киску на вкус.

— Попробуешь, — пообещал я. — Но сначала она должна научиться принимать нас обоих. Одновременно.

Мы переглянулись, и в глазах брата загорелся тот же огонь, что и у меня. Вечер обещал быть жарким.

Я не знала, сколько прошло времени. Часы на стене показывали 23:47, но я уже не верила им. Здесь, в этой комнате без окон, время текло иначе — тягуче, вязко, как мёд, или, наоборот, летело со скоростью пули. Я потеряла счёт минутам, часам, своей жизни до того момента, как открыла глаза на этой кровати.

После того, как Лёха ушёл, я долго лежала, уткнувшись лицом в подушку, и рыдала. Рыдала от унижения, от страха, от того, что со мной сделали, и от того, что — я чувствовала это каждой клеткой — моё тело предало меня. Оно откликалось. Оно хотело продолжения, несмотря на слёзы и ужас.

Я ненавидела себя за это.

Наручники сняли, пока я была без сознания? Или Лёха снял их перед уходом? Я не помнила. Но сейчас мои руки были свободны, и я могла двигаться. Могла встать, подойти к двери, проверить — заперто ли. Могла, но не вставала. Потому что знала — бесполезно. И потому что где-то в самой глубине души, в том тёмном уголке, о существовании которого я даже не подозревала, теплилось странное, пугающее чувство: а что, если я не хочу уходить?

Глупость. Безумие. Но оно было.

Я перевернулась на спину и уставилась в зеркальный потолок. Моё отражение смотрело на меня — растрёпанная, с опухшими от слёз глазами, с припухшими губами, на которых ещё чувствовался вкус спермы. Я брезгливо вытерла рот тыльной стороной ладони, но вкус никуда не делся. Он въелся в меня.

Поднос с едой так и стоял нетронутый рядом с кроватью. Рыба остыла, овощи заветрелись, вино ждало. Я вдруг поняла, что ужасно хочу есть. И пить. И вина — хочу вина, чтобы забыться, чтобы хоть на миг перестать думать.

Я села, взяла бокал и сделала глоток. Вино оказалось тёплым, но вкусным — дорогим, терпким, с нотками вишни. Я пила большими глотками, почти давясь, и чувствовала, как тепло разливается по телу, притупляя страх.

Потом взяла вилку и заставила себя съесть несколько кусков рыбы. Еда была вкусной — ресторанного уровня. Кто-то явно потратился на моё содержание.

Когда поднос опустел, я отставила его в сторону и снова легла. Вино сделало своё дело — мысли стали вязкими, медленными, страх отступил на второй план. Я смотрела в потолок, на своё отражение, и вдруг поймала себя на том, что рассматриваю своё тело. Грудь, живот, бёдра, тёмный треугольник внизу. Лёха видел меня всю. И Дима, наверное, тоже. Они трогали меня, мыли, раздевали. Эта мысль должна была вызывать отвращение, но вместо этого по телу пробежала дрожь.

Я вспомнила, как Лёха трахал меня игрушкой, как заставлял смотреть в глаза, как кончил мне в рот. Вспомнила его слова: «Вечером продолжение. И брат придёт». И вместо ужаса внутри шевельнулось что-то другое. Ожидание. Любопытство. Голод.

— Ты с ума сошла, — прошептала я своему отражению. — Это ненормально.

Но отражение молчало. Только смотрело на меня глазами, в которых уже не было одного лишь страха.

Дверь открылась, когда часы показывали 01:15. Вошли двое. Лёха — тот, кого я уже знала, жёсткий, хищный, и Дима — с той самой тёплой улыбкой, от которой у меня когда-то подкашивались колени. Сейчас эта улыбка казалась зловещей.

— Не спишь? — спросил Дима, приближаясь к кровати. — Ждёшь нас?

Я не ответила. Просто смотрела на них — двух одинаковых мужчин, моих тюремщиков, моих мучителей. И моих… кого? Любовников? Хозяев?

Дима сел на край кровати, провёл рукой по моей щеке. Я дёрнулась, но не сильно.

— Не бойся, — сказал он мягко. — Мы не сделаем тебе больно. Если будешь слушаться.

— Чего вы хотите? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— Тебя, — просто ответил он. — Мы хотим тебя. Всю. Полностью. Чтобы ты стала нашей. Добровольно.

— Добровольно? — я горько усмехнулась. — Вы меня похитили, заперли, накачали наркотиками, насиловали игрушками, и говорите о добровольности?

— Насиловали? — Лёха подошёл с другой стороны кровати, нависая надо мной. — Разве ты не кончила? Разве тебе не понравилось? Я видел твои глаза. Ты хотела продолжения.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. Потому что он был прав.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо так.

— Надо, — Лёха взял меня за запястья и отвёл руки от лица. — Посмотри на меня. Посмотри правде в глаза. Тебе понравилось. И ты хочешь ещё. Признайся.

Я смотрела в его тёмные глаза и не могла произнести ни слова. Губы дрожали, но отрицать было бесполезно.

— Вот видишь, — удовлетворённо сказал он. — Ты уже наша. Осталось только, чтобы ты сама это поняла.

Дима тем временем встал, подошёл к стене с игрушками и взял что-то. Вернулся с длинным шёлковым шарфом — чёрным, мягким, тягучим.

— Ляг на живот, — приказал он, и в его голосе не осталось и следа от прежней мягкости. Только власть.

Я подчинилась. Тело двигалось само, будто уже знало, что сопротивление бесполезно. Дима связал мне руки за спиной шарфом — не больно, но надёжно. Потом развёл мои ноги, вставив между ними подушку, чтобы я не могла сдвинуть бёдра.

— Красивая, — услышала я голос Лёхи. — Очень красивая. Особенно так, когда беспомощная.

Я зарылась лицом в подушку, чтобы не видеть их, не видеть себя в зеркальном потолке. Но чувствовала каждое прикосновение, каждое движение.

Дима лёг рядом, поглаживая мою спину — медленно, почти нежно. Его пальцы скользили по позвоночнику, по ягодицам, по внутренней стороне бёдер. Я вздрагивала, но не отстранялась.

— Какая нежная кожа, — прошептал он. — Какая гладкая. Лёха, иди сюда, потрогай.

Лёха лёг с другой стороны, и теперь меня гладили двое. Четыре руки, скользящие по телу, везде, кроме самого запретного места. Они мучили меня лаской, не давая того, чего тело уже отчаянно хотело.

— Пожалуйста, — выдохнула я, не понимая, о чём прошу.

— Что «пожалуйста»? — спросил Дима, и его пальцы коснулись моей промежности, но тут же отдернулись.

— Не знаю, — всхлипнула я. — Просто… пожалуйста.

— Скажи, чего ты хочешь, — приказал Лёха. — Скажи вслух.

Я молчала, сгорая от стыда. Но тело выгибалось само, ища прикосновений, умоляя.

— Я хочу… — голос сорвался. — Я хочу, чтобы вы… чтобы вы трахнули меня.

Тишина. Потом Дима рассмеялся — не зло, а довольно.

— Умница, — похвалил он. — Призналась. Но рано. Сначала мы поиграем.

Он взял с тумбочки вибратор — тот самый, перламутровый, — и включил на среднюю мощность. Провёл им по моей спине, по ягодицам, спустился к промежности. Я закусила губу, чтобы не застонать, но когда он прижал вибратор к клитору, стон вырвался сам.

— Да, — выдохнула я, и это «да» прозвучало как мольба.

Дима держал вибратор там, пока я извивалась, пока слёзы текли по щекам, пока всё тело не напряглось в предвкушении оргазма. И в этот момент он убрал его.

— Нет! — закричала я. — Пожалуйста, не надо!

— Что «не надо»? — усмехнулся Лёха, поднося к моим губам свой член. — Открой рот.

Я послушно открыла, и он вошёл — глубоко, почти до горла. Я сосала, стараясь, как учил, а Дима снова мучил меня вибратором, доводя до грани и отбрасывая назад. Это длилось бесконечно — член во рту, вибратор между ног, оргазм, который отодвигали снова и снова. Я плакала, стонала, умоляла, но они не останавливались.

— Кончить можешь только с нашего разрешения, — напомнил Лёха, выходя из моего рта. — И только когда мы оба будем в тебе.

Они перевернули меня на спину, развязали руки, но тут же приковали их к спинке кровати — теперь металлическими наручниками, холодными, тяжёлыми. Ноги развели широко, зафиксировав ремнями.

Я лежала распятая, голая, беспомощная, и смотрела, как они раздеваются. Два одинаковых тела — широкие плечи, узкие бёдра, твёрдые члены, готовые к действию. И я поняла, что сейчас будет.

— Ты готова? — спросил Дима, ложась сверху.

— Да, — выдохнула я, и это было правдой.

Он вошёл медленно, глядя мне в глаза. Я застонала от полноты ощущений — наконец-то живой член, настоящий, горячий. Дима двигался плавно, не торопясь, давая привыкнуть.

— Хорошо, — шептал он. — Какая же ты узкая, сладкая…

Лёха тем временем встал у моего изголовья, и его член оказался прямо перед моим лицом.

— Открой рот, — приказал он.

Я открыла, и он вошёл. Теперь меня трахали двое — один снизу, второй сверху. Два ритма, два дыхания, два тела, сжимающих меня с обеих сторон. Я потеряла счёт времени, потеряла себя. Были только они, их члены во мне, их руки на моём теле, их голоса, шепчущие грязные слова.

— Кончать можно, — услышала я сквозь пелену удовольствия. — Давай, девочка, кончай с нами.

И я кончила. С криком, со слезами, с дрожью, сотрясающей всё тело. А следом за мной кончили они — Лёха мне в рот, Дима глубоко внутрь, и я глотала и чувствовала, как горячая влага заливает меня изнутри.

Мы лежали втроём на огромной кровати, запыхавшиеся, мокрые от пота. Я между ними, их руки на моём теле — собственнические, уставшие. И я вдруг поняла, что не чувствую страха. Только странное, пугающее спокойствие.

— Нравится? — спросил Дима, поворачивая моё лицо к себе.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но… не хочу, чтобы это заканчивалось.

Он усмехнулся и поцеловал меня — нежно, почти ласково.

— И не закончится, — пообещал он. — Ты теперь наша. Навсегда.

И я не нашла в себе сил возразить.

Утро после той ночи было странным. Я проснулся первым — привычка, въевшаяся в кровь за годы выживания. Арина спала между нами, разметав светлые волосы по подушке, приоткрыв губы, доверчиво прижавшись к Димкиному плечу. Во сне она выглядела совсем ребёнком — беззащитным, невинным, несмотря на всё, что мы с ней делали несколько часов назад.

Я смотрел на неё и чувствовал то, чего не ожидал. Не просто собственничество, не просто похоть. Что-то другое. Нежность? Привязанность? Глупость какая. Мы похитили её для дела, для акций её папаши, для игры. А теперь…

— Не спится? — Димка открыл глаза и сразу посмотрел на меня. Мы всегда чувствовали друг друга.

— Думаю, — ответил я тихо, чтобы не разбудить Арину.

— О чём?

— О ней. О нас. О том, что дальше.

Димка усмехнулся, осторожно высвободил руку из-под Арининой головы и сел на кровати. Она что-то пробормотала во сне, перевернулась на другой бок, поджав ноги к животу. Такая маленькая, такая хрупкая.

— Дальше — акции, — напомнил Димка, но в его голосе не было прежней уверенности. — Надо звонить отцу. Он ждёт новостей.

Я кивнул. Мы осторожно встали, накинули халаты и вышли в коридор, оставив Арину спать. В соседней комнате, оборудованной под кабинет, стоял телефон — защищённый, с шифрованием, для разговоров, которые никто не должен слышать.

Димка набрал номер, включил громкую связь. Я сел рядом.

— Ну? — голос отца — жёсткий, сухой, безэмоциональный — раздался из динамиков. — Что у вас?

— Мы взяли девку, — сказал Димка. — Соколова Арина, дочь Артёма Соколова. Сидит в подвале, как договаривались.

— Отлично, — в голосе отца мелькнуло удовлетворение. — Выставляйте требования. Акции «Сокол-Строя» в обмен на дочку. Срок — неделя. Если не согласится — начинайте присылать части тела.

Я внутренне содрогнулся. Части тела. Аринины. Той, которая сейчас спала в нашей постели, доверчиво прижимаясь к подушке.

— Отец, — начал я осторожно, — может, не надо так жёстко? Она хорошая девочка, не заслужила…

— Заткнись, — оборвал отец. — Ты там не для того, чтобы жалеть. Ты там для дела. Забыл, кто ты и откуда? Забыл, что с нами сделали эти ублюдки? Все они одинаковы. Особенно такие, как Соколов — из бывших, которые наворовали в девяностые, а теперь строят из себя честных бизнесменов. Его дочка — разменная монета. Не больше.

— Мы поняли, — быстро сказал Димка, видя, что я готов спорить. — Сегодня свяжемся с ним.

— Свяжетесь. И запомните: никакой жалости. Это работа. А когда получите акции — девку можно убрать. Чтобы следов не осталось.

У меня похолодело внутри. Убрать. Арину. Которая смотрела на меня вчера такими глазами, когда кончала. Которая шептала «пожалуйста» и «ещё». Которая пахла цветами и чем-то тёплым, домашним.

— Отец, — снова начал я, но Димка наступил мне на ногу под столом.

— Мы поняли, — повторил он. — Сделаем. Отбой.

Он нажал отбой, и мы несколько секунд сидели молча. Потом я повернулся к нему.

— Ты что творишь? — прошипел я. — Убрать? Ты слышал? Он хочет её убить!

— Я слышал, — спокойно ответил Димка. — Но это не значит, что мы будем делать.

— А если он узнает?

— Не узнает. Мы что-нибудь придумаем. Спрячем её, скажем, что убили, а сами оставим. У нас есть связи, есть возможности.

Я смотрел на брата и видел в его глазах то же, что чувствовал сам. Нежелание терять Арину. Привязанность, которая возникла из ниоткуда и пустила корни глубже, чем мы могли предположить.

— Ладно, — выдохнул я. — Но сначала надо поговорить с Соколовым. Может, он согласится на обмен, и тогда…

— И тогда отец всё равно захочет её убить, — закончил Димка. — Чтобы не оставлять свидетелей. Ты же знаешь его методы.

Я знал. Знал лучше, чем хотелось бы.

— Значит, будем импровизировать, — подвёл итог я. — Звони Соколову. Прямо сейчас.

Димка набрал номер, который мы раздобыли заранее. Трубку взяли почти сразу — видимо, у таких людей, как Артём Соколов, телефон всегда под рукой.

— Слушаю, — голос уверенный, властный, с лёгкой хрипотцой.

— Артём Соколов? — Димка говорил спокойно, деловито. — У нас ваша дочь. Арина. Хотите её получить живой и невредимой — отдадите акции «Сокол-Строя». Все. Переоформите на нас. Срок — неделя.

Пауза. Я затаил дыхание, ожидая реакции. Обычно такие разговоры проходят по одному сценарию: угрозы, мольбы, обещания заплатить больше. Но то, что мы услышали, заставило меня оцепенеть.

— Акции? — переспросил Соколов, и в его голосе не было ни страха, ни гнева. Только… насмешка? — Вы серьёзно? Из-за этой дуры?

— Что? — вырвалось у Димки.

— Слушайте сюда, мальчики, — голос Соколова стал жёстким, презрительным. — Эта девка сама вляпалась. Сама пошла на свидание с кем-то, сама села в машину. Я её предупреждал: не доверяй никому, особенно всяким проходимцам. Но нет, она же взрослая, она же всё знает. Так что теперь сама и расхлёбывает.

Я не верил своим ушам. Это отец. Родной отец говорит о своей дочери.

— Вы не поняли, — вмешался я, выхватывая трубку у Димки. — Мы убьём её, если не получим акции.

— Убивайте, — равнодушно ответил Соколов. — Мне плевать. У меня ещё двое детей от другой жены. Послушных, умных, не проблемных. А эта… — он хмыкнул. — Знаете, сколько я денег в неё вбухал? Частные школы, универ, машина, шмотки. И что в итоге? Она даже замуж нормально выйти не может — нос воротит от приличных парней. Так что убивайте, ребята. Сделайте мне одолжение.

Я онемел. Димка рядом со мной побелел как мел.

— Вы… вы серьёзно? — выдавил он.

— Абсолютно. Акции мои вы всё равно не получите. Они заложены, переписаны, защищены. А дочка… — короткая пауза. — Скажем так, это был неудачный эксперимент. Так что если хотите — оставляйте себе. Трахайте, убивайте, делайте что хотите. Мне всё равно.

— Но она же ваша дочь! — вырвалось у меня.

— Была, — поправил Соколов. — До того, как начала позорить моё имя. А теперь — просто баба, которая сама выбрала свою судьбу. Так что не тратьте моё время. И её не тратьте — сразу пристрелите, чтобы не мучилась. Или придумайте что-нибудь поинтереснее. Мне без разницы.

Он отключился. Я стоял с трубкой в руке, глядя на Димку, и не мог произнести ни слова. В голове не укладывалось. Родной отец — и такое равнодушие. Такое презрение. Такая жестокость.

— Твою мать, — выдохнул Димка, проводя рукой по лицу. — Твою мать, Лёха. Ты слышал?

— Слышал, — ответил я глухо. — Он сказал…

— Я знаю, что он сказал.

Мы стояли и смотрели друг на друга, не зная, что делать. План рухнул. Акции мы не получим. Арина оказалась никому не нужна — даже собственному отцу. И теперь мы остались с ней один на один, и ответственность за её жизнь легла на нас.

— Что будем делать? — спросил Димка.

— Не знаю, — честно признался я. — Не знаю.

И вдруг услышал звук. Тихий, сдавленный всхлип. Из коридора.

Мы обернулись одновременно. В дверях, прислонившись к косяку, стояла Арина. Голая, в одной простыне, накинутой на плечи. Бледная как смерть. Глаза огромные, полные слёз, губ дрожат.

— Арина… — начал я, делая шаг к ней.

Но она отшатнулась, как от удара.

— Он сказал… — прошептала она, и голос срывался. — Он сказал, что я могу сдохнуть? Что ему плевать? Что я… позор?

— Арина, послушай, — Димка тоже двинулся к ней, протягивая руки. — Не бери в голову. Он просто…

— Не подходите! — закричала она, и в этом крике было столько боли, что у меня сердце разрывалось. — Вы всё слышали? Вы всё это специально? Чтобы я поняла, что мне некуда идти?

— Нет! — я шагнул быстрее, но она уже развернулась и побежала.

Босиком по холодному полу, в одной простыне, развевающейся за спиной, она мчалась к выходу из дома. Я бросился за ней, Димка следом.

— Арина, стой!

Но она не слушала. Выскочила в дверь, и я увидел, как простыня зацепилась за ручку, сорвалась, обнажив её тело. Арина даже не заметила — побежала дальше, в лес, в темноту.

Ночь. Лес. Октябрь. Холод. Босая, голая, обезумевшая от горя.

— Димка, фонари! — крикнул я, вылетая за ней.

Мы бежали по мокрой траве, по корням, по колючкам. Я видел впереди белое пятно — её тело, мелькающее между деревьями. Она бежала быстро, отчаянно, не разбирая дороги.

— Арина, вернись! Ты замёрзнешь! Ты поранишься!

Никакой реакции. Только всхлипы, которые ветер доносил до меня.

Я бежал, спотыкаясь, проклиная темноту и свою глупость. Надо было сразу сказать ей. Надо было объяснить, что нам не плевать. Что она нужна. Что мы не отдадим её ни отцу, никому.

— Арина! — заорал я что было сил. — Остановись! Мы не причиним тебе вреда! Мы… мы любим тебя!

Это слово вырвалось само. Я даже не думал, что говорю. Но когда оно прозвучало в ночном лесу, я понял: это правда. Чёрт возьми, это чистая правда.

Она споткнулась о корень и упала. Я подбежал, упал рядом на колени, схватил её в охапку. Она билась, царапалась, кричала:

— Пусти! Ненавижу! Всех ненавижу!

— Тише, тише, — я прижимал её к себе, пытаясь согреть. — Я здесь. Мы здесь. Никуда не отпустим.

Подбежал Димка с фонарём и курткой. Мы вдвоём закутали её, прижали к себе, согревая дыханием, руками, телами. Она дрожала так сильно, что зуб на зуб не попадал, но уже не вырывалась. Только плакала навзрыд, уткнувшись мне в грудь.

— Зачем? — шептала она сквозь слёзы. — Зачем вы меня вернули? Ему плевать, всем плевать…

— Нам не плевать, — Димка гладил её по голове, по спутанным волосам. — Нам не плевать, маленькая. Ты теперь наша. Помнишь? Навсегда.

— Но вы же… вы хотели меня убить, — всхлипнула она. — Я слышала… про части тела…

— Это отец хотел, — сказал я жёстко. — А мы — нет. Мы никогда бы не сделали тебе больно. Никогда.

Она подняла на меня глаза — красные, опухшие, но в них уже не было только отчаяния. Там теплилась надежда.

— Правда?

— Правда, — ответили мы хором.

Я подхватил её на руки и понёс обратно к дому. Димка светил фонарём, придерживая куртку, чтобы не слетела. Арина обвила руками мою шею и прижалась щекой к груди.

— Холодно, — прошептала она.

— Сейчас согреемся, — пообещал я. — Дома согреемся.

Домой. Я сказал «дома». И это слово прозвучало правильно.

Мы внесли её в комнату, уложили в кровать, укутали одеялами. Димка принёс горячий чай, я растирал её ледяные ноги. Она смотрела на нас и молчала. Потом вдруг спросила:

— А что теперь? Если папа не отдаст акции… если он правда меня бросил… Что со мной будет?

Мы переглянулись.

— Ты останешься с нами, — ответил Димка. — Если захочешь.

— А если не захочу?

— Захочешь, — я взял её за руку. — Потому что мы тебя не отпустим. И потому что ты сама этого хочешь. Признайся.

Она долго молчала, глядя на наши руки, сжимающие её ладонь. Потом еле слышно сказала:

— Хочу.

И это было лучшее «хочу» в моей жизни.

Я проснулась оттого, что кто-то гладил меня по волосам. Мягко, почти невесомо, но достаточно, чтобы выплыть из тяжёлого, липкого сна. Открыла глаза и увидела над собой два одинаковых лица, склонённых с тревогой и нежностью.

— Доброе утро, — тихо сказал Дима. — Как ты?

Я попыталась вспомнить вчерашнее. Лес. Холод. Отцовский голос из динамика: «Можете убивать, мне плевать». И руки, которые несли меня обратно, согревали, баюкали. И слова: «Ты теперь наша. Навсегда».

— Жива, — ответила я хрипло. — И, кажется, не замёрзла насмерть.

— Хорошо, — Лёха улыбнулся, и эта улыбка на его обычно жёстком лице выглядела удивительно тёплой. — Мы боялись, что ты простудишься после вчерашнего. Но, кажется, обошлось.

Я прислушалась к себе. Тело ныло — мышцы болели после вчерашнего бега по лесу, царапины на ногах саднили. Но внутри было странное спокойствие. Будто я наконец перестала бороться и просто приняла то, что есть.

— Мой отец… — начала я, и голос дрогнул.

— Не надо, — перебил Дима. — Не думай о нём.

— Но он сказал…

— Мы знаем, что он сказал. И это ничего не меняет. Ты здесь. С нами. И мы не позволим ему или кому-то ещё причинить тебе боль.

Я посмотрела на них — на своих похитителей, своих мучителей, своих… любимых? Слово показалось диким, но оно вертелось на языке.

— Почему вы… — я запнулась, подбирая слова. — Почему вам не всё равно? Вы могли бы… ну, сделать то, что он сказал. Убить меня и забыть.

— Не могли бы, — Лёха взял мою руку и поднёс к губам, поцеловал пальцы. — Не смогли бы. Даже если бы захотели.

— А вы хотели?

— Нет, — ответили они хором. И это «нет» прозвучало так искренне, что у меня защипало в глазах.

Я села на кровати, прижимая одеяло к груди. Они сидели рядом — два огромных мужчины, два хищника, которые смотрели на меня с такой нежностью, будто я была самым ценным сокровищем в мире.

— Я не понимаю, — прошептала я. — Всё это… Вы похитили меня, запирали, мучили… А теперь… Теперь ведёте себя так, будто я ваша…

— Ты наша, — перебил Дима. — И мы твои. Это трудно объяснить, но… Мы сами не ожидали.

— Когда мы увидели тебя в первый раз, — добавил Лёха, — что-то щёлкнуло. Ты стала наваждением. А когда ты оказалась здесь, когда мы узнали тебя… Это перестало быть игрой. Стало чем-то настоящим.

Я смотрела на них и чувствовала, как в груди разливается тепло. Странное, неправильное, но такое желанное тепло.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего?

— Всего. Себя. Вас. Этого места. Того, что чувствую.

Дима протянул руку и убрал прядь волос с моего лица.

— Страх — это нормально. Мы не торопим. Мы будем ждать столько, сколько нужно.

— А если я не хочу ждать? — вырвалось у меня. — Если я хочу… забыться? Не думать ни о чём? Чтобы вы помогли мне забыть?

Они переглянулись, и в их глазах вспыхнуло что-то знакомое — тот самый голод, который я видела раньше. Но теперь в нём было что-то ещё. Нежность. Забота.

— Ты уверена? — спросил Лёха.

Вместо ответа я отбросила одеяло и потянулась к нему.

Это было по-другому. Не так, как в первую ночь, когда они брали меня жёстко, властно, ломая сопротивление. Теперь всё было иначе.

Дима целовал меня медленно, смакуя каждый миг, изучая губами мои губы, шею, ключицы. Его руки скользили по телу, но не сжимали до боли, а гладили, успокаивали, дразнили.

Лёха сел у изголовья, взял мою руку и прижал к своей груди — давая почувствовать, как бьётся сердце. Часто, сильно, как у меня самой.

— Мы здесь, — шептал он. — Мы никуда не уйдём.

Дима спустился ниже, целуя живот, бёдра, внутреннюю сторону коленей. Я выгибалась, ловя каждое прикосновение, но теперь это было не пыткой, а наслаждением.

— Можно? — спросил он, останавливаясь у самого сокровенного места.

— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста.

Он коснулся языком, и я закричала — не от боли, от острого, почти невыносимого удовольствия. Лёха наклонился и поцеловал меня в губы, заглушая крики, пока Дима делал своё дело внизу.

Они снова были везде — двое, одинаковых, неразделимых. Но теперь это не пугало. Теперь это было именно тем, что мне нужно. Забвение. Единение. Любовь.

Я кончила быстро, выгнувшись дугой, вцепившись в Лёхины плечи. А потом они вошли в меня — одновременно, как тогда, но мягче, бережнее, давая привыкнуть, давая насладиться каждым мгновением.

— Спасибо, — прошептала я, когда всё закончилось, и мы лежали втроём, мокрые, запыхавшиеся, счастливые. — Спасибо, что вернули меня.

— Всегда пожалуйста, — усмехнулся Дима, целуя меня в висок.

Потом мы лежали в огромной джакузи, которую Лёха где-то откопал в недрах этого странного дома. Горячая вода пузырилась вокруг, расслабляя мышцы, смывая усталость и страхи. Я сидела между ними, прижавшись спиной к груди Лёхи, положив ноги на колени Диме.

— Знаешь, — сказала я задумчиво, глядя на пузырьки, — я никогда не думала, что буду вот так… с двумя. И уж точно не думала, что мне это понравится.

— А тебе нравится? — спросил Дима, поглаживая мою голень.

— Да, — честно ответила я. — Несмотря ни на что. Или… благодаря?

— Благодаря чему?

— Вам. Тому, как вы со мной. Даже когда похитили и заперли, я чувствовала… не знаю… заботу? Странно звучит, да?

— Немного, — усмехнулся Лёха. — Но мы понимаем.

Тишина. Только бульканье воды и наше дыхание. Потом Дима сказал:

— Надо решить, что делать с твоим отцом.

Я вздрогнула. Боль от его слов ещё не утихла, но теперь к ней примешивалось что-то новое. Злость. Обида. Желание отомстить.

— А что можно сделать? — спросила я холодно.

— Много чего, — Лёха повернул меня к себе, заглядывая в глаза. — Он бросил тебя. Сказал, что ты можешь сдохнуть. Такое не прощают.

— Я знаю.

— Мы могли бы… — Дима запнулся, подбирая слова. — Мы могли бы заставить его пожалеть. Не убивать, нет. Но наказать.

— Как?

— У него бизнес, репутация, семья. Всё это можно разрушить. Медленно, методично. Чтобы каждый день он просыпался и думал: «А что ещё у меня отнимут сегодня?».

Я молчала, обдумывая. Месть. Сладкое слово. Раньше я бы ужаснулась самой мысли об этом. Но сейчас, после того, что он сделал, после того, как легко отказался от меня…

— Я хочу, — сказала я твёрдо. — Я хочу, чтобы он заплатил. Не знаю как, но чтобы заплатил.

— Хорошо, — кивнул Лёха. — Значит, будет.

— Но есть одна проблема, — добавил Дима. — Наш отец. Он тоже хочет акции и, скорее всего, захочет тебя убрать. Мы не дадим, но придётся как-то выкручиваться.

— Что за человек ваш отец? — спросила я.

Близнецы переглянулись.

— Сложный вопрос, — ответил Лёха. — Он вырастил нас, но не из любви. Из расчёта. Мы были для него инструментом. И до сих пор остаёмся.

— А вы?

— А мы… — Дима усмехнулся. — Мы выросли и поняли, что не хотим быть инструментами. Но пока приходится играть по его правилам.

— И долго ещё?

— Пока не наберём достаточно сил, чтобы стать независимыми.

Я посмотрела на них — на своих мужчин, своих близнецов, свою странную, неправильную семью. И вдруг поняла, что хочу им помочь. Хочу быть с ними в этом. Хочу мстить вместе с ними.

— Я с вами, — сказала я. — Во всём.

Они улыбнулись — одинаково, синхронно. И в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— Значит, вместе, — подвёл итог Лёха. — Против всех.

— Вместе, — эхом отозвался Дима.

А я просто прижалась к ним крепче, чувствуя, как вода пузырится вокруг, смывая последние остатки страха и одиночества. Теперь у меня была семья. Странная, опасная, но моя. И я не отдам их никому.

Неделя после того разговора в джакузи пролетела как один долгий, тягучий сон. Я почти не выходила из комнаты — не потому что меня запирали, а потому что не хотела. Здесь, в этом странном доме посреди леса, с двумя мужчинами, которые одновременно были моими тюремщиками и моими спасителями, я чувствовала себя… в безопасности. Впервые за долгое время.

Лёха и Дима окружили меня заботой, от которой я сначала отвыкла, а потом начала принимать как должное. Они приносили еду, делали чай, кутали в пледы, когда я мёрзла, хотя в доме было тепло. Они развлекали меня разговорами, рассказами о своём детстве в детдоме, о том, как выживали на улице, как попали к приёмному отцу, который сделал из них то, чем они стали.

— Мы не сразу стали такими, — говорил Дима, лёжа рядом со мной на кровати и перебирая мои волосы. — Сначала мы просто хотели выжить. Потом — стать сильными. А потом… Потом мы перестали задавать вопросы.

— А сейчас?

— Сейчас мы хотим быть с тобой, — ответил Лёха с другой стороны. — И чтобы ты была счастлива.

— Счастлива? — я горько усмехнулась. — После всего, что было? Это возможно?

— Всё возможно, — сказал Дима. — Если захотеть.

Я хотела. Очень хотела. Но внутри сидел холодный ком страха и обиды, который не давал дышать полной грудью. Мысли об отце возвращались снова и снова, как заезженная пластинка: «Можете убивать, мне плевать». Эти слова въелись в подкорку, отравляли каждую минуту покоя.

— Я не знаю, как жить дальше, — призналась я однажды вечером. Мы сидели у камина — в доме оказался и камин, настоящий, с живым огнём. Я смотрела на языки пламени и чувствовала, как слёзы текут по щекам. — Он сказал, что я могу сдохнуть. Родной отец. Как после этого вообще хотеть жить?

Лёха взял мою руку, сжал в своей ладони.

— Ты хочешь жить не для него. Ты хочешь жить для себя. И для нас.

— А если я не знаю, как?

— Научим, — просто ответил Дима. — Будем учить каждый день, пока не получится.

Я посмотрела на них — на два обеспокоенных лица, на две пары тёмных глаз, в которых светилась такая искренняя тревога, что у меня перехватило дыхание.

— Почему вы? — спросила я шёпотом. — Почему именно вы двое? Из всех людей на свете…

— Судьба, — пожал плечами Лёха. — Или случай. Какая разница? Главное, что мы есть друг у друга.

— Но я не просила об этом.

— Мы тоже не просили. Но так вышло. И теперь мы не отпустим тебя. Никогда.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Хотя бы на минуту. Хотя бы здесь, у камина, в кольце их рук.

На следующий день они устроили мне экскурсию по дому. Оказалось, что это не просто «дом в лесу», а целый комплекс: два этажа, подвал (тот самый, где меня держали в первую ночь), мансарда, баня, даже небольшой спортзал. Всё было обставлено с дорогим минимализмом — видимо, вкус отца близнецов.

— Это наше убежище, — объяснял Дима, ведя меня по коридору. — На случай, если придётся скрываться. Здесь мы можем жить месяцами, ни в чём не нуждаясь.

— И часто вы тут скрываетесь?

— Бывало. Раньше чаще. Сейчас реже.

Мы зашли в комнату, которую они называли «библиотекой». Книги здесь действительно были — стеллажи до потолка, заставленные томами. Я прошлась вдоль, читая корешки: классика, история, психология, даже несколько любовных романов.

— Это для тебя, — сказал Лёха, заметив мой взгляд. — Мы подумали, тебе может быть скучно без дела. Выбирай любые.

Я взяла с полки томик Цветаевой и прижала к груди. Мелочь, а приятно. Они думали обо мне. Заботились. Даже когда меня не было рядом.

— Спасибо, — сказала я тихо.

— Не за что, — ответили они хором.

Вечером мы снова сидели у камина. Я читала вслух стихи, они слушали, и в этом было что-то такое домашнее, уютное, что у меня щемило сердце. Неужели так бывает? Неужели я могу это иметь?

— Арина, — позвал Дима, когда я закрыла книгу. — Мы хотим тебе кое-что предложить.

— Что?

— Мы тут подумали… — начал Лёха. — Ты не хочешь… ну, начать новую жизнь? Прямо здесь? С нами?

— В смысле?

— В смысле — остаться. Насовсем. Не как пленница, а как… как часть нас. Как наша женщина.

Я замерла, глядя на них. Они смотрели серьёзно, без тени улыбки.

— Вы предлагаете мне… жить с вами? Добровольно?

— Да.

— А что скажет ваш отец? Он же хочет меня убить.

— Мы с ним разберёмся, — жёстко сказал Лёха. — Он не будет указывать, как нам жить.

— А мой отец?

— А твоего отца мы заставим пожалеть о каждом его слове, — добавил Дима. — Если ты захочешь.

Я молчала, обдумывая. Остаться здесь. В лесу. С двумя мужчинами, которые похитили меня, мучили, а теперь предлагают любовь и защиту. Безумие. Чистое безумие.

Но другого выбора у меня не было. Да и хотела ли я другого?

— Да, — сказала я, и это слово вырвалось само. — Да, я остаюсь.

Они выдохнули одновременно — будто боялись, что я откажусь. А потом набросились на меня с объятиями, поцелуями, смехом. И я смеялась вместе с ними, впервые за долгое время чувствуя, что жизнь продолжается. Что она может быть разной. И что даже в самой тёмной ночи есть место для света.

Ночью мы занимались любовью. Медленно, нежно, почти благоговейно. Они ласкали меня так, будто я была сделана из хрусталя, будто боялись разбить. А я отдавалась им полностью, без остатка, чувствуя, как тают последние льдинки страха в моей душе.

— Мы любим тебя, — шептал Дима, входя в меня.

— Ты наша, — вторил Лёха, целуя мои плечи.

— Навсегда, — выдохнула я в ответ.

И это было правдой.

После, когда мы лежали втроём, мокрые и обессиленные, я смотрела в потолок и вдруг поняла: я хочу жить. Не существовать, не выживать, а именно жить — со всеми красками, эмоциями, радостями и горестями. Хочу просыпаться рядом с ними, пить утренний кофе, читать книги у камина, гулять по лесу, спорить и мириться, любить и быть любимой.

— Я хочу жить, — сказала я вслух.

Они повернули головы, посмотрели на меня с улыбкой.

— Мы знаем, — ответил Лёха. — Мы поможем.

— Обещаете?

— Обещаем.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — спокойный, глубокий, без кошмаров. Впервые за много дней.

Утро встретило меня солнцем, пробивающимся сквозь шторы, и запахом свежесваренного кофе. Я потянулась в постели — одна. Но на тумбочке лежала записка:

«Мы ненадолго уехали по делам. Вернёмся вечером. Завтрак на кухне. Целую. Твои близнецы».

Я улыбнулась, прижимая записку к груди. «Твои близнецы». Как это звучало. Как это грело.

Встав с кровати, я накинула халат и побрела на кухню. Там действительно ждал завтрак: яичница, тосты, свежие фрукты и огромная кружка кофе. Я ела и смотрела в окно на лес, начинающий желтеть. Скоро осень вступит в полную силу, потом зима, весна… А я буду здесь. С ними.

И от этой мысли внутри разливалось тепло.

Весь день я бродила по дому, изучая каждый уголок. Нашла старый альбом с фотографиями — близнецы в детстве, в подростковом возрасте, уже взрослые. Такие разные и такие одинаковые одновременно. На некоторых снимках были другие люди — видимо, их приёмный отец, какие-то мужчины в камуфляже, женщины с холодными глазами.

Я листала альбом и думала о том, какая у них была жизнь. Трудная, жестокая, полная потерь. И как им удалось сохранить в себе способность любить? Или это только со мной?

К вечеру я устала и прилегла на диван в гостиной, включив телевизор. Мелькали новости, какие-то ток-шоу, музыкальные клипы. И вдруг — знакомое лицо на экране.

Отец.

Я села, прибавила звук. Он давал интервью какому-то каналу, говорил о строительстве, об инвестициях, о планах на будущее. Улыбался своей обычной дежурной улыбкой, отвечал на вопросы. И ни тени беспокойства на лице. Ни намёка на то, что его дочь пропала, что её похитили, что ей угрожает смерть.

— А как ваша семья? — спросила журналистка. — Дети? Супруга?

— Всё прекрасно, — ответил отец. — Семья — моя главная опора. Старшая дочь учится в МГИМО, младшие — в школе. Жена занимается благотворительностью. Мы счастливы.

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Он врёт. Он счастлив. Ему плевать, что со мной. Я для него не существую.

Руки сжались в кулаки. Я хотела разбить телевизор, разорвать его в клочья, заставить его страдать так же, как страдала я. Но вместо этого просто выключила звук и откинулась на диван, глядя в потолок.

Вернулись близнецы, когда уже стемнело. Они вошли в гостиную и сразу увидели моё лицо.

— Что случилось? — спросил Лёха, подходя ближе.

Я молча указала на телевизор. Дима включил звук, посмотрел запись, перемотал, послушал. Потом выключил.

— Мы знаем, — тихо сказал он. — Мы видели в машине по дороге.

— Он счастлив, — голос мой дрогнул. — Ему плевать.

— Значит, мы сделаем так, чтобы ему стало не плевать, — жёстко сказал Лёха. — Мы уже начали.

— Что?

— Кое-какие шаги. Информацию собираем. Скоро он почувствует, что теряет контроль. А потом начнёт терять всё остальное.

Я смотрела на них и чувствовала, как ярость понемногу утихает, сменяясь чем-то другим. Благодарностью. Любовью. Желанием быть с ними в этом до конца.

— Я хочу помочь, — сказала я. — Хочу участвовать.

— Ты уверена?

— Да. Это мой отец. Моя месть.

Они переглянулись, потом кивнули.

— Хорошо. Тогда начнём завтра. А сегодня…

— А сегодня я хочу просто быть с вами, — перебила я. — Забыть обо всём. Хотя бы на ночь.

Дима улыбнулся и протянул руку.

— Иди к нам.

Я встала и шагнула в их объятия. И в этот момент поняла окончательно: я дома. Там, где меня любят. Там, где я нужна. Там, где я хочу быть.

Всё остальное — потом. А сейчас — только мы. Только они. Только любовь.

Год спустя.

Я смотрела на своё отражение в огромном зеркале гардеробной и не верила глазам. Из зеркала на меня смотрела совершенно другая женщина — не та испуганная девочка, которую год назад привезли в этот дом в багажнике чёрного внедорожника. Другая. Счастливая. Свободная.

Волосы, которые я раньше вечно собирала в пучок или небрежный хвост, теперь струились по плечам блестящей волной — я отрастила их ниже лопаток и научилась ухаживать. Глаза сияли тем особым светом, который бывает только у женщин, которых любят по-настоящему. Фигура стала более женственной, округлой — я перестала изводить себя диетами и наконец-то позволила себе есть с удовольствием.

А главное — в этих глазах не было страха. Ни капли.

Я провела рукой по шёлковому халату, накинутому на голое тело, и улыбнулась своему отражению. Сегодня был особенный день. Ровно год с того момента, как я впервые сказала им «да» — не под принуждением, не от отчаяния, а потому что действительно этого хотела. Год нашей странной, неправильной, безумно счастливой жизни втроём.

И я приготовила им сюрприз.

— Ну что, красавица, — прошептала я своему отражению, — готова устроить мальчикам праздник?

Отражение кивнуло и подмигнуло.

Я вышла из гардеробной и прошлась по дому, который за этот год стал для меня настоящим. Не просто убежищем, а домом. Мы обустроили его вместе: я добавила мягких подушек на диваны, развесила по стенам репродукции любимых картин (Лёха ворчал, что это «буржуйство», но не снимал), заставила подоконники цветами. Димка соорудил во дворе качели, где мы любили сидеть вечерами, глядя на закат.

В гостиной я остановилась у камина, где на полке стояли фотографии в рамках. Мы втроём на фоне моря — ездили летом в Сочи, тайком, чтобы никто не видел. Лёха и Димка в смешных шапках на Новый год — я заставила их надеть. И одна, самая дорогая: наш первый совместный снимок, сделанный через пару месяцев после того, как я решила остаться. Мы тогда ещё не умели фотографироваться вместе — слишком много неловкости, слишком много ещё не сказанных слов. Но уже было видно, что мы — семья.

Семья. Странное слово для трёх человек, чьи отношения начинались с похищения и насилия. Но это было правдой. Мы стали друг для друга тем, чего ни у кого из нас никогда не было. Настоящей семьёй.

Я села на диван и налила себе бокал вина — того самого, терпкого, с вишнёвыми нотками, которое полюбила с первой ночи здесь. За год я многое узнала о винах, о еде, о жизни. И о себе тоже.

Мой отец… Что ж, с ним покончено. Близнецы сдержали слово. Не буду вдаваться в подробности — там были юристы, сложные схемы, какие-то тёмные дела с акциями, которые Лёха с Димой провернули виртуозно. Главное, что теперь папа больше не «строительный магнат». Его бизнес рухнул, репутация уничтожена, а новая семья — та самая, ради которой он готов был пожертвовать мной, — развалилась, как карточный домик. Жена ушла к другому, младшие дети, говорят, живут с бабушкой и отца почти не видят.

Я не чувствовала злорадства. Только спокойное удовлетворение — справедливость восторжествовала. И пустота там, где когда-то была боль. Теперь это место занято другим.

Я сделала глоток вина и посмотрела на часы. Парни должны были вернуться с минуты на минуту. Они уезжали на два дня — какие-то дела в городе, связанные с окончательным урегулированием всех вопросов. Я оставалась одна, и это было моё первое настоящее одиночество за год. Сначала я боялась, что начну паниковать, что старые страхи вернутся. Но нет. Я наслаждалась тишиной, возможностью побыть с собой, подумать. И подготовить сюрприз.

План был прост и дерзок. Я хотела встретить их так, чтобы они запомнили этот вечер навсегда. В стиле «ах ты маленькая шалунья» — как любил говорить Димка, когда я выкидывала что-то эдакое.

Я поставила бокал, поднялась и пошла на кухню проверить, всё ли готово. Стол ломился от яств — я заказала доставку из ресторана, которым мы пользовались, когда не хотелось готовить. Но главное было не в еде. Главное ждало в спальне.

Я поднялась на второй этаж, в нашу общую спальню. Здесь всё было готово: свечи расставлены, аромалампы с моим любимым запахом ванили и сандала, на кровати — шёлковое бельё, которое я купила специально для сегодняшнего вечера. Чёрное, гладкое, приятно холодившее кожу.

Но сюрприз был не только в этом.

Я подошла к шкафу, где в специальном отделе хранилась наша «коллекция». За год она пополнилась — мы покупали игрушки вместе, выбирали то, что нравилось всем троим. Теперь здесь было не просто орудие пыток, а наши общие игрушки, символ доверия и близости.

Сегодня я выбрала кое-что особенное. То, что мы ещё не пробовали.

Я аккуратно разложила всё на кровати: шёлковые ленты вместо наручников — мягкие, красивые, почти невесомые. Массажное масло с феромонами. Несколько новых вибраторов — изящных, не страшных. И главное — два кольца, которые мы заказали у ювелира. Одинаковые, платиновые, с гравировкой внутри: «Арина + Лёха + Дима = одна семья». Я хотела подарить их сегодня. Надеть на пальцы своим мужчинам.

Мужчины. Я всё ещё не привыкла называть их так, но это было правдой. Мои мужчины. Мои близнецы. Моя жизнь.

Я вздохнула, скинула халат и начала готовиться. Душ, ароматное масло на всё тело, лёгкий макияж — только подчеркнуть глаза, ничего лишнего. Потом надела то, что приготовила для встречи: кружевное бельё — чёрный бюстгальтер, едва прикрывающий грудь, такие же трусики-стринги, чулки с резинками на поясе. Сверху накинула прозрачный пеньюар — чтобы было что снять эффектно.

Волосы распустила, взбила руками, чтобы лежали свободно. Посмотрела в зеркало — из него на меня смотрела богиня. Хищная, нежная, желанная.

— Ну, мальчики, — прошептала я. — Держитесь.

Внизу хлопнула дверь. Я замерла, прислушиваясь. Голоса — Лёха и Димка о чём-то спорили, как обычно. Потом шаги в гостиной, удивлённые возгласы — увидели накрытый стол. Я улыбнулась и пошла к лестнице, стараясь ступать бесшумно.

Они стояли внизу, разглядывая стол, когда я появилась на верхней площадке. Увидели меня одновременно. И замерли.

Я медленно спускалась по лестнице, глядя им в глаза. Видела, как меняется их выражение: сначала удивление, потом восхищение, потом тот самый голод, который я так любила.

— Арина… — выдохнул Дима. — Ты… что это?

— Сюрприз, — улыбнулась я, останавливаясь перед ними. — Годовщина. Помните?

— Помним, — Лёха шагнул ближе, протянул руку, коснулся моих волос. — Ты невероятна.

— Я старалась, — я взяла его руку и поцеловала пальцы. — Но это ещё не всё.

Я взяла их за руки и повела в спальню. Они шли послушно, как два огромных кота, завороженные моим видом. В спальне я остановилась посередине и повернулась к ним.

— Раздевайтесь, — приказала я мягко.

Они переглянулись и начали раздеваться — не торопясь, давая мне возможность смотреть. Два одинаковых тела, два идеальных торса, две пары рук, стягивающих одежду. Я смотрела и чувствовала, как внутри разливается жар.

Когда они остались в одних боксерах, я подошла к кровати и показала на разложенные игрушки.

— Сегодня я хозяйка, — объявила я. — Вы будете делать то, что я скажу. Договорились?

— Договорились, — ответили они хором, и в их голосах звучало предвкушение.

— Ложись на кровать, — сказала я Лёхе. — На спину. Руки вдоль тела.

Он подчинился. Я взяла шёлковые ленты и аккуратно привязала его запястья к спинке кровати — не туго, скорее символически. Но он знал, что не будет сопротивляться.

— Дима, — я повернулась ко второму. — Ты будешь помогать. Сядь рядом и смотри.

Дима сел в изголовье, глядя на брата и на меня. Я наклонилась над Лёхой, провела рукой по его груди, животу, задержалась на поясе боксеров.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя ласкала? — спросила я шёпотом.

— Как угодно, — выдохнул он. — Только не останавливайся.

Я улыбнулась и взяла массажное масло. Налила в ладонь, растёрла, начала втирать в его кожу — медленно, круговыми движениями. Он закрыл глаза, задышал глубже. Дима смотрел, и его дыхание тоже участилось.

Я спускалась всё ниже, пока не добралась до боксеров. Тогда я стянула их и отбросила в сторону. Лёха был уже твёрд, готов. Я взяла в руку его член и начала ласкать — медленно, дразняще.

— Нравится? — спросила я.

— Да… — выдохнул он.

— Хорошо. А теперь смотри, что будет.

Я взяла с кровати новую игрушку — вибратор-бабочку с дистанционным управлением. Закрепила её на поясе Лёхи так, чтобы она касалась его яичек. Включила на минимум — он дёрнулся, застонал.

— Теперь ты, — сказала я Диме, протягивая пульт. — Играй с братом. А я займусь тобой.

Дима взял пульт с хищной улыбкой. Я встала перед ним на колени и потянулась к его члену. Он был уже каменный. Я взяла его в рот и начала сосать, глядя, как он увеличивает вибрацию для Лёхи.

Комната наполнилась стонами — двумя голосами, которые сливались в один. Лёха выгибался на кровати, пытаясь освободить руки, но ленты держали крепко. Дима дрожал под моими губами, но не забывал нажимать на кнопки, доводя брата до исступления.

— Хватит, — выдохнула я, отпуская Диму. — Теперь моя очередь.

Я сняла с себя пеньюар, потом бюстгальтер, потом стринги. Осталась только в чулках. Легла на кровать рядом с Лёхой, прижалась к нему всем телом.

— Я хочу вас обоих, — прошептала я. — Одновременно. Как тогда, в первую ночь.

— Тогда развяжи меня, — попросил Лёха.

— Нет, — я покачала головой. — Ты будешь так. Дима, иди сюда.

Дима лёг с другой стороны. Мы снова оказались втроём — два тела по бокам, два члена, готовых войти. Я сама направила сначала Лёху — медленно, осторожно, наслаждаясь моментом. Потом Диму. Когда они оба были во мне, я замерла, чувствуя, как их тепло заполняет меня.

— Шевелитесь, — прошептала я. — Вместе.

Они начали двигаться — синхронно, как всегда, будто одно тело на двоих. Я закрыла глаза и отдалась ощущениям. Это было не просто секс. Это было единение. Любовь. Дом.

Я кончила первой, выгнувшись и закричав. За мной — они, почти одновременно. И мы лежали втроём, мокрые, запыхавшиеся, счастливые.

— Это лучший сюрприз в моей жизни, — прошептал Лёха, когда отдышался.

— Не всё, — я с трудом поднялась и достала с тумбочки коробочку с кольцами. Открыла, показала им. — Это вам. И мне. Мы — семья. Навсегда.

Они смотрели на кольца, потом на меня. В глазах у обоих блестело что-то, похожее на слёзы.

— Арина… — начал Дима.

— Тсс, — я приложила палец к его губам. — Просто наденьте. И никогда не снимайте.

Мы надели кольца друг другу — я им, они мне. Платина холодно блестела в свете свечей. Наши руки сомкнулись.

— Навсегда, — сказали мы хором.

Утром я проснулась от того, что солнце щекотало веки. Открыла глаза — рядом спали двое. Лёха уткнулся носом мне в плечо, Дима обнимал со спины. Мы лежали, сплетённые в один живой узел.

Я улыбнулась и осторожно выбралась из постели. Подошла к окну, раздвинула шторы. За окном был лес — жёлтый, красный, золотой. Осень вступала в свои права, но мне было тепло. Внутри.

Я посмотрела на свою руку — кольцо блестело, напоминая о вчерашнем. На пальцах близнецов были такие же. Мы — семья. Мы — вместе. И впереди у нас целая жизнь.

Я вернулась в кровать, прижалась к ним снова. Лёха что-то пробормотал во сне и притянул меня ближе. Дима вздохнул и уткнулся носом мне в затылок.

И я поняла: счастье — это не когда всё правильно. Счастье — это когда ты на своём месте, с теми, кто тебе нужен, и не важно, как ты к этому пришёл. Главное, что пришёл.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — спокойный, счастливый, наполненный любовью.

Конец