Кай

✦ ─────────── ✦

Смотри, Мышка. Запоминай.

Этот момент – точка невозврата. Для тебя. Для меня. Для нас.

Потом ты скажешь, что я тебя сломал. Но сейчас – ты сама тянешься к моим пальцам. Сама облизываешь сироп с губ. Сама хочешь.

А я просто даю тебе то, чего ты боишься хотеть.

Наслаждайся. Дальше будет только глубже.

✦ ─────────── ✦

– Чего ты добиваешься? – снова дерзкий взгляд. С вызовом. С борьбой… мне нравится. – Делай, что хочешь или просто оставь меня в покое.

Самая длинная речь, что она говорила мне.

Оставить в покое? Ну нет, она слишком интересна, чтобы отпустить.

– Не могу. Ты моя. И я хочу знать… какой вкус у твоих воспоминаний.

Я беру чашку с персиками. Подношу ложку с кусочком, облитым сиропом, к её губам. Она отворачивается.

– Не заставляй, – шепчет она. – Пожалуйста.

И в этом шепоте впервые просьба.

– Я всего лишь предлагаю, – говорю я ласково. – Выбор за тобой. Овсянка… или персик. Голод… или маленькое удовольствие.

Пусть и из моих рук.

Ложка касается её губ. Сироп оставляет липкий след.

Она сжимает губы, но слишком громко сглатывает.

Тело помнит. Но разум сопротивляется. И этот разрыв – самое прекрасное, что я видел.

– Хочешь знать, почему я выбрал тебя? – говорю я, отводя ложку.

Она поднимает вопросительный взгляд. Прикусывает нижнюю губу, на которой осталась капля сладкого сиропа. Съедает его.

Я улыбаюсь её маленькой хитрости. И безумному желанию попробовать то, что предлагаю. Она хочет эти чёртовы персики. А я хочу её. И мы оба отказываемся от желаемого. Пока что.

– Потому что в том доме все были уже мертвы. Внутри. Пьяные, обдолбанные, гнилые. Но ты другая. Живая. Испуганная. Настоящая. Смотрела на мир как на место, которое ещё может причинить боль.

И я хочу быть этой болью. Единственной, которую она чувствует. И единственным удовольствием.

Я подношу ложку снова. На этот раз не к её губам. Медленно, глядя ей в глаза, кладу персик себе в рот. Сладкий вкус разливается по языку. Я преувеличенно наслаждаюсь. Показываю ей.

– М-м-м. Вкусно. Последний кусочек.

В её глазах мелькает что-то первобытное. Крайний голод. Ненависть к себе за это. И ко мне – за то, что я это вижу. За то, что делаю с ней. Но я не могу остановиться.

Я беру последний кусочек персика. Пальцами. По ним тут же стекает сироп. И я хочу, чтобы она облизала мои пальцы. Так сильно хочу это увидеть, что в штанах становится тесно.

Медленно моргаю, отгоняя грязные картинки того, что я хочу с ней сделать.

Подношу персик к её губам. Касаюсь.

– Съешь – и сегодня я тебя не трону. Ни одного прикосновения. Откажешься… – я позволяю голосу зазвучать тепло, – …и мы продолжим наши маленькие эксперименты.

По её телу волной пробегает дрожь. Она ненавидит это. Ненавидит меня. Но больше всего – ненавидит ту часть себя, что готова на сделку.

А я знаю, что она готова. И что ей понравится.

И персик, и… я.

✦ ─────────── ✦

Ну что, Мышка? Досмотрела?

Знаешь, в чём разница между тобой и Дариной? Она хотя бы пытается сопротивляться. А ты уже внутри. Читаешь. Дышишь. Ждёшь.

Я это вижу.

Хочешь узнать, чем закончится этот разговор? Хочешь увидеть, как я нарушаю свои же обещания? Хочешь понять, что я сделаю с ней, когда останусь один на один?

Тогда добавляй книгу в библиотеку. Это твой билет в мой мир.

Нажми «нравится» – я замечу. Я всегда замечаю тех, кто меня выбирает.

А если нет... что ж. Я умею ждать. В отличие от некоторых, я никуда не уйду. Я всегда здесь. В каждой главе. В каждой твоей мысли, когда ты закрываешь глаза.

Твой Художник.

P.S. Персики были вкусными. Но ты ещё не знаешь, что я приготовил на десерт.

Дарина

Мир сужается до двух точек: ледяных глаз убийцы и хрипа моего брата за спиной.

Вокруг – тишина, которую не могут заполнить ни запах крови, ни отблески гирлянд на мёртвых лицах. Всё кончено. Кроме одного.

Он стоит в дверном проёме, прислонившись к косяку. Высокий. Небрежный. С ножом в руке, с которого капает алое.

Полумаска скрывает часть лица, но не может скрыть взгляд. Он рассматривает меня, как самый любопытный экспонат. Синие глаза опускаются на мою грудь под рубашкой. Скользят ниже, к ногам. И медленно поднимаются вверх, к лицу. Я чувствую этот взгляд физически. Как прикосновение. Любопытное, исследующее и... нежное.

Но почему? Почему все мертвы, мой брат ранен, а на меня он смотрит так... будто хочет чего-то... иного.

Инстинкт велит бежать. Но за моей спиной всё ещё дышит Тим. Мой младший брат. Мой единственный свет. И этот свет гаснет с каждой секундой.

Поэтому я не бегу. Да и не смогу я сбежать. Не позволит совесть и он. Поэтому, я делаю то единственное, что ещё могу – пытаюсь спасти брата.

– Пожалуйста, – мой голос дрожит. – Отпусти его. Он не сделал ничего плохого.

Он медленно приближается. Каждый его шаг отдаётся гулким эхом в мёртвой тишине. Останавливается так близко, что я чувствую исходящее от него тепло.

По спине пробегают колючие иглы.

Его пальцы, поднимают моё лицо. Заставляют смотреть в бездонные синие глаза. И я захлёбываюсь в их глубине. Кожа под этим прикосновением вспыхивает обжигающими искрами.

– Значит, ему просто не повезло, – говорит он. Бархатный голос обволакивает мягкостью. – Как и тебе.

– Отпусти... его, – выдыхаю я, – а со мной... делай что хочешь.

Он замирает. Его взгляд, непроницаемый и пустой, вдруг вспыхивает искрой жадного интереса.

– Всё, что захочу? – переспрашивает он, и в его голосе звучит опасная, интимная усмешка.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. И зажмуриваюсь на мгновение.

Если это сработает. Если так я смогу спасти брата, то да. Пусть будет так. Пожертвовать собой ради самого дорогого человека – не худший выбор.

Я жду боли. Мучительной, жестокой и несправедливой. Но вместо этого, слышу как чудовище хмыкает.

Парень в маске наклоняется. Его дыхание, пахнущее мятой и металлом, обжигает.

– Тогда докажи, – шепчет он. Губы, жгуче тёплые, скользят по ледяной коже моего уха. – Раздевайся. Не заставляй повторять дважды, – в его голосе появляется нетерпение.

Мир схлопывается в туннель, на другом конце которого его синие глаза.

Мои руки поднимаются к горловине рубашки. И каменеют.

Дыхание обрывается, как и всё внутри меня.

Перевожу взгляд на брата. Его грудь едва заметно поднимается.

И это единственная нить, за которую я могу ухватиться. Тот, ради кого я готова пожертвовать всем.

Он обходит меня и направляется к Тиму.

– Стой! Не нужно… – дрожащим голосом бормочу я, глотая слёзы.

Я хватаю его за окровавленную кисть. Пачкаюсь. Размазываю кровь по его ладони и своим рукам.

Он почти брезгливо сбрасывает мою руку. Смотрит на свою конечность, оценивая нанесённый мной ущерб.

Прищуренный холодный взгляд впивается в меня. И я тараторю:

– Я всё поняла. Я всё сделаю как скажешь. Только отпусти его. Пожалуйста.

– Отпустить? Нет. Я убью его. А ты... пойдёшь со мной.

Дарина

– НЕТ! – крик вырывается из меня прежде, чем я успеваю подумать. – Он… Он ничего никому не скажет. Клянусь!

– Он твой трахарь?

– Что…

– Почему ты его так защищаешь?

– Нет он… – я смотрю на Тима и сглатываю солёную влагу. – Он мой брат…

– Врёшь. – Усмехается он, прижимая лезвие к шее Тима. На коже выступают первые багряные капельки. – Он точно трахал тебя. Вы ведь даже не похожи.

Я рвусь к нему, чтобы остановить, но замираю, так и не прикоснувшись.

– Это правда! Правда! Я… У меня… У меня никого не было. Пожалуйста! Умоляю… остановись… – голос срывается на еле слышный шёпот.

Он щурится. Ухмылка почти пропадает, сменяясь задумчивостью.

– Я ведь могу проверить твои слова. Здесь и сейчас.

Я вздрагиваю.

Здесь и сейчас. Он хочет сделать это со мной посреди кровавого ужаса…

Меня бьёт крупная дрожь. Мышцы напряжены до предела.

– Д-да… – отвечаю дрожащим голосом, и опускаю взгляд. – Ты можешь это сделать.

Он хмыкает. Слегка надменно. Самоуверенно. И очень опасно.

– Что угодно, – продолжаю я. – Только… остановись.

На его лице снова мелькает непонятная эмоция.

– Ты же не думаешь, что можешь мной командовать. Верно?

– Нет. Конечно, нет, – я мотаю головой так сильно, что внутри всё переворачивается.

Он переводит взгляд на Тима. Смотрит пристально. Всего несколько секунд, но они кажутся вечностью.

– Ему повезло. Рана не смертельная. Скоро очнётся, – он то ли рассуждает вслух, то ли констатирует факт.

Моё сердце бьётся чаще. В крови бурлит настоящая паника. Ведь если Тим очнётся, то он точно его убьет. Я должна спасти брата. Обязана сделать это.

– Как раз, когда я буду тебя трахать, – заканчивает он.

Сердце останавливается. Чтобы сорваться на бешенный бег.

Он поднимается и подходит неслышным шагом охотника. Поднимает моё лицо за подбородок.

Глаза в глаза. Его лёд против моих горячих слёз.

– Давай, докажи свои слова, – говорит он.

– Хорошо! Я всё сделаю... – киваю. Не ему, себе.

Медленно поднимаю окровавленные руки. Пальцы не слушаются, скользят по пуговицам шелковой блузки. Первая пуговица. Вторая. Со щелчком.

Кожей чувствую его взгляд. Методичный, как сканер, считывающий каждый сантиметр, каждую родинку и гусиную кожу.

– Смотри мне в глаза, – говорит он.

Я послушно поднимаю взгляд. Но нахожу в этом спасение. Или просто придумываю его.

Смотреть в глаза – значит не видеть, как его взгляд скользит по телу. Значит найти в синих безднах хоть какую-то точку опоры. Значит, хоть в чём-то сохранить иллюзию достоинства.

Блузка расстёгнута. Я медленно стягиваю её с плеч, позволяя ей соскользнуть на окровавленный паркет. Рубашка тут же прилипает к полу, пропитываясь алым. На мне – только лифчик. Холодный воздух обнимает обнажённую кожу. Я покрываюсь мурашками и дрожу. Хочется зажмуриться, но я выполняю приказ – смотрю в синие глаза.

И чувствую себя загипнотизированной. От этих бездн невозможно оторваться.

Он рассматривает меня. Беззастенчиво. Нагло. Его взгляд ощущается физическим прикосновением. Вот, он касается ключицы, скользит ниже. Хочу зажмуриться, чтобы не видеть, как он по-хозяйски исследует моё тело. Но терплю.

Затем, не разрывая контакта глаз, он достаёт телефон из кармана брюк. Принимает вызов, хотя я не слышу ни звонка, ни вибрации. Отвечает коротко и лаконично.

– Уже? Принято, Кимчи, – хмыкает он, убирая телефон обратно.

И… смотрит на меня как-то по-новому. Со странным интересом.

– Ты вызвала скорую, – констатирует он.

Я сглатываю. Получается слишком громко.

Пытаюсь отвести взгляд, но не могу перестать смотреть на его улыбку, которая становится шире.

И я неуверенно киваю.

– Достаточно, – произносит он.

Достаточно? Он… отпустит нас или… добьёт, после информации про скорую?

Он разворачивается и идёт к распахнутой настежь входной двери, за которой – тёмная ночь. Останавливается на пороге, наполовину повернувшись ко мне. Силуэт на фоне темноты кажется ещё более нереальным.

– На выход, – сухо приказывает он, но я не двигаюсь с места. Просто не могу.

Тело не слушается. Мышцы деревянные. В груди – пустота.

Уйти – значит бросить Тима одного. Умирать в доме, наполненном мертвецами. Я не могу.

– Значит я зря потратил время, – вздыхает он и делает шаг к Тиму, держа нож наготове.

Я тут же вскакиваю на ноги.

– Нет! Не надо! – подбегаю к нему, становясь между ним и братом. – Я иду, иду… только позволь ему жить…

Сердце бьётся в рёбра. Будто выход ищет.

Он смотрит на меня сверху вниз. Внимательно.

Потом кивает на дверь, приказывая выходить.

И я иду.

Кроссовки ступают по липкому, холодному полу, минуя то, на что нельзя смотреть. Под ногами чавкает густая жижа, оставляя рваные багровые следы моих подошв.

Прохожу мимо него, в ожидании, что он схватит и воткнёт окровавленное лезвие мне в сердце. Но он не двигается. Только провожает меня взглядом.

А я замираю на пороге, бросаю последний взгляд на Тима. Секунды тянутся минутами. Мне не убежать. Ведь если побегу, то псих добьёт Тима.

Младший брат. Мой единственный родной человек в этом мире.

Пожалуйста… выживи.

Убийца подталкивает меня в спину, и я чуть не скатываюсь с обледеневших ступеней.

Кроссовки оставляют кровавый след.

Псих идёт следом.

Я делаю вдох.

Где скорая и полиция, когда они нужнее всего? Тишина простирается на километры вокруг. Никаких сирен. Никаких соседей или случайных проезжих машин. Глушь.

Никакой надежды…

Холодный ночной воздух бьёт в лицо, но это не помогает очистить лёгкие от запаха крови.

Он въелся в меня. Впитался в кожу.

От него тошнит.

На стоянке несколько машин, среди которых чёрный внедорожник. Он подталкивает меня к нему. Щёлкает брелоком, фары мигают.

– Садись.

Я открываю дверь и опускаюсь на пассажирское сиденье. Холодная кожа кресла замораживает внутренности. Я обнимаю себя за плечи, пытаясь хоть как-то прикрыться, но это бессмысленно. Дрожь не прекращается.

Куда и зачем он меня увозит? Как долго я проживу? Успеют ли спасти Тима?

Миллион вопросов роятся в голове. Но ответов нет.

Он садится за руль, заводит двигатель. Рычание мотора звучит неприлично громко в звенящей тишине этой ночи. Маска летит на заднее сиденье, и я вижу его лицо. Молодое. Красивое. И совершенно пустое, как у куклы. Или у ангела с витрины похоронного бюро.

Машина трогается с места, плавно выезжает по гравийной дорожке, увозя меня от дома-склепа. От Тима. В темноту, которая теперь кажется единственным, что ждёт меня впереди.

Всё ради него. Ради Тима. Ради спасения брата.

Эти слова стучат в висках.

Единственная мантра в рушащемся мире.

Я провожаю исчезающий вдали дом. Там всё ещё горят праздничные огни. Только праздника больше нет. И среди мёртвых тел один единственный на грани выживания – мой брат.

Живи, Тим. Ты должен выжить.

Мою мысленную молитву прерывает низкий, бархатный, чуть хриплый голос убийцы:

– Не хочешь узнать, куда я тебя везу?

Кай

Я рву когти сразу после звонка от Акима о скорой и полиции. Им добираться не менее минут сорока. За это время я успею исчезнуть без следа. На мою удачу ещё и снег начинается. Следы от шин, к прибытию служб, заметёт окончательно.

Маска летит на заднее сиденье. Я выруливаю на трассу. Мотор ревёт. В салоне тишина.

Обычно, в таких случаях, я уезжаю вполне… довольный жизнью. Но не в этот раз.

Во-первых, всё пошло по пи*де. Одна крыса потопила весь корабль. Что, в принципе похуй, ведь кроме отбросов в том доме не было ни одного человека. За исключением Мышки. Брат её похоже тоже в теме «фермы». Но точно не на Акима работал.

На Ректора или его сына?

Насрать. С меня взятки гладки, я к «ферме» отношения не имею. Фрилансер, так сказать. Хочу – работаю. Не хочу – нет. Не я в них нуждаюсь, а они во мне.

Во-вторых… Работать пришлось в спешке, а я этого не люблю. Никакой эстетики – никакого удовлетворения. Только зудящее чувство и оскомина на зубах.

Вот чего им внизу не сиделось, а? Не попрись они наверх, остались бы живы и дальше занимались своим мошенническим дерьмом.

Ну и, в-третьих, Мышка. Моё тотальное нарушение… всего.

Сидит рядом притихшая. С лицом ангела. А мой взгляд нет-нет, но косится в её сторону. Чёртово наваждение.

Внутри, под рёбрами, зарождается мелкая, незнакомая дрожь. Будто мой скелет вибрирует на частоте её страха.

Единственное, что заставляет хмуриться, а не улыбаться во весь рот – её молчание. Пассивность. И абсолютное отсутствие в моменте. Неужели ей плевать, что с ней будет?

– Не хочешь узнать, куда я тебя везу? – спрашиваю хриплым голосом.

А в голове, от этого вопроса тут же вспыхивают яркие картины. Того куда, зачем и для чего я её везу. И это точно будет мой дом. Почему? Да потому что она теперь моя. И я сделаю с ней всё, что так настойчиво крутится в воображении.

Мышка кутается в мою куртку. Взгляд потерянный, но не испуганный. Что странно. Разве рядом с убийцей не положено бояться? Так почему она так безмятежна? Строит планы побега? О, я в этом уверен. Что же она предпримет? И как её зовут? Хотя какое мне дело. «Мышка» ей вполне подходит.

– Нет, – отвечает она.

Голос еле слышно. Нежный такой. Не такой, к которым я привык. Никакого заискивания и сучьих ноток, как у той швали, что вешалась на меня с порога на тусовке.

И я слишком странно на него реагирую . Тянущей болью за грудиной. Где-то в области сердца… которого у меня нет.

В смысле «нет»?

Хочется ударить по тормозам и тупо посмотреть ей в глаза. Или сделать с ней всё то, что в голове крутится. Тогда ей тоже будет всё равно? Или она будет кричать?

Фантазия рисует её подо мной, и кричит она вовсе не от страха, а от… траха.

Я хмыкаю.

– Но… спасибо, – шепчет она механически.

Да бл… она издевается? Точно издевается. Не интересно, куда я её везу. Ещё и благодарит убийцу, который чуть её брата не прирезал. Ненормальная.

Впрочем, нормальная меня бы и не привлекла.

Я не отвечаю. Стараюсь даже не смотреть в её сторону.

Получается хреново.

В голове крутится блядское «спасибо». Сухое, сдержанное, но настоящее. А ноздри трепещут от её запаха, заполняющего салон. Как пионы.

Почему вдруг пионы? Да хуй знает. Нежные потому что. Как она.

Сижу и как псина принюхиваюсь, улавливая нотки её кожи, в тяжелом запахе нового салона.

– За брата спасибо… – снова бормочет она. И я поворачиваюсь, отрываясь от дороги. Но тут же возвращаю взгляд на белую разделительную полосу.

Да твою же мать. Заткнись.

Парень… Её брат ранен не смертельно, ничего жизненно важного не задето. Но потеря крови… Может его добить. Блядь. А я привык слово своё держать. Сказал «выживет», значит должен выжить.

– Ты убьёшь меня? – спрашивает она.

Блядь да. Если ты не заткнёшься, я точно что-нибудь с тобой сделаю. От звука её голоса кожа на руках покрывается мурашками.

– Дарина, – говорит она, и я смотрю на неё, отвернувшись от дороги. Она точно ненормальная. – Меня зовут Дарина. Тим мой… младший брат…

– Мне похуй, – отвечаю хрипло. Получается грубо. Грубее, чем хочу.

Она дёргается, вжимается в сиденье. Взгляд на меня бросает такой, что внутри сжимается всё.

Что за нахер.

Оплётка руля скрипит под пальцами от того, как сильно я его сжимаю.

Ещё никогда я не был так близко к потере контроля, как с ней.

Взгляд постоянно отрывается от дороги. Скользит по стройным ногам, обтянутым джинсами. А её запах… кружит голову. Как бухло, только лучше.

Так. Хватит.

Невероятным усилием воли отрываюсь от неё, заставляю глаза следить за дорогой.

Значит, что мне нужно сделать?

Мысленно составляю краткий план:

Позвонить Доку.

Спасти пиздюка – её брата.

Отвезти её к себе домой.

И трахнуть… чтобы отпустило долбанное наваждение.

– Прости, – продолжает она.

Слово, как песчинка в идеальном механизме. Оно застревает где-то между рёбер. Там, где должна быть только пустота. Ощущение щемящее, неправильное настолько, что пальцы на руле сжимаются до хруста в суставах. Воздух на какое-то время перестаёт поступать в лёгкие.

План тут же рассыпается в прах.

Один слог. Один хриплый выдох. И логика бесследно растворяется. Остаётся только этот звук и тупая вибрация под рёбрами.

Мои зубы скрипят громче рёва движка. Мышка бросает на меня испуганный взгляд. Правильно, лучше не доводи.

Надеюсь, теперь она замолчит. Ибо моё терпение на исходе.

Итак, план:

Позвонить Доку…

– Я не хотела…

Блядь. Всё. Заебала. «Не хотела» она. А я что, спрашивал?

Этот тихий голос, её апелляция к морали, которой у меня нет. Чёртова атака на мой контроль. На мой покой. На пустоту, которая трещит по швам от её «спасибо».

Глаза мечутся вдоль трассы. Нахожу идеальное место для съезда. Резко выкручиваю руль, уводя машину на почти незаметную дорогу среди леса. В темноте меня почти не видно.

Отлично.

На неё больше не смотрю. Только вперёд.

Проезжаю примерно полкилометра вглубь. Тушу движок и всё освещение в тачке. Только приборка тускло светит алым. Теперь я часть тьмы. Невидим. Неслышим.

– Назад перелазь, – командую ей.

Она громко сглатывает.

– За-зачем?

– Убивать тебя буду, – хмыкаю.

– Не… не надо, – еле слышно пищит она.

– Или ты делаешь, как я сказал, – рычу я, – или я вернусь и покончу с твоим братом.

Она в панике перелазит на заднее сиденье. На четвереньках.

Сбоку мелькает хорошая задница, обтянутая джинсами. И я залипаю на ней. Сначала скосив взгляд, затем в зеркало заднего вида. В паху напрягается.

Дарина забивается в угол, поджав ноги. Вся под моей курткой помещается почти. Такая маленькая. Хрупкая… Даже испуганная, она не истерит. Слёзы злые, сдержанно скатываются по лицу. От этого вида внутри всё сладко сжимается.

– Сиди, и чтоб не звука, – командую ей, и выхожу из тачки, заблокировав двери.

Она в моей власти. С незнакомым парнем в чужой крови. Но все её мысли заняты… блядь братом!

Её страх, дыхание, каждый мускул – всё это должно быть откликом на меня. На мой гнев, мою милость. А она думает о каком-то мальчишке.

Делаю вдох.

Ледяной воздух прочищает голову. Но мне всё равно мерещится её запах, поселившийся в носу. Страх и её сладкий аромат. Вкусно.

Я уже знаю, что спасу Тима. Он пригодится для контроля… а если нет, то решить это быстро.

Телефон удобно лежит в руке. Набираю знакомый номер, уже зная, что примерно услышу.

Он отвечает гудке на четвёртом.

– Если звонишь, значит пахнет деньгами. Или ты в дерьме, – голос Дока в трубке спокойный, но в нём чувствуется ленивая усмешка.

– Один раненый, – хриплю я, и диктую адрес. – У тебя двадцать минут, пока мусора не приехали.

– Какие мы сегодня социально ответственные, – в трубке слышится негромкое щёлканье зажигалки. – Я не скорая, Художник. Я – стационар. Тебе надо – вези сюда.

– Нет Док, ты метнёшься и заберёшь раненого.

– Так, я понял. Бывай, – ровный голос Дока становится низким и тяжёлым.

– Доплачу, – говорю я волшебную фразу.

Этот жадный хер – божественный мать его доктор. Но деньги для него на первом месте. Всегда.

После секундной паузы, он хмыкает.

– Двойной тариф, – скучающе говорит он. То есть даже не торгуется, а констатирует факт блядь. – Но гарантий нет. За двадцать минут добраться до той дыры…

– Докину сверху. За скорость, – я почти рычу.

– Оки-Доки. Счёт пришлю почтой, – он усмехается. – Как твоя выставка?

– Иди нахер, – я отбиваю звонок, обрывая его хриплый смех и фразу: «Я вообще-то твой…»

Чёртов фан, скупающий мои картины оптом.

Вот же… ублюдский Док. Всегда умеет вывести меня из себя. Но лучше него врача не найти. Вытащит даже с того света, если ты недалеко ушёл.

Вдыхаю морозный воздух, выдыхаю пар. Оборачиваюсь.

Дарина сжимается в комок на заднем сидении. Бросает на меня настороженные взгляды.

Вот и что мне с тобой делать, Мышка? Сломать здесь, в этой железной консервной банке, запачканной снегом и чужой кровью? Или отложить десерт, чтобы съесть его медленно, в правильной обстановке, с правильным оформлением?

Разблокирую и открываю дверь. Тёплый воздух вырывается из салона с её ароматом. Моя тень накрывает её полностью.

Из-под моей куртки выглядывают джинсы, замаранные в бордовом, липком напоминании о работе. Эта деталь ей не идёт. Ей подойдёт быть голой.

Я делаю шумный вдох.

– Снимай их. Сейчас же.

Дарина

Он захлопывает дверь, блокируя замки. Запирает меня.

Запах крови, въевшийся в ноздри, смешивается с его ароматом. Айсберг и острый перец. И это то, что я запомню навсегда… если выживу.

Он говорит по телефону. Слов не разобрать. Его лицо искажается. Кто-то выводит его из себя.

Новый «заказ»? Недовольный «клиент»? Не важно.

А потом… он замирает. Делает глубокий вдох. И его взгляд находит меня через стекло.

От громкого щелчка, я вздрагиваю всем телом. Не сразу понимаю, что это за звук, а когда понимаю… Сердце замирает, а потом срывается на предельную скорость. Бьётся в висках и горле, заглушая всё. Он разблокировал двери!

Шанс. Это единственный шанс. Пока он не... Пока Тим ещё дышит.

Он открывает дверь. Холодный воздух врывается внутрь, но он заслоняет собой весь мир. Его тень накрывает меня. Ощутимая и тяжелая.

– Снимай их. Сейчас же.

Низкий, хриплый голос скребёт по нервам. Его взгляд скользит по моим джинсам, и кажется, он мысленно уже срывает их с меня.

Сейчас. Или никогда. Ради Тима.

Мысль взрывается в мозгу белым светом. Всё внутри сжимается в тугую пружину.

Я бью. Изо всех сил. Ярость. Страх. Любовь к брату – всё в один удар. Кроссовок врезается ему в пах.

Он с хрипом выдыхает и сгибается, поджимая губы. И на долю секунды в глазах, затуманенных болью, не остаётся ничего. Ни расчёта, ни контроля. А потом он щурится и делает шумный вдох. Его взгляд проясняется, вспыхивая хищным, почти восхищённым огнём.

– Это было близко, Мышка… Опасно близко… – он делает шумный вдох. – Мне нравится!

Его губы растягиваются в довольном оскале. На миг он прикрывает глаза. Но этого мига хватает.

Адреналин жжёт кровь. Я дёргаю ручку противоположной двери, вываливаюсь в снег. Колени подкашиваются, но я отталкиваюсь от холодного кузова и рвусь вперёд.

Туда. В темноту, откуда мы приехали. Где в свете праздничных гирлянд умирает мой брат.

Я бегу.

Ноги вязнут в снегу. Колючие ветки хлещут по лицу, больно дёргают волосы. Снег забивается в обувь. Холодными иглами впивается в кожу. Я задыхаюсь. Воздух рвёт лёгкие лезвиями. Каждый вдох через силу. Я должна успеть. Должна!

Дыхание вырывается из лёгких хрипами. Слишком громкое, как и стук сердца. Как и хруст снега под ногами.

И тогда я слышу это.

Спокойный, ровный скрип снега. Не позади. Рядом. Будто кто-то бежит не спеша, в такт моему отчаянному рывку. И мне не составляет труда догадаться кто за мной гонится.

Горло сжимается в приступе паники. Я оглядываюсь, спотыкаюсь о скрытую снегом корягу и чуть не падаю.

Никого. Только чёрные стволы деревьев и белая пелена.

Я ускоряюсь, сбиваясь с ног, почти падая. Ветка царапает по щеке, и я чувствую солёный вкус крови на губах.

Тень отделяется от ствола впереди справа. Я вскрикиваю и сворачиваю влево, в чащобу. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

Ошибка.

Он не справа. Он повсюду и нигде.

Из темноты прямо передо мной материализуется силуэт.

Невозможно! Я только что смотрела туда. Он не мог обежать меня по кругу.

Но он здесь. Стоит, будто ждал всё это время. Руки в карманах. Непоколебимое спокойствие на лице.

Я не успеваю ни закричать, ни затормозить. Делаю резкий рваный вдох – снова айсберг и острый перец. А потом врезаюсь в него.

Жёсткий удар выбивает воздух со стоном. Его руки обвивают меня. Сильные. Чертовски сильные.

Мы падаем в снег, но он разворачивается, принимая удар на себя, а меня прижимает к себе так, что сдавливает рёбра. Уже через секунду он на ногах, волочит меня за собой. Я бьюсь, царапаю, пытаюсь достать до лица. А он поднимает меня за шкирку, как котёнка. И впечатывает в ствол дерева спиной. Кора впивается в позвоночник даже через толстую ткань куртки.

– Набегалась? – его голос тихий, ровный. Без одышки. Будто он не бежал, а шёл прогулочным шагом. – Хорошая попытка, Мышка. Не такой уж ты и ангелок, как оказалось.

– Пусти!

Я пытаюсь вырваться, но он лишь сильнее прижимает меня к дереву, одной рукой фиксируя мои запястья над головой. Его лицо слишком близко. В тусклом свете, пробивающемся сквозь ветви, я вижу его глаза. В них пустота, в которой копошится что-то холодное и терпеливое.

Он наклоняется. Его губы слегка касаются моего уха. Горячее дыхание обжигает ледяную кожу.

– Ты очень непослушная девочка, да? – шепчет он, и его голос звучит как ласка из самого ада.

Я бьюсь в его захвате, но он прижимается ко мне, вдавливая в дерево собой. Ледяная кора впивается в спину, а его тело, прижатое к моему, обжигает. От контраста кружится голова.

– Посмотри вокруг, – продолжает он. Свободной рукой со странной нежностью отводит прядь волос с моего лица. Пальцы пахнут металлом и снегом. – Здесь нет свидетелей. Только лес, снег, я, и моё испорченное настроение.

Он делает паузу, давая каждому слову впитаться, просочиться в мозг. Большим пальцем скользит от моего виска к подбородку. Надавливает на нижнюю губу.

– Плохих девочек нужно наказывать, правда? – шепчет он, впиваясь взглядом в мой рот.

Сердце глухо молотит под рёбрами. Рвётся к Тиму. Подальше отсюда. Исчезнуть бы…

Ноги подкашиваются. Но он не позволяет мне сползти на землю. Дыхание срывается, в глазах темнеет. Его лицо расплывается.

– И я накажу тебя, – произносит он почти одними губами. – Прямо здесь. Сейчас.

Это последнее, что я слышу. Где-то на краю… его голос. Уже без усмешки. Почти досадливо: «Эй, Мышка?» И меня накрывает тьма.

Кай

Мышка смотрит на меня расфокусировано. Дыхание частое, глубокое, с хрипами. Потом её глаза закатываются. И она сползает по дереву, повисая в моём захвате.

Руки срабатывают до мысли. Мгновенный рефлекс. Ловят. Удерживают. Не дают ей шлёпнуться в снег. Как будто они живут своей жизнью, трещиной в моём контроле. Я смотрю на предательские конечности. На эту ебучую автономию. Что за херня?

– Эй, Мышка? – сиплю, но знаю, что ответа не получу.

Она в отключке.

– Твою же мать… очнись, – хрипит мой голос. – Игра только стала интересной…

Я чуть встряхиваю её, но реакции, конечно же, нет.

– Ну ты и обломщица, – качаю головой. И усмехаюсь.

Прижимаю её к себе крепче. Наклоняюсь, вдыхая аромат её кожи и волос у виска.

Если все её эмоции такие вкусные… То я заставлю её показать мне их все. Каждую.

Я приношу её к машине. Усаживаю на пассажирское. Ремень безопасности щёлкает с тихим, бытовым звуком, который кажется кощунством посреди леса. Вглядываюсь в расслабленное лицо.

Рука снова непослушно тянется к ней. Пальцы убирают прядь волос с её лица. Подушечки касаются нежной кожи за ухом.

Она не вздрагивает. Дышит спокойно.

– Никого не бойся, Мышка, – выдыхает что-то во мне, чему нет имени. – Страшнее меня монстра нет.

Я стискиваю зубы. Вот же… рядом с ней со мной происходит что-то странное. Сердце лупит, как отбивная по рёбрам. В горле – наждак и кислота. А в мозгу бьётся безудержное желание попробовать её губы на вкус.

Помню их мягкость.

Чуть не сорвался там, у дерева, когда коснулся их.

– И что в тебе такого? – бормочу себе под нос, выпрямляясь.

Захлопываю дверь, сажусь за руль. В салоне – мороз. Мне поебать. Лёд в жилах – моя естественная стихия. Но рука сама тянется и щёлкает рычажок печки. На максимум.

Для неё.

Ебучий автопилот.

Я должен проверить её карманы на оружие. Осмотреть на следы попыток что-то спрятать. Вместо этого я запоминаю изгиб её ресниц. Сохраняю в голове, как улику против себя самого.

В голове белый шум, перебивающий звук мотора. В крови едкая химия. Блядь. Что за херня со мной творится?

Воздух в салоне нагревается, и вместе с этим растёт градус моего возбуждения. Мне до сих пор чудится, что я держу её на руках. Ощущение настолько явное, что периодически бросаю взгляды то на свои непослушные конечности, то на неё.

Запах нового салона перебивает её сладкий аромат. Хочется зарыться в её волосы носом и вдыхать его, глотать, пожирать, пока лёгкие не заболят. До головокружения и дикой, пульсирующей боли в паху. Пометить этим запахом каждый угол своего логова. Чтобы даже воздух знал – она теперь моя.

Я медленно выдыхаю. Чуть опускаю стекло со своей стороны и… перестаю дышать. Вдох теперь редкий, поверхностный. Иначе сорвусь.

Мышка тихо стонет, не приходя в сознание. Я весь подбираюсь. Превращаюсь в слух, стараясь уловить ещё немного её звука. В штанах невыносимо тесно от этого. И я стискиваю зубы, впиваясь пальцами в руль.

Держаться. Я должен дотерпеть до дома. Должен блядь.

– Тим… – хнычет она будто во сне.

И снова она о брате, а не обо мне. Я оправдываю её только тем, что она ещё не знает моего имени. Что упущение с моей стороны. Она должна знать. Должна стонать моё имя… а не имя блядского Тима.

Тим… что за имя вообще? Или это сокращение? Тимур? Тимофей?

Мне похуй. Насрать как его зовут.

Ладони скрипят по оплётке, крутя баранку.

Если бы Аким узнал, какого терпения мне стоила эта длинная дорога домой, он бы очень долго смеялся. Хохотал бы до упаду, держась за живот.

Яркая картина этого уже рисуется в воображении, заставляя скрежетать зубами.

Но он не узнает. Никто не узнает, что она здесь. Она – мой личный апокалипсис. Мой конец света в миниатюре. И я ни с кем не собираюсь им делиться.

Глаза против воли косятся на неё, а по рукам несутся ебанутые мурашки.

Да, чёрт побери! Я готов сорваться к ебеням и трахнуть её где-то посреди трассы. А это не входит в мои планы. Я не насильник. Не хочу так с Ангелом. Я хочу, чтобы она также хотела меня, как я одержим ей.

В голове белый шум. В крови – чистый адреналин. Сжимаю руль так, что пальцы немеют.

Ещё пять километров.

Пять.

Чёрт.

Дарина

Сознание продирается сквозь вату. Тело качается в такт размеренным шагам. Что-то твёрдое и тёплое держит меня на весу. Не что-то. Руки. Сильные. Мужские. Пальцы впиваются в кожу под коленями и под спиной. Инстинктивное знание, чьи это руки, бьёт током, расталкивая остатки беспамятства.

Я распахиваю глаза, упираясь ладонью в… мышцы на груди моего похитителя.

– Нет! – хрип вырывается из моего рта. – Пусти!

Он только хмыкает, прижимая меня к себе крепче.

Я поднимаю глаза и вижу подбородок и взгляд, смотрящий прямо.

Мы в просторном коридоре. Тёмные гладкие стены, блестящий белый потолок с круглыми лампами. Его шаги по каменному полу звучат глухо.

– Поставь меня, – говорю, откашлявшись. Но голос всё равно звучит тихо.

Я дёргаюсь, но попытка вырваться тут же пресекается тем, что он ещё крепче сжимает меня.

– Лежи смирно, Мышка, – отвечает он спокойно.

– Где мы?

– Мы, – повторяет он, смакуя это слово. – Мне нравится, как это звучит.

– Куда ты меня привёз? Что с Тимом?

На его щеках напрягаются желваки. А в глазах вспыхивает злобный огонёк.

– С ним… всё нормально, – раскатисто рычит он.

– Я тебе не верю, – я мотаю головой. – Отпусти меня! Пусти к нему. Я должна убедиться, что…

Он ногой распахивает дверь сбоку. И резко ставит меня на пол.

Отбегаю от него на метр, осматриваясь. Чёрные мраморные стены блестят глянцем. А передо мной… душевая, отделённая от общего пространства матовым стеклом. Я резко оборачиваюсь.

– Ты…

– Раздевайся, Мышка. Дважды повторять не стану.

– Где Тим?

Похититель скрещивает руки на груди, упираясь в стену плечом. Дверь уже закрыта, а он перекрывает попытки к бегству собой. Во взгляде – веселье.

– Хорошо. Я дам тебе выбор, – произносит он, оглядывая меня с головы до ног. – Снимешь свои шмотки сама, или я сделаю это за тебя.

– Псих!

– Да, я такой, – самодовольно ухмыляется он. – Что ты выберешь?

– Да пошёл ты! Сначала я должна удостовериться, что Тим…

Он делает шаг в мою сторону. Всего один. Но от тяжёлого взгляда мне становится не по себе. Сглатываю слова, застрявшие в горле. Озираясь, в поисках чего-то, что можно использовать для защиты. Но ничего не нахожу.

– Сначала, я раздену тебя, – утробно рычит он. – Вымою. А потом сожгу этот хлам, под названием «твоя одежда».

– Нет… – блею я, отступая, пока не упираюсь спиной в стекло душевой. И тут же злюсь на себя за слабость и трусость. – Нет, сначала скажи, что с моим братом!

Он склоняет голову на бок. Рассматривает меня как диковинную зверушку. Усмехается.

– Я понял твой выбор, – его голос становится пугающе ласковым. – Мне он тоже нравится больше… Мышка.

Его руки сдёргивают с меня куртку так резко, что я вскрикиваю от неожиданности. Куртка летит на пол. Окровавленная толстовка, которую он срывает с себя, отправляется следом.

Взгляд предательски цепляется за каждый рельефный изгиб. Мускулы играют под кожей при каждом его движении – гибко, смертоносно. Я пялюсь на него загипнотизировано. Покрываюсь мурашками от вида сильного мужского тела.

Нет… Нет, нет, пожалуйста! Только не это. Только не так…

Он тянется к моим джинсам, но я перехватываю его руку. Задыхаясь от ужаса, его запаха и тепла его тела, достающего до меня даже на расстоянии.

– Сама… – произношу одними губами. – Я сама.

– Поздно, Мышка. Ты сделала свой выбор. И мне он понравился. Отыграть назад не получится, – он нежно заправляет прядь волос мне за ухо.

– Пожалуйста…

– Не бойся, – почти шепчет он, скользя пальцами от моей груди по животу, к пуговице на джинсах.

Я сглатываю. Глаза жжёт, а в носу щиплет. По щеке скатывается горячая слеза.

Нет, я… не могу сдаться вот так просто.

Отпихиваю его от себя, толкая обеими руками в грудь. Но тут же попадаю в капкан сильных рук. Бьюсь в них, как птица в силках.

– Пусти. Пусти!

Но он не отпускает.

Я царапаюсь, кусаю его за плечо. А он только шипит сквозь стиснутые зубы, не разжимая рук. Его глаза вспыхивают животным азартом. Молниеносным движением разворачивает меня к себе спиной.

– Кажется, тебе нужен намордник. Хочешь, я найду подходящий для тебя?

– Мерзавец! Убийца! Что с моим братом?! Пусти! Отпусти меня!

Но его руки ловко расстёгивают мои джинсы, а потом и лифчик. И он срывает с меня второе, отбрасывая бюстгальтер в ведро для мусора.

Я прикрываюсь руками. Чем он тут же пользуется, срывая с меня штаны и обувь. И я застываю. Обнажённая. Дрожащая.

Прежняя Дарина в окровавленной одежде лежит на тёплом каменном полу кучей тряпья. А он подталкивает в душевую. Как в клетку. И входит следом.

Струя ледяной воды обрушивается на голову, лишая кислорода. Я вскрикиваю. Но вода тут же нагревается, становясь горячей. Терпимо. Но невыносимо то, что он стоит за моей спиной.

Но потом мне становится ещё невыносимее. Когда его руки размазывают по моей коже гель для душа, с ароматом айсберга. Его запах, усиленный в миллионы раз, жжёт гортань.

Я дёргаюсь, в попытке отстраниться.

Он хватает меня и прижимает к себе. Ягодицы вжимаются в мокрую грубую ткань его джинсов.

– Не дёргайся. Тебе ведь не больно, верно?

Он прав. Мне не больно. Мне ужасно. Унизительно. В горле липкий ком. Но ещё хуже то, что его прикосновения, эти намыливания, осторожные и нежные. Бережные до отвращения.

– Что, – я открываю рот, но зубы стучат, хотя мне не холодно. Мне страшно. – Что тебе нужно от меня?

– Хм? – вопросительно хмыкает он над моим ухом. – Ты ещё не поняла, Мышка?

Нет. Я не понимаю. Категорически не хочу это делать.

– Мне нужна ты, – шепчет он.

Его губы касаются моей кожи. И её начинает покалывать.

А его ладони тем временем мягко берут мои запястья. Он разводит руки в стороны, но я вырываюсь, сжимаясь в комок.

– Или ты слушаешься меня, или… – он поглаживает большими пальцами внутреннюю сторону запястий. – Я сделаю один звонок, и твоего брата, раненого, выбросят на свалку в мороз.

Из моей груди рвётся полустон-полурыдание.

– Что ты выберешь, Мышка?

Я судорожно всхлипываю и… позволяю ему убрать мои руки от груди.

– Правильный выбор, – он издаёт короткий беззвучный смешок. – Мне нравится.

Я зажмуриваюсь, глотая слёзы. Пока его руки мягко очерчивают мою грудь. Цепляя пальцами самые чувствительные места. Вызывая предательскую дрожь и жар, которые я ненавижу.

Моя грудь помещается в его ладони полностью. Он накрывает их обе. Скользит мыльными ладонями, прижимаясь ко мне со спины. Его возбуждение чувствую копчиком – твёрдое и горячее. Гораздо горячее воды. Затем одна рука скользит по животу вниз.

Я задыхаюсь, хватаю его за руку, чтобы остановить.

– Тим… – шепчет он только одно слово. Одно имя. И этого достаточно, чтобы сделать меня покорной.

Я хныкаю, сдерживая душащие меня рыдания.

Тим. Как он? Что с ним? Где он? Раз этот человек говорит, что его выбросят, значит ему известно, где брат. И теперь Тим – крючок, на котором я вишу.

Живи, Тим. Ты должен выжить… Я выдержу ради тебя всё.

Его пальцы, скользкие от геля, опускаются вниз живота. Туда, где пульсирует жар. Туда, где никто никогда меня не касался…

Кай

Её тело – шедевр.

Пожалуй, местами чуть костляво, но изящно и соблазнительно. Вода стекает по её коже, очерчивая изгиб спины.

Мои руки, скользкие от геля, гладят её. И она вспыхивает. Против воли, но её тело принимает меня. Я ему нравлюсь.

Знала бы ты, как ты чертовски нравишься мне…

Хотя, она знает. Твёрдое возбуждение упирается ей в спину. И я мечтаю о том, чтобы одежды между нами не было. Хочу быть так же обнажён, как она. Чувствовать её тепло каждой клеткой кожи. Впитывать порами её запах. Прижиматься полностью… Но не хочу пугать.

И это бешено заводит. До тёмных пятен перед глазами.

Я развожу её руки в стороны. Обхватываю небольшие груди.

Кайф.

Из горла рвётся стон, который я с нереальным трудом сдерживаю. Как же она прекрасна. Самая красивая и горячая.

Её грудь твердеет где нужно и это лучшее признание для меня. Без слов. Они не нужны. Я вижу реакции её тела. А оно не врёт. Никогда не врёт.

Она дышит часто, будто мы уже трахаемся. А я всего лишь скольжу рукой между её ног. Между мягких горячих складок. Погружаю палец к самому сладкому месту. Кружу по нему, растирая влагу, которая, к слову, уже есть. И немало.

Она хочет. Хочет меня!

От одной только этой мысли ебаное сердце готово выпрыгнуть из груди. А хер рвётся сквозь тяжёлые, мокрые джинсы. Кажется, я даже готов кончить.

Чёрт!

Такая вкусная. Сладкая. Моя… Наконец моя.

Мягкая, податливая. Чувствительная до головокружения. Стоит провести пальцем по твёрдой горошине на груди, как она вздрагивает и покрывается мурашками.

Она дрожит и нагревается от моих ласк сильнее. Душит в себе стоны. Всхлипывает.

– Ну же, расслабься, – бормочу я, мысленно уже трахая её, прижав к стене. – Твоё тело лучше знает, кому можно доверять. Тебе ведь нравится, Мышка… И мне нравится. Хочу видеть, как ты кончаешь.

Я придерживаю её за шею, отклоняя голову себе на плечо. Целую её белую кожу. Слушаю сбитое дыхание и дикое биение её сердца. Чувствую жар между её ног, дрожь и сладкую влагу, которую хочу слизать.

Она сжимает ноги, но я не останавливаюсь. Кружу и кружу по точке, от которой ей приятно. Блядь мне тоже приятно. Пиздец как приятно.

Она пахнет дурманяще. Аромат, лишающий рассудка нахер. Собой пахнет. И мной.

– Кончи для меня, Дарина, – шепчу я, сам готовый кончить себе в штаны, от одной только фантазии и её близости. – Кричи, если хочешь. Я хочу слышать…

Она издаёт странный, захлёбывающийся звук. А потом низ её живота напрягается, а вокруг пальца пульсирует. Стон всё же вырывается из её рта. И это блядь лучшее, что я когда-либо слышал. По моему телу проходит волна сладкой дрожи.

Блядь, это лучше оргазма в миллион раз.

– Умница, – я прикусываю мочку её уха.

Она вздрагивает, мурашками покрывается вся. То ли от оргазма, то ли от укуса. Отворачивается и… плачет.

Мне по хребту будто ток пускают. Высоковольтный разряд.

Что? Почему?

Я же не сделал ничего плохого. Наоборот, ей было хорошо. Ей понравилось быть моей. Быть со мной. Кончать мне на пальцы. Ей это точно понравилось.

Тогда почему блядь она плачет?

Я отпускаю её. Убираю руки с её тела.

Она тут же сворачивается в комок у моих ног. И рыдает, уткнувшись в ладони. А я отступаю. Шаг назад. Второй.

Что я сделал не так?

В груди щемит так, что я тру грудину. Чёрт. Больно. Почему так больно в груди? Почему мне так… непонятно?

– Хватит, – приказываю я. Голос звучит хрипло и жёстко. Не так как надо. Не так, как хочу.

Твою мать! Что же ты делаешь со мной, Дарина? Почему я блядь так ебануто реагирую на тебя?

Рывком поднимаю её, смываю остатки мыла. Она не сопротивляется. Вялая. Только по лицу слёзы размазывает. Заворачиваю её в моё полотенце, которое ей до пят. А она без остановки плачет, спрятав лицо в ладонях.

– Перестань, – снова говорю я, и теперь голос звучит мягче. Я убираю мокрый светлый локон ей за ухо. – Тебе ведь не было больно…

Дарина всхлипывает, захлёбывается и рыдает с удвоенной силой.

Да что блядь происходит?

Впервые вижу чтобы после оргазма девушка плакала. Тем более вот так, навзрыд. Это как увидеть, что идеально написанная картина вдруг размывается.

Её босые ступни касаются пола. Он с подогревом, но я всё равно подхватываю её на руки и несу в спальню.

Она замирает, свернувшись всхлипывающим раненым клубком чистой горечи. И чёрт побери, щемящее чувство в груди не отпускает. Наоборот, распространяется, заражая другие органы.

Я скриплю зубами. Отбрасываю ненужные мысли и эмоции. Но они упрямо лезут внутрь снова. В голову. В сердце. В лёгкие. Выжигают меня изнутри.

Кажется, я впервые испытываю такое чувство. Странное. До чёртиков раздражающее. Даже бесящее.

Чувство вины.

Блядь.

– Не плачь, – говорю, укладывая её на кровать и укрывая одеялом.

Дарина сворачивается под ним, накрываясь с головой. Теперь вся моя постель вздрагивает в такт её рыданиям.

А я стою и не понимаю… что не так? Чем я… обидел её?

И что, чёрт побери мне теперь делать, чтобы прекратить это? Как остановить то, что рвёт меня изнутри? И как заставить её искренне улыбаться… мне?

В коридоре вибрирует телефон.

Я иду к аппарату, брошенному на тумбе.

– Вот чёрт, – выдыхаю, глядя на имя звонящего. Имя, которое не предвещает нихера хорошего. Ведь просто так он не звонит.

«Док».

Дарина

Он говорит по телефону. Я не слышу слов, только его голос. Ровный, спокойный, без эмоций. Совсем.

Потом шорох одежды. Что-то мокрое падает на пол. Его брюки?

Кожа на руках становится гусиной.

Неужели он сейчас… Войдёт. Без одежды. И…

Глаза жжёт, и я зажмуриваюсь.

Но вместо приближающихся шагов слышу шорохи. Будто он одевается. Звон ключей. И хлопок входной двери с пиликаньем электронного замка.

Я замираю без движения. Даже дышать страшно, чтобы не пропустить его шаги.

Но в доме полнейшая тишина.

Влажные волосы ледяной змейкой липнут к шее. Я лежу в его постели, завернутая в его полотенце, и вся горю. От ярости. Немой, бессильной, обращенной внутрь. На саму себя.

Каждая клетка помнит его прикосновения. Ладонь на талии. Палец, который… Нет. Я вскакиваю с кровати. Полотенце падает на пол. Воздух комнаты кажется мне грязным. Он пропитан им. Айсберг и перец. Будто он всё ещё здесь. Рядом.

Мне нужно смыть это. Всё это. Немедленно!

Я иду в ванную, не глядя по сторонам. Пол под босыми ногами тёплый. А внутри всё замерзает. Странный диссонанс.

В комнате все еще влажно от пара, зеркало затуманено.

Вода включается с резким шипением. Я лезу под струю, не дожидаясь, пока она станет теплой. Ледяной шквал бьет по коже.

Я хватаю обычное мыло, потому что от запаха его геля в желудке камень. И начинаю тереть. Скребу кожу ногтями. Кожа на животе, на груди, на внутренней стороне бедер краснеет, горит. Тру, пока не появляются алые полосы. Слезы смешиваются с водой, но я не всхлипываю. С оскалом, соскребаю с себя слои его присутствия.

– Дарин, ну пожалуйста!

Голос Тима, настойчивый, чуть хрипловатый от натуги, прорезает гул воды в ушах. Не здесь. Не сейчас. Тогда.

Я замираю. Пальцы сжимаются вокруг куска мыла. Вода течет по спине.

Я стояла на крохотной кухне, вытирала ту же тарелку, кажется, в сотый раз. За окном снег и ранние сумерки.

– Ты же обещал остаться дома. У тебя завтра экзамен, – сказала я, даже не оборачиваясь.

Он подскочил ко мне, выхватил тарелку.

– Я сдам! Это же просто посиделки. Все ребята будут. Я… должен быть там.

В его глазах мелькнуло что-то лихорадочное, незнакомое. Не просто желание погулять. Страх?

– Какие ребята? Ты же почти ни с кем не общаешься.

Я наконец посмотрела на него. Он нервно теребил край своего свитера.

– Тим, что происходит?

– Ничего! Все нормально.

Он солгал. Я это поняла сразу. Но усталость была сильнее. Сильнее интуиции, сильнее страха. Я видела, как он закрывался в себе последние месяцы. И вдруг проблеск интереса.

– Просто… мне нужно быть в теме. А то из проекта выгонят. И, знаешь что? Поехали со мной. Тебе нужно развеяться. Там будет весело, точно тебе говорю.

Он смотрел на меня своими большими, почти детскими глазами. Глазами мальчика, который потерял родителей и теперь видел во мне и сестру, и надзирателя. Я ненавидела эту роль. Ненавидела себя в ней.

– Два часа, – выдавила я. – Ровно.

Он расцвел, обнял меня так крепко, как давно не обнимал.

– Ты же поедешь со мной?

– Что мне там делать, среди твоих друзей?

– Отдыхать. Расслабляться. Заводить новые знакомства. М?

Я не хотела ехать. Но и отпускать его одного было… не по себе.

– Ладно. Поедем вместе.

– Я знал, что ты не откажешь. Ты лучшая! Спасибо!

А я стояла, как идиотка, и гладила его колючую стрижку, глотая тревожный ком.

Лучшая. Да, конечно. Лучшая в том, чтобы привести его на бойню.

Я открываю глаза. Вода уже обжигающе горячая. Кожа на груди и животе расцарапана до ран, но я все еще чувствую его. Его гель. Его запах. Его пальцы там, где их быть не должно.

«Тебе ведь нравится, Мышка… И мне нравится».

Истерика поднимается из самого горла. Я съезжаю по кафельной стене. Сажусь на дно душевой. Колени прижаты к груди. Вода бьет по затылку, по плечам. Я задыхаюсь.

Я поднимаю руки и вижу на запястьях красные полосы от его хватки.

«Кончи для меня, Дарина».

Мое тело… предатель.

Оно предало меня с первой же минуты. Предало меня вчера, предало сегодня. А я предала брата своим бездействием. Своей усталостью. Своим желанием, чтобы хоть на одну ночь все было «нормально».

Мы оба – предатели. Он связался с чем-то темным. А я… я только что кончила от рук убийцы своего брата. И мне понравилось.

Рыдание вырывается наконец наружу – громкое, дикое, полное отвращения к себе.

Я выключаю горячую воду. Оставляю ледяную. До крика холодную. Сижу под ней, дрожащая и грязная. Всё равно грязная.

Пока не приходит благословенная тьма.

…Сквозь вату беспамятства пробивается далёкое ощущение. Резкий скрежет рычага. Вода замолкает. Ледяные иглы исчезают. Меня укутывает тепло. Сильные руки, не церемонясь, выдёргивают меня с кафельного дна. На мгновение мелькает запах – айсберг и перец, смешанные с резким и горьким больничным запахом. И темнота…

Кай

Ловлю вибрацию телефона на холодном стекле тумбы. Экран светится в полумраке коридора.

«Док».

Блядь.

Именно сейчас. Когда у меня в груди трещина. А по спальне разлит солёный запах её слёз.

Поднимаю трубку, прижимаю к уху. Молчу.

– О, живой, – голос Дока как ледяной скальпель в стерильном лотке. – Уже думал, ты свою последнюю картину написал.

– Говори, – тихо говорю я. Смотрю на дверь в спальню. Из-за неё доносятся тихие всхлипы. Режут по живому.

– С твоим пациентом проблемы.

Внутри всё замирает. Пациент. Брат Мышки.

– Какие?

– Ну, знаешь… – Док тянет, наслаждаясь паузой. Слышно, как он что-то перекладывает, звенит стекло. – Обычный послеоперационный бунт организма. Кровотечение внутреннее. Не критичное, но… паренёк не железный. Кровопотеря приличная.

Я закрываю глаза. В Висках стучит. Мысль возникает быстрее, чем я успеваю её поймать: Она не переживёт. Не переживёт, если он сдохнет. Не после того, что было. Не после этих слёз.

А я не хочу видеть её разбитой.

– И что? Перелей ему, – бросаю, пытаясь сохранить ровный тон.

– О, гений! – Док фальшиво восхищённо присвистывает. – А я и не подумал. Только вот незадача: группа у него редкая. АВ отрицательная. У меня такого запаса нет. В городе – тоже. Заказ из центра – минимум сутки. У него, считай, часов восемь, не больше.

Пауза повисает тягучая, как кровь.

– Хотя… – Док продолжает, и в его голосе появляется едва уловимая змеиная нотка. – У тебя же уникум, Художник. Первая отрицательная. Всем подходит. Как раз то, что доктор прописал. В смысле – я прописал.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Он просит мою кровь. Для её брата.

Мысль дикая, абсурдная. Часть меня в том пацанёнке. В том, ради кого она готова на всё, даже умереть. Значит, с какой-то стороны, спасая его, она будет спасать и меня?

– Ты серьёзно? – выдавливаю я.

– Абсолютно. Ты же не хочешь, чтобы твой главный художественный проект впал в необратимую кому горя и страданий? – Док говорит легко, но каждое слово колет иглой. – Кровь, это просто жидкость, Кай. Ты не мало её пролил. А тут… шанс пролить с пользой. Для будущих… э-э-э… шедевров.

Чёртов циник прав. Если Тим умрёт, Дарина… сломается окончательно. Исчезнет, оставив после себя только оболочку. А мне нужна она. Вся. Со своей яростью, слезами. Со своей… жизнью.

Мне нужна её улыбка.

– Сколько? – спрашиваю скорее по привычке.

– Не смертельно для тебя. Но для него шанс.

– Еду.

– Умный мальчик, – док шёлкает зажигалкой. Говорит с зажатой сигаретой во рту: – Только побыстрее. И, Худохник…

Его тон на секунду теряет насмешливую лёгкость. Становится плоским, металлическим.

– …не устраивай по дороге выставок. Мне потом убирать.

Я отбиваю звонок первым. Сбрасываю мокрые джинсы вместе с бельём. Подхватываю их и её вещи из ванной.

Достаю из шкафа тёплый спортивный костюм – толстовка и штаны. Натягиваю.

Вываливаю на мороз, захлопывая дверь. Блокирую всё на смарте. Из дома теперь не выбраться. Хотя я уверен, что она не будет даже пытаться. Не в таком состоянии.

Вещи швыряю в бак, поливаю горючим, кидаю спичку.

Пусть полыхает. Так же как всё у меня внутри.

Я ведь чуть не угробил того щенка. А теперь благодарен ему за то, что сучонок ещё держится. Борется, хватается за жизнь, не сдаётся. И теперь – я его спаситель. Получается, долг жизни выплачен?

Сажусь в машину, завожу мотор. Бросаю последний взгляд на дом. Тихий. Спокойный. Не живой, как всегда. Бетон, стекло, минимализм. Но где-то внутри – тепло. Она.

И всё меняется. Мне хочется сюда вернуться.

«Я вошью себя в твою жизнь, Мышка. Стану её частью. И частью тебя тоже».

Клиника Дока пахнет так, будто здесь моют смерть щелочью и хлоркой. Свет слишком яркий, льётся с потолка холодными потоками. Я захожу внутрь, и дверь с мягким шипением закрывается за мной, отрезая от мира.

Док уже ждёт. Стоит, прислонившись к стойке медсестры, в белом халате поверх чёрной водолазки. В руке – пластиковый контейнер. Он смотрит на меня так, будто я интересный экспонат под стеклом.

– Время – кровь, Художник. Твоя, если конкретно. Пошли.

Он уходит вперёд не проверяя, иду ли я за ним. Мои шаги по кафелю почти не слышны. Как и его.

– Мне пришлось за тобой подчистить, а это не входит в мои обязанности, знаешь ли, – недовольным тоном произносит он, пока мы идём по коридору. Входим в процедурный кабинет.

– Сколько? – мой голос чуть сиплый.

Да, вопрос простой. И всегда в деньгах. За деньги этот добрый доктор Айболит сделает всё. Даже мусор вынесет и улыбнётся на прощанье.

Док подходит к столу, берёт ручку. Рисует на бумажке каракули. Протягивает её мне.

На смятом рваном уголке от какого-то документа сумма. Смотрю на неё. Пересчитываю нули.

– Мне кажется, ты что-то путаешь, Док, – я поднимаю на него взгляд.

– Правда? – наигранно удивляется он. – Я так не думаю.

– Тут должно быть на один ноль меньше.

– Торговаться удумал, Художник? – прищуривается Док.

Он достаёт из нагрудного кармана халата сигарету. Засовывает себе в рот и хмыкает.

– Может мне отключить пацана от аппаратов жизнеобеспечения и...

– Хорошо, – я вздыхаю. – Я заплачу.

Вот же… змея медицинская. Хренов старый уроборос. Знает, на что давить и куда кусать.

– И ещё сотку сверху докинь, – хмыкает он, прикуривая.

– А это за что?

– За потраченные нервные клетки, – он кивает на кресло. – Садись.

Док работает молча, быстро, без лишних движений. Жгут, спирт, холодное прикосновение иглы. Острое, но знакомое ощущение укола. Я смотрю, как алая струйка моей крови бежит по прозрачной трубке. Выходит из меня, чтобы войти в него.

Док что-то бормочет под нос, проверяя капельницу. Потом отходит к раковине, снимает перчатки.

Он поворачивается и протягивает мне контейнер. Внутри лежит разбитый смартфон в силиконовом чехле.

– Телефон пацанёнка. Внутри… кое-что интересное. Я его разблокировал. Посмотришь потом. Аким в курсе, если что. Ладно, отдыхай.

Док выходит из процедурной. А я открываю контейнер и достаю телефон. Заряд на исходе, но мне хватит.

Я листаю мессенджеры. Нахожу чат. «Дор». Последнее сообщение от Тима: «Всё чисто. Вечеринка в разгаре. Ничего подозрительного». Отправлено минут за пятнадцать до моего прихода.

Я прокручиваю вверх. Фото. Аудиозаписи. Отчёты. Чистые, сухие, информативные. Тим – глаза и уши Дора. Шестёрка. Стукач. Докладывал о всём, что происходит на сборищах низшего звена «фермы». О пьянках, о разговорах, о мелких правонарушениях.

Дор. Настоящий сын Ректора. Приёмный брат Акима. Вернее, это Аким приёмный в семье ректора. Не суть. Тим работал на Дора. А значит, против Акима.

В моей голове складывается пазл. Вечеринка. Аким пришёл разобраться с крысой, которая пыталась шантажировать его. А там, среди всего этого дерьма, оказался ещё и стукач его брата. Маленький, незаметный пацан, который всё слышал и обо всём докладывал.

Я невольно усмехаюсь. Какой же всё-таки ебаный цирк.

Но эта информация… пахнет большими проблемами.

Через полчаса я свободен. Мотор ревёт, из динамиков льются слова песни Victim – Cold in May. Подпеваю им, ловя вайб с моей Мышкой и мной.

Останавливаюсь у торгового центра. А через минуту я уже в магазине.

Мне нужно что-то простое. Чёрное платье из мягкого трикотажа. Спортивный костюм – серый, неброский. Носки. Потом подхожу к стойке с бельём.

Мозг отказывается работать. Размеры. Какие, на хуй, размеры? Я вспоминаю её грудь в своей ладони. Маленькая, аккуратная. Изгиб бёдер… Беру наугад. Чёрное и белое. Никаких кружев.

На кассе девушка бросает на меня странный взгляд. Улыбаюсь ей в ответ, и она тут же тушуется, краснея. Вот всегда всё так просто со всеми. Только с Дариной почему-то нет.

Кидаю пакеты на заднее, завожу движок. В груди странное, щемящее чувство. Будто я только что совершил что-то важное. Не убил, не сломал. Купил ей одежду. Чтобы ей было комфортно и тепло. Чтобы она была в чём-то своём. Вернее в том, что купил ей я.

И в этом есть тихий кайф. Он совсем не похож на адреналин после работы. Но приятно.

Дом встречает тишиной. Впрочем, как и всегда.

Я направляюсь в спальню, но замираю возле двери в ванную. Оттуда доносится шум воды.

Так быть не должно.

Сердце подпрыгивает и бьётся о рёбра. Чёрт.

Вхожу в собственную ванную весь напряжённый, как перед делом. Под душем, на кафельном полу, сидит она. Вода льётся на неё ледяной струёй. Её кожа отдаёт синевой, она вся дрожит.

– Твою мать, – вырывается у меня.

Я бросаю пакеты. Срываю с себя толстовку. В два шага оказываюсь рядом, выключаю воду. Звук резко обрывается, и в тишине слышно только моё сердце, бьющееся в горле.

Я подхватываю её на руки. Повязка на локте тут же промокает от мокрых волос.

– Глупая, – шиплю я, но в голосе мелькает паника. – Заболеть хочешь?

Я несу её в спальню. Она невесомая, и холодная как сосулька. Стягиваю с себя оставшуюся одежду. Залезаю под одеяло, притягиваю её к себе, прижимаю всем телом. Кожа к коже. И накрываю нас обоих одеялом, создаю пещеру, кокон из тепла.

И начинаю греть. Руками тру её спину, бёдра, плечи. Дышу на её шею, в лицо. Зажимаю её ледяные ступни между своими голенями. Обвиваю её полностью, пытаясь стать для неё печкой.

Её тело понемногу оттаивает. И вместе с теплом приходит дрожь. Сначала мелкая, потом сильнее. Её зубы начинают стучать. Она втягивает воздух со звуком, похожим на всхлип.

– Да, вот так, – я прижимаю её ещё крепче. – Дрожи. Грейся. Я с тобой.

Я с ней. И я не отпущу. Никогда. Даже если придётся греть её так всю оставшуюся жизнь.

Дарина

Снова тот дом. Огни стробоскопов отпечатываются вспышками белого света на сетчатке.

Я пытаюсь следить за братом, но он общается то с одними ребятами. То с другими.

Ему весело, и это главное. А то, что мне не нравится эта компания… обсудим дома. Когда вернёмся. Он, конечно, младший, но ему скоро восемнадцать, и я не могу… да и не хочу давить на него.

Все парни старше Тимофея. Вроде бы дружелюбные. Но гораздо взрослее, опытнее, хитрее. И косятся на меня... плотоядно. Обсуждают, я уверена.

Тим наверняка сказал им, что я его сестра.

– Скучаешь? – перекрикивая музыку спрашивает полноватый парень с сальным взглядом.

Он осматривает меня с головы до ног и обратно. А мне помыться хочется. Надеюсь, с этим Тим не дружит. Намерения у него явно далеки от благородных.

– Нет, всё в порядке, – отвечаю тихо. Не думаю, что он меня слышит. Но мне всё равно.

Я снова ищу глазами Тима. Но вместо этого вижу тёмный угол в другом конце зала. Там сидит один парень. И мне почему-то кажется, что чего-то будто не хватает. Или кого-то.

Открывается входная дверь. И входит высокий брюнет.

Тот самый…

Ледяные глаза. Идеально красивое холодное лицо. И маска.

Он идёт на меня, и я перестаю дышать. Сердце рвётся из груди, в попытке сбежать от меня. От него.

Бежать!

«Тим!» – хочу закричать, но голоса нет. Я даже рта открыть не могу.

Паника накатывает волнами, сковывая грудную клетку. Дышать не даёт.

Нужно забрать брата. Уносить ноги… Но я не могу пошевелиться. Смотрю на брюнета как заворожённая. Прямо в синие глаза.

Мышь перед удавом.

Он улыбается, а от вибраций его низкого голоса сводит живот.

– Тебе нравится, Мышка?

Я просыпаюсь в холодном поту от собственного крика. И не сразу понимаю, что не так. Пот холодный, но мне жарко. Ужасно жарко и тесно.

Сквозь тяжёлый сон, я не сразу понимаю почему мне так неудобно. И что это тяжёлое лежит на моей талии. А когда понимаю… замираю мышкой. Даже дыхание задерживаю. И пытаюсь тихонечко выползти из обжигающих объятий.

Он же голый! Совершенно, абсолютно голый! И я тоже. И он… прижимается ко мне. Прижимается!

Бежать, прятаться…

– Куда, – хрипло бормочет он, притягивая меня обратно.

Стискивает меня в объятиях. Шумно втягивает воздух у меня на затылке. Его нос касается волос, и я покрываюсь мурашками. Вся.

– М…мне надо, – бормочу я, но из горла вырывается воронье карканье.

– Доигралась, – вздыхает он. – Заболела.

– Нет, я… мне в туалет нужно.

Он отпускает не сразу. Будто не верит в моё оправдание. Но всё же разжимает руки.

Я отлипаю от него, понимая, что в спину мне упирается не только его пресс. Но и кое-что ещё. И я не хочу знать, что это. Не хочу, но знаю. Лицо всё равно горит.

Поднимаюсь с кровати и только теперь понимаю, что на мне нет вообще ничего. Даже трусов.

– Ты… – я прикрываюсь руками. Тело мелко потряхивает от холода. Хотя пол под ногами тёплый.

– Я, Кай, кстати, – он подпирает голову рукой и смотрит на меня оценивающе.

На растрёпанные волосы, которые частично прикрывают грудь. На живот, ноги. И на руки, которыми я прикрываю то, что ему видеть не положено.

– Ты что-то сделал со мной? Воспользовался моим…

Моим бессознательным положением. Но я не могу произнести это вслух. Слова просто застревают в горле.

Я прислушиваюсь к телу. Вроде бы всё как раньше. Кроме странной дрожи и того, что меня, кажется, знобит.

– Ты вроде бы в туалет собиралась, – он ухмыляется одним уголком рта, закидывая руки под голову.

На его локте повязка. Такие обычно накладывают после капельниц в больнице.

Теперь я вспоминаю, что он куда-то уходил. Он уезжал в больницу?

– В пакете одежда, – он указывает подбородком на пол, рядом с моими ногами. – Надеюсь, угадал с размером.

Вот только я слышу в его словах совсем не это. Он надеется, что мне понравится. Вот о чём он говорит.

Я хватаю пакет и бегу в ванную. Пятую точку покалывает от его взгляда. И от моего стыда.

В пакете оказываются нижнее бельё нескольких видов. Ничего пошлого или непристойного. Что удивительно и… вызывает странное чувство некой благодарности, что ли. Размер подходит. Садится почти идеально. Я выбираю шортики и спортивный лиф чёрного цвета. Белые носки. И спортивный костюм. Мягкая, тёплая ткань приятно согревает кожу. Но меня всё равно колотит.

Я трогаю лоб.

Ну, точно. Температура. Чёрт. Потому меня и знобит.

Возвращаться в комнату не хочется. Но выбора у меня нет. И я иду, осматривая по пути дом.

Справа от входной приоткрыта дверь. Там спортивный зал с тренажёрами. Слева кухня. Большая, просторная, с кухонным островом. Тёмно-серые фасады и светлое дерево. Молочная плитка на полу, над которой мебель будто бы в воздухе висит. Новейшая техника.

Прямо как в моих мечтах.

Я осторожно крадусь туда. Беззвучно ступая по тёплому чистому полу белоснежными носками.

Чистота кажется стерильной. Или будто бы здесь не живут.

Пальцы сами ложатся на деревянную столешницу. Я провожу по ней рукой.

Дерево тёплое, чуть шершавое. Уютное. И этот образ совершенно не вяжется с человеком, который…

– Нравится? – его голос за спиной заставляет вздрогнуть и резко обернуться.

Я застываю перед ним, как загнанный зверёк, пойманный в силки. На нём тёмные спортивные штаны. Широкие и тяжёлые. Они держатся на бёдрах. Так низко, что я вижу дорожку из тёмных волосков, уходящую от пупка под резинку.

Отворачиваюсь быстро и слишком резко. К лицу приливает кровь.

Я словно подсмотрела за ним. Увидела то, что не должна была.

Но взгляд всё равно возвращается к нему. К его расслабленной позе. К тому как он подпирает дверной косяк плечом. К растрёпанным волосам и лёгкой чуть снисходительной улыбке.

– Нет, я…

Что мне сказать? Он наверняка зол, что я хожу по его дому. Что позволяю себе слишком многое. Я же пленница… пленникам не положено разгуливать по домам похитителей, верно?

– Нет? – Кай приподнимает бровь. – Можем переделать, если не нравится.

– Пере… что?

В голове с хрустом прокручиваются шестерёнки. Кажется, что-то ломается. Логика, например.

– Переделать. Если тебе не нравится, просто изменим дизайн. Какие цвета твои любимые?

Но почему ты так говоришь? Что происходит? Ты же… ты же похитил меня. Ты же чуть не убил моего брата. Да и меня тоже. Ты же… делал с моим телом такое… такие вещи… А теперь просто говоришь, что изменишь дизайн кухни, если мне не нравится?

Он ненормальный.

Да. Точно. Натуральный псих.

– Нет, мне нравится, – поспешно бормочу я.

Господи, как мне себя вести с ним?

– Не стесняйся сказать, если тебе что-то нужно, – говорит он, подходя ко мне.

Он протягивает руку, и я инстинктивно дёргаюсь от неё. Спотыкаюсь о барный стул и теряю равновесие.

Кай ловит меня с лёгкостью и проворностью настоящего хищника. Внимательные острые глаза изучают моё лицо. Сильная рука прижимает меня за поясницу. А прохладная ладонь ложится на лоб.

От этого простого действия, я замираю. Почему-то хочется прижаться к его ладони. Она так приятно охлаждает голову.

Кай… Красивое имя. Необычное. Он такой же как в той сказке? С ледяным сердцем, которое заморозила Снежная Королева?

Мои ладони упираются в его грудь. Кожа кажется прохладной. Но под ней, там под рёбрами, бьётся горячее сердце. Стучит всё быстрее.

Почему оно ускоряется?

Его запах – Айсберг и перец, неожиданно расслабляет и вызывает странные реакции тела. Грудь напрягается, внизу живота тяжелеет.

– Ты горишь.

Я горю, да.

Стоп. Что?

– Сядь, – Кай подхватывает меня под попу и усаживает на стул.

Его тон перестаёт быть игривым и ласковым. В нём ледяной приказ, от которого я вздрагиваю.

– Не бойся. Я всего лишь буду тебя… лечить.

– Лечить? – переспрашиваю, потому что это не укладывается в моей голове.

Он оборачивается от включённого чайника. Шум закипающей воды кажется таким обычным и чуждым этому месту, что я ловлю диссонанс.

Кай скрещивает руки на груди и ухмыляется, глядя на меня с хитрым прищуром.

– Конечно, если ты не хочешь предложить мне что-то поинтереснее… Мышка. Например, себя, на этом столе. М?

Кай

После моего вопроса она зависает с расширенными глазами и открытым ртом.

Рот… Сладкий, с пухлыми губами, которые хочется укусить.

– Нет? – сипло выдыхаю я, мысленно отмахиваясь от пошлых картин, что уже рисует воображение.

Дарина мотает головой и громко сглатывает.

Ну, конечно же нет.

Я усмехаюсь.

Ставлю перед ней пенопластовый контейнер с едой из ресторана. Каждый день получаю свежую. Двигаю по столешнице кружку с жаропонижающим. Она сидит за столом, в спортивном костюме, который ей удивительно идёт. Смотрит на мои руки. Следит за движением сухожилий, когда я открываю контейнер. Беру из него пластиковую вилку и протягиваю ей.

Интересно, на что она смотрит? Что ищет на моих руках? Историю в шрамах? Слабое место? Её взгляд проходит по мне сканером. Она старается быть холодной, анализирующей и спокойной. Только это моя роль. Не её.

Покажи мне эмоции, Мышка.

– Ешь, – мой голос звучит глухо.

Она медленно берет вилку. Не поднимая глаз. Наши руки соприкасаются. Сквозь меня будто разряд пропускают.

– Спасибо, – говорит она. Без интонации. Как робот.

«Спасибо».

Звучит как программа, которая дала сбой.

Мне хочется швырнуть контейнер в стену. Чтобы наконец появилась нужная реакция – испуг, истерика. Но с ней так нельзя.

Нельзя.

Она не ест. Ковыряет вилкой в еде.

– Ты всегда так кормишь своих пленников? – она поднимает взгляд. Голубые глаза – два осколка льда. В них я вижу своё отражение.

– У меня не было других пленников, – отвечаю я. И тут же чувствую укол ярости на самого себя.

Зачем я это сказал?

Информация – уязвимость. Так какого я выдаю ей свои слабые места?

Она чуть наклоняет голову.

– Тогда… что я здесь делаю?

– Пока что, задаёшь слишком много вопросов.

– А ты даёшь слишком мало ответов. Неэффективный обмен.

Она ведет переговоры. Со мной. В её положении. Это либо безумие, либо расчет.

Я склоняюсь ко второму. И это чертовски возбуждает.

Делаю шаг вперёд. Моя тень накрывает её целиком. Она не отодвигается только усилием воли. Лишь сильнее сжимает вилку.

– Эффективный обмен, Мышка – я говорю, ты делаешь, – рычу я, наклоняясь. – Сейчас вопрос: почему ты не ешь?

Она смотрит на еду, потом снова на меня.

– Не голодна.

– Врёшь.

– Тебе от этой лжи не станет больно. От голода – станет. Мне. Это мой тихий протест. Ты ведь не любишь тишину, верно? Ты любишь, когда громко.

Правило разгадано, и она играет против него. А она умна. Мне нравится.

Я сажусь на стул напротив неё. Упираю локти в стол. Наши лица на одном уровне.

Она дразнит меня. Чёрт возьми, она дразнит хищника, у которого зубы в сантиметре от её глотки.

– Может, стоит вернуться к твоему брату и закончить начатое? Чтобы добавить драмы.

По её лицу пробегает судорога. Микроскопическое сокращение мышц у глаз. Искра! Наконец-то. Но она гасит её одним долгим, глубоким вдохом. Её грудь поднимается и опускается.

– Ты этого не сделаешь, – говорит она тихо, но твёрдо. – Ты оставил Тима в живых не просто так. Он – крючок, на котором держится моя жизнь. Не будет его – не станет и меня. Верно?

Мне в затылок будто молния ударила. Высоковольтный разряд. Прошёлся колючими мурашками от затылка до копчика. Она вскрыла мою мотивацию и положила её передо мной.

Я встаю и отхожу к окну. За стеклом серый, мерзостный рассвет. Мои кулаки сжаты. Боль от ногтей, впивающихся в ладони – единственное, что кажется реальным.

– Ешь, – снова говорю я, уже почти беззвучно. – Тебе понадобятся силы.

– Для чего? – её голос доносится сзади.

Я не оборачиваюсь.

– Чтобы ненавидеть меня дольше.

Слышу, как пластик вилки царапает дно посуды.

– Знаешь, – говорит она, будто фильм комментирует, – пластиковая вилка не может убить. Но если воткнуть её в глаз, то тонкий пластик причинит боль. И лишит зрения.

Я медленно поворачиваюсь. Она смотрит прямо на меня, сжимая в пальцах хлипкую вилку. Смотрит мне прямо в глаза.

Хмыкаю. Звук получается низким, хриплым. А внутри всё закипает. Вот только совсем не от ярости или злости.

Даже попытайся она сделать нечто подобное – проиграет. Я сильнее. Я здесь хозяин. Её хозяин.

Почему-то её слова не злят, а будят во мне картины. Яркие и очень грязные.

Я хочу, чтобы она попыталась. Чёрт. Хочу чтобы дала мне зелёный свет. Чтобы я мог схватить эти хрупкие запястья, пригнуть её к столу. Услышать, как хрустит пластик под моим ботинком, пока я имею её так, как мне хочется.

Кровь бурлит в венах, пульсирует в висках. В штанах напрягается всё.

Вот же… сучка. Она даже не представляет, какую опасную игру затевает.

– Если я сделаю так, – она смотрит на вилку, а потом на меня. – То… смогу сбежать?

Я делаю один широкий шаг к ней. Вижу, как её зрачки чуть расширяются. Готовится к атаке? Забавная. Моя Мышка.

– Попробуй… – мой голос хрипит. – И узнаешь.

В моих буйных фантазиях мы заходим гораздо дальше разговоров. Там я впиваюсь в её губы поцелуем. Яростным. Бешеным. Безудержным. Срываю с неё одежду и трахаю прямо на кухонном острове. Там, в фантазиях, ей это нравится так же, как и мне. А в реальности…

Я беру её руку с вилкой, сжимаю хрупкую кисть. Осторожно, чтобы не сломать, ведь она как тростинка. И подношу к своему лицу. Пластиковые зубья вжимаются в нижнее веко.

– Но если ты не сбежишь, – почти мурлычу я, напрягаясь. В паху пульсирует адское желание. – То я выебу тебя прямо здесь.

Она дёргается. Её глаза широко раскрываются, а зрачки заполняют радужку почти полностью. Она пытается вырвать свою руку из моей. Но я не позволяю.

– Так что? – спрашиваю, уже зная ответ.

Мышка напугана. Она не причинит мне вреда.

– Не надо. Нет. Пусти…

– Значит, в следующий раз будешь есть руками, – говорю я. – Чтобы не возникало глупых мыслей.

Вырываю вилку из её руки. Ломаю её двумя пальцами. Бросаю обломки ей под ноги.

– Доедай. И запомни: следующая попытка… будет намного интереснее. Для меня.

Выхожу из кухни.

Мне нужно успокоиться. Погасить этот пожар внутри. И в штанах.

И я иду в единственное место, которое меня успокаивает – мастерскую.

Захлопываю за собой дверь. Тело пылает изнутри. Под кожей бегают миллионы раскалённых иголок. Все концентрируются в паху, в этом тупом, болезненном напряжении.

Вот же сучка с пластиковой вилкой.

Я ставлю на мольберт новый белый холст. Беру алую краску. И наношу яростные мазки кистью. Сбрасываю всё, что накопилось за последние часы. Всю свою злость, ярость. Вываливаю всю свою одержимость на белое полотно.

Закрываю глаза. И сразу вижу её.

Открываю. На холсте уже прорисовывается узнаваемый образ. Она.

Изгибы её тела. Небольшая грудь. Округлые бёдра. Длинные волосы, спадающие на плечи.

Рука сама скользит вниз, в штаны. Опускаю резинку, выпускаю своё желание на волю. Сжимаю себя, и стон вырывается сквозь стиснутые зубы.

Представляю, что она здесь. Не сопротивляется. Смотрит не сквозь меня, а на меня. Её голубые глаза тёмные от желания. Вынужденного. Против воли. Но настоящего. Её пальцы впиваются в мои волосы. Она притягивает меня к себе. Жаждет впустить меня в себя. Её рот… Эти пухлые губы.

Вспоминаю вкус её кожи. Запах мыла и сладкую свежесть.

По телу проходит дрожь.

Движения становятся жёстче, отрывистее. Пальцы второй руки размазывают краску по холсту. Уточняют. Дорисовывают то, что не передаёт кисть. Трогают нарисованную грудь. Но в фантазии она настоящая. Тёплая. Упругая. С твёрдой горошиной по центру. Прямо под моей ладонью. Её тело выгибается навстречу, предательски, а её глаза полны стыда за эту реакцию. Это то, чего я хочу.

Чтобы она хотела меня. Чтобы выгибалась так же, как в моём воображении. Чтобы стонала… как тогда в душе, но громче. Громче и громче с каждым моим толчком в неё.

Извергаюсь со сдавленным рыком. Прямо на картину. Дышу рвано. Смотрю на стекающие белые капли на алом. Но представляю своё семя на ней. А лучше в ней. Да, именно так. Пометить, пропитать её собой. Сделать моей полностью. Изнутри. Присвоить окончательно. Оставить метку.

Я заставлю её хотеть меня так же сильно. Тогда она станет моей окончательно и… добровольно.

Это даже лучше, чем убийство. Интереснее.

Я медленно втягиваю воздух. С шумом. Так же размеренно выдыхаю.

И тут за моей спиной раздаётся тихий щелчок дверного замка.

Улыбка сама растягивается от уха до уха.

Моя любопытная мышка видела то, что ей видеть не полагалось.

И кажется, я знаю, что спросить с неё за это… нарушение.

Дарина

Он уходит. Весь дёрганый, на нервах и возбуждении, слишком явно обозначенном. Огромным бугром под штанами.

Я слежу за ним. Прислушиваюсь к каждому шагу.

Вот хлопает дверь. Не знаю какая, но это мой шанс. Шанс попытаться сбежать до того, как он сделает со мной всё то, о чём мечтает. Возможно, последняя возможность.

Я вскакиваю со стула и мчусь в коридор. На двери электронный замок. Чтобы выйти нужен код? Где кнопка открывающая дверь? Должна же она быть? Какая их них она?

Я нажимаю на одну из кнопок и на весь коридор раздаётся писк. Короткий, но явно… отрицательный. Дверь не открывается, и я не рискую больше притронуться к кнопкам, чтобы не привлечь его внимание.

Его куртка висит тут же, на крючке.

Я ощупываю карманы и обнаруживаю что-то плоское, небольшое. Прямоугольное.

Телефон!

Да! Да, да, пожалуйста!

Вытаскиваю аппарат из кармана и… застываю. Потом сглатываю.

Телефон Тима. Его мобильник. С его дурацкими наклейками под чехлом.

И он… выключен.

Выключен и не включается.

Разряжен?

Вот же чёрт.

Чёрт. Чёрт!

Может, я смогу найти зарядку? Но где?

Уверена, где-то здесь должен быть кабинет. Там наверняка будет зарядка. Или в спальне?

Бегу туда. Только теперь замечаю идеальный порядок и симметрию интерьера. Большая кровать. Даже не двуспальная, а больше. Две одинаковые тумбы по сторонам от неё. Одинаковые торшеры. Всё в чёрно-красной цветовой гамме. Кроме потолка. Он белый. Ну и пол. Тёмно-серый, скорее графитовый, чем чёрный.

Я распахиваю ящики, осматриваю полки, но не нахожу ничего полезного. Зарядки здесь нет.

С дрожащими внутренностями, я крадусь по коридору. Мимо ванной. Остаётся две двери, помимо кухни и спортивного зала. Прислушиваюсь к первой. Тишина. Значит, он в другой комнате.

Сердце колотится в горле, в висках пульсирует.

В одной руке я сжимаю телефон брата. Другой, дрожащей, осторожно берусь за ручку. Будто обжечься могу. Медленно, аккуратно, чтобы не издать ни одного скрипа, поворачиваю. Приоткрываю дверь на один миллиметр. На другой.

Заглядываю внутрь и… замираю.

Посреди мольбертов с картинами, среди запаха краски сидит он. Спиной ко мне. Но то, что он пишет и что… делает при этом…

Увиденное не укладывается в голове.

Что. Это. Такое?

Мой портрет? Я, нарисованная алым с… белыми каплями на бёдрах. Я?

Чёрт!

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Нет, это не могу быть я. Точно не я. Просто кто-то очень похожий, кого рисует этот монстр. На кого он… мастурбирует. Не я.

Бл…

«Кого ты пытаешься убедить, Дарина? Это ты, и точка. И ты это прекрасно знаешь» – холодно констатирует внутренний критик.

И он прав. Прав, чёрт бы его побрал!

На портрете я.

Точно я.

И я не могу оторвать взгляд. Сначала от мазков кистью, а потом… Потом от мазков пальцами, запачканными алым. Вот только это не выглядит жутко. Это выглядит так, что внизу живота и между ног становится горячо и некомфортно. Приходится сжать бёдра.

А когда я понимаю, что делает его вторая рука… Прикрываю рот ладонью, чтобы не выдать своё сбитое дыхание.

Почему я реагирую вот так? Это что… возбуждение? Как меня может заводить тот факт, что этот красивый и сексуальный убийца дрочит на нарисованную меня?

Я ничего не видела. Мне померещилось.

Да. Точно. Именно так.

Я тихонько прикрываю дверь, но замок предательски громко щёлкает.

Вот же чёрт!

Я мчусь обратно, на кухню. Вся взбудораженная и горящая внутри и снаружи. С одной единственной надеждой – он не услышал меня. Только не это. Пожалуйста, Господи, молю тебя! Пусть будет так.

Подлетаю к куртке в коридоре. Запихиваю телефон Тима в тот же карман.

Потом им займусь.

Сердце как загнанный заяц бьётся.

Успеваю вернуться на кухню непойманной.

На столе недопитое жаропонижающее, которое я опрокидываю в себя залпом. Горло обжигает кисло-сладкая вода. Падает в желудок, разливая тепло по органам. Меня колотит. От температуры и адреналина, бурлящего в крови.

Я ем. Запихиваю в себя еду. Руками, ведь вилка сломана. Решаю быть послушной. Хорошей девочкой. И всё отрицать. Да. Точно. Я буду всё отрицать.

Я. Ничего. Не видела.

И точка.

– И как тебе? – хриплый вибрирующий бас прямо над головой заставляет вздрогнуть.

Я делаю резкий вдох и давлюсь едой.

Срываюсь на кашель. Бью себя по груди, там, где застряло всё. А он хлопает меня по спине, поглаживая. Со странной заботой и нежностью от которых меня лихорадит.

Той самой рукой, которой…

Лицо горит от того, что я задыхаюсь. От стыда за мысли, родившиеся в моей голове. Грязные и пошлые.

Кай отходит от меня, как только я перестаю кашлять. Наливает в стакан воду. Протягивает мне.

– Запей, – низкий бархатный голос разгоняет мурашек под рукавами.

И я безумно благодарна за то, что он этого не видит.

Я должна ненавидеть его. И я ненавижу. За Тима. За всех тех людей в доме. За тот ад…

Но есть в нём что-то жуткое. Жутко притягательное. От чего я не могу глаз оторвать.

Я беру стакан дрожащими пальцами. Выпиваю воду залпом. Живот от жидкости и еды раздувает.

– Ты не ответила, Мышка, – Кай упирается ладонями в столешницу и нависает надо мной, улыбаясь так, что у меня ноги дрожат и… сжимаются. – Тебе понравилось подглядывать за мной?

Кай

Дарина смотрит на меня своими огромными глазами и… икает. Громко так. На всю кухню. Прикрывает рот ладошками. Глаза – два огромных блюдца. И снова икает.

Я усмехаюсь, от чего она покрывается красными пятнами. Тянусь к её лбу, но она чуть ли не отпрыгивает от меня вместе со стулом.

Моя пугливая Мышка.

– Иди сюда, – строго велю ей. – Температуру проверю.

– Всё нормально, – она снова икает. – Мне уже лучше. Спасибо!

– Я сам решу лучше тебе или нет. Замри.

Я обхожу стол, а она вправду замирает, прикрывая рот и нос руками. Наклоняюсь к ней. Медленно. Следя за каждым микродвижением. Она зажмуривается, когда мои губы касаются её лба.

Обжигающе горячий.

– Живо в постель, – командую я.

– В… в постель? – заикается она, краснея ещё сильнее. А в глазах полное непонимание, растерянность и паника.

Я наклоняю голову вбок, с интересом рассматривая её испуганные глаза. Она генерирует столько эмоций одновременно, что я не могу не улыбнуться.

– Выздоравливать, – говорю хрипло. – Конечно, мы можем обсудить то, что ты увидела в моей мастерской более подробно.

Ты ведь подумала явно о чём-то другом, верно? О чём-то пошлом… обо мне и о том, как я спускаю на твоё тело, как на ту картину?

– Нет! – панически выдает она, подскакивая со стула. – Выздоравливать, да… Конечно. Я уже иду.

– Жаль, – притворно вздыхаю я. – Мне интересно твоё мнение о той картине, что ты видела. Но мы обсудим это…

Она выбегает из кухни так быстро, что только пятки сверкают.

– …позже, – заканчиваю я, улыбаясь.

Ничего, Мышка. Я научу тебя думать обо мне нечто ещё более пошлое.

Она же не думает, что будет спать в моей постели одна?

Я выбрасываю остатки еды и сломанную вилку.

Потом иду в душ. И, наконец, в спальню.

Она уже лежит на кровати, завёрнутая в одеяло, как гусеница. На боку, спиной ко мне. Делает вид, что спит. Вот только напряжение от неё исходит осязаемыми волнами.

– Подвинься, – говорю я тихо, но так, чтобы не оставалось сомнений – это приказ, а не просьба.

Она не реагирует.

– Или я лягу сверху. Выбирай.

Мышка отползает резко, быстро. Всё так же завёрнутая в свой кокон. Интересно, от кого он должен её защитить? От меня? Или от неё самой?

Я тихо хмыкаю, устраиваясь рядом. Тело после душа горячее, одеяло мне не нужно. Только полотенце на бёдрах развязывается.

Но это мы переживём, правда, Да-ри-на?

Наш тела не соприкасаются, но между ними сантиметры, наполненные электрическим напряжением. Слышу, как бьётся её сердце – быстрыми, глухими ударами, отдающимися в матрас.

Первая крепость пала. Она допустила меня в своё личное пространство.

Теперь это пространство станет общим.

– Сколько тебе лет? – внезапно спрашиваю я.

Вопрос настолько бытовой, невинный, что он сбивает её с толку. Она сглатывает.

– Двадцать, – выдыхает Мышка после паузы.

– А брату?

Она снова молчит, прежде чем ответить.

– Семнадцать.

– Родителей нет.

Констатирую факт. Ведь по ней ясно, что они с братом сироты.

Как и я.

– Нет, – её голос ломается на этом слове. В нём литры горечи.

– Когда их не стало?

– Мне было пятнадцать. ДТП.

В пятнадцать она остаётся с младшим братом. Умудряется выжить. Не сломаться. Не опуститься. Не начать торговать телом.

Она сильная. Это меняет правила игры.

– И ты его вырастила, – констатирую я.

– Да.

– Хорошая девочка, – говорю я серьёзно.

Как она, пройдя через такое дерьмо, умудряется оставаться такой… чистой?

А может быть она такая же как я, просто не знает об этом? Поэтому она мне так интересна? Ну, кроме того, что она охуеть какая горячая.

Я переворачиваюсь на бок, лицом к ней. Моя рука мягко опускается на её плечо.

Дарина вздрагивает. Напрягается вся.

– Не надо, – говорит она. В голосе умоляющие нотки. Но не откровенная мольба.

– Я не спрашивал разрешения, – спокойно отвечаю я. Моя рука лежит неподвижно, просто тяжесть и тепло. – Расслабься. Сегодня я ничего не буду делать.

Ложь, конечно. Но сладкая ложь. Ей нужно хоть какое-то ощущение контроля, даже иллюзорное. И я его дам. Я много чего дам ей.

Моя рука начинает медленно, едва заметно двигаться. Круговые движения. Невзначай.

Деревянные мышцы под моей ладонью постепенно расслабляются. Ей не нравится это, но усталость берёт своё. Тело не может вечно быть в тонусе. Её болезнь против неё. Биология против неё.

Всё против неё.

– Ненавижу, – шепчет она в темноту.

– Знаю, – отвечаю я.

Моя рука скользит ниже, к её талии, всё так же поверх одеяла.

– Это нормально, – продолжаю я. – Только не засыпай с этим чувством. Оно съест тебя изнутри, оставив лишь пустоту. А тебе нельзя исчезать.

Слова вылетают сами. От этого внутри ёкает.

– Я тоже… рос без них, – слова выскакивают из меня, прежде чем я успеваю их остановить.

Идиот. Заткнись.

– Не в пятнадцать. Раньше.

Что я несу? Рассказываю ей о своём прошлом? С чего бы?

Дарина не отвечает. Но перестаёт дышать, чтобы не пропустить ни слова. Изучает меня. Как и я её.

– Без нормальных родителей, – добавляю я, почему-то продолжая откровенничать. Хотя нужно бы заткнуться.

Лежим в тишине. Моя рука теперь лежит неподвижно на её бедре. Она дышит ровно. Не спит, нет. Но её тело уже принимает мое присутствие. Мой вес. Моё тепло.

Вот так… привыкай ко мне. К моим прикосновениям. Тебе понравится быть в моей власти.

Когда она окончательно привыкает, позволяя моей руке гулять по её телу, я опускаю с плеча одеяло. Ненавязчиво, тихо, мягко.

Она снова напрягается, но уже не так как раньше. Почти вяло.

Да, продолжай сопротивляться. Твой разум отвергает меня, но тело – уже нет.

Болезнь ли, усталость, не знаю что именно действует на неё, но Мышка засыпает под моими ласками. В моих руках. И мне так хочется прижать её к себе. Прикусить шею. Коснуться там, где только что оставляло тёплый след дыхание. Услышать стон удовольствия и предвкушения.

Но я только касаюсь пальцами её мокрого лба. Температура падает. И это добрый знак.

Просыпаюсь раньше неё. Одеяло уже наше общее. Мы под ним вдвоём. Только на этот раз не обнажённые. Почти.

Она пахнет мной и своим непередаваемым ароматом. Моё полотенце давно сбежало с бёдер. Явив всему миру и ей уверенный стояк. Который упирается в сочный зад.

Моя рука на её животе, где часто лупит пульс.

Дара просыпается и замирает, осознав, где она и с кем. Но продолжает притворяться спящей. Только напряжённое тело выдаёт её с потрохами.

Я чуть приоткрываю глаза.

– Доверяешь мне? – спрашиваю я, проводя ладонью к её бедру. – Чувствуешь себя в безопасности?

Голос спросонья хрипит. И я замечаю мурашки на её коже. Это от меня? От моей близости или от моего голоса? Или ей холодно? Нет, в спальне тепло, под одеялом жарко. Значит, это от меня.

Я улыбаюсь.

– У меня не осталось на это сил, – тут же парирует она, но уже без прежней уверенности.

Я притягиваю её к себе. Прижимаю её задницу к своему паху плотнее. Пусть чувствует каждый сантиметр моего желания.

Дарина пытается сопротивляться – цепляется за простыни, за край кровати, за мою руку. А потом сдаётся.

После сна границы стираются. Я двигаю руку выше. К её животу. Плоский, мягкий. Она задерживает дыхание.

– Не…

– Молчи, – говорю я мягко. – Тебе не больно.

Да, тебе не больно. Тебе нравится, я же вижу. Чувствую.

Через тонкую ткань чувствую тепло её кожи, ритм дыхания. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, начинаю двигать её вверх. К рёбрам.

– Хватит, – она сглатывает, зажмурившись.

– Ты боишься не меня, – шепчу я, наблюдая за её лицом. – Ты боишься, что тебе понравится. Что твоё тело откликнется. И тогда твоя ненависть ко мне потеряет смысл.

Вместо ответа Мышка прикусывает нижнюю губу. Простой, почти бытовой жест, но мой стояк каменеет. Я залипаю на её губах. Пухлых, алых… Сглатываю, вспоминая её вкус. Хочу почувствовать его снова. Остро нуждаюсь в этом…

Чёртово наваждение.

Веду руку выше. Касаюсь её груди. Провожу пальцем по твёрдой вершине.

Да ты же возбуждена, Мышка!

– Вот видишь, – говорю я, и мой голос звучит глубже. Возбуждение, тугое и горячее, наливается в паху ещё сильнее. – Ты уже реагируешь.

Я обхватываю её грудь ладонью. Небольшая, аккуратная, идеально ложится в мою руку. Прямо как в фантазиях.

Она отворачивается. Но не борется. Бороться – значит признать, что это для неё важно. А сдаться… можно притвориться, что это ничего не значит. Что это просто происходит с кем-то другим.

Но я не позволю сбежать от меня.

Я сжимаю чуть сильнее. Пальцем нахожу напряжённый твёрдый участок. Провожу по нему. Она содрогается. Её бедра непроизвольно дёргаются. Предательство тела. Полное и окончательное.

– Твоё тело умнее тебя, – шепчу ей на ухо, касаясь его губами. – Оно знает, кто его хозяин. От кого исходят тепло, еда, безопасность. Даже если мозг сопротивляется. Однажды твой разум устанет кричать. Он сдастся. И тогда останешься только ты. Твоё тело. И я. Тебе будет хорошо со мной, Мышка.

Я бормочу это как мантру. Больше себе, чем ей. Чтобы убедить, что это лишь игра на биологии, а не нечто иное, от чего сжимается всё внутри.

Мои губы касаются её шеи. Температуры нет.

Дарина не отстраняется, а наоборот – покрывается волной мурашек. Её дыхание сбивается.

Моё сердце колотится. В паху ноет. Я хочу её сейчас, грубо и быстро, чтобы стереть эту слабость – этот странный, почти болезненный интерес к её силе, к её истории. Я хочу сломать её прямо сейчас, чтобы доказать себе, что она не особенная. Что она просто тело. Просто жертва. Просто моя… глупость.

Но не могу. Чёрт возьми, НЕ МОГУ. Тело требует грубости, а в голове – её слёзы. Эти ебучие слёзы, которые сводят с ума. Я ненавижу эту слабость в себе. Вырвать бы её с корнем... но я не хочу.

Хочу, чтобы она не притворялась, а по-настоящему обвила мою шею руками. По собственному желанию. По острой нужде во мне рядом и внутри неё.

Я отстраняюсь, оставляя её дрожать от непрожитого желания. Переворачиваюсь на спину, стиснув зубы. Чёрт возьми. Чтобы заслужить её по-настоящему – нужно перестать быть тем, кто я есть. А это единственное, что я умею.

В груди щемит. Зудит всё.

Нужно отвлечься. Срочно. Или я сорвусь.

– Поговорим о твоём брате…

Дарина

– Поговорим о твоём брате, – говорит он спокойно, но у меня в душе настоящий ад.

Тим…

Я поворачиваюсь к нему. Его руки под головой. Совершенный профиль и полная безэмоциональность.

– Я знаю, что у тебя его телефон, – говорю тихо. – Тим жив?

Кай медленно поворачивает ко мне голову. В глазах вспыхивают опасные огоньки.

– Моя Мышка не только подглядывать любит, но и по моим вещам лазить, – он говорит это так ласково, что мне становится страшно.

– Нет, я…

Лицо жжёт от стыда. Ведь он прав.

Прав в том, что я полезла в его куртку. И заглянула в мастерскую.

От воспоминаний увиденного внизу живота становится горячо.

Чёрт. Да что это за реакция? И почему я не могу просто выбросить ту сцену из головы?

– Я просто…

– Ты просто исследовала… – констатирует он, переворачиваясь на бок, лицом ко мне, – …границы дозволенного. Верно?

Мои глаза против воли скользят по его телу. По перекатывающимся под чистой кожей мышцам. По кубикам пресса. И упираются в… то, что мне точно видеть не нужно – его возбуждение. Огромное, разбухшее и блестящее от влаги. Оно напрягается, будто чувствуя мой взгляд. А я… я просто не могу перестать видеть. Не могу отвернуться.

Сердце выпрыгивает из груди, стучит в горле. Я моргаю. Волна жара растекается между ног. Кажется, я даже дышать перестаю.

Кай хмыкает над моей головой.

– Мышке нравится смотреть, – его голос проходит по мне ласковыми вибрациями.

Он тянется рукой. Заправляет прядь волос мне за ухо.

– Нет, я… – сглатываю, пытаясь придумать оправдание. Но его нет.

– Ты это уже говорила, Дара, – он выдыхает моё имя так, что я мурашками покрываюсь. – Но твои слова не соответствуют твоим же реакциям. И действиям. Хочешь, я повторю то, что делал в мастерской? На тебя.

– Что? Нет. Нет! – я пытаюсь отвернуться, отодвинуться, но Кай не позволяет.

– Тогда… – он придвигается ближе, прижимается ко мне.

Тыльной стороны ладони касается тот самый орган, возбуждённый до предела. Горячий и… нежный, но твёрдый до ужаса.

– …может быть сделаешь это сама? – заканчивает он, и двигает бёдрами, толкаясь мне в руку… им.

Из меня вырывается звук. Против воли. Что-то среднее между стоном и хныканьем. Лицо пылает. Его прикосновения вызывают жгучий стыд. Но в тоже время нечто странное. Томление.

Господи… Да что со мной?

В груди щемит. Сердце бешено молотит в рёбра. Запах айсберга и перца щекочет изнутри.

– Ты… – вместо голоса срывается писк. Я кашляю. – Ты обещал рассказать о Тиме.

Кай весь превращается в камень. Замирает. Как неживая, но тёплая статуя.

Его твёрдое тело прижимается ко мне. Я слышу и чувствую, как колотится у него в груди сердце. В его глазах на секунду мелькает эмоция, похожая на недоумение. Но она тут же сменяется льдом.

А потом он резко отстраняется и шумно выдыхает.

– Любишь ты всё испортить, – хрипло говорит он, поднимаясь с постели.

Он встаёт в чём мать родила. Идёт к шкафу. А я пытаюсь отвернуться. Не смотреть на огромный… большую биту у него между ног. Но этот образ выжигается на сетчатке. Я вижу его, даже если зажмуриваюсь. И мне, почему-то, не противно. Должно быть, но нет.

Кай вытаскивает из шкафа спортивные штаны. Снова чёрные, как и вчера. Натягивает их на себя прямо так, без белья. Вытаскивает что-то светлое и бросает мне.

– Переоденься.

Я сажусь и разворачиваю аккуратно сложенную вещь. Вязанное резинкой длинное платье. С разрезами по бокам. Бежевого цвета.

Оно будет на мне как перчатка – обтягивать всё.

– Мне нравится костюм, – я пытаюсь сложить платье.

– Ты всю ночь потела, – говорит он, и мои щёки снова вспыхивают.

Я поднимаю горловину кофты. Принюхиваюсь.

Вот же чёрт. Он прав. От одежды уже идёт слабый запах пота.

– В тех вещах, – говорю я, – было что-то ещё.

Кай хмыкает, скрещивая руки на груди. Он снова без майки. Опять собирается щеголять своими мышцами. Специально это делает? Наверняка.

– Я хочу, чтобы ты надела это, – он кивает на платье у меня в руках, которое мне так и не удаётся сложить как было. – Но если ты хочешь выбор, то я тебе его дам.

Кай проходит по комнате и устраивается в чёрном кресле.

– Или ты надеваешь то, что тебе дал я, – он упирается локтями в колени и переплетает пальцы рук. – Или, можешь ходить в одном белье.

Вот же… гад! Ну какой же мерзавец! Выбор без выбора? Опять?

Я поднимаюсь с кровати и, гордо подняв подбородок, иду мимо него. В ванную.

Кай ловит меня за запястье, и я резко торможу. Поворачиваюсь к нему. А он смотрит так, что меня снова в жар бросает.

– Здесь, – отрезает он, кивая на центр комнаты.

Я оборачиваюсь, прослеживая за его взглядом.

– Это тебе что, шоу? Я не буду при тебе переодеваться.

– А вот в этом у тебя выбора нет. И не советую дерзить мне, Мышка.

В его глазах вспыхивают такое, что у меня в желудок ледяной булыжник опускается.

Не дерзить.

Чёрт. Кажется, я слишком расслабилась. Я к нему будто… привыкла?

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Это бред какой-то.

Вырываю руку из его захвата, но он и не удерживает. Откидывается в кресле, ожидая представление. Стриптиз. От меня.

Не дождётся.

Я становлюсь в центре, ближе к изножью кровати. К нему спиной. Дёргано стягиваю с себя кофту и штаны. Никаких соблазнительных движений. Только рваные и резкие. Хватаю платье. Разворачиваю.

– Бельё тоже снимай, – прилетает мне в спину.

Оборачиваюсь резко, прикрываясь платьем от груди до колен.

Мне ведь послышалось?

– Что?

– У тебя плохо со слухом? Позвать доктора?

Память тут же подбрасывает сцены из детского дома. Когда не было выбора. Когда одевать приходилось то, что дают. Где за неповиновение наказывали. Где моей единственной мыслью был Тим. Он остаётся ей и сейчас.

Тим.

Всё ради брата.

Кай обещал мне информацию. Но вместо неё ведёт свои игры.

Лицо заливает злостью. Она поднимается из таких глубин, что кажется я скоро взорвусь.

– Я не…

– Ты это сделаешь, – перебивает Кай, упирая локти в подлокотники. – Или это сделаю я. Выбирай, Мышка. Как тебе больше нравится. Сделать всё самой, или позволить сделать это мне. Только гарантий, что я остановлюсь нет.

Дарина

Я делаю это. Повернувшись к нему спиной, стягиваю с себя спортивный лиф и трусы.

Да, я помню, что он уже видел меня голой. Но комфорта это не добавляет.

Его взгляд обжигает спину. Я буквально физически чувствую его жадное прикосновение. От лопаток, вдоль позвоночника к пояснице и ниже. Кожа горит невыносимо. Кажется, я даже краснею. Спиной. И тем местом чуть ниже, на которое он смотрит.

Ныряю в платье, опуская его рваными движениями. Тяну его вниз. Пока край ткани не касается ступней. А рукава не закрывают меня до запястий. Выдыхаю. И оборачиваюсь.

Кай медленно поднимается с кресла. Как король или как сам Дьявол. В каждом его движении рок. В синих радужках – порочность. Он вальяжно подходит ко мне и поднимает моё лицо за подбородок, но я отвожу взгляд, смотрю в сторону.

– Ты очень красивая, Дара, – опять он выдыхает моё имя мне в висок так, что я покрываюсь мурашками.

Вырываюсь из его пальцев.

– Ты получил всё, что хотел. Теперь говори, что с моим братом.

Кай усмехается. Беззлобно. И это раздражает сильнее, чем если бы он злорадствовал.

– Всё что хотел? – он фыркает, – нет, Мышка. Это только начало.

– Где Тим? – мой голос звенит металлом.

– Показываешь зубки? Мне нравится, продолжай.

Его мягкая улыбка, такая красивая, что хочется вцепиться и расцарапать ему лицо. Но я стискиваю зубы.

– Ты обещал.

– Да, и я сдержу слово. После того, как ты поешь.

Не говоря больше ничего, он разворачивается и выходит из спальни. Даже его спина выражает самодовольство.

Я сжимаю кулаки так, что ногти царапают ладони. И делаю шаг за ним.

Без белья тело ощущается по-другому. Непривычно и некомфортно. Но это неправильные слова. Скорее, это смущает. Каждый шаг чувствуется иначе. Между ног скользит тёплый воздух. Это будоражит и мешает. Мысли разбегаются, сосредотачиваясь на новых ощущениях.

Чёрт. Этого он добивался?

Он входит на кухню первым. Открывает шкафчик, достаёт две миски. В одной заваривает овсянку быстрого приготовления. Добавляет в неё кусочек сливочного масла.

В другую выкладывает консервированные персики. Сладкий аромат разлетается по кухне, заставляя меня глотать слюну.

Кай подходит к кухонному острову, за которым я сижу. И ставит тарелки передо мной.

Я беру ложку и уже тянусь к персикам, как он отодвигает от меня обе тарелки. В его глазах при этом вспыхивают озорные огоньки.

– Выбирай, – говорит он, и я замираю.

Опять выбор? Да сколько можно? Я же знаю, что его «выбирай» это всегда отсутствие выбора.

Я вздыхаю.

Не знаю, что это за проверка, но после его предложения выбрать, я беру овсянку. Наверняка с персиками что-то не так.

Погружаю ложку в кашу. Отправляю в рот.

Безвкусная совершенно.

Так в чём же был подвох?

Ладно. Плевать. Главное узнать про Тима.

– Не нравятся персики? – спрашивает он, и я чуть не давлюсь кашей.

Поднимаю на него взгляд. Встречаю смешливые огоньки в синих глазах.

– Сладкие. Мягкие. Напоминают о чём-то нормальном.

Я глотаю безвкусную массу, представляя как с этими персиками было бы сладко.

Он… просто мучает меня. Верно?

– Мне не напоминают, – отвечаю, отправляя в рот ещё одну ложку тёплой овсяной массы.

– Всегда есть воспоминания, – качает он головой. – Запах пирога из духовки. Детство. Глупости.

Я замираю с ложкой на полпути ко рту. Рука предательски вздрагивает.

А в памяти рождаются яркие картинки. Я даже чувствую запах маминого пирога в тот самый последний день, когда её и папы не стало.

Мы вернулись с Тимом со школы домой. В пустой, тёмный дом, где их не было. Ждали. Полночи не спали. Я еле заставила брата поужинать и сделать уроки. Но родители так и не пришли.

Потом позвонила соседка и сказала, что их больше нет. А потом появились они – органы опеки. Нас чуть не разделили тогда. Я с огромным трудом добилась того, чтобы мы оказались в одном детском доме.

А теперь мой похититель напоминает мне о нормальной жизни. Чтобы сделать мне больно? Выбить из колеи?

– Твоё молчание – тоже память, – продолжает Кай.

Он садится напротив. Глаза в глаза.

Я опускаю ложку в тарелку.

– Ты молчишь, потому что когда-то это сработало. Так?

Если он узнает, насколько прав, перестанет мучить меня? Отпустит к брату?

– Потому что тебя не замечали, если ты тихая, – говорит он успокаивающим тоном. – Или наоборот – били за слово?

И то и другое. Много раз. А ещё запирали в тесной и тёмной кладовке за непослушание.

Я прикрываю глаза. Выравниваю дыхание.

– Чего ты добиваешься? – смотрю на него с вызовом.

Он улыбается, а я скрещиваю руки на груди.

Ему же нравится сопротивление. Значит, нужно быть пассивной.

– Делай, что хочешь, – вздыхаю и отворачиваюсь. – Или просто оставь меня в покое.

Его брови ползут вверх.

– Не могу, – он пожимает плечами. – Ты моя. И я хочу знать… какой вкус у твоих воспоминаний.

Горечь, вот какой у них вкус. Боль и горечь. Ничего интересного. Но ему об этом знать не нужно.

Кай берёт чашку с персиками. Подносит ложку с кусочком, облитым густым сиропом к моим губам.

Отворачиваюсь.

– Не заставляй, – голос срывается на шёпот, а глаза начинает щипать. – Пожалуйста.

– Я всего лишь предлагаю, – говорит он ласково. – Выбор за тобой. Овсянка… или персик. Голод… или маленькое удовольствие.

Последние слова звучат как уговоры змея с древа познания. Сладко и вкусно. И.. греховно.

Ложка касается моих губ. Сироп оставляет липкий след.

Я сжимаю губы.

– Хочешь знать, почему я выбрал тебя? – говорит он, убирая ложку.

Я поднимаю на него вопросительный взгляд и прикусываю нижнюю губу. Слизывая следы сиропа. Сладкие и такие вкусные, что горло сводит.

Кай замечает моё движение, ловит меня на маленькой хитрости и улыбается.

Чёрт.

– Потому что в том доме все были уже мертвы. Внутри. Пьяные, обдолбанные, гнилые. Но ты другая. Живая. Испуганная. Настоящая. Смотрела на мир как на место, которое ещё может причинить боль.

Он поднимает ложку с кусочком персика. Но на этот раз к своему рту.

Медленно, глядя мне в глаза, он кладёт этот сладкий кусочек нормальности себе на язык. Жмурится от удовольствия.

– М-м-м. Вкусно.

Он произносит это с таким выражением лица, что по моему телу пробегает дрожь. Я сжимаю ноги, но без белья кажется, что так только сильнее возбуждаю себя.

Кай съедает ещё кусочек. И ещё.

А я глотаю слюни, провожая каждый кусок взглядом. Наблюдая, как движутся его челюсти, как поднимается и опускается кадык, когда он глотает. В этот момент он выглядит как чёртов Эрос, искушающий и возбуждающий совсем не тот аппетит.

– Последний кусочек, – говорит он и берёт персик… пальцами. По ним стекает сироп.

И мне внезапно хочется попробовать эти пальцы на вкус. По рукам пробегают мурашки. Сердце внезапно спотыкается и переворачивается в груди.

Последний кусочек…

Я сглатываю.

Что он сделает? Демонстративно съест его у меня на глазах? Положит в мою тарелку? Что?

Он подносит персик к моим губам. От аромата сводит желудок. Пальцы на руках чуть заметно вздрагивают от желания вцепиться в его руку и съесть этот чёртов персик. Но я отворачиваюсь.

– Съешь – и сегодня я тебя не трону, – говорит он, и я устремляю на него злой взгляд. – Ни одного прикосновения. Откажешься… – его голос становится ниже и теплее, – …и мы продолжим наши маленькие эксперименты.

По моему телу пробегает волна дрожи. Я ненавижу его. Ненавижу! Но больше всего ненавижу себя за то, что готова на эту чёртову сделку. Всё, ради Тима. Узнать о нём важнее еды. В конце концов это всего лишь консервированный персик. И плевать, что есть его придётся из его рук, как зверушке. На всё плевать.

Я придвигаюсь ближе. Грудь касается столешницы и напрягается от трения.

Поэтому я без белья? Чтобы вот так всё чувствовать? Чтобы… заводиться от любых прикосновений, как сейчас?

Кай считывает реакции моего тела. Моё учащённое дыхание. И улыбается, протягивая руку с персиком ко мне.

Его пальцы касаются моих губ и языка, оставляя сладкий вкус фрукта. Я закрываю глаза от удовольствия, растекающегося на языке. Персик тает во рту.

Кай размазывает остатки сиропа с подушечки большого пальца по моей нижней губе. Надавливает на неё, заставляя приоткрыть рот. Его зрачки расширяются, закрывая собой почти всю синеву его глаз.

Моё сердце колотится так, что кажется скоро остановится. Жар от прикосновений и этого тёмного взгляда устремляется вниз живота. И я ещё плотнее сжимаю ноги, чувствуя сладкое, как персик, возбуждение. Даже руки трясутся.

Дьявол. Он настоящий Дьявол.

– Хорошая девочка, – хрипло произносит он. – Видишь, как просто?

Я проглатываю сладость, облизывая губы там, где он их касался. Вкус персика смешивается со вкусом его кожи. По моему телу проходит волна дрожи.

– Теперь, говори, – мой голос тоже хриплый, выдающий моё возбуждение с потрохами.

Я краснею, но не отвожу взгляд. Главное – это узнать про Тима.

– Разве мы так договаривались? – Кай хмыкает, отходя к раковине. – Я сказал, что не трону тебя, если ты съешь персик. Но не говорил, что расскажу про брата.

Он моет руки. Вытирает полотенцем и оборачивается ко мне. А я не могу оторвать взгляд от того, как напрягаются его мышцы, как выпирают сухожилия, когда он делает такое простое действие, как вымыть руки.

– Ты обещал! – не выдерживаю я.

– Я сказал, что мы поговорим о нём. Не помню никаких обещаний, – Кай смотрит на меня сверху вниз. – Но, если ты сделаешь сейчас кое-что, я скажу тебе, что с твоим братом.

Я сжимаю кулаки в бессильной ярости. Боль от ногтей отрезвляет.

– Что. Ты. От. Меня. Хочешь?

– Поцелуй меня. Сама. Я, как и обещал, не притронусь к тебе и пальцем.

Я поднимаюсь со стула так, что ножки скрипят по плитке.

Брат. Это всё ради него. Всего лишь невинный поцелуй.

Каждый шаг к нему вызывает странные ощущения внизу живота. Ткань платья трёт кожу там, где я этого не ожидаю. Твёрдые горошины выпирают на груди, выдавая моё состояние. Но Кай смотрит мне прямо в глаза.

Подхожу к нему вплотную. Становлюсь на носочки и быстро, отрывисто касаюсь его губ своими.

Они у него на удивление мягкие и горячие. Нос забивается его запахом. Его так много, что кружится голова. Мне жарко. Чувствую себя пьяной.

Быстро делаю шаг назад.

– Я сделала всё, что ты сказал. Съела персик, поцеловала, теперь…

– Это не поцелуй, – Кай кривит губы в недовольном выражении. – Это насмешка. Или детский сад. Всего один нормальный взрослый поцелуй, Дарина. Разве я многого прошу?

Чёрт! Да как же надоели эти его игры!

Я хочу укусить его. Сделать больно. Чтобы отстал уже и сказал, что с моим братом, чёрт бы его побрал!

Я рвусь вперёд. Обхватываю его лицо ладонями и впиваюсь в рот. Успеваю заметить расширенные от удивления глаза. Мы стукаемся зубами, но я не отстраняюсь. Сминаю его губы, использую язык…

А потом происходит нечто.

Меня накрывает горячей волной. Его язык сплетается с моим, заставляя вздрогнуть и покрыться мурашками. Между ног становится горячо, пульсирует и…

Кай нарушает своё слово.

Одна его рука ложится на мой затылок, удерживая. Другая прижимает меня за поясницу. Он хрипло стонет, подхватывая меня на руки и усаживая на стол. Сметает со столешницы тарелки и ложку. По кухне разлетается звон осколков битой посуды. Ложка скачет где-то по плитке и затихает.

От резкого звука я вжимаюсь в него, в поисках защиты. И это последний гвоздь в крышку гроба моей адекватности.

Кай прижимается между моих ног. Толкается бёдрами вперёд, и я чувствую, как его возбуждение упирается в меня. В меня без белья. Только ткань его штанов отделяет меня от окончательного падения. От ощущений мозг отключается.

Нет, нет, нет. Нужно прекратить это. Остановить. Но Боги… как это вкусно. Он вкусный настолько, что я тону в этом. И не хочу быть спасённой.

Мои руки сами обвивают его шею. Пальцы против воли зарываются в его волосы, цепляясь за них, как за спасение.

И я схожу с ума от того, с каким напором и нежностью, с какой лютой страстью он целует меня. Его вкус во рту смешивается со сладостью персиков. Меня колотит. И я не пойму, то ли от ужаса, что меня целует убийца, то ли… от того, насколько сильно мне это нравится.

Кай

Я нарушаю собственное слово.

Блядь.

Когда она целует вот так – отчаянно, жадно, со злостью, у меня крышу рвёт. А стояк стремится разорвать штаны.

И я не могу удержаться, чтобы не сделать то, что делаю.

Подхватываю её на руки. От её хрупкости внутри всё мелко дрожит.

Усаживаю на стол, сметая посуду нахер. Тарелки бьются, но мне насрать. Главное – она целует меня. Сама. Прижимается ко мне. Сама. Её пальцы в моих волосах… Сладкий вкус персика во рту смешан с её вкусом. И это настолько ахуительно, что у меня перед глазами звёзды.

Всё как я мечтал. Как воображал. Только лучше.

Как я себя чувствую при этом? Да я свихнуться готов.

Сердце мчится загнанным зверем. В паху напряжение… высоковольтное. Пальцы на руках подрагивают, когда прижимаю её к себе.

Мне… охуенно.

Я впиваюсь в неё. Отчаянно, жадно. Прикусывая губы. В голове круговерть похлеще опьянения.

Такого адреналина я не чувствовал даже после выполненной работы. Это не сравнить ни с чем. Эйфория на грани безумия.

И если я сейчас не остановлюсь, то отнесу её в постель и… хотя зачем нести. Я выебу её прямо здесь. Здесь и сейчас блядь. Иначе взорвусь, разбрызгивая ошмётки по стенам.

Руки хищно скользят по её бёдрам, под платье. Сжимают ягодицы, не прикрытые бельём. К себе придвигаю плотнее.

Из Мышки вырывается не то стон, не то писк. Испуганный, но хриплый и сладкий, что мозги нахрен отказывают.

Хочу её.

Войти в неё. Слиться с ней. До упора. До предела вогнать. Стать одним целым. И трахать, трахать, трахать, слушая стоны. Прямо на этом столе. А потом на другом. После можно и в спальню.

Пальцы сами находят вход в Рай, между её разведённых ног. Средний проскальзывает ко входу. Цепляя самое чувствительное место.

Дарина сжимает мои волосы. Пытается свести ноги. Но как? Ведь между ними я. И мой каменный стояк. Который я выпускаю из штанов.

Она всхлипывает, отворачивается.

Да ну ёбаный пиздец. Что опять?

Мои губы, пульсирующие после бешеного поцелуя, скользят по её скуле. Но она закрывается. Ладонями упирается в грудь мне.

Действует это как холодный душ. Мудацкий поток льда по спине.

Чёрт. Блядь.

Нахуй!

– Ты же хочешь… – хриплю я, прикусывая мочку её уха.

– Нет, – выдыхает она, вцепляясь в моё запястье между её ног.

– Вот это, – я достаю руку, показывая мокрые пальцы, – это «Да», Мышка.

– Пожалуйста… – хрипит она.

Дышит при этом так часто, будто мы уже час как трахаемся. Но в глазах собираются блядские слёзы.

Чёрт.

Чёрт. Чёрт. Дьявол!

Почему она смотрит на меня глазами ангела, а сама соблазнительна, как суккуб?

Её дыхание, горячее и влажное, волнами проходит по моему лицу. Мы замираем. Глаза в глаза.

И я не могу перейти эту грань, чёрт бы её побрал.

Разбить бы всю посуду вдребезги. Разнести весь дом в щепки. Потому что она не пускает меня ближе. И не отпускает от себя. Я влип в неё, как муха в смолу. Увяз по самую макушку.

Но я не хочу делать ей больно. Не хочу видеть страх. И эти слёзы тоже.

Почему это для меня так важно? Почему?!

Почему я не могу перешагнуть этот рубеж и просто взять то, что безумно хочу. То, что мне охренеть как нужно сейчас.

Почему я так… слаб рядом с ней?

Слабость непозволительна. Её нужно уничтожать. Выжигать калёным железом.

…Но если я сейчас возьму её силой, то останусь для неё чудовищем. А я хочу быть для неё кем-то другим. Чёрт, хочу чтобы она…

Я прячу достоинство в штаны, отталкиваюсь от столешницы. Делаю шаг назад. Руки повисают вдоль тела.

– Твой брат... в порядке, – хриплю я, сглатывая вкус собственного поражения.

Говорю это не ей, а себе. Чтобы заглушить постыдный трепет в груди, дрожь в руках, которые только что держали её. Информация о Тиме – плата за моё отступление. Признание, что она меня победила, чёрт бы её побрал.

– Он жив. В больнице.

– Где? Какая больница? – она спрыгивает на пол и хватает меня за запястье.

Я смотрю на её пальцы. И понимаю, что ещё немного, ещё чуть-чуть её нежности, и я сломаюсь к херам. Разлечусь на осколки, как те тарелки.

Сердце в горло прыгает, а потом проваливается в пустоту. И снова.

Стряхиваю её руки. Трясу кистью, в попытке избавиться от ощущения её прикосновения. Получается хуёво. Я всё ещё ощущаю прохладные подушечки её пальцев. Кожу покалывает.

– Он будет жить. Это всё, что тебе нужно знать.

Я делаю шаг, чтобы уйти. Но в голове вспыхивает безумная мысль. Ноги прирастают к месту.

Оборачиваюсь.

Дарина дрожит в раздрае своих эмоций. Как и я в своих, которых, как всегда полагал, у меня нет.

Рука сама тянется к её запястью. Пальцы смыкаются вокруг.

Она бросает немного удивлённый взгляд на наши руки. Удивление есть, но вот страха… Страха в её глазах больше нет.

От этого осознания сердце колотится ещё быстрее.

Я вспоминаю наш поцелуй.

Её ярость, злость, страсть… сомнения. Но страха не было даже тогда.

– Идём.

– Куда?

– Наказывать тебя, – щурюсь я, ловя её взволнованный взгляд. – За подглядывание.

И за то, что отталкиваешь меня.

Я тащу Дарину за собой. Заталкиваю в мастерскую.

Дверь хлопает за нами, и я щёлкаю замком. Запирая нас внутри.

Дара вздрагивает. А я уже иду к столу и беру нож для холста. Маленький, тонкий, но невероятно острый. Возвращаюсь к ней.

Её глаза округляются. В них мелькает тот самый страх, но тут же исчезает. Почему? Думает, им нельзя убить? Или… я ей уже не страшен?

Я подношу лезвие к её шее.

Она поднимает голову и отворачивается, открывая для меня себя полностью. И прикусывает губу.

Так соблазнительно и сладко, что под штанами всё снова в боевой готовности.

Да блядь!

– Боишься меня? – хриплю я. – Дарина.

Она бросает на меня острый, колючий взгляд.

– Ты не убьёшь меня.

Мои брови взлетают вверх. Почему она так уверена в этом?

– Может быть, – улыбаюсь я, возвращая лицу безразличное выражение. Насколько это возможно в данной ситуации.

Не убью. Тут она права. Я не причиню ей вред. Только трахну. Но ей понравится.

Кончик ножа поддевает край одежды. Ткань платья трещит, разрезаемая ножом.

Я веду его медленно, чтобы не поранить нежную кожу под ним. Кончик ножа цепляет её, и она дрожит. Но дышит при этом так часто, а зрачки расширены.

Ткань скатывается с её плеча и руки. Она пытается подхватить край второй, но я не позволяю.

– Будь послушной, – нож цепляет горловину платья с другой стороны. – И тогда я отвезу тебя к брату.

Разрезанное платье падает к её ногам.

Дарина пытается прикрыться, а я не могу оторвать глаз от её груди, живота, тонкой талии. Сглатываю.

Я прижимаю её к двери собой. Вдыхаю запах её кожи и волос, смешанный с ароматом моего шампуня. В крови бурлит адский коктейль из желания и восторга.

Как же я хочу поднять её ногу и войти в неё на максимум.

Боже.

Отлипаю от неё с трудом. Её щёки пунцовые от смущения, но она терпит молча. Только бросает на меня взгляды. Колючие и горячие одновременно.

Бросаю на пол кусок холста. Заставляю её стать по середине. Краски ставлю под ноги. Окунаю руки в алый. Он стекает с пальцев, густой, как кровь. Капает на белый холст.

– Убери руки, – приказываю ей.

– Кай, – умоляюще шепчет она.

От звука моего имени из её рта, по коже проходит волна мурашек. А в паху уже взорваться готов.

– Я сказал – убери руки.

Медленно, Дарина опускает руки вдоль тела. Открывая моему взору полностью обнажённую себя.

Моя рука накрывает её грудь, оставляя алый отпечаток. Дара делает рваный вдох.

Краска нагревается между нашей кожей. А Дарина покрывается мурашками. Её ресницы трепещут. Она не знает куда деть глаза. Нещадно кусает нижнюю губу.

Ей нравится. Как бы она не сопротивлялась. Как бы не отрицала. Что бы не говорила – она хочет меня.

Я веду рукой вниз, рисуя узоры.

Она вздрагивает и сжимает бёдра от каждого моего прикосновения.

А я веду линию под грудь, к рёбрам. Затем к талии.

Хочу прикоснуться к ней не рукой. Собой. Почувствовать её дрожь всем своим телом.

Сбрасываю штаны, оставаясь таким же открытым, как она.

Её взгляд опускается к моему возбуждению. Притягивается туда против её воли.

Смотри, Мышка. Это всё твоё, как и я.

Но долго терпеть я не стану.

Лицо Дарины краснеет в тон краске на её напряжённой груди. Краски, которую впервые в жизни я хочу попробовать на вкус. Слизать с неё. И увидеть, как она дрожит от возбуждения. Услышать её стон…

Но сначала нужно проучить одну маленькую Мышку.

Я делаю шаг к ней. Вплотную. Почти касаясь её собой. И приказываю:

– Обними меня…

Дарина

Холодный воздух не может остудить мою пылающую кожу. Я в огне. Горю в самых неожиданных местах. Везде, где касаются его руки. Где остаётся краска.

Он рисует на моём теле, но мне кажется, что краска ложится на душу, прямо на сердце.

Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу перестать смотреть на его возбуждение.

«Обними меня…»

Приказ ясен. Как и то, что если я сделаю это, то он прижмётся ко мне им.

Кай прищуривается. Его глаза при этом игриво сверкают. Он улыбается глазами и медленно приближает своё лицо к моему.

– Ну же, Мышка, – шепчет Кай, заправляя прядь моих волос за ухо. Я трепещу от еле ощутимого прикосновения подушечек его пальцев к моей коже. – Смелее. Ты же такая отважная.

Он играет со мной. Как кот с мышкой. И мне кажется, что я уже в ловушке этого коварного хищника. Сердце стучит так часто, что кажется готово разорваться.

Ещё там, на кухне, я поняла, что больше не боюсь его. Страх перерождается в нечто иное. Во что-то пугающе обжигающее. В острую потребность в нём.

Чёрт.

Так не должно быть. Ведь не должно. Может, это стокгольмский синдром? Я влюбляюсь в своего тюремщика? Или это что-то другое?

– Я испачкал тебя в краске. Замарал твоё тело алым. Ответь мне тем же, Мышка. Запачкай в ответ. Обними меня.

В моей голове взрывается пузырь полный гнева и ярости.

– Ответить тебе тем же? – переспрашиваю я.

Кай склоняет голову на бок. Смотрит на меня заинтересованно. Его глаза продолжают довольно щуриться.

А я вспоминаю его шокированный взгляд, там на кухне. Когда я поцеловала его со злости.

И я решаю сделать всё по-своему. Ведь ему это, судя по всему, нравится.

Я наклоняюсь, опуская пальцы левой руки в холодную, густую краску. Когда поднимаюсь, взгляд цепляется за его… за его возбуждение. Оно прямо перед моими глазами. Огромный, пышущий жаром орган. Тепло от него касается моего лица.

Он специально. Всё делает, чтобы смутить меня. Вогнать в краску, во всех смыслах.

Я резко поднимаюсь, прикладывая руку к его груди, со шлепком.

Устремляю на него разъярённый взгляд. Под ладонью дико молотит его сердце. Бьётся о его грудную клетку изнутри.

Боже, что я делаю?

Мы оба совершенно голые, босые, стоим на холсте. Я знаю, помню кто он.

Но…

Я веду пальцем по его груди, к ключице. Рисуя странный узор. Спускаюсь ниже, по середине груди. Прямо между идеальных твёрдых кубиков пресса. И задыхаюсь.

Отпечаток моей руки на его груди, с потёками алой краски, не отталкивает. Наоборот. Ему это идёт. Чертовски.

Кай прикрывает глаза и делает рваный вдох, когда мой палец приближается к его пупку. Запястья почти касается тот самый орган, на который я пытаюсь не смотреть. Но не могу.

Ну нет. Ниже я не пойду.

Я пытаюсь поднять руку, но Кай ловит мою кисть и обхватывает себя моей ладонью в краске. Прямо там. Его. Сжимает в моей руке своё возбуждение.

Он нереально горячий, почти обжигающий. Пульсирующий. Набухший до предела.

Кай медленно опускает мою руку вниз. Потом поднимает вверх, плавным, скользящим движением.

Я задерживаю дыхание. А потом пытаюсь одёрнуть руку. Но он не отпускает.

– Я хотел не этого, – хрипло произносит он. – Но так ты тоже обнимаешь меня. Даже лучше. Правда, Дарина?

– Нет, я… не это… не хотела и… – почему-то начинаю оправдываться я.

– Разве? – хитро щурится он. – А по-моему, тебе нравится.

– Что? Нет! – протестую я, мотая головой.

– Тогда почему ты не убираешь руку? – Кай хитро опускает взгляд.

Я следую за ним и вижу. Его руки уже нет на моей. Я сама держу… держусь за…

Боже.

Лицо обжигает волной стыда. Я тут же одёргиваю руку, пряча её за спину. Пальцы мелко дрожат.

Только что… что это было? Почему мне… не противно? И почему внизу живота так сладко ноет?

Неужели я возбуждена? На него? Из-за этого?

Миллион вопросов, и абсолютный ноль ответов. Моё тело меня предаёт. Подло и бесстыдно.

Как только я отворачиваюсь, в попытке скрыть собственное предательское возбуждение, Кай громко вздыхает.

– Моя Мышка продолжает дразнить меня.

– Я… – прикрываю глаза и сглатываю. Лицо всё так же пылает. Как и место между ног.

– Чего ты боишься? – его рука скользит по моей коже, оставляя след из мурашек. Прямо к бедру. Ложится на ягодицу. Накрывает её почти полностью. Почему его руки такие большие и совсем не грубые?

Кай притягивает меня к себе рывком. Резко. Пока краска между нами не слипается.

Я упираюсь в его грудь рукой, и она тут же липнет к следу, оставленному мной же.

Действительно, чего я боюсь? Он убийца. Беспощадно расправившийся с кучей народа в том доме. Чуть не погубивший моего брата. Похитивший меня. И теперь пытающийся меня… соблазнить. Чего мне бояться?

Например того, что я перестаю его бояться? Или, например, того, что моё сердце трепещет рядом с ним? Или того, как моё тело реагирует на него против воли? А может быть того, что наигравшись со мной, он убьёт меня?

Я сглатываю и молчу. Потому что высказывать это всё, мне кажется, не имеет смысла.

– Признай, что я нравлюсь тебе, – шепчет Кай.

Он зарывается в мои волосы пальцами. Не позволяет отстраниться.

В живот вжимается его твёрдое желание. И правда горячее. И… огромное.

Я не из леса, знаю, что происходит между мужчиной и женщиной в моменты близости. Но даже представить страшно, что вот это должно во мне поместиться.

Эти мысли заставляют меня дышать чаще. И пугают.

– Сегодня, я не буду рисовать тебя.

Я сглатываю от его слов, ожидая продолжение.

– На тебе я уже рисовал. А значит, пора преподать Мышке урок, верно?

– Ка… какой урок?

За что?

Это я хочу спросить на самом деле. Но не могу. Язык отказывается меня слушать. А мысли разбегаются испуганными зайцами.

– Поучительный, – улыбается Кай, заводя мою руку мне за спину.

Вторую прижимает к ней. Запястье к запястью.

Я слышу резкий звук и понимаю, что не могу пошевелить руками. Они скованны. Связаны кабельной стяжкой. Не туго, но не вырваться.

– Не надо, – умоляюще бормочу я, дёргая руками. Но это бесполезно, я понимаю.

– Надо, Мышка. Надо.

Кай подхватывает меня на руки и аккуратно опускает на холстину.

Кладёт меня на спину. Руки оказываются под поясницей.

Мои глаза жжёт. Они наполняются слезами против воли.

А Кай тем временем устраивается между моих разведённых ног.

Его рот накрывает замёрзшую грудь, согревая. Ту, которая не измазана в краске. Язык играет с твёрдым бугорком. А между ног упирается… твёрдое и горячее.

Боже… нет.

Это странно. Слишком приятно. Волны удовольствия опускаются вниз живота и между ног. Я сжимаюсь.

Чёрт.

– Кай, пожалуйста, – умоляю я, надеясь, что он прекратит.

Он отрывается от того, что делает с моей грудью. Смотрит на меня затуманенным взглядом.

– Молчи, – хрипло бормочет он. – Или мне придётся использовать кляп.

– Я прошу тебя, не надо, я… я не готова.

– О, поверь мне, ты более чем готова, – его взгляд чуть проясняется. – Но я не возьму тебя. Сегодня. Ты же помнишь, что это наказание, верно? Прими его.

Принять что? Что за наказание такое, от которого я с ума схожу, желая того, кого не должна. Того, кого должна ненавидеть. Но почему-то не могу. Больше не могу.

Кай поцелуями спускается вниз по животу.

– Ты не представляешь насколько прекрасна, моя Мышка.

Я молча отворачиваюсь, прикусывая губу. Стараюсь быть послушной. Может быть тогда он отпустит меня. Или пощадит.

Но вместо этого Кай улыбается.

– Правильно, молчи. Я запрещаю тебе говорить. До тех пор, пока ты не примешь своё наказание. Полностью.

Он целует меня всё ниже. Я задыхаюсь от ощущений и от мурашек. А он касается губами там. Прямо между ног. Погружается языком, находя самое чувствительное место.

Дыхание сбивается, я захлёбываюсь воздухом. Так приятно мне никогда не было.

Изо рта вырывается стон. Тело выгибается. Внутри всё напрягается.

Это… это слишком нежно. Слишком сладко. Слаще чёртовых персиков.

– Да, – хрипит Кай, прерываясь на секунду. – Такой звук разрешаю. Не сдерживайся, Мышка.

Он продолжает. А я не могу сказать, что это наказание. Но это точно пытка. Сладкая, извращённая пытка. Внизу живота растёт огненный шар. Он вот-вот лопнет, накрывая меня волной дикого оргазма. Сердце сходит с ума в груди. Кажется, скоро пробьёт грудную клетку и выпрыгнет. Пальцы под спиной впиваются в холст.

В самый последний момент, на самом пике, Кай отстраняется.

Я дышу так часто, что голова кружится. На лбу выступает пот. Ноги подрагивают.

Огонь постепенно тухнет, так и не разорвавшись. А Кай смотрит на меня смеющимся взглядом. Вытирает рот тыльной стороной ладони.

– Теперь ты понимаешь, что делаешь со мной… Мышка?

Что?

– А теперь смотри. Смотри внимательно, Дарина.

Кай

– Смотри внимательно, Дарина, – приказываю ей хриплым голосом.

Обхватываю себя, возвышаясь над ней. Стою на коленях прямо между её разведённых ног.

Её ресницы опускаются, но я знаю, что она смотрит. Видит, что я делаю. И не может оторвать взгляд.

Моя рука движется вниз. Затем вверх. Очень медленно.

– Смотри… – шепчу я, представляя, что уже в ней.

Сдерживаюсь, оттягивая момент кульминации. Мне нравится, что она смотрит. Что она видит всего меня. Нравится, как чёртовому вуайеристу. Только я не подглядываю. Я создаю шедевр.

Её дыхание всё ещё частое. Взгляд голубых глаз скользит по моему телу. По напряжённым мышцам живота, груди, рук. Сталкивается с моим прямым взглядом. Смущённо сбегает вниз, и застывает на том, что я делаю.

Правильно, Мышка, смотри. Смотри, до чего ты меня доводишь.

– Хватит… – вдруг срывается с её губ.

Рука замедляется.

Не понял. Что значит «хватит»? И… кто здесь хозяин?

– Просто сделай это, – бормочет она и отворачивается.

От сердца в пах простреливает разряд. Я еле сдерживаюсь, чтобы не оросить её живот белым.

– Сделать что?

Она резко поворачивается ко мне.

– Это…

Я улыбаюсь, продолжая медленное движение.

– Что это?

– Ты же… – хнычет она. – …Ты же понял.

– Понял, – киваю я. – Но не услышал. Скажи это, Мышка. О чём ты просишь? Что мне сделать… с тобой?

Её дыхание учащается. А сердце часто колотится у неё в груди. Так громко и тихо одновременно, что мой слух напрягается, ловя этот прекрасный звук.

– Перестань мучить меня, просто… сделай то, что хочешь, – хныкает она.

И в эту же секунду её глаза расширяются от ужаса. И тут же зажмуриваются. От осознания собственных слов. От того, что она даёт мне разрешение. Нет, она умоляет. Приглашает меня…

Мучить? Я не мучитель. Я – искушение. И ты, чёрт возьми, готова пасть.

Эта мысль заводит сильнее устного согласия. Сильнее простого «да».

Дара пытается свести ноги. Но только сдавливает мои бёдра коленями. От прикосновения её кожи, меня накрывает волной мурашек. От бёдер к затылку.

Поняв, что делает, и какой это имеет эффект, Дарина чуть разводит ноги. Открывая себя мне, моему взору. Её щёки краснеют. Она пытается закрыться, но снова сжимает меня. Мечется между желанием спрятаться и не касаться меня. Но ничего не выходит.

Внутренняя часть её бёдер горячая, гладкая. Мой ритм сбивается. Рука сама сжимается туже.

Чёрт.

Она даже не касается меня там, а уже сводит с ума. Я должен остановиться сейчас. Или спущу, как неопытный пацан, от одного её неуверенного движения.

«Сделай то, что хочешь».

От этих слов всё внутри сжимается. Та часть меня, которая жаждет оказаться в ней дёргается в моей руке.

Я начинаю двигаться быстрее. Единственный образ в голове: её спина, выгнутая подо мной, когда я наконец вхожу в неё со стоном, вырывающимся из нас обоих.

– Хочешь меня? – самый главный вопрос, на который хочу и боюсь услышать ответ.

Мои движения становятся рваными, как и дыхание. Сердце ускоряется.

– Чтобы я оказался в тебе… Тогда проси правильно, – шепчу я. – Скажи это…

Она отрицательно мотает головой. Но я вижу «да» в её глазах.

На меня накатывает волна. За ней вторая. Извергаюсь, не отрывая глаз от её лица.

Дарина впивается взглядом в мою руку. В то, как я завершаю ритуал.

Последние капли падают на подрагивающую кожу её живота.

– В следующий раз… – хриплю я, и она с трудом отрывается от меня внизу, переводя взгляд в глаза. – …Я сделаю это в тебя.

Она отворачивается со стоном, который пытается проглотить. Но я всё слышу. И вижу тоже. Этот звук одновременно и моя награда, и моё наказание.

Я качаю головой, поднимаясь с холста. Беру нож и подхожу к ней. Её глаза не расширяются в страхе, и моё сердце сжимается, пропуская удар.

Она меня раскусила.

Знает, что я не причиню ей вреда. И пользуется этим.

Блядь. Она манипулирует мной, даже не понимая этого. Лучше, чем я ей. Но это только сильнее распаляет мой интерес.

Дарина поворачивается на бок. Я разрезаю стяжки.

На её запястьях остаются красные полосы. И мне это не нравится. В груди неприятно колет от того, что эта боль, этот след от меня.

Я поднимаю её. Дрожащую. Обнимаю за талию, но она отстраняется, прикрываясь руками. Мой след стекает по ней. И она не пытается стереть его. Только дыхание становится чаще.

Хмыкаю.

Прижимаю её к себе за поясницу. Беру изящную руку и подношу к своим губам. Целую красный след от стяжек.

– Твоя кожа такая нежная, – говорю, скосив взгляд на неё, пока целую тонкое запястье. –Шёлковые ленты. Что скажешь?

– Что? – Дарина хмурится, пытаясь понять меня.

– В следующий раз свяжу тебя шёлковыми лентами.

Её лицо становится красным. Она отворачивается и бурчит себе под нос:

– Не надо связывать, – говорит она. Но её запястье, которое я только что поцеловал, не дёргается, чтобы вырваться. Оно лежит в моей ладони, горячее и податливое.

Под моим большим пальцем, поглаживающим кожу, часто стучит её пульс.

– Скажи, что тебе не понравилось, – я мягко поворачиваю её лицо к себе за подбородок. – И я больше не буду тебя связывать. Только правду. Что это не ты чуть не кончила, будучи связанной. М?

Она кусает нижнюю губу изнутри и отводит взгляд. Её грудь часто вздымается. А внутри меня всё ликует.

Я нравлюсь ей. Она хочет меня. Она почти моя по собственной воле. Ей не противны мои прикосновения и даже мой след, что стекает по её животу.

– Молчишь, – я отпускаю её руку.

Беру со стола бутылочку и тряпку. И начинаю смывать с неё краску.

Дарина при этом стоит, отвернувшись. Смотрит в сторону. Разглядывает картины на мольбертах.

– Ты художник, – констатирует она.

– Так и есть.

– Почему тогда ты занимаешься тем… – она подбирает слова, – что было в том доме?

Внутри всё холодеет. Значит, всё-таки боится. Считает монстром.

Горький привкус подкатывает к горлу.

– Можно сказать, что это хобби, – выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Пусть думает, что ей выгодно. Всё равно для неё я всё ещё чудовище.

Она молчит, глядя на свои запястья. Потом поднимает на меня взгляд. В нём я ищу отражение минувшего – стыд, гнев, замешательство, желание. Нахожу лишь усталую ясность.

– Хорошо, – тихо говорит она и сглатывает. – А когда ты отвезешь меня к брату? Ты… обещал.

Дарина

– Хорошо. А когда ты отвезешь меня к брату? Ты… обещал.

Спрашиваю я, на что Кай сжимает зубы.

Его глаза полыхают лютым холодом и опасностью. Он бросает тряпку на стол, отодвигает меня от себя. Весь напряжённый. Явно сдерживается, чтобы… что? Не ударить или не свернуть мне шею?

По моей спине проходит морозная волна. Пальцы на руках начинают подрагивать.

– Через десять минут на кухне, – сухо бросает он.

И выходит из мастерской, хлопнув дверью. От громкого звука я вздрагиваю.

Чёрт. Кажется, я его злю. Но чем?

Я хватаю тряпку. Оттираю остатки краски с себя. Резкий запах растворителя уничтожает алые и белые потёки. Но не справляется с его запахом, поселившимся в носу. Айсберг и перец.

О том, что только что здесь произошло, стараюсь не вспоминать. Подумаю об этом позже. Завтра. Или лучше никогда. Сейчас я обязана узнать, что с Тимом. Мои собственные переживания не так важны.

Я подбираю остатки платья. Прикрываюсь ими, выбегая в коридор. Лечу в спальню, стараясь не издавать ни звука. Взгляд цепляет Кая, стоящего на кухне.

Он уже в чёрных спортивных штанах. Не тех, что брошены на полу мастерской, других. Стоит у плиты. С алым пятном на груди, оставленным моей ладонью.

Его брови нахмурены. Движения чёткие, резкие. Яростные, но сосредоточенные. Когда он двигается, его мышцы напрягаются. И я не могу оторвать от этого зрелища глаз. Он что, готовит еду?

Сердце сжимается и скачет в груди бешеным кузнечиком.

Не может же он и вправду готовить нам еду? Конечно нет. Наверняка он делает это для себя. Я вообще не помню, когда он ел последний раз.

Трясу головой так, что волосы разлетаются. Забегаю в спальню. Открываю шкаф и… замираю.

Вещи, которые он купил для меня, разложены с педантичной аккуратностью. На отдельной полке. Моей. На ней нет подписи «полка Дарины» или что-то такое. Но я чётко понимаю, что теперь это моя полка для одежды.

И снова сердце совершает нелепый кульбит в груди.

Да что со мной?

После гибели родителей никто не заботился обо мне. У меня не было своего. Почти всё, что мы с Тимом имели – было общим с кем-то ещё. Только спустя годы, получив свободу из детского дома и устроившись на работу, я стала жить в своей квартире. Ну как «своей». Съёмной.

Я так и не завела друзей. Кроме одной знакомой с работы. Настя. Она, наверное, переживает за меня. Но я не помню её номер, чтобы попытаться связаться.

Родительскую квартиру и другую собственность разделили между собой родственники. Они же палец о палец не ударили ради нас с Тимом. Поэтому я оборвала все связи с этими стервятниками. У нас с братом есть только мы.

И теперь я не понимаю, как мне реагировать на собственную полку в чужом шкафу. В чужом доме. В доме… убийцы… художника. Кто он на самом деле? Монстр или творец? И зачем ему я?

Я хватаю одежду и бегу в душ. Смываю с себя растворитель и след его семени с живота. Запах айсберга впитывается сквозь поры. Будто он здесь. Рядом. Стоит прямо за моей спиной.

Оборачиваюсь резко. Но позади никого нет.

Я быстро натягиваю чистое нижнее бельё, и чёрное спортивное, тёплое платье. Оно длинное, ниже колен. Довольно свободное. С длинным рукавом. Комфортное. Ткань мягкая внутри.

Он купил это для меня. Угадал размер. Конечно, можно посчитать это компенсацией за мою прежнюю испорченную одежду. Или за стресс. Но… почему это больше похоже на заботу?

Опять в груди щемящее чувство.

Нет, это не нормально. Я не должна так думать о его поступках. И о нём. Особенно о нём. Это слишком опасно.

На кухню вхожу, когда Кай ставит на стол две тарелки. На них исходит паром и нереальным ароматом омлет. Такой я вижу впервые – в форме идеального треугольника.

Молча сажусь на стул, беру вилку – на этот раз не пластиковую. И замечаю на дальнем столе на зарядке телефон. Телефон Тима.

– Ешь.

Приказывает Кай, и в его голосе трещит лёд.

Я послушно отламываю кусок омлета. Накалываю его на вилку. И отправляю в рот. Секунда. Вторая.

Боже мой, как вкусно!

Я отламываю второй кусок. За ним следующий. Закидываю в себя еду без остановки. Превращаюсь в станок-поглотитель. Но взгляд то и дело возвращается к телефону Тима.

– Хватит пялиться на него.

Кай бросает вилку на стол. Металл звенит о гладкую деревянную поверхность.

– Хочешь знать правду о своём ненаглядном брате? – он тянется, и срывает сотовый с зарядки. – На, любуйся.

Телефон падает на стол передо мной, включаясь.

– Посмотри в каком дерьме он копался.

Я беру аппарат дрожащими пальцами, откладывая вилку в сторону. Проглатываю последний кусочек омлета.

Почему смарт разблокирован? Ладно. Не важно.

Я открываю чаты.

– Твой брат – стукач, – припечатывает голосом Кай, но я не смотрю на него. Я вся в переписке. – Маленькая крыса в большой игре «фермы», где его всё равно рано или поздно убрали бы. Чат «Дор». И это не дверь, а имя.

Я сглатываю и открываю чат. Переписка странная. Короткие фразы, по которым сложно что-то понять. Но есть голосовые. И я включаю одно из списка. Не с того вечера, раньше.

Раньше… Значит Тим давно в этом. Значит… вот, что у него за «подработка».

Тим: Дор, тут Леший по пьяне ляпнул Косте, что с последней «добычи» отпилил десятку на тачку. Сказал «ферма не обеднеет». Костя вроде промолчал, но рожа у него была, – Тим смеётся.

Запись обрывается.

Его голос, такой чужой и циничный, что меня начинает тошнить.

Включается следующая – чужой голос отвечает, что десятка зачислена Тиму на счёт. И снова голос брата. Другое сообщение. В другой день. О других людях. И… обо мне.

Тим: Сестра начинает что-то подозревать.

Дор: Оформить уборщика?

Тим: Нет. Я разберусь сам.

Отвечает брат. В его голосе проскальзывает едва заметная нотка волнения или страха.

Дор: О’кей. Ты знаешь правила.

Мне больно дышать. Грудь стягивает железным обручем. Руки дрожат.

Мой брат, которого я считала ещё ребёнком, влез в опасные и грязные дела… ради денег. И это моя вина. Только моя. Ведь это я не обеспечиваю его всем, что он хочет.

Перед глазами всё расплывается. Веки щиплет.

Как он мог? Как он мог полезть в это? Почему не сказал мне, что ему не хватает денег? Я бы работала больше. Я бы не вылазила из смен, только бы… Только бы он был в безопасности. Зачем, Тим? Зачем…

Я откладываю телефон. Сталкиваюсь с изучающим взглядом Кая.

Ему не понять меня. Не понять мою боль и тревоги. Даже, если мой брат такой, даже, если я разочарована в нём, я всё равно люблю его. И забочусь.

Я люблю Тима, а он…

Слёзы льются горячим потоком по щекам. Только обжигают не кожу, а душу.

Кай хмурится, изучая моё лицо. И я не выдерживаю этот взгляд. Прикрываю глаза руками.

По тарелке звенит металл – Кай кладёт вилку. Встаёт. Я не вижу, но слышу, как он обходит стол и становится возле меня. Его тепло касается даже сквозь толстую ткань одежды.

– Я могу выдержать любую боль, – вдруг говорит он тихо. – Но я не могу выдержать твои слёзы. Ты знаешь, почему так? Потому что я не понимаю.

Его рука опускается на мою голову. Не гладит, просто лежит сверху, распространяя тепло с его запахом.

– Всё, что я делал с тобой… Я видел отклик. Реакцию. Химию. Я мог это нарисовать. И контролировать. Но вот это… слёзы. Я не могу исправить. Не знаю, как остановить. А меня раздражает всё, что я не понимаю. Особенно в тебе.

Кай убирает руку и присаживается передо мной, отводя мои руки от лица.

– Перестань, – говорит он, глядя мне в глаза.

В этот момент он не приказывает. Он просит. Искренне. Вот только как не плакать, когда твой брат предатель? Когда я понимаю, что он взял меня с собой как… прикрытие? Или как будущую работницу этой самой «фермы»? Нет, не думаю. Он знает меня. Я бы ни за что…

Я бы ни за что. Да. Но ради него могла бы. Ради него я готова терпеть что угодно. И он это знает.

Горло сдавливает спазмом. Глаза снова наполняются влагой. Я смотрю на Кая сквозь мутную пелену.

– Он, – сглатываю, – предал меня. Подставил. Он… Он… Как он мог?

Мои брови скачут от напряжения. Как и мысли.

Мой Тим не мог поступить так со мной. Да, точно. Его последняя фраза… Он пытался меня защитить. Иначе и быть не может.

– Никто не знал, что всё так обернётся, – без эмоций произносит Кай. – На той вечеринке. Заказ был только на одного. Вы были бы в безопасности. Он не хотел…

Кай проводит рукой по лицу.

– Блядь, я не буду оправдывать его. Все, кто там были – моральные уроды без принципов и совести. Но ты не такая.

Я не такая.

Слова, цепляющие изнутри крючком. Откуда он может знать меня? Он, убийца, похититель и тот… кто покупает мне одежду и выделяет полку для неё. Тот, кто готовит омлет и… делает с моим телом нечто ужасное, но… приятное, чёрт побери.

И если Тим предал меня осознанно, то Кай… Кай честен в своём безумии.

– Откуда ты знаешь? Может, я такая же как Тим… – мои губы дрожат. – Ты ведь не читаешь мысли. Не можешь знать какая я на самом деле.

– Нет. Ты другая…

– Иногда мне кажется, что я такая же как ты…

Он сводит брови к переносице. Его зрачки мечутся между мох глаз.

– Кто ты на самом деле, Кай?

Кай замирает. Его глаза становятся бездонными. Он пытается разгадать меня. Понять, что у меня в голове. Я буквально вижу это в его взгляде. А потом он вздыхает.

– Ты не такая как я, Дарина, – его голос хриплый, но уверенный. – И поэтому ты мне…

Он обрывает себя на полуслове. Хмурится. Его челюсть напрягается, кулаки сжимаются. Он резко смотрит в сторону, будто там, в коридоре, кто-то позвал его. Но здесь никого нет. Никого кроме нас.

Кай

– Поэтому я тебе… что? – неуверенно спрашивает она, вытирая слёзы.

А я не могу облечь в слова то, что полыхает у меня внутри. Сам не понимаю до конца что со мной. Почему отлаженная годами система даёт сбой. Почему мне так важно видеть её улыбку. От чего сердце рвётся на части, когда она плачет.

Я не отвечаю ей. Вместо этого беру её за руку и веду за собой. Не в спальню или мастерскую. А в маленькую подсобку, переделанную под оружейную.

Сажусь на единственный стул, а её сажаю на пол у моих ног. Берусь чистить оружие. Это всегда помогает привести мысли в порядок. Раствор для чистки воняет химической горечью, смешиваясь с запахом её чистых волос. Пахнет моим шампунем и собой. Сладко. Будоражаще.

Моя рука, без спроса, ложится ей на шею. Просто так. Чтобы чувствовать пульс под пальцами. Она замирает.

– Расскажи, как это – в пятнадцать получить на руки двенадцатилетнего пацана, – говорю я. Вопрос звучит почти по-деловому. – Суд, опека, деньги. Как ты всё провернула и не сломалась?

Она всхлипывает и молчит. Её пульс учащается под моей ладонью.

– Не хочешь говорить? Ладно. Тогда я скажу, как это – в семь лет увидеть, как маньяк режет твою мать кухонным ножом. А потом этот же нож поворачивает на тебя.

Шея под моими пальцами дёргается. Она пытается повернуть голову, чтобы посмотреть на меня, но я не даю. Держу. Говорю в пространство перед собой, глядя на разобранный пистолет.

– Он хотел добить. Рассказывал какие-то пиздатые стишки. Но собака у соседей залаяла. Он испугался. Сбежал. А я сидел в тёплой липкой луже и смотрел как кровавые змеи из её живота, расползаются по линолеуму. Хреновое зрелище.

Дарина перестаёт дышать.

– Дальше – веселее.

Я хмыкаю, предаваясь не самым приятным воспоминаниям.

– Меня, сироту, подобрала парочка «добрых самаритян». Богатые. Бездетные. Думал, повезло. Ха. Сначала они сбили меня на своей машине, когда я бежал из детского дома. Думали, убили. Стали закапывать. А я очнулся, – я посмеиваюсь воспоминаниям. – Сюрприз, ублюдки.

Я кладу ствол на стол. Звук металла о дерево отдаётся гулко.

– Вот тут они и обосрались. Потому что, если я заговорю – им конец. Поэтому – срочная операция, лучшие врачи, всё за их счёт. А потом – усыновление. И только потому что я потерял память. Просто отшибло. Подавленные воспоминания. Знаешь, что это такое?

Она кивает. И оборачивается. В её взгляде столько боли. Не её. Моей. Что у меня внутренности сжимает.

– Они хотели, чтобы я молчал. На всякий случай. А «на всякий случай» для них означало – пытаться сломать так, чтобы я никогда не вспомнил. Или не решился сказать.

Мой взор затуманивается мелькающими картинами прошлого. Яркими, будто это было вчера.

– Подвал был мне как дом. Голод. Изоляция. Пытки, которые можно выдать за «несчастный случай» или «строгое воспитание». Они ненавидели меня за то, что я был живым свидетельством их преступления. За то, что я не их кровь. За то, что я своим существованием напоминал, какие они уёбки.

Моя рука с её шеи скользит на плечо, сжимает. Я выныриваю из прошлого к ней. Как к якорю реальности. Она удерживает меня от того, чтобы начать крушить всё. Не делая при этом ничего. И даже ничего не говоря.

– А я не понимал. Я ведь тогда реально думал, что они мои настоящие предки. Спрашивал: «ЗА ЧТО?»

Мои руки обвивают её за талию и усаживают к себе на колени.

– Они отправили меня за границу. Учиться.

Говорю ей в затылок. Её запах, нежный и мягкий, успокаивает монстра внутри меня. Я прикрываю глаза. Слушаю частый стук её сердца. И свой, бьющийся в унисон.

– Но на самом деле с глаз долой. Там было несколько покушений. Мне хорошо прилетало по голове. Вот тогда я всё вспомнил. И решил, что раз мир такой, то и я буду таким. Выучился. Стал идеальным. Вернулся. И устроил им «несчастный случай» в их же доме. Газ. Искра. Всё. Идеально. Никто даже не заподозрил.

Она устраивается на моих руках. Боком ко мне. Прямо в глаза смотрит.

На её лице… Не шок, нет. Не жалость. Искреннее сострадание. От этого понимающего взгляда у меня в груди сжимается так, что дышать трудно.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – выдыхает она.

– Ты хотела знать. На кухне. Ты спросила: «Кто ты на самом деле?» Вот кто. Рукотворный монстр, который рисует алым. А ты…

Я провожу пальцем по её щеке.

– Прошла через дерьмо. Осталась одна с ребёнком на руках. И не сломалась. Как? На твоём месте я бы уже давно стал тем, кем стал. Или сдох. Ты… аномалия. И я хочу знать, из чего ты сделана. Хочу разобрать тебя на части и понять.

Я наклоняюсь и целую её. Медленно. Её губы мягкие, тёплые. Она позволяет себя целовать. Потому что после того, что услышала, простое физическое нарушение границ кажется ерундой.

Мой запах, с одежды, которую я ей дал, смешан с её и это просто охренеть какое сочетание. Я лезу под платье. Дарина хватает меня за запястья.

– Расслабься, – шепчу я ей в губы. – Я просто хочу почувствовать… твою чистоту. Вдруг она заразна.

Моя рука на голой коже спины. Она вздрагивает, но позволяет. Другая моя рука держит её за затылок, не давая отстраниться от поцелуя. Я целую её глубже. Язык просит входа. Она сдаётся. Её язык встречается с моим… несмело.

Она никогда никого не подпускала так близко.

Мысль сводит с ума. Возбуждение пульсирует в паху и бьёт в голову круче водки. Я хочу её… как доказательство того, что даже самое чистое можно запачкать. Или… доказательство обратного? Что даже в самом грязном может оставаться чистота?

Чёрт, я сам не знаю.

Знаю только то, что целуя её, я становлюсь лучше. Обнимая её – чище. А когда она отвечает на мои ласки – я чувствую себя… счастливым. Чёрт бы всё побрал.

Моя рука переходит со спины на живот и ползёт вверх. Находит грудь. Обхватывает её целиком. Она меньше моей ладони. С твёрдой горошиной сверху. Я слегка сдавливаю её. Дара стонет в мой рот. Звук глухой, полный стыда. Но тело выгибается навстречу мне. Ей это не нравится. А у меня вдоль позвоночника проходит ток.

Я разрываю поцелуй. Смотрю на её припухшие губы.

– Видишь? – хрипло говорю я. – Твоё тело не спрашивает, какой у меня багаж. Ему всё равно, скольких людей я убил. Ему тепло от моей руки. Ему нравится, когда я трогаю здесь.

Я опускаю руку между её бёдер. Прижимаю ладонь к самой интимной части, поверх белья. Она замирает.

– Не…

– Молчи. Не думай. Просто чувствуй.

Я начинаю двигать ладонью. Медленно. Давление. Трение. Через ткань. Она зажмуривается. Её ноги непроизвольно сжимаются. Руки хватаются за мои плечи чтобы не упасть. А дыхание сбивается.

– Никто не показывал тебе, на какое удовольствие ты способна. Я покажу… – Шепчу я ей в ухо, не останавливая движений.

Её тело начинает отвечать. Неосознанные движения бёдер, подстраивающиеся под ритм моей ладони. Она кусает губу, чтобы не застонать. Но всё равно стонет, открывая рот. Дышит громко, рвано. И обнимает меня за шею. По-настоящему. Сама.

Безумно хочу взять её здесь, прямо на столе. Сорвать одежду. Раскрыть её полностью. Смотреть и трахать…

Я засовываю руку под её бельё. Кожа горячая, совершенно мокрая. Предательство на химическом уровне. Ввожу один палец внутрь. Не глубоко, совсем немного.

Дара вздрагивает, пытается отстраниться. Но я не позволяю.

– Вот так, – хриплю я. – Вот так, моя чистая девочка. Кончи для меня. Покажи, как я тебе нравлюсь.

Да, покажи, как тебе нравится убийца. Кончи на руке психа, который чуть не убил твоего брата.

Я кладу большой палец на самое чувствительное место.

Её тело содрогается волнами. Она стонет, уже не сдерживаясь – тихий, высокий, сладкий звук. Она дрожит всем телом от напряжения. Сжимает мой палец.

На её лбу мелкие бисеринки пота. Что удивительно, на моих висках тоже. В штанах до боли тесно.

Я хочу её. Хочу оказаться в этой жаркой тесноте.

Я смотрю в её глаза, всё ещё затуманенные после кульминации. Она не отстраняется, не убегает, не отпихивает меня в ужасе и даже не отворачивается. Дышит часто, возбуждённо. И я не знаю ничего прекраснее её оргазма. И не вижу ничего, кроме её губ.

Поднимаюсь, удерживая её на руках и несу в постель.

Вот тут она дёргается. Упирается ладонями мне в плечо.

– Нет… – шепчет, с ужасом в глазах.

Ужасом, который я не могу видеть. От него в груди всё сжимается.

– Тебе ведь хорошо со мной, – шепчу я, опуская её на прохладную простынь.

Нависаю над ней. Целую губы, шею. Не могу остановиться.

Она обнимает меня, дрожа от возбуждения. И тут же отталкивает. Слабо, бессильно, неуверенно.

– Нет, Кай. Я… Мне… Дай мне немного времени.

Немного времени. У неё достаточно времени, чтобы привыкнуть ко мне и пустить в себя. Так в чём же дело?

Я хмурюсь, заглядывая в её глаза.

Вроде бы не врёт. И правда просит всего лишь передышку.

Чёрт.

Чего ей не хватает? Цветов? Признаний? Свиданий? Прогулок за ручку под блядской луной?

Внутри меня всё взрывается от ярости и осознания, что… Я дам ей всё. Сделаю всё, что она захочет. Но никогда не отпущу.

Я резко поднимаюсь с кровати. Поправляю стояк в штанах. Провожу рукой по лицу и волосам. И выхожу, не глядя на неё. Потому что, если обернусь, то уже не остановлюсь.

А я хочу, чтобы она сама захотела меня.

Блядь. Чёрт бы всё побрал. Чёрт бы побрал эту женщину. Моё искушение. Наваждение. Одержимость.

Я хватаю ключи, накидываю куртку.

– Кай? – она стоит в дверях спальни.

Взъерошенная, с румяными щеками и дрожащими руками. Которые цепляются за дверь.

– Куда… куда ты?

– Тебе лучше не знать, – бросаю холодно и захлопываю за собой дверь.

Тебе лучше не знать, Мышка. Ведь в моей безумной голове рождается не менее безумный план.

Дарина

– Тебе лучше не знать, – бросает Кай и захлопывает дверь.

А я не понимаю, что чувствую в этот момент. Разочарование? Тоску? Вину? Почему-то, я не верю, что он мог поехать к Тиму, чтобы завершить начатое. Кай… каким бы он ни был, но он всегда до жути честен со мной. И если он сказал, что Тим будет жить, значит так и будет.

Но его уход, заставляет меня метаться из угла в угол. Куда? Зачем? Вернётся ли он? Понятно, что это из-за меня. Из-за моего очередного отказа. Я сама уже жалею, что не пускаю его дальше.

Замираю посреди комнаты.

Я… жалею?

Чёрт. Нет, я не жалею. Я… боюсь. Боюсь влюбиться окончательно. И потерять себя в этом чувстве. В любви к чудовищу. К такому как он. Если это случится, то я… что будет со мной?

После рассказанного Каем о его детстве, мне кажется, я начинаю его понимать. Пережить такое и не тронуться умом практически невозможно. Но он жив. И адекватен… наверное. Нет, он точно адекватен, умён, красив, холоден. И закрыт.

После такого кто угодно закроется. Даже представить страшно всё это. А он смог оставить в прошлом. Ему, наверное, очень больно. Смерть моих родителей не отпускает меня до сих пор. И не отпустит, сколько бы лет не прошло. А у него всё ещё хуже.

Нет, я не жалею его. Я его… понимаю. И от этого в груди странно жжёт. От тоски.

Мы ведь действительно похожи. Он и я. Оба никому не нужны. Одинокие. Стремящиеся выжить любой ценой.

На кухне звонит телефон Тима. От знакомой мелодии по коже проходит морозная волна. Если это друзья брата, то что мне им сказать? А если это с его «подработки», то стоит ли брать трубку?

Нет. Точно нет.

Я подхожу к аппарату и с удивлением обнаруживаю имя звонящего: Кай.

Принимаю вызов.

– Алло? – чёрт, по привычке отвечаю самым банальным образом.

Прикрываю глаза.

– Расскажи мне о себе, – звучит его голос.

Первый шок от внезапного вопроса проходит мгновенно. На моём лице растягивается улыбка. Против воли. Я тут же гашу её, но щекотное чувство в груди никуда не девается.

– Ты позвонил, чтобы спросить это?

Почему мне кажется, что мы флиртуем? Нет, что я… я флиртую!

Чёрт.

– Нет. Мне плевать, что ты скажешь, – сухо отвечает он.

Остатки улыбки растворяются от его слов. Я хмурюсь.

Плевать. Тогда зачем? Не понимаю его. Совершенно. Снова он заставляет чувствовать раздрай в душе. Чёртовы американские горки на эмоциях.

– Просто хочу слышать твой голос, – договаривает он.

И я снова ловлю улыбку на своём лице. А в груди разливается тепло.

Да что со мной.

– По телефону он звучит ещё более соблазнительно, – продолжает Кай.

Щёки начинает жечь. Боже мой, этого человека даже нет рядом, а я смущаюсь даже от того, как он дышит в трубку.

– Что ты хочешь знать обо мне? – спрашиваю я, переходя в спальню, и усаживаясь в кресло с ногами.

В этот момент я понимаю, что расскажу ему всё, что он спросит. Потому что моё сердце безумно колотится от одного его голоса. Потому что, он нравится мне. Нет, не так. Я влюблена в него. Окончательно и бесповоротно.

– Что тебе осталось от родителей?

Вопрос ставит в тупик только на первые две секунды. Но и они кажутся вечностью моего молчания.

– Воспоминания, – отвечаю я, и в голосе проскальзывает тепло. – Хорошие и добрые.

– А жильё? Машина, квартира, долги?

– Ты меня допрашиваешь?

– Нет, просто… – он замолкает.

Слышно, как щёлкает поворотник в машине и как скрипит руль.

– Они должны были хоть что-то оставить.

Я вздыхаю.

– Квартиру отобрали родственники, когда мы с Тимом оказались в детском доме.

– Почему не опека?

– Им так было удобнее. Пока мы привыкали к новой реальности без родителей, дома и привычного быта. Тётушка въехала в нашу квартиру. Сменила замки. Нашла в ней долговую расписку, якобы оставленную родителями. Квартиру продали на торгах. И тётушка выкупила её за копейки.

– Хочешь её вернуть?

– Кого? – не сразу понимаю я. – Тётушку?

– Квартиру, – когда он спрашивает вот так, своим спокойным голосом, совершенно не понимаю как мне реагировать.

Я задумываюсь на мгновение. Каково было бы вернуться в наш дом вместе с Тимом. Снова в свои привычные и родные комнаты… Но они уже давно не привычные и не родные. Там чужой ремонт и мебель. И ни пылинки нашего прошлого.

– Нет. Не хочу. Это больше не наш дом.

– Где ты живёшь сейчас?

– Снимаю, – я пожимаю плечами, будто бы он может меня увидеть.

– Работа?

– Конечно есть. И не одна, – я чуть напрягаюсь. – И всё же это похоже на допрос.

– Тебя кто-то ищет? С работы.

Я смотрю на пальцы своих ног, выныривающие из-под платья. В которое я укуталась, как в плед.

– Наверное. Может быть. Я не знаю. Вполне возможно, что меня уже уволили за непосещение без объяснения причин.

– Для тебя это важно?

– Да, очень. Конечно важно. Только так я могу обеспечить Тимофея всем необходимым. Учёба, одежда, еда…

– Ты ему не мать, – в голосе Кая мелькает раздражение.

И почему ему так не нравится мой брат?

– Но я сестра. Старшая.

– Ты не обязана.

– Конечно, обязана! Он несовершеннолетний.

В трубке раздаётся треск пластика, и тяжёлый вздох Кая.

– Какой твой любимый цвет?

– Смотря чего. Смотря какие оттенки. Нет особо любимого. Наверное, сиреневый и нежно-жёлтый.

– А еда?

– Домашняя.

– Ты любишь готовить?

– Раньше любила.

– Что ты любишь?

– Дождь. Хруст снега под ногами. Весенний лёгкий ветер. Горы. Походы. Читать. Слушать музыку. Танцевать в одиночестве.

В трубке становится необычно тихо. Не слышно шум проезжающих машин или звука двигателя. И дыхание Кая.

– Ты здесь? – спрашиваю я.

– До связи, – коротко бросает он и отбивается.

А я жду. Жду, что он вернётся домой или снова позвонит. Но он этого не делает. И я засыпаю в его постели, вдыхая его запах, пропитавший бельё. С телефоном на подушке.

~~~~~~~~~

Кай возвращается только на следующий день. Уже почти к вечеру.

Я же только-только просыпаюсь. Удивляясь тому, что сплю так долго. И особенно тому, как хорошо себя чувствую после сна. Бодрой, здоровой и спокойной.

Спокойствие в доме убийцы, рядом с ним, вызывает тревогу о моём психическом состоянии. Но беспокойство быстро улетучивается, когда Кай ставит на кровать чёрные картонные пакеты с золотыми вензелями дорогого бутика.

Я поднимаю на него взгляд, и впервые замечаю в его глазах новую эмоцию.

Что это? Волнение? Предвкушение? Возбуждение?

– Надевай и выходи, – он поднимает руку с часами, проверяет время. – У тебя пятнадцать минут. Если не выйдешь через это время, то я войду и одену тебя сам.

Констатация факта. Он действительно это сделает, я уверена.

Кай разворачивается и выходит из спальни, прикрывая за собой дверь. Тихий щелчок замка, и я остаюсь одна.

Что он задумал на этот раз? Конечно же, как всегда, выбора у меня нет. Я должна играть по его правилам. В его игры.

Я вздыхаю. Встаю и достаю из первого пакета обувную коробку. В ней изящные чёрные туфли на шпильке. Не ношу такое. Но похоже придётся.

Нога скользит в туфлю. Чёрная кожа идеально облегает ступню. Выглядит… неплохо.

Ладно, не буду врать. Мне нравится. Очень.

Во втором пакете шёлковое, струящееся платье цвета шампанского. Мягкий, скользящий материал приятно холодит кожу. А на самом дне – бельё. Нижнее. На сей раз чёрное и… кружевное. Ажурный корсаж, полупрозрачные слипы и чулки.

Боже! Я это не надену!

Но как же я хочу это надеть!

Лицо пылает от мыслей, что тут же возникают в голове против воли. Как он снимает с меня платье и это бельё, оставляя чулки, и…

Меня бросает в огонь. Внизу живота наливается тяжёлый, обжигающий шар.

Мне ужасно стыдно надевать такое. Это просто… кошмар. Но в тоже время внутри всё дрожит и трепещет от предвкушения. От того КАК я буду выглядеть в этом белье. Я боюсь этого. И хочу.

Вздыхаю ещё раз, прикрыв глаза. Мотаю головой, отгоняя пошлые образы. И, не открывая глаз, дрожащими руками, облачаю себя в невероятный комплект.

Шёлк платья скользит по телу, напоминая о его прикосновениях. Таких же нежных и невесомых. И других – жадных и горячих, когда он теряет над собой контроль.

Я не смотрю в зеркало. Специально. Не хочу видеть себя такой. Мне… страшно. Жутко от мысли, что то, что я увижу в отражении мне понравится. А я уверена, что так и будет.

Сердце отстукивает частый ритм. Пальцы подрагивают на ручке двери.

Я делаю глубокий вдох, и выхожу в коридор.

Взгляд тут же цепляется за него.

Кай стоит возле входной двери, расслабленно привалившись к косяку. В классическом костюме. Белая рубашка, чёрный пиджак и брюки. Ему просто невероятно идёт классика.

Я не могу отрицать его красоту. Она притягивает. Манит, как блестящая паутина мушку. И я та самая мушка, которая сама желает запутаться и отдаться на милость этому пауку.

Кай отрывается от телефона, и коротко смотрит в мою сторону. А потом впивается в меня глазами так, что по коже проходит дрожь. В его синих радужках пылает адское, голодное пламя. Он пожирает меня, начиная с ног. Ползёт взглядом вверх. Медленно. Мучительно медленно. Будто видит сквозь ткань. Будто уже срывает с меня всё.

Я сглатываю.

Кажется, что он набросится на меня прямо сейчас. И съест.

Моё дыхание становится горячим и влажным. Под одеждой напрягается всё. Кожа покрывается мурашками. А вершинки груди твердеют.

И мне… мне не страшно. Почему? Не знаю. Но страха нет, мне… нравится этот его слегка безумный взгляд голодного волка.

– Тебе идёт, – хрипло говорит он, кивком головы приглашая меня подойти.

– Тебе… тоже, – еле слышно отвечаю я, и ловлю вспыхивающее в его глазах пламя.

Каблуки звонко стучат по плитке, когда я иду к нему. Я сама иду к нему в образе, который он для меня выбрал. И мне это нравится.

От осознания этого простого факта, я снова покрываюсь мурашками. Кажется… он становится для меня кем-то большим. Кем-то другим. Он уже не похититель. А я не жертва. Мы словно влюблённая пара. Очень неумелая, ошибающаяся, но с щемящей теплотой внутри – искренняя.

Кай накидывает мне на плечи чёрный полушубок из кого-то очень мягкого и нереально тёплого.

Я смотрю на него с удивлением.

– На улице холодно, – коротко отрезает он, и открывает дверь. Но в его голосе мне слышится скрытая нежность. От которой сердце щемит.

Морозный воздух, хлынувший в коридор, кусает мои ноги в тонких чулках. Кай выходит первым. Спускается на пару ступеней. Оборачивается и протягивает мне руку.

– Я… никогда такое не носила, – оправдываюсь я, опуская глаза.

– Знаю, – он отвечает коротко, но в голосе столько тепла и нетерпения, что я сдаюсь.

Мой первый выход из дома за… сколько я здесь провела? Неделю? Я сбилась со счёта. Но вот она – свобода. Или нет?

Я вкладываю свои холодные пальцы в его тёплую ладонь. И мне вдруг становится всё равно. Сколько бы я не провела времени взаперти – с ним мне не скучно. А ещё… с ним рядом тепло. И… безопасно.

Да, это ненормально – чувствовать себя в безопасности рядом с тем, кто убил столько людей. Кто ранил моего брата. Угрожал насилием. Но это чувство абсолютной защищённости проникает внутрь меня и разрастается там, пуская корни.

Он ведь ни разу не реализовал ни одну свою угрозу. И мне почему-то кажется, что это были пустые слова. Чтобы заставить меня подчиниться. И остаться с ним. Рядом.

Он помогает мне сесть в машину. На этот раз не внедорожник, а классический седан класса люкс. Кай садится на водительское место. Поворачивается ко мне, и только теперь я замечаю в его руках шёлковую повязку.

– Кай, я…

– Не бойся, – мягко говорит он. Его низкий голос вибрирует. – Доверься мне.

Я вздыхаю, закрываю глаза и позволяю его рукам коснуться моего лица. Повязка и его руки накрывают мои веки. И половину лица вместе с ними. Я рефлекторно касаюсь повязки и его пальцев на глазах. И мне кажется, что его дыхание на миг сбивается. От моего прикосновения? Или от того, как беззащитно я теперь выгляжу?

– Знала бы ты, как я хочу тебя, – шепчет он на грани слышимости. – В этом платье и без него. С повязкой на лице. Чтобы ты не знала, где мои губы будут в следующий момент.

Я задерживаю дыхание. Внутри всё пылает. Фантазия уже рисует нас в самых откровенных позах. Между ног пульсирует. И я сжимаю их, ёрзая на сидении. А его пальцы, справившись с узлом на моём затылке, нежно проводят по моей щеке.

– Дыши, Мышка, – я не вижу, но слышу, как он улыбается, говоря это.

Мышцы лица, чуть заметно дёргаются в ответной улыбке. И я тут же одёргиваю себя.

Совсем с ума сошла?

Похоже да.

Почему всё это не пугает меня больше? Почему я так реагирую на него? Что со мной не так? И почему его аромат – айсберг и перец, теперь вызывают лёгкое головокружение и спазмы внизу живота? Пока я разрываюсь от вопросов, Кай поворачивает ключ в замке зажигания.

Мотор почти не слышно, но машина трогается с места. Я понимаю это по ощущению движения и редким кочкам под колёсами. Мы выезжаем на трассу. Вокруг шум других автомобилей, а я сижу с завязанными глазами и не знаю где мы и куда движемся.

Время тоже замедляет свой ход. Сколько мы в пути? Час? Полтора? Я не могу сказать.

Но вот, машина замедляется, а потом останавливается. Мотор глохнет.

Я поднимаю руки, чтобы стянуть повязку, но Кай ловит мою руку.

– Ещё рано.

– Но…

Как же я выйду, если ничего не вижу? На ощупь? Это новое испытание такое?

– Просто замри, Мышка. Я помогу, – шепчет его голос рядом с моим ухом.

Вздрагиваю и опять волоски на руках встают дыбом. И я уже не против того, что он зовёт меня Мышкой чаще, чем по имени.

Я слышу, как он выходит из машины. Обходит её. Его шаги спокойные, уверенные. И мне почему-то тоже становится спокойнее. Хотя сердце всё ещё взволновано часто стучит в груди.

Дверь с моей стороны открывается.

Я готовлюсь выйти. Протягиваю руку, в поисках его ладони. В поисках опоры. Но Кай подхватывает меня на руки. Резко, без предупреждения. Я захлёбываюсь воздухом, но руки – предатели, уже находят его шею и обвивают её.

К аромату айсберга и перца добавляется вкусная нотка его кожи. По внутренностям проходит сладкая дрожь, когда я делаю вдох, заполняя себя его запахом.

Кажется я…

Кай осторожно опускает меня. Шпильки звонко цокают по плитке или мрамору, не понимаю. По чему-то гладкому. Я снова тянусь в повязке.

– Я сам сниму, когда настанет время, – низкие вибрации его голоса проходят волной по моей коже на шее.

Киваю, показывая, что понимаю и принимаю правила его игры. И сглатываю.

Кай открывает дверь.

Я этого не вижу, но догадываюсь по движениям его тела позади меня. И по тёплому воздуху, накрывающему волной. Он помогает мне войти в помещение. И меня окутывают запахи: свежий аромат цветов, вкусный запах еды…

Неужели мы…

Сердце спотыкается о рёбра.

Нет, этого ведь не может быть. Кафе? Ресторан? Мы же не можем быть в таком месте, верно?

Кай кладёт мою руку на свой локоть, и мы ведёт меня в сторону. Я следую за ним. Останавливаемся шагов через восемь. Он заходит мне за спину. Снимает с меня полушубок. Так аккуратно и невесомо, что я почти не ощущаю этого.

Его руки медленно движутся по моим рукам, опущенным вдоль тела. От самых пальцев к плечам. Я задерживаю дыхание, но сердце колотится так громко, что кажется, его слышно даже в другом городе.

Кай легонько касается моих плеч подушечками пальцев. Затем осторожно и медленно развязывает узел на моём затылке. Повязка убрана. Но я боюсь открыть глаза.

– Ну же, Мышка, – шепчет он, касаясь губами мочки моего уха. – Смелее. Кто так отчаянно угрожал мне пластиковой вилкой?

Щёки жжёт от напоминания о той ситуации. Ведь буквально следом я увидела то… что видеть не стоило.

Я хмурюсь, отгоняя яркие картинки того, как Кай трогал себя и меня, нарисованную на картине. И распахиваю глаза.

Передо мной сервированный стол. Это первое, что ловят глаза. Мы в ресторане. Зал просторный, уютный, и кроме нас ни одного посетителя. Свет приглушён. Персонала не видно.

Кай отодвигает для меня стул. Я совершенно не понимаю, как реагировать на происходящее. Сажусь молча. Кай усаживается напротив.

Мы сидим в тишине, нарушаемой фоновой музыкой. Кай смотрит на меня так, будто главное блюдо этого ресторана – я.

Я отвожу взгляд, рассматривая интерьер и вид за стеклом. На улице снег. Прохожие спешат по своим делам, закутанные в тёплые куртки и пальто. Но мы с Каем в своём отдельном мире. И где-то там Тим.

Мысли о нём не дают мне покоя. Как я могу наслаждаться роскошью, не зная что с ним. Как он? Выздоравливает ли? В сознании? Ищет, может быть зовёт меня?

Подают первое блюдо. В бокалы наливают шампанское. Кай поднимает свой и смотрит на меня приподняв одну бровь. Лёгкая улыбка не сходит с его лица.

Персонал исчезает беззвучно. Оставляя нас наедине.

Я беру свой бокал. Пузырьки поднимаются со дна, скользят по стенкам.

– Не понимаю, – срываются слова из моего рта.

– Чего, Мышка?

– Мы что-то празднуем?

Кай прикасается своим бокалом к моему. Искристый звон тонкого стекла разбавляет музыкальное сопровождение. Он делает глоток.

– А что бы ты хотела отпраздновать, Мышка?

Я перевожу взгляд с бокала ему в глаза и обратно. Раздумываю над ответом несколько мгновений.

– Свободу? – вопросительная интонация появляется неосознанно. И я тут же жалею о сказанном.

Бокал хрустит, рассыпаясь в его руке.

Осколки стекла и капли шампанского падают на белоснежную скатерть. Расползаются алым пятном из порезов на его ладони.

Кай

Стекло хрустит в моих пальцах прежде, чем она успевает моргнуть.

Брызги шампанского льются на белоснежную скатерть. Расползаются алым из порезов на ладони.

Я не отвожу от неё взгляда ни на секунду. Ищу в глазах, выражении лица хотя бы намёк на дурацкую шутку. Но его нет.

– Проси что-то другое, – хрипло произношу я.

– Мне ничего не нужно. – Она отставляет бокал, так и не притронувшись к содержимому. Как и к своей тарелке.

Отворачивается к окну, игнорируя мой вопросительный взгляд. Игнорируя меня. Будто она здесь одна.

Чёрт! Почему?

Почему от этого сраного слова «свобода» внутри так дико, нестерпимо больно? Я готов сорваться и отправиться на «охоту» прямо сейчас. Лишь бы успокоить монстра, беснующегося внутри.

Шампанское всё ещё согревает внутренности. Но оно не заполняет пустоту, образовавшуюся от одного сраного слова.

Я не могу её отпустить. Не хочу. Не буду.

Она моя. МОЯ. И точка.

– Чего тебе не хватает? – из меня вырывается почти рык.

Рёв раненого зверя. Именно так я себя чувствую. Ору от боли внутри, когда внешне совершенно спокоен. Только рука сжимает нож для мяса так, что пальцы белеют.

– Я даю тебе всё, что ты хочешь, – я сглатываю слова. Давлюсь ими.

Ведь я защищаю её. Оберегаю. Забочусь, чёрт побери! Не причиняю вреда. И прошу только одного – быть со мной. Быть моей. Добровольно. Это всё. Больше мне ничего не нужно.

Я, который всегда беру, что хочу, вымаливаю у неё крохи. Ненавижу себя за эту слабость. И ненавижу её за то, что она эту слабость во мне вызывает.

– Всё, что я хочу? – Дарина переводит на меня взгляд, который прожигает меня на сквозь.

Дыру в груди пробивает. Насквозь. Размером с мой кулак.

– Хочешь сказать, что всё это, – она обводит взглядом ресторан, – для меня?

А для кого же ещё? Я в таких местах не обитаю. Всё для тебя.

– Да.

– Нет, – припечатывает она. – Ты делаешь это для себя. Тебе плевать на мои чувства.

Мне пле… что? Хоть когда-нибудь, с самой первой нашей встречи мне было плевать?

Когда она попросила спасти брата – я сделал это. Кровь ему нужна была? Я дал. Вызвал лучшего врача для его лечения. Когда заболела – лечил.

Как псих. Сумасшедший. Помешанный. Рисовал её. С ума сходил, но не брал силой, хотя мог. Миллион раз мог наплевать на её согласие. Но я ждал. Терпел. Превозмогал. Влюблялся в неё…

Твою мать.

Что ещё ей нужно? Почему она не хочет просто быть моей?

– Я просила рассказать мне, что с Тимофеем. Но ты до сих пор так и не сказал. Ни где он, ни что с ним. Только «он жив, и это всё, что тебе нужно знать». Но этого недостаточно. Не для меня.

Блядь.

Снова этот мелкий засранец. В нём всё дело. Всегда в нём. Чёрт. Как же бесит.

Вечер, который я спланировал с самого начала и до салютов… всё к чёрту. Уничтожено одним её словом. Как и моё настроение. Как и я. Растоптан.

– Поднимайся, – приказываю ей ледяным тоном. Она вздрагивает. Глаза снова становятся испуганными. Огромными.

Я сжимаю челюсти так, что зубы скрипят.

Боится. Она снова меня боится, чёрт бы её побрал!

Ножки стула подо мной визжат по полу, усиливая раздражения.

– Вам что-то не понравилось? – рядом возникает официант.

Он испуганно смотрит на мою руку и осколки бокала на столе.

Одного взгляда на него хватает, чтобы он побледнел и скрылся там, откуда вылез.

– Прости, – начинает Дарина, беззвучно поднимаясь.

Она бросается ко мне. Берёт за руку, с которой капает кровь.

Я смотрю на её пальцы на моём предплечье.

Как бы я хотел, чтобы она касалась меня без страха. И не из-за брата. По собственному желанию. Потому что я важен для неё. Нужен ей.

– Я не хотела… Ты ранен. Дай посмотреть…

Я молча сбрасываю её ладони со своей руки. Хватаю за запястье, вымазываю в алом, но тяну за собой.

– Стой, подожди, – лепечет она, и от дрожащего ужаса в её голосе у меня в груди всё сжимается. – Давай… посидим. Поговорим. Мы… не с того начали, и твоя рука…

– Поздно, – вырывается из горла хриплым рыком.

– Нет, стой… Ты же… Ты же не к Тиму?

Грёбаный сукин сын. Везде он. Снова этот блядский брат. Она беспокоится о нём и только о нём. Даже зная, что он стукач Дора на ферме. Ни одной мысли обо мне. О нас…

– Именно к нему, – рычу я, выводя её на улицу. – И ты едешь со мной. Хочешь ты того или нет.

Думает, что я реализую угрозу? Хорошо. Я дам ей то, чего она хочет.

Дарина

– Я была не права, – бормочу я, пытаясь остановить его.

Каблуки проваливаются в снег. Я в нём почти по щиколотку. Холодно. Но я не могу позволить Каю навредить брату.

Кай, он… как с цепи срывается. Злится. Если мы приедем к Тиму, когда Кай в таком состоянии, то будет плохо. Всем.

– Пожалуйста, послушай…

– Закрой рот, – Кай резко разворачивается и впивается в меня взглядом. – Или я закрою его кляпом.

В его глазах столько злости, скорее ненависти, что меня к месту примораживает. Только вот направлена вся эта злоба не на меня, а на Тима.

Кай открывает пассажирскую дверь и почти насильно усаживает меня в кресло. Пристёгивает ремнём.

Садится за руль и стискивает его так, что кожа скрипит. Сжимает челюсти до скрежета зубов.

Нужно попытаться остановить его. Вразумить. Достучаться. Объяснить, как брат дорог мне. Но как?

– Он… очень важен для меня. Он мой единственный родной человек. Попытайся понять… – начинаю я.

– А меня ты не хочешь понять? Нет? – вызверяется он на меня, и я вжимаюсь в кресло. А он переводит злой взгляд на дорогу. – Блядь!

Я замолкаю и отворачиваюсь к окну. Непрошенные слёзы струятся по щекам. Мне ужасно горько. Дико больно в груди. Эта боль душит, не даёт выдохнуть, распирает.

Кай не понимает меня, ведь у него никого нет. Он всю жизнь один. Ни о ком не заботится.

И я… я обидела его. И мне горько от этого. Ужасно, до боли горько. Но я не могу не переживать за брата. Какие бы глупости Тим не творил, он всё равно остаётся моим единственным родным человеком.

Они оба для меня важны, чёрт бы их побрал! Я признаюсь в этом себе. И я не могу выбрать. Не хочу! Хотя Кай именно этого и добивается. Моего выбора.

Машина рвёт асфальт. Колёса визжат на поворотах.

А мне до жути обидно. Я права… и не права одновременно. И это чувство внутри режет лезвием по сердцу.

Мы паркуемся резко. Так, что меня кидает вперёд. Ремень безопасности впивается в живот и плечо.

– На выход, – командует Кай, захлопывая за собой дверь так, что салон дребезжит.

Я открываю дверь со своей стороны и выхожу. Мороз тут же кусает голые плечи. Я настолько разбита, что не сразу замечаю, как меня окутывает тепло от пиджака. И его запах. Тающий айсберг и перец. Сейчас перца больше.

Он постоянно заботится обо мне. Даже когда зол.

От этого ещё сильнее хочется плакать.

– Спасибо, – тихо бормочу я слова благодарности.

Но Кай не слушает. Он уже идёт впереди.

Его рука всё ещё кровит. Там, возможно, остались осколки. Но он не дастся осмотреть. Не в таком настроении.

Дверь перед Каем разъезжается, пропуская нас в частную клинику.

– Вы что-то… – начинает медсестра за стойкой, но тут же замолкает, глядя на выражение лица Кая.

– Где Док? – резко спрашивает он.

Девушка вздрагивает и указывает пальцем на боковой коридор.

– В восемнадцатой палате, – тараторит она, бледнея. На меня даже не смотрит.

Кай резко разворачивается. Широкими шагами идёт по коридору. Я за ним, звонко стуча каблуками по блестящей светлой плитке. Кутаюсь в его пиджак, будто защиты ищу. Но от него ли или от ситуации в целом?

Он толкает дверь так, что та бьётся о стену, жалобно скрипит.

– Где он? – рычит Кай, обращаясь к мужчине в белом халате.

– Твой подопечный? – спрашивает тот, спокойно взирая на Кая.

Его взгляд скользит по мне, оценивающе. В глазах появляются хитрые искорки.

– А-а, я понял. Посетитель…ница, – усмехается доктор, скрещивая руки на груди. Переводит взгляд на Кая. – Пацан прогуляться вышел. Недавно встал. Я не советовал, но кого бы он слушал. Такой непоседа.

Доктор хмыкает и снова на меня смотрит.

– Рановато ему подниматься. Швы могут разойтись. Но он отказывался пользоваться судном. В туалет пошёл. На ходунках.

Кай разворачивается. Отодвигает меня от двери и выходит в коридор. Я рвусь за ним, но мне на плечо ложится рука, останавливая.

– Ничего он ему не сделает, – мягким, убаюкивающим голосом сообщает мне доктор. – Он столько бабок вывалил за спасение пацанёнка. Кровь свою жертвовал, когда донора для переливания не нашли. Так что, не беспокойтесь, юная леди. И теперь я его понимаю.

Док берёт мою руку и подносит тыльной стороной к своим губам. Целует почти неощутимо. И мне вдруг чудится что-то общее в том взгляде, который он бросает на меня, и во взгляде Кая. Нечто неуловимо схожее.

– Что… что он сделал? – переспрашиваю, потому что мысли путаются.

Кай заплатил за спасение Тима? Сдавал кровь для переливания? Что…

– Всё с вашим братом будет хорошо, – ухмыляется Док и выходит из палаты.

А я замираю с открытым ртом. И хмурюсь так, что лоб болит.

Значит, всё это время, Тим был в безопасности. Не просто «жив», а шёл на поправку. Но почему Кай ничего об этом не сказал? Ни словом не обмолвился. Тогда, мне было бы спокойнее. Тогда я…

Что бы я сделала? Поверила бы ему, если бы он признался во всём? Не уверена.

Но теперь всё не так. Теперь…

– Ты! – хриплый рык Тимофея заставляет вздрогнуть.

Я узнаю его голос из тысячи. Но никогда – таким. Сдавленным, полным животной ярости.

Я оборачиваюсь.

Тим стоит посреди коридора, отпустив ходунки. Он хватает со столика у стены металлический поднос с лекарствами. Ампулы и флаконы летят на пол, разбиваясь.

– Скотина, куда ты дел мою сестру?!

Он замахивается. Поднос летит в голову Кая.

Кай

Этот мелкий… гадёныш замахивается на меня подносом.

Удар плашмя по голове не причинит мне вреда. Вот если бы он бил боковиной в шею… Но он слишком наивен. Или глуп. Или и то, и другое.

Я ухмыляюсь, глядя на его бессмысленные потуги. За секунду в голове мелькает миллион вариантов: отбить атаку, уклониться, выбить поднос из его рук и скрутить засранца… Всё это я успею сделать до того, как металл коснётся моих волос.

Но все мысли рассеиваются, когда между нами стеной становится она.

– Остановись немедленно! – впервые слышу, как Мышка повышает голос.

Лёгкие командные, но испуганные нотки – что-то новое. И безумно притягательное.

И Тим застывает. Замораживается, распахнув глаза. С занесённым подносом над головой.

Дара стоит ко мне спиной, расставив руки в стороны. Светлые волосы развеваются. Она вдруг кажется ниже ростом. Не сразу понимаю, что её туфли брошены у двери палаты.

Но самое странное то, что она защищает… меня. МЕНЯ.

В груди щемит от едкой смеси восторга, радости, возбуждения и ещё чёрт побери каких чувств.

Мышка защищает меня. Она меня защищает.

Тим замахивается снова, а потом смотрит на Мышку и… опускает поднос.

– Дари? – голос её брата сиплый, задушенный. – Что ты… как ты… Он тебя не убил? Почему?

– Почему? ПОЧЕМУ? Разве этот вопрос ты должен задать мне, Тим? – она почти рычит.

Настоящая фурия.

Внутри меня всё ликует.

Она встала между нами, чтобы защитить не брата, а меня. Господи, ДА!

– Немедленно возвращайся в палату! – рычит моя девочка.

Как же хочется прямо сейчас притянуть её к себе и вдохнуть запах. Пионы, но с новой ноткой цитруса и корицы. Чтобы запомнить навсегда. Чтобы в любой момент, закрыв глаза, оказаться здесь. С ней. Сейчас.

Её запах – острее. Такой яркий и сочный. Как Новый год. Как праздник пахнет. И я принюхиваюсь, как зверь.

– Но… – пытается возразить её братец, и я смотрю на него.

Наши взгляды сталкиваются. Его глаза бегают с меня на Мышку и обратно.

– Никаких «но», Тим. Немедленно. Слышишь? Пока швы не разошлись.

Она беспокоится о нём. Но и обо мне. Тоже.

Я важен для неё настолько, чтобы встать между мной и её братом. На мою сторону. За меня.

Это чувство, распирающее грудь – счастье? Такое… простое. Не богатство, не слава, не хорошо выполненная работа или удачная выставка. А она. И вот этот вулкан внутри.

Засранец психует, сжимает челюсти, хватается за ходунки и хромает к палате. По битому стеклу.

Я опускаю взгляд. Её ноги, в порванных чулках, среди осколков стекла, на разлитых по плитке препаратах.

Да ёб твою, Мышка! О чём ты думаешь? Точнее о ком.

Она обо мне настолько переживает?

Дарина разворачивается, намереваясь идти за братом. Но я хватаю её за руку и к себе притягиваю.

– Кай, – почти шепчет она, кажется, собираясь меня оттолкнуть.

Поздно, Мышка. Я уже знаю, что кое-что для тебя значу.

Подхватываю её на руки и несу к палате.

– А срач кто убирать будет, а? Художник, – посмеивается Док.

Старый хрен стоит, скрестив руки на груди, прислонившись к стене. Незаметный, как ветошь. Старая ухмыляющаяся ветошь.

– Выставишь мне счёт, – бросаю ему, и заношу свою Мышку в палату. Закрывая за нами дверь ногой.

– Одна возня с тобой, как с ребёнком, – бормочет Док, но дверь закрывается, отрезая нас от его «праведного» брюзжания.

Осторожно опускаю Мышку на стул возле изголовья койки. На которую уже опускает свою подбитую задницу её братец.

– Ты с… с ним? – засранец косит глаза в мою сторону, и переводит взгляд на Мышку.

– Ты задаёшь неправильный вопрос, Тим, – она сердито скрещивает руки на груди. – Правильный вопрос: почему мы до сих пор живы. Особенно ты. Это ты должен спрашивать.

– Дара, я…

– Не перебивай, я не всё сказала, – она строго смотрит на мелкого.

Тот снова бросает на меня злобный взгляд, на который мне насрать. И сжимает губы в линию.

– Ничего не хочешь мне объяснить, Тим?

– Нет, – цедит он, а мне хочется дать ему подзатыльник.

Как он смеет говорить с моей Мышкой в таком тоне?

– Нет? НЕТ? Ты… влез во что-то жуткое, Тим. Опасное. Ты хоть понимаешь, что чудом остался жив?

– Всё было под контролем, Дарин, – мелкий закатывает глаза.

Вот же говнюк. Как выздоровеет, я преподам ему пару уроков манер.

– Под контролем?.. Ты чуть не умер! Ты хоть понимаешь, как я себя чувствовала?!

Мышку колотит мелкая дрожь. Глаза наполнены влагой до краёв. И мне хочется придушить её брата, чтобы перестал заставлять её так нервничать.

– Если бы не этот, – пацан кивает в мою сторону.

Я только скалюсь в ухмылке, прислоняясь к стене. И приподнимаю одну бровь.

Скажи только слово, мелкий. Попробуй. Ты знаешь, что тебя ждёт.

– Всё было бы в порядке, Дарин, – продолжает давить на своё говнюк.

Она уже была бы моей, если бы не он. Я бы не выпускал её из постели несколько дней. Вместо того, чтобы мотаться по городу, сдавать для него кровь и успокаивать её тревогу.

От этих мыслей разыгрывается фантазия. Подбрасывает яркие образы. В кровь примешивается возбуждение, устремляясь в пах.

Чёрт. Немного невовремя.

Я вздыхаю. Подвигаю стул ближе к изножью койки. Усаживаюсь на него так, чтобы моё возбуждение не было слишком очевидным. Чтобы не смущать… её.

Всё потом. Сейчас главное, чтобы Мышка успокоилась.

Взгляд сам опускается к её ступням, которыми она так безрассудно распоряжается.

Перемещаюсь со стула на пол. Присаживаюсь. Ширинка давит на налитый кровью пах. Но я заставляю себя не думать об этом. Сейчас её ноги важнее моего стояка.

Протягиваю к ней руки. Скольжу по левой ноге прямо под платье. К ажурной резинке чулка.

Дарина замирает. Дышать перестаёт. И я тоже.

Тим дёргается в мою сторону, но Мышка останавливает его жестом. И он повинуется.

Кажется, скоро и я буду повиноваться любому её взгляду.

– Вы что тут устроили? – шипит Тим.

– Замолчи, – сухо и чуть хрипло отвечает Дарина.

Поднимаю на неё глаза. Руки замирают на месте, спрашивая разрешения.

Твою мать. Я спрашиваю разрешения, чтобы раздеть девушку…

Когда я превратился в это… в такого… Когда это произошло со мной?

Мышка кивает, не отрывая взгляда от моих рук. Уже снимающих с неё чулок. За ним второй.

Сажусь обратно на стул.

Чёрт, кажется, только что между нами… что-то изменилось. Или это произошло раньше. Но когда?

Наклоняюсь. Беру её за лодыжку и заставляю поднять ногу. Кладу себе на колени.

Блядь. Порезы почти по всей поверхности под пальцами.

Ох, Мышка, Мышка. Ты должна думать в первую очередь о себе, а потом уже о ком-то другом. Даже, если этот кто-то другой – я.

Беру с подноса на тумбочке рядом стерильные марлевые тампоны и антисептик. Смачиваю марлю в растворе под аккомпанемент тягучей тишины. Две пары глаз пялятся на меня.

Я же сосредоточенно промакиваю ранки. Ищу застрявшие осколки, если таковые имеются.

– Ай, – пищит Мышка, когда антисептик начинает щипать.

Я нежно дую на царапины, пока её пальчики не расслабляются. Потом поднимаю взгляд. Смотрю прямо ей в глаза.

Её ресницы трепещут. Щёки становятся нежно-розовыми. Но она не отводит взгляд. Только её грудь начинает вздыматься всё чаще. А пальцы рук впиваются в сиденье стула.

Мне не плевать на твои эмоции, Мышка. Не плевать на тебя. С самого первого дня, как я увидел тебя на той вечеринке. Никогда.

Уголки её губ подрагивают. И она всё же отводит взгляд.

Я еле сдерживаю смех, выдавая тихую усмешку. Накладываю повязку на её ногу. Отпускаю. И протягиваю руку за второй ногой.

Дарина подчиняется без слов.

– Вы что… Ты хоть знаешь кто он, Дара?! – взвинчивается пацан.

Я зажимаю марлю крепче, сдерживаясь, чтобы не рыкнуть на Тима. Антисептик капает мне на брюки. Но я продолжаю обрабатывать мелкие ссадинки, дуть на них, чтобы не щипало. Игнорируя вспышку пубертата.

– Знаю, – отвечает она, и в её голосе слышатся хриплые нотки.

Мой слух напрягается, улавливая сигнал. Сердце начинает стучать мощнее.

– Но и ты знаешь, правда, Тим? – холодно интересуется Мышка.

И снова новые интонации. Со мной она так не говорила. Не была столь холодна. Никогда. И я этому безумно рад.

– Знаю. И не понимаю, какого хера он здесь делает. И почему ты с ним… в этом… наряде, – Тим недовольно кривит лицо.

– Я здесь. – Говорю тихо, но достаточно серьёзно, чтобы он ощутил угрозу. – Есть вопросы – задавай их мне.

– Хорошо. Тебе так тебе. Моя сестра твоя пленница?

Я моргаю один раз. Затем второй. Интересно, с чего он это взял? Почему не предположил, что мы в отношениях? Она хорошо выглядит. На ней ни следа связывания… ну ладно, следы есть, но слабые. Совсем не похоже на пытки. На ней красивое платье, которое так и хочется снять.

– Наши отношения – не твоё дело, Тим, – отрезает Мышка.

И я бы рыкнул на неё за то, что она вмешивается, когда вопрос задан мне. Но… она сказала «наши отношения» и моё сердце сдавило. Воздух в лёгких закончился.

Наши отношения. Она сказала «наши». Не «мои». Не «этого психа». Наши. Блядь. Я сейчас задохнусь прямо здесь, на глазах у этого щенка.

– Нет, – выдыхаю я. Голос хриплый. Чужой. Слишком быстро для отрицания. Слишком медленно для правды. Я даже не уверен, кому я это говорю – ему, ей или себе… – Ещё вопросы?

Мышка поворачивается ко мне, приподнимая бровь. Но я игнорирую это. Пытаюсь игнорировать.

– Почему ты меня не добил? – шипит мелкий змеёныш.

– Случайность, – почти рычу я, большим пальцем поглаживая ногу моей Мышки. В целях успокоения, естественно. Для душевного равновесия. Своего. Её кожа покрывается едва уловимыми мурашками. И у меня внутри всё рвётся от этого вида. От того, что позволяет касаться себя. Не сопротивляется. Практически говорит «да». Только молча.

Дарина вздыхает.

– Ты жив только благодаря ему, Тим. Мог бы поблагодарить.

– О, ну спасибо, конечно, – ехидничает он. – Я здесь только благодаря ему, Дара.

Я накладываю повязку на вторую стопу. Приглаживаю пластырь над пальцами. И бережно опускаю её ногу вниз. Так не хочется отпускать её тонкую лодыжку с выпирающей косточкой. Но я делаю это, и поднимаюсь.

Если останусь здесь ещё ненадолго, то одному богу известно, чем это закончится. Тем, что я придушу безбашенного подростка или тем, что трахну её на его койке. Или у стены. Или…

В пальцах всё ещё живёт тепло её кожи. Ладонь покалывает. Я сжимаю кулак, чтобы сохранить это ощущение.

– Общайтесь, – говорю сухо.

И выхожу, закрывая дверь в палату до щелчка. Но не ухожу. Опираюсь о стену возле двери. Рассматриваю свои порезы на ладони. Кровь почти остановилась. Сжимаю и разжимаю ладонь. Боли не чувствую. Со мной всё по-прежнему. Но мне до жути больно смотреть на её раны.

Слух напрягается, улавливая разговор по ту сторону двери.

– Как ты мог, Тим, – разочарование скользит в голосе моей Мышки.

И мне это не нравится настолько, что зубы скрипят. Её брат – тот, ради кого она жертвует собой, расстраивает её. Придурок.

– Дари, всё было под контролем, правда.

– Тим… – она вздыхает. – Ты понимаешь, во что вляпался? В какой мир влез?

– Понимаю! – ерепенится он. – Мне осточертело видеть, как ты упахиваешься на бесконечных подработках! Я хотел тебе помочь!

– Помочь? – её голос срывается. – Ты привёл меня в опасное место. Но хуже всего то, что ты сам туда влез, Тим! Это ужасно, ты понимаешь? Если бы не ты, то мы бы не оказались в этой ситуации.

«Я хотел тебе помочь».

В груди оседает холод. Я тоже. Только моя помощь выглядит иначе. Я не покупал ей еду – я похитил. Я не работал в три смены – я убивал людей. И при этом я… лучше него? Чище?

– Если бы ты в это не влез, – добавляет она на грани слышимости. Я еле разбираю слова. – То я бы не встретила его… Не знаю ненавидеть мне тебя за это или…

Или? Или что?

Блядь. Почему не слышно?

В груди печёт. Мне нужен воздух.

– Художник, – голос Дока заставляет резко вынырнуть из мыслей и подслушивания.

Выпрямляюсь.

Он подходит ко мне своей привычной походкой. Руки в карманах халата. И ты никогда не знаешь, что может оказаться в одной из них: шприц с чем-то опасным, нож или конфета.

Каждый мой мускул напрягается, в готовности отражать атаку.

– Тут в соседней палате твой друг. Навестишь?

Друг? У меня нет друзей. Только если…

– Кимчи?

Блядь. Аким тут каким боком вообще? Ещё и пациентом, а не посетителем.

– Ага, – кивает Док и лыбится, как сытая гиена. – Потрепала его… жизнь. Или девка. Сам спроси.

Я делаю шаг за ним, но тут же останавливаюсь.

А как же Мышка? Я не оставлю её одну.

Аким подождёт. Он в отключке, ему всё равно. А ей нет. И через секунду она может выйти и не найти меня в коридоре. И решить, что я ушёл. Бросил. Как все. Когда она выйдет, она должна увидеть меня и только меня. А не пустой коридор.

– В другой раз, – бросаю Доку в спину.

– Так и передам ему, когда очнётся. Художник был, но на тебя хуй забил.

«Когда очнётся».

– Он даже не в сознании, – я закатываю глаза и возвращаюсь на своё место.

Ким подождёт. Тем более, он сейчас и говорить не может.

Док скрывается за поворотом коридора, подняв руку в жесте «бывай». А я снова прислушиваюсь. Но голоса настолько тихие, что слов не разобрать. И вдруг Мышка втягивает воздух сквозь зубы.

Чёрт.

Я распахиваю дверь. В два широких шага подлетаю к ней, сразу подхватываю на руки.

– Посещение окончено. Поговорите в другой раз, – я чётко обозначаю границы.

– Мы сами решим, когда и сколько нам общаться с сестрой, – возмущается крысёныш.

– Да, – соглашается моя Мышка. – Поговорим в другой раз. Поехали домой?

Домой…

По спине электрический разряд пропускают. От макушки и до копчика.

Я поворачиваю голову к ней. Смотрю прямо в глаза. Хмурюсь.

Сердце сжимается и обливается кровью. Я не понимаю. Не знаю какой дом она имеет в виду. Но если это мой дом, то я перестану дышать.

– Нам тоже нужно поговорить. Правда? – спрашивает она у меня.

Нет, не спрашивает. Утверждает.

И кладёт ладошку мне на щёку. Глядя прямо в глаза.

Вспышка. Чужой подвал. Рука «отца», занесённая для пощёчины. Я тогда не увернулся. Думал, если приму боль, он оставит меня в покое.

Её пальцы – нежные. Не бьют. Гладят.

Я не дёргаюсь. Не отстраняюсь.

Впервые в жизни чужая рука на моём лице не причиняет боль.

Дарина

Кай выносит меня из клиники на руках. На них же доносит до автомобиля.

– Держись крепче, – говорит он, перехватывая меня одной рукой. И я обхватываю его шею. Почти повисаю на нём маленькой обезьянкой.

Другой рукой он достаёт ключ из брюк и открывает пассажирскую дверь. Усаживает меня в кресло, не забыв пристегнуть ремнём безопасности.

Пока он закрывает дверь и обходит машину, я не могу отвести от него глаз. Как под рубашкой проступают мышцы. Какие у него широкие плечи и мужественная фигура. Зачарованным взглядом ловлю его руки, с выступающими венами. Сильные, крепкие, мужские.

Кай садится и заводит двигатель. Печка тут же включается, и я только теперь понимаю, что она работала и тогда, когда мы ехали сюда. К Тиму.

Он заботился обо мне каждый миг. А я высказала, что ему плевать на мои чувства.

Я поворачиваюсь к нему. Его профиль идеален. Ни одного изъяна. И почему я не замечала этого раньше? Как он красив.

Нет, я видела его красоту… но не так ясно, как теперь.

– Прости, – бормочу я, – за слова в ресторане.

– Забудь, – от отвечает сухо. Почти не смотрит на меня. Будто то, что он сделал для него ничего не значит. Но это много значит для меня. И мне кажется, что он прекрасно это понимает.

– Отвези меня домой. Ко мне.

Он медленно поворачивает голову. Смотрит в упор. Изучает моё лицо так, будто я прошу его о чём-то запретном.

– Ты понимаешь, что будет, если я соглашусь?

Его голос – ледяной. Без намёка на нежность. Но в глазах пылает пламя. И от этого у меня перехватывает дыхание.

– Я увижу твою жизнь, – продолжает он. – Войду в твой дом… В тебя.

На последнем слове кровь отливает от моего лица. Чтобы резко хлынуть обратно, обжигая щёки.

Он тянется ко мне и поглаживает мою щёку фалангой указательного пальца.

– Ты готова к этому?

Мысли начинают течь вяло. А потом и вовсе сбегают в панике. Он говорит об этом так открыто, что мне трудно дышать. Только сглатываю вязкую слюну.

Я отворачиваюсь, не в силах ответить.

Нет, я к этому ещё не готова. Или готова?

Чёрт. Почему он опять заставляет меня кататься на эмоциональных горках?

– Зачем тебе туда? – спрашивает он, и я улавливаю лёгкие раздражённые нотки в его голосе.

Зачем.

Там вся моя жизнь. Там память. Там дом. Мои вещи. И аптечка.

– Твоя рука, – после его слов мой голос до сих пор дрожит.

Но я всё равно смотрю на его руку, которая всё ещё в крови.

– Её нужно нормально обработать. У меня есть всё, что нужно.

– У меня есть аптечка, – всё тем же тоном с лёгким раздражением говорит он.

– Там все мои вещи, – пытаюсь придумать хоть какое-то оправдание себе и своему порыву.

– Я куплю тебе новые. – В его голосе мелькает нетерпение.

К лицу приливает жар. Я, итак, в новой одежде. Причём полностью, от нижнего белья. В том, что он для меня выбрал. Вся. Целиком.

– Это ближе, чем ехать домой, – говорю я и тут же осекаюсь, – к тебе.

С каких пор я стала думать о его доме, как о… нашем? Своём.

Он хмурится и напрягается. Пальцы стучат по рулю. Медленно. Размеренно. Не нервно, он будто принимает сложное для себя решение.

– Даже если я тебя отвезу, то всё равно заберу обратно.

Я киваю. В знак того, что поняла его мысль. И в знак согласия.

– Я и не собиралась сбегать.

Его указательный палец замирает над кожей руля. Он поворачивается ко мне. Медленно. Смотрит на меня так, будто не верит в то, что я сказала.

– Хорошо. – Он хмурится, но молча вбивает адрес в навигаторе. – Но помни о последствиях, Мышка.

Мы едем в тишине. Каждый в своих мыслях. И мои сейчас только о нём. Чёрт бы побрал этого Кая. Не могу забыть его слова: «я войду в твой дом и в тебя». Они всё крутятся и крутятся в голове. Я ведь… получается, что я согласилась. Сама.

Пальцы на руках подрагивают. И это вовсе не от холода, в салоне тепло. Я сжимаю одну руку другой.

Неужели он и правда… всё случится там? И у меня больше нет выхода?

Кай паркуется. Обходит машину. Снова берёт меня на руки, но я уже и не пытаюсь выйти сама. Я жду. С надеждой и трепетом жду момента, когда почувствую его тепло через ткань пиджака.

Руки сами обхватывают его шею.

Код от подъезда, запасной ключ у консьержки, лифт. Всё как в тумане.

Когда он ставит меня на пол прихожей и закрывает дверь, я замираю.

Что я делаю? Почему?

Привожу в свой дом… в наш с Тимом дом такого опасного человека. И не боюсь оставаться с ним наедине.

Куда подевался мой страх?

И главное, почему мне нравится видеть его здесь?

– Проходи на кухню, – я указываю направление, заскакивая в тапочки. – Я сейчас приду.

Кай ухмыляется. Скрещивает руки на груди и прислоняется к комоду. Демонстративно игнорируя мою просьбу-приглашение. И мне почему-то кажется, что если я попрошу его уйти – он не сделает это. Будто в моём доме теперь новый хозяин – он.

Я трясу головой, отбрасывая дурацкие мысли. Вешаю его пиджак на вешалку в коридоре.

В зале – единственной комнате, нашей общей с Тимом, беру аптечку. И иду в кухню.

Кай следует за мной, осматриваясь вокруг. Как хозяин, а не гость. Его взгляд сканирует пространство. Фиксирует недомытую посуду и брошенные возле стиралки вещи. Фотографию родителей в рамочке над столом. Две оставленные на столе чашки, с недопитым холодным чаем.

Мне вдруг становится стыдно. В его доме идеальная чистота и новая техника. А у меня… у нас. Вот так. Обычный дешёвый быт. Когда тебе некогда красиво складывать вещи. Когда ты торопишься приготовить еду перед работой. Когда ты вырубаешься, как только твоя голова касается подушки после смены.

Руки работают на автомате – достают из аптечки антисептик, пластыри, на всякий случай бинт и даже лупу. Вдруг где-то остался осколок.

Кай садится на диван, а я опускаюсь на стул напротив. Жестом прошу его руку. Просто положив свою на стол ладонью вверх. Он накрывает мою руку своей. Ладонью вниз.

Кожа касается кожи. Между нами искрит. Я покрываюсь мурашками. Даже от такого простого, бытового действия. А Кай не отводит от меня глаз.

– Кай…

Как же сложно сосредоточиться, когда он смотрит вот так. Его взгляд ощущаю кожей. Жаром и прохладой одновременно.

– Мне не больно, – говорит он бархатным голосом.

Кухня заполняется запахом талого айсберга с лёгкой ноткой перца. Мой дом теперь пахнет как он. Пахнет им.

– Я не смогу сосредоточиться, если ты будешь так смотреть на меня. Поверни руку.

– Меня не волнуют эти царапины, Мышка, – один уголок его рта приподнимается в ухмылке.

– Меня волнуют.

Он смотрит на меня. Долго. Потом медленно, очень медленно переворачивает руку ладонью вверх.

– Хорошо. – В его голосе ленивая, опасная усмешка. – Но если будет больно, то я потребую компенсацию.

Я замираю с ваткой в руке.

– Какую?

Он наклоняется ближе. Улыбается.

– Увидишь. Не отвлекайся.

Порезы довольно глубокие, но уже схватились. Не кровят.

Я убеждаюсь, что осколков нет, и обрабатываю ранки. Антисептик, обезболивающая и заживляющая мазь. Бинтую его руку.

За всю процедуру он ни разу не двинулся даже на миллиметр. А ведь я уверена, что ему было больно. Наверняка. Должно было.

– Всё, – говорю я, поднимаю взгляд и замираю мышкой.

Он смотрит на меня, со смешанной нежностью и страстью. Я сглатываю. И складываю всё в аптечку.

– Будешь чай? Или кофе?

Он смотрит на меня. Молчит слишком долго.

– Я не за этим сюда пришёл, – говорит он наконец.

– А за чем?

Дарина

– Я не за этим сюда пришёл, – говорит он наконец.

– А за чем?

Я замираю.

Он не отвечает. Он смотрит. Но делает это так, что у меня под кожей разгорается пламя. Я чувствую каждую мурашку на своей коже. И мне становится совершенно очевидно, что он здесь за мной.

И я бегу. Потому что если останусь – сгорю…

– Сейчас вернусь, – тараторю я, выбегая в коридор.

Я сбегаю из кухни. От тех эмоций, что бушуют внутри меня от его взгляда. От жара, что кипит в крови. Отношу аптечку на место. Руки дрожат, когда я ставлю её на полку.

Прислоняюсь к стеклянной дверце шкафа лбом. В попытке остудить мысли.

Когда я возвращаюсь, Кай уже стоит у стола. Смотрит на фотографию моих родителей.

– Им повезло, – он констатирует факт. И от этого мороз по коже.

– Что ты имеешь в виду? – бормочу я.

– Они были бы против меня. И мне пришлось бы их убить. Или похитить тебя навсегда.

Из меня вырывается нервный смешок. Но внутри всё леденеет. Так просто… Он так просто говорит такие жуткие вещи.

– Ты шутишь, – говорю я.

Кай переводит взгляд с портрета на меня. Молчит.

Я сглатываю.

– Ты не шутишь…

Он не отвечает. Просто смотрит тем же взглядом.

– Это слишком чудовищно… Ты бы этого не сделал, – тихо и неуверенно произношу я.

– Я и есть чудовище, Мышка. – Он подходит ко мне. – Но возможно, ты права. Ведь тебя бы это расстроило.

Он останавливается в шаге от меня. Смотрит. Не отрываясь.

Я не могу двинуться с места. Не могу отвести взгляд.

Смотрю на него и не знаю, что сказать. Он признаётся, что убил бы моих родителей. И при этом… я не сбегаю в ужасе.

Наверное, это и есть безумие.

Кай считывает моё состояние до самого дна. Он уже знает, что я не сбегу. Что не уйду от него. И понимает, что я бы не простила его, поступи он так с моими родителями. Или братом. Поэтому Тим жив. Из-за меня. Из-за того, что я значу для моего чудовища.

Он медленно достаёт телефон из кармана брюк. Не глядя на экран, проводит пальцем по стеклу. Кладет аппарат на стол экраном вверх.

Из динамика льётся первая нота. Медленная. Глубокая.

Fire – Tanisaco. Мотив, отмеряющий удары моего сходящего с ума сердца.

Его рука ложится мне на спину. Придвигает меня ближе к нему.

Широкая ладонь вжимается мне в поясницу. Прижимает так, что я чувствую каждый мускул его торса через одежду. Его пальцы обвивают моё запястье железной хваткой, обёрнутой в бархат. Мягко, но категорично. Властно. Не вырваться.

Но я и не хочу больше. Не потому что он сделал то, что сделал. А потому что… моё сердце рвётся сквозь рёбра, при одном взгляде на него.

От него пахнет дорогим мылом, холодным воздухом, который он принёс с улицы. И им. Этот запах сводит с ума. Но я не могу перестать дышать им. Вдыхаю снова и снова, впуская его в себя. В лёгкие. В душу.

Он делает шаг в сторону. Медленный, уверенный. Потом ещё один, в другую. И я, загипнотизированная его горячим взглядом, следую за ним. Он ведёт в танце, а моё тело предательски подчиняется.

Его взгляд цепляет мой. Смотрит неотрывно. Откровенно. Жадно.

Лицо горит, но я не могу отвернуться. Как заворожённая покачиваюсь с ним в этом танце.

Он наклоняется. Губы касаются мочки моего уха. Тело тут же отзывается волной мурашек.

– Я представлял это ещё там, – шепчет он.

Я вспыхиваю, как спичка. И перестаю дышать на миг.

Там это… в том доме ужасов? Он представлял… как мы танцуем? Он уже тогда знал, что я буду с ним?

Песня звучит, заполняя пространство глубоким звуком.

«Эй, скажи, что тебе это нравится» – тянет в колонках хриплый голос, и ирония бьёт в голову, опьяняя.

«Ты разочарована в жизни,

Но мы с этим боремся.

Я рядом день и ночь,

Пока ты пытаешься…»

Да, так и есть. Он рядом день и ночь. Всегда. И я уже… не хочу быть отдельно от него.

«Не знаю как сказать, что люблю тебя» – тянет голос солиста.

Волоски на теле встают дыбом. Дышу часто, сбивчиво.

Я пытаюсь отстраниться, хотя бы на чуть-чуть, но только упираюсь ладонью в твёрдые мышцы. Подушечками пальцев чувствую, как в его груди мощно лупит сердце.

Кай тут же перехватывает моё запястье. Кружит под музыку вокруг своей оси. И прижимает спиной к себе.

Мир качается. Пол уходит из-под ног – буквально. Потому что он ведёт меня в танце. И метафорически. Потому что я больше не знаю, где верх, где низ. Есть только он. Но я доверяю ему. Полностью. Он не позволит мне упасть.

Мне жарко. Мне трудно дышать.

Спиной чувствую твёрдый пресс. Горячую кожу. И его требовательное желание, упёршееся мне в поясницу. Горячее и нетерпеливое.

Стопы немного побаливают в местах порезов. Но эта боль слабая. Почти неощутимая по сравнению с тем, как сжимается моё сердце от его близости.

Я не знаю, кто я сейчас. Не помню, как оказалась в его руках. Не понимаю, почему не отталкиваю.

Знаю только одно: когда он ведёт – я следую. Когда он останавливается – я замираю. Когда он дышит – мои лёгкие подчиняются его ритму.

Я не выбирала это. Это просто… случилось. Со мной. Без моего разрешения.

И мне плевать.

Если это делает меня ненормальной – значит, я ненормальная.

– Я больше не могу тебя ненавидеть, – шепчу я. – Но…

– М?

Этот простой звук, вибрирующий в его груди, интимнее того, что происходило в мастерской. Волоски на теле встают дыбом на его голос.

– Если я захочу уйти… Ты отпустишь меня?

Он резко останавливается. Танец обрывается. Его пальцы сжимают мою талию – не больно, но до остановки дыхания.

– Не надо, – его голос низкий, почти рычащий. – Не играй со мной в эти игры.

Я смотрю в его глаза. В них – адская смесь ярости и страха.

– Я не играю.

– Тогда не спрашивай. – Он прижимает меня к себе так, что я чувствую каждый удар его сердца. – Потому что мой ответ тебе не понравится.

– Какой?

Он молчит. Долго. Потом его губы касаются моего виска.

– Я никогда не отпущу тебя, Мышка.

Я замираю.

Эти слова входят в меня медленно, как холодный воздух после бега. Никогда.

Он не шутит. Он предельно честен. Всегда.

Никогда – это навсегда. Без вариантов. Это клетка и крепость одновременно.

Я должна испугаться. Я ищу в себе страх – и не нахожу.

Вместо него – что-то тёплое, тягучее, разливающееся под рёбрами.

Я не хочу, чтобы он меня отпускал.

– Я… – голос срывается. Я даже не знаю, что хочу сказать.

Он ждёт.

Я молчу.

Его губы скользят по шее к тому месту, где бешено стучит жилка. По телу растекается сладкая, предательская тяжесть.

Я захлёбываюсь вдохом.

Одна его рука удерживает моё запястье. Вторая ложится на живот. И медленно ползёт вниз.

Платье, что он купил мне, тонкое. Я чувствую каждый миллиметр его движения. Каждый его палец. Каждый мускул на руке.

Меня обдаёт жаром похлеще чем в парилке.

Кончики пальцев проводят огненную линию по тонкой ткани платья вниз, к бедру. Медленно. Давая мне почувствовать каждую ниточку.

Теперь для меня существует только это движение. Только его прикосновение, вызывающее пульсирующее жадное ожидание. И я растворяюсь в нём. Чувствую себя… живой.

Музыка затихает.

Он не отпускает. Я не отстраняюсь.

– Нам нужно поговорить, – говорю я.

– Мы уже говорим, – отвечает он, и его губы касаются моего виска.

Я закрываю глаза.

Мы не говорим. Мы дышим друг другом. Мы одно целое. Наши тела сплетаются, сливаются воедино. Но это не разговор.

– Лицом к лицу, – выдыхаю я, покрываясь мурашками.

Кай разворачивает меня мгновенно. При этом очень бережно. Так нежно, что я не успеваю понять, как уже смотрю в его глаза. Они тёмные, бездонные в этот момент. Зрачок закрывает почти всю радужку.

На мгновение повисает тишина.

В ней слышно, как за стеной тикают часы. Как бьются наши сердца.

Он смотрит. Молча. Жадно. Жарко. Ждёт, что я скажу.

– Спасибо тебе, – выдыхаю я, цепляясь взглядом за его губы.

Его лицо сейчас серьёзное. Но я вспоминаю его улыбку там, в палате Тима. И покрываюсь мурашками. Эти губы могут так улыбаться. Они могут целовать меня так, что ноги подкашиваются.

В памяти вспыхивает «наказание» в мастерской. Лицо тут же начинает пылать.

– Не благодари, – его голос такой хриплый и низкий, что я задыхаюсь.

– Ты не обязан был, – говорю, но вижу только его губы.

– Ты бы расстроилась, не поступи я так, – он чуть заметно пожимает плечами. Будто это само собой разумеющееся. Но это не так.

Я знаю, что он не раскаивается. Что для него те люди – просто работа, холст. Это должно пугать меня. Но сейчас, глядя на его перебинтованную руку, которую я сама перевязывала, я не чувствую страха. Я чувствую только… что он здесь. Со мной.

Внутри всё дрожит. Эта дрожь неконтролируемо прорывается наружу, сбивая дыхание.

– Не хочу, чтобы ты грустила, – почти шёпот. Почти нежность. Почти признание.

Я опускаю глаза.

– Я тоже… – вырывается из меня, и я замолкаю от того, как сдавливает сердце.

Кай хмурится. А затем щурится, как довольный кот.

– Ты тоже… что?

– Не хочу, чтобы ты… чтобы тебе было грустно.

По его коже проходит рябь. Мышцы всего его тела напрягаются.

Я смотрю на его губы. Всего секунду. Но он замечает.

– Вот как.

Его голос такой хриплый, низкий.

Он ухмыляется. Наклоняется ко мне. Медленно. Мучительно. Давая возможность отстраниться, отвернуться, сбежать.

Но я не двигаюсь.

– Это очень опасно, Мышка. – Его шёпот обжигает.

Я не знаю, что делать с руками. Они сами поднимаются – и замирают у его плеч. Я не решаюсь обнять. Не решаюсь оттолкнуть.

Он смотрит на мои губы.

А дальше…

Он застывает, перестав покачиваться в такт музыки, всё ещё звучащей в наших головах. А потом его губы мягко захватывают мои. По очереди. Нежно. Вкусно до дрожи.

Его руки ложатся на мои бёдра. Приподнимают. Усаживают на край стола. Я сама цепляюсь за него в поисках равновесия. Или нет. В жажде его тепла.

На столе громко звонит телефон. Но не его. Телефон Тима.

Кай замирает. Секунду я не понимаю, почему он отрывается от меня. Почему его взгляд становится острым, хищным.

Поворачиваю голову, и вижу на экране имя.

Дор.

– Не отвечай, – хрипло говорит Кай, притягивая меня к себе.

Я тяну руку к телефону.

Дор. Тот самый человек, на которого работает Тим. Зачем он звонит? Ищет моего брата? Для чего? Новое задание? Или проверяет жив ли он? Чтобы добить?

– Не отвечай, – в голосе Кая появляются угрожающие нотки.

Я сбрасываю вызов и выключаю телефон так, чтобы он видел. И он видит.

В его зрачках вспыхивает лютый огонь.

– Мышка, Мышка… – его губы растягиваются в лёгкой коварной усмешке. – Что же ты делаешь? Ответь ты ему – могла бы сбежать от меня. Сбежать от того, что я сделаю с тобой дальше…

Он сминает мои губы. Пьёт моё дыхание.

Его руки блуждают по моей спине, сжимая ниже поясницы. Впечатывая в себя так, что я чувствую его. Чувствую всё.

– Я так голоден, Дарина, – хрипло бормочет он, перемещаясь поцелуями на мою шею.

Я запрокидываю голову, чтобы дать ему пространство. Закрываю глаза, дышу рвано.

– Я так тебя хочу… – шепчет он мне на ухо.

И я покрываюсь мурашками.

Его палец проводит по моей ключице. Медленно. Вниз. К вырезу платья.

– Ты выбрала меня, Мышка. А теперь скажи это вслух.

– Что сказать?

– Что ты моя. Что ты хочешь быть моей. Что если этот телефон зазвонит опять – ты снова нажмёшь «отбой».

Я молчу. Слова застревают в горле. Я хочу сказать «да». Я чувствую это каждой клеткой. Но если я скажу это вслух – обратного пути не будет.

Его пальцы скользят по ноге. Оставляют мурашек на обнажённой коже. Проникают под платье. И я не останавливаю его. Я задыхаюсь от ощущений.

– Скажи, и тогда я перестану играть в твои игры. – Он хищно смотрит мне в глаза. – И ты уже не сможешь сделать вид, что не хотела меня.

Я сглатываю.

– Ведь ты уже приняла решение. Верно?

Кай

– Но ты уже выбрала, Мышка. Верно?

Я уже знаю ответ. Я вижу его в её глазах. Огонь, который она сдерживает. Страсть, что пылает внутри неё.

Каждый её жест говорит громче слов. Но мне нужно это услышать. Потому что слова – это точка невозврата.

Если она скажет «да», то я сорвусь. А если скажет «нет» – сдохну прямо здесь, на её руках.

– Да, – дрожащим голосом произносит она.

Я закрываю глаза, сдерживая внутренний победный рёв.

Да. Она сказала «да». Блядь, ДА!

– Пути назад нет, Мышка, – голос срывается на хрип, почти рык. – Я предупреждал тебя, что будет, если я окажусь здесь. Говорил, что окажусь в тебе.

Я пожираю её глазами. Поглощаю. Впитываю в себя до последней клетки.

Она прекраснее всех. Моя маленькая пугливая Мышка. Такая охренительно прекрасная сейчас. С этим огнём в глазах. С припухшими, влажными от поцелуев губами.

Её запах становится гуще. Пионы перебивают цитрусы. Примешивая чёткий сладкий аромат женщины.

У меня уже стоит на неё, но после того как я делаю вдох, в брюках становится невыносимо тесно.

Она громко сглатывает. Её губы дрожат, как и глаза, которые мечутся между моими губами, глазами и руками.

Руками, которые уже под её платьем. Скользят по кружеву белья. Подушечки пальцев находят позвоночник. Пробегают по нему вниз к копчику.

Она выгибается мне на встречу.

– Я стану частью тебя, Мышка. Навсегда. После этого ты не сможешь освободиться от меня.

– Я… и не хочу… – её дыхание рваное, с полустонами. Сдержанными. Пока что.

Но я не хочу, чтобы она сдерживалась. Она должна кричать, и она будет. Кричать моё имя, когда я буду трахать её.

Все мои мышцы напрягаются, как перед рывком.

Я задираю платье и срываю его с неё. Ткань улетает куда-то за мою спину. Да, несдержанно, но я уже почти сошёл с ума.

Теперь есть только я. Я центр её вселенной. Её микромир. Магнит, к которому она тянется.

И она выбрала меня. Добровольно.

Мою грудь распирает. Хочется орать. Хочется поглотить её целиком. Аж трясёт всего.

Приходится упереться руками в стол. Сжать кулаки, чтобы сдержаться и не взять её прямо на этом столе.

Мышка пытается прикрыться, прижимая руки к своей груди.

– Не смей, – почти рычу я, сдерживаясь, чтобы не связать её руки за спиной. – Тебе нечего стесняться. Твоё тело охуительно. Ты охуительна.

Она опускает глаза. Густые ресницы оставляют на розовых скулах длинные тени.

Я отхожу на шаг. За ним ещё на один.

Мышка снова закрывается руками и сдвигает ноги.

– Ц-ц-ц, – три раза цокаю я, двигая указательным пальцем из стороны в сторону. – Кажется, я сказал тебе не закрываться от меня. Покажи себя. Я хочу видеть.

– Кай, мне…

– Я жду.

Она дрожит, но это не от страха. От смущения. И возбуждения. Но она делает то, что я приказываю – разводит руки в стороны, открывая грудь и плоский живот. Дрожащий от её прерывистого дыхания.

В штанах пульсирует так, что становится больно. Сердце сжимается, вбрасывая в кровь эндорфин.

– Ты сногсшибательна, – говорю я, и голос становится проникновенно низким. – Я бы трахал тебя одним взглядом. Но мы здесь не за этим. Да?

Она отводит взгляд и прикусывает нижнюю губу. И блядь, я готов сорваться от одного этого жеста.

Я подхватываю её на руки. Она жмётся ко мне, в поисках тепла и защиты. А у меня внутри все стены рушатся в мелкую крошку. Я для неё – защита. Я – безопасность.

Отношу её на кровать в другой комнате. Которую приметил сразу, как только мы вошли.

Собственно, как только мы сделали шаг в крошечную квартирку, я уже знал где, что и как я буду с ней делать.

Опускаю её на покрывало. Мне плевать из чего оно и какого цвета. Потому что я вижу только её. Только то, как часто вздымается её грудь. То, как она не отталкивает меня.

Внутри ликует и рычит монстр. Тот, что рвал людей на части. Тот, что готов пасть к её ногам и смотреть в рот. Но только к ней. Только она его хозяйка.

Я берусь за ворот рубашки. Расстёгиваю верхнюю пуговицу. За ней ещё одну.

Её взгляд цепко следит за моими движениями расширенными зрачками.

Всё это слишком долго… Я хочу чувствовать её кожу. Меня колотит от нетерпения.

Ткань трещит в моих руках. Я срываю пуговицы рывком. Вырывая рубашку из брюк. Движения резкие, рваные. Но она не пугается. Она… прикусывает губу. А мне кажется, что я сейчас кончу от одного её взгляда и этого жеста.

Пуговицы разлетаются по комнате, почти беззвучно падая на ковёр. Остатки рубашки отправляются следом.

Я опускаюсь на неё, нависаю. Припадаю губами к выступающим ключицам. К холмикам грудей по очереди. Вкусная. Такая охерительно вкусная, что в глазах темнеет.

Сдерживаюсь, чтобы не разорвать бельё на ней. Только чтобы не пугать. Ведь я не собираюсь насиловать её. Я буду её… любить. Долго. Жадно. Но так, чтобы завтра её ноги дрожали от усталости.

– Кай, – еле слышно зовёт она, обнимая меня.

Обнимая… Боже! Бог, Дьявол, Вселенная, я не знаю кого благодарить за столь щедрый подарок.

– Да, моя Мышка, – хриплю я, опускаясь поцелуями между её грудей.

– У меня правда никого… я никогда… – лепечет она смущаясь.

– Ты девственница, – выдыхаю я, легонько дуя на её живот возле пупка. Она вздрагивает. – Я помню, Мышка. Я буду нежен.

Это чертовски тяжело. Но ради неё я буду сдерживаться столько, сколько она потребует. Но потом… Я выебу её так, чтобы она голос сорвала от стонов.

По шее и затылку проходит волна мурашек от образов в голове.

Я возвращаюсь к её губам. Целую их. Ласкаю языком. Втягиваю нижнюю. Прикусываю.

Ложусь рядом, переворачивая её на бок. Пальцы находят крючки корсажа на её спине. Того, что купил я. Того, что на ней смотрится как произведение искусства. Нет, это она произведение. Идеальная.

Раздеваю её полностью. Как подарок разворачиваю.

И вот она – полностью обнажена. Но сейчас она прекраснее, чем в мастерской. Потому что в ней нет страха. Потому что я – её выбор. От этого в брюках становится тесно до искр перед глазами.

Я расстёгиваю пуговицу на своих брюках. Засовываю её руку туда. Под бельё. К самой возбуждённой части меня. Горячей и пульсирующей. К той части, которая скоро окажется в ней.

– Обхвати, – приказываю ей.

И она подчиняется.

Прохладная ладонь смыкается, сдавливая. Из моей груди вырывается хриплый стон.

Я направляю её. Задаю движение. И понимаю, что первый раз будет именно таким. Потому что я не смогу долго. Потому как она касается меня. От того, как неумело она держит меня. И от того, что ей это не противно. Ей это нравится.

Я накрываю ртом её грудь. Пальцами размазываю море влаги между её ног.

В груди щемит до боли. Сладкой и тянущей.

В паху напрягается. Твердеет. Она замирает. Перестаёт двигать рукой.

Я отрываюсь от сладкой вершинки.

– Не останавливайся, – шепчу ей в ухо, прижимая её к себе.

Толкаюсь бёдрами в её сторону. В её руку.

– Сожми, – снова командую я.

И она сжимает пальцы вокруг меня. Они не сходятся до конца, но её прикосновения уже достаточно. Я двигаюсь с той скоростью, с которой мне нужно. Ускоряюсь, продолжая ласкать её рукой. Она стонет. Тихо, приглушённо, сдержано твою мать.

Я рычу и извергаюсь прямо в её ладошку.

Виски холодит от пота. Тело содрогается от сладких спазмов. Дыхание сбито.

На меня будто снизошло божественное откровение в этот момент.

Так я ещё никогда не кончал.

Наши глаза встречаются. В её радужках – лёгкое удивление. В моих… чёрт знает что она видит.

Мышка достаёт свою руку, всю в белом и липком. Смотрит на неё зачарованно. Как будто видит впервые. Хотя она и вправду впервые видит.

– Надо было в тебя, – шепчу ей на ушко, и оно тут же розовеет. – И сейчас мы это сделаем, Мышка.

– Нет, я… не… не надо. А что, если… – она краснеет и не может договорить.

Но я понимаю, куда она клонит.

Улыбаюсь самой своей коварной улыбкой.

– Надо, Мышка. Только в тебя. Ведь ты моя. Ты признала это сама. Ты выбрала меня. Значит, я буду кончать в тебя раз за разом. Всегда.

– Но…

Я поднимаю свою разорванную рубашку с пола. Ласково и осторожно вытираю её ладошку.

– Тебя что-то смущает? – хитро спрашиваю.

– Я же могу… забеременеть.

– Можешь, – киваю я. – И мы обязательно сделаем так, чтобы это произошло. Правда, Мышка?

Да! ДА! Пусть забеременеет. Тогда она точно будет моей полностью. Безоговорочно. Будет носить в себе часть меня. И уже не сможет быть с кем-то другим.

Моя навсегда.

– Это слишком… рано, – она отводит глаза, но её щёки мило краснеют.

– Мне плевать когда.

Я стягиваю брюки медленно. Ловя её заинтересованный взгляд на… Кае младшем. Её лицо краснеет, но она не отводит взгляд. Смотрит, как я устраиваюсь между её ног.

– Я хочу с тобой всего, Мышка. – Вырывается из меня.

Не просто всего. Я хочу приковать её к себе. Привязать навеки.

И впервые в жизни я не знаю, кто из нас кого на самом деле привязал.

– Но мы же…

Внизу я снова в боевой готовности. Упираюсь в неё. Скольжу по её влаге вверх и вниз на грани входа.

Меня потряхивает. Распирает изнутри. Кровь бурлит по венам мощными волнами.

– Ты моя… – шепчу ей в губы, целуя так, что воздух заканчивается. – И сейчас я тебе это докажу.

Громкий, резкий стук в дверь заставляет Мышку испуганно пискнуть. И сжаться.

– Открывайте! Это соседи снизу! Вы нас заливаете! – почти визжит дрожащий женский голос.

Он кажется мне подозрительным и крайне, просто до одури раздражающим.

– Господи, – шепчет Дарина, краснея как варёный рак.

Она закрывает лицо ладонями. Полностью прячась от мира. Как маленькая девочка. Моя Мышка.

– Забей, – говорю я, намереваясь прямо сейчас оказаться в ней. Войти в неё. Сделать наконец своей окончательно. Но…

Раздражённый стук продолжается. Наглый. Сильный. Пожалуй, слишком сильный для женщины. Но мало ли какими люди бывают в гневе.

– У нас обои от стен отошли! Вы что делаете?! Открывайте немедленно!

– Я должна. Прости. Мне нужно всё проверить, – Мышка выныривает из-под меня. Но только потому, что я ей это позволяю. Подбегает к шкафу.

– Мы потом не расплатимся за их ремонт, если это по нашей вине, – бормочет в оправдание.

Выхватывает с полки свитер и джинсы. И быстро натягивает на себя. Прямо на голое тело.

Я поднимаюсь.

– Я улажу, – говорю ей.

Дарина смотрит на меня. В моё лицо. Её глаза расширяются.

– Не нужно. Нет, – тараторит Мышка, размахивая растопыренными пальцами перед моим лицом. – Я сама. Это быстро. Просто извинюсь и проверю ванную…

Я наклоняю голову на бок.

– Пожалуйста, Кай.

Она боится, что я убью соседей? Не хочет видеть кровь? В чём дело?

Стук снова повторяется. От него даже стены вибрируют.

– Она явно в гневе, я не отпущу тебя одну, – я делаю шаг к двери.

Мышка упирается мне в грудь ладошками, останавливая.

– Прошу, прошу, пожалуйста, Кай, – она умоляюще смотрит на меня. – Позволь мне самой. Тем более ты…

Она опускает глаза вниз, на моё возбуждение. И краснеет с удвоенной силой.

– Немного не одет, – мямлит она.

– И плевать.

– Нет! Нет, Кай. Если тебя увидят в таком виде, то обо мне пойдут слухи.

– И?

– Я этого не хочу.

На столе вибрирует мой телефон. Бросаю взгляд на экран.

Док.

Блядь. Как невовремя.

Я подхожу к двери.

Дарина ловит меня за руку, в попытке остановить. Я смотрю в глазок. Вижу женщину, хрупкую. Она одна, без телефона, без сумки. В тонком домашнем халате, под которым не спрятать оружие. Угрозы не представляет.

Даже, если отойду, смогу вмешаться в любой миг.

Я поворачиваюсь к моей Даре. Смотрю в её умоляющие глаза… и просто не могу отказать ей в этой маленькой иллюзии свободы. Пусть думает, что принимает решения самостоятельно. Ведь я здесь, рядом. Контролирую каждый шорох.

Тем более, не могу отказать, когда она так просит. Впервые, не умоляет, не требует, а просит. Если откажу – она закроется. А мне нужно её доверие. Мне это важно. Я не знаю почему.

– Только потому что ты просишь, Мышка, – я провожу пальцем по её щеке. Кожа такая нежная, что хочется облизать её. Всю. – В следующий раз я разберусь сам. А тебя привяжу к постели. Лентами. Как обещал.

Она краснеет, но часто кивает головой.

А я иду к разрывающемуся телефону.

На экране раздражающее имя. Док.

В дверь продолжают настойчиво стучать. Дарина справляется с одеждой дрожащими руками. Кричит что сейчас откроет. Быстро поправляет растрёпанные волосы перед зеркалом в коридоре. Такая причёска ей безумно идёт. Нужно трахать её почаще.

И не отпускать от себя. Возможно, это её последняя возможность просить меня быть самостоятельной.

Я набираю полную грудь воздуха долгим, протяжным вдохом. И медленно выдыхаю.

Натягиваю брюки. Беру телефон и выхожу на застеклённую лоджию, чтобы Док не услышал происходящее. Оставляю дверь приоткрытой. Мой слух сосредоточен на ней.

Собираюсь послать Дока подальше. Чтобы выбирал время, когда звонить, мать его так.

– Слушаю, – сухо отвечаю я, принимая вызов.

– Твой подопечный пытался сбежать.

– Блядь.

В коридоре тишина. Никаких намёков на угрозу. Но я всё равно напряжён.

– Моя первая реакция была такая же, – хмыкает он. – В общем, он в реанимации. Швы разошлись.

– Малолетний придурок. Лучше бы я его добил.

– Наверное, да. Потому что его уже искали те, кого он слил.

– И?

Входная дверь громко хлопает. Дверь на лоджию повторяет за ней, закрывшись от сквозняка. Я резко оборачиваюсь. Толкаю её, но она не поддаётся.

Замок заклинило?

Толкаю снова – тот же результат.

– Ты же знаешь правила моей клиники. Никаких данных о пациентах третьим лицам. Я смог их выставить, но не думаю, что они сдадутся, Кай. Может, к нему домой пожалуют. Даже хорошо, что его сестра не там, а у тебя.

На меня будто ведро ледяной воды выливают. По спине адские льдины прокатываются. Сердце проваливается в ледяную бездну.

Эти упыри могли заявиться сюда. Могли. И скорее всего…

Мышка.

Я подхватываю тяжелый глиняный горшок с цветком.

Мыслей нет. Только острая боль за грудиной.

Разбиваю стекло. Открываю дверь, чирканув по осколкам рукой. Кровь льётся по стеклу, но мне не до этого.

– Мышка?

Я влетаю в комнату вместе с холодным воздухом с лоджии.

Тишина.

Входная дверь закрыта.

Мышки нет.

Кай

К входной двери почти телепортируюсь. Не помню, как оказываюсь там. Как поворачиваю ручку. Как понимаю, что за дверью тихо и пусто. Ни звука. Ни следа. Кроме тапочек – один у порога, второй посреди коридора ближе к лифту.

Лифт ещё движется.

В обувь ныряю со скоростью звука. Срываюсь вниз, перепрыгивая пролёты. В голове ни одной мысли. Пальцы привычно ложатся на рукоять складного ножа. Я сжимаю его так, будто это горло того, кто осмелился прикоснуться к ней.

В голове пульсом бьётся только одно: догнать, остановить, забрать.

Я убью их. Всех. Главное догнать. Успеть вырвать её из их рук.

Блядь. Позвони Док на несколько секунд раньше, этого бы не случилось.

Я врываюсь в фойе, но там уже никого.

Не успел.

Рвусь к выходу. Вылетаю из подъезда, но успеваю увидеть только уезжающий белый грузовик с логотипом компании доставки.

Сука!

Номеров уже не видно. Твою мать.

Мозг работает в ускоренном режиме.

Добежать до машины и рвануть в погоню? Слишком долго. За время, пока добегу, заведу и выведу тачку с парковки, они уже потеряются в потоке. А у меня нет ничего кроме цвета и логотипа. Таких фургонов в городе дохрена.

Не успевает дверь подъезда закрыться, как я уже там. Вырываю хлипкую дверь консъержки с замком вместе.

– Вы что делаете?! – пугается она, откатываясь на кресле подальше от меня. – Я полицию вызову!

– Попробуй, – утробно рычу я, щёлкая ножом.

Лезвие сверкает в свете настольной лампы. Я направляю его к ней, но сам даже не смотрю в сторону старухи. Мне нужны записи с камер.

Нахожу сразу. Просматриваю.

Два урода в дутых куртках закидывают бессознательную Мышку в грузовой отсек. Оглушили или вкололи что-то?

Твари. Убью.

Я делаю фото грузовика с номером и их лиц на телефон.

Женщина в халате, та самая что я видел в глазок, мелькает в кадре. Получает от них деньги.

Вот значит как.

Оборачиваюсь к притихшей старухе. Она в отключке.

Как не вовремя.

Привожу в чувства, хлопая её по щекам. Она смотрит на меня глазами затравленного зверя.

– Вот эта, – я показываю фото бабы в халате, – из какой квартиры?

– Я… я… не могу…

– Жить хочешь? – приставляю нож к морщинистой шее. Она сглатывает, кивает. Из глаз брызжут слёзы.

Я не убью её. Хотя бы потому, что она не враг. Не представляет угрозы.

Через секунду я уже знаю фамилию, этаж и номер квартиры. И ещё кучу сплетен, которую старуха без умолку бормочет.

Достаю из кармана брюк две купюры по пять тысяч. Кидаю на стол.

– Меня здесь не было, – бросаю ей и возвращаюсь наверх.

Стучу в дверь с нужным номером. Хлипкая, старая. Чтобы выбить достаточно приложиться плечом. Какая бесстрашная тупость.

Она открывает всё в том же халате. Заинтересованно рассматривает мой торс.

– Вам чем-то помочь? – улыбается. Смелая. И глупая.

– Да, – говорю, одаривая её профессиональным взглядом. И улыбаюсь.

Выражение её лица меняется медленно. Сначала сползает улыбка. Потом проступает страх.

Но я уже внутри. Вжимаю её горло в стену с диким желанием сжать сильнее. До характерного хруста.

– Куда. Её. Забрали. – Я говорю тихо, почти спокойно. Почти.

Она царапает мою руку ногтями. Хрипит что-то нечленораздельное.

– Я не слышу. – Рычу я. – Ты отвечаешь мне только по делу и правду. Поняла?

Смаргивает слёзы и пытается кивнуть.

– Если заорёшь… – в руке щёлкает металл.

Я ослабляю хватку на её шее.

– Не… я не знаю…

– Неправильный ответ.

Лезвие касается её щеки. Она вздрагивает, скосив глаза в его сторону. Потом стреляет глазами на трюмо. Но не в зеркало. На фотографию троих детей. А потом открывает рот.

– Они… они не отчитывались. Ничего не говорили. Только, что нужно помочь выманить её из дома. Это правда! – тараторит она, дрожа всем телом.

Паскудно признавать, но она не врёт.

Я отступаю от неё. Делаю шаг к двери спиной вперёд.

– Позвони им. Скажи, что Уборщик идёт за ней. И если с её головы упадёт хоть один волос…

– Не могу-у-у, – почти воет она, сползая по стене на пол. – Они звонили с одноразового номера-а-а...

Я склоняю голову набок.

Какая тупая зверушка.

Присаживаюсь. Смотрю прямо в глаза, мысленно препарируя её, как лягушку.

– Тогда… – я делаю паузу. – Ты бесполезна.

Я заношу руку с ножом над её головой. Она не успевает ни прикрыться, ни сгруппироваться. Удар рукоятью приходится чётко в нужное место. Она сползает на пол окончательно, потеряв сознание.

Убей я её – и это вызовет лишний шум. Полиция, расследование.

Консъержка наверняка меня сдаст. Хотя… Может и нет.

Мне некогда строить предположения.

Если эта мразь в халате всё же мне соврала, и контакты у неё имеются, то она свяжется с ублюдками. Передаст моё сообщение, как только придёт в себя. Это даст мне преимущество, пусть и небольшое. Их страх.

Впрочем, я всегда могу вернуться и решить проблему.

Сейчас же каждая минута на счету. Не до этого. Да и Мышке это скорее всего не понравится.

...

Итак, всё, что у меня есть – фото двоих и цвет фургона.

Хуёвее не придумать.

Единственный, у кого есть инфа – блядский сынок Ректора. Дор.

Аким наверняка всё ещё в отключке. Но даже, если уже в сознании, то вряд ли он поможет мне из палаты.

К Доку не попадают просто так. Только опасные травмы. И, раз Ак ещё не пришёл в себя, когда мы с Мышкой были там… значит дело серьёзное. Но не критичное. Иначе Док говорил бы со мной совсем иначе. Например: «Пойди попрощайся с другом», а не «Так и передам ему, когда очнётся». Док уверен, что Ким очнётся и будет жить.

Как закончу – навещу Кимчи. Если выживу.

Дор в это время, скорее всего, в старом складе, переделанном в ночной клуб.

Я уже на стоянке у багажника своей тачки. Достаю запасной серый худи. Натягиваю, вымазывая рукав изнутри в собственную кровь из пореза на руке. Рана ноет, но мне похуй. Ныряю в салон. Вдавливаю педаль в пол. А сам думаю.

Почему мы с Мышкой встретились именно тогда? Не раньше, не позже.

И именно в тот вечер, когда Аким сделал заказ на Залупского. В том доме.

Почему я встретил её именно в тот момент, когда мой взгляд скользил по залу, выискивая мазки для будущей картины. Я споткнулся на паре широко распахнутых глаз. Чувствуя толчок в грудь. Почти физически. От того её взгляда моя идеальная, алая картина в голове дала трещину.

Я ведь не собирался убирать всех. Только одного. Но появился свидетель. Упрямый. Который решил, что атаковать меня – правильное решение. За ним другой.

Потом паника и пять лишних свидетелей, вместе с её братом, видевших моё лицо. Это было плохо для работы. Это было опасно для меня. У меня не было причин оставлять в живых отбросов с «фермы». Мошенников, готовых продать родную мать, лишь бы заработать побольше. В них нет ничего ценного. Ни грамма морали. Разводят стариков, пользуются слабостями… Уроды.

Но она… Она пробила мой лёд своей просьбой спасти брата. Малолетнего придурка, влезшего в дерьмо.

Возможно, мы встретились именно ради этого момента. Если я должен умереть, чтобы спасти её – я сдохну, но спасу.

...

Паркуюсь прямо перед входом, наплевав на правила. Я здесь ненадолго. Потерпят.

Охрана узнаёт меня, но пытается загородить проход. Тронуть они меня не могут – исчезни я, и вся информация о «ферме» разлетится со скоростью света. Но помешать мне войти…

Глупая попытка.

Одному хватает удара в челюсть, второй получает ребром ладони в горло, хрипит и оседает. Остальные не вмешиваются.

Дор сидит в глубине зала, в кожаном кресле, с бокалом в руке. Рядом с ним две девицы, но он их отпускает жестом, едва я появляюсь в поле зрения.

– Что здесь забыл грёбаный Уборщик? – он приподнимает бровь. – Мы вроде не договаривались о встрече.

Я бросаю телефон с фотографиями на стол перед ним. На экране мазок крови. Моей.

Дор кривится, замечая бардовое пятно.

– Эти двое. Где ошиваются. Адреса.

Дор смотрит на фото, потом на меня. Усмехается.

– И зачем мне тебе помогать?

– Не твоё дело. Адреса. Живо.

– Э-э-э нет. Мои люди – моё дело. От тебя итак было слишком много проблем во время последнего… задания. Если ты начнёшь выпиливать всех подряд, то…

И без него понятно, что он имеет в виду. Я стану угрозой. Угрозы «ферма» ликвидирует. Если не дам вескую причину, то… меня они не тронут по понятным причинам. Но придумают поводок по короче. Например, Дарину.

– Они забрали… кое-что моё, – цежу я.

– Хм… – Дор откидывается на спинку кресла. – Не думаю, что это какая-то вещь. Денег у тебя достаточно, чтобы купить что угодно, верно?

Дор усмехается. В его глазах вспыхивает хитрый огонь. Конечно, он знает о моём состоянии, доставшимся от «приёмных предков». Об этой истории знает весь город.

– Дело в девке?.. – Дор задумывается на секунду. Его лицо озаряет догадка. – Сестра информатора?

От последнего вопроса у меня дёргается глаз. Что не скрывается от цепких глаз Дора. Он уже в курсе, что Мышка была на той вечеринке.

Тим… ёбаный придурок. Сдать собственную сестру…

Я сжимаю кулак, по которому тут же пробегает горячая струйка крови из раны на запястье. Боль немного остужает мысли.

Ректорский сынок – та ещё хитрая мразь. Но он не дурак. И я только что показал ему, что у меня теперь есть за что бороться.

Блядь.

– Серьёзно? У Уборщика появилась слабость… – Он смакует последнюю фразу. – Кстати, что с информатором?

Он про Тима. И снова информатор. Не стукач. Малолетний говнюк заслужил его уважение, что он зовёт его так?

– В реанимации. У Дока в клинике. И больше он не твой информатор.

– Хм… Даже так? – Дор задумчиво щурится, постукивая пальцем по подлокотнику кресла.

Ход его мыслей ясен, как день – выпилить Тима, если тот не будет работать на «ферму». Пацан слишком много знает.

– Под мою ответственность, – я хмурюсь. Разговор слишком затягивается.

– Ну, если та-а-ак, – тянет Дор. – Допустим. Но ты же знаешь, что будет, если он сболтнёт лишнего?

– Этого не будет.

Я сжимаю пальцы до хруста костяшек. Мы с Дорофеем ненавидим друг друга с самой первой встречи. Но вынуждены работать вместе. Придушить бы его. Но я не могу тронуть его так же, как и он меня. Последствия будут… плачевными.

– Адреса, Дор, – давлю я.

– Ещё вопрос, – он берёт свой телефон со стола, роется в содержимом и поворачивает экраном ко мне. – Её ты тоже убрал?

На фото брюнетка. В доме, на той вечеринке, где всё началось. Та самая, на которую весь вечер пялился Аким. Он же её и забрал. Понятия не имею, что с ней теперь. Но палить Кима не стану.

– Я не запоминаю лиц, когда работаю. – Отвечаю я, сжимая челюсть. – Информация, Дор. Я жду.

Он смотрит на меня. Долго. Молча. Взвешивая. А мне хочется разнести весь гадский притон. На кирпичи разобрать. У меня нет времени играть в его блядские игры! Если он задаст хотя бы ещё один тупой вопрос – я его грохну.

– Ладно, – Дор вздыхает, берёт телефон, приближает фото. – Знаю я этих уродов. Работают на «ферму». Всё ещё. Думал об их списании, но пока оставил. Если они взяли твою бабу, то, скорее всего, на одной из перевалочных баз.

Дор смотрит на меня ещё пару бесконечно долгих секунд. Кивает своим мыслям.

– Будешь мне должен, – по-деловому произносит он. – Записывай…

…

Машина летит по ночному городу. Я вжимаю педаль в пол, игнорируя светофоры и знаки. Плевать. Пусть гаишники попробуют остановить.

Первый адрес – старый склад в промзоне. Вылетаю из машины, не глуша двигатель. На двери цепь с навесным замком. Сомневаюсь, но всё равно достаю из багажника арматурные ножницы. Перекусываю ими цепь. Она падает к ногам со звонким звуком.

Внутри темно, пахнет сыростью и крысами. Никого.

Второй адрес – частный дом на окраине. Тоже пусто. Следы недавнего пребывания: окурки, пустые бутылки, продавленный диван. Но людей нет. И её нет.

Третий адрес. Последний. Если и тут пусто…

Я подъезжаю к обветшалой девятиэтажке. Квартира на пятом. Лечу вверх, перепрыгивая ступени. Сердце колотится так, что закладывает уши.

Дверь приоткрыта. Сердце сдавливает дурным предчувствием.

Толкаю её, влетаю внутрь.

Пусто.

Комната, кухня, балкон – никого.

Я закрываю глаза. Грудь сжимает стальным колючим обручем.

Где ты, Мышка? Дай хоть какой-то знак.

Дарина

Боль в затылке пульсирует в такт сердцебиению.

Вокруг непроницаемая тьма. Память вспыхивает обрывками: Кай, кухня, поцелуй, моё «да». А после – стук в дверь и провал.

Что было между?

Я хочу коснуться больного места. Понять. Но тело не подчиняется. Руки… Мои руки связаны?

Нет. Привязаны к чему-то.

Ноги тоже.

Но я сижу.

Стул? Наверное. Да, должно быть это стул.

Под босыми ступнями холод твёрдого пола.

Я ничего не вижу. Глаза завязаны. Голова опущена на грудь.

Воздух пахнет бетоном и пылью. Сухой и холодный. Затхлый.

Где я?

Кай… это он?

Но зачем ему так со мной поступать? Ведь я… ведь мы… Нет, это не может быть он. Точно не он.

– Ты прибил её что-ли? Почему до сих пор не очнулась? – резкий, довольно высокий мужской голос звучит надо мной.

В голове вспышкой мелькают картинки прошлого: стук в дверь, соседка.

Я вышла к ней, а дальше… Дальше ничего не помню.

Это не Кай. Но где он? Что с ним? Жив? Или они…

Нет. Не смей Дарина. Ты не имеешь права так думать. Он жив. И он тебя найдёт. Он ведь обещал никогда не отпускать… Никогда… Кай…

В груди щемит от страха за него. И от абсолютной безысходности.

– Не должен был. Вроде как. – Другой, хриплый неприятный голос, от которого мурашки по коже.

– Чёрт, ну ты и придурок, – снова произносит тот же голос. – Баб нужно бить слабее. А если она сдохнет раньше времени?

Человек расхаживает из стороны в сторону. Шаги частые, дёрганные. Нервные.

– Не сдохнет. От такого ещё никто не сдыхал.

Он приближается ко мне. А я стараюсь дышать спокойно, чтобы не выдать себя. Неизвестно что будет, когда они поймут, что я их слышу. Лучше притворяться, что я всё ещё без сознания. Но сердце судорожно колотится в груди.

Мне страшно.

Страшно, что они догадаются о моём притворстве. Что сделают со мной что-то ужасное.

Я стараюсь не думать об этом. Но упрямые мысли подбрасывают жуткие образы в голову.

Грубые шершавые пальцы впиваются в подбородок. Задирают мою голову вверх.

– Давай, «принцесса», – последнее слово он пренебрежительно выплёвывает мне в лицо. – Пора приходить в себя. Нам ещё столько предстоит сделать, чтобы выманить твоего крысу-братика. Ты нужна нам в сознании.

Его голос, как шипение змеи. Холодный, злобный и беспощадный.

Тим.

«Выманить».

Значит, они не знают где он. Значит, с ним всё в порядке.

Мои брови предательски дёргаются.

– О! Да ты очнулась! – со злорадной радостью констатирует он.

Его большой палец проходит по моему подбородку и ложится на нижнюю губу. Надавливает.

– Тогда пора поиграть на камеру для твоего братишки, – он хмыкает, засовывая свой палец мне в рот.

Я сжимаю зубы, впиваясь в него изо всех сил. Похититель орёт от боли. Рот наполняет вкус его крови.

Лицо пронзает резкая боль от удара наотмашь. В ушах звон. В глазах искры. Во рту солёный металлический привкус из разбитой губы.

– Бешеная сука! – хрипит он, вцепляясь обеими руками в мою шею.

Сжимает.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. А кислород в мозг. В голове стучит бешеный пульс. Уши закладывает.

Я дёргаюсь, но путы не позволяют двинуться с места. Попытаться защитить себя. Вцепиться в жестокие руки, душащие меня.

– Мразь! – рычит он, брызгая слюной мне в лицо.

– Стой, придурок, – другой похититель оказывается рядом. Пытается оторвать от меня этого. – Убьёшь ведь.

– Пусть сдохнет, тварь! Её брат такое вполне заслужил.

– У нас другой план. Ты забыл? Наказать его и вернуть бабки. Убить всегда успеем. Не гони коней.

Хватка на шее ослабевает. Руки исчезают с моей шеи. Я делаю рваный вдох. Задыхаюсь. Глаза болят. В горло будто песка насыпали. Рот полон крови, которую я не хочу глотать.

Не знаю почему второй похититель заступился за меня. Не хочу думать об этом. Но я благодарна.

– Отойди, – говорит второй первому. Тот уходит в конец помещения, гневно шагая по бетонному полу.

Срывает повязку с моего лица.

Перед глазами всё плывёт. Какое-то время не могу сфокусироваться ни на чём.

Я в бетонном коробе. Без окон. С одной дверью. Что-то типа большой подсобки три на три метра.

– Ну что, – хмыкает второй, и я смотрю в его глаза. В которых нет ни капли доброты. – Будем разговаривать или просто трахнем тебя на камеру в два ствола? Как думаешь, после такого видео он вылезет из своей норы?

Он мерзко ухмыляется, глядя мне в глаза. Зря я подумала о благодарности. Этот тип явно опаснее своего подельника.

– Вылезет. Конечно, вылезет, – продолжает он. – А когда вернёт нам бабки, которые мы потеряли по его вине… Знаешь, что с ним будет? Мы заставим его смотреть, как ты умираешь. Это будет последнее, что он увидит в своей жизни.

Они не отпустят. Ни меня, ни Тима. Неужели нас ждёт такой конец? Если так, то я сделаю всё, чтобы защитить брата. Вот только…

Я жалею о том, что не сказала Каю насколько он мне дорог. Не сказала, что люблю. Надо было сказать. Надо было…

Он протягивает руку к моей голове. Проводит по волосам, сжимая их на моём затылке.

Не знаю почему я делаю то, что делаю. Но вместо того, чтобы начать говорить, умолять о пощаде, я выплёвываю скопившуюся во рту кровь в лицо мужчине. Попадаю прямо в глаз.

Похититель рычит и зажмуривается. Отшатывается на рефлексах. Отпускает мои волосы. Быстро проводит по своему лицу, размазывая плевок.

– Ах ты… – он замахивается кулаком.

Мне бы отвести взгляд. Отвернуться, испугаться. Но вместо этого я продолжаю смотреть ему в глаза. И… улыбаюсь.

Губы против воли, сами растягиваются в усмешке.

И он не бьёт. Только скалится.

Кай найдёт меня. Я уверена. Если он жив, то он найдёт меня. А когда найдёт…

Похититель хмурится. А из моей груди рвётся смех. Сначала тихий и спокойный. Постепенно он набирает обороты и звучит уверенно. Дерзко. И я очень надеюсь, что они не замечают ноток отчаяния в моём голосе.

– Вы… – я захлёбываюсь смехом. Давлюсь им, но всё равно пытаюсь сказать. – Вы… трупы.

– Чего блядь? – первый быстро подходит ко мне. – Крыша поехала?

– Истерика, – отмахивается второй. – Это ненадолго.

Он вытирает ладонь о штаны. Кривится.

Я продолжаю хохотать, как безумная. Смех звучит холодно и злобно. Они ведь и правда не понимают. Не знают про Кая. А он… моя единственная надежда. И я буду верить в то, что он найдёт это место. Верить до самого конца.

И ждать.

– Он придёт за мной, – выдаю я, постепенно успокаиваясь. – И вы сдохнете самой паскудной смертью.

– Чё? – психует первый, дёргаясь в мою сторону. Но другой останавливает его жестом.

– Кто придёт? Твой малолетний брат? Этот трус в жизни здесь не появится. Но видео с твоим участием посмотрит. – Второй злится, но пытается не подавать вид.

Он отходит к камере, установленной на треноге. Смотрит на экран и поворачивает его ко мне.

– Смотри, – говорит он. – Запись-то уже идёт.

– И что? – спрашиваю я. На удивление, мне не страшно.

Хотя нет, вру. Мне чертовски страшно. До тошноты. Но я не дрогну.

– Она точно ёбнутая, давай вальнём её и дело с концом. – Рычит первый, который меня душил.

– Думаете, вы сможете отправить это видео куда-нибудь? Успеете? До того, как он придёт за мной.

– Да кто блядь за тобой придёт? А? Пытаешься запугать нас или крыша потекла? – первый пинает стул, к которому я привязана с такой силой, что я заваливаюсь на бок.

Плечо пронзает боль.

Я прикладываюсь головой о пол. В глазах вспыхивают искры.

И тут же новый удар. Ботинок врезается в живот, расплющивая внутренности.

Воздух выбивает одним жёстким толчком. Я открываю рот, но вдохнуть не могу – лёгкие схлопнулись, свело спазмом.

Желудок скручивает узлом, к горлу подкатывает тошнота, кислая и жгучая. По телу прокатывается судорога, ноги немеют.

Из глаз брызжут слёзы – не от боли даже, от беспомощности тела, которое не может защититься. И меня накрывает истерика. Я плачу и смеюсь одновременно, глотая солёные слёзы.

У одного из похитителей звонит телефон.

– Сейчас вернусь, – бросает второй. – Чтобы пальцем её не тронул, ясно? Вместе с ней разберёмся.

Он выходит, захлопнув дверь.

– Слушай сюда, маленькая шлюшка, – первый хватает меня за волосы, больно оттягивая их назад. Я вскрикиваю. – После того, что мы с тобой сделаем, ты будешь умолять о смерти.

Я задыхаюсь, меня выворачивает, но где-то внутри, глубже боли, загорается огонёк.

Не смей ломаться. Ради Кая. Ради Тима. Дыши. Смейся. Живи.

Я смотрю в его глаза, растягивая губы, из которых сочится кровь. Лицо болит. Один глаз заплывает от отёка. Но я улыбаюсь.

Порыв ледяного воздуха по полу. Второй возвращается.

– Блядь! – он подходит ко мне, и первый тут же отходит в сторону. – Эта сука – баба Уборщика твою мать!

– Не похуй ли? – злится первый. – Что он нам сделает? Ферма…

– Ты блядь не понял. Самого отбитого Уборщика!

– Кого?.. – дерзит первый, но замолкает и сглатывает. – Художника?

На последнем слове его голос чуть вздрагивает. Я улыбаюсь.

Они не знали. Значит Кай жив.

Сердце переворачивается в груди от радости. Меня распирает от счастья. Тим и Кай живы. Тим в безопасности, а Кай… Кай найдёт меня. Обязательно.

– Да блядь. Сука!

– Ну и чё ты кипишуешь? Он же даже не знает, что она у нас. Сделаем всё быстро и концы в воду.

– Знаешь, кто мне звонил?

– Нет, – безразлично выдаёт первый, пожимая плечами.

– Лида. И знаешь почему? Потому что грёбаный Уборщик уже был у неё. И просил передать… что идёт за ней.

В комнате повисает тишина.

И вместо ужаса, я вспоминаю персики, улыбку Кая и наш последний поцелуй. Он ищет меня. Ищет.

Сердце ускоряется. Бьётся о рёбра с новой надеждой.

– Давай грохнем её, – психует первый, делая шаг в мою сторону.

– Неужели вы думаете, – говорю я с ледяной уверенностью в голосе, – что, если вы меня убьёте, он вас отпустит?

– Заткнись! – психует первый.

– Он найдёт вас, где бы вы ни прятались. И убьёт. Но вы это, итак, знаете. Верно?

Кай

Меня колотит от ядерной смеси гнева и адреналина. Мысли мечутся хаотично, перескакивая с одного на другое.

Телефон возникает в руке раньше, чем успеваю о нём подумать.

Я уже звоню. Поднимаю все свои связи. Обещаю любые деньги. Угрожаю. Но всё же получаю данные о грёбаном фургоне.

Мчу туда, куда укатили те твари. Отследить их оказалось довольно затруднительно, но не невозможно. Они даже не сменили тачку.

Фургон брошен в лесополосе, вдали от трассы. Рядом единственный дом смотрителя. На многие километры его окружают поля.

Идеальное место, чтобы убить. Потому что я убью их. С особой жестокостью.

Лишь бы она была жива. Только бы… На остальное насрать.

Машину бросаю подальше. Съезжаю в неприметный «карман» из деревьев и кустов. Щедро присыпанных снегом. Так, чтобы не было видно из окон.

Достаю пушку из потайного отдела багажника. Цепляю броник.

Я не идиот. Понимаю, что они будут сопротивляться. Стрелять. Возможно, даже попадут.

А возможно и нет.

Их это всё равно не спасёт. Ничто не спасёт.

Приговор вынесен. Сегодня я напишу картину алым.

К дому иду осторожно. В окнах темно. Значит, не полные кретины. Но будущие трупы.

В груди холод. Если они её тронули – я не просто убью их. Я буду резать медленно, на куски. Но сначала надо убедиться, что она жива.

Ветер меняется, и я замираю. Её запах. Пионы. Совсем слабый, но я не ошибаюсь. Она здесь.

Рёбра сжимает стальным обручем.

Тенью скольжу от ближайшего дерева к углу дома. У окна прислоняюсь к стене.

– Как так получилось? Почему ты не узнал всё как следует?! – истерично орёт мужской голос.

Лунного света хватает, чтобы рассмотреть полупустую крохотную комнатушку и двух мужчин. Тот, что истерит, стоит в комнате слева. Движения дёрганные, нервные. Невысокий, коренастый… труп.

– Раньше этой переменной не было, ясно? – рычит второй и останавливается.

Прямо напротив первого, спиной ко мне. Он спокойнее. Злее. Но хитрее. А значит опаснее. Он первый.

– Переменной? С каких пор Уборщик стал «переменной»? – продолжает истерить первый. Как баба, честное слово.

Моя Мышка никогда такое себе не позволяла. Она смелее и отчаяннее этих двух. И достойнее.

Её, кстати, в комнате нет.

А ещё, соседка мне всё же напиздела. Позвонила им. Предупредила. Или это не она, а Дор?

Нет, он бы не стал защищать мусор. Значит, она. Паскуда.

– Значит, он скоро явится! Что нам делать? Бежать? Другой город? – снова первый.

– От него даже другая страна не спасёт, – второй устало проводит ладонью по лицу. Чешет затылок. – У ублюдка такие связи и деньги, что ты себе и представить не можешь.

Да, они себе точно не представляют мои возможности. Деньги открывают множество дверей.

– Да? – нервно хмыкает второй, испуганно стреляя глазами по окнам. Меня, конечно же, не видит. Я сливаюсь с тенью на стене. – Тогда какого хуя он Уборщиком работает? Не нужны были бы деньги…

– Ты правда тупой? – искренне удивляется второй.

«Да, он тупой» – мысленно хмыкаю я, сжимая в руке нагревшийся от моей злости ствол.

– Он это делает ради удовольствия.

Ты не представляешь, насколько прав, мразь. Но скоро я тебе это покажу.

– После убийства собственных родителей, ублюдок вошёл во вкус. «Ферма» для него, как песочница для ребёнка.

«Родителей». Они не были моими родителями. Они были отбросами с особой жестокостью и бесчеловечностью в крови.

Но интересно, откуда такие данные обо мне у мусора вроде него.

– И что теперь? Она наш «билет» к свободе, верно?

– Значит что-то всё же соображаешь, – хмыкает второй. – Да. Она – шанс. Главное его не проебать и разыграть все козыри верно. Заманим его в ловушку и грохнем.

Я еле сдерживаю смех, рвущийся из груди. Губы растягиваются в улыбке.

Моя смерть принесёт «ферме» столько проблем, что от этих двоих не останется и мокрого места. Даже прах измельчат и уничтожат. Отыграются на всей родне.

Какие же идиоты…

– Спускайся, – командует второй. – Все растяжки на месте. Дверь или окно, не важно, что он выберет. Как только полезет на нас – он труп.

Ясно. Все входы и выходы заминированы.

Я присматриваюсь к окну. В лунном свете сверкает прозрачная леска. Попытайся я открыть окно или выбить стекло – произойдёт детонация.

Перед глазами на миг вспыхивает её улыбка. Робкая, тёплая. Я моргаю – и образ развеивается во тьме.

Потерпи чуть-чуть. Совсем немного, Мышка. Скоро ты будешь дома. Со мной. Я рядом.

– А мы? Там нас не достанет взрывом?

– Ты чё, там считай бункер, – хмыкает второй. – Заодно повеселимся с девкой.

Последняя фраза заставляет всё тело напрячься. Мозг фиксирует главное – она внизу. Она жива.

И действовать придётся быстро.

Ладонь скрипит на рукояти. Пальцы сжимаются до боли. Скулы сводит.

«Повеселимся» стучит ядерным пульсом в голове. Нет, твари. Веселиться буду я.

Время застывает, как и морозный воздух вокруг. Ни звука. Только моё медленное дыхание. И ровный пульс в крови. Даже луна прячется за тучи от того, что здесь сейчас произойдёт.

Прицел ниже растяжки. Так осколки не повредят леску.

Я прикрываю глаза. Считаю до трёх.

Открываю.

Делаю шаг.

Выстрел.

Тот, что был ко мне спиной падает как скошенная трава.

Второй выстрел.

Истеричный придурок хватается за бедро. Дико орёт, катаясь по полу. Матерится.

Я подхожу к двери. Она открыта – меня ведь ждали. Переступаю ловушку. Пушку прячу за пояс на спине.

В руке уже сверкает металл, отбрасывая серебристые блики на стены. И на лицо мрази.

В его расширенных глазах вспыхивает ледяной ужас. Он пытается отползти. Лепечет что-то о «пощаде».

Я ухмыляюсь.

– Ты посмел к ней прикоснуться. Знаешь, что тебя за это ждёт?

Дарина

Два коротких громких звука наверху заставляют вздрогнуть. Выстрелы? Похоже на то.

Кай.

Неужели он здесь? В ловушке? Ранен? Что происходит, господи?!

Руки и ноги немеют от верёвок. Пальцы покалывает – то ли от холода, то ли от того, что затекли. Я дёргаюсь, пытаюсь кричать. Но кляп во рту глушит звуки, превращая в жалкое мычание.

Слёзы неконтролируемо бегут по щекам. Солёные, горячие. Щиплют рану на разбитой губе. А наверху…

Крики ужаса и боли.

Сначала я не понимаю, что происходит. Может, это Кай кричит? Может, они его добивают? Сердце проваливается в ледяную пустоту. Я замираю, прислушиваясь, боясь дышать.

Но потом слышу другое.

– Пощади… пожалуйста… я ничего не сделал!

Этот голос я узнаю. Тот самый тип, что душил меня. Чьи пальцы сжимались на моём горле, выбивая воздух из лёгких.

И он умоляет.

Он плачет. Рыдает, как маленький мальчик, захлёбываясь слезами и соплями. Слова «пощади», «я ничего не сделал» звучат снова и снова. Между ними – дикие, душераздирающие вопли.

А потом я слышу хруст. Такой отчётливый, что меня выворачивает. Желудок сжимается, кислота подкатывает к горлу, но внутрь нечего – меня давно вырвало.

Сердце колотится безумно быстро. Так быстро, что кажется, сейчас пробьёт рёбра и выпрыгнет.

Кай. Это он.

Он пришёл за мной.

Я закрываю глаза и позволяю слезам течь свободно. Плачу от облегчения, от страха, от того, что сейчас наверху происходит что-то невообразимое – но это происходит с ними, а не со мной. Он защищает меня. Он мстит за меня.

Вспышка перед глазами: его улыбка, когда он кормил меня персиками. Его голос, когда он сказал: «Я никогда не отпущу тебя».

Я впускаю это воспоминание внутрь. Держусь за него, как за якорь.

Наверху становится тихо.

Один последний, короткий всхлип – и всё. Только мои зубы дрожат и сжимают кляп, сердце грохочет в ушах.

Медленные шаги.

Кто-то спускается по лестнице. Тяжёлые, уверенные шаги. Не крадучись, не прячась. Как хозяин. И мне кажется, что я узнаю его шаги. Это он.

Он подходит к двери.

Я впиваюсь взглядом в деревянное полотно. Левый глаз ещё видит, правый совсем заплыл – веко опухло, не открывается. Но я смотрю.

Дверь не спешат открывать.

Секунда. Две. Три.

Ручка тихо поворачивается. Металлический щелчок отдаётся в позвоночнике.

Дверь со скрипом скользит в сторону.

Передо мной стоит Кай.

Толстовка на нём пропиталась насквозь. В свете тусклой лампочки она кажется чёрной, но я знаю – это бордовый. Бордовые потёки на лице, на шее. Руки полностью в крови. Она даже под ногтями, кажется.

Но мне плевать.

Мне абсолютно, безнадежно плевать.

Я так счастлива его видеть, что начинаю плакать с новой силой. Всхлипы рвутся наружу сквозь кляп, слёзы заливают лицо, смешиваясь с кровью и грязью.

Кай смотрит на меня.

Его глаза… я не могу прочесть их. Там столько всего: ярость, облегчение, боль, нежность. И что-то ещё, чему у меня нет названия.

Он подходит медленно. Слишком медленно. Опускается перед стулом на колени, не обращая внимания на холодный бетонный пол.

Его руки тянутся к моему лицу.

Пальцы дрожат. Мелко, едва заметно, но я вижу. Кай, который всегда контролирует каждое движение, сейчас не может справиться с дрожью в руках.

Он замирает в сантиметре от моей щеки.

Не касается.

Убирает руки.

Внутри меня всё обрывается. Неужели я настолько ужасна? Неужели он не хочет прикасаться ко мне теперь? После того, что они со мной сделали, я ему больше не нужна?

Но он просто тянется к затылку. Осторожно, бесконечно осторожно развязывает кляп. Тряпка выпадает изо рта, и я жадно хватаю воздух. Рот наполняют вкус крови и слёз.

– ГДЕ ТЫ БЫЛ!!!

Мой голос срывается, хрипит. Вместо крика получается воронье карканье. Горло саднит, будто по нему наждаком прошлись.

Глаза Кая расширяются. Всего на миг – и снова становятся непроницаемыми.

Он перерезает путы на моих руках. Верёвки падают на пол. Потом наклоняется, разрезает те, что на ногах.

Я хочу подняться. Рвануть к нему, обнять, вцепиться мёртвой хваткой. Но конечности не слушаются. Я даже не чувствую их. Только покалывание тысяч иголок в тех местах, где пережимали верёвки.

– Где ты был? – всхлипываю я, и это уже не крик, а шёпот. Тихий, беспомощный шёпот. – Я так тебя ждала…

Кай вздрагивает.

Это неуловимое движение, которое другой бы не заметил. Но я замечаю. Я всегда замечаю всё, что связано с ним.

Он подхватывает меня на руки. Так осторожно, будто я сделана из тончайшего стекла. Будто одно неверное движение – и я рассыплюсь.

Я почти не чувствую его прикосновений. Только его запах сквозь кровь и железо. Мой айсберг.

Бедро упирается во что-то плотное и твёрдое под его толстовкой. Оно закрывает весь его торс. Бронежилет? Не важно.

Он выносит меня из подвала.

Мы поднимаемся по лестнице.

– Не смотри, – хрипло произносит Кай, когда мы оказываемся наверху.

Я киваю, но не закрываю глаза. Вижу. Я хочу это видеть.

Пол в единственной комнатушке залит бордовой липкостью. Посередине нечто, напоминающее части манекенов. Я понимаю, что никакие это не манекены, но не могу воспринимать их за людей. Они мертвы. Оба. Теперь даже Бог не соберёт их в нечто целое.

Что я чувствую при этом? Страх?

Нет.

Удовлетворение.

Да, это неправильно. Я не должна быть рада такому. Но они пытались… Они хотели сделать со мной ужасные вещи. Они били меня, привязанную к стулу. Угрожали брату. И если бы не Кай… Даже не хочу думать чем бы для меня всё закончилось. Не хочу, но знаю ответ глубоко в своём сердце.

Мы выходим из дома.

Ночной воздух обжигает лёгкие. Мороз такой сильный, что кажется, кожу стягивает ледяной коркой. Но я почти не чувствую. Тело уже прошло точку, где холод имеет значение.

Лунный свет заливает всё вокруг. Холодный, серебристый, красивый. Странно – замечать красоту после всего.

Кай несёт меня к машине. Он опускает меня на сиденье, и оно проваливается подо мной мягко, тепло.

– Спасибо, – шепчу я ему в шею, когда он пристёгивает ремень.

Я хочу сказать столько всего. «Я люблю тебя». «Я думала, что умру там». «Не отпускай меня никогда». Но слова застревают в горле. Комом, который не продохнуть.

Я закрываю глаза. Руки сами обвивают его шею. Я сцепляю пальцы в замок, как кандалы. Чтобы никто не смог нас разделить. Никогда.

Не хочу быть одна.

Не хочу быть без него.

– Спасибо, что спас…

Туман в голове густеет. Тянется патокой, липкой и вязкой. Мысли путаются, тонут в этой сладкой тяжести.

Я чувствую, как машина трогается. Как тепло печки обволакивает мои ледяные ноги. Как моё тело неконтролируемо вздрагивает и трясёт. Но я не могу открыть глаз. Не могу удержать сознание.

Главное, что Кай рядом. Он рядом. Всё хорошо.

Тьма приходит мягко, забирая меня без сопротивления.

Последнее, что я слышу – его голос. Далеко, будто сквозь толщу воды. Я не разбираю слов. Только интонацию. Хриплую, срывающуюся.

Он зовёт меня.

Кай

Я врываюсь в палату.

– Где мой телефон? – орёт малолетний придурок.

Ни тебе «Здравствуй», ни капли уважения. Даже страха. Не боится меня. Не боится за сестру. Думает, я вечно буду терпеть его выходки. Но я не добрый самаритянин.

Я понимаю, что он не в курсе похищения Дарины. Только мне поебать. Это не снимает с него вину.

– Верни мой телефон! – требует он у меня, валяясь на койке, которую для него выделил я. В больнице, которую оплатил я. Получая лучшее лечение из возможных. Но беспокоится только о телефоне. – Он мне нужен!

Нужен? Нет блядь. Не телефон тебе нужен, а мозги. Долбанный Страшила из страны Оз.

Понятно, что сотовый нужен для отчёта Дору. Когда информатор долго не выходит на связь… Это плохо для него заканчивается. Дор за это не погладит по головке, а подарит билет в один конец.

Вот только

Я подхватываю его за шкирку, как нашкодившего щенка. Отрываю от койки одним рывком. Ставлю на ноги.

– Ты решил его добить, Художник? – Док, как всегда, пиздит под руку.

А сейчас не лучший момент. Я вовсе не в настроении на «попиздеть». И Док это прекрасно знает. Он лично только что обследовал Дарину. Треснутые рёбра, разбитое лицо, кровоизлияния в глазах. Следы удушения.

– Нахера я тогда его вытаскивал с того света, не пойму? – продолжает Док. – Нет, мне похер, бабки не мои. Но ты мне вот что скажи, если он сдохнет по твоей вине, как ты объяснишь это ей?

Блядь. Сука.

– Не лезь, – рычу на него, и тащу пацана из палаты.

Он семенит за мной, пытаясь оторвать мою руку от больничной кофты. Которая его душит, обвив его шею из-за моей хватки. Но мне насрать. Этот мелкий червь должен увидеть, что сделал с сестрой. Мудила.

– Пусти! Пусти, паскуда! – хрипит он, задыхаясь, но дёргается. Хочет жить, гадёныш. Хочет.

Она тоже хочет. Хочет, чтобы он жил. И это блядь бесит так, что пальцы сводит.

– Ему положен постельный режим, – бросает Док мне в спину, когда я вытаскиваю малолетнего говнюка в коридор.

– Мне похуй, – рычу в ответ и тащу засранца к лифту.

Зашвыриваю его внутрь. Он дёргается к дверям, но я придавливаю его рукой к стене.

– Не дёргайся, – говорю, нажимая на кнопку нужного этажа.

Вообще-то мы могли подняться по лестнице. Но Тиму положен блядский постельный режим. И, как бы я не ненавидел его, я не могу расстраивать Мышку.

– Ты собираешься меня убить? Тебя Дор нанял?

Дор… Меня не ебут дела «фермы». Только её дела. Только она.

А он – это её дело. И она в таком состоянии по его вине. Вине, которую сучонок не понимает. А должен.

Медленно, очень медленно я поворачиваюсь к нему. Смотрю прямо в глаза. Долго. Молча.

Парень тушуется. Его взгляд мечется по лифту в поисках спасения. Но его нет. Есть только я.

Надеюсь, мой мысленный посыл, чтобы он заткнулся, ясен.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Тим дёргается вперёд, но я хватаю его за горловину больничной пижамы.

– Пусти блядь! – пытается брыкаться он, но мне похуй. – Я убью тебя, ёбаный Уборщик, ясно?

Ясно. Что зря я его не прикончил в том доме. Меньше было бы проблем. Только ей бы не понравилось.

Я толкаю его к окну в палату. В стене коридора огромное прозрачное стекло. За ним – она. Без сознания. С трубками, подключёнными к телу.

На лице гематома, губа разбита.

– Смотри, – рычу я, впечатывая Тима лицом в стекло. – Смотри, что ты сделал с сестрой.

Он дышит рвано. Хватается за бок. Но смотрит. И перестаёт дышать, когда понимает, что на койке, лежит его сестра.

– Дари? – шепчет он.

В глазах пацана набираются слёзы.

– Дар, Дарин, – он сам льнёт к стеклу, прижимаясь к нему ладонями и лбом. – Что с ней? Почему… Почему она здесь?

Я смотрю на него, как на барана. Такой тупой или прикидывается?

– Если… – хриплю я, сглатываю и продолжаю: – Если ещё хоть раз ты влезешь в опасные дела… Я убью тебя.

– Что?.. – блеет он, бледнея.

– Я жалею, что не убил тебя тогда, – я перевожу взгляд на Дарину. – Но она бы расстроилась.

Тим снова смотрит на сестру. А я на него.

– Ты жив только благодаря ей.

– Я… не понимаю… о чём ты говоришь? Я же просто… Я не знал, что так выйдет…

Блядь. Я убью его.

Спокойно, Художник. Успокойся.

Я провожу рукой по лицу.

– Те, кого ты слил Дору, – сиплю я, сдерживаясь, чтобы не достать нож и не прикончить придурка. – Были не очень довольны твоей… работой. Они вычислили тебя. Телефон, адрес, всё. Ты знаешь, для «фермы» это не сложно. Или не знаешь?

Его глаза округляются.

– Знаешь. И понимаешь. Смотри на дело рук своих.

Маленькая мразь. И за что она тебя так любит?

– Я… Я не хотел… Я просто…

– Мне срать на твои мотивы. Ей потом расскажешь – она простит, – киваю на стекло, за которым она. – Я нет.

Тим громко сглатывает, захлёбываясь воздухом. Пытается не плакать. Казаться взрослым. Выходит у него хуёво.

– На Дора ты больше не работаешь, – коротко, но ясно командую я.

– Что? Почему? – Тим распахивает глаза, сжимая бок.

Потому что, если ты продолжишь – я тебя убью.

Его одежда пропитывается алым. Тонкая струйка бежит по его ноге под больничной одеждой. Оставляет на ткани полосу. Блядские швы. Если бы не они, я бы заставил его стоять и смотреть на неё, пока она не очнётся. Сутки, двое, неделю. Насрать.

А он только спрашивает: «Почему».

Однажды я его придушу. Не сдержусь. Но пока что сжимаю зубы и говорю:

– Помни, о чём я тебя предупредил. А теперь вали в палату, пока не сдох.

Я открываю дверь с помощью электронного ключа Дока. Вхожу к ней, забывая о малолетнем придурке. Оставляя его на самого себя. Захочет жить – вернётся в палату. Нет – значит сдохнет под её окном.

Аппарат пищит, отмеряя удары её сердца.

Я беззвучно опускаюсь на стул рядом с ней. Хочу взять её за руку. Тянусь к ней, но останавливаю себя. Впервые мне страшно. Боюсь, что причиню ей боль.

Док сказал, что неизвестно, когда она очнётся. Через час или неделю. Всё зависит только от неё.

Не хочу представлять неделю без её улыбки. Без её светлых глаз.

Если бы я мог, я бы воскресил тех подонков и убивал их снова и снова. Чтобы заставить их пережить всё, через что она прошла. Заставить бояться и ждать смерти. И звать её.

Мои глаза жжёт.

Чёрт.

Это ещё что такое?

Я… плачу?

– Я здесь, – хриплю я и сглатываю густой ком. – Я рядом. Я тебя жду.

Кай

Аппараты пищат ровно, отмеряя удары её сердца.

Она спит. Просто спокойно спит, подключённая к аппаратам.

Док сказал: «Организм сам решает, когда ему оклематься. Можешь сидеть и смотреть на спящую красавицу, а можешь пойти выпить кофе. Тебе решать».

Мне насрать на кофе.

Я смотрю на её лицо. Гематома на скуле уже не такая багровая. Губа заплыла, но ровнее, чем была.

Красивая. Даже сейчас – красивая. Моя Мышка.

Пальцы сами тянутся к её руке. Замирают на полпути.

Вдруг прикосновение причинит ей боль? Что будет, если она очнётся и посмотрит на меня по-другому? Кого она увидит рядом? Человека, которому ответила «да», или чудовище?

Внутренности под рёбрами режут осколки ледяной крошки.

Нужно выйти. Проветриться. Сменить картинку, иначе я свихнусь тут, слушая этот писк.

– Я сейчас вернусь. Ничего не бойся, – тихо говорю ей, хотя знаю, что она не услышит.

Поднимаюсь. Выхожу в коридор.

Стерильно, светло, пахнет хлоркой и лекарствами. Белые стены, белый пол, белый потолок. Как в раю для мёртвых. Или в аду для живых. Атмосферу дополняют мои картины, коими увешаны стены.

Да, Док украшает моими работами свою клинику, а не дом.

Забавно.

Но похуй.

Мне нужен воздух. И чем холоднее, тем лучше.

Я прохожу мимо соседней палаты. Такое же стекло. Такая же койка, как у Мышки. Но на ней кое-кто другой.

Аким.

Мы не виделись с тех пор, как... Давно, в общем.

Док говорил, что его привезли с пневмотораксом после аварии.

Я заглядываю внутрь.

Он лежит на кровати, бледный, подключённый к трубкам. Грудь забинтована, под повязкой проступает розоватое. Но главное, что Ак дышит. Живой.

На изножье кровати висит медкарта. Серая планшетка с листами назначений. Обычное дело. У Дарины такая же.

Я захожу. Просто чтобы посидеть рядом. Аким – единственный, кого я могу назвать... не другом. Брат по духу? По оружию? Не важно. Он заслужил, чтобы кто-то посидел рядом. Даже когда он в отключке.

Сажусь на стул. Беру карту. Листаю бездумно, чтобы занять руки. Просто потому, что не вижу смысла что-то говорить.

Страница, другая. Температура, давление, назначения. Скука смертная.

Группа крови. Первая отрицательная. Как у меня. Довольно редкая, между прочим.

Я хмыкаю. Не думал, что сходство между нами может быть на уровне крови. Может, потому мы и дружим?

Дальше. Лабораторные исследования. И тут мой взгляд залипает.

Результаты анализов крови. Строчка, выделенная жирным: «Псевдохолинэстераза – дефицит. Рекомендовано: избегать сукцинилхолина и аналогичных миорелаксантов».

По затылку пробегают колючие мурашки.

У меня то же самое.

Я знаю это ещё с тех пор, когда Док впервые готовил меня к операции. «У нас с тобой, Художник, редкая особенность, – сказал он тогда, усмехаясь. – Если тебе введут неправильный наркоз, ты можешь не проснуться. Так что запомни: только проверенные анестезиологи».

Я запомнил. И ещё запомнил, как он добавил: «У меня самого такая же фигня. Видно, Бог отметил».

Тогда я не придал значения. Шутки Дока всегда были специфическими.

Смотрю на Акима. Потом на карту. Потом снова на Акима.

Листаю дальше. Страница с историей переливаний. Внизу мелким шрифтом: «Экстренное переливание в день поступления».

Донором указан… Док.

Причина: редкая группа, отсутствие запасов.

Я в то время сдал кровь для Тима. Ближайшие дни не смог бы сдать ещё и для Кимчи. Но чтобы у нас с Доком была одна группа… Этого я не знал.

В груди разрастается холод.

Я перелистываю карту назад. Дата рождения Акима. Он младше меня на четыре года.

Четыре года.

Я закрываю карту. Смотрю на Акима. И теперь замечаю знакомые черты. Разрез глаз. Линия скул.

Ну нахуй. Этого не может быть.

Выхожу из палаты и иду по коридору не на выход. Направо. К кабинету Дока. Медкарту сжимаю в руке.

Шаги гулко отдаются в тишине.

Дверь в кабинет приоткрыта. Внутри горит свет.

Док сидит в своём кожаном кресле, откинувшись на спинку, ноги на столе. В руке – сигарета, хотя курить здесь строго запрещено. На меня даже не смотрит.

– Заходи, Художник. Как там твоя принцесса? Очухалась?

Я молча подхожу к столу. Бросаю медкарту перед ним. Планшетка шлёпается на столешницу.

Док переводит взгляд. Медленно. Сначала на карту, потом на меня.

– Объясни-ка мне, Док, – мой голос звучит ровно и холодно, но под слоем льда слышатся рычащие нотки. – Что это за хуйня в карте?

Он смотрит на меня пару секунд. Потом откидывается на спинку кресла, затягивается сигаретой, выпускает дым в потолок.

– Ты про псевдохолинэстеразу? Редкая штука. Я сам такой. И ты, кстати, тоже. Помнишь, я тебе говорил?

– Помню.

– Тогда в чём вопрос?

– Как такое редкое заболевание может оказаться у троих людей сразу.

Док цинично усмехается. Как всегда.

– Ну надо же. Какое совпадение. – Язвительно выдаёт он, снова затягиваясь.

Огонёк сигареты загорается яркой точкой. И гаснет, когда Док выдыхает дым.

– Не пизди, – я сжимаю кулаки.

Док смотрит на меня. Он знает, что я не брошусь на него. Не сейчас. Не здесь. Слишком много заложников. Дарина, Тим, Аким – все в его руках. В его клинике. Под его присмотром.

– Присядь-ка. Разговор будет долгий.

– Постою.

– Как хочешь, – пожимает плечами Док.

Он тушит сигарету в пепельнице. Складывает руки на животе.

– Ты знаешь, как передаётся эта мутация? – спрашивает он, включая режим нудного медика.

– По наследству, – отвечаю, скрипя зубами.

Он сам рассказал мне об этом пару лет назад.

– Именно. Аутосомно-рецессивный тип. Чтобы она проявилась, нужно, чтобы оба родителя были либо больны, либо носителями. Я – болен. У меня дефицит. Твоя мать... не знаю, может, тоже была носителем. Или больной. Я не проверял. С Акимом та же история.

Воздух застревает в лёгких.

– Ты... – я не могу подобрать слово. – Хочешь сказать, что ты…

– Я хочу сказать, что ты не дурак, Художник. Сам всё понял.

В кабинете повисает тишина. Слышно только тиканье настенных часов и скрип кожаного кресла под старой задницей Дока. Мудацкий Док.

– Ты мой отец.

Он просто пожимает плечами. Мол, вот так вышло, я не виноват.

В голове проносится вихрь. Все эти годы. Встречи. Разговоры. Его «случайное» появление в моей жизни после того, как я разобрался с приёмными родителями. Его помощь. Его «особое отношение».

Он не просто так взял меня под крыло. Не просто так терпел мои выходки. Не просто так спасал нас с Акимом миллион раз.

– Ты всё это время знал, – констатирую я.

– Знал.

– И молчал.

– А что я должен был сделать? – Док пожимает плечами. – Прийти к тебе и сказать: «Здравствуй, сынок, я твой папа, давай обниматься»? Ты бы послал меня нахуй. И правильно бы сделал.

– Ты мог хотя бы...

– Что? – он перебивает. – Присутствовать? Я присутствовал. Присматривал. Помогал, когда требовалось. Аким попал в семью Ректора до того, как я вернулся в страну. Что я мог сделать? А главное – нахера? Вот скажи мне, на кой хуй я вам нужен? Из меня хуёвый отец, и ты это знаешь.

– Ты следил за нами.

– Присматривал, – щурится Док. – Вы мои сыновья. Я не мог бросить вас совсем. Но и отцом становиться не собирался. Это не моя роль.

– А какая твоя роль, Док? – голос срывается на рык. – Сидеть в своём кабинете и смотреть, как твои дети режут друг друга?

Он усмехается. Встаёт из кресла, подходит к окну, закуривает новую сигарету.

– Вы сами выбрали свои дороги, Кай. Я лишь дал вам возможность выжить. Всё остальное – ваш выбор.

– Выбор? – я сжимаю кулаки. – Аким думает, что он сирота. Я думал, что у меня вообще никогда не было отца. А ты…

Рука тянется к ножу в кармане. Док это видит, но не делает ровным счётом нихуя, чтобы остановить. Только в его глазах вспыхивает огонёк любопытства.

Дарина здесь. Аким здесь. Я не могу рисковать ими. Сжимаю кулак до хруста в костяшках.

– Правильный выбор… сынок, – ухмыляется Док.

А я вижу в этой ухмылке точную копию ухмылки Кимчи.

– Завались, – рычу на него я.

– Я сделал самое главное для вас, Художник. Знаешь что?

Я приподнимаю бровь. Так же как это делает Док.

Блядь.

– Не вмешивался, – продолжает он.

В его глазах – ни капли вины. Только холодная циничная ясность.

– У тебя не было отца, Кай. А теперь – есть. Ещё и брат младший появился. Аким, кстати, пока не в курсе. Можешь сделать ему сюрприз, когда очухается.

– Ты мог сказать нам. В любой момент.

– И что бы это изменило? – он стряхивает пепел на пол. – Ты бы стал называть меня папой? Не смеши, Кай. Мы оба знаем, кто ты есть. И кто Аким. Я такой же. Мы друг другу не нужны.

– Не нужны?

Знал бы он, как мне нужен был отец, когда матери не стало. А Акиму? У него с матерью тоже какая-то хуйня случилась. И он хочет сказать, что не нужен был двум брошенным пацанам? Мудила.

– Абсолютно. У каждого из нас своя жизнь. Я – Док. Ты – Уборщик. Аким – приёмыш Ректора. Мы встретились, потому что так сложилось. Будем работать дальше. Или ты хочешь разорвать контракт?

Он смотрит на меня в упор. Ни страха, ни сомнения. Он знает, что я не трону его. Потому что он прав.

Без него клиника встанет. Тим, Дарина, Аким – все зависят от него. Я не могу его убить. Не могу даже ударить. Потому что если я это сделаю, она, возможно, не выживет.

Он просчитал всё. Как всегда.

– Ты гнида, Док.

– Знаю, – он усмехается. – Но и лучший хирург в городе. И твой отец. Радуйся или смирись. Выбор, как всегда, за тобой.

– А что на счёт матери? Почему ты бросил её… нас?

– Таков путь, Художник. Я не знал о тебе, когда пришлось переехать в другой город, бросая концы в воду. Потом встретил мать Акима… Даже пытался создать семью. Но что-то пошло не так. Пришлось снова валить.

– Обо мне ты не знал. Но знал об Аке. – Просто констатирую, пытаясь переварить информацию и не убить его на месте.

– Да. Так вышло.

– Так вышло.

– Блядь, Художник, ты собираешься повторять за мной каждое слово? Это ужасно бесит.

– Да что ты! – я ухмыляюсь. – А меня бесит, что мой родной отец – мудак.

– Исторически так сложилось. Смирись. – Он пожимает плечами.

– Не смей говорить об этом Акиму, – говорю я, и мой голос звучит низко и хрипло.

– Конечно! Не буду лишать тебя удовольствия рассказать ему всё самому, – Док щурится и идёт к выходу. – Мне пора на обход. Отойдёшь или обнимемся?

– Иди нахуй, Док, – я делаю шаг в сторону, избегая его распахнутых объятий.

Он хмыкает, и выходит из кабинета. Но в дверях останавливается. Лезет в карман, вытаскивает потрёпанное фото.

– Думаю, пора ей вернуться в правильные руки. Сам разберёшься, что с этим делать.

Он пихает фото мне в руку и быстрым шагом скрывается в коридоре.

Кай

Док пихает фото мне в руку и быстрым шагом скрывается в коридоре.

Я сжимаю кулаки. Старый снимок скрипит в ладони. Засовываю его в карман. Посмотрю… когда-нибудь потом.

Если бы не Дарина, Док уже был бы мёртв. Как и Тим, впрочем. Два дико раздражающих элемента окружающего меня мира. Но я беру себя в руки. И иду к ней.

По дороге делаю пару звонков. Не знаю, любит ли она цветы и какие ей нравятся. Но заказываю несколько букетов с доставкой.

Открываю дверь и застываю на пороге. Зубы скрипят так громко, что Тим поднимает голову и пялится на меня.

– Ты что здесь забыл? – рычу на него я.

– Она моя сестра и… – начинает он, сжимая её руку. – Я хочу быть рядом.

– Сдохнув возле её койки, ты, безусловно, порадуешь меня. Но не её. Научись уже думать о последствиях.

– Ты мне не отец, чтобы поучать. – Огрызается крысёныш.

– Верно. Такого сына я давно бы прикопал в лесу.

– Хера ты прицепился ко мне?!

Я сокращаю расстояние между нами одним шагом. Пальцы впиваются в его горло. Срываю его со стула так, что он становится на носочки. Гадёныш цепляется за мою руку. Его глаза в ужасе расширяются.

– Не смей орать здесь. Ты – жалкий трусливый червь, недостойный даже её мизинца. Свали в свою палату и жди. Когда она очнётся – я тебя позову. Чтобы раньше этого времени я тебя здесь не видел. Понял?

Его веки краснеют. Глаза наполняются слезами обиды.

– Ты верно заметил, что ты её брат, – продолжаю я, отпуская мелкого. – Так не позорь её. И не заставляй нервничать. Иначе…

Он откашливается, согнувшись пополам.

– Убьёшь меня? – хрипит он, зыркая на меня исподлобья.

– Хотя бы это усвоил. А теперь – вали в свою палату.

– Я узнал, – хрипит Тим, – что ты тот, кто оплатил моё лечение. А ещё, что кровь сдавал.

Смотрю на него через плечо. Загораживаю собой подход к ней.

– И что?

– Не думал, что скажу это… – Тим отворачивается, украдкой смахивая слёзы. – Спасибо!

– Не за что. Теперь вали.

– За всё спасибо. Особенно за неё…

Я киваю ему. Тим медленно, чуть прихрамывая, выходит из палаты. Тихо прикрывает за собой дверь.

– Вот и что с ним делать, Мышка? – мой голос становится мягким и чуть хриплым, когда я обращаюсь к ней.

Она всё так же спит. Аппараты мерно пищат в такт биению её сердца. Этот звук приятен и неприятен одновременно. Он означает, что она жива. И в то же время напоминает о том, что она не здесь. Не со мной.

Я сажусь и беру её прохладную ладонь в свои руки. Но смотрю на лицо. И не могу насмотреться. Я должен был быть внимательнее. Должен был всё предусмотреть.

Чёрт.

Мне плевать на синяки – я их не вижу. Она прекраснее всех. Но мне до дикости больно видеть её такой. Здесь. В груди больно. Под рёбрами.

Я прижимаю её руку к своей груди. Другой рукой тянусь к её волосам. Провожу по ним мягко, еле касаясь.

Её ресницы вздрагивают. Трепещут.

– Мышка?

Сердце переворачивается в груди. В ушах грохочет пульс. Дыхание спирает. Адски больно. Но мне страшно сделать вдох.

Её веки трепещут, прежде чем открыться. Ясные голубые глаза медленно перемещаются по палате. Она моргает. Постоянно и с трудом.

Будто вырванная из сна, в который готова провалиться вновь.

Потом её зрачки фокусируются на мне. Она всхлипывает. А у меня в груди образуется дыра. Я задыхаюсь.

Её брови дрожат. Глаза наполняются слезами. Она пытается что-то сказать, но маска мешает это сделать.

Сам не понимая, что делаю, я жму кнопку вызова медперсонала.

Очнулась.

Она очнулась!

– Всё хорошо, – говорю я уверенным голосом. – Ты в больнице. Всё в порядке.

Её пальцы, хрупкие и слабые, еле ощутимо сжимают мою руку. Её веки опускаются и она снова засыпает.

В палату входит не медсестра, а сам Док.

– Кто звал? Ты?

– Она только что открыла глаза, – отвечаю, не глядя на него.

С информацией о его отцовстве мне ещё предстоит смириться. Когда-нибудь. Может быть. Но не сейчас.

Док подходит к койке. Смотрит на приборы. Измеряет пульс. Делает пометки в медкарте.

– Хорошо, – говорит он, разворачиваясь к выходу. – Завтра она придёт в себя. А тебе бы поспать, Кай.

Я не отвечаю ему. Он тоже понимает, что я никуда не уйду. Я буду ждать её столько, сколько будет нужно. Плевать на сон. На всё плевать.

Дверь за Доком закрывается. В тишине палаты слышен только писк аппаратов и её размеренное дыхание.

Завтра.

Уже завтра. И я буду здесь.

Дарина

Надо мной стерильно-белый потолок. Где-то на периферии тихо пищит аппарат. Я лежу на койке, укрытая тёплым одеялом.

Аромат цветов чувствую раньше, чем вижу их. Множество букетов. Вся палата заставлена ими. В основном пионы, но есть и розы. Преимущественно белых и алых оттенков.

Я будто в оранжерее, а не в палате больницы.

Пальцев касается что-то горячее. Теплее одеяла.

Медленно поворачиваю голову вправо.

Он спит, сжав мою руку. Тёмные волосы взъерошены. Голова опущена на матрас рядом со мной. Широкая спина в неудобной позе. Чёрная рубашка на ней натянута. Рукава закатаны до локтей. На предплечьях мелкие старые шрамы.

Кай.

Сердце тут же ускоряется. Вместе с ним писк аппарата начинает частить.

Давно он здесь? Судя по мятой рубашке и лёгкой щетине на щеках – давно.

Я пытаюсь сказать: «Доброе утро». Но маска на лице мешает.

Тянусь к ней второй рукой. Сдвигаю пластик вниз.

Движения даются с трудом. Всё тело ломит. Во рту сухо.

Кай мгновенно реагирует на мои действия – просыпается. Резко поднимает голову. Наши взгляды сталкиваются.

В его глазах мелькает удивление, но следом в зрачках вспыхивает тепло. Лёгкое, как улыбка, хотя его губы не улыбаются.

Мы молчим. Просто смотрим друг на друга. И не можем оторваться.

Кай тянется к стене. Жмёт на кнопку вызова медперсонала. Но от меня не отрывает глаз.

Его большой палец поглаживает кожу на тыльной стороне моей ладони. Так нежно и мягко, что я чувствую лёгкий, покалывающий лицо жар.

Боже. Я, наверное, ужасно выгляжу после всего. Волосы в ужасном состоянии. Когда я последний раз чистила зубы? И он видит меня такую. Не то, чего мне бы хотелось. Я хочу быть красивой для него. Хочу выглядеть хорошо…

Господи, о чём я думаю?

Дверь в палату открывается. Мужчина, которого я запомнила как доктора, входит, оставляя дверь в коридор открытой. Оттуда доносится лёгкий больничный шум. Шаги медсестёр, металлический стук лотков и подносов.

– Хочу напомнить, что это палата реанимации, а не оранжерея, Художник.

Мужчина строго смотрит на Кая. Тот откидывается на спинку стула, по-хозяйски разваливаясь. Но не отпускает мою руку.

– Мы здесь ненадолго, – хрипло произносит Кай. – Верно, Док?

Они смотрят друг на друга так, будто ведут мысленный диалог. Может быть даже спорят о чём-то. Потом доктор медленно, устало вздыхает. Сжимает переносицу. На мгновение он кажется мне строгим родителем, недовольным выходкой ребёнка.

– Ладно. Оставляй свои веники, – бормочет доктор и обращается уже ко мне: – Как себя чувствуем?

– Вполне хорошо, спасибо.

– Ну, до «хорошо» ещё предстоит немного полечиться. Я пришлю медсестру взять анализы. Если всё будет хорошо – переведу в обычную палату.

– Большое спасибо. Доктор… Как мне к вам обращаться?

Мужчина улыбается одной стороной рта. Улыбаются даже его глаза. В них мелькает лёгкая хитринка, когда он переводит взгляд на Кая.

– Ты бы поучился вежливости у своей девушки, Художник, – говорит Док.

– Зови его просто Док, – в голосе Кая звенят стальные угрожающие нотки.

– Можете обращаться ко мне так, – подтверждает доктор, очевидно забавляясь ситуацией. – Но для вас я просто Павел. Без отчества.

Кай чуть ли не рычит. Он весь напрягается, готовый броситься на доктора.

Я чуть сжимаю тёплые пальцы. Смотрю ему в глаза и медленно мотаю головой.

«Не надо» – пытаюсь сказать я.

И, что удивительно, Кай немного расслабляется.

– Спасибо вам за всё, Док…тор, – смущённо выдаю я. – Когда мне можно будет вставать? Ноги ужасно затекли. И поясница.

– Сначала посмотрим анализы, – кивает Док. – Потом дам рекомендации. Пока что – лежите. У вас трещины в рёбрах и внутренние гематомы. Подъём будет болезненным и может быть опасным.

– Да, хорошо, – соглашаюсь я.

В палате повисает напряжённая тишина. Док хмыкает и, сделав отметки в медкарте, молча выходит. Я провожаю его спину и тут взгляд ловит в коридоре знакомый силуэт на кресле-каталке.

Сердце выпрыгивает из груди.

Он смотрит на меня с такой болью, что в носу щиплет.

Тим крутит колёса и осторожно закатывается в палату. Прикрывает за собой дверь.

– Почему ты… – я не могу продолжить.

В груди ужасная боль. Дышать трудно.

Он не ходит? Не может ходить? Что произошло? Как же так?

– Всё в порядке, Дарин, – Тим выставляет ладонь вперёд, упреждая мои вопросы. – Мне нельзя подниматься, чтобы швы не разошлись. Док выдал мне транспорт.

Брат смеётся, кивая на кресло.

– Так-то я уже бегать могу, просто… – он бросает взгляд на Кая и замолкает.

Я перевожу взгляд с брата на своего… парня?

От этой мысли вдруг становится душно. Он ведь не предлагал мне отношений. Ну, в смысле… Я не совсем понимаю кто мы друг другу. И почему он так заботится обо мне. Из-за чувства вины или чего-то большего?

Кай смотрит на Тима тяжёлым нечитаемым взглядом.

– Да, я помню, что ты сказал не появляться, пока она не очнётся. Но она очнулась. – Оправдывается брат.

– Не помню, чтобы я тебя звал, – угрожающе тихо говорит Кай.

– Вы двое! – не выдерживаю я, – прошу, пожалуйста… Давайте без ссор. Ладно? Хотя бы сейчас.

Кай поворачивается ко мне. Его взгляд тут же меняется. В нём мелькает миллион эмоций – от удивления, до лёгкой досады. Но он закрывает глаза и кивает, сжимая челюсти.

– Дари, я… хочу поговорить, – бормочет Тим, подкатываясь ближе к койке. Он берёт меня за руку. Смотрит в глаза своим умоляющим взглядом. А потом косится на Кая. Как бы намекая, что «поговорить» он хочет без свидетелей.

Кай молча сжимает мою руку. Не сильно, но твёрдо давая понять, что никуда не уйдёт. Он отводит взгляд в сторону. Без слов говоря: «Меня здесь нет – говорите о чём хотите».

Я улыбаюсь.

– Всё в порядке, Тим, – начинаю я, но он перебивает.

– Нет, не в порядке. Я не знал… Не думал, что всё может обернуться так. Я… – его глаза наполняются слезами, от которых сердце сжимается. – Я так виноват перед тобой! Прости меня пожалуйста!

Он прижимается к моей руке лбом, пряча слёзы. От меня. И от Кая. Но Кай видит. Он не говорит ни слова. Тихонько хмыкает и вздыхает.

– Я не злюсь на тебя, Тим. Хотя то, что ты сделал… Я не могу похвалить тебя за это. Но я понимаю. Правда. Ты не хотел зла. Ты хотел помочь. И в этом есть и моя вина.

– Что?

– Что?

Возмущённо выдают оба почти в унисон и переглядываются между собой.

– Ты не виновата. Это только я. Моя вина! – слёзы высыхают на лице брата.

– Это точно, – усмехается Кай с другой стороны.

– А тебя я не спрашивал!

– А мне насрать.

– Та-ак, – тихо говорю я, начиная злиться. – Оба немедленно прекратили. У меня болит голова. Никто не виноват, ясно? Ни на кого из вас я не держу ни зла, ни обиды. Всё понятно? Я не хочу, – добавляю я уже тише, – чтобы вы ссорились. Вы оба важны для меня. И мне ужасно больно видеть, как вы конфликтуете.

– Я важен для тебя? – спрашивает Кай.

– Он важен для тебя? – в голос с Каем произносит Тим.

Моё лицо пылает от злости и смущения. Я отворачиваюсь, прикусывая губу. Вспышка боли заставляет тут же отбросить дурную привычку.

– Ясно, – Тим вздыхает.

На периферии зрения вижу, как брат косится на Кая.

– Выйди, – тихо произносит Кай.

– Вот ещё, – фыркает Тим.

– Мне нужно поговорить с твоей сестрой, – начинает Кай спокойно, но тут же заводится. – Это взрослый разговор. Поэтому… катись отсюда. Пока я тебя не выкатил.

Тим снова фыркает и закатывает глаза.

– Когда поправлюсь, – говорит брат, – я так тебе наваляю…

– Это вряд ли. А теперь катись.

Тим послушно крутит колёса к выходу. Открывает дверь палаты. Оборачивается, бросая на меня заинтересованный взгляд.

А я залипаю на нереально синих глазах, от которых не могу оторваться. Щёки всё так же жжёт. Сердце скачет в груди чокнутым кузнечиком.

Дверь за братом закрывается. Мы остаёмся вдвоём.

– Я правильно понял? Я… дорог тебе? Я… тебе нравлюсь… Мышка?

Кай

– Я правильно понял? – спрашиваю, и мой голос опускается до интимного. – Я… дорог тебе? Я… тебе нравлюсь… Мышка?

Я смотрю на неё испытующе. И не могу сдержать улыбку. Ведь уже знаю ответ.

Она уже сказала «да». Тогда, в её квартире, подо мной. Со стоном и таким выражением лица, что от воспоминаний кровь бурлит, приливая в пах.

Вот чёрт. Не хватало мучиться со стояком в больничной палате.

Я беру её руку. Подношу к губам и мягко касаюсь прохладной кожи. От затылка вниз тут же устремляются мурашки. Как же хочется подмять её под себя и продолжить прямо с того момента, на котором нас прервали.

Взгляд Дарины прикован к моему лицу. К моим губам. А затем и к языку, кончиком которого я прохожу от костяшек её пальцев вверх, к запястью. Сладкий вкус её кожи запоминается рецепторами как самое вкусное лакомство.

– Боже, – выдыхает она, краснея до цвета моей любимой краски. – Кай…

Это её «Кай», заставляет всё тело напрячься в предвкушении. Не сейчас, да, но я сделаю с ней всё то, о чём так долго мечтаю. Буду любить её долго. Увезу туда, где нас никто не отвлечёт. И не выпущу из постели дня три.

Я вдыхаю её запах. Вся палата пропахла пионами и розами, но её сладкий аромат сильнее. Она пахнет так, что я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не впиться в этот соблазнительный рот. Останавливают только её травмы. И осознание того, что ей будет больно. А мне нужно не это. Я хочу слышать стоны удовольствия. Хочу увидеть её оргазм.

– Я жду, – низким, бархатистым голосом произношу я ей в руку. Улыбаюсь.

– Да. Да, чёрт побери! – не выдерживает моя Мышка. – Ты мне нравишься!

В груди внезапно оживает сердце. Его громкий резкий стук слышит даже она.

Я знаю. Знаю, но всё равно мне нужно слышать это от неё. Каждый день. Каждый час.

Особенно теперь, после того, как я чуть не потерял её.

– И я тебе дорог. Верно?

– Да, – уже тише отвечает она.

Под моими пальцами часто пульсирует её кожа на тыльной стороне тонкого запястья.

– Можешь… тут есть… зеркало? – смущённо спрашивает она, озираясь по сторонам.

Половина её лица распухшая. От носа почти до виска под глазом тянется фиолетово-жёлтый синяк. Губа разбита и воспалена. Не стоит ей видеть себя такой. Она закроется, а мне это не нужно. Мне нужна она. И её нежность. Как тогда, в квартире.

– Тебе оно не нужно, – я прижимаю её руку к своей щеке. – Ты прекрасна.

– Кай, я…

– Ты мне не веришь?

Она смотрит на меня долго. Что-то обдумывает. Открывает рот, чтобы что-то сказать. Наверное, возразить. Но выдыхает:

– Верю.

В палату входит медсестра. Я слежу за каждым её движением. Жду, когда свалит, чтобы продолжить ту игру, что мы с Мышкой начали.

Как только дверь за медработницей закрывается, я встаю и опускаю шторку-жалюзи на окне в коридор. Щёлкаю замком на двери. Расстёгиваю половину пуговиц своей рубашки. Возвращаюсь к Дарине.

Её взгляд опускается с моего лица на расстёгнутые пуговицы. Она начинает дышать чаще. Я опускаю голову, скрывая улыбку.

– Что ты… делаешь? – непонимающе спрашивает Мышка.

Что я делаю? Нуждаюсь в тебе, вот что. В прикосновениях. В физическом подтверждении того, что ты здесь. Со мной. Что ты реальна. Что ты выбрала меня не только словом. Что ты моя. А я твой.

Я молча беру её руку и провожу ей по своей груди. Она не одёргивает руку. Только кончики пальцев подрагивают, когда я отпускаю её. Позволяя исследовать мои ключицы и мышцы груди.

Я прикрываю глаза, представляя, как её ладонь опускается ниже. К прессу. Затем к ремню брюк.

Сердце стремится к ней в бешенном темпе. Вся кровь приливает вниз. В штанах становится до боли тесно.

Я не могу сказать слова, что застревают в горле. Хочу, но не могу выдавить их из себя.

«Я скучал. Ты нужна мне. Я хочу тебя. Чёрт, как же я хочу тебя, Мышка».

Но вместо этого я сжимаю зубы и прикрываю глаза. Представляя, как буду брать её в первый раз. Медленно, жадно, долго. В этот момент испытываю адскую жажду. Только хочу не пить, а трахать.

Тонкие пальцы скользят по моей коже. Так нежно, что я готов спустить только от этого прикосновения.

Моя одержимость, мой воздух, мой запретный плод – вот кто она для меня. Всё и сразу.

Если бы её не стало… вместо меня остался бы только монстр. Чудовище, уничтожающее всех на своём пути. Те мрази, что посмели прикоснуться к ней. Дор. Тим. Мне было бы плевать на свою жизнь. Я искал бы смерть. И уверен, что нашёл бы её после того, как окрасил весь город в алый.

Я осторожно беру её за запястье. Направляю хрупкую кисть вниз. Провожу её пальцами по ремню. Накрываю уже горячей ладонью своё твёрдое возбуждение. А сам слежу за её реакцией.

Подрагивающие ресницы. Попытка отвести взгляд. Короткая, неуверенная.

Она не убирает руку. Её пальцы инстинктивно сжимаются. Слабо. Еле ощутимо, а я делаю рваный вдох.

Чёрт. Как же тяжело сдерживаться рядом с ней.

– Я хочу, – мой голос хрипнет как от простуды, – чтобы ты представила, как я войду в тебя.

– Кай, – Мышка пытается убрать руку, но я удерживаю. Не сильно. И она подчиняется. Или просто ей нравится трогать меня. Скорее второе.

Её взгляд опускается вниз. На мой напряжённый пресс и ниже.

Краска снова заливает её щёки. Я улыбаюсь.

– Хочешь, подержать его?

– Я… я не…

– Помнишь, какой он на ощупь?

Мышка делает рваный глубокий. Её губы соблазнительно приоткрываются. Изо рта вырывается горячий воздух с еле слышным стоном. Щёки становятся пунцовыми. Пальцы дрожат.

Да, она помнит. Помнит, и ей это нравится.

Ручка двери поворачивается несколько раз. Стук в дверь заставляет Мышку вздрогнуть. А меня сжать челюсти. Кого там черти принесли? Если это снова Тим, я его придушу.

Сдерживая вздох, я поднимаюсь и открываю.

Встречаюсь взглядом с Доком.

Он быстро оценивает мой вид. Бросает взгляд мне через плечо, на Дарину. Цинично хмыкает и выдаёт:

– Здесь клиника, а не притон, Художник.

– Что надо? – сухо спрашиваю я, приподнимая одну бровь.

– Аким очнулся. Я подумал, что ты захочешь навестить… друга.

Кай

Я закрываю дверь перед носом Дока. Успеваю заметить слегка ошарашенный взгляд, который тут же становится ехидным. Возвращаюсь к Мышке.

– Скоро вернусь, – шепчу ей на ухо, и оно тут же краснеет. – И мы продолжим.

– Кай… – шепчет Мышка, отворачиваясь.

Но я успеваю заметить, как она заливается краской. И вдруг понимаю, что мне нравится её дразнить. Нравится её реакция на меня. До дрожи нравится. То, как она реагирует на меня – с ума сводит.

В палату к Кимчи входим вместе с Доком.

– Пациент может говорить, но пациенту положен постельный режим. Обойдёмся без повторов, да? Аким.

Док склоняет голову и смотрит на бледного Кимчи. Ждёт, пока тот закатывает глаза и утвердительно кивает. Только тогда Док бросает на меня взгляд и выходит.

– Хули тут забыл? – первый вопрос, который задаёт мне Аким.

– Я тоже рад тебя видеть в… здравии, – я обвожу его взглядом и хмыкаю, придвигая стул. – Как тебя угораздило?

– Ты серьёзно? На трассе мимо меня промчал со скоростью пули сука. Хуй забил. А теперь вдруг спрашиваешь, как меня угораздило?

Ак выдаёт пару красноречивых эпитетов в мой адрес. А я хмурюсь.

Когда это я проезжал мимо него? Проехал и не заметил?

В памяти мелькает образ: Мышка в моей машине, без сознания. После попытки побега в лесу. Я тогда вообще не в себе был. И да… я видел Ака. Тачка в кювете, носом в снегу. А он, помятый, провожал меня злым негодующим взглядом.

Если бы он не напомнил, я бы и не вспомнил этот момент.

Блядь.

– Так вышло, – пожимаю плечами.

– Так вышло, – передразнивает Аким, и кривится от боли в боку.

А сам задумываюсь. Мог ведь брата потерять.

Младшего.

Сука.

Если бы знал тогда, то первое, что сделал бы – остановился.

Менять уже что-то поздно. А сожалеть о содеянном… или не содеянном, я не привык. Однако внутри неприятно скребёт какое-то незнакомое чувство.

– Жалею, что предупредил тебя о копах в ту ночь, – недовольно бурчит Кимчи. – Надо было, чтобы повязали.

– Да ладно тебе, не злись.

Я хмыкаю и по привычке хлопаю его по плечу. Ким шипит от боли и начинает кашлять.

– Я тебя грохну, – хрипит он между приступов кашля, лицо красное. – Сука.

Упс. Забыл, что он травмирован настолько.

– Договорились, – ухмыляюсь я, переводя всё в шутку. – Только сначала ходить научись заново. Там посмотрим кто кого. И… извини, что тогда не остановился. Теперь всё будет иначе.

Ак хрипло выдыхает, успокаивая кашель. Приподнимает одну бровь.

– Ты что, в монахи подался, Художник? Буддистом стал? Подозрительно добрый. Может ещё предложишь возлюбить ближнего и нюхать цветочки с бабочками?

Буддист?

Я ржу, запрокинув голову. До колик в животе. Умеет Ак шутить, конечно. Я и добрый – понятия несовместимые.

Успокаиваюсь с трудом. Вытираю выступившие от смеха слёзы в уголках глаз.

– Мне всегда нравился твой юмор, Злобная Капустка Кимчи, – я хлопаю себя по колену. – Что там на ферме после того вечера? Ректор зол?

Это важно знать. Потому что если ублюдок Ректор точит на меня зуб, то опасность угрожает не только мне, но и Мышке.

– Злился. Первое время, – кивает Аким. – А потом порадовался. Не любит он подобные сабантуи. А так, неугодные убраны и его руки чисты.

– Ясно, – киваю я.

Аким прищуривается, будто вспомнил что-то.

– Ты от бабы совсем башку потерял, а, Художник? Док жутко злился, что за тобой прибирать пришлось. Высказывал мне. Мне! Какого хрена я за тебя выслушивать должен? Ты мне не брат.

Вообще-то брат. Вот только сейчас не подходящее время для этого разговора.

Я ведь знаю, что как только Ак узнает правду захочет грохнуть уже не меня, а Дока. Что в принципе нормально. Только кто его потом лечить будет? В обычной больничке скорее добьют, чем вылечат. Док у нас волшебный мать его Айболит.

С моего лица не сходит улыбка, похожая скорее на оскал. Кимчи смотрит на меня с подозрением.

– Я тут ещё кое-что вспомнил, – тяну я, щурясь. – Ты ведь тоже тогда девку утащил. Девку, которой интересовался Дор. Признавайся, это она тебя так уделала?

– Твоё дело, Герда, убирать мусор, а не задавать тупые вопросы.

На затылке волосы встают дыбом. Не будь он в таком плачевном состоянии, не знай я, что он мой блядский брат, то не ручаюсь, что после таких слов он всё ещё мог бы говорить.

Я скрещиваю руки на груди, чтобы скрыть, как сжимаются кулаки.

Вдох. Выдох.

Раз Ак огрызается, значит мой вопрос попал в яблочко. Кимчи уделала девка. Это даже интересно.

– Значит она, – я хмыкаю и киваю своим мыслям. – Неплохо она тебя. Неужели ты дрался с бабой? Бля, Ак… это как-то…

Я ухмыляюсь, наблюдая, как Кимчик сжимает бледные кулаки.

– У неё просто оказался сильный инстинкт выживания. Но я найду её и… – выдаёт он и тут же затыкается, понимая, что сболтнул лишнего, – и это тебя не касается.

– Так она ещё и сбежала? – посмеиваюсь я. – Ладно, ладно, – я выставляю руки ладонями вперёд. – Не кипишуй. Мне-то похуй, но вот тебя она, кажется, зацепила. Не только тем, что уложила на койку к Доку. Но это не моё дело. Однако, у Дора была её фотка, с той самой вечеринки.

– Информатор. Успел сучёныш. Надеюсь, ты его грохнул?

Я вздыхаю.

Почему всё так сложно?

– Нет, – отвечаю я. – И он больше не работает на Дора.

– Серьёзно? Значит, его грохнул Дор?

– Нет блядь. Он под моей защитой, ясно?

Ак задумывается на пару секунд. Потом складывает два плюс два – информатор, моя Мышка. Хмурится. Потом лыбится.

– Я знал, что ты ебанутый, Художник. Но чтобы настолько…

– А вот это уже не твоё дело, Кимчи.

Я поднимаюсь. Ставлю стул на место.

– Рад, что ты жив, – говорю я, направляясь к двери. Берусь за ручку и оборачиваюсь. – Знаю, что ты не просил моих советов. Что сам умный дохуя. Но если хочешь, чтобы та девка, которая тебя зацепила, осталась жива… Подумай о её безопасности заранее. Остальное ты и сам знаешь. Бывай, Кимчи.

– Иди нахуй, Герда, – бросает Ак мне в спину.

Я возвращаюсь к Мышке. По коридору иду в лёгкой прострации. События последних дней всплывают в памяти. Кровный отец, брат – всё это не желает встраиваться в привычную картину мира, где я – одиночка. Теперь у меня есть она. У неё есть младший брат. У меня есть младший брат.

Пиздец.

Дверь в палату приоткрыта. Из-за неё раздаются два голоса – моей Мышки и ещё один. Женский.

Я хмурюсь и толкаю дверь.

Дарина полулежит. Под её спиной лежат подушки. А рядом с койкой, на моём стуле сидит какая-то рыжая. И держит мою мышку за руку.

– Ты кто такая? – угрожающе рычу я.

Обе девушки поворачиваются ко мне.

Кай

От моего взгляда обе напрягаются. И рыжая, и моя Мышка. Но я сосредоточен на рыжей. Если она сделает хоть одно неверное движение, хоть намёк на угрозу Мышке – я убью её прямо здесь.

– Кай, это Настя, – тараторит Мышка. – Мы с ней работаем вместе. Она моя подруга.

Подруга. Работают вместе. Да мне насрать. Будь она хоть Папой Римским, какого хера она здесь делает?

– Как ты здесь оказалась? – спрашиваю я, и Мышка дёргается от рычащих ноток в моём голосе.

Моя маленькая трусишка. Должна бы уже понять, что для неё я угрозы не представляю. Хотя… Кажется, она это понимает. И боится вовсе не за себя, а за рыжую.

– Кто он? – спрашивает рыжая Дарину.

– Мой… парень, – Мышка заливается краской.

Парень.

В груди странное чувство щекотки. Приятное тепло разливается по венам.

Моя девочка называет меня парнем. Обозначает границы. Я её.

Господи, почему это так… охуенно звучит?

Парень…

Мысленно повторяю это слово, пробуя его на вкус. Что-то в этом слове не так.

– Серьёзно? – рыжая выбивает меня из мыслей своим вопросом. Потом она наклоняется к уху Дарины и шепчет: – А он красавчик!

Но я всё равно слышу. Дарина бросает на меня короткий взгляд, и я улыбаюсь ей.

Мышка краснеет до корней волос. Смущённо отводит взгляд и улыбается.

Ох, Мышка. Кажется, ты думаешь о чём-то пошлом. Верно?

– И давно вы вместе? – снова задаёт свои раздражающие вопросы рыжая.

Я бросаю на неё холодный взгляд. Мысленно уже достаю нож.

Рыжая чувствует угрозу и напрягается.

– Всё в порядке, – успокаивающе говорит Настя, выставляя пустые ладони перед собой. – Я просто проходила мимо и увидела Дарину. Как видишь…

Она обводит себя руками, а я тут же напрягаюсь, когда её руки оказываются в опасной близости к Мышке.

– Я сама являюсь постояльцем этой больницы.

На ней действительно больничная пижама. Но мне плевать кто она и откуда.

В коридоре мелькает знакомый силуэт Дока. Он осматривает по пути все палаты, словно кого-то ищет. Рыжая тут же напрягается и ныряет за койку Мышки, со словами:

– Вот чёрт.

Кажется, я догадываюсь, кого ищет Док.

Я хмыкаю. Это выглядит забавно.

– Эй, Док, – громко зову я.

Док будто только теперь замечает меня. Он до странности задумчив и немного потерян. В своей-то больнице. До чёртиков смешно, но я сдерживаюсь. Только губы растягиваются в хитрой улыбке.

– Потерял кого-то?

– Возможно, – выдаёт он. – Ты видел мою «пропажу»?

– Ага. Прячется за койкой, – я киваю на Дарину.

Она тут же хмурится и прожигает меня взглядом. Я только плечами пожимаю.

Рыжая выглядывает из своего укрытия. Сверлит меня гневным взглядом. А потом натыкается на Дока и замирает. Реально застывает с открытым ртом. Её зрачки расширяются, а дыхание становится сбивчивым. Даже щёки краснеют.

Интересно? Нет.

– Вот ты где, – вздыхает Док.

Он говорит удивительно ласково. Меня аж передёргивает от нежности и лёгкой угрозы в его голосе. Его голос в этот момент так напоминает меня, когда я предлагал Мышке персики, что я ловлю ощущение дежавю. Не может быть чтобы… эта рыжая… Да ну. Нет.

Ладно. Мне плевать кого Док трахает. Лишь бы не в этой палате.

– Нельзя заставлять волноваться своего лечащего врача, Настенька. Идём, я провожу тебя в палату.

– Я посижу тут, – тихо бормочет рыжая, краснея как помидор. – С подругой давно не общалась.

Настя смотрит на Мышку, взглядом умоляя о защите. Дарина открывает рот. Уверен, с диким желанием помочь подруге. Только в мои планы это не входит.

Я смотрю на Дока, взглядом говоря: «Забери ты её уже отсюда или я за себя не ручаюсь».

– Не положено, – спокойно произносит Док. Только в его голосе звучит сталь. – Вернись в палату. Немедленно. Иначе… мне придётся тебя… наказать.

Воу! Я бы посмотрел, как Док наказывает строптивую пациентку. Но лучше на видео, а не в живую.

Настя вздыхает и с обречённым видом, медленно направляется к выходу из палаты.

– Кстати, – Док поворачивается ко мне. – Анализы готовы. Можешь перевезти пациентку к себе. Если хочешь. Только Кай…

Я вопросительно приподнимаю бровь.

– Осторожно.

Я хмыкаю.

Настя пытается проскользнуть мимо, в надежде, что Док упустит этот момент. Но он ловит её за плечи и прижимает к себе.

Я закрываю дверь. Успокаиваюсь. И только тогда поворачиваюсь к Мышке.

– Домой? – спрашивает она, а я тут же напрягаюсь.

Челюсти сжимаются.

Домой.

Она до сих пор хочет вернуться в тот гадюшник? Но почему? Чёрт. И почему мне от этого так хреново?

Её пальцы касаются моей сжатой ладони.

– Кай, поехали домой… к тебе.

Сердце сжимается до боли.

Ко мне. Моя мышка считает мой дом своим. Вот что она имеет в виду под этим словом.

Чёрт.

Ничего прекрасней я ещё не слышал.

– Знаешь, Мышка, – говорю я, мягко сжимая её пальцы. – Мне не нравится слово «парень».

– Ты… прости… я не подумала, – она отводит расстроенный взгляд.

Ну вот. Неужели она обижается? Глупенькая моя.

– Тебе не нужно извиняться. Я не хочу быть твоим парнем, Мышка.

Она кивает и отворачивается. Сглатывает.

– Ясно. – Выдавливает она грустно.

– А ещё больше я не хочу, чтобы тебя ассоциировали с твоим братом.

Она хмурится.

– Я не понимаю, Кай.

– Муж, – говорю я.

Мы с ней смотрим друг на друга, не отводя взглядов. До Мышки доходит. Медленно. Она открывает рот в букве «О», но так ничего и не говорит.

Её губы в этот момент такие соблазнительные.

– Моя фамилия тебе подойдёт больше, Мышка. И муж звучит куда лучше, чем парень.

Дарина

– Моя фамилия тебе подойдёт больше, Мышка. И муж звучит куда лучше, чем парень.

Муж. Он говорит «муж», и мне нечего ему возразить. Мы вместе так мало, но кажется, будто вечность. Я знаю его. Чувствую. И просто не смогу сказать «нет». И он это знает. Поэтому не спрашивает, а констатирует. Муж, как уже свершившийся факт.

Я смотрю в его глаза – нереально синие. Сердце при этом трепещет в груди и захлёбывается, сжимается.

– Ты… – мой голос внезапно становится хриплым, приходится покашлять.

Это тут же отдаёт болью в рёбрах.

– Ты прав, – всё-таки заканчиваю я.

Лицо при этом горит так, что я, наверное, малинового цвета.

Его глаза на долю секунды расширяются. А потом зрачки заполняют почти всю радужку. Он наклоняется к моему уху, поглаживая мочку. Я покрываюсь мурашками тут же, как рефлекс. На его близость, на его запах, на его тепло.

– Собирайся, – шепчет Кай. – Или я не сдержусь и продолжу нашу милую игру прямо здесь и сейчас.

– Боже, Кай…

– И плевать, если кто-то увидит.

– Нет, не плевать… – я поворачиваюсь к нему.

Наши губы оказываются так близко, что дыхание замирает.

– Поверь, – Кай заправляет прядь волос мне за ухо, – тебе тоже будет плевать на всех, когда я окажусь внутри.

– Господи… – шепчу я, отворачиваясь.

Хочется прикусить губу, но она всё ещё болит.

От его слов становится до ужаса жарко в тонкой больничной пижаме.

Я оглядываюсь по сторонам. Кроме нереального количества букетов, моего здесь ничего нет. Моя одежда испорчена или уничтожена при поступлении в клинику.

– Мои вещи, – тихо говорю я, пальцами находя его руку и сплетаясь с ним. – Мне нечего надеть.

Кай помогает мне подняться. Он наблюдает за каждым моим движением столь внимательно, будто запоминает с какой стороны сильнее болит. На какую ногу мне больнее ступать. Хотя, скорее всего так и есть. Это ведь Кай.

Я улыбаюсь собственным мыслям.

– Ты смеёшься? – спрашивает он, слегка ухмыляясь. – Рада возвращению ко мне?

От этого мне становится ещё смешнее. Потому что он, тот кто может жестоко уничтожить любого, так нежен и заботлив со мной. Нижняя губа лопается от улыбки.

– Ай.

Я тянусь, чтобы вытереть тёплую струйку, побежавшую по подбородку. Но Кай перехватывает мою руку. Он наклоняется. Его взгляд прикован к капле, стекающей к подбородку.

А потом он делает то, чего я совсем не ожидаю. Поднимает моё лицо, наклоняется и слизывает каплю. Кончик его языка мягко скользит по коже. Доходит до губ. Проходит по ранке.

– Осторожнее, Мышка, – произносит он бархатным голосом. – Ты должна беречь себя для меня. Сама или на ручки?

Его взгляд становится нереально хитрым. Он распахивает объятия, предлагая снова покататься на нём.

Я сжимаю его пальцы, обнимаю его плечо. Вся прижимаюсь к его руке. Осторожно, конечно же, чтобы не повредить травмированные рёбра.

– Мне всё равно в чём идти, если я иду рядом с тобой, – говорю я. – Но пройтись своими ногами, я бы не отказалась.

– Мышка… – голос Кая на мгновение хрипнет. Он сглатывает и отворачивается, очень тихо бормоча себе под нос: – Как тебе удаётся заставить меня чувствовать себя девственником…

Я краснею и стараюсь не выдать, что слышала эти слова.

Мы оказываемся у выхода из клиники. За стеклянной дверью настоящий снегопад. Снег сыплется пушистыми хлопьями. Падает ровно вниз.

Кай заворачивает меня в свою куртку. Тёплая и больная, она укрывает меня почти до колен. От неё пахнет им, и я ловлю себя на том, что принюхиваюсь к вороту, ловя его аромат. Он опускает взгляд на мои ноги. Замечает больничные тапочки. И всё же осторожно берёт меня на руки.

Не знаю почему, но именно в этот момент я задумываюсь о том, насколько он заботлив. Ловлю себя на мысли, что страх давно куда-то исчез. Я не боюсь его. Наоборот. Я рада, что я с ним. Нет, не то. Я люблю его.

Пока он несёт меня через стоянку к своей машине, я пытаюсь понять, с каких пор влюбилась в него. И не могу понять. Может, это произошло тогда, когда он рисовал меня в своей мастерской. Или раньше. А может быть вообще с первого взгляда. Ведь я до сих пор помню его появление на той вечеринке. И его пронзительный взгляд, который ловила на себе весь вечер до того, что потом произошло.

В машине тепло. Похоже, Кай заранее прогрел салон.

Кто-нибудь, когда-нибудь был ли столь же заботлив по отношению ко мне раньше? Не помню подобного со времён после гибели родителей.

Кай садится за руль и выезжает на дорогу. Он почти не смотрит на меня. А я не могу отвести от него глаз.

Он дьявольски красив, чертовски соблазнителен и невероятно добр ко мне. Да и к Тиму тоже. И он ужасно одинок.

В этот момент я понимаю, что никогда не оставлю его. Никогда. Потому что люблю. Потому что мы нужны друг другу.

Сердце выпрыгивает из груди.

– Ты хочешь что-то сказать? – Кай коротко смотрит на меня. – Если ты передумала ехать ко мне, то поздно. Я не отпущу…

– Спасибо, – я сглатываю. В горле внезапно пересыхает. – Спасибо за всё, Кай. Я… хочу сказать, что благодарна и понимаю… Нет, не то… Ты для меня очень много значишь. Даже не хочу думать о том, что могу вдруг потерять тебя. Я… люблю тебя, Кай.

Его длинные пальцы сжимают руль до скрипа и побелевших костяшек. Он перестраивается в крайний правый ряд. Включает аварийку и останавливает машину.

Поворачивается ко мне. Берёт за подбородок. Мягко, без угрозы, но так, что не откажешь.

– Повтори, – хрипло произносит он, впиваясь взглядом в мои губы.

– Я люблю тебя, – тихо повторяю я.

– Открой рот.

– Зачем?

– Делай, что говорю. Открой рот, Мышка. И высунь язык.

Его тёплое дыхание касается щёк, смущая и возбуждая одновременно.

– Кай, это как-то…

Я хочу сказать «неуместно», но осекаюсь. Разве есть хоть что-то, что неуместно с ним. Поэтому я делаю то, что он сказал. И тогда он меня целует.

Втягивает мой язык в свой рот. Проходит по нему своим. Заставляет меня гореть от смущения и жара внизу живота.

Моя ладонь сама тянется к нему. Ложится на его грудь, в которой бешено лупит сердце.

Отстраняется он резко. Выезжает на дорогу, встраиваясь в поток.

– Я тоже, – наконец, говорит Кай. – Схожу с ума по тебе. Моя Мышка.

Дарина

Кай открывает передо мной дверь в свой дом. Пропускает вперёд. Запирает замок.

Когда он снимает с меня куртку, его пальцы касаются шеи. Невесомое прикосновение, а меня током прошибает. Кожа тут же реагирует, покрываясь мурашками.

Я оставляю тапочки, как неприятное воспоминание о больнице. Под босыми ногами тёплый гладкий каменный пол. Чувство настолько приятное, что я прикрываю глаза.

Уютно. Как дома.

Хотя, почему «как»?

Удивительно, но рядом с ним я действительно чувствую себя дома. В безопасности.

За моей спиной Кай разувается. Его руки мягко обнимают меня, прижимая спиной к твёрдому торсу. Одна тёплая ладонь мягко ложится на живот. Опускается ниже.

Моё дыхание сбивается. Рёбра отдают слабой ноющей болью, на которую я не обращаю внимания.

Вокруг тишина. Только шорох одежды, соприкосновение наших тел и его дыхание возле шеи.

Кай целует мою шею. Скользит губами к ключице. От его ладони внизу живота становится невыносимо горячо.

– Мне нужно в душ, – шепчу я, в попытке заставить голос звучать уверенно, а не дрожать от сдерживаемого стона.

Кай замирает на мгновение. Потом хмыкает.

– Идём вместе, – его низкий голос заставляет волоски на руках встать дыбом.

– Кай… – я сглатываю понимая, что будет в ванной, если мы окажемся там вдвоём. Всё точно не закончится на простом купании.

– Я потру тебе спину, – хитро произносит он.

Щёки тут же горят от совсем не целомудренных картин, вспыхивающих в воображении.

– Кай, – я мягко отстраняюсь, и он позволяет.

Мог бы удержать, если бы захотел. Но он отпускает. Зная, что я никуда не убегу. Не потому что некуда, а потому что добровольно согласна быть здесь. С ним.

– Обычный душ. Я быстро, честно, – быстро говорю я.

Делаю шаг в сторону ванной комнаты. Стараюсь не выдать то, как мне неудобно. Из-за того, как непривычно всё набухло и пульсирует между ног.

– Беги, – улыбается Кай.

По пятой точке прилетает лёгкий шлепок. Я оборачиваюсь, поражённая этим действием. И тем, что мне это почему-то нравится.

– Но знай, что в будущем, мы всё будем делать вместе. Моя Мышка.

Я открываю и закрываю рот. Лицо неистово горит. И я сбегаю в ванную. От его взгляда. И от реакций своего тела на него.

Закрыв дверь, прислоняюсь к прохладному полотну лбом.

Сердце лупит в бешенном ритме. Пальцы подрагивают, когда стягиваю с себя больничную пижаму.

Горячая вода льётся на голову. Она такой же температуры, как и жар внутри меня.

Гель для душа пахнет им. Всё здесь пахнет им. Я намыливаюсь, смывая больничный запах. На локтевом сгибе следы от капельниц. На ногах и руках синяки. Как напоминание о похищении.

Но странно то, что я не переживаю произошедшее. Точнее, пока рядом Кай, я ничего не боюсь.

Мысли так или иначе вращаются вокруг него.

«Муж звучит куда лучше, чем парень» – всплывает в памяти, и лицо снова жжёт.

Мой муж. Кай. Нет, я не могу пока что называть его так. У меня даже кольца нет.

Я вытягиваю руку, смотрю на пальцы.

Было ли в моих планах вот так выйти замуж? Конечно, нет. Но почему-то это кажется таким естественным и правильным, что я не хочу ничего другого.

Господи, о чём я думаю вообще? Настоящая влюблённая дурочка.

Обернувшись, я смотрюсь в зеркало.

Боже.

Одна сторона лица всё ещё припухшая. Не сильно, но некрасиво. Синяки сходят, но медленно. От чего на лице пятна желто-фиолетового цвета.

Должно быть ему неприятно смотреть на меня такую.

Отворачиваюсь от зеркала, смаргивая слёзы.

Я выгляжу просто ужасно.

Быстро вытираюсь полотенцем и заматываюсь в него. Благо оно закрывает меня аж до середины икр. Тихонько открываю дверь из ванной. Сердце при этом колотится так, будто я расхитительница гробниц. И планирую как минимум украсть главную реликвию, а не пробраться в спальню за одеждой.

На кухне Кай гремит посудой.

До моего носа долетают ароматы горячей еды. Пахнет так вкусно, что желудок тут же напоминает о себе. А рот наполняется слюной. А губы, против воли, растягиваются в улыбке.

Я быстро иду в спальню. К шкафу. К своей полке с одеждой.

Хватаю первое попавшееся платье и нижнее бельё. Одеваюсь.

Подсушиваю волосы полотенцем. Пытаюсь пальцами уложить их во что-то цивильное. Хотя, зная, какое у меня сейчас лицо, всё это, наверное, бесполезно.

Я останавливаюсь на пороге кухни.

На столе уже стоят две тарелки. В них заботливо выложена еда. От неё поднимается ароматный пар. Я сажусь и берусь за вилку.

Кай сидит напротив. Его взгляд заставляет меня краснеть и не находить себе места.

– Не смотри на меня так, – говорю я, отправляя порцию еды в рот.

Вкусно настолько, что я зажмуриваюсь от удовольствия.

– Как? – бархатным голосом спрашивает Кай.

– Так, будто…

Я давлюсь словами и не знаю, как продолжить фразу.

– Будто что? Договаривай, Мышка. Я жду.

– Будто тебе нравится, – я откладываю вилку в сторону. – Я знаю, что выгляжу ужасно. Такое лицо не может нравиться. Так что… просто перестань.

Пока я выдаю эту тираду, брови Кая поднимаются по очереди.

Он долго молчит, а потом поднимается со своего места. Подходит ко мне и подхватывает на руки до того, как я успеваю возразить. Да и вообще сказать, хоть что-то. Только пискнуть от неожиданности.

Кай выносит меня в коридор. И несёт прямо к… спальне.

Я сглатываю.

– Что ты делаешь? – сипло спрашиваю я.

Мои руки, обвившие его шею по привычке, начинают подрагивать.

– Доказываю тебе насколько мне насрать на твои загоны, Мышка.

Кай захлопывает за нами дверь ногой. Бережно опускает меня на постель. Срывает с себя рубашку, отбрасывая её куда-то в сторону.

– Кай…

Мои ладони упираются в его грудь, когда он нависает надо мной. Он не давит своим весом. Между нами есть небольшое расстояние. Крошечное. Его тело пышет жаром, от которого у меня перехватывает дыхание. А его запах кружит голову.

– Ты прекрасна.

Его губы касаются моей шеи. А рука уже скользит по бедру вверх, задирая платье.

Кай берёт мою руку и кладёт на свой пах.

Там, под брюками, мои пальцы ощущают его твёрдое возбуждение.

Лицо снова горит от смущения, но я быстро забываю о нём, когда он говорит:

– Я помню, что ты ранена. И помню, что это твой первый раз. Я буду очень осторожным. В начале.

– В начале? – я распахиваю глаза, встречаясь с его озорным взглядом.

Кай улыбается, стягивая с меня бельё. Его пальцы находят самое чувствительное место и кружат по нему.

С моих губ срывается стон.

– Да, – жарко выдыхает он мне в шею. – Хочу слышать твои стоны.

Один его палец размазывает мою влагу, а потом входит внутрь. Растягивая и заполняя изнутри. Мои руки вцепляются в его волосы. Ногти впиваются в кожу на его спине.

Он не глубоко, почти на самом краю. К одному пальцу присоединяется второй.

– Что ты… зачем… – бормочу я, сходя с ума от чувства наполненности.

– Ты очень узкая, моя маленькая Мышка.

То есть, он так подготавливает меня.

– Такая тесная и мокрая для меня, – шепчет Кай. – Скажи, что хочешь меня.

Я слегка прикусываю губу. Лёгкая боль напоминает о травме, но мне плевать.

Моё лицо горит. Всё моё тело пылает. Между ног ноет и пульсирует. Его пальцы входят и выходят на самом краю. А большой кружит по чувствительному месту, заставляя меня рассыпаться искрами.

Мои пальцы всё ещё сжимают его через ткань брюк. Он будто становится ещё больше и твёрже. Он же просто не поместится во мне.

Кай смотрит на мои губы. Его зрачки расширены так, что почти не видно радужки.

– Скажи это, – хрипло требует он.

Жар внизу живота нарастает с безумной силой. Меня заполняет предчувствие кульминации. Из моего рта вырывается очередной стон. Я не могу сформировать мысли в слова, в голове туман.

– Давай, Мышка. Всего лишь три слова. Скажи их. Повторяй, пока я буду трахать тебя.

Грубые слова почему-то не отталкивают. Наоборот. Я сильнее сжимаю его пальцы, которые двигаются во мне всё быстрее.

– Ты знала, что уже жадно втягиваешь мои пальцы? Добавим ещё один или лучше заменим их мной?

– Кай…

– Что? М?

– Боже…

– Неверно, Мышка. Скажи, что хочешь меня.

Кай втягивает мою нижнюю губу. Проходит по ней языком. По моему телу проходит волна дрожи, и я сжимаю его пальцы внутри себя. Ещё не кульминация, но уже почти она.

– Ну же, – шепчет он, целуя моё лицо. – Дай мне услышать это прежде, чем я окажусь внутри.

Дарина

– Да… – вырывается из меня.

Внизу живота лопается накопленное напряжение. Я задыхаюсь от волн удовольствия, растекающихся по телу.

– Что «да», Мышка?

Его губы без остановки целуют меня. А я задыхаюсь от этих горячих прикосновений. И от кульминации, накрывшей как цунами.

– Хочу тебя. Я хочу тебя, Кай.

Он замирает, закрыв глаза.

Пальцы покидают моё тело. На миг я чувствую лёгкое разочарование и опустошённость.

Кай отстраняется. Он снимает с себя брюки вместе с бельём. Его эрегированное возбуждение кажется огромным. Нет, он и есть огромный. Больше моей ладони с пальцами в длину.

Чёрт. Как же это должно во мне поместиться?

Я сжимаю ноги, прикрываясь. На миг пугаюсь размеров. Но Кай не позволяет мне этого.

Он помогает мне встать, стягивает с меня платье. И снова укладывает на постель.

В каждом его движении море заботы. Но в его глазах пламя такого желания, что я боюсь сгореть.

Кай опускается сверху меня. Устраивается между моих ног.

Его умелые пальцы снова кружат по моей самой чувствительной точке.

Потом он опускает мою руку вниз. Обхватывает ей себя и задаёт темп.

– Ты боишься? – спрашивает он.

– Нет… Да. Он… большой.

– Большой. – Кивает он и улыбается. – Тебе понравится, Мышка.

Кай направляет его вниз. Трётся о вход, дразнит. Размазывает влагу и слегка толкается внутрь.

Тёплое и упругое растягивает меня. Ощущается совсем не так, как пальцы. Мягче, но в тоже время плотнее. И определённо толще.

Кай проталкивается в меня, медленно растягивая стенки. Но не входит до конца. Выскальзывает наружу, чтобы снова войти. От ощущений моё дыхание замирает, а сердце колотится как сумасшедшее.

При этом он смотрит на меня так, что мне становится жарко.

Его губы опускаются на мою грудь. Язык дразнит твёрдую вершинку. А потом он прикусывает её.

От этого он становится твёрже внутри. Или это я так сжимаюсь, что он кажется ещё больше.

– Потерпи совсем немного, – шепчет Кай и проникает глубже.

До тех пор, пока наши бёдра не прижимаются друг к другу.

Вспышка боли пронзает весь низ живота. Внутри всё немеет. Я вскрикиваю. Тихо, чуть слышно. Но этого достаточно, чтобы Кай замер.

Пульсация постепенно затихает. Вместе с ней уходит боль. Остаётся только чувство заполненности.

– Как же в тебе тесно, – тихо произносит Кай. – Расслабься, Мышка.

Расслабиться. Но я не знаю как. Это мышца, которой я никогда раньше не пользовалась.

Я пытаюсь сделать то, что он говорит – расслабиться. А Кай тем временем медленно ведёт бёдра назад. Выскальзывает из меня, задевая какие-то точки, от которых я покрываюсь мурашками. Выходит не весь и снова движется внутрь.

Каждое новое движение становится быстрее, резче. Каждый толчок заставляет меня рассыпаться на атомы и стонать.

Я впиваюсь в его спину ногтями. Обнимаю его бёдра ногами. И чувствую себя наполненной, цельной и… счастливой.

– Как же в тебе хорошо, – шепчет Кай мне на ухо.

Его тело колотит. На висках выступают бисеринки пота.

Он говорит, что ему хорошо. А я не знаю, как выразить то, насколько мне хорошо, когда мы сливаемся вот так. Кажется, я схожу с ума. Разучилась говорить. Могу только стонать его имя и умолять: «Еще!».

На его лбу вздуваются венки. Наши тела стукаются друг о друга, с характерным шлёпающим от влаги звуком. А внутри меня разрастается что-то горячее и тянущее. И взрывается.

Сердце колотится так, будто планирует остановиться. Меня накрывает волной за волной, но это не мешает Каю продолжать двигаться. До тех пор, пока он не замедляется с тихим стоном, извергаясь в меня.

Кай осторожно перемещается и ложится рядом. Его губы касаются меня везде, где достают.

– Я знал, что ты будешь горячей в постели, – улыбается Кай.

Мне и без того жарко. Я вся мокрая от пота. Но после его слов лицо снова горит.

– Боже, – я смущённо отворачиваюсь, но не могу не улыбнуться.

Да, он пошлый. Но мне это нравится, чёрт побери.

– С самого первого взгляда я знал, что мы окажемся в одной постели.

– Как ты мог это знать? – я поворачиваюсь к нему и заглядываю в хитро прищуренные глаза.

– Я так решил.

– А, ну это всё объясняет, – хихикаю я.

Мой палец скользит по упругой коже на его груди. Мышцы под ней твёрдые и мне хочется укусить его. Но я боюсь сделать лишнее движение, чтобы не испытывать боль в рёбрах. Поэтому я только рисую замысловатые узоры на его коже.

– Предлагаешь продолжить? – спрашивает Кай.

Он подпирает голову рукой. Лежит на боку. Его свободная ладонь устремляется по моему животу вниз. Пальцы ныряют туда, где до сих пор влажно.

– Ты такая мокрая для меня.

– Может, перерыв? – жалобно спрашиваю я.

– Я слишком долго ждал, чтобы просто лежать рядом, Мышка. Этой ночью я буду делать с тобой самые грязные вещи. И поверь, тебе понравится.

И он говорит правду. Всю ночь мы почти не отлипаем друг от друга.

Утро встречает почти весенним солнцем посреди зимы. Я тихонько откидываю одеяло и отодвигаюсь, чтобы не разбудить спящего рядом Кая. Но он просыпается и тут же удерживает меня за талию.

– Куда?

– В туалет и душ, – ласково отвечаю я.

Провожу рукой по его щеке. Не могу оторвать от него глаз. Он тут же щурится как сытый кот.

– Нравлюсь? – спрашивает он. – Ты так на меня смотришь…

– Да. Нравишься. Ты красивый. Ты мне очень нравишься.

– Это очень опасно, Мышка, – его голос становится хриплым.

Кай берёт мою руку и опускает вниз. Туда, где он уже в боевой готовности.

Мои глаза выдают меня с потрохами – предательски расширяются.

– Ты же только что проснулся! Этот… орган что, вообще никогда не спит?

– Не рядом с тобой, Мышка.

Он подтягивает меня к себе. Подминает. И всё это бережно, чтобы не причинить боль в рёбрах и не задеть синяки. Моя голова оказывается на его груди.

– Кай, – хнычу я. – Туалет. Мне очень надо.

Он смеётся. Бархатистый, раскатистый смех. Я слушаю его, прижавшись ухом к его груди. Такой тёплый. Родной. Мой.

– Тогда беги, пока я тебя отпускаю. Иначе…

Я не жду, пока он продолжит свою угрозу. Фантазия уже рисует что будет после его «иначе». И, не то чтобы я не хочу, но мне очень нужно в душ.

Стараясь двигаться быстро, но осторожно, я сбегаю из постели.

В ванной первым делом смотрю в зеркало. Будто сегодня оно покажет что-то отличное от того, что было вчера. Но нет.

Лицо, конечно, стало чуть получше, но жёлто-зелёные синяки никуда не делись. Только добавился лихорадочный блеск глаз. И несколько синяков на пятой точке в виде кое-чьих пальцев.

Вспоминаю, как он сжимал меня этой ночью. Проникая всё глубже. И между ног тут же становится горячо. Вот же… Кай. Даже мысли о нём заставляют меня намокнуть.

Так проходит почти месяц. Его смело можно назвать нашим медовым месяцем. Ведь мы почти не выходим из спальни.

Еду готовим по очереди или Кай просто заказывает что-то из ресторанов, чтобы не отрываться от меня.

За это время мои рёбра заживают. Тима выписывают. Он возвращается жить в нашу квартиру.

Конечно, мне хочется, быть рядом с ним, но Кай настаивает на том, что Тимофею пора взрослеть и быть самостоятельным. К тому же сегодня ему исполняется восемнадцать.

Мои подработки остаются в прошлом и кажутся чем-то нереальным. Будто вся моя жизнь до Кая – сон.

Мы с Каем завтракаем. Он больше не кажется мне холодным и закрытым. Наоборот. Он очень заботливый, нежный и обжигающе горячий. И я безумно его люблю.

– У Тима сегодня день рождения, – говорю я, убирая посуду со стола в посудомоечную машину.

– И?

Кай подхватывает меня и усаживает к себе на руки.

– Хочу устроить ему праздник. Восемнадцать ведь только раз в жизни.

– Праздник?

– Ну, знаешь, все эти торты, поздравления, дурацкие колпаки, – начинаю объяснять я.

Кай молчит какое-то время. Обдумывает.

За этот месяц я не помню ни одного отказа от него. Надеюсь, что и здесь он согласится. Какие бы сложные отношения у него с Тимом ни были.

– Хорошо, – наконец, кивает он, притягивая меня ближе. – Но после этого ты будешь мне кое-что должна.

– Хм? Что же? – спрашиваю я, уже зная, какой будет ответ.

– Ночь в моей власти, Мышка. И никаких дурацких колпаков, и твоего брата.

Кай

Я не люблю праздники. Они кажутся мне наигранными и неживыми. Не знаю, как на них себя вести. Но соглашаюсь ради Мышки.

Однако, перед этим мне нужно завершить одно важное дело.

Аким тоже выписан из клиники. Я знаю, что сегодня он дома. Забавно, что у меня есть ключ-пароль от его квартиры. И я уверен, что после больнички он направится именно туда. Меланхолия и ностальгия.

Дверь открывается с тихим электронным писком. В мою сторону тут же летит недовольное бурчание Кимчи:

– То, что я дал тебе пароль от моей квартиры, не означает, что ты должен забыть про звонок!

Выкрикивает он и выходит из кухни, сжимая в руке какую-то тряпку.

– Вообще-то это было в состоянии, когда я был еще нестабилен. И только на тот случай, если я сдохну и тебе просто надо будет вытащить мое разлагающееся тело и прикопать в какой-нибудь яме.

Подходит ближе, расплываясь в улыбке и мы жмём руки.

– Здоров. Шутки про платье оставь при себе. Док и Дорофейка ранее уже отшутились на эту тему.

Кимчи наблюдает за тем, как я разуваюсь и скидываю куртку, убирая её в гардероб. Он приподнимает бровь.

– А кроссовки че по линейке не выставил? Охерел что ли?

Аким прыскает и тут же получает от меня лёгкий толчок в плечо. Мы всегда так. И ведь есть в этом что-то «братское». Верно? Чёрт.

– Чай, кофе, вода отсутствуют, поэтому топай сразу в гостиную.

«Гостеприимно» выдаёт Аким, указывая направление.

Вот она – братская забота. Мышка бы точно сразу предложила чай. Хотя я предпочитаю её, вместо напитков.

Я иду в скудно обставленную комнату. Мебели минимум. Опускаюсь на небольшой диван, занимая его почти весь. В руках папка с документами. И я уверен, что ему не понравится то, что он там увидит.

Какое-то время я собираюсь с мыслями, как бы всё так вывалить на братца, чтобы он от радости с ума не сошел. Аким начинает раздражаться. Это видно по его мимике и сжатых кулаках. Тряпку он, кстати, так и продолжает сжимать в руке. И почему-то она напоминает мне женское платье.

– Выкладывай, чего приперся? Точно не потому что скучал по мне, верно? – Ак ухмыляется одной стороной рта. – Ты скучал по мне, Кай?

– Недавно, я нашёл отца, – начинаю я.

– Да ладно? – Кимчи округляет глаза в деланном удивлении. – Ты ради этого приперся? Чтобы рассказать мне о "счастливом воссоединении с предком"?

Теперь хмыкаю я. Представляю выражение его лица, когда он узнает правду...

Может, ну его? Пусть живёт в счастливом неведении?

Да не. Нахер.

Кимчи оборачивается в поисках посадочного места. Его нет. Поэтому он опускает свой зад на журнальный стол.

– Я никогда не искал своего настоящего отца, как ты знаешь. Мне поебать. Но он нашелся сам.

– Становится интереснее, – усмехается Ким и тут же делает серьезное лицо. – Нет.

– Так вот, – продолжаю я, игнорируя сарказм, – выяснилось, что у меня ещё и брат имеется. Живой. Частично здоровый.

Намекаю на его проблемы. Но Ким, конечно же, не догоняет.

– Бля, Герда, ближе к делу. Мне поебать на твою семейную идиллию. – Взрывается Аким.

– На, – бросаю на стол распечатки ДНК тестов и фотографии, где пиздюк-Аким рядом с матерью стоит. И с Доком. Счастливое семейное фото блядь. – Сам посмотри.

Аким смотрит на меня долго. Пристально.

Потом протяжно вздыхает и берёт бумаги со стола. Читает. Молча. Перелистывает страницу. Пялит на фотку несколько минут.

А затем поднимает на меня глаза, в которых горит только один вопрос: "Какого хуя?"

Да-а-а, я тоже примерно так отреагировал на данное откровение.

Я хмыкаю.

– Ну? Что будем с этим делать... братик?

На последнем слове Аким вздрагивает и морщится.

– Хер знает... – отвечает задумчиво. – Мне типа тебя теперь что, с днем рождения и Новым годом поздравлять? – кривит рот в нервной улыбке. – Серьезно. Что это за приколы?

– Хах! Ну, можешь и поздравлять. Если соскучишься... братишка.

Ак закатывает глаза. Да, братик, новый прикол. Теперь не просто Кимчи, но ещё и брат. Самое время сказать: «вот это поворот».

– В жопу иди, – огрызается Ким.

– Да ладно тебе, – ржу я запрокидывая голову. – Иди сюда, мелкий засранец. Брат будет учить тебя уважению к старшим.

Я протягиваю к нему руки, и Аким скользит задницей по журнальному столу подальше от меня. На морде такое пренебрежение, что ещё смешнее становится.

– Я надеюсь, ты грохнул Дока?

– Эм... нет.

– Спасибо. Я с удовольствием сделаю это сам, – бросает он, наклоняясь вперёд, упирается локтем в колено и накрывает ладонью лицо. – Херня какая-то…

– Что-то не вижу радости на твоём лице, – хмыкаю я. – Чё ты такой серьёзный? Док... жадный дохуя. У тебя это наследственное походу, – я почти хрюкаю от сдерживаемого смеха, а Аким закатывает глаза. – Но полезный он тоже дохуя. Кто лучше него нас штопал всё это время? М? Не вижу смысла пускать в расход нечто... полезное. Как там говорят? В хозяйстве пригодится.

Я скрещиваю руки на груди, посмеиваясь одними глазами.

– В общем, думай сам, что делать с этой инфой. А я погнал. Мне ещё в ювелирный надо.

– Че? Зачем?

– А ты как думаешь... братишка? Зачем мужику в ювелирный? не грабить же я его иду блядь. Кольцо всевластия покупать буду.

Аким как-то странно крякает, но потом кивает. Смотрит на свою руку и говорит:

– Мне тоже надо.

– Ну всё, бывай. Жди пригласительные на тебя и... твою…

– Ильму, – подсказывает он.

Значит, всё же это её платье он жамкает в руке, не отпуская.

– Слышь... брат? – вдруг спрашивает Ак.

А со мной от его «брат», брошенного вроде бы случайно, творится что-то непонятное. Будто только теперь окончательно доходит, что у меня есть семья. Настоящая. Кровная.

– Что? – оборачиваюсь я.

– А нахера это всё? Пригласительные и остальное. Зачем тебе это?

– Мне нахуй не нужно. Но это важно для неё... Подрастёшь - поймёшь, – хмыкаю я и иду в сторону прихожей.

– Конченный, псих, – прилетает «ласковое» мне в спину. Затем уже громче: – И не жди, что я позвоню тебе на день рожденья!

– Ага, – хмыкаю я.

Кимчи выходит за мной в коридор. Наблюдает за тем, как я обуваюсь и накидываю куртку.

– Пиздец, – выдыхает он. – Я все же убью Дока...

Аким, Аким. Как же много между нами общего.

Я оборачиваюсь через плечо и улыбаюсь.

– Ага, – киваю ему и открываю дверь.

– Не веришь?

– Верю... – пожимаю я плечами, – не убьёшь.

– Убью. Но сначала грохну тебя, если и дальше будешь так скалиться. Хуль ты радуешься? Нас столько лет наебывали… – бормочет Ак, сжимая переносицу.

Я прекрасно понимаю его состояние. Сам долго не мог принять реальность. Если бы не Мышка, то не факт, что Док остался бы жив. Только она делает из меня человека. Живого. И я хочу, чтобы она всегда была рядом.

– Чао, Кимчи! – бросаю я и выхожу в подъезд.

Дверь закрывается с тихим щелчком.

Дарина

Сегодня тот самый день. Моему младшему брату исполняется восемнадцать.

Я стою посреди спальни и смотрю на платье, которое Кай купил для этого вечера. Нежно-розовое, почти прозрачное в плечах, с воздушной юбкой. Слишком красивое для обычного домашнего праздника. Но Кай говорит: «Ты моя женщина, Мышка. Выглядеть должна соответственно».

Его женщина. От этих слов до сих пор внутри всё переворачивается.

– Готова? – голос Кая раздаётся за спиной, и я вздрагиваю.

Он подходит вплотную, поправляет лямку на моём плече. Его пальцы задерживаются на коже на секунду дольше, чем нужно. От тепла его кожи по спине бегут мурашки.

– Волнуешься? – спрашивает он, заглядывая в глаза.

– Немного. Мы ведь не виделись с братом почти месяц.

– Вы созванивались каждый день.

Кай закатывает глаза. Мои ежедневные разговоры с Тимом его изрядно раздражали.

– Он долго восстанавливался. Док не стал бы держать кого-то дольше необходимого. Поверь.

– Я верю.

Кай усмехается той самой усмешкой, от которой у меня подкашиваются колени.

– Подарки взял? – спрашиваю я, пытаясь унять дрожь в голосе.

– В машине. И твой сюрприз тоже.

Мой сюрприз. Я испекла торт. Сама. Впервые за много лет. Кай наблюдал за этим процессом с таким выражением лица, будто я создаю шедевр. А когда я испачкалась в муке, он слизывал её с моей щеки, и торт чуть не сгорел в духовке.

– Поехали, Мышка, – Кай берёт меня за руку. – Чем быстрее мы поздравим твоего брата, тем быстрее вернёмся домой. И я сниму с тебя это платье.

Я краснею и утыкаюсь носом ему в плечо.

Мы подъезжаем к старой девятиэтажке, где мы с Тимом снимаем квартиру. Место, которое когда-то казалось мне единственным убежищем, теперь выглядит чужим. Я уже привыкла к дому Кая. К его запаху. К его близости.

Кай паркуется идеально, втискивая свой чёрный автомобиль между двумя раздолбанными жигулями. Выходит первым, открывает мою дверь, подаёт руку. Как на свидании. Только это не свидание, а встреча с прошлым.

В лифте пахнет сыростью и кошками. Кай морщит нос, но молчит. Он вообще сегодня подозрительно тихий. Слишком спокойный. Подозрительно молчаливый.

Дверь открывается почти сразу после звонка.

Тим стоит на пороге. Высокий, возмужавший за этот месяц. Волосы короче, взгляд твёрже. На нём простая чёрная футболка и джинсы. Никаких бинтов или следов травм. Он будто вмиг повзрослел, я даже не сразу узнаю его.

– Дари, – выдыхает он, и его глаза теплеют.

А потом он переводит взгляд на Кая, и я замираю.

– Заходите, – говорит Тим, отступая в сторону.

Я смотрю на Кая. Он спокойно переступает порог, ставит у стены огромный пакет с подарками. Потом оборачивается и протягивает Тиму руку.

– С днём рождения.

Тим смотрит на эту руку. Секунду. Две. А потом пожимает.

– Спасибо.

У меня отвисает челюсть. Они пожимают руки. Как нормальные люди. Двое моих любимых мужчин, наконец, примиряются. Я надеюсь.

– Вы что, подрались без меня и теперь помирились? – вырывается у меня.

Кай поворачивается и смотрит с лёгким удивлением.

– Мышка, мы взрослые люди. Твой брат всё понимает.

Тим хмыкает, но не спорит.

– Проходите на кухню, – говорит он. – Я там кое-что приготовил.

Мы идём за ним, и я не верю своим глазам. На кухне чисто. Прибрано. На столе тарелки с закусками, бутерброды, даже салат. Тим колдует у плиты, переворачивая котлеты на сковородке.

– С каких пор ты готовишь? – я сажусь на табурет, потому что ноги вдруг становятся ватными и слабыми.

– Надо же когда-то взрослеть, – бросает он через плечо.

Кай садится рядом со мной, кладёт руку на моё плечо. Обнимает. Собственнический жест, который Тим замечает, но не комментирует.

– Как учёба? – спрашивает Кай.

– Восстановят. Уже всё решил. Док дал справки, отличные, между прочим. Мне сразу одобрили всё, – Тим ловко переворачивает очередную котлету. – Спасибо ему. И тебе. За всё.

Последние слова он произносит, глядя на Кая.

Мои пальцы впиваются в мягкую сидушку стула подо мной. Сжимаются до боли. До пульсации в подушечках.

– Я в универе всё догоню, – продолжает Тим. – Сессию сдам. А потом…

Он замолкает, выключает плиту и поворачивается к нам. Упирается копчиком в столешницу за спиной, рядом с плитой.

– Что потом? – спрашиваю я и сглатываю.

Почему-то мне кажется, что его ответ мне не понравится.

– В армию пойду. – Уверенно произносит Тим.

В кухне повисает тишина. Густая, как смола. Слышно только как неистово тикают настенные часы. И как стучит сердце у меня в висках.

– Что? – мой голос срывается на хрип.

– Я всё решил, Дари, – он смотрит мне прямо в глаза. Взгляд взрослый. Тяжёлый.

Его взгляд больше не напоминает того мальчишку, о котором я заботилась. Совсем взрослый. И так похож на отца, что в груди сжимается всё. А в носу начинает щипать.

– Контракт. – Продолжает Тим. – Сразу после универа. Хочу стать нормальным мужиком. Не тем придурком, который вляпался в дерьмо и подставил сестру.

– Ты не виноват, Тим.

– Виноват, – перебивает он. – Если бы не я – ничего бы не было. А если бы не Кай… – он запинается, но продолжает: – В общем, я хочу сам отвечать за свою жизнь. И за тех, кто рядом.

Я смотрю на Кая. Его лицо непроницаемо. Только пальцы чуть сильнее сжимают моё плечо.

– Ты уже взрослый, – говорит он наконец. – Решение твоё. Но запомни: если с тобой что-то случится, она будет плакать. Я этого не люблю.

Тим усмехается.

– Не люблю, когда она плачет, – исправляется Кай. – Так что будь аккуратнее. Иначе сам найду и прикопаю в ближайшей лесопосадке.

И это звучит совсем не шуткой. Кай серьёзен. Его холодный взгляд направлен прямо в глаза брату.

– Договорились, – улыбается Тим. – Ладно, – он хлопает в ладоши. – Давайте жрать, пока не остыло.

Мы едим, болтаем о пустяках. Тим рассказывает про универ, про то, как его чуть не отчислили за прогулы, пока он лежал в клинике Дока. Кай молча слушает, изредка вставляя сухие замечания, от которых Тим то краснеет, то смеётся.

Потом мы задуваем свечи на торте. Я загадываю желание за Тима: чтобы он вернулся живым. Тим задувает все восемнадцать свечей с одного раза.

– Сбудется, – улыбается он.

Кай поднимается из-за стола. Идёт в коридор, где стоит пакет, возвращается с двумя коробками.

– Это тебе, – протягивает одну Тиму.

Тим открывает. Внутри часы. Дорогие, массивные, с чёрным циферблатом. Не подростковые. Мужские.

– В армии пригодятся, – спокойно говорит Кай. – И в жизни.

Тим смотрит на часы, потом на Кая. В его глазах, впервые по отношению к Каю, мелькает тепло и благодарность. Он кивает и надевает их на руку.

– А это тебе, – Кай поворачивается ко мне и протягивает вторую коробку. Маленькую, бархатную.

Сердце пропускает удар.

– Но сегодня не мой праздник, – я замолкаю.

Вдруг в голове появляется осознание, что это не просто подарок. Это нечто большее. Потому что коробочка слишком похожа на ту, с которой делают предложение руки и сердца.

Пальцы дрожат. Я сжимаю бархат, не в силах решиться и открыть. Вдруг всё не так? Может, я неправильно понимаю?

Ладони потеют. Ногти белеют от напряжения.

– Открой, Мышка.

Пальцы дрожат, когда я подцепляю крышку. Внутри на чёрном бархате – кольцо. Тонкое, из белого золота, с крошечным камнем, который переливается в свете кухонной лампы.

Я поднимаю глаза на Кая. Он смотрит на меня в упор. Синие, немного лукавые глаза, излучают тепло. То самое, которое всегда появляется в его взгляде, когда он смотрит на меня.

– Ты теперь моя, – говорит он. – Официально. Чтобы ты понимала, что я не шутил тогда в больнице, Мышка.

Я смотрю на кольцо. Потом на Кая. Потом снова на кольцо.

Слова застревают в горле. В голове пустота.

Тим за спиной шумно выдыхает.

Кай

Стою у этого грёбаного алтаря и чувствую себя идиотом. Белая рубашка душит, пиджак жмёт в плечах, а этот клоун в рясе смотрит на меня так, будто ждёт, что я сейчас выхвачу нож и перережу всех к херам.

Могу. Но не буду. Потому что ей не понравится.

Аким в первом ряду скалится, как гиена. Палец вверх показывает. Поддерживает, блядь. Убью его потом. Док сидит рядом, сложив руки на животе, с видом патриарха, который наконец-то дождался, пока блудный сын остепенится. Только в его глазах – знакомая циничная искра. Ждёт, когда я облажаюсь.

– Не дождёшься, – бормочу я себе под нос.

– Что? – переспрашивает клоун.

– Ничего.

Мысли вслух. Просто мысли.

Музыка меняется. Я поднимаю голову и… воздух заканчивается. Во всём мире не хватит кислорода, чтобы заполнить мои лёгкие.

Она идёт по проходу. Моя Мышка. В белом платье, которое обнимает её так, как я хочу обнимать её каждый день. Волосы рассыпаны по плечам, в руках букет из пионов. Конечно, пионов. Она знает, что я схожу с ума от её запаха.

Внутри всё сжимается до боли. А потом расширяется, заполняя чем-то тёплым и абсолютно незнакомым.

Счастье? Пиздец.

Она подходит ко мне. Улыбается. Та самая улыбка, от которой у меня в груди по-настоящему бьётся сердце. Рядом с ней Тим. Выбритый, при параде, в нормальном костюме, а не в своей обычной драной толстовке. Выглядит почти взрослым. Передаёт её руку мне.

– Береги её, – начинает он.

– Вали уже, – перебиваю я.

Тим хмыкает и отходит на своё место.

Я смотрю на Дарину. В её глазах блестят слёзы, которые она отчаянно пытается сдержать.

– Не смей плакать, – шепчу я. – Я этого не вывожу.

– Это от счастья, Кай, – шепчет она в ответ.

– Лучше слышать твои стоны, чем видеть слёзы.

– Кай… – лёгкие обвиняющие нотки в её голосе вызывают улыбку.

Клоун в рясе вздрагивает. Кажется, моя улыбка похожа на оскал. Но он всё равно дрожащим голосом начинает бубнить что-то про любовь и верность. Я не слушаю. Я смотрю на неё. На её губы, на её руки, на кольцо, которое уже блестит на её пальце. Моё кольцо. Моя женщина.

– …согласен ли ты, Кай, взять в жёны Дарину?

– Да, – говорю я. Громко. Чётко. Чтобы все слышали. Чтобы она слышала.

Она улыбается сквозь слёзы. Идеальная.

Кольца. Клятвы, которые мы придумали сами. Её слова – тёплые, нежные, разбивающие мою ледяную броню вдребезги. Мои слова – короткие, но честные.

– Ты моя. Навсегда.

Она смеётся. Нас объявляют мужем и женой. Я целую её. Долго. Так, что кто-то в зале начинает кашлять. Кажется, Док. Похуй. Все мои мысли утекают вместе с кровью вниз, к паху. Она всегда действует на меня так.

После церемонии этот чёртов банкет. Гости, тосты, улыбки. Я ненавижу всё это. Но она счастлива, и я терплю.

Аким подходит с двумя бокалами. Один протягивает мне.

– Ну что, брат, – он ухмыляется, выделяя последнее слово. – Поздравляю. Ты официально перестал быть психом-одиночкой. Теперь ты псих с женой.

– Лучше бы молчал, – бурчу я, но бокал принимаю.

– За вас, Герда. Она или святая, или такая же ебанутая, как ты.

Мы чокаемся. Аким уходит к Ильме.

Док появляется рядом бесшумно, как всегда. Смотрит на меня с этой своей хитрой усмешкой.

– Ну что, сынок, – говорит он тихо, чтобы никто не слышал. – Дождался. Я уж думал, ты до конца дней будешь коллекционировать трупы, а не семейные альбомы.

– Ты сейчас про отцовскую заботу или просто решил испортить мне вечер? – огрызаюсь я.

– И то, и другое, – он пожимает плечами. – Знаешь, Кай, я всегда думал, что из тебя выйдет что-то путное. Ты слишком похож на меня, чтобы быть просто убийцей. В тебе есть искра. Теперь она нашла правильное применение.

Я смотрю на него. На человека, который оказался моим отцом. На мудака, который следил за мной всю жизнь, но не вмешивался. И вдруг понимаю, что, наверное, он прав.

– Спасибо, – говорю я. Коротко. Сухо. Но он понимает.

– Береги её, – Док хлопает меня по плечу. – Такие, как она, не повторяются.

– Знаю.

Он уходит к Насте, которая уже машет ему из другого конца зала. Интересно, долго они ещё будут делать вид, что между ними ничего нет? Похуй. Не мои проблемы.

Я ищу глазами Мышку. Она стоит с Тимом, обнимает его. Брат что-то говорит ей, она смеётся. Потом поворачивается и смотрит на меня. Улыбается.

Всё. Моё терпение лопается мыльным пузырём.

Я подхожу к ней, беру за руку.

– Пошли.

– Куда? – удивляется она.

– Отсюда.

– Кай, у нас гости, торт, – она пытается возражать, но я уже тащу её к выходу.

– Торт съедят без нас. Гости переживут. А я хочу тебя. Свою жену. И я просто не выдержу здесь больше.

Она смеётся, но идёт за мной. Потому что она моя. Потому что доверяет. Потому что любит конченого психа.

Машина летит по ночной трассе. Она сидит рядом, прижимается к моему плечу. В салоне тихо, только шум мотора и её дыхание.

Я сворачиваю на знакомую дорогу. Туда, где мы впервые оказались вдвоём. Где я впервые понял, что пропал.

– Куда мы? – шепчет она.

– Увидишь.

Через полчаса мы стоим на том самом месте. Где я ловил её в снегу. Где впервые почувствовал, что не смогу её отпустить.

Снег идёт. Крупными хлопьями. Она смотрит на меня, и в её глазах – всё. Вся моя жизнь. Всё, что у меня есть.

Я обнимаю её. Прижимаю к себе так крепко, что она пискнуть не может. Зарываюсь лицом в её волосы. Пионы. Мой запах. Моя женщина.

– Иди сюда, моя Мышка, – шепчу я.

Она обнимает меня в ответ. Прижимается всем телом.

– Я люблю тебя, Кай.

– Знаю. Я тебя тоже.

Мы стоим так долго. Снег падает на нас, укрывая белым. А внутри – тепло. Такое, которое не сможет победить ни одна зима.

– Спасибо, – шепчу я.

– За что?

– За то, что ты моя. За то, что не сбежала от такого чудовища.

Она поднимает голову, смотрит мне в глаза. Улыбается.

– Ты не чудовище, Кай.

– Я всё то же чудовище, Мышка. Но кажется, ты меня приручила.

– Тогда ты – моё идеальное чудовище, – улыбается она.

Я целую её. Долго. Нежно. Так, как умею только с ней.

Сердце грохочет в груди, стучит в горле. Кровь вновь устремляется в пах, поднимая… В общем, пора бы нам уже в медовый месяц. Подальше ото всех. Туда, где будем только мы двое. Где я буду любить её, наслаждаться стонами и целовать до остановки сердца.

– А теперь вези меня домой, муж, – шепчет она, когда мы отрываемся друг от друга.

– С удовольствием, жена.

Где-то над океаном

Дарина

Самолёт разрезает облака, а я всё никак не могу поверить, что это происходит на самом деле.

Рядом спит Кай. Голова запрокинута, чёрные ресницы отбрасывают тени на острые скулы. Во сне он кажется почти беззащитным. Почти. Пока не вспомнишь, что этот человек может одним движением свернуть шею любому, кто посмотрит на меня косо.

Я касаюсь пальцами его ладони. Он тут же, даже не просыпаясь, переплетает наши пальцы. Рефлекс. Как будто боится, что я исчезну.

Но куда я от него денусь? Теперь – никуда.

За иллюминатором бесконечная синева. Мы летим на Сейшелы. Потом будет Япония, Италия, ещё десяток мест, названия которых я даже выговорить не могу без запинки. Кай сказал: «Я покажу тебе весь мир, Мышка». И я почему-то верю, что так и будет.

Ведь с ним всё становится возможным. Даже то, о чём я боялась мечтать.

Сейшелы, остров Праслин

Я выбегаю на песок и замираю.

Океан. Настоящий океан. Такой синий, что глаза режет. Такой огромный, что дух захватывает. Волны лижут берег, оставляя белую пену на золотистом песке.

– Кай! Иди сюда! – кричу я, скидывая босоножки. – Вода потрясающая!

Он идёт медленно, как всегда. Хищник, который никогда не торопится. Белая льняная рубашка распахнута на груди, тёмные очки скрывают глаза, но я знаю – он смотрит на меня. Он всегда смотрит на меня.

– Ты сумасшедшая, – говорит он, останавливаясь рядом.

– Не более сумасшедшая, чем ты!

– Пожалуй.

Я хватаю его за руку и тащу в воду. Прохлада обжигает щиколотки, потом поднимается выше. Я визжу, когда волна накрывает меня почти до пояса. Кай стоит рядом, сухой и невозмутимый, только уголки губ подрагивают.

– На что ты смотришь? – спрашиваю я, пытаясь окатить его водой.

– На тебя, – отвечает он просто. – Ничего красивее не видел.

Я краснею. Как девчонка.

– Кай, это же океан! Ты вообще видишь, какой он? – я обвожу рукой бескрайнюю синеву.

Он медленно, очень медленно переводит взгляд с меня на горизонт. Смотрит секунду. Потом возвращается ко мне.

– Вижу, – говорит он. – Синий. Мокрый. Солёный. Вода как вода.

Я смеюсь, запрокинув голову. Солнце слепит глаза, ветер треплет волосы. Кай смотрит на меня так, будто я только что выиграла все лотереи мира.

– Ты невозможный.

– Знаю, – он наконец заходит в воду. Подходит ко мне, обнимает со спины. – Но тебе нравится.

Я прижимаюсь к нему спиной, чувствуя, как его грудь вздымается от дыхания.

– Очень, – шепчу я. – Очень нравится.

В этот момент я чувствую себя безумно счастливой.

Япония, храм в Киото

Мы стоим под сенью вековых деревьев. Где-то вдалеке звенит колокол. Кай скептически рассматривает пагоду.

– И зачем мы сюда приперлись? – бормочет он. – Терпеть не могу туристов.

Я сжимаю его руку.

– Здесь красиво.

– Ты красивая. А это просто камни.

– Кай!

Он усмехается, прижимая меня к себе.

Мы покупаем омамори – маленькие амулеты на счастье. Я вешаю свой на рюкзак, Кай прячет в карман. Когда я удивлённо поднимаю бровь, он пожимает плечами:

– Ты же веришь в эту хрень. Значит, пусть будет.

Он никогда не скажет «я люблю тебя» слишком часто. Но такие мелочи говорят за него. Он меня любит.

Я замираю у старого дерева, увешанного бумажными табличками с желаниями.

– Смотри, Кай, тут можно загадать что угодно. Написать на дощечке и оставить.

Кай подходит, читает несколько табличек. Кривит губы.

– «Хочу выйти замуж», «Хочу ребёнка», «Хочу здоровье маме». Люди пишут то, что боятся сказать вслух.

– А ты? – спрашиваю я. – Что бы написал ты?

Он смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю краснеть. Потом берёт меня за подбородок и поглаживает большим пальцем мою нижнюю губу.

Внизу живота тут же становится горячо.

– Я бы написал, – говорит он охрипшим голосом, – «Ты уже есть. Остальное неважно».

Его губы накрывают мои. Голова кружится. Мне вдруг кажется, что магия существует и сейчас я или взлечу, или рассыплюсь искрами.

Италия, Венеция

Гондольер что-то напевает по-итальянски. Я откидываюсь на спину, кладу голову на плечо Каю. Смотрю в вечернее небо. Каналы отражают огни, воздух пахнет морем и пиццей. Идеально.

Кай выглядит так, будто сошёл с обложки журнала. Туристы пялятся, но он не замечает. Он смотрит только на меня.

– О чём думаешь, Мышка? – спрашивает он, обнимая меня со спины.

Удерживает. Но это только ради безопасности. Я знаю, что он заботится обо мне каждое мгновение пока мы вместе.

– О том, что это похоже на сон, – тихо отвечаю я.

Он берёт мою руку, подносит к губам. Целует пальцы. Медленно. Так, что по коже бегут мурашки.

– Это не сон, Мышка. Я докажу тебе это в номере отеля. Как только вернёмся, не выпущу тебя из постели, пока ты не поверишь, что это реальность.

Я улыбаюсь.

– Кай… – шепчу я в ответ, чувствуя, как горят щёки. До сих пор горят.

Он перебивает поцелуем. Долгим, тягучим, от которого Венеция перестаёт существовать. Есть только он. Только его губы, его запах, его руки, сжимающие мои плечи.

Гондольер кашляет. Мы не обращаем внимания.

– Синьор, синьора, – гондольер наконец решается вмешаться. – Мы прибыли.

Кай отрывается от меня с явной неохотой. Смотрит на гондольера таким взглядом, что тот бледнеет и начинает быстро-быстро говорить по-итальянски, размахивая руками.

– Что он говорит? – шепчу я.

– Понятия не имею, – Кай помогает мне выйти на причал. – Но если он сейчас не заткнётся, я покажу ему, как выглядят русские туристы в плохом настроении.

Я смеюсь и целую его в щёку.

– Не смей портить мне вечер.

– Тогда уведи меня отсюда. В отель. Где нет гондольеров и туристов.

– Кай!

– Что? – он улыбается одним уголком рта. – Я честен. Как всегда.

Мы идём по узкой улочке, держась за руки. Фонари отражаются в воде каналов, где-то играет музыка. Я сжимаю его пальцы.

– Спасибо, – говорю тихо.

– За что?

– За то, что ты есть.

– Мышка… Не нарывайся на то, чтобы я прижал тебя к ближайшей стене в тёмном переулке и…

– Сначала догони!

Я бегу, но совершенно забываю, что наши пальцы переплетены.

Рывок, и я падаю в его объятья.

– Я же говорил, что не отпущу тебя. Никогда. Моя Мышка.

Его губы обжигают шею. Я задыхаюсь, с трудом сдерживая стон.

– Никогда… – повторяю я, сама прижимаясь губами к его губам.

Таиланд, остров Пхи-Пхи

Мы ныряем с масками. Я впервые вижу коралловые рифы вживую – и не могу оторваться. Рыбы всех цветов радуги снуют между яркими ветвями, вода прозрачная, как слеза.

Кай плавает рядом, страхует, хотя я чувствую себя в воде уверенно. Но он не может иначе. Он всегда должен быть рядом. Всегда должен быть уверен, что со мной всё в порядке.

Выныриваю, снимаю маску.

– Это невероятно!

– Ага, – он смотрит не на рифы, а на меня.

– Ты даже не посмотрел!

– Я смотрю. На тебя. Остальное неинтересно.

Я закатываю глаза, но внутри разливается тепло.

– Кай, там рыбы таких цветов, которых я в жизни не видела! И кораллы... они живые, они шевелятся!

– Я заметил, – говорит он, убирая мокрую прядь с моего лица. – У тебя глаза светились. Это было красивее любых рыб.

Я закатываю глаза, но внутри всё тает.

– Ты невозможный.

– Ты это уже говорила.

Мы выбираемся на берег. Садимся на горячий песок, смотрим на закат. Небо горит оранжевым и розовым. Кай обнимает меня, и я кладу голову ему на плечо.

– Знаешь, о чём я думаю? – спрашиваю я.

– О том, что хочешь есть? – он кивает в сторону ресторанчика на пляже.

– Нет... Хотя да, есть тоже хочу. Но я думаю о том, что если бы мне сказали, что однажды я буду сидеть на райском острове с мужчиной, который... – я замолкаю, подбирая слова.

– Убивает людей?

Я смотрю на него. Он говорит это спокойно. Просто факт.

– Который меня любит, – заканчиваю я. – И которого люблю я. Каким бы он ни был.

Кай молчит. Долго. Потом прижимает меня крепче и целует в макушку.

– Дурочка, – шепчет он. – Тебе нужно было сбежать от меня при первой же возможности.

– У меня не было шансов не полюбить тебя, Кай.

Вместо ответа он обнимает меня и опускает на песок. Целует так, будто мы уже занимаемся любовью. Прямо здесь, на пляже.

Где-то над Тихим океаном

Снова самолёт. Снова ночь за иллюминатором. Снова Кай рядом, держит меня за руку даже во сне.

Я смотрю на наше отражение в тёмном стекле. На нашу загорелую кожу. На кольцо, которое блестит на моём пальце. На его расслабленное лицо. И думаю о том, как всё изменилось.

Совсем недавно я боялась засыпать в его доме. Боялась, что он причинит мне боль. Боялась собственных чувств.

А теперь...Теперь я не боюсь ничего. Потому что он рядом.

Я прижимаюсь к его плечу, закрываю глаза. Впереди ещё полмира. Ещё десятки стран, тысячи километров, миллионы мгновений.

Но самое главное уже есть. Мы.

Засыпая, я слышу сквозь дрёму его голос:

– Спи, Мышка. Я рядом. Всегда.

И я знаю – это правда.

Москва, три месяца спустя

Мы возвращаемся домой. Чемоданы, усталость, привычная суета аэропорта. Но внутри – лёгкость и столько впечатлений, что хватит на всю жизнь.

Кай ведёт машину по ночной Москве. Я смотрю на знакомые улицы и вдруг понимаю, что они больше не кажутся мне серыми и унылыми. Они просто... другие. Потому что я другая.

– Устала? – спрашивает он.

– Немного.

– Выспаться не получится, Мышка.

Это звучит не как извинение, а как факт.

– Почему?

Он улыбается. В глазах пляшут дьяволята.

– Потому что я хочу свою жену.

– Боже, Кай! – я игриво шлёпаю его по плечу.

И улыбаюсь.

– Рада вернуться домой?

Дом. Его. Наш. Тим, выписался из больницы. Настя писала, что хочет встретиться.

– Честно?

– Предельно.

– Безумно рада.

– Больше не хочешь вернуться в свою… квартиру?

– Она теперь не моя.

– Я не об этом.

Я накрываю его руку на рычаге коробки передач своей. Он тут же поворачивается ко мне. Смотрит так, будто уже раздел меня и…

– Нет, Кай. Я хочу быть с тобой. Всегда.

Он кивает и прибавляет газу.

Машина въезжает во двор. И я безумно рада видеть этот дом. Кажется, даже соскучилась по нашей спальне.

– Я тоже, – вдруг произносит Кай, помогая мне выйти. – Всегда хочу быть с тобой. Но знаешь, Мышка...

Он поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони.

– Эти три месяца... были лучшими в моей жизни. После того дня, когда ты сказала мне «да».

Я чувствую, как глаза начинает щипать.

– Кай...

– Тсс, – он целует меня. – Идём домой.

В прихожей нас встречает записка от Тима, прилепленная к зеркалу.

«Дарин, я у Лены. Вернусь завтра. Рад, что вы вернулись. Целую. Твой младший брат, который уже взрослый».

Я смеюсь и показываю записку Каю.

– Взрослый, – фыркает он. – Через месяц будет просить денег на свидание.

– Кай!

– Что? Я прав.

Я обнимаю его. В доме пахнет свежестью – кто-то открывал окна. Мягкий свет торшера в гостиной. Тишина.

– Я скучала по этому дому, – говорю я.

– Я скучал по тебе в этом доме, – отвечает Кай. – В кровати. В душе. На кухне.

– Кай!

– Пойдём, Мышка. Я покажу тебе, как скучал.

Он подхватывает меня на руки и несёт в спальню.

А я смеюсь, чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете.

Навсегда – это не так уж долго, когда рядом с тобой твоё идеальное чудовище.

Шесть лет спустя

Кай

Шесть лет. Пиздец.

Я стою на террасе своего дома, сжимаю в руке бокал с виски и наблюдаю за сумасшествием. Лето. Жара. Запах шашлыка и детского крема от загара.

– Папа, смотри!

Злата носится по газону с Русланом. Четыре года. Копия мать – те же светлые волосы, тот же упрямый взгляд. Но характер... Блядь, характер мой. Вчера заявила, что не будет есть кашу, потому что «она не согласна с такой постановкой вопроса». Дарина сказала, что это я виноват. А я горд.

– Папа, ты смотришь?

– Смотрю, Мышка-младшая.

Она хмурится, но прозвище ей нравится. Руслан, сын Акима и Ильмы, тащит её за руку к качелям. Он постарше на пару месяцев и уже пытается командовать. Злата не позволяет. Моя девочка.

– Опять? – Дарина появляется рядом, вытирает руки о фартук. Недовольно косится на бокал в моей руке. Целует меня в щёку просто так, потому что может.

– Это лекарство, – я делаю глоток. – От этого бедлама.

Она смеётся. До сих пор смеётся так, что у меня внутри всё переворачивается. Шесть лет, а я всё ещё балдею от этого звука.

– Иди помогай, – она пихает меня в бок. – Мясо переверни.

– Я похож на повара?

– Ты похож на мужа, который обещал заниматься шашлыком.

Ворчу, но иду. Потому что она права. И потому что если не я, то Аким сожрёт всё сырым.

У мангала уже ошивается Док. Смотрит на угли с видом гуру, который вот-вот откроет тайну мироздания.

– Знаешь, Кай, я всё жду, когда ты начнёшь учить дочь своему ремеслу. Злата в четыре года уже строит всех, в двенадцать будет собирать снайперку с закрытыми глазами.

– Она будет художником, – огрызаюсь я. – Как я.

– Ага, – Аким подходит, забирает у меня недожаренный шампур. – Мирный художник, у которого в подвале коллекция ножей и три сменных номера.

– Это для вдохновения.

Док хмыкает.

– Для вдохновения у тебя жена есть. А ножи... ну, пусть будут. На случай, если кто-то опять решит украсть твою Мышку.

– Если кто-то решит её украсть, ему понадобится не нож, а ритуальные услуги. Заранее.

Аким закатывает глаза.

– Вы оба психи. Я вообще не понимаю, как мы дожили до шашлыков.

– Ты дожил только потому, что я тебя в больнице навещал, – напоминаю я. – А не добил, когда ты в кювете сидел.

– Я бы не оказался в больнице, если бы ты тогда остановиться, – ворчит Аким, понимая, что это не так.

– Не факт, – выдаёт Док и хмыкает, делая глоток из своего бокала.

Я закатываю глаза и переворачиваю шашлык.

– Медленнее надо, – изрекает Док. – Не торопи события, Кай. Как с женщиной.

– Ты сейчас про шашлык или про Настю? – огрызаюсь я.

Док щурится, но глаза смеются. Что забавно, даже без привычного налёта цинизма.

– Про шашлык. С Настей у меня всё быстро.

– Фу, блядь, – Аким, забирает у меня шампур. – Хватит обсуждать вашу личную жизнь при детях.

– Дети вон там, – я киваю на дальний конец двора, где Злата и Руслан уже гоняют мяч. – Ничего не слышат.

– Зато я слышу, – Ильма проплывает мимо с тарелкой салата. Живот уже заметный. Шестой месяц, кажется. Я не особо вдаюсь в такие подробности. Но двигается она с грацией, которая бесит всех беременных женщин мира.

– Тебе вообще нельзя слушать такие разговоры, – Аким обнимает её, прижимает к себе, целует в висок. Так осторожно, будто она хрупкая ваза.

– Поздно, – Ильма усмехается. – Мы уже слышали, как ты матерился, когда Руслан разбил твою любимую чашку.

– Это было… эмоциональное выражение мнения.

Я хмыкаю. Аким всё так же хорош в самооправданиях.

К мангалу подходит Тим. В шортах и майке. Возмужавший, плечи шире, взгляд твёрже. Армия сделала своё дело. Теперь он не тот малолетний придурок, который втянул сестру в дерьмо. Теперь он просто... другой. На мужика похож.

Он только вернулся и сразу к нам.

– Мясо готово? – спрашивает он, заглядывая через плечо Акима.

– Руками не трогай, – Аким отбивает его руку. – Научись отличать прожарку от углей.

– Я в армии кашу лопатой ел, что такое пара углей, – Тим усмехается, но отходит. Садится на корточки рядом со Златой, которая возит машинку по траве. – Привет, мелкая.

– Дядя Тим! – Злата бросает машинку и лезет к нему на руки. – Ты привёз мне что-нибудь?

– А ты заслужила?

– Я всегда заслуживаю.

Мы с Акимом переглядываемся. Док тихо ржёт.

– Она твоя копия, – хмыкает Кимчи.

– Ага, – киваю я, улыбаясь так, что Кимчи кривится.

Тим подкидывает Злату, та визжит от восторга. Руслан подбегает, требует продолжения банкета. Тим подхватывает их обоих на руки и идёт к качелям.

– Смотри-ка, – кивает Док. – Из парня выйдет толк.

– Уже, – я провожаю его взглядом. – Девушку привёл?

– Угу, – скалится Кимчи. – Вон там, с Настей треплется. Симпатичная. Кажется, не дура.

Я смотрю на террасу. Там, в тени, Настя болтает с невысокой брюнеткой. Та смеётся, поправляет волосы. Обычная. Но Тим на неё смотрит так, как я смотрю на Дарину. Значит, серьёзно.

Женщины накрывают на стол. Дарина, Ильма и Настя – эта банда за шесть лет стала неразлучной. Дарина командует, Ильма подкалывает, Настя делает вид, что она здесь случайно. К ним присоединяется девушка Тима – кажется, её зовут Лена. Скромно улыбается, помогает.

– Давайте, за стол! – кричит Дарина.

– Идите, я дожарю, – Док забирает у меня шампуры.

Я иду к столу. Сажусь рядом с Дариной. Под столом она сжимает мою руку. Маленький жест, который значит всё.

Аким поднимает бокал:

– Давайте выпьем за то, чтобы наши дети никогда не узнали, чем мы зарабатывали на жизнь до того, как стали примерными отцами.

– Моя работа не изменилась, – пожимает плечами Док, но бокал поднимает. – Я как лечил, так и лечу. Только теперь платят хуже.

– Ты просто берёшь с нас меньше, потому что совесть заела, – скалюсь я.

– У меня нет совести, Кай. У меня есть чувство, что если я сдеру с тебя рыночную цену, ты меня прикопаешь в огороде.

– Огород уже занят. Там Злата с Дариной цветы посадили. Придётся в лесополосе.

– Давайте уже просто выпьем, а? – не выдерживает Кимчи.

Все смеются. Ильма зовёт детей.

Они прибегают, чумазые, но счастливые. Тим заходит со стороны, усаживает Лену рядом с собой. Злата залезает ко мне на колени.

– Пап, а Руслан сказал, что я не умею кидать мяч, потому что девочка.

– А ты что?

– Я сказала, что если он ещё раз так скажет, я расскажу его маме, как он вчера тайком ел варенье перед ужином.

Я смотрю на Кимчи. Он застывает с куском мяса в руке. Смотрит то на меня, то на Злату. Я почти слышу, как в его голове вертятся шестерёнки.

– Она блефует, – говорит он, прожёвывая кусок мяса и запивая его водой.

– Нет, – Злата смотрит на него честными глазами. – Я всё видела.

Ильма медленно поворачивается к мужу. Потом к виноватому сыну.

– Руслан, подойди-ка сюда.

– Мам, это была всего одна ложка...

– Иди сюда, я сказала.

Аким вздыхает.

– Я же говорил, у неё твой характер, – бурчит Аким, кивая на Злату.

– А твой в тебя, – я глажу Злату по голове. – Молодец, Мышка-младшая. Так держать.

Дарина шлёпает меня по плечу, но смеётся.

– Ты её балуешь.

– Я учу нашу дочь стоять за себя. Это разные вещи.

– Дядя Тим, а ты к нам надолго? – Злата переключает внимание.

Тим улыбается. Спокойно, уверенно. Не так, как раньше – нервно и дерзко, а по-взрослому.

– Надолго, мелкая.

– А где ты будешь жить?

– Квартиру ищу. Недалеко от вас.

Дарина смотрит на брата. В её глазах – счастье и облегчение. Я сжимаю её руку под столом.

– Если что, – говорю я Тиму, – у меня есть вариант неподалёку.

Тим поднимает бокал.

– Спасибо.

– Не за что, – я делаю глоток. – Только если опять вляпаешься в дерьмо – будешь сам разгребать. Я на пенсии.

Да. Теперь я просто художник. Холсты, краски, выставки – все дела. Док этому кажется даже рад. Но главное, что моя Мышка довольна. На остальное мнение насрать.

Все ржут. Даже Лена улыбается, хотя, уверен, она не понимает, о чём речь.

После еды дети убегают играть, взрослые разбредаются кто куда. Док с Настей уединяются в тенистом углу террасы. Ильма уговаривает Акима пойти подремать с ней, потому что она устала.

Мы с Дариной остаёмся у стола. Тим с Леной уходят к качелям – разговаривают, смеются. Она кладёт голову ему на плечо.

– Смотри, – Дарина кивает в их сторону. – Кажется, Тим нашёл своё счастье.

– Похоже на то.

– Ты рад?

Я смотрю на неё. На свою Мышку. На мать моей дочери. На женщину, которая шесть лет назад согласилась стать женой чудовища.

– Я рад, когда ты рада, – говорю я. – Остальное мне похуй.

Она смеётся. Садится ко мне на колени, обнимает за шею.

– Иди сюда.

Я прижимаю её к себе. Зарываюсь лицом в волосы. Пионы. До сих пор. Мой запах.

– Знаешь, о чём я думаю? – шепчет она.

– О чём?

– Что я самая счастливая женщина на свете. У меня есть ты. У нас есть Злата. Тим вернулся. Все живы, все рядом. Это похоже на счастливый сон.

– А я думал ты скажешь, что думаешь о сегодняшней ночи. И о том, как будешь стонать подо мной.

– Кай! – Мышка краснеет. Прямо как раньше. Как всегда.

А я любуюсь румянцем на её щеках и озорным взглядом. Который говорит громче любых слов, что она об этом думает. О ночи в моей власти.

– Шесть лет назад ты сказал, что я твоя, – продолжает она. – А я даже не представляла, что это будет значить.

– А теперь представляешь?

– Теперь знаю. Это значит счастье – навсегда.

– Навсегда, Мышка.

Где-то вдалеке кричит Злата, споря с Русланом. Аким и Ильма закрыли дверь в гостевую комнату. Док и Настя делают вид, что читают медицинский журнал, но журнал давно перевёрнут вверх ногами. Тим качает Лену на качелях, и она смеётся так, что даже мне приятно слышать.

Лето. Вечер. Семья.

Моя семья. То, чего я даже представить не мог раньше, теперь реально. И я чертовски счастлив.

Кай

Мой взгляд скользит по залу, выискивая мазки для будущей картины.

И застревает. На паре широко распахнутых глаз.

Не тупых, не пьяных – чистых от всего этого дерьма. Блондинка. И от этого взгляда моя идеальная, алая картина в голове даёт трещину.

Аким сидит в самой удобной точке – тёмный, неприметный угол, откуда все как на ладони.

Мягкий кожаный диван, столик с выпивкой. Всё, как надо. Всё, как всегда.

А взгляд против воли ползёт к ней.

Я делаю шаг к Акиму. В конце концов я здесь по работе.

Холодная кожа дивана чуть слышно скрипит подо мной, вызывая лёгкие мурашки и предвкушение. Рука ложится на спинку дивана. Палец автоматически, едва заметно для постороннего, отбивает ритм. Не в такт музыке, а в такт моего неестественно ровного пульса.

Аким протягивает мне стакан с янтарной жидкостью. Виски? Судя по запаху да. Холодное стекло идеально ложится в ладонь.

– Слушаю, – бросаю Акиму после первого глотка, глядя в зал.

Напиток обжигает горло, но не греет. Уже давно ничто не греет изнутри.

– Один чел, – он еле заметно кивает в сторону.

Я прохожу взглядом по залу. Яркие вспышки стробоскопов, как в клубе, раздражают.

– Танцует с дешёвой шкурой, которая только что на тебя вешалась, – Аким подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. – Иван Лубский…

Он задумывается на мгновение.

– Но тебе пох, знаю.

Он прав. Мне пох.

Нахожу нужную парочку. И хмыкаю.

А потом взгляд притягивается в самый конец зала. К блондинке. Опять.

Рассматриваю её пристальнее... Интересно, чего она боится? Со мной ведь ещё не знакома... Но моё тело, кажется, знает её. В груди непривычно сдавливает, будто кто-то сжал кулак вокруг моего ледяного сердца и не собирается отпускать.

Она ловит мой взгляд и… тут же отводит его в сторону. Правильно, Мышка. Беги. Но куда?

– Короче, этот хлам в человеческой оболочке попутал берега. Попытался ша…

– Не интересует, – перебиваю его.

На мотивацию мусора мне насрать. Важен только факт его существования и необходимость утилизации.

А сам продолжаю рассматривать блондинку. Снова цепляю её взгляд.

– Когда? Сколько жертв при этом допустимо? – спрашиваю, не отрывая глаз от моей Мышки.

Аким закатывает глаза, а после аккуратно и почти бесшумно ставит бокал на столик.

– Сегодня. Здесь или нет – решай сам. Желательно одного, Кай. Только его. И давай без твоих штучек. Я знаю, ты это можешь. Так будь умничкой, Оке?

– Это как получится, – ухмыляюсь.

Планы для бухгалтеров. Искусство требует импровизации. И жертв.

Ставлю пустой стакан на стол. Беру бутылку. Наливаю до краёв.

– Не увлекайся, – хмыкает Аким. И в его взгляде холодная оценка рисков, если я напьюсь. Но я никогда не напиваюсь. Алкоголь не берёт.

– Второй стакан, мамочка, – я улыбаюсь и осушаю сразу половину.

– Просто знай, если когда-нибудь ты все-таки найдешь свою смерть – у нее будет мое лицо, – бросает он, снова замирая на одной точке, где-то в глубине зала.

– В твоих мечтах… – бросаю я, допивая стакан. – Свечку подержишь или свалишь?

– Значит, будешь работать здесь? Эти чудики тебе не помешают?

– Вечер только начался, а ты сразу о работе, – кидаю я, делая очередной глоток.

Взгляд так и тянется к блондинке на той стороне зала. Она как Ангел. Светится вся изнутри. Чистотой, добротой, наивностью какой-то.

Что же ты здесь забыла?

– Мы и так на работе, творческий ты мой, – Аким закатывает глаза к потолку.

Музыка внезапно обрывается. Из колонок выползает червяком знакомый звук. Cigarettes After Sex. Apocalypse.

И этот медляк, этот бредовый саундтрек к чужой любви, внезапно становится саундтреком к ней.

Мозг, предательски, рисует картинку: её тело, прижатое к моему, движется в такт. Её дыхание у моей шеи. Я чувствую призрак этого дыхания на коже – горячий, влажный, несуществующий. И от этого по спине бежит долбаный электрический разряд прямо в основание черепа.

Аким – злобная капустка, недовольно пялится на крысу… как там его фамилия? Ладно, похер.

– Залупского… – почти рычит Акимчик, а меня так и подмывает назвать его любимым прозвичем «Кимчи». А потом потягивать виски и наблюдать как Кимчик разносит в хламину всю эту шушару сам. Но я только скалюсь, запоминая имя крысы.

Залупский… говорящая фамилия.

– В общем, оторвись с удовольствием, – заканчивает Аким.

О, это всенепременно.

Взгляд сам переползает на блондинку. Той, кажется, становится не по себе.

От фантазий кровь приливает в пах. Ох ты ж… вот это… реакция.

– Можешь хоть с его жопы надёргать волос себе на кисточки для ИЗО, мне плевать, – продолжает рычать Аким.

– Окей, – хмыкаю я. Теперь ясно. Ему девка нравится. А её лапает крыса. Вот у Акима пена изо рта и валит. – Трахни её. И потом я начну работать.

Взгляд перехватывает движение: как раз вовремя. Залупский уже ведёт свою девушку к лестнице.

– Оу, ну кто-то точно её сегодня поимеет, – усмехаюсь, наслаждаясь бешенством в глазах Акима. Яростью, которую он пытается скрыть. – Ты ведь тоже уже понял? Она сейчас ляжет под него. Добровольно или нет… не суть. И всё. Эта игрушка будет сломана для тебя. Потом её только на свалку.

Он вздрагивает.

– Ты сейчас встанешь, пойдёшь туда и вынесешь её оттуда сам? Или я начну свою работу прямо с той комнаты, в которой они уединятся, под звуки её стонов? Просто, потому что это будет идеальный момент. Выбор за тобой.

Он поднимается. Кожа дивана скрипит.

– Дай мне пару минут, – хрипит он. – А пока… Не двигайся с места.

Я усмехаюсь, допиваю виски. Вечер и правда становится интереснее.

Встаю следом. Моя Мышка отталкивает приставалу. Ещё один в расход. Скоро, Мышка. Скоро.

Ловлю Акима на ступеньке.

– Ты же не думаешь трахать её в этом свинарнике? – хмыкаю я. – Хотя… есть в этом что-то первобытное.

Аким дёргает плечом, сбрасывая мою ладонь. Мотает головой.

Что ж. Я тоже предпочту свой дом. И ту блондинку в своей постели.

Мы поднимаемся на второй этаж. Звуки музыки доносятся сюда приглушённо. Неплохая звукоизоляция. Проблем быть не должно, даже если эта крыса будет орать о помощи.

– Эта, – кивает Аким на дверь справа.

– Слышу, – я прислушиваюсь, настраиваясь на нужный лад.

– Балаклаву надо? – бросает Аким со смешком. – Ну так, чисто для антуража.

И реально вытаскивает из кармана свёрнутый вязанный «гондон». Подбрасывает его в воздухе.

– Шутишь? – хмыкаю. – Он должен видеть лицо смерти. А это, – я киваю на «гондон», – тебе самому ещё пригодится, Кимчи.

Я толкаю дверь. Ловлю на себе удивлённый и немного растерянный взгляд крысы.

– Ты Залупский?

Девка тут же пытается сбежать, но её перехватывает Аким. И толкает пафосную речь Залупскому. Что-то про деньги, и про то, что зря крыса решила кусаться. Я не особенно прислушиваюсь к его словам. Все мои мысли заняты моей… Мышкой.

Аким разворачивается, не отпуская свою девчонку.

– Ладно, развлекайся от души, – бросает он мне через плечо. – Вообще ни в чём себя не ограничивай. Только… без косяков. Оке?

– Я понял, мамочка. Дома буду вовремя, – хмыкаю я, и обращаюсь уже к Залупскому. – Ну, здравствуй, маленькая крыска. Какой твой любимый цвет?

– Ты что ещё за хер? За Залупского ответишь, гнида!

Дверь закрывается за Акимом. В комнате – тишина и будущий труп. А внизу – моё наваждение. План? Какой, на хуй, план?

Весь мир схлопывается до одной задачи: убрать то, что стоит между мной и ней.

Мертвец бросается в атаку.

Как предсказуемо. Как скучно.

И глупо. Мой нож проворнее.

Лезвие вспарывает горло – тёплая струя, знакомый запах меди. И наступает тишина. Он хватается за шею, глаза круглые.

Да, некрасиво. Без стиля. Сегодня – не для кайфа.

– Прости, – бросаю я уже на ходу, цепляя маску. – Я спешу.

Спешу.

Она ждёт. Та самая трещина в моём идеальном холсте. И теперь я лезу в эту трещину с головой.

Но стоит мне выйти из комнаты, как за спиной раздаётся чей-то визг.

Чёрт. Кажется, придется задержаться... Ненавижу, когда что-то выходит из-под контроля.

Я вытираю лезвие о штаны убитого, поправляю маску. Внизу музыка, крики, свет. Она там. Я ещё не знаю её имени, но уже знаю, что не отпущу. Пусть даже для этого придётся перебить здесь всех.

Выдыхаю. Открываю дверь.

Чёрт.

Из соседней двери вываливается какая-то пьяная рожа. Смотрит на меня, потом на открытую дверь, за которой пол заливает алой краской. До него доходит. Медленно, но доходит.

– Ты... ты... – мычит он, пятясь.

– Я, – вздыхаю я. – Иди сюда, не заставляй бегать.

Он срывается с места. Орёт, зовёт на помощь. Тупая скотина с «фермы». Если он сейчас поднимет шум, придётся валить всех. А мне это нахуй не надо. Я вообще планировал одного.

Почему Аким не подбирает более умных сотрудников? Обязательно выскажу ему потом.

Догоняю беглеца в конце коридора. Удар рукоятью в висок. Падает мешком. Но прежде чем я успеваю выдохнуть, из лестничного проёма вылетает ещё один. Этот умнее – сразу с ножом.

Уклоняюсь. Блокирую. Встречное движение – и он уже хрипит, оседая.

Пиздец.

Внизу грохочет музыка. На лестнице – топот. Ещё один? Серьёзно?

Я прижимаюсь к стене. Считаю удары пульса. Трое. Четверо. Они вылетают толпой, пьяные, злые. Кто-то с бутылкой, кто-то с монтировкой.

– Это Уборщик! – орёт один. – Валите его!

Тупицы. Они даже не понимают, что подписывают себе смертный приговор тем, что узнали меня. И тем, что напали.

Я не собирался здесь никого трогать. Только одного. Но выбор, блядь, не за мной.

...Пару минут спустя первый этаж превращается в филиал скотобойни. Я стою посреди этого бардака, тяжело дыша, и пытаюсь понять, какого хрена всё пошло не по плану.

Семь трупов. Вместо одного.

И она. Появляется как из ниоткуда. Одна. Среди этого хлама.

Моя Мышка. Испуганная, потерянная, смотрит на меня так, будто я её единственный шанс.

Блядь.

Теперь понятно, почему эта трещина в холсте была неизбежна.

Потому что, когда я увидел её, весь план пошёл по пизде. И эти идиоты, которые выскочили на меня с ножами, даже не представляют, что они – просто досадная помеха на пути к ней.

Я делаю шаг в зал.

Свидетелей быть не должно.

Она – всё, что имеет значение. Потому что засела в моей голове. Все мысли только о ней…

Конец