© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

– Ну, будь здоров, Вернер. Ведь скоро Рождество, – сказал я.

Потом взял бутылку и поделил между нами остатки виски, наполнив два пластиковых стаканчика, которые стояли, покачиваясь на крышке автомобильного приемника. И засунул пустую бутылку под сиденье. В салоне сильно запахло виски. Я, наверно, пролил его на отопительный прибор или на нагревшуюся крышку радиоприемника. Я думал, что Вернер откажется. Он не любитель выпить да и хлебнул сегодня больше обычного. Но берлинские зимние ночи уж очень холодны. Он проглотил виски в один прием и закашлялся. Потом смял стаканчик своей большой мускулистой рукой и спрессовал так, чтобы комок влез в пепельницу. Зена, жена Вернера, была ужасной чистюлей, а машина принадлежала ей.

– Люди продолжают прибывать, – сказал Вернер, увидев подъезжающий черный «мерседес».

Свет фар отразился в стеклах и полированных кузовах припаркованных автомобилей и заблестел на ледяной корке, покрывшей дорогу. Шофер выскочил, чтобы открыть дверь, и из машины вышли восемь или девять человек. Мужчины в темных кашемировых пальто поверх вечерних костюмов и дамы в самых разных мехах. Здесь, в берлинском Ваннзее, меха и кашемировые пальто считались обычной одеждой, и людей, которые ее носили, тут было достаточно.

– Чего же мы ждем? Давай ворвемся туда и арестуем его сразу же.

Вернер нечетко выговаривал слова и хмурился: понимал, в каком он состоянии. Я знал Вернера со школьных лет, но редко видел его пьяным или подвыпившим, как сейчас. Завтра ему будет плохо, завтра он будет винить во всем меня, так же, как и его жена Зена. По этой причине – как и по многим другим – хорошо бы завтра пораньше покинуть Берлин.

Дом в Ваннзее был большим. Этакое уродливое нагромождение всяких реконструкций и пристроек: балконов, веранд для приема солнечных ванн, эркеров – и все это напрочь заслоняло первоначально построенное здание. Оно возвышалось на холме, и с задней террасы можно было видеть за лесом темные воды озера. Сейчас терраса была пуста, садовая мебель сложена и тенты туго свернуты, однако дом сверкал огнями, а в саду голые деревья были увиты гирляндами из сотен маленьких лампочек – электрическое подобие цветущего сада.

– Этот человек из службы разведки знает свое дело, – сказал я. – Он должен прийти и сказать мне, где состоится контакт.

– Здесь контакт невозможен. Ты думаешь, Москва не знает, что у нас в Лондоне появился перебежчик, который выдает нам их секреты? Они уже успели предупредить свою сеть.

– Совсем не обязательно, – ответил я.

Я уже в сотый раз возражал на его опасения и не сомневался, что скоро у нас будет такой же обмен. Вернеру сорок лет, и он всего на несколько недель старше меня, но мнителен, как пожилая женщина, и это всегда выводит меня из себя.

– Даже если он не появится, у нас будет возможность вычислить его, – сказал я. – У нас тут два копа в полной форме проверяют всех, кто приезжает сюда, а в офисе есть копия списка приглашенных.

– Да, если объект – гость, – возразил Вернер.

– Персонал тоже проверен.

– Объект не должен принадлежать к их кругу, – сказал Вернер. – Они не такие дураки, чтобы предоставить его нам на тарелочке.

– Я понимаю.

– Может быть, войдем в дом? – предложил Вернер. – У меня уже судороги, оттого что сидишь целыми днями, скрючившись в маленьких автомобилях.

Я открыл дверцу и вышел.

Вернер осторожно закрыл свою дверцу. Эта привычка – результат многолетней разведывательной работы.

Виллы в престижном пригороде стоят среди леса и озер, здесь достаточно тихо для того, чтобы я мог слышать звуки моторов тяжелых грузовиков, идущих к пограничному контрольному пункту в Древитце, а потом начать свой долгий путь по автобану через Демократическую Республику в Западную Германию.

– Ночью пойдет снег, – предсказал я.

Вернер сделал вид, что меня не слышит.

– Ты только посмотри на все это богатство, – сказал он и широко повел рукой, чуть не шлепнувшись при этом на скользком льду.

Насколько хватало взора, все было забито автомобилями и походило на автосалон, потому что машины были почти без исключения сверкающими, новыми и очень дорогими. Пятилитровый «Мерседес V-8» с телефонными антеннами, «порше-турбо», большие «феррари» и три или четыре «роллс-ройса». Глядя на номера машин, можно было понять, из какой дали приехали люди на этот шикарный прием. Бизнесмены из Гамбурга, банкиры из Франкфурта, киношники из Мюнхена и высокооплачиваемые чиновники из Бонна. Некоторые машины заехали на тротуар, чтобы можно было парковаться в два ряда. Мы прошли мимо двух копов, которые ходили вдоль рядов автомобилей, проверяя номера и восхищаясь полировкой. На проезжей части постукивали ногами от холода двое парковщиков, они уводили на стоянку машины гостей, по каким-то причинам оказавшихся без шоферов. Вернер вскарабкался на обледеневший откос дороги, растопырив руки, чтобы удержать равновесие. Он качался из стороны в сторону, как обожравшийся пингвин.

Несмотря на двойные стекла окон, плотно закрытых в эту холодную берлинскую ночь, можно было расслышать сладкие звуки вальса Иоганна Штрауса в исполнении оркестра из двадцати музыкантов. Это было все равно, что тонуть в клубнично-молочном сиропе.

Слуга открыл нам дверь, а другой принял пальто. Один из наших людей был здесь и стоял возле дворецкого. Он не подал вида, что узнал нас, когда мы вошли в убранный цветами холл. Увидев свое отражение в громадном зеркале, вставленном в золоченую раму, Вернер непроизвольно огладил руками шелковый вечерний пиджак и поправил галстук. Пиджак Вернера был сшит одним из лучших берлинских портных, но на нем все выглядело так, будто он брал вещи напрокат.

У подножия шикарной лестницы стояли двое пожилых мужчин в высоких жестких воротничках и отличных вечерних костюмах, сшитых без всяких уступок современной моде. Они курили большие сигары и беседовали, сблизив головы, потому что из бального зала лились звуки очень громкой музыки. Один мужчина взглянул на нас мельком и продолжал разговор, будто мы были невидимками. Мы чем-то не подходили этому обществу, и он отвернулся, без сомнения решив, что мы два тяжеловеса, нанятые, чтобы оберегать столовое серебро.

До 1945 года этот дом – или, как называют здесь такие дома, «вилла» – принадлежал человеку, который начал свою карьеру как мелкий чиновник нацистской аграрной организации. И так случилось, что этому департаменту дали право решать, кто из крестьян является незаменимым для экономики и поэтому должен быть освобожден от военной службы. С этого момента, как на всех чиновников и прежде и теперь, и на него обрушился град подарков и всевозможных перспектив, чему этот дом уже служит веским доказательством.

Какое-то время после войны дом использовался для нужд водителей грузовиков армии США. И только недавно он снова стал принадлежать частному лицу. Панели девятнадцатого века были тщательно починены и отреставрированы, но затем дуб был выкрашен в светлосерый цвет. Над лестничным маршем висит громадная картина, изображающая солдата верхом на лошади, а сама лестница по бокам украшена свежими цветами. Но со всеми этими украшениями соперничает пол холла. Он набран из черного, белого и красного мрамора, а в середине круг из белого мрамора заменил прежнюю большую золотую свастику.

Вернер толкнул дверь, скрытую в панели, и мы прошли в темноватый коридор, предназначенный для прислуги, чтобы она тут сновала, никому не мешая. В конце коридора помещалась буфетная. В шкафах лежали чистые льняные скатерти. Дюжины пустых бутылок из-под шампанского стояли перевернутыми над раковинами для просушки. Баки для отбросов были полны недоеденными сандвичами, зеленью и битым стеклом. Официант в белом принес большой серебряный поднос с грязными стаканами. Он вылил из них остатки, погрузил в служебный лифт вместе с пустыми бутылками, протер поднос полотенцем, взятым из-под раковины, и удалился, даже не взглянув на нас.

– Он там, около бара, – сказал Вернер, держа дверь приоткрытой, чтобы мы могли видеть переполненный танцевальный зал.

Люди толпились вокруг столов, где двое слуг в белых поварских колпаках раздавали колбасу с дюжину сортов и пенящиеся кружки крепкого пива. Из этой возбужденной толпы и появился внезапно, неся еду и пиво, человек, которого следовало арестовать.

– Надеюсь, мы управимся, – сказал я.

Этот человек не походил на заурядного бюрократа, он был личным секретарем видного члена боннского парламента.

– Если он упрется и станет все отрицать, нам будет нелегко его прижать, – сказал я.

Я внимательно наблюдал за подозреваемым, мысленно прикидывая, как он себя поведет. Это был мужчина небольшого роста со стрижеными волосами и аккуратной вандейковской бородкой. Что-то было уникально немецкое в таком сочетании. Даже среди разодетых берлинцев высшего света он выделялся своим кричащим туалетом. На смокинге этакие широкие шелковые лацканы. Шелком отделаны низ смокинга, обшлага и брюки. Концы галстука засунуты за воротник, и в нагрудном кармане черный шелковый платок.

– Он выглядит гораздо моложе, чем на тридцать два года, верно? – заметил Вернер.

– Не доверяйте этим компьютерным распечаткам, особенно сделанным для гражданских чиновников и даже членов бундестага. Они были занесены в компьютер еще тогда, когда всю эту технику устанавливали и оператор работал сверхурочно долгие часы, чтобы заиметь немного лишних денег.

– Ну и что ты думаешь? – спросил Вернер.

– Мне не нравится его вид, – ответил я.

– Однако он виновен, – сказал Вернер. – У него было не больше информации, чем у меня, так что это говорилось только для моего спокойствия.

– Но ведь неподтвержденное заявление в суде такого перебежчика, как Штиннес, немногого стоит. В том случае, если Лондон допустит его до суда. А если за этого парня заступится босс, он вообще может выкрутиться.

– Когда будем его брать, Берни?

– Может быть, здесь кто-то выйдет на контакт с ним, – ответил я.

Это была причина для отсрочки.

– Он, наверное, всего лишь новичок, Берни. Ты только посмотри на это место – освещено, как рождественская елка, копы снаружи, теснота… Никто, даже с небольшим опытом, не рискнет сунуться в такое место, как это.

– Они, наверное, не ожидают, что могут встретиться с проблемами, – предположил я оптимистически.

– Москва знает, что Штиннес исчез, и у них была масса времени, чтобы оповестить свою сеть. И любой с опытом, как только приедет на парковку, сразу же увидит полицейский надзор.

– Он не почувствовал ничего, – ответил я, кивая нашему человеку, который отхлебнул пива и завел разговор с одним из гостей.

– С какой стати Москва отправит такой источник обратно в свою тренировочную школу, – сказал Вернер. – Значит, ты можешь быть уверен, что его контакт отработан Москвой, а это означает осторожность. Ты можешь арестовать его прямо сейчас.

– Мы вообще не будем никого арестовывать, – сказал я ему еще раз. – Пусть это сделает немецкая служба безопасности, и он будет просто задержан для допроса. А мы постоим рядом и посмотрим, что из этого получится.

– Дай мне это сделать, Берни.

Вернер Фолькман был уроженцем Берлина. А я здесь маленьким ребенком пошел в школу, и мой немецкий был вполне удобоваримым. Но поскольку я был англичанином, Вернер вбил себе в голову, что его немецкий каким-то чудесным образом более соответствует подлинному, чем мой. Я подозревал, что буду то же самое чувствовать по отношению к любому немцу, который говорит на прекрасном английском с лондонским акцентом. И поэтому я никогда не оспаривал этого мнения Вернера.

– Я не хочу дать ему повод догадаться, что помимо немецкой сюда вовлечена другая служба. Если он догадается, кто мы такие, он поймет, что Штиннес в Лондоне.

– Они уже знают, Берни. Они должны знать, где он теперь.

– У Штиннеса полно забот даже без ликвидационной команды КГБ, которая его разыскивает.

Вернер смотрел на танцующих и улыбался, словно вспомнил про себя что-то смешное. Люди часто поступают так, если им приходится слишком много выпить. На его лице еще сохранился загар, полученный в Мехико, а зубы были белы и прекрасны. Он выглядел почти красивым, несмотря на плохо сидящий костюм.

– Здесь все как в голливудской картине, – сказал он.

– Да, – ответил я, – для телевидения расходы слишком высоки.

Танцевальный зал был заполнен элегантными парами, и все гости были одеты так, что выглядели бы отлично на каком-нибудь балу в конце века. И они были совсем не такими старыми, какими я представлял себе гостей, отправляясь на прием по поводу пятидесятилетия владельца фирмы по производству машин для мойки посуды. Здесь было много богато одетых молодых людей, которые могли бы кружиться под музыку в другое время и в другом городе. Кайзерштадт – разве не так называли жители Вены свою столицу, когда в Европе был единственный император и единственная императорская столица?

Косметика и прически тут были последним криком моды, а вот у Вернера выпирал из-под прекрасного шелкового пиджака пистолет. Может быть, поэтому пиджак оказался так тесен в груди?

Официант в белом вернулся со стаканами на большом подносе. Почувствовался запах алкоголя – некоторые стаканы не были пусты. Прежде чем отправить их на служебном лифте, официант выкидывал вишни и оливки и выливал остатки напитков в теплую в воду, набравшуюся в раковине. Потом обратился к Вернеру и доложил:

– Они задержали того, кто шел на связь. Повели к машине, как вы приказали. – И он вытер поднос полотенцем.

– Что это значит, Вернер? – спросил я.

Официант посмотрел на меня, потом на Вернера и, когда Вернер кивнул, сказал:

– Связник шел к припаркованному автомобилю… Женщина примерно сорока лет, может быть старше. У нее был ключ, который подошел к дверце автомобиля. Она открыла ящик для перчаток и забрала конверт. Когда ее взяли, конверт еще не был распечатан. Капитан ждет указаний: отвезти эту женщину в офис или держать здесь, в фургоне, на случай, если вы захотите с ней поговорить.

Музыка прекратилась, и танцоры зааплодировали. Где-то в дальнем конце танцевального зала какой-то мужчина затянул старую народную песню. Потом он умолк, засмущавшись, и послышался смех.

– Она дала берлинский адрес?

– Крейцберг. Жилой дом возле Ландвер-канала.

– Пусть ваш капитан отвезет женщину к ней домой. Обыщет квартиру и дождется нас. Позвоните сюда и подтвердите, что она дала правильный адрес. Мы приедем позже и поговорим с ней.

Я добавил:

– Не разрешайте ей звонить по телефону. Убедитесь, что конверт не распечатан. Мы знаем, что в нем. Мне он нужен как доказательство, поэтому не давайте никому в нем копаться.

– Да, сэр, – сказал официант и удалился, идя через танцевальный зал, который уже покидали танцоры.

– Почему ты мне не сказал, что это один из твоих людей? – спросил я Вернера.

Вернер хихикнул:

– Видел бы ты сейчас свое лицо!

– Вернер, ты пьян, – сказал я.

– Ты не узнал копа в форме. Что с тобой, Берни?

– Мне надо было догадаться. Их всегда используют для уборки грязной посуды. Коп не годится в официанты, потому что не понимает в винах и закусках.

– А тебе не кажется, что мы напрасно следили за его автомобилем?

Он начал меня раздражать, и я ему сказал:

– Если бы у меня были твои деньги, я не стал бы организовывать засады с такой прорвой копов и людей из службы безопасности.

– А что бы ты делал?

– С деньгами-то? Если бы у меня не было детей, я нашел бы какой-нибудь маленький пансион в Таскани, где-нибудь недалеко от пляжа.

– Допускаю. Но ведь ты не считаешь, что мы зря следили за его автомобилем, верно?

– Ты просто гений.

– Не нужно сарказма, – ответил Вернер. – Теперь ты его заполучил. А без меня ты получил бы яйцами по морде.

Он тихонько рыгнул, прикрывая рот рукой.

– Правильно, Вернер, – сказал я.

– Пойдем и займемся этим подонком… У меня сразу возникли подозрения насчет этого автомобиля. Он запирал дверцу и осматривался вокруг, как человек, который кого-то ждет.

Здесь проявились дидактические способности Вернера. Ему бы стать школьным учителем, как хотела его мать.

– Ты пьяный дурак, Вернер, – сказал я.

– Так я пойду и арестую его?

– Иди, – сказал я.

Вернер заулыбался. Он доказал, что мог бы стать отличным полевым агентом. Вернер был очень, очень счастлив.

Он, конечно, поднял шум. Требовал вызвать своего адвоката, хотел поговорить со своим боссом и с каким-то другом из правительства. Я хорошо знал людей этого типа. Он брал нас на испуг, будто это мы, а не он, схвачены за то, что воровали секреты для русских. Он все еще протестовал, когда его отправляли с командой, производившей арест. На них же это не произвело никакого впечатления, все это они уже видели не раз. Это были опытные люди из политического отдела разведки в Бонне.

Они забрали его в офис разведки в Шпандау, но я знал, что в эту ночь они ничего от него не услышат, кроме негодования. Завтра он, может быть, немного поостынет и что-то скажет прежде, чем подойдет то время, когда они должны по закону его арестовать или отпустить. К счастью, не мне придется принимать это решение. А я тем временем решил поехать и посмотреть, что представляет собой эта женщина.

Вел машину Вернер. На обратном пути в Крейцберг он больше помалкивал. Я смотрел в окно. Берлин – это историческая книга насилия двадцатого века, и каждая улица вызывает воспоминания о том, что я когда-то слышал, видел или читал. Мы ехали по дороге, идущей вдоль Ландвер-канала, который, извиваясь и крутясь, проходит через самое сердце города. Его маслянистые воды хранят много темных секретов. В 1919 году, когда спартаковцы подняли вооруженное восстание и пытались захватить город, два офицера конной гвардии схватили коммунистического лидера Розу Люксембург в ее штабе в отеле «Эдем», недалеко от зоопарка, избили, потом расстреляли и бросили тело в канал. Офицеры утверждали, что ее увезли озверевшие повстанцы, но четыре месяца спустя вздувшееся тело всплыло и было прибито к шлюзовым воротам. Теперь в Восточном Берлине они назвали в ее честь улицу.

Но не все призраки исчезали, попав в канал. Случалось и обратное. В феврале 1920 года полицейский капрал вытащил из канала у моста Бендлер тело молодой девушки. Его доставили в госпиталь Елизаветы на Лютцовштрассе и идентифицировали как великую княгиню Анастасию, младшую дочь последнего царя России, единственную спасшуюся от расстрела.

– Это здесь, – сказал Вернер, подъезжая к краю тротуара. – Хорошо, что тут перед дверью торчит коп, а то мы, вернувшись, увидели бы нашу машину раздетой до самого шасси.

По адресу, данному связной, мы обнаружили обшарпанный жилой многоквартирный дом девятнадцатого века, забитый в основном турецкими иммигрантами. Когда-то внушительный подъезд из серого камня хранил на себе отметины прошедшей войны и был испещрен яркими мазками краски из баллончиков. Внутри мрачного входного холла пахло острыми приправами, грязью и дезинфекцией.

В этих старых домах нет нумерации квартир. Мы отыскали людей из контрразведки на самом верхнем этаже. На двери были две задвижки. Когда мы появились, двое людей все еще делали обыск. Они простукивали стены, приподнимали доски пола, засовывали отвертки в штукатурку и вели себя с той особой бесцеремонностью, которую демонстрируют люди, имеющие на то благословление правительства.

Это была типичная явочная квартира, какие обычно арендовал КГБ. Верхний этаж: холодно, неустроенно, но дешево. Может быть, они выбирали такие убогие места, чтобы лишний раз напомнить о тяжелом положении бедных людей в условиях капиталистической экономики. А может быть, потому, что в такого рода местах никто не интересовался приходящими и уходящими людьми независимо от времени суток.

Ни телевизора, ни радио, ни мягкой мебели. Железные кровати со старыми серыми одеялами, четыре деревянных стула, небольшой стол, покрытый пластиком, а на нем грубо нарезанный черный хлеб, кипятильник, облупившийся чайник, молоко в банке, растворимый кофе и кубики сахара, судя по обертке, взятые в отеле «Хилтон». Здесь же лежали три дешевые немецкие книги с загнутыми страницами – Диккенс, Шиллер и сборник кроссвордов, почти полностью решенных. На одной из узких кроватей стоял чемодан, раскрытый так, что было видно его содержимое. Обычные женские вещи: дешевое черное платье, нейлоновое белье, кожаные туфли на низком каблуке, яблоко и апельсин и одна английская газета – «Рабочий социалист».

Меня здесь ожидал молодой офицер из контрразведки. Мы поздоровались, и он доложил, что женщина была подвергнута только краткому предварительному допросу. Она сперва хотела сделать заявление, но потом отказалась, сообщил офицер. Он послал человека за пишущей машинкой, чтобы записать ее заявление, если она передумает. Он передал мне деньги в западных марках, водительские права и паспорт – содержимое ее сумочки. Водительские права и паспорт были британскими.

– У меня есть карманный магнитофон, – сказал я, не понижая голоса. – Мы выберем, что надо напечатать после того, как я с ней поговорю. А потом я попрошу вас засвидетельствовать ее подпись.

Женщина сидела в крошечной кухне. На столе стояла грязная посуда и валялись заколки для волос, очевидно, из сумочки, которая была у нее на коленях.

– Капитан сообщил мне, что вы хотите сделать заявление, – сказал я по-английски.

– Вы англичанин? – спросила она.

Женщина сначала посмотрела на меня, а потом на Вернера. Она не проявила особого удивления, увидев нас с Вернером в вечерних костюмах и выходных туфлях. Она должна была по нашему виду догадаться, что мы несли службу внутри дома, где шел прием.

– Да, – ответил я и дал знак Вернеру удалиться.

– Вы официальное лицо? – спросила она. У нее был преувеличенный светский акцент, как у продавщиц в магазинах, торгующих произведениями искусства на Найтсбридж.

– Я хочу знать, в чем меня обвиняют. И должна вас предупредить, что знаю свои права. Я арестована?

Я взял со стола хлебный нож и помахал им перед нею.

– По закону 43 Объединенной военной администрации, который еще действует в этом городе, обладание таким хлебным ножом может повлечь за собой ответственность и наказание вплоть до смертной казни.

– Вы, наверное, сумасшедший. Война окончилась почти сорок лет назад.

Я резко бросил нож на полку. Она вздрогнула от этого звука. Подвинув кухонный стул, я сел перед ней – так, чтобы нас разделяло расстояние всего в один ярд.

– Вы не в Германии, – сказал я. – Здесь Берлин. А закон 511, ратифицированный в 1951 году, предусматривает десять лет тюрьмы за сбор и хранение информации. Не только шпионская или разведывательная работа, а просто сбор информации рассматриваются здесь как преступление.

Я раскрыл ее паспорт и сделал вид, будто впервые читаю, что там написано: имя, профессия и прочее.

– Только не говорите мне, что вы знаете свои права. У вас вообще нет прав.

Я прочитал вслух данные паспорта:

– Кароль Эльвира Миллер, родилась в Лондоне в 1930 году, професссия – школьная учительница.

Потом я посмотрел на нее. Она холодно встретила мой взгляд и сидела, как перед фотокамерой, снимающей ее для паспорта. Ее волосы были прямыми и короткими, как у мальчика. У нее были умные голубые глаза, прямой нос, и ей шло дерзкое выражение лица. Когда-то она была хорошенькой, но сейчас выглядела худой и усталой, и ее старило давно вышедшее из моды платье и отсутствие косметики.

– Эльвира. Это немецкое имя, не так ли?

Она не выказала и тени страха, улыбнулась, как это часто делают женщины в обычных разговорах.

– Это испанское имя. Моцарт использовал его в «Дон Жуане».

Я кивнул.

– А Миллер?

Она улыбнулась встревоженно. Это не был страх, это была скорее улыбка человека, который хочет казаться дружески настроенным. Мои запугивающие слова возымели действие.

– Мой отец – немец… вернее, был немцем. Из Лейпцига. Он эмигрировал в Лондон задолго до прихода Гитлера. Моя мать англичанка… из Ньюкасла, – добавила она после долгой паузы.

– Вы замужем?

– Муж умер десять лет назад. Его фамилия Джонсон, но я снова взяла свою девичью фамилию.

– Дети?

– Дочь замужем.

– А где вы преподавали?

– Я была помощником учителя в Лондоне, но работы становилось все меньше и меньше. Последние несколько месяцев я была практически безработной.

– Вы знали, что находится в том конверте, который вы взяли из автомобиля вчера вечером?

– Я не стану напрасно тратить ваше время на всяческие извинения. Мне известно, что там были секретные сведения.

Она говорила все это совершенно спокойно, в манере школьного учителя.

– И вы знали, для кого это предназначено?

– Я хочу сделать заявление. Я уже говорила тому офицеру. Я настаиваю, чтобы меня отправили обратно в Англию, для встречи с кем-нибудь из английской службы безопасности. Там я сделаю полное заявление.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы так рветесь обратно в Англию? Вы русский агент, и мы оба это знаем. Какая разница, где вам предъявят обвинение?

– Я поступила глупо, – сказала она. – Теперь это понимаю.

– Вы это поняли до или после вашего задержания?

Она раздвинула губы в принужденной улыбке.

– Это был просто шок.

Она положила руки на стол. Они были белыми, но уже с теми коричневыми пятнами, которые появляются с возрастом. И там были пятна от никотина и от чернил на указательном и большом пальцах.

– Я не могу оправиться от шока. Представьте себе мое положение – сидеть здесь и смотреть, как люди из службы безопасности роются в моих вещах. У меня было достаточно времени, чтобы понять, как глупо я поступила. Я люблю Англию. Мой отец так меня воспитал, что я полюбила все английское.

Несмотря на это заявление, вскоре перешла на немецкий. Она не была ни немкой, ни англичанкой. Я понял, что у нее не было настоящих корней, и почувствовал что-то общее со мной.

Я сказал:

– А тот человек?

Она взглянула на меня и нахмурилась. Она ожидала поощрения, моей улыбки в ответ на ее улыбку или хотя бы намека на то, что ничего плохого с ней не случится.

– Человек… тот самый, который заставил вас совершить эту глупость?

Она уловила оттенок презрения в моем голосе.

– Нет, – сказала она. – Я сделала все это по своему разумению. Я вступила в партию пятнадцать лет назад. После смерти мужа я искала для себя какое-то дело. И стала активным членом союза учителей. И в один прекрасный день я решила идти до конца.

– А что это значит – идти до конца, миссис Миллер?

– Фамилия моего отца Мюллер. Я это говорю вам сама, потому что вы все равно узнаете. Гуго Мюллер. Он изменил фамилию на Миллер, когда принимал гражданство в Англии. Он очень хотел, чтобы мы все стали англичанами.

Она снова положила руки на стол и, когда говорила, не отрываясь смотрела на них. Было похоже, будто обвиняет свои руки в том, что они совершали поступки, которые она сама бы не одобрила.

– Мне поручали собирать посылки, смотреть за вещами и все такое. Потом я стала проводить встречи в моей лондонской квартире. Люди приходили поздней ночью – русские, чехи и другие, как правило, они не говорили ни по-английски, ни по-немецки. Иногда моряки, судя по их одежде. Мне всегда казалось, что они чертовски голодны. Как-то раз пришел мужчина, одетый как священник. Он говорил по-польски, но я усилием воли заставила себя его как-то понимать. Утром приходил человек и уводил их.

Она вздохнула и подняла на меня глаза, чтобы посмотреть, как я реагирую на ее признания.

– У меня была запасная спальня, – добавила она, как будто условия, в которых жили у нее эти люди, были для меня важнее, чем ее работа на КГБ.

Она снова замолчала, глядя на свои руки.

– Это все были дезертиры, – сказал я, чтобы побудить ее к дальнейшим высказываниям.

– Я не знаю, кто это был. Потом мне в почтовый ящик клали конверт с несколькими фунтами, но я делала все это не ради денег.

– А почему же вы делали это?

– Я принадлежала к марксистам и делала это ради идеи.

– А теперь?

– Они дурачили меня, – ответила она. – Заставляли меня делать эту грязную работу. Разве они заботились о том, что будет со мной, когда меня схватят? И где они теперь? Что же мне теперь делать?

Это звучало как жалоба женщины, оставленной любовником, а не как покаянная речь арестованного агента.

– Мне кажется, вам нравится роль мученицы, – сказал я. – Вот так работает эта система.

– Я дам вам имена и адреса. Я расскажу вам все, что знаю. – Она наклонилась ко мне. – Все это появится в газетах?

– А это имеет значение?

– Моя замужняя дочь живет в Канаде. Она вышла замуж за испанского юношу, с которым встретилась в отпуске. Они попросили канадское гражданство, но бумаги еще не пришли. Ужасно, если из-за меня разрушится их жизнь, они так счастливы вместе.

– А то, что вы давали приют для ваших русских друзей, когда все это кончилось?

Она пронзительно взглянула на меня, как бы удивившись, откуда я знаю о том, что все это кончилось.

– Не смешивайте два понятия, – продолжал я. – Давать временный приют – это была только предварительная задача, чтобы проверить, насколько вы надежны.

Она согласно кивнула.

– Два года назад, – сказала она тихо. – Возможно, два с половиной года.

– Ну и?..

– Я на неделю приехала в Берлин. Они платили за меня. Я поехала в Восточную Германию и провела неделю в тренировочном Центре. Все остальные курсанты были немцы, но вы уже знаете, что я говорю по-немецки хорошо. Мой отец всегда настаивал, чтобы я поддерживала свой немецкий когда возможно.

– Неделя в Потсдаме?

– В окрестностях Потсдама.

– Не пропустите что-то важное, миссис Миллер, – сказал я.

– Не пропущу, – ответила она нервно. – Я была там десять дней, изучала коротковолновые радиоустановки и все такое. Вы, наверное, знаете эти вещи.

– Да, я знаю эти вещи. Это тренировочный Центр для шпионов.

– Да, – прошептала она.

– И вы не собираетесь сказать мне, будто не понимали, что, вернувшись оттуда, стали подготовленным русским шпионом, миссис Миллер?

Она взглянула на меня.

– Я же говорила вам, что была убежденной марксисткой. И была вполне готова стать их шпионом. Я делала это ради всех угнетенных и голодных людей мира. Мне кажется, я и сейчас марксист-ленинец.

– Ну, тогда вы – неизлечимый романтик.

– Я делала то, что мне не нравится, и я, конечно, это понимала. Англия была добра ко мне. Но половина мира страдает от голода, и марксизм – единственный выход.

– Не учите меня, миссис Миллер, – сказал я. – Мне хватает этого в моем офисе.

Я поднялся, чтобы расстегнуть пальто и достать сигареты.

– Хотите сигарету? – спросил я.

Она сделала вид, что меня не слышит.

– Я все пытаюсь бросить курить, – сказал я, – но ношу сигареты с собой.

Она не отвечала. Наверное, была целиком поглощена мыслью, что же будет с нею дальше. Я подошел к окну и выглянул наружу. Было слишком темно, чтобы видеть что-либо, кроме ненатуральной берлинской зари, создаваемой бело-голубыми огнями «мертвой полосы» с восточной стороны Стены. Я знаю эту улицу достаточно хорошо, я проходил этими кварталами тысячи раз. Когда в 1961 году вдоль извилистого Ландвер-канала была построена Стена, здесь пролегал кратчайший путь от неоновых огней Курфюрстердамм до залитого светом прожекторов контрольного пункта «Чарли».

– Меня посадят в тюрьму? – спросила она.

Я не обернулся к ней. Застегнул пальто, довольный уже тем, что не поддался искушению закурить. Из кармана я достал миниатюрный магнитофон «Перлкордер». Он был из яркого серебристого металла. Я не сделал ни малейшей попытки его скрыть. Наоборот, я хотел, чтобы она его видела.

– Так меня посадят в тюрьму? – снова спросила она.

– Не знаю, – ответил я. – Но надеюсь, что посадят.

Потребовалось не более сорока минут, чтобы получить это ее признание. Вернер ждал меня в соседней комнате. Там не было отопления. Он сидел на кухонном стуле. Меховой воротник его пальто был поднят и почти касался полей шляпы.

– Хорошие сведения? – спросил он.

– Ты похож на гробовщика, Вернер, – сказал я. – На преуспевающего гробовщика, который поджидает выгодного клиента.

– Я почти сплю, – ответил он. – Я больше не выдерживаю этих бесконечных ночей. Если ты собираешься еще поработать и перепечатать все это, я лучше пойду домой.

Это все было из-за выпивки. Алкогольное возбуждение не бывает продолжительным у Вернера. Сейчас он находился в депрессии, ритм обмена веществ стал медленным, и поэтому Вернер не мог вести машину.

– Я поведу, – предложил я. – И отстукаю отчет на твоей пишущей машинке.

– Конечно, – ответил Вернер.

Я остался в его квартире в Дэлеме. Пребывая в меланхолическом настроении, он предвидел реакцию своей жены на наше появление в эти ранние утренние часы. Пишущая машинка Вернера громко тарахтела, и он знал, что мне надо закончить работу прежде, чем я лягу спать.

– Много там писать? – спросил он.

– Не очень много, но интересно, Вернер. Она дала такую информацию, что в лондонском Центре кое-кому придется поломать голову и подумать.

– Например?

– Прочтешь утром, Вернер. Поговорим об этом за завтраком.

Было прекрасное берлинское утро. Небо голубело, несмотря на все эти восточногерманские электростанции, которые сжигали бурый уголь и создавали смог, висящий над городом почти круглый год. Сегодня дым от бурого угля относило куда-то в сторону, и птички щебетали, весело отмечая это событие. В комнате сердито жужжала большая оса, оставшаяся от лета.

Квартира Вернера в Дэлеме была для меня вторым домом. Я освоил ее еще с тех пор, когда она была постоянным местом встреч множества шумных друзей Вернера. В те времена здесь стояла старая мебель, и Вернер наигрывал джазовые мелодии на пианино, все в разводах от следов погашенных сигарет, а его прекрасно выполненные модели самолетов свисали с потолка, который был единственным местом, где на них не могли сесть.

Теперь все было по-другому. Старые вещи повыкидывала его очень молодая жена Зена. Квартира была теперь устроена по ее вкусу: дорогая современная мебель, паласы на полу и ковер на стене – авторская работа с вытканным на нем именем художника. Единственной вещью, оставшейся с прежних времен, была продавленная софа, превращенная в постель, на которой я спал.

Теперь мы втроем сидели в «комнате для завтрака», отделенной перегородкой от «кухни». Это было сделано на манер стойки для ленча, а Зена выполняла роль бармена. Отсюда открывался вид на город, и мы были достаточно высоко, чтобы любоваться освещенными солнцем деревьями Грюневальда на расстоянии одного или двух кварталов отсюда. Зена давила сок из апельсинов в электрической соковыжималке, кофе в автоматической кофеварке булькал, распространяя приятный аромат по всей квартире.

Мы говорили о женитьбе. Я сказал:

– Вся трагедия женитьбы состоит в том, что женщины думают, будто мужчины после женитьбы изменятся, а мужчины думают, будто их жены никогда не изменятся. И обе стороны бывают горько разочарованы.

– Что за вздор, – сказала Зена, наливая сок в три стакана. – Мужчины действительно меняются.

Она наклонилась, чтобы лучше видеть в стаканах, сколько кому налито, и быть уверенной, что всем досталось точно поровну. Это было ее прусской семейной традицией, которой она очень гордилась, хотя никогда не видела свою родную землю. Потому что пруссаки считали себя не только совестью мира, но и его абсолютными судьями.

– Не поддерживай его, Зена, дорогая, – сказал Вернер. – Бернард использует это утверждение Оскара Уайльда, чтобы досаждать женам своих друзей.

Зена не последовала этому совету. Она любила спорить со мной.

– Мужчины меняются. Именно они уходят из дома и разрушают семью. И все потому, что меняются.

– А сок хорош, – сказал я, отпивая из стакана.

– Мужчины должны работать. Они стремятся сделать карьеру в своем бизнесе и надеются выйти на более высокий социальный уровень. Но тогда они начинают чувствовать, что жена им уже не пара, и искать другую, которой известны манеры и способы общения того класса, куда они хотят попасть.

– Ты права, – заметил я. – Мне тоже кажется, что мужчины никогда не меняются именно так, как хотели бы этого женщины.

Зена улыбнулась. Она-то знала, что я имею в виду, когда так говорю, потому что сама сумела превратить Вернера из беспечного и даже богемного человека в преданного и послушного мужа. Это Зена заставила его бросить курить и соблюдать диету, в результате которой существенно сократился объем его талии. Это она решала, какую одежду он должен покупать – от плавок до смокинга. В этом отношении Зена рассматривала меня как своего оппонента. Я оказывал дурное влияние и мог разрушить ее хорошую работу, что она и стремилась всегда предотвратить.

Зена забралась на высокий стул. Она была так хорошо сложена, что только тогда, когда делала подобные вещи, то есть оказывалась выше других, можно было заметить, какая она маленькая. У нее были длинные темные волосы, и в это утро она собрала их сбоку в конский хвост, достававший до плеча. Она была одета в красное хлопчатобумажное кимоно с широким черным поясом. Зена не преминула хорошо выспаться этой ночью, и ее глаза были яркими и ясными, она даже нашла время для легкого макияжа. Но она и не нуждалась в косметике, ей было всего двадцать два года, и красота ее была бесспорна, а макияж, как у всех, служил просто средством, которое упрощало общение с миром.

Кофе был очень темным и крепким. Она любила именно такой, а мне он показался чересчур крепким, и я добавил добрую порцию молока. Зажужжал зуммер печи, и Зена поднялась, чтобы достать теплые булочки. Она положила их в корзиночку с красной салфеткой.

– Хлебцы, – сказала она. Зена родилась и выросла в Берлине, но никогда не называла эти хлебцы иначе, как это делают берлинцы. Она не хотела походить на них и всегда держалась особняком.

– Можно немного масла? – сказал я, беря булочку.

– Мы не едим масла, – сказала Зена. – Да и тебе оно вредно.

– Дай Берни немного этого нового маргарина, – попросил Вернер.

– Ты должен сбросить вес, – посоветовала Зена. – На твоем месте я не ела бы даже хлеба.

– Есть много вещей, которые ты бы не делала, оказавшись на моем месте, – сказал я. Оса уселась на мои волосы, и я ее согнал.

Зена решила выгнать осу и сделала несколько бесполезных хлопков свернутой в трубку газетой. Затем подошла к холодильнику и с нескрываемой иронией передала мне пластиковую упаковку с маргарином.

– Благодарю, – сказал я. – Мне надо успеть на утренний рейс. Вот только побреюсь и сразу же уберусь отсюда.

– Не спеши, – сказал Вернер, стараясь смягчить наш разговор. Он-то, конечно, побрился, Зена не пустила бы его за стол, если бы он заявился в «комнату для завтрака» небритым. – Тебе пришлось всю ночь печатать на машинке. Мне следовало бы встать и помочь тебе.

– В этом не было необходимости. Перевод я сделаю в Лондоне. Я благодарен тебе и Зене за приют и вчерашний кофе, а особенно за сегодняшний роскошный завтрак.

Кажется, я немного перегнул с благодарностью. У меня всегда так получается, когда я нервничаю, а Зена была большим мастером портить мне нервы.

– Я чертовски устал, – сказал Вернер.

Зена стрельнула в меня глазами, но обратилась к Вернеру:

– Ты пришел пьяный, а мне-то казалось, что вы намеревались работать прошлой ночью.

– Мы и работали, – сказал Вернер.

– Мы не так уж много выпили, Зена. – Я попытался его защитить.

– Вернер пьянеет от одного запаха фартука барменши, – заявила Зена.

Вернер открыл было рот, чтобы отразить удар. Но вовремя понял, что сможет это сделать, только признав, что крепко выпил. Поэтому он отпил кофе и сказал мне:

– Я видел ее раньше.

– Эту женщину?

– Как она назвалась? – спросил Вернер.

– Она назвалась Миллер, но одно время она была замужем за человеком по фамилии Джонсон. Ты видел ее здесь? Она сказала, что живет в Англии.

– Она побывала в школе в Потсдаме, – сказал Вернер. Он усмехнулся, увидев мое удивление. – Я прочел твой доклад, когда встал утром. Ты ведь не возражаешь, верно?

– Конечно нет. Я даже хотел, чтобы ты его прочитал. Возможно, нам еще придется этим заниматься.

– Это как-то связано с Эрихом Штиннесом? – спросила Зена, отгоняя осу.

– Да, это его информация, – ответил я.

Она кивнула и налила себе еще кофе. Было трудно поверить, что совсем недавно у них с Эрихом Штиннесом была любовь. Было трудно поверить, что она рисковала своей жизнью, защищая его, и поэтому до сих пор ходит к физиотерапевту, залечивая последствия травм, которые получила в той схватке.

Но Зена молода и романтична. По этим двум причинам ее привязанности непродолжительны. И по этим же двум причинам она была влюблена не в него, а в свою мечту о любви.

Вернер, казалось, не заметил упоминания имени Эриха Штиннеса. Он любил говорить «homi soit qui mal у pence» – плохо тому, кто плохо думает, – и был слишком великодушным и воспитанным, чтобы думать о ком-нибудь плохо. Так, что даже если зло очевидно, Вернер всегда готов простить. Из-за скандальных любовных дел Зены с Фрэнком Харрингтоном, резидентом берлинского отдела, я больше злился на нее, чем Вернер.

Кое-кто говорил, что Вернер просто мазохист, которому доставляет извращенное удовольствие быть в курсе, что его жена отправилась к Фрэнку. Но я-то знал Вернера слишком хорошо, чтобы углубляться в дебри психологии. Вернер был твердый парень, и он играл по своим собственным правилам. Может быть, некоторые из них были слишком гибкими, но в Божьей помощи нуждался бы каждый, кто переступал черту, проведенную Вернером. Вернер был человеком Ветхого Завета, и его гнев и месть были бы ужасны. Я это знал, и Вернер догадывался, что я знаю. И это так нас сближало, что даже маленькая хорошенькая Зена не могла встать между нами.

– Я видел где-то эту Миллер, – сказал Вернер. – Я никогда не забываю лиц.

Он посмотрел на осу. Она сонно и медленно ползла вверх по стене. Вернер потянулся за газетой Зены, но оса, почуяв опасность, улетела.

Зена все еще думала об Эрихе Штиннесе.

– Мы сделали всю эту работу, – сказала она с горечью. – Вернеру досталась вся честь, а Эрих Штиннес получил все деньги.

Зена имела в виду Штиннеса, майора КГБ, которого они завербовали, и Штиннес получил при этом солидную сумму наличными. Она потянулась к кувшинчику и пролила немножко кофе на горячую подставку кофеварки. При этом раздался шипящий звук. Она налила себе кофе и поставила горячий кувшинчик на кафель, которым была сверху облицована стойка. Из-за смены температуры кувшинчик лопнул, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел, и горячий кофе потек по стойке. Мы проворно вскочили, чтобы не обвариться.

Зена схватила несколько бумажных полотенец, встала за стойку и уложила полотенца так, чтобы кофе не стекал на покрытый плиткой пол.

– Я стукнула им о кафель слишком сильно, – сказала она, когда все было приведено в порядок.

– Я так и подумал, Зена, – ответил я.

– Кувшинчик уже был с трещиной, – добавил Вернер.

Потом он взял свернутую газету и убил осу.

В восемь часов вечера того же дня я представил отчет своему непосредственному начальнику, управляющему германским отделом Дики Крайеру. К отчету я приложил полный перевод, так как знал, что Дики хорошо знает лишь свой родной язык.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – И по поводу товарища Штиннеса тоже. – Он потряс листками моего наспех написанного отчета, словно что-то могло из них выпасть. Он уже прослушал мою пленку и устный отчет о поездке в Берлин, поэтому было маловероятно, что он изучил эти листки достаточно тщательно, тем более что по времени это совпало с его обедом.

– Никто в Бонне нас не поблагодарит, – предупредил я его.

– Они получат все доказательства, которые им понадобятся, – ответил он, фыркнув при этом.

– Час назад я говорил с Берлином по телефону, – сказал я. – Он нажал на все кнопки, на какие только мог.

– А что сказал его босс?

– Он проводит рожденственские каникулы в Египте. Его не могут отыскать.

– Какой чувствительный человек! – проговорил Дики с восхищением, одновременно и искренним и наигранным. – А он сам был информирован о назревающем аресте его секретаря?

– Информирован, но не нами. В Федеральном ведомстве защиты конституции это нормальная процедура.

– Вы звонили в Бонн этим вечером? Как они оценивают шансы получить от него сведения?

– Нам лучше оставаться в стороне, Дики.

Дики посмотрел на меня, обдумывая мой ответ, а потом решил, что я прав, и попробовал подойти к этой проблеме с другой стороны.

– А вы видели Штиннеса после того, как его передали в лондонский Центр расследований?

– Я придерживаюсь такой линии поведения, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Ну хорошо, – сказал Дики, улыбаясь, чтобы подбодрить меня, впавшего в паранойю. – Вам никто не говорил, что вас в чем-то подозревают?

Он встал из-за стола розового дерева, который заменил ему письменный стол, и предложил мне раскладной пластиковый прозрачный стул.

– Ведь это моя жена изменила нашему делу.

Я сел. Дики располагал стулья для посетителей на некотором расстоянии – якобы для того, чтобы всем было попросторней. На самом деле это делалось, чтобы показать, насколько ему необходимо использовать комнату для совещаний в конце коридора. Он любил проводить совещания в этой комнате. Здесь он чувствовал себя важным человеком, и это также означало, что его имя будет указано маленькими пластиковыми буквами на доске напротив лифта.

Его складные стулья были самыми неудобными во всем здании, но Дики это не беспокоило, так как он сам никогда на них не садился. Впрочем, мне вообще не хотелось сидеть и болтать с ним. Мне еще надо было кое-что выяснить, прежде чем я смогу уйти домой.

– Это старая история, – сказал Дики, проведя худой рукой по кудрявым волосам и успев бросить незаметно взгляд на ручные часы с черным циферблатом – из тех, которые могут работать глубоко под водой.

Мне всегда казалось, что сам Дики чувствовал бы себя куда удобнее, если бы он был коротко пострижен и аккуратно причесан и носил бы темные костюмы, белые сорочки и традиционные школьные галстуки, как и подобает лицам из старшего руководства. Но он упорствовал и единственный среди всех нас носил одежду из выцветших хлопчатобумажных тканей, ковбойские сапоги, цветные шейные платки и куртки из черной кожи, потому что считал, что это помогает ему выглядеть вундеркиндом. Но, может быть, я все это неправильно понимаю. Может быть, Дики смог бы, нося такую одежду, стать видной фигурой в каком-нибудь рекламном агентстве.

Он застегнул и снова расстегнул застежку «молнию» куртки и сказал:

– Вы у нас просто герой. Вы единственный смогли добыть для нас этого Штиннеса, когда все здесь говорили, что это невозможно.

– Значит, они так говорили? Я хотел бы побольше знать об этом. Я слышал, что многие говорили, будто я делал все, чтобы не доставить его сюда. Будто я боялся, что сведения, которыми он располагает, бросят на меня тень.

– Ну, теперь каждый, кто распространял такие слухи, выглядит круглым дураком.

– Но я еще не совсем чист по этому делу. Вы знаете это, и я знаю это, поэтому давайте прекратим всю эту трепотню.

Он воздел руки, как бы защищаясь от удара.

– Вы не совсем чисты на бумаге, – сказал Дики. – На бумаге… И знаете почему?

– Нет, я не знаю почему. Скажите мне.

Дики вздохнул.

– По простой, но вполне понятной причине. Департамент хочет иметь повод для того, чтобы задержать его в Центре допросов и как следует выпотрошить. Если мы не будем проверять свой штат, нам придется передать Штиннеса в военную разведку, в Пятый отдел. Поэтому департамент еще не почистил вас. Это необходимость департамента, Бернард, не думайте ничего плохого.

– А кто занимается допросом Штиннеса? – спросил я.

– Не смотрите на меня так, старый дружище. Штиннес – крепкий орешек. Я бы не хотел принимать в этом участие. Брет тоже… Никто из нас, с верхнего этажа, не хочет связываться с этим.

– Но все может измениться, – сказал я. – Если Штиннес сдаст нам парочку ценных людей, некоторые увидят в процессе работы с ним дорогу к славе и удаче.

– Я так не думаю, – ответил Дики. – Те первые шаги, которые вы сделали в Берлине, только начало… Несколько быстрых налетов, пока Москва не всполошилась по поводу своей сети. Когда пыль уляжется, следователи пропустят Штиннеса через наши дела… ведь так?

– Через все дела? Вы имеете в виду, что они будут копаться во всех наших прошлых операциях?

– Не во всех. Я не думаю, что они вернутся к вопросу о том, как Кристофер Марлоу узнал о выходе в море испанской армады. – Дики позволил себе улыбнуться собственной шутке. – Но, очевидно, департамент захочет выяснить, насколько хороши наши предположения. Они сыграют все игры снова, но на этот раз будут знать, какие из них имели счастливый конец.

– И вы будете тоже этим заниматься?

– Они не станут советоваться со мной. Я – только руководитель германского отдела. Я – не начальник департамента. Я даже не политический комитет.

– Разрешить Штиннесу доступ к архивам департамента означало бы большое доверие к нему.

– Вы же знаете, чего хочет наш начальник. Тут приходил позавчера его заместитель, это был один из его редких визитов к нам. Так он в восхищении от прогресса в работе со Штиннесом.

– Но если Штиннес резидент…

– Ага, если Штиннес резидент… – Дики совсем утонул в своем кресле и положил ноги на стол. За окнами была темная ночь, и оконные стекла, как черное дерево, отражали превосходную обстановку комнаты. Была включена только антикварная лампа на столе, и она отбрасывала свет туда, где рядом лежали отчет и перевод. Дики почти скрылся в темноте, только луч света блестел на медной пряжке его ремня и на золотом медальоне в расстегнутом вороте его рубашки.

– Идея, что Штиннес – резидент, не находит поддержки. Ведь он только что выдал нам трех хорошо законспирированных агентов КГБ.

Прежде чем громко крикнуть «Кофе!», Дики посмотрел на часы. Крик был достаточно громким, чтобы секретарша могла услышать его в соседней комнате. Когда Дики задерживался допоздна, его секретарша тоже задерживалась. У него не вызывал доверия кофе, который варил дежурный в буфете.

– А будет ли говорить тот, кого вы арестовали в Берлине? Он целый год крутился около боннского министра обороны, как я понял из дела.

– Я его не арестовывал, мы оставили это немцам. Конечно, он заговорит, если его хорошенько прижмут. У них есть доказательства, и благодаря Фолькману они задержали женщину, которая пришла, чтобы забрать документы из машины.

– Я надеюсь, что вы внесли все это в свой доклад. А вы теперь официальный секретарь клуба болельщиков Вернера Фолькмана? Или вы делаете то же самое для всех своих старых школьных товарищей?

– Он очень хорошо знает свое дело.

– Мы согласны с этим, только не говорите мне, что никто, кроме Фолькмана, не смог бы арестовать эту женщину. Слежка за машиной – стандартная процедура. Бог мой, Бернард, любой стажер-полицейский сделает то же самое как само собой разумеющееся.

– Эта похвала была бы для него очень полезной.

– Ну нет, от меня он не получит никаких похвал. Вы думаете, что если он ваш ближайший друг, то вы можете требовать от меня для него похвал и привилегий.

– Но вам же это ничего не будет стоить!

– Как это «ничего не будет стоить», – с сарказмом повторил он мои слова. – Что-то я скажу о нем, но не раньше, чем он сделает еще что-нибудь выдающееся. Если кто-то спросит меня, за что я его похвалил, это может мне кое-чего стоить. Это будет стоить мне потери авторитета, а может быть, и карьеры.

– Ну ладно, Дики, – согласился я.

Карьеры? Дики на два года моложе меня, однако он продвигался по службе уже несколько раз и вполне превысил свою компетенцию. Какое продвижение он имеет в виду на этот раз? Ведь он только что отбил попытку Брета Ранселера занять место руководителя германского отдела. Мне казалось, он должен быть доволен своей судьбой.

– А что вы думаете предпринять с этой англичанкой? – Он постучал пальцами по наспех сделанному переводу ее заявления. – Похоже на то, что вы заставили ее заговорить.

– Я не мог ее остановить, – сказал я.

– Даже так? Я не хотел бы сегодня ночью снова просматривать эти бумаги. Есть что-нибудь важное?

– Есть некоторые непоследовательности, с которыми надо бы повозиться.

– Например?

– Она работала в Лондоне и подбирала материал для срочных коротковолновых передач на Москву.

– Это может оказаться чертовски важным, – сказал Дики.

Он сразу это понял, но не захотел просмотреть материалы, которые я был готов ему принести, и сказал:

– Это все очень важно. Верно? Я думаю, что они поддерживали связь не только через радиостанцию в посольстве. Значит, у них был источник, который они держали в очень-очень большом секрете.

– Возможно, материалы Фионы, – сказал я.

– Я удивлен, что это подметили вы, – сказал Дики. – Может быть, ваша жена имела отношение к утечке информации из наших оперативных дел.

Он любил повернуть нож в ране, возлагая на меня личную ответственность за все, что сделала Фиона, и говорил, что это не был единичный случай.

– Но данные продолжают уходить.

Дики нахмурился.

– Откуда вам это известно?

– Данные продолжают поступать. Материал высшей степени важности. И уже после того, как Фиона лишилась к нему доступа.

– Материал, который передавала эта женщина, не весь был из того же источника, – заметил Дики. – Я запомнил, что она об этом сказала, когда вы прогоняли для меня запись.

Он взял перевод и попытался найти нужное место среди множества междометий и неопределенных высказываний, которых всегда так много в подобного рода материалах. Потом положил листки обратно на стол.

– Ну, хорошо, я помню, что мы установили два кодовых имени: «Джейк» и «Железная пята». Какое из них вас больше беспокоит?

– Мы должны разобраться во всем! – сказал я. – Мне не нравятся такие незавершенные дела. Если судить по некоторым датам, то Фиона и есть «Железная пята». Кто же тогда, черт побери, этот «Джейк»?

– Материалы Фионы – наша головная боль. Кто там еще есть у Москвы – задача Пятого отдела. И вы это прекрасно знаете, Бернард. Не наша работа – перерывать все сверху донизу в поисках русского шпиона.

– Я думаю, мы должны сопоставить заявление этой женщины с тем, что знает Штиннес.

– Штиннес мне не нужен, я вам уже сказал.

– А мне кажется, он может нам пригодиться. Просто сумасшествие, что мы не можем начать работать с ним без разрешения Центра донесений.

– Я хочу вам кое-что сообщить, Бернард, – сказал Дики, откинувшись удобно на кожаную спинку и принимая вид оксфордского профессора, разъясняющего прилежному мальчику закон всемирного тяготения. – Когда в лондонском Центре донесений кончат работать с этим Штиннесом, здесь, на верхнем этаже, полетят многие головы. Ведь вам известны фундаментальные принципы работы департамента за последние пять лет. Теперь мы должны тщательно проверить каждое решение, принятое в то время, когда этот Штиннес проворачивал свои дела в Берлине. Каждое решение, принятое высшим руководством, будет рассматриваться под микроскопом. Это может плохо кончиться, и люди, принимавшие плохие решения, могут поплатиться головой.

Дики улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться, потому что ни разу не принял ни одного решения. Когда наступала необходимость принять решение, у Дики начинается головная боль и он уезжает домой.

– И вы полагаете, что тот, кто будет заниматься делом Штиннеса, рискнет стать непопулярным?

– Охота за ведьмами не приносит политического капитала, – ответил Дики.

Я считал, что «охота за ведьмами» – просто неудачный термин, означающий освобождение от некомпетентных людей, но оказалось, что многие поддерживают такую терминологию Дики.

– И это не только мое мнение, – добавил он. – Никто не хочет брать Штиннеса. И я не хотел бы, чтобы вы говорили, будто ответственность за него должны нести мы.

Секретарша Дики принесла кофе.

Это была тихая маленькая вдова, она так печатала на машинке, что каждый лист был испещрен белыми пятнами корректировок. Одно время у Дики была в секретаршах двадцатипятилетняя разведенная стройная женщина, но Дафни, жена Дики, заставила его с ней расстаться. Сейчас Дики распускал слух, будто он уволил эту секретаршу по своей инициативе – за то, что она недостаточно хорошо кипятила воду для кофе.

– Звонила ваша жена. Она хотела узнать, когда вас ждать к обеду.

– И что вы ответили? – спросил Дики.

Бедная женщина забеспокоилась, правильно ли она передала информацию.

– Я сказала, что у вас совещание и сама позвоню ей потом.

– Скажите моей жене, чтобы не ожидала меня к обеду. Я где-нибудь перекушу.

– Если вам надо уйти, Дики… – проговорил я, поднимаясь со стула.

– Садитесь, Бернард. Мы не можем позволить себе не выпить такой приличный кофе. Я скоро буду дома. Дафни знает, какая у меня работа – восемнадцать часов в день.

Это была не тихая жалоба, а возвещение всему миру или по меньшей мере мне и секретарше, которая отправилась передать это сообщение Дафни.

Я кивнул, но не мог отделаться от впечатления, что Дики намерен нанести визит совсем другой леди. Я подметил блеск в его глазах, подпрыгивающую походку и вовсе непривычное желание остаться подольше в своем офисе.

Дики вскочил с кресла и засуетился вокруг антикварного подноса, который его секретарша осторожно поставила на боковой столик. Он ополоснул чашечки работы Споуда кипятком, чтобы их согреть, и налил в каждую до половины черного кофе. Кофе был предметом особой заботы Дики. Дважды в неделю он посылал одного из водителей к Хиггинсу на Саутмолтон-стрит за пакетом свежеподжаренных зерен и позволял молоть их только перед самой заваркой.

– Отлично, – сказал он, отхлебнув кофе с видом знатока, который выносит окончательное суждение. И продолжал: – Не лучше ли было бы держаться подальше от Штиннеса, Бернард? Он теперь не принадлежит нам, не так ли? – Дики улыбнулся.

Это был прямой приказ, я отлично знал стиль Дики.

– Можно мне немного молока или сливок или чего-нибудь в этом роде? – спросил я. – Такой крепкий кофе, какой делаете вы, не даст мне заснуть всю ночь.

Ему всегда приносили на подносе вместе с кофе варенье и сахар, хотя он никогда их не употреблял. Он как-то вспомнил, что у него в полку, на офицерском столе, всегда стояли сливки, но пользоваться ими считалось дурным тоном. Я все-таки сомневался, что в армии много таких людей, как Дики. Это было бы ужасно.

Он передал мне сливки.

– Стареете, Бернард. Вы когда-нибудь бегали трусцой? А я пробегаю три мили каждое утро – летом, зимой, в Рождество… Каждое утро без всяких пропусков.

– И это приносит вам пользу? – спросил я, наблюдая, как он наливает мне сливки из серебряного молочника в виде коровы.

– Еще какую, Бернард. Я сейчас в лучшей форме, чем когда мне было двадцать пять. Клянусь вам.

– А в какой форме вы были, когда вам было двадцать пять?

– В чертовски отличной. – Он поставил молочник и провел пальцами по украшенному медными бляхами кожаному поясу, который поддерживал джинсы. Он втянул живот, чтобы продемонстрировать свою стройную фигуру, и ударил себя по животу ладонью. Но и без того отсутствие жира было уже впечатляющим. Особенно если учесть бесчисленные и продолжительные ленчи, которые он давал, превышая подотчетные суммы.

– Но не в такой, как сейчас, – настаивал я.

– Я никогда не был таким жирным и дряблым, как вы, Бернард. Я не задыхался, поднявшись на один лестничный марш.

– Я думал, что Брет Ранселер возьмет на себя допросы Штиннеса.

– Допросы, – неожиданно поддержал тему Дики. – Как я ненавижу это слово. Можно сколько угодно раз кратко отвечать на вопросы, но быть допрошенным – это совсем другое.

– Я думал, что Брет вцепится в это дело. Ведь он сидит без работы с тех пор, как появился Штиннес.

Дики сдавленно хихикнул и потер руки.

– Без работы с того момента, когда попытался занять мое место и у него ничего не вышло. Вы это имеете в виду?

– Он хотел заполучить ваше место? – невинно спросил я, хотя Дики шаг за шагом рассказывал мне о действиях своего соперника и своих контрмерах.

– Боже мой, Бернард, вы же знаете, как он добивался этого. Я говорил вам обо всем этом.

– А чего же он теперь хочет?

– Занять место Фрэнка в Берлине, когда тот уйдет.

Должность Фрэнка Харрингтона в берлинском отделении давно меня привлекала, но это означало иметь тесные контакты с Дики и, может быть, время от времени получать от него приказы, хотя они всегда излагаются в мягкой форме и подписываются в управлении в Лондоне. Это совсем не та должность, о которой мог бы мечтать властолюбивый Брет Ранселер.

– Берлин? Брет? А ему понравится эта работа?

– Ходят слухи, что Фрэнк в Берлине будет работать, пока не получит почетное звание, а потом уйдет.

– Неужели и Брет рассчитывает просидеть в Берлине до такого же звания, а потом уйти?

Это казалось невозможным. Брет вращался в шикарном обществе – в престижном Первом районе лондонского Саут-Веста. Трудно было представить его потеющим в Берлине.

– А почему бы нет? – сказал Дики, который приходил в возбужденное состояние каждый раз, когда разговор заходил о благородстве.

– Почему бы нет? – повторил я. – Во-первых, он не знает языка.

– Ну ладно, Бернард! – вскипел Дики, чье знание немецкого было таким же, как и у Брета. – Он будет руководить спектаклем, и ему не потребуется выдавать себя за каменщика из Пренцлауер-Берг.

Дики прозрачно намекнул на меня. Это я, Бернард Сэмсон, провел свою юность, выдавая себя за скромного труженика, чтобы изучить восточногерманские диалекты.

– Но задача совсем не в том, чтобы закатывать шикарные приемы в этом большом доме в Грюневальде, – сказал я. – Тот, кто будет работать в Берлине, должен знать там каждую улицу и аллею. Он также должен знать всех мошенников и жуликов, которые приходят с предложением купить информацию.

– Вот вы как заговорили, – сказал Дики, наливая себе еще кофе. Он поднял кофейник. – Хотите еще? – И когда я отрицательно покачал головой, продолжил: – А все потому, что вы мечтаете об этом месте… Не возражайте, вы же знаете, что это правда. Вы всегда стремились в Берлин. Но времена изменились, Бернард. Время неразберихи кончилось. Все это было приемлемо во времена вашего отца, когда мы там были де-факто оккупационной властью. Но теперь немцы должны рассматриваться как равноправные партнеры. Поэтому для работы в Берлине требуется такой обтекаемый человек, как Брет. Такой, чтобы очаровывать людей и терпеливо их убеждать.

– Могу я изменить свое мнение насчет кофе? – сказал я.

Я подозревал, что мнение Дики отражает настроение, преобладающее среди чиновников с верхнего этажа. И уж конечно, я не попал в тот короткий список мягких людей, которые могут решать вопросы при помощи терпеливого убеждения. Поэтому я могу распрощаться со своими шансами попасть в Берлин.

– Не горюйте уж очень сильно из-за этого, – сказал Дики, наливая кофе. – Боюсь, что это все болтовня. Но вы ведь и в самом деле не стоите в очереди за местом Фрэнка, верно?

Он улыбнулся своей идее.

– У Центрального фонда недостаточно денег, чтобы соблазнить меня вернуться в Берлин на какой-нибудь постоянной основе. Я провел там половину моей жизни. Но я заслужил свои лондонские деньги, и можно было бы использовать их для этого.

– Лондон для вас единственное место, – сказал Дики.

Но я вовсе не старался ввести его в заблуждение. Мое негодование было слишком сильным, а мои объяснения получились бы слишком пространными. Даже школьный учитель поступил бы лучше, потому что он умеет прятать свою злобу. Он бы просто холодно улыбнулся и сказал, что берлинские деньги негде взять и его это не беспокоит.

Я пробыл в своем офисе всего десять минут, когда услышал шаги Дики, удаляющиеся по коридору. Дики и я были единственными, кто работал в это позднее время, не считая ночных дежурных, и его шаги звучали ненатурально громко, как и все ночные звуки. А я всегда узнавал его шаги в ковбойских сапогах на высоких каблуках.

– Вы знаете, что сделали эти сучьи дети? – спросил он меня, стоя в дверях, подбоченясь и расставив ноги, как знаменитый Ятт Ирп, входящий в салун Томбстоуна.

Я знал, что, как только ушел, он звонил по телефону в Берлин. Всегда легче вмешиваться в работу других, чем работать самому.

– Отпустили его?

– Верно, – ответил он.

Моя точная догадка рассердила его больше, чем если бы я имел прямое отношение к такому повороту этого дела.

– А как вы узнали?

– Я и не знал. Но по тому, как вы стоите здесь, совсем нетрудно догадаться.

– Они выпустили его с час назад. Прямая команда из Бонна. Правительство не вынесет еще одного скандала – такой они взяли курс. Почему они позволяют политикам вмешиваться в нашу работу?

Я отметил для себя окончание фразы: «нашу работу».

– Но ведь кругом политика. Шпионаж – тоже почти политика. Уберите политику – и ненужным станет шпионаж и все, что вокруг него.

– Под тем, что вокруг, вы имеете в виду нас, я полагаю. Я так и знал, что вы найдете чертовски удачный ответ.

– Не мы управляем миром, Дики. Мы можем только отбирать факты и докладывать о них. А потом все передается политикам.

– Я тоже так думаю.

Он постепенно остывал от ярости. У него случались такие взрывы, но он быстро отходил, особенно когда ему было на ком разрядиться.

– Ваша секретарша ушла? – спросил я.

Он кивнул. Это объясняло многое. Обычно, если мир вел себя не столь разумно, чтобы полностью удовлетворять Дики, взрывы его гнева принимала на себя бедная секретарша.

– Я тоже пошел, – сказал он, взглянув на часы.

– У меня еще много работы, – сказал ему я.

Я поднялся из-за стола, положил бумаги в специальный шкаф и повернул кодовый замок. Дики все еще стоял у меня в офисе. Я посмотрел на него и вопросительно поднял брови.

– И еще эта проклятая баба, Миллер, – сказал Дики. – Она попыталась выйти из игры.

– Они отпустили и ее тоже?

– Нет, конечно нет. Но они разрешили ей принимать таблетки от бессонницы. Вы можете себе представить такую степень глупости? Она сказала, что это аспирин и ей необходимо его принимать из-за периодически наступающих болей. Они поверили. Но как только они оставили ее одну на пять минут, она проглотила половину пузырька.

– И?..

– Она теперь в клинике Штеглиц. Они промыли ей желудок, вроде бы она в порядке. Но я спрашиваю вас… Бог знает, когда теперь можно будет продолжить работу с ней.

– Что поделаешь, Дики.

Он все еще стоял в дверях, словно не решаясь уйти без слов утешения.

– И все это случилось сегодня вечером, как раз когда я собрался пойти пообедать, – сказал он с раздражением.

Я посмотрел на него и кивнул. У него явно назначено свидание. Он сжал губы, сердясь на себя за то, что выдал мне этот секрет.

– Это строго между нами, конечно.

– Мой рот закрыт накрепко, – уверил я его.

И руководитель германского отдела отправился туда, где у него назначен обед. И было очень грустно сознавать, что человек, стоящий на передней линии западной мировой разведывательной службы, не в состоянии скрыть даже свою личную тайну, связанную с супружеской неверностью.

Когда Дики Крайер удалился, я спустился вниз, в отдел, где хранились пленки, и взял со стенда бабину. Она была еще в обертке из бумаги и с пометками на ней курьера. Я заправил фильм в просмотровое устройство, погасил свет и уставился на экран.

Титры и комментарии шли на венгерском языке. Это был фильм о конференции сил безопасности, которая только что прошла в Будапеште. Там не было ничего уж такого секретного, этот фильм был сделан венгерской студией для распространения по агентствам новостей. Эта копия использовалась у нас для целей идентификации, там были современные портреты официальных лиц.

Конференция проходила в красивом старинном здании, которое стояло в ухоженном парке. Съемочная группа добросовестно сделала все, что от нее требовалось: сняла подъезжающие черные сверкающие автомобили, людей в штатском и в военной форме, поднимающихся по мраморной лестнице, и сделала неизбежные в таких случаях крупные планы сидящих за огромным столом и дружелюбно улыбающихся друг другу делегатов.

Я гнал пленку до тех пор, пока камера не стала снимать панораму стола. Она подошла к табличке с именем «ФИОНА СЭМСОН», и это была моя жена, более красивая, чем обычно, отлично подстриженная и одетая, улыбающаяся в объектив камеры. Я остановил пленку. Комментарий прекратился, и изображение замерло, стало видно, как неуклюже вывернута ее рука, как напряжено ее лицо и как фальшива ее улыбка. Я не знаю, долго ли я сидел и смотрел на нее. Вдруг дверь просмотровой комнаты распахнулась и через нее хлынул из коридора поток яркого желтого света.

– Извините, мистер Сэмсон. Я думал, что все уже закончили работу.

– Это не работа, – ответил я. – Просто я кое-что вспоминаю.

Итак, Дики, поиздевавшись над моим заявлением, что я не намерен заниматься Штиннесом, фактически приказал мне не вмешиваться в это дело. Ну и чудесно. За последние несколько месяцев я наконец получил возможность хоть немного навести порядок на своем рабочем столе. Я работал с девяти до пяти и даже находил возможным для себя ввязываться в горячие споры о вчерашних передачах по телевидению.

И, наконец, я получил возможность проводить больше времени со своими детьми. В течение последних шести месяцев я был для них каким-то посторонним человеком. Они никогда не спрашивали о Фионе, но теперь, когда мы кончили развешивать бумажные украшения к Рождеству, я посадил их рядышком и сказал, что мама в порядке и в безопасности и что она должна была поехать на работу за границу.

– Я знаю, – сказал Билли. – Она в Германии с русскими.

– Кто тебе это сказал? – спросил я.

Я ему этого не говорил. И вообще никому не говорил. Сразу же после измены Фионы генеральный директор обратился ко всему штату в столовой нижнего этажа – наш ГД был военный человек и ревностный последователь манеры позднего Монтгомери в обращении с нижестоящими по службе. Он сказал нам, чтобы в письменные отчеты никто не включал бы сведений об отступничестве Фионы и что этот вопрос вообще не должен обсуждаться вне стен этого здания. Премьер-министру доложено, и министерство иностранных дел знает об этом из текущего отчета. Все это надо «держать при себе».

– Нам сказал дедушка, – ответил Билли.

Ну да, вот чего не учел наш ГД, что мой неугомонный тесть, Дэвид Кимбер-Хатчинсон, амбициозный человек, который сделал себя сам.

– Что еще он вам сказал?

– Я не помню, – ответил Билли.

Он очень способный и умный ребенок, старающийся во всем разобраться. И у него исключительная память. Я понял, что он мне ответил так, чтобы больше об этом не говорить.

– Он сказал, что мамочка приедет не скоро, – вставила Салли.

Она моложе Билли, великодушней, но более скрытна, как это часто бывает у второго ребенка в семье. Она ближе к матери. Салли никогда не бывает в плохом настроении, как Билли, но она более чувствительна. Она восприняла отсутствие матери гораздо легче, чем я предполагал и чего опасался, но я все же беспокоился за нее.

– Так вот что я хочу сказать вам, – начал я.

У меня полегчало на душе, когда я увидел, что дети спокойно воспринимают разговоры об исчезновении матери. Фиона всегда заботилась о прогулках и поездках и сама, вникая во все детали, готовила детские праздники у нас дома. Мои усилия были плохой заменой, и мы все понимали это.

– Мамочка там для того, чтобы шпионить для нас, правда, папа? – спросил Билли.

– У-м-м-м-м, – замялся я и промямлил нечленораздельно.

Трудно отвечать на такие вопросы. Я боялся, что Фиона или ее коллеги из КГБ похитят детей и отправят к ней в Восточный Берлин, Москву или еще куда-нибудь, как она уже однажды пыталась. Если она попытается снова, я не собираюсь сделать для нее эту задачу более легкой. И все-таки я не мог заставить себя настраивать детей против их матери.

– Кто знает… – уклончиво ответил я.

– Ясно, это секрет, – сказал Билли и так пожал плечами, как это делает Дики Крайер, чтобы подчеркнуть нечто само собой разумеющееся. – Не беспокойся, я никому не скажу.

– Лучше все-таки сказать, что она куда-то уехала, – посоветовал я.

– Дедушка говорил, что мы увидим мамочку в госпитале в Швейцарии.

Это было вполне в духе Дэвида – выдумывать полоумные сказки и вбивать их в голову детям.

– Так как мы с мамой разлучены, – поспешно сказал я, – одна леди из нашего офиса придет сегодня вечером навестить нас.

Наступило продолжительное молчание. Билли смотрел на Салли, а Салли смотрела на свои новые ботинки.

– Вы не собираетесь спросить ее имя? – безнадежно поинтересовался я.

Салли смотрела на меня большими голубыми глазами.

– Она останется у нас? – спросила она.

– Нам не нужно, чтобы здесь жил кто-нибудь еще. У вас есть Нэнни, и она ухаживает за вами, – сказал я, чтобы избежать дальнейших вопросов.

– Она будет пользоваться нашей ванной? – спросила Салли.

– Нет, не думаю, – сказал я. – А почему ты спрашиваешь?

– Нэнни сердится, когда кто-нибудь из гостей пользуется нашей ванной.

Это было что-то новое о Нэнни, спокойной пухленькой девушке из Девона, которая говорила шепотом, неотрывно смотрела все телевизионные программы, поедала шоколад чуть ли не грузовиками и никогда не выражала недовольства.

– Хорошо, я сделаю так, что она будет пользоваться моей ванной комнатой, – пообещал я.

– Она должна прийти сегодня? – спросил Билли.

– Я пригласил ее на чай, чтобы мы побыли все вместе, – сказал я. – А потом, когда вы ляжете спать, я поведу ее в ресторан обедать.

– Мне бы хотелось, чтобы мы пошли в ресторан все вместе, – сказал Билли, который совсем недавно получил голубой блейзер и длинные брюки и хотел бы показаться во всем этом на людях.

– Какой ресторан? – спросила Салли.

– Греческий ресторан, в котором вы праздновали день рождения Билли.

– Официанты пели для него «Счастливого дня рожденья!».

– Да, я слышал об этом.

– Но ведь тебя не было.

– Я был в Берлине.

– Почему бы тебе не сказать им, что у твоей подружки день рождения? – спросила Салли. – Они будут ужасно внимательны к ней и никогда не узнают, что это неправда.

– Но она не подружка вовсе, – возразил я. – Это просто друг.

– Она его парень-друг, – сказал Билли.

Салли засмеялась.

– Но она действительно просто друг, – произнес я твердо.

– Все мои возлюбленные и я – просто хорошие друзья, – сказала Салли своим «голливудским голосом».

– Она слышала это в фильме, – объяснил Билли.

– Ее зовут Глория, – сообщил я.

– У нас ничего нет к чаю, даже бисквитов, – заметила Салли.

– Нэнни сделает тосты, – успокоил ее Билли. – Она всегда готовит тосты, когда нет ничего к чаю. Тост с маслом и джемом. Очень вкусно.

– Я думаю, она принесет кекс.

– Лучшие кексы приносит всегда тетя Тесса, – сказала Салли. – Она покупает их в магазине недалеко от Гаррота.

– Это потому, что тетя Тесса очень богатая, – объяснил Билли. – У нее «роллс-ройс».

– А она приезжает сюда в «фольксвагене», – сказала Салли.

– Это потому, что она не хочет бросаться в глаза, – ответил Билли. – Я слышал, как она это говорила по телефону.

– Я думаю, что она очень бросается в глаза, – сказала Салли замирающим от восхищения голосом. – А может тетя Тесса быть твоей подружкой, папочка?

– Но тетя Тесса замужем за дядей Джорджем. – Я чувствовал, что теряю контроль над разговором.

– И тетя Тесса неверна дяде Джорджу, – сообщила Салли.

И, прежде чем я смог вмешаться в разговор, она продолжила, бросив на меня быстрый взгляд:

– Это папа говорил маме, думая, что я ничего не слышу.

– А какой кекс она принесет? – спросил Билли.

– Может быть, с шоколадной прослойкой? – сказала Салли.

– А мне больше нравится ромовая баба, особенно когда в ней много рома, – отозвался Билли.

Они принялись обсуждать достоинства своих любимых кексов и тортов и могли бы это делать долго, но их прервал звонок у входной двери.

Глория Жужа Кент была высокой и очень красивой блондинкой, которой скоро предстояло отпраздновать двадцатый день рождения. Она была строевым офицером, то есть теоретически могла дослужиться до генерального директора. Имея хорошие школьные отметки и венгерский язык, унаследованный от родителей, она поступила на службу в департамент, положившись на смутное обещание, что ей со временем оплатят учебу в университете. Это было всего лишь похоже на доброе пожелание. Карьере Дики Крайера помогала армейская служба. Брет продвигался благодаря своему оксфордскому образованию. А теперь возникли финансовые ограничения, и она не получила ничего, кроме второстепенной канцелярской работы.

Она сняла дорогое, подбитое мехом замшевое пальто, и дети завопили от радости, увидев, что она принесла их самые любимые шоколадный торт и ромовую бабу.

– Вы просто читаете мысли на расстоянии, – сказал я.

Я поцеловал ее. Под взглядами детей я сделал вид, будто это обычный легкий поцелуй, вроде того, который получают при награждении орденом Почетного Легиона.

Она улыбнулась, когда дети поцеловали ее в знак благодарности, прежде чем пошли наверх готовить стол для чая.

– Я обожаю твоих детей, Бернард.

– Ты выбрала их любимые торты.

– У меня две младшие сестры. Я знаю, что любят дети.

Она села у камина и протянула руки к огню. Дневной свет угасал, и в комнате стало сумрачно. Отблеск дня сохранился только на ее волосах соломенного цвета, а на руках и на лице прыгали блики от пламени камина.

Вошла Нэнни и обменялась с Глорией шумными и дружелюбными приветствиями. Они, почти ровесницы, несколько раз говорили по телефону, и это сблизило их и развеяло мои опасения, какова будет реакция Нэнни, когда она узнает, что у меня есть «подружка».

А мне Нэнни сказала:

– Дети хотят, чтобы я приготовила тосты здесь, на огне, хотя мне проще приготовить их на тостере.

– Давайте все пить чай здесь, у огня, – сказал я.

Нэнни посмотрела на меня и ничего не сказала.

– Что-то не так, Нэнни?

– Лучше, если мы поедим на кухне. Дети устроят тут беспорядок и насорят на ковры, а миссис Диас придет убирать только во вторник.

– Это пустяки, Нэнни, – сказал я.

– Я уберу все за ними, Дорис, – сказала Глория.

Дорис! Черт возьми, когда же они обе успели сойтись так близко?

– И еще, мистер Сэмсон, – продолжала Нэнни. – Дети были приглашены провести сегодняшний вечер у одного из школьных друзей Билли. По фамилии Дюбуа. Они живут у Швейцарского коттеджа. Я обещала позвонить туда до пяти.

– Конечно, все о’кей, если дети хотят пойти. А вы пойдете с ними?

– Да, я бы пошла. У них есть на видео «Поющие под дождем». А потом они подают суп и мясные блюда. Там будут и другие дети. Мы, наверное, вернемся очень поздно, но утром дети могут поспать подольше.

– Хорошо, только веди машину поосторожнее. В субботние вечера в городе полно пьяных водителей.

Я услышал крики радости из кухни, где Нэнни объявила детям мое решение. И чай был прекрасным. Дети декламировали для Глории, а Билли показал три новых фокуса, которые он готовил для школьного рождественского концерта.

– Насколько помню, – сказал я, – кто-то обещал повести тебя в греческий ресторан на обед и в «Лес Амбассадор» на один-два коктейля, а потом отвезти к родителям.

– А это куда лучше, – сказала она.

Мы были в постели. Я ничего не ответил.

– Ведь это лучше, разве нет? – настаивала она.

Я поцеловал ее.

– Это сумасшествие, и ты сама это понимаешь.

– Нэнни с детьми вернется только через несколько часов.

– Я имею в виду нас с тобой. Когда ты поймешь наконец, что я на целых двадцать лет старше тебя?

– Я люблю тебя, и ты любишь меня.

– Я не говорил, что люблю тебя.

Она надула губки. Ее обижало, что я никогда не говорил ей, что люблю ее, но я был непреклонен. Она была так молода, что это было почти невозможно, и я боялся, что, сказав ей это, потеряю остатки самоуважения.

– Это не имеет никакого значения, – сказала она и натянула простыни нам на головы, делая что-то вроде палатки. – Я знаю, что ты меня любишь, но не хочешь в этом признаться.

– Твои родители догадываются о наших отношениях?

– А ты все еще боишься, что мой отец как-нибудь придет к тебе и потребует объяснений?

– Ты чертовски права, конечно, боюсь.

– Я – взрослая женщина, – сказала она.

И чем больше я старался объяснить свои чувства и поступки, тем больше ей казалось все это забавным. Она смеялась, поуютнее устраивалась в кровати и прижималась ко мне.

– Но ты только на десять лет старше малютки Салли.

Ей надоело забавляться игрой в палатку, и она отбросила простыни.

– Твоей дочери восемь. Даже если не принимать во внимание математическую неточность этого утверждения, ты, подумав, все равно придешь к выводу, что, когда твоя любимая дочь станет на десять лет старше, она также сделается взрослой женщиной. А на самом деле гораздо раньше. Ты просто отстал от жизни, Бернард.

– То Дики твердит мне, что я старый и дряхлый, теперь ты называешь меня старым ретроградом. Так можно разрушить человеческую личность.

– Но только не такую, как твоя, дорогой.

– Иди ко мне, – позвал я ее.

Я крепко обнял ее и поцеловал. Правда заключалась в том, что я влюбился. Я думал о ней беспрерывно. Скоро каждый у нас в офисе будет догадываться о наших отношениях. Хуже того, я стал беспокоиться, как бы все это не оборвалось со временем. А это, как я понимаю, и есть любовь.

– Я всю неделю подбирала материалы для Дики.

– Я знаю об этом, и я ревную.

– Дики такой идиот, – сказала она без видимой связи с предыдущим. – Я все время думала, что он очень умный, а он оказался таким дураком. – Она говорила насмешливым и чуть презрительным тоном, однако я уловил оттенок восхищения. Дики умел пробудить во всех дамах женский инстинкт, даже в своей жене.

– И это ты говоришь мне. А я с ним работаю.

– Ты думал когда-нибудь уйти из департамента, Бернард?

– Много раз. И опять думаю об этом. Но чем я буду заниматься?

– Ты можешь делать почти все, – сказала она с трогательной горячностью и уверенностью, которые присущи тем, кто еще очень молод.

– Мне сорок лет, – сказал я. – Компании уже не берут таких «молодых» сорокалетних людей. Они уже не вписываются в схему пенсионного обеспечения и слишком стары, чтобы оказаться вундеркиндами.

– А я скоро уйду, – заявила она. – Эти подонки не хотят платить за Оксфорд. Но если я не попаду туда на следующий год, я не уверена, что попаду куда-нибудь вообще.

– Они так и сообщили тебе, что отказывают в оплате за учебу, если ты уйдешь из департамента?

– Они сказали мне, что если я согласна уйти с работы без оплаты университета, то, пожалуйста, в любое время. Это сказал Морган, маленькое дерьмо из Уэльса, он-то и делает всю грязную работу для офиса ГД.

– А ты что ответила?

– Чтобы он заткнулся.

– Точно этими словами?

– А какой смысл ходить вокруг да около?

– Бывает по-разному, дорогая.

– Я не выношу Моргана, – сказала она. – И он вовсе тебе не друг.

– Почему ты так считаешь?

– Я слышала на прошлой неделе, как он говорил с Бретом Ранселером. Они говорили о тебе. Я слышала, как Морган говорил, что ему тебя жалко, потому что у тебя нет реального будущего в департаменте, – теперь, когда твоя жена ушла к русским.

– А что сказал Брет?

– Он всегда очень прямой, и откровенный, и честный, он красавец американец, этот Брет Ранселер. Он сказал, что германский отдел без вас с ним развалится на кусочки. Морган сказал, что германский отдел не единственный в департаменте, на что Брет ответил: «Не единственный, но самый важный».

– А как принял это Морган?

– Он сказал, что, когда дело Штиннеса будет завершено, Брету придется подумать обо всем снова.

– Боже! – воскликнул я. – И это говорит какой-то подонок!

– Не расстраивайся, Бернард. Морган подсыпает яд всюду. Ты же его знаешь.

– Фрэнк Харрингтон назвал Моргана Мартином Борманом лондонского района Саут-Вест-Один, – засмеялся я.

– Ну, и в чем смысл этой шутки?

– Мартин Борман был секретарем у Гитлера и заведовал делами в его канцелярии и решал, кто получит аудиенцию у Гитлера. Поэтому Борман, стоя у трона, получил громадную власть. Он решал все дела. Люди, которые были неприятны Борману, никогда не получали доступа к Гитлеру и теряли свое значение и влияние.

– И Морган контролирует нашего ГД таким же образом?

– Наш ГД не совсем в порядке.

– Он разваливается, как фруктовый кекс.

– У него были хорошие и плохие времена, – сказал я. – Мне иногда жаль ГД, он был хорош в свое время, тверд, когда это было нужно, и всегда безупречно честен. Берясь за работу у ГД на побегушках, – а на нее никто не шел, – Морган знал, что получит исключительно большую власть в нашем здании. И он ее получил за очень короткий срок.

– А как долго он работает в департаменте?

– Точно не знаю, года два, от силы три. А теперь он говорит с такими старослужащими, как Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон, словно равный с равными.

– Это верно. Я слышала, как он спрашивал Брета, не возьмется ли он за дело Штиннеса. Брет ответил, что у него на это нет времени. Морган возразил, что это не потребует много времени, просто департамент должен каждый день знать, что происходит в лондонском Центре допросов. По тому, каким тоном он говорил, можно было подумать, что Морган и есть сам ГД.

– А как на это реагировал Брет?

– Ему нужно время. Он обдумает свое решение и даст ответ на следующей неделе. А потом Брет спросил, известно ли кому-нибудь, когда Фрэнк Харрингтон уходит из берлинского офиса. Морган ответил, что еще ничего не определено. А Брет сказал: «Ничего?» – и они оба рассмеялись. Не знаю, из-за чего.

– ГД должен уладить его дела с получением рыцарского достоинства. Ходят слухи, что он поедет к Фрэнку Харрингтону, когда тому придет время выходить в отставку. Все знают, что он готов отдать правую руку, лишь бы получить рыцарство.

– Я понимаю. Так и получают рыцарское достоинство?

– Иногда.

– И вот еще что, – сказала Глория. – Мне не хотелось тебе говорить это, но Морган сказал, что ГД решил отстранить тебя от участия в операциях с конца этого года.

– Ты это серьезно? – озабоченно спросил я.

– Брет сказал, что Внутренняя Безопасность выдала тебе чистый лист здоровья. Он так и сказал: «чистый лист здоровья» – то есть свидетельство о надежности. А Морган ответил, что им нет дела до Внутренней Безопасности, вопрос стоит о репутации департамента.

– Вряд ли так говорит сам ГД. Скорее это слова Моргана.

– Морган – чревовещатель, – сказала Глория.

Я поцеловал ее еще раз и переменил тему разговора. Все это становилось для меня уж очень угнетающим.

– Не сердись, – попросила она, приспосабливаясь к перемене моего настроения. – Я сначала не хотела тебе говорить.

Я обнял ее.

– Как ты узнала, какие торты любят дети? Ты что, ведьма?

– Я позвонила Дорис и спросила у нее.

– Вы с Нэнни что-то крепко подружились, – подозрительно сказал я.

– Почему ты не называешь ее просто Дорис?

– Я всегда называл ее Нэнни. Так лучше, пока мы живем под одной крышей.

– Ты такой скромный, а она обожает тебя, и ты это знаешь.

– Не уходи от моих вопросов. Вы с Нэнни договорились?

– С Нэнни? О чем?

– Ты знаешь о чем.

– Ой, перестань! Перестань щекотать меня! О, о… Я не знаю, о чем ты говоришь. Ой, хватит…

– Ты подкупила Нэнни, чтобы она с детьми уехала на вечер? Чтобы мы могли лечь в постель?

– Конечно нет.

– Что ты ей дала?

– Прекрати щекотаться, ты, чудовище.

– Что ты ей дала?

– Коробку шоколада.

– Я так и знал. Ты интриганка.

– Просто я ненавижу греческую кухню.

Отвезти детей в гости к крестному отцу Билли было неплохой затеей. Побыть денек за городом, съесть там ленч и заодно поговорить с «Дядюшкой Сайлесом», живой легендой золотой эры департамента. И еще это было мне нужно для того, чтобы соединить кое-какие непроясненные концы в показаниях той женщины. Если Дики не хочет, чтобы этим занимался департамент, я просто удовлетворю собственное любопытство.

Деревня и природа всегда очаровывали меня. Уайтлэндс был непредсказуем, как и сам Сайлес Гонт. После долгой дороги ухоженный сад и каменный фермерский дом показались прямо-таки картинкой из календаря. В течение многих лет все это приспосабливалось к вкусам разных владельцев. Въезжаешь на мощеный двор и видишь прямо перед собой странную готическую башню, этакий старинный замок. Внутри башни витая лестница ведет в большую, причудливо убранную комнату, которая когда-то была спальней, украшенной зеркалами. Но самое замечательное место в этом здании с его каменными цветами и дубовыми балками – бильярдная комната, где все стены уставлены и увешаны призами и трофеями за эту игру. Оба этих архитектурных добавления относятся к одному и тому же времени – девятнадцатому веку, когда владелец пивной, барон, задумал запечатлеть свои счастливые годы.

Сайлес Гонт унаследовал Уайтлэндс от своего отца, но сам Сайлес никогда не был фермером. Даже выйдя в отставку из департамента, он оставил за своим управляющим право принимать все решения. Его дом стоял одиноко посреди шести сотен акров земли на окраине Котсуолдса. Сейчас мягкая летняя зелень уже отошла. Осталась только схема ландшафта – путаница голых сучьев кустарников и деревьев. Первый снежок окрасил в белый цвет края темных полей. Над ними кружились сороки, грачи и скворцы, разыскивая червей и насекомых.

Гости редко посещали Сайлеса. Миссис Портер, его экономка, вела затворническую жизнь, ограниченную рецептами, вышиванием и постоянно поднимающимися ценами в деревенском бакалейном магазине. Жизнь Сайлеса крутилась вокруг библиотеки, записей и винного погреба. Но было у него и еще что-то, кроме Шиллера, Малера и Марго, которых Сайлес называл «мои друзья-пенсионеры». По уик-эндам у него появлялись служащие департамента, прежние и настоящие, а также художники, эксцентрики, предсказатели и разные прочие люди, с кем Сайлес встречался на протяжении своей длинной и удивительной карьеры.

Сайлес был всегда нечесан, клочковатые пряди волос образовывали нимб вокруг его почти лысой головы и не поддавались ни гребешку, ни пятерне, когда надо было откинуть прядь, нависающую на глаза. Он был высокий и широкий и походил фигурой на Фальстафа, любил посмеяться, громко говорил, свободно изъяснялся на полдюжине иностранных языков, часто ввязывался в пари по разным поводам и неизменно провозглашал – с известной долей доказательности, – что перепьет любого, да так, что тот окажется под столом.

Билли и Салли просто благоговели перед ним. Они всегда были рады отправиться в Уайтлэндс к дядюшке Сайлесу, но относились к нему, как к старому хулигану, у которого быстро меняется настроение и с которым надо быть настороже. Таким же я его представлял и сам.

В холле уже стояла полностью украшенная рождественская елка. Под нею для обоих детей лежала небольшая кучка подарков, завернутых в яркую бумагу и перевязанных ленточками. Это была, несомненно, работа миссис Портер.

Как и все старые люди, Сайлес Гонт чувствовал потребность в постоянных церемониях. У всех этих субботних посещений имелся твердо установленный распорядок: длинный деревенский разговор утром (которого я, к счастью, сумел избежать), ленч с ростбифом, бильярд во второй половине дня и обед с переодеванием вечером. Утром в воскресенье гостей всем скопом вели в церковь, а потом в деревенскую пивную, откуда все возвращались к ленчу, где каждый мог получить блюда из птицы. Вот и на этот раз я нашел в меню название маленьких диких птичек и подумал, что в них можно найти добрый заряд свинцовой дроби.

– Не ожидали увидеть здесь Вальтера? – Дядюшка Сайлес повторил свой вопрос, продолжая точить нож для разделки мяса, что было весьма легкомысленно с его стороны, пусть даже и по такой уважительной причине, как отсутствие мясника.

Я уже выразил свою реакцию при первой встрече, но решил твердо выполнять отведенную мне роль.

– Вот это встреча! – закричал я, вкладывая в приветственный крик всю свою энергию. – Я и представить себе не мог…

И я, помаргивая, уставился на фон Мунте. Я знал его даже лучше, чем дядюшку Сайлеса. Когда-то давно он спас мою жизнь, рискуя своей. Доктор Вальтер фон Мунте улыбнулся, и даже величественная фрау докторша подарила мне что-то вроде улыбки. Пребывание под одной крышей с шумным и говорливым Сайлесом – в сравнении с суровыми правилами и вечно сжатыми губами в Германской Демократической Республике – было для них равносильно шоку, тем более что там у них отобрали даже частицу «фон» перед фамилией.

Я знал, что чета фон Мунте остановилась здесь. Это была моя работа – знать такие вещи. Я принимал участие в переправке их с Востока. Их присутствие здесь и было в какой-то степени причиной моего визита, но их местонахождение рассматривалось как секрет департамента, поэтому я должен был разыграть удивление.

Всего несколько коротких недель назад этот печальный пожилой человек был одним из наших наиболее ценных агентов. Известный только как Брамс Четвертый, он регулярно снабжал нас тщательно отобранными фактами и цифрами из «Дойче нотебанк», через который шли банковские расчеты со всей Восточной Германией. Время от времени он передавал нам планы «COMECON», общего рынка Восточного блока, а также материалы из Москов-ского народного банка. В результате Брет Ранселер смог построить на сведениях, которые он получал от фон Мунте, целую систему. И теперь, когда фон Мунте закончил свою работу и попал под опеку дядюшки Сайлеса, Брет безнадежно искал для него достойную замену.

Сайлес стоял во главе стола и разрезал утку на порции, количество которых соответствовало числу гостей. Он любил делать это собственноручно. Это была игра, он обсуждал и доказывал, что и кому должно достаться. Миссис Портер наблюдала за всем этим с каменным лицом. В ее распоряжении была стопка подогретых тарелок, она раскладывала гарнир, поливала соусом и в точно рассчитанный момент подавала вторую жареную утку.

– Следующий! – провозглашал Сайлес, как будто не он сам заказывал обед и не сидела у него в печи третья утка для дополнительных порций.

Прежде чем разлить вино, Сайлес прочитал нам о нем целую лекцию. «Шато пальмер» 1961 года – лучший кларет, который он когда-либо пробовал. Может быть, лучший в этом веке. Он все медлил, посматривая на вино в античном графине, как бы сомневаясь, стоит ли расходовать его для такой компании.

Фон Мунте, кажется, заколебался и сказал:

– Как великодушно с вашей стороны – разделить это вино с нами.

– Я побывал вчера в своем подвале. – Он поднялся во весь рост и загляделся в окно на заснеженные лужайки, как бы позабыв о своих гостях. – Я обнаружил дюжину бутылок портвейна 1878 года. Мой дед купил их, чтобы отметить мой десятый день рождения, и потом совершенно о них забыл. Я никогда не пробовал этого вина. Да, у меня здесь много сокровищ. Я сделал запасы вина, когда мог себе это позволить. Мое сердце просто переворачивается при мысли о том, что будет с этим вином, когда я уйду из этого мира.

Он тщательно разливал вино и выжимал из каждого гостя комплименты – те, на которые рассчитывал. Он был как актер – и в этом и во многих других отношениях – так сильно он желал слышать регулярные и заслуженные изъявления любви.

– Наклейка сверху, всегда наклейка сверху, когда вы храните и когда наливаете.

Он показал, как это делается.

– В противном случае вы его испортите.

Я знал, что будет в основном мужской ленч, что-то вроде собрания департамента, Сайлес предупредил меня заранее. Брет Ранселер и Фрэнк Харрингтон – оба были здесь. Ранселеру уже за пятьдесят, он родился в Америке и строен был до такой степени, которая граничит с истощением. Хотя его волосы стали седеть, у него еще осталось достаточно светлых волос, чтобы не выглядеть стариком. Он часто улыбается, зубы у него великолепные, а лицо настолько худое, что на нем даже не появились морщины.

За ленчем шли обычные сезонные разговоры о том, как быстро наступает Рождество и как было бы хорошо, если бы выпало побольше снега. Брет Ранселер решал, куда ему поехать покататься на лыжах. Фрэнк Харрингтон, наш главный человек в Берлине, сказал, что еще рановато для хорошего снега, а Сайлес рекомендовал Швейцарию.

Фрэнк заспорил насчет снега. Он считал себя авторитетом в таких вопросах. Он любил лыжи, гольф и парус и всегда умел с толком провести отпуск. Фрэнк Харрингтон ждал отставки, ради которой он фактически работал напряженно всю жизнь. Фигурой он походил на военного, на обветренном лице выделялись ухоженные усы. В отличие от Брета, прибывшего на уик-энд все в том же костюме, в котором он ходит на работу, Фрэнк был одет со всей тщательностью, как принято одеваться для уик-энда в высших английских кругах: брюки строгого покроя, свитер цвета хаки и под воротом помятой рубашки – шейный платок.

– Февраль, – говорил Фрэнк, – лучшее время для горных лыж, куда бы вы ни поехали.

Я обратил внимание, как Брет смотрит на фон Мунте, который своим потоком высококлассной информации вывел Брета на самый высокий уровень в департаменте. А теперь стол Брета заперт и его высокое положение под угрозой с того момента, как этот пожилой человек был вынужден бежать. Теперь два человека осматривали друг друга, как боксеры на ринге.

Разговор стал более серьезным, когда он коснулся такого вопроса, как объединение Германии.

– Как глубоко проникла в Восточную Германию философия коммунизма? – обратился Брет к фон Мунте.

– Философия… – резко прервал его Сайлес. – Я воспринимаю коммунизм как извращенную форму религии: непогрешимый Кремль, непогрешимый Ватикан – и никакой философии.

Он был счастлив, что с ним здесь фон Мунте. Я понял это по его голосу.

Фон Мунте не принял этой смысловой сентенции и грустно заметил:

– Способ, при помощи которого Сталин отобрал у Германии Силезию, Померанию и Восточную Пруссию, делает невозможным для многих немцев считать СССР дружественной страной.

– Все это было так давно, – сказал Брет. – О каких немцах мы с вами говорим? Разве мы видим молодых немцев, которые в слезах и с криками боли тоскуют о потерянных территориях?

Он улыбнулся. В этом обдуманном провокационном высказывании был весь Брет. В его мягких манерах сначала всегда было местное «обезболивание», а потом удар от его резких суждений, как от ланцета.

Фон Мунте оставался очень спокойным. Было ли это следствием лет, проведенных в банке, или лет, прожитых при коммунизме?

– Вы, англичане, приравниваете наши восточные земли к имперской Индии. А французы считают, что те из нас, которые выступают за восстановление Германии в границах Восточной Пруссии, похожи на французские ультра, которые снова хотят управлять Алжиром из Парижа.

– Совершенно верно, – сказал Брет. Он улыбнулся каким-то своим мыслям и положил в рот кусочек утки.

Фон Мунте кивнул.

– Но наши восточные земли всегда были германскими и служили важным звеном в связях Европы с Востоком. В культурном, психологическом и коммерческом аспектах восточные земли Германии, именно они, а не Польша, являлись и буфером и связью с Россией. Фридрих Великий, Йорк и Бисмарк – все немцы, которые заключали важные союзы с Востоком, – были сами с Востока и родились на восточном берегу Эльбы.

Он подождал немного и обвел глазами сидящих за столом. Было ясно, что он хочет еще что-то сказать.

– Царь Александр I и его наследник Николай были больше немцами, чем русскими, и оба женились на германских принцессах. А Бисмарк, который постоянно защищал русские интересы, даже в ущерб германо-австрийским отношениям?

– Да, – сардонически заметил Брет. – Вам остается только упомянуть Карла Маркса, который родился в Германии.

На какой-то момент мне показалось, что фон Мунте собирается серьезно ответить на эту шутку и оказаться в глупом положении, но он достаточно долго прожил в атмосфере намеков и полуправды, чтобы распознать шутку. Он улыбнулся.

– А может ли быть продолжительным мир в Европе? – спросил Брет. – И теперь, если я могу доверять своим ушам, вы, кажется, сказали, что Германия все еще имеет территориальные притязания?

Для Брета такой разговор был игрой, но бедный старый фон Мунте не мог в это играть.

– На наши старые земли, – флегматично ответил фон Мунте.

– На Польшу и часть России, – добавил Брет. – Если говорить точно.

Сайлес налил всем своего восхитительного «шато пальмер», стараясь хоть немного утихомирить страсти.

– Ведь вы из Померании, Вальтер?

Это было приглашением перейти от разговора на современные темы к истории семьи фон Мунте, которую Сайлес знал досконально.

– Я родился в Фалькенбурге. У отца там было довольно большое поместье.

– Это недалеко от Балтийского моря, – уточнил Брет, показывая, что готов идти на примирение.

– Померания, – сказал фон Мунте. – Вам она знакома, Бернард? – Он обратился ко мне, потому что я больше всех подходил на роль соотечественника.

– Да, – ответил я. – Много озер и гор. Ее и называют Померанской Швейцарией, не так ли?

– Теперь уже нет.

– Красивые места, – сказал я. – Но, насколько мне помнится, там чертовски холодно, Вальтер.

– Приезжайте туда летом, – сказал фон Мунте. – Это одно из самых очаровательных мест в мире.

Я посмотрел на фрау фон Мунте. Мне показалось, что переезд на Запад стал для нее разочарованием. Ее английский был плох, и она неловко чувствовала себя в роли беженки. Когда разговор зашел о Померании, она оживилась, и ей хотелось его продолжить.

– Вы бывали там потом, Вальтер? – спросил Сайлес.

– Да, мы с женой ездили туда лет десять назад. Это была большая глупость. Никогда нельзя возвращаться на старые места.

– Расскажите нам об этом, – попросил Сайлес.

Сначала нам показалось, что все эти воспоминания доставляют фон Мунте боль, но после паузы он охотно рассказал нам о своей поездке.

– Это был какой-то кошмар, поехать на свою родину и увидеть, что она заселена исключительно иностранцами. Это было самое странное переживание в моей жизни – писать «место рождения – Фалькенбург» и потом «место назначения – Злоценик».

– Тот же город, только теперь с польским названием, – заметил Фрэнк Харрингтон. – Но вы должны были быть готовы к этому.

– Я был подготовлен в своем уме, а не в сердце, – ответил фон Мунте.

Он повернулся к жене и быстро повторил ей все это по-немецки. Она скорбно кивнула.

– Железнодорожная связь с Берлином там никогда не была хорошей, – продолжал фон Мунте. – Даже до войны надо было дважды пересаживаться. И мы поехали автобусом. Мы хотели одолжить где-нибудь автомобиль, но это оказалось невозможным. Автобусом мы поехали сначала в Нейштеттин, родной город жены. Мы с большим трудом отыскали дом, где она провела свои детские годы.

– А вы могли спросить по-польски, куда идти? – поинтересовался Фрэнк.

– Ни я, ни жена – мы не говорим по-польски, даже немного, – ответил фон Мунте. – И кроме того, моя жена жила на улице Германа Геринга. Я же не мог спросить, как туда пройти. – Он улыбнулся. – Но мы все-таки нашли. Более того, на улице, где она жила девочкой, мы даже встретили старую немку, которая помнила их семью. Это была необыкновенная удача, потому что там теперь живет лишь малая горсточка немцев.

– А в Фалькенбурге? – спросил Фрэнк.

– О, в моем любимом Злоценике мы не встретили ни одного человека, который говорил бы по-немецки. Я родился в загородном доме, у озера. Мы пошли в соседнюю деревню, и священник хотел нам помочь. Но там не оказалось никаких записей. Он даже одолжил мне велосипед, чтобы я мог съездить к нашему дому. Но все здания оказались разрушенными, и все поросло лесом. Единственное, что я смог узнать, это остатки двух фермерских строений. Но они находились довольно далеко от места, где стоял наш дом, в котором я родился. Священник обещал написать, если он найдет что-нибудь, но так и не написал.

– И вы больше никогда не ездили туда? – спросил Сайлес.

– Мы планировали съездить еще раз, но тут начались эти события в Польше. Массовые демонстрации в поддержку свободных профсоюзов и создание Солидарности преподносились нашей восточногерманской прессой как происки реакционных элементов, поддерживаемых западными фашистами. У нас очень немногие люди обсуждали эти польские события. И те, кто о них говорил, считали, что это направлено против русского засилья и из-за русских условия жизни ухудшатся не только в Восточной Германии, но и во всем Восточном блоке. Поляки стали непопулярными, и никто к ним не ездил. Вышло так, будто Польша превратилась из соседней страны в далекую страну, совсем на другом конце света.

– Кушайте, – сказал Сайлес. – Мы не даем вам поесть, Вальтер.

Но вскоре фон Мунте снова вернулся к этой теме. Было похоже, что он стремится обратить нас в свою веру. Он хотел устранить наше невежество в этом вопросе.

– Деление Германии на оккупационные зоны предопределило в каждой из стран-союзниц появление своего типа немцев, – говорил он. – Теперь французы думают, что все немцы болтливы, как рейнландцы, американцы думают, что все мы хлещем пиво, как баварцы, британцы считают, что мы все холодны, как вестфальцы, а русские думают, что все мы, как неповоротливые саксонцы.

– Нет, русские, – сказал я, опорожнивший уже пару стаканов знаменитого вина Сайлеса и выпивший перед этим аперитив, – считают, что все немцы – это жестокие пруссаки.

Он с грустью кивнул.

– Да, «прусские свиньи», – произнес он на баварском диалекте. – Возможно, вы правы.

После ленча гости поделились на тех, кто любит бильярд, и тех, кто предпочитает посидеть в гостиной у камина, в котором пылают большие поленья. Мои дети и миссис Портер смотрели телевизор.

Сайлес, чтобы предоставить мне возможность поговорить с фон Мунте с глазу на глаз, проводил нас в оранжерею, где в это время года он держал свои комнатные растения. Это был огромный стеклянный дворец, примыкающий к главному зданию. Перекрытия были сделаны в виде красивых дуг, а пол покрыт старинной декоративной керамической плиткой. В это холодное время года вся оранжерея была заполнена зелеными растениями самых различных видов и размеров. Казалось, что для некоторых растений здесь было слишком прохладно. Но Сайлес сказал, что многие растения больше нуждаются в свете, чем в тепле.

– А вот для меня, – сказал я ему, – все как раз наоборот.

Он усмехнулся, будто уже много раз слышал эту шутку. Но именно так оно и было. Я на самом деле повторял ее каждый раз, когда он приводил меня в оранжерею, которой очень гордился. Сайлес любил свою оранжерею. А если он любит оранжерею, то и каждый должен ее любить. Он был без пиджака, и под незастегнутым пальто виднелись ярко-красные подтяжки. Вальтер фон Мунте был одет в темный костюм, что-то вроде униформы для немецких чиновников времен кайзера. Он был бледен. Его лицо было худым, и седые волосы коротко пострижены. Он уселся под большим растением и напоминал всем своим видом старинный портрет в интерьере.

– У нашего молодого друга Бернарда есть вопросы к вам, Вальтер, – сказал Сайлес. У него была с собой бутылка мадеры и три стакана. Он поставил стаканы на стол и налил в каждый немного янтарного вина, а потом тяжело опустился на металлический садовый стул и оказался как раз между нами – вроде спортивного рефери.

– Это не очень хорошо для меня, – сказал фон Мунте, но все-таки взял стакан и начал рассматривать на свет вино и вдыхать его запах.

– Это не очень хорошо для каждого, – бодро заметил Сайлес, отпивая из стакана. – Так что, может быть, и для вас это нехорошо. В прошлом году мой доктор ограничил меня одной бутылкой в месяц. – Он отпил еще немного. – Он сказал, что в этом году запретит мне вино вообще.

– Тогда вы наверняка нарушите его предписание, – сказал фон Мунте.

– Зачем же? Я найду себе другого доктора, – сказал Сайлес. – Мы живем в капиталистическом обществе, Вальтер. Я могу позволить себе держать врача, который говорит, что пить и курить не вредно. – Сайлес рассмеялся и отпил из стакана уже побольше мадеры. – «Коссарт» 1926 года, разлито по бутылкам спустя пятьдесят лет. Не лучшая мадера из тех, которые мне попадались, но совсем неплохая, а?

Он не стал ожидать нашей реакции и вместо этого начал выбирать сигару из ящика, который принес под мышкой.

– Попробуйте эту, – сказал он, предлагая мне сигару. – Это большая корона «Упманн», одна из лучших сигар, в вашем вкусе, и как раз для этого времени дня.

– Увы, – сказал фон Мунте, воздевая руки. – Я не могу согласиться с вашим доктором. Я должен придерживаться нормы – одна в неделю.

Я закурил сигару, которую мне дал Сайлес. Это было так типично для него – самому выбирать то, что должно подходить нам. Это укладывалось в его представления о том, что каждый должен или не должен иметь. Для каждого, кто называл его фашистом, у него был убедительный ответ: шрамы от гестаповских пуль.

– О чем вы хотите спросить меня, Бернард? – сказал фон Мунте.

Я раскурил сигару и спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о «Мартелло», «Гарри», «Джейке», «Си-Coy» или «Железной пяте»? – Я намеренно назвал в целях контроля и другие коды.

– А это что за имена? – спросил фон Мунте. – Это люди?

– Агенты. Кодовые имена. Русские агенты, работающие в Объединенном Королевстве.

– В настоящее время?

– Да, и, похоже, одно из них было использовано моей женой.

– Уже теперь?

Фон Мунте отпил немного вина. Он был достаточно старомоден, чтобы встревожиться при упоминании о моей жене и ее шпионской работе. Он немного подвинулся на стуле, в результате чего раздался громкий скрип.

– Вы когда-нибудь слышали эти имена? – спросил я.

– Политика была такова, что моих людей не допускали до особо важных секретов. И до кодовых имен агентов тоже.

– Даже до имен людей, которые служили источником информации? – настаивал я. – Это могли быть даже не имена агентов, а просто имена людей, используемые при деловой переписке. Никакого реального риска, и каждое сообщение имеет автора, имя которого потом идентифицируется. Такая система применялась КГБ, да и нами тоже.

Я оглянулся на Сайлеса. Он осматривал одно из своих растений, его голова была повернута, как будто он не слушал нас. Но он прекрасно все слышал, и не только слышал. Он прекрасно запоминал каждый последний слог из сказанного. Я-то знал его давно.

– Имена источников. Да, Мартелло звучит знакомо, – сказал фон Мунте. – Может быть, и другие тоже. Но я не могу вспомнить.

– Два имени могли быть использованы агентом в одно и то же время? – спросил я.

– Это не имело прецедентов, – ответил фон Мунте. Теперь он немного расслабился. – Два имени? Нет. Как бы он тогда прослеживал свой материал?

– Вот и я об этом думаю, – сказал я.

– Вы узнали об этом от женщины, арестованной в Берлине? – неожиданно спросил Сайлес.

Он перестал притворяться, что рассматривает растение.

– Я слышал об этом.

Сайлес всегда знал обо всем, что случалось. В прежние времена, когда ГД только сел на свое место, он просил Сайлеса курировать некоторые операции. Впрочем, и теперь Сайлес и ГД поддерживали связь. И я поступил глупо, полагая, что этот разговор не дойдет до департамента.

– Да, от той женщины из Берлина, – сказал я.

Вальтер фон Мунте потрогал свой жесткий воротничок.

– У меня не было доступа к секретам. Они давали мне только то, что считали необходимым.

Я сказал:

– Так же, как Сайлес распределяет вино и сигары. Вы это имеете в виду?

Я все еще надеялся, что Сайлес оставит нас вдвоем и даст мне возможность поговорить с фон Мунте так, как я намеревался. Но это вовсе не было в его правилах. Он всю жизнь занимался информацией и прекрасно знал, как ее можно использовать в собственных интересах. Поэтому он и выжил так долго в департаменте.

– Не так щедро, как Сайлес, – сказал фон Мунте.

Он улыбнулся, выпил еще мадеры, обдумывая, как все это объяснить.

– «Мозговой центр» банка ездил в офис на Варшауерштрассе один раз в неделю. Они могли получить там весь новый материал, имеющий к нам отношение. Там распоряжался пожилой человек по имени Хейне. Он передавал для нас то, что каждому требовалось в соответствии с его интересами.

– В сыром виде?

– В сыром виде? – переспросил фон Мунте. – А что это значит?

– Они вам сообщали то, что передавал агент, или просто пересказывали содержание сообщения?

– О, сообщения были, конечно, отредактированы и были совсем не такими, какими приходили к нам. Иначе было нельзя. Персонал, получающий этот материал, не был силен в экономике и просто бы не понял, о чем там говорилось.

– Но вы как-то различали источники, от которых поступала информация? – настаивал я.

– Иногда мы различали, когда это было совсем нетрудно. Ну, а порой это был просто хлам.

– От разных агентов? – продолжал настаивать я.

Боже, какая все-таки мука иметь дело со стариками.

Неужели и я когда-нибудь стану таким?

– Некоторые из агентов сообщали только слухи. Был один, который так ни разу и не передал нормальной информации. Они называли его «Крок». Это не было его кодовым именем или названием источника, это была просто наша шутка. Мы назвали его «Крок» по имени знаменитого клоуна.

– Да, – сказал я.

Я был доволен, что фон Мунте сказал хоть что-то в шутку. Был повод посмеяться.

– Ну, а как насчет нормальных источников? – спросил я.

– Их можно было распознать по уровню сообщений, которые они представляли. – Он оперся на спинку стула. – Я, наверное, должен пояснить, что там делалось, в офисе на Варшауерштрассе. Это был не наш офис. Предполагалось, что он принадлежал «Аэрофлоту», но там всегда у дверей стояла полиция и служба безопасности и наши документы очень тщательно проверялись, независимо от того, как часто мы туда приходили. Я не знаю, кто еще использовал это здание, но люди из экономических сфер встречались там регулярно, как я уже говорил.

– Вы себя причисляете к этим «людям из экономических сфер»?

– Конечно нет. Это были люди из КГБ и службы безопасности. Мой шеф и то лишь однажды был туда приглашен, когда дело касалось нашей организации. Другие банковские руководители и представители министерства приглашались в зависимости от того, какой вопрос обсуждался.

– А почему совещания не проводились в офисах КГБ? – спросил я. Сайлес прямо сидел на садовом стуле, глаза его были закрыты, будто он дремал или вовсе заснул.

– Офис на Варшауерштрассе был отделением КГБ – так мне казалось. Если партийные руководители или важные представители согласно своим должностям должны были посещать КГБ, их всегда принимали на Варшауерштрассе, а не в Карлсхорсте.

– Его использовали как прикрытие? – спросил Сайлес, внезапно пробудившись ото сна.

– Они не любили посетителей, которые слоняются по офису, когда там делается настоящая работа. А на Варшауерштрассе была хорошая кухня и столовая. Там был и небольшой лекционный зал, где можно было посмотреть слайды или фильм и все такое. Мы любили туда ходить. Даже сандвичи и кофе были там лучше, чем где-нибудь в другом месте.

– Вы упомянули, что могли различать источники по качеству и стилю. Могли бы вы рассказать об этом подробнее?

– Многие сообщения начинались словами: «Я слышал, что Английский банк…» или «На той неделе министерство финансов выпустило негласное заявление…». Другие могли содержать такие слова: «Опасения, что американский банковский процент снизится, возможно, принесут…» Эти разные стили существенны для идентификации, но решающим является подтверждаемое качество сообщения, и мы скоро научились распознавать агентов. Мы говорили о них, как о реальных людях, и шутили по поводу того, что они иногда пишут в своих сообщениях.

– Тогда вы должны были узнавать тот высококлассный материал, который посылала вам моя жена.

Фон Мунте посмотрел сначала на меня, а потом на Сайлеса. Тот спросил:

– Это официально, Бернард?

В его голосе прозвучали нотки предостережения.

– Пока нет, – ответил я.

– Мы немного отклонились от простого разговора, – сказал Сайлес.

Мягкий тон, которым это было сказано, не мог прикрыть властности этих слов. Именно таким тоном некоторые представители высших кругов Англии отдают приказания своим подчиненным. Я промолчал, а фон Мунте внимательно смотрел на Сайлеса. А Сайлес достал сигару и, выдержав некоторое время, сказал:

– Скажите ему все, что знаете, Вальтер.

– Как я уже вам говорил, мне давали только экономические материалы. Я не могу судить о том, какую часть донесений нам показывали. – Он взглянул на меня. – Если взять материалы, присылаемые нам агентом, которого мы называли «Крок», это был хлам, как я уже сказал. Но, насколько я знаю, этот же самый «Крок» посылал отличную информацию о подводном оружии с конференции НАТО.

– Имея в виду все это, можете ли вы предположить, какую информацию посылала моя жена?

– Это только догадка, – сказал фон Мунте, – но была серия материалов, прекрасно написанных и организованных, их можно было бы назвать академическими.

– Хорошие материалы?

– Очень правдоподобные, но скорее предупреждающие. Ничего тревожащего или возбуждающего, в большинстве – подтверждение тенденций, которые мы сами отмечали. Полезные, конечно, но, с нашей точки зрения, не блестящие. – Он посмотрел сквозь прозрачную крышу оранжереи наверх, на небо.

– Eisenguss, – сказал он внезапно и рассмеялся. – Не «Eisenfuss», a «Eisenguss», то есть не «Железная пята», а просто «Чугун». Вот какое было у источника кодовое имя. Я тогда думал, что это какое-то правительственное официальное лицо.

– Это означает чугунное литье, – сказал Сайлес, который говорил на прекрасном немецком языке и едва переносил мой берлинский акцент.

– Я знаю это слово, – холодно ответил я. – Оператор просто был невнимательным, вот и все. Никто из них не знает языка в совершенстве.

Это было слабое объяснение, и притом неверное. Я изобрел его сам. Мне надо было слушать более внимательно, когда я говорил с этой дамой, Миллер, или быть более аккуратным при перепечатке материала с магнитофонной записи.

– Ну вот, теперь у нас есть кодовое имя, связывающее Фиону с материалами, которые она им посылала, – сказал Сайлес. – Это и есть то, чего вы хотели?

Я смотрел на фон Мунте.

– Только одно кодовое имя на все материалы, которые она посылала?

– Они все приходили под одним кодовым именем, – сказал фон Мунте. – А зачем им было их разделять? Это же лишено всякого смысла, верно?

Я слышал, как наверху все громче шумели дети. Слишком долго они сидят перед телевизором.

– Я пойду и успокою детей, – сказал я. – Думаю, что они утомили миссис Портер.

– Вы останетесь на ужин? – спросил Сайлес.

– Благодарю, но нам далеко ехать, Сайлес. И дети тогда поздно лягут спать.

– Здесь хватит места для всех.

– Вы очень добры, но тогда нам придется выезжать на заре, чтобы дети успели в школу, а я в офис.

Он кивнул и повернулся к фон Мунте. Но я-то знал, почему он пригласил меня переночевать. Сайлесу нужно было поговорить со мною с глазу на глаз. И когда я спускался по лестнице, предупредив детей, что мы уезжаем сразу же после чая, он появился из дверей своего кабинета и, положив мне руку на плечо, затащил меня внутрь.

Он с большой тщательностью закрыл за собой дверь кабинета. А потом с резкой переменой настроения, что было для него характерно, спросил:

– Не будете ли столь любезны сказать, что все это значит, черт побери?

– Что именно?

– Не переспрашивайте меня, Бернард. Вы понимаете по-английски. Какого черта вы устроили этот перекрестный допрос для фон Мунте?

– Арестованная женщина…

– Миссис Миллер, – перебил он меня, чтобы показать, насколько хорошо он информирован.

– Да, миссис Кароль Эльвира Джонсон, урожденная Миллер, фамилия отца Мюллер, родилась в Лондоне в 1930 году, по профессии школьная учительница.

– Это известно, – сказал Сайлес, обидевшись на мой ответ. – Ну, и что там с ней?

– Ее показания неправдивы – я ведь знаю методы работы КГБ. Поэтому мне и хотелось побеседовать с фон Мунте.

– Об использовании множественных кодовых имен? Эта женщина, Миллер, говорила о том, что они используют несколько кодовых имен для одного агента?

– Она передавала два документа, содержащих разведывательный материал исключительной важности. Там было два кодовых имени. Но департаменту очень хотелось, чтобы все они шли от Фионы.

– А вы склоняетесь к мысли, что эти два материала пришли от разных агентов?

– Я этого не говорил, – ответил я. – Мне хочется разобраться в этом. Это же не может нанести ущерб нашему расследованию, разве не так?

– Вы говорили об этом с кем-нибудь в офисе?

– В курсе Дики Крайер.

– Ну, он смышленый парень, – сказал Сайлес. – Ну, и что он говорит?

– Он не заинтересовался этим.

– А вы что бы сделали на месте Дики Крайера?

– Кто-то должен проверить это в связи со Штиннесом. Какой смысл работать с отступником из КГБ, если мы не можем использовать его, чтобы пополнить то, что нам уже известно?

Сайлес повернулся к окну, его губы были плотно сжаты и лицо сердито. С первого этажа можно было видеть ручей, который Сайлес называл «моя река». Некоторое время он следил за падающими и крутящимися снежинками.

– Ведите машину помедленнее, ночью будут заморозки, – сказал он, не оборачиваясь. Он подавил свою злобу, и его тело обмякло.

– А иначе и не поедешь на моей старой развалине.

Когда он обернулся ко мне, улыбка снова вернулась на его лицо.

– Но разве я ослышался? Вы ведь говорили Фрэнку, что приобретаете что-то новое у своего шурина?

Он никогда и ничего не пропускал. У него был нечеловеческий слух и – вопреки всем законам природы, – с возрастом слух улучшился. Я говорил об этом с Фрэнком Харрингтоном, и, поддерживая наши особые отношения, как между отцом и сыном, он сказал мне, чтобы я был осторожен.

– Да, – ответил я. – «Ровер-3500». Это два дьявола, выпущенные на свободу, чтобы делать сто пятьдесят миль в час.

– С двигателем V-8 это совсем нетрудно. – Его глаза сузились. – Этой машиной, Бернард, вы удивите субботних водителей.

– Да, так говорил и муж Тессы. Но пока машина будет готова, я продолжаю ездить на своем «форде». Вот им-то никого не удивишь.

Сайлес приблизился ко мне совсем по-родственному.

– Вы вышли из дела Кимбер-Хатчинсон с улыбкой на лице, Бернард. Я доволен.

Я не мог не оценить, что он назвал свою дальнюю родственницу Фиону ее девичьей фамилией, тем самым создавая некоторую дистанцию между ней и нами двумя.

– Я ничего не знаю об улыбке, – сказал я.

Он игнорировал мой выпад.

– Перестаньте копать это дело, не начинайте снова. Оставьте его.

– Вы думаете, так будет лучше? – спросил я, чтобы игнорировать его предложение.

– Оставьте все это людям из Пятого отдела. Это не ваша работа – гоняться за шпионами, – сказал Сайлес и открыл дверь кабинета, чтобы выпустить меня на лестничную площадку.

– Пора, дети, – сказал я. – Чай, кекс, и мы поехали.

– У немцев в языке есть слово, которое означает результаты слишком больших стараний, – сказал Сайлес, который никогда не знал, где ему надо остановиться. – Schlimmbesserung, что означает улучшения, в результате которых получается только хуже.

Он улыбнулся и потрепал меня по плечу. Сайлес снова стал «Дядюшкой Сайлесом».

– Зачем вообще ехать в Берлин? – возмущенно спросил я Дики. Я был дома, мне было тепло и удобно, и я предвкушал радости Рождества.

– Будьте благоразумны, – ответил Дики. – Они вытащили тело этой женщины, Миллер, из канала Гогенцоллерн. Мы не можем оставить это дело на берлинских колов. И нам надо ответить на множество вопросов. Зачем ее похитили? И кто вызывал «скорую помощь»? И куда, к чертям, ее везли?

– Но ведь Рождество, Дики!

– Неужели? – Он разыграл удивление. – Тогда тем более. Это дополнительные трудности в любом деле, которое должно быть сделано.

– А вам не известно, что у нас в Берлине есть свое подразделение? – саркастически спросил я. – Почему Фрэнк Харрингтон не может сам с этим справиться?

– Не брюзжите, старина, – сказал Дики, который, как я понимал, наслаждался мыслью испортить мне Рождество. – Мы покажем Фрэнку, как важна для нас эта операция, именно тем, что пошлем вас. Тем более что допрашивали ее вы. Мы не можем так внезапно переложить все это на берлинскую полицию. Они скажут, что мы сваливаем на них это дело из-за наступающего Рождества. И будут правы.

– А что говорит Фрэнк?

– Фрэнка нет в Берлине. Он уехал на все рождественские дни.

– Он должен был оставить номер контактного телефона, – сказал я безнадежно.

– Он уехал к каким-то родственникам в Шотландию. Там прошли сильные штормы, и телефонная линия вышла из строя. И не говорите мне, что я могу его отыскать с помощью местного полицейского. Фрэнк ответит полицейскому, что у него в Берлине есть заместитель и тот на месте. Нет, вы должны поехать, Бернард. Я сожалею, но это так. И, помимо всего прочего, вы не женаты.

– Черт возьми, Дики, у меня же дети, а няня уехала на Рождество к родителям. И я не на службе в режиме полной готовности. Я планировал сделать массу вещей за этот праздник.

– С великолепной Глорией, несомненно. Могу себе представить, какие вещи вы запланировали, Бернард. Не повезло, но это критическая ситуация.

– С кем я провожу свое Рождество, это мое личное дело, – ответил я с обидой.

– Конечно, старина, но позвольте мне заметить, что это вы внесли личную окраску в этот разговор. Не я.

– Я позвоню Вернеру, – сказал я.

– Обязательно. Но все равно вы должны поехать. Вас знают в Федеральном ведомстве по защите конституции. Я не могу сейчас заниматься бумажной волокитой, чтобы получить согласование на какую-нибудь другую кандидатуру, кто будет с ними работать.

– Понимаю, – ответил я.

Вот это была, без сомнения, подлинная причина. Дики признал, что не хочет пойти в офис всего на пару часов, чтобы готовить бумаги и звонить.

– А кого вместо вас я могу послать? Скажите, кто может поехать и справиться с этим?

– Насколько я понимаю, надо поехать только для того, чтобы опознать тело.

– А кто еще может это сделать?

– Любой из Федерального ведомства, входивший в группу задержания.

– Это будет прекрасно выглядеть в документации. Разве не так? – сказал Дики с иронией. – Ведь по документам мы не имеем никаких отношений с местной полицией. Даже координационный отдел подвергнет это сомнению.

– Но ведь это труп, Дики. Пусть он полежит в леднике до конца праздников.

На другом конце провода послышался глубокий вздох.

– Вы все крутитесь, Бернард, но ведь вы на крючке, и сами знаете это. Мне жаль расстраивать ваше маленькое уютное Рождество, но я ничего не могу поделать. Вы должны поехать, и все тут. Билет заказан, а наличные и все прочее будут присланы с курьером из службы безопасности завтра утром.

– О’кей, – сказал я.

– Дафни и я будем рады принять у нас ваших детей, вы же знаете. Глория тоже может приехать, если захочет.

– Спасибо, Дики, я подумаю об этом.

– Она будет в безопасности со мной, Бернард, – сказал Дики, не делая даже попытки скрыть грязный намек. Он всегда похотливо поглядывал на Глорию. Я знал это, и он знал, что я это знаю. Я думаю, что и Дафни, его жена, тоже все знала. Я повесил трубку, не попрощавшись.

И вот, в канун Рождества, когда Глория поселилась с моими детьми и отправила их пораньше в постель, чтобы Санта-Клаус мог действовать спокойно, я стоял и наблюдал, как берлинские полицейские стараются поднять лебедкой из воды разбитый автомобиль. Это не был собственно Гогенцоллерн-канал. Дики перепутал. Это было в Хакенфельде, индустриальной части города, где протекала река Хафель, недалеко от места, где она впадает в Гогенцоллерн.

Здесь Хафель расширяется и превращается в озеро. Было очень холодно, и полицейский доктор настоял, чтобы водолазам дали двухчасовой перерыв. Инспектор полиции попытался было спорить, но в конце концов мнение доктора победило. И теперь лодка с водолазами исчезла во тьме, а я остался в обществе полицейского инспектора. Двое полицейских, оставленных для охраны, зашли за машину с электрогенератором, который гудел не переставая. Полицейские электрики установили прожекторы у края воды, чтобы осветить место работы команды с лебедкой, и все это было очень похоже на ночную съемку фильма.

Я перешагнул через сломанное ограждение – там, где автомобиль упал в воду. Глядя вниз с края набережной, я смог различить сквозь нефтяную пленку смутные очертания автомобиля. Тросы лебедки держали его в подвешенном состоянии. И все же автомобиль выиграл схватку. Один из тросов лопнул, и первая попытка вытащить автомобиль сорвалась. Инспектор сказал, что с машинами всегда проблема, они заполняются водой, а каждый кубический метр воды весит тонну. А тут – большой автомобиль «скорой помощи» марки «ситроен». И что хуже всего, у него погнута рама и водолазы не смогли открыть дверцы.

Инспектор был высокий мужчина лет пятидесяти, с седыми усами, закрученными вверх, как у кайзеровских солдат. Такие усы люди отпускают, чтобы казаться старше.

– Подумать только, я ушел из отдела регулирования уличного движения, потому что не хотел мерзнуть на посту.

Он притопывал сапогами. Тяжелые сапоги производили хрустящий звук, это под ними трескался ледок, застывший между булыжниками мостовой.

– Вам бы следовало остаться в отделе регулирования движения, только перевестись куда-нибудь в Ниццу или в Канны.

– Рио, – сказал инспектор, – мне предлагали работу в Рио. Там есть агентство, где набирают отставных полицейских. Моя жена очень хотела туда уехать, но я люблю Берлин. Такого города больше нет. А я всегда был полицейским и никогда не хотел быть кем-нибудь другим. Я знаю, что вы откуда-то приехали, верно? Я помню ваше лицо. Вы были полицейским?

– Нет. – Я не собирался объяснять, на какие заработки живу.

– Еще с тех времен, когда я был ребенком, – продолжал он, – помню довоенное и военное время. Был такой полисмен-регулировщик, знаменитый на весь Берлин. Его все называли Зигфрид. Я не знаю, было ли это его настоящее имя, но все знали Зигфрида. Он стоял на посту на Вильгельмплац у небольшого красивого белого дворца, где размещалось министерство пропаганды доктора Геббельса. Там всегда толпились туристы, разглядывающие известных людей, входящих и выходящих из здания. А в дни политических кризисов здесь собирались большие толпы людей, старающихся догадаться, что происходит. Мой отец всегда показывал мне Зигфрида, высокого полицейского в длинном белом плаще. И мне хотелось иметь такой же плащ, какие носят полицейские. И я хотел, чтобы министры и генералы, журналисты и кинозвезды здоровались со мной так же по-приятельски, как с ним. Там, на Вильгельмплац, в киоске продавали сувениры, там можно было купить фотографии всех нацистских больших людей, и я спрашивал отца, почему там нет фотографии Зигфрида. Я бы купил одну. Отец говорил, что, может быть, они появятся на следующей неделе. Но я каждую неделю приходил туда и ни разу не видел ни одной. Я решил, что когда вырасту и буду полицейским на Вильгельмплац, то мои фотографии будут продаваться в киоске. Это глупо, не правда ли, но такие пустые вещи иногда переворачивают всю человеческую жизнь!

– Да, – сказал я.

– Я знаю, что вы приехали откуда-то, – сказал он, глядя мне в лицо и хмурясь.

Я протянул полицейскому инспектору свою карманную фляжку бренди. Он заколебался, осматриваясь вокруг.

– Доктор прописал, – пошутил я.

Он улыбнулся, сделал глоток и вытер рот тыльной стороной руки.

– Боже мой, какой холод, – сказал он, как бы извиняясь.

– Холодно. Канун Рождества, – заметил я.

– Теперь я вспомнил, – вдруг сказал он. – Вы были в той футбольной команде, которая играла на мостовой за стадионом. А я приводил туда своего маленького брата. Ему было десять или одиннадцать. Вы тогда были в том же возрасте.

Он даже крякнул от удовольствия, что все-таки вспомнил, где видел меня раньше.

– Да, футбольная команда, ею руководил сумасшедший английский полковник, высокий и в очках. Он вовсе не соображал, как играть в футбол, и даже не умел правильно ударить по мячу и бегал вокруг поля, размахивал тростью и орал, задрав голову. Вспоминаете?

– Вспоминаю, – сказал я.

– А я сейчас прямо вижу, как он машет тростью и орет. Какой-то сумасбродный старик. После матча он давал каждому мальчику плитку шоколада и яблоко. Большинство ребят за тем и приходили, чтобы получить шоколад и яблоко.

– Вы правы, – сказал я.

– Я сразу подумал, что видел вас раньше.

Он долго молчал, глядя на воду, а потом спросил:

– Кто в «скорой помощи»? Один из ваших людей?

Он знал, что я из Лондона, и старался догадаться об остальном. В Берлине для этого не надо быть психологом.

– Арестованный, – ответил я.

Уже почти совсем стемнело. Дневной свет непродолжителен в Берлине в такие хмурые декабрьские дни. Уличные огни выглядели в тумане как маленькие мягкие шарики. Вокруг нас были только краны, склады, баки, нагромождения ящиков и ржавые железнодорожные пути. И перед нами, за водным пространством, было то же самое. Никакого движения вокруг, только медленное течение реки. Громадный город вокруг нас замер, и только генератор нарушал тишину. Если посмотреть вдоль реки на юг, можно разглядеть остров Айсвердер. А за ним, утопая в тумане, виднелся Шпандау, знаменитый не только своими пулеметами, но и тюрьмой, где сидел, охраняемый солдатами четырех стран-союзниц, старый и немощный заместитель Гитлера.

Полицейский инспектор проследил за моим взглядом.

– Не Гесс? – пошутил он. – Не говорите мне, что бедный старик наконец удрал.

Я заставил себя улыбнуться.

– Не повезло, что пришлось работать под Рождество, – сказал я. – Вы женаты?

– Женат. Я живу здесь поблизости, за углом. И мои родители живут в этом же доме. Знаете, я ни разу за всю свою жизнь не покидал Берлина.

– И во время войны тоже?

– Да, всю войну я прожил здесь. Я подумал об этом как раз тогда, когда вы мне дали выпить.

Он поднял воротник своего форменного пальто и продолжал:

– Вот так, стареешь и вдруг вспоминаешь то, о чем не вспоминал сорок лет. Сегодня, например, я вспомнил, как в 1944 году, тоже перед Рождеством, я был на дежурстве совсем рядом, на газовом заводе.

– Вы служили в армии?

Он не выглядел достаточно старым.

– Нет. Гитлерюгенд. Мне было четырнадцать, и я только что получил униформу. Они посчитали меня недостаточно сильным, чтобы доверить мне оружие, и назначили рассыльным на посту воздушного наблюдения. Я там был самым младшим. Они поручили мне эту работу, потому что уже много месяцев не было воздушных налетов и это казалось безопасным. Ходили слухи, что Сталин велел западным державам не бомбить Берлин, чтобы Красная Армия могла захватить его неповрежденным.

Он улыбнулся несколько сардонически.

– Но слухи оказались ложными, и пятого декабря американцы налетели прямо посреди дня. Люди говорили, что «ами» намеревались попасть в заводы Сименса, но я точно не знаю. Сименсштадт бомбили очень сильно, но бомбы попали и в Шпандау, Панков, Ораниенбург и Вайсензее. Наши истребители атаковали «ами», когда они сюда прилетели бомбить, я слышал пулеметную стрельбу и думал, что они быстро побросают бомбы куда попало и повернут домой.

– Почему вы вспомнили именно этот воздушный налет?

– Я ехал по улице, и меня сбросило с велосипеда взрывной волной. Бомба упала на Штрайтштрассе – тут совсем рядом. Офицер на посту наблюдения нашел для меня другой велосипед и дал немного шнапса из фляжки, в точности как вы сейчас. Я почувствовал себя взрослым. Я никогда до этого не пробовал шнапса. А потом он послал меня на велосипеде с донесением в наш штаб, который был на станции Шпандау. Наши телефоны были разбиты. Он мне сказал, чтобы я был осторожным и, если налетят снова, спрятался в убежище. Когда я доставил донесение и вернулся, от них уже ничего не оставалось. Пост был разнесен в щепки. Все они были мертвы. Это была бомба замедленного действия. И она лежала где-то совсем рядом, когда он давал мне шнапс. Понимаете, никто не услышал в грохоте бомбежки, как она упала.

Вдруг его тон изменился, будто он был смущен тем, что рассказал мне свои военные переживания. Может быть, сравнивая все это с рассказами людей, которые вернулись с Восточного фронта, он посчитал пережитое им всего лишь маленькими неприятностями.

Он был затянут в свой плащ, как человек, который идет на парад. Снова посмотрев в воду на утонувший автомобиль, он сказал:

– Если и в следующий раз мы его не вытащим, придется пригнать большой кран. А это значит, что мы будем ожидать конца праздников. Люди из профсоюза так и сказали.

Я понял, что он хочет дать мне возможность уйти.

– Водолазы сказали, что автомобиль пуст.

– Просто они хотят поскорее уйти домой, – легкомысленно заявил я.

Инспектора это обидело.

– О, нет. Они славные ребята. И не будут врать, только чтобы не погружаться в воду.

Конечно, он был прав. В Германии все еще существует этика отношения к своему делу. Я сказал:

– Но они не могли там многого увидеть, машина покрыта нефтью и илом. Я знаю, как это бывает в такой воде: подводные лампы отражаются в стеклах машины, и ничего нельзя рассмотреть.

– А вот идет ваш друг, – сказал инспектор и отошел к другому концу набережной, чтобы не мешать нам.

Это был Вернер Фолькман. Он был в длинном тяжелом пальто с каракулевым воротником и в шляпе, сдвинутой на затылок. Я в шутку называл это пальто одеждой импресарио, но теперь мне было не до смеха. В своем отсыревшем пальто я промерз до костей.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – ответил я. – Ровным счетом ничего.

– Не морочь мне голову. Я все бросил, чтобы примчаться сюда.

– Извини, Вернер, но тебе не стоило беспокоиться.

– Ничего, дороги пустынны, а потом я как еврей чувствую, что с моей стороны несколько лицемерно праздновать Рождество.

– Ты оставил Зену одну?

– Да нет, у нас ее сестра со всей семьей – четверо детей и муж.

– Теперь я понимаю, почему ты примчался.

– Да нет, мне все это нравится, – возразил Вернер. – Зена любит делать такие вещи обстоятельно. Ты же знаешь, как принято в Германии. Всю вторую половину дня она наряжала елку, цепляла на нее настоящие свечи и раскладывала подарки.

– Тебе надо быть с ними. В Германии вечер в канун Рождества – Heilige Abend – самый важный момент праздника. Только смотри, чтобы они не сожгли твой дом.

– Я вернусь вовремя, к ужину. Я им сказал, что и ты приедешь.

– Мне очень бы хотелось, Вернер. Но я должен быть здесь, когда машину вытащат из воды. Дики настаивает, а ты знаешь, что это такое.

– А когда вы снова попытаетесь ее поднять?

– Примерно через час. А что ты узнал утром в больнице?

– Ничего особенно полезного. Люди, которые ее забирали, были одеты как врач и его персонал. А снаружи их ждал «ситроен». Люди из приемного покоя говорили, что «скорая помощь» должна была доставить ее в частную клинику в Дэлеме.

– Ну, а что с копом, который ее охранял?

– Для него они приготовили такую историю. Сказали ему, что они из штата клиники. И что женщине нужно сделать рентген, прежде чем они ее увезут. Рентгеновский кабинет находится внизу, и они обещали сделать это за тридцать минут. Она была очень слаба и горько жаловалась на то, что ее хотят куда-то поместить. Она скорее всего не представляла, что с ней должно произойти.

– Что она попадет в реку Хафель, ты это имеешь в виду?

– Нет. Что это – команда КГБ, которая вызволяет ее из лап полиции.

Я спросил:

– А почему из приемного покоя клиники, прежде чем ее выпустить, не позвонили в полицию?

– Я не знаю, Берни. Один из них сказал, что при ней находились бумаги, в которых было указано, что она должна быть перевезена в этот день. А другой заявил, что снаружи у машины «скорой помощи» стоял полицейский, поэтому казалось, что все в порядке. Мы скорее всего никогда не узнаем в точности, что там произошло. Это же больница, а не тюрьма, и персонал не очень-то беспокоится о том, кто входит и выходит.

– Что ты думаешь обо всем этом, Вернер?

– Очевидно, они узнали, что женщина заговорила. Каким-то образом это дошло до Москвы, и они посчитали, что это единственный способ исправить дело.

– А почему бы им не переправить ее прямо в Восточный Берлин?

– В машине «скорой помощи»? Очень уж заметно. Даже русским не нужна такая огласка. Вытащить арестованную из полиции и переправить через колючую проволоку – все это выглядит совсем нехорошо, и особенно сейчас, когда восточные немцы из кожи лезут, чтобы показать всему миру, какими добрыми соседями они могут быть.

Он взглянул на меня.

– Так гораздо проще, – продолжал Вернер. – Они просто освободились от нее. Застраховали себя от случайностей. Если она даже и заговорила у нас, то они сделают все, чтобы у нас не было никаких доказательств.

– Но это уж очень крутые меры, Вернер. Почему они так переполошились?

– Они знают, что эта женщина вела радиопередачи под руководством твоей жены.

– Ладно, – ответил я. – Но ведь Фиона уже там. Почему же они так беспокоятся, что именно эта женщина может нам сказать нечто важное?

– За всем этим стоит Фиона? Ты это имеешь в виду?

– Трудно было бы не заподозрить, что руку к этому приложила она.

– Но сама Фиона в безопасности и в полном порядке. О чем ей теперь беспокоиться?

– Не о чем, Вернер. Ей совсем не о чем теперь беспокоиться.

Он посмотрел на меня с озадаченным видом, а потом сказал:

– И еще этот радиообмен. Что там думает Дики об этих двойных кодах?

– Он не думает об этом. Он надеется, что эта женщина, Миллер, забудется, и запретил мне говорить со Штиннесом.

– Дики никогда не искал для себя дополнительной работы.

– Никто в ней не заинтересован, – ответил я. – Когда я ездил поговорить с Сайлесом Гонтом и фон Мунте, я убедился, что никто из них не проявляет интереса к этому делу. Сайлес погрозил мне пальчиком, когда я было занялся фон Мунте. И посоветовал не раскачивать лодку, не начинать раскапывать все это дело.

– Я не знаю старого мистера Гонта так хорошо, как ты. Я только помню его в берлинском офисе в те времена, когда твой отец был резидентом. Нам тогда было что-то около восемнадцати лет. У нас было с мистером Гонтом пари. Он говорил, что они никогда не возведут Стену. И я выиграл пятьдесят марок – в то время это были большие деньги. Вполне хватало, чтобы посидеть где-нибудь вечером.

– Я хотел бы получить одну марку за каждый твой такой рассказ, Вернер.

– Ты в плохом настроении, Берни. Мне жаль, что ты получил такое мерзкое задание. Это не моя вина.

– Я надеюсь все-таки провести пару дней с детьми. Они вырастут без меня, Вернер. И Глория тоже там.

– Я рад, что все идет хорошо… Ты и Глория.

– Это довольно забавно, – ответил я. – По возрасту гожусь ей в отцы. Ты знаешь, сколько ей лет?

– Нет и не хочу знать. Есть разница между моим возрастом и возрастом Зены. Но это не мешает нам быть счастливыми.

Я повернулся к Вернеру, чтобы лучше видеть. Было темно. Его лицо освещали отблески лучей прожекторов. Глаза были серьезными. Бедный Вернер. Был ли он на самом деле счастлив? Я часто думал о семейной жизни.

– Глория моложе Зены, – сказал я.

– Будь счастлив, пока можешь, Берни. Возраст Глории не имеет значения. Ты все еще чувствуешь себя скверно из-за Фионы. Ты не можешь пережить ее уход. Она была для тебя чем-то вроде якоря, основы. Без нее ты чувствуешь себя неспокойно и неуверенно. Но это только временное явление. Ты с этим справишься. И Глория как раз то, что тебе надо.

– Может быть.

Я не стал с ним спорить. Он хорошо знал людей и их психологию. Поэтому в свое время он и был таким хорошим агентом, молодым и беззаботным и легко идущим на риск.

– Ну, а что все-таки, по-твоему, произошло? Кодовые имена – это забота аналитиков и координационного штата. Почему тебя так заботит, сколько кодовых имен использовала Фиона?

– Она использовала только одно имя, – раздраженно ответил я. – У каждого из них только одно имя. Наши люди имеют одно имя для источника и также для агента. Это подтвердил фон Мунте. Фиона была «Eisen-guss» – «Чугун», и никаких других имен.

– Насколько ты уверен?

– Я не уверен на все сто процентов, – сказал я ему. – В этом деле появляются особые обстоятельства. Но я уверен на девяносто девять процентов.

– Этого не может быть, Берни.

– Без сомнений, это так, Вернер.

– Берни, сегодня Рождество. Я выпил пару рюмок, чтобы быть пообщительнее. Но этого не может быть.

– Эта женщина, Миллер, передавала материалы от двух источников. Оба разведчики высшего ранга. Одним из них была Фиона.

Вернер схватился за нос большим и указательным пальцами и закрыл глаза. Он всегда так делал, если надо было крепко задуматься.

– Ты хочешь сказать, что там есть еще кто-то? Ты хочешь сказать, что КГБ и сейчас имеет кого-то в самом лондонском Центре?

– Я не знаю.

– Не увиливай, – проговорил Вернер. – Не бросай мне в лицо такой пирог с кремом, чтобы потом говорить, что ты чего-то не знаешь.

– Все указывает на это, – сказал я. – И я говорил об этом в лондонском Центре. Я даже рисовал им диаграммы, но ни один не пошевелился.

– А может быть, это трюк? Трюк КГБ?

– Вернер, я ведь не ленч организую. Я делаю предположение, которое должно быть проверено.

– Миллер могла понять это неправильно, – предположил Вернер.

– Она могла понять это неправильно, но остается вопрос, на который надо найти ответ, даже если это так. А что, если кто-то сейчас читает материалы ее допроса и начинает подозревать, что этим вторым источником мог быть я?

– А! Значит, ты прикрываешь свою задницу. На самом деле ты не думаешь, что в лондонском Центре есть другой источник, работающий на КГБ, но ты понял, что тебе надо подать дело таким образом на тот случай, если кто-нибудь подумает, что это ты. Ты просто пытаешься защитить себя.

– Не будь дураком.

– Я не дурак, Бернард. Я знаю лондонский Центр, и я знаю тебя. А ты суетишься вокруг огня на случай, если тебя обвинят в поджоге.

Я отрицательно покачал головой, но подумал: а вдруг он прав? Он знал меня лучше, чем кто-либо другой. Даже лучше, чем Фиона.

– Ты и в самом деле будешь торчать здесь, пока они не вытащат этот автомобиль из воды?

– Именно это я и собираюсь делать.

– Поедем ко мне и перекусим. Попроси полицейского инспектора позвонить тебе, когда они снова начнут работу.

– Нет, Вернер. Я обещал Лизл пообедать с ней в отеле, если смогу уйти отсюда в приемлемое время.

– Может быть, я позвоню ей и скажу, что ты не можешь прийти?

Я посмотрел на часы.

– Да, пожалуйста, Вернер. Она там встречается со своими старыми друзьями, с пожилым господином Кохом и с людьми, у которых покупала вино. И они будут недовольны, если из-за меня обед задержится.

– Я позвоню ей. Подарок передам завтра, а сегодня поздравлю с Рождеством.

Он поднял воротник пальто и засунул внутрь белый шелковый шарф.

– Ну и холодно здесь, у реки.

– Иди обратно к Зене, – сказал я ему.

– Если ты уверен, что не можешь пойти со мной… Слушай, я привезу тебе что-нибудь поесть.

– Не будь еврейской матерью, Вернер. Здесь много мест, где можно перекусить. Я провожу тебя до машины. Там на углу открыт бар. Возьму сосисок и пива.

Было почти десять вечера, когда они наконец вытащили машину «скорой помощи» из воды. Это была печальная картина. Автомобиль затянуло илом, пока он лежал на дне. Одна из шин была порвана в клочья, и кузов оказался искореженным, когда машина ударилась о заграждение, которое и поставлено для защиты от таких случаев.

Машина «скорой помощи» опустилась на мостовую. Дальше работа пошла без задержек. Водолазы еще не успели упаковать свое оборудование, когда дверцы машины были открыты рычагом и можно было начать осмотр внутри.

В машине не оказалось никого. Это стало ясно в первые же минуты, но мы продолжали осмотр, отыскивая улики.

К четверти двенадцатого полицейский инспектор объявил предварительное расследование завершенным. Хотя они и собрали некоторые разрозненные предметы и положили их в пластиковые мешочки как вещественные доказательства, ничего не было найдено такого, что проливало бы свет на обстоятельства исчезновения Кароль Эльвиры Миллер, русского агента, по ее собственному признанию.

Мы все перемазались. Я вместе с полицейскими пошел в туалет у верфи. Там не было горячей воды и нашелся единственный кусочек мыла. Один из полицейских принес откуда-то большое ведро кипятка. Другие стояли поодаль, позволив инспектору помыться первым. Он кивнул мне, указывая на соседнюю раковину.

– Что вы думаете об этом? – спросил инспектор и кивнул на горячую воду, чтобы и я воспользовался ею.

– Куда могли подеваться тела?

– Мы их выудим из шлюзов Шпандау, – сказал он без колебаний.

– Но ведь когда машина падала в воду, там уже никого не было.

Инспектор снял пиджак и рубашку, чтобы почистить места, на которые попала грязь.

– Вы думаете, что никого не было?

Я стоял рядом с ним и взял из его рук мыло.

– Передние дверцы были заперты, задняя дверца салона «скорой помощи» тоже была заперта. Немного найдется людей, которые, выходя из автомобиля под водой, не забывают запереть дверцы, прежде чем уплыть прочь.

Он передал мне бумажные полотенца.

– Так он упал в воду пустым? Но вы не хотите об этом говорить?

– Скорее всего это просто трюк, – сказал я. – А как вы получили информацию, где искать машину?

– Я заглянул в книгу записей. Там был зарегистрирован анонимный телефонный звонок от прохожего. Вы думаете, он был ложным?

– Возможно.

– А арестованная была увезена куда-то?

– Почему-то они захотели привлечь наше внимание.

– И испортить мне канун Рождества, – сказал он. – Я убью этих подонков, если когда-нибудь их схвачу.

– Их?

– Их было по меньшей мере двое. Рычаг коробки передач находился в нейтральном положении. Значит, они толкали ее руками. Для этого нужны два человека: один толкает, а другой за рулем.

– Их трое, согласно тому, что нам сообщили.

Он кивнул.

– Слишком много криминальных историй на телевидении, – сказал инспектор. Он дал знак полицейским, что они могут принести еще ведро и начать мыться.

– Этот английский полковник с детской футбольной командой… Он ваш отец, верно?

– Да, – сказал я.

– Я понял это потом и готов был вырвать свой язык. Не обижайтесь. Все любили этого пожилого джентльмена.

– Все о’кей, – сказал я.

– Ему вовсе не нравился футбол. Он это делал для немецких детей. Их было так немного в те годы. Он, наверное, ненавидел каждую минуту этой игры. А мы ничего не понимали и удивлялись, почему он так много времени уделяет футболу, если сам не может даже ударить по мячу. Он организовал еще много чего для детей. И он послал вас в соседнюю школу, а не ту, в которую ходили все английские дети. Он, наверное, был необычный человек, ваш отец.

Вымыв руки и лицо, я избавился только от явно заметной грязи. Пальто насквозь промокло, в ботинках хлюпала вода. Берега и на дно реки Хафель в течение целого века пропитывались промышленными отходами и стоками канализации. Поэтому мои только что вымытые руки по-прежнему воняли всем этим.

В отеле было уже темно, когда я открыл входную дверь ключом, который давали наиболее привилегированным гостям. Отель Лизл Хенних был когда-то просто большим домом, и этот дом принадлежал еще ее родителям. Серый дом на Кантштрассе. Таких домов много в Берлине. В нижнем этаже был оптический магазин, и его яркие вывески частично скрывали следы от обстрела города Красной Армией в 1945 году. Мои самые ранние воспоминания связаны с домом Лизл – и мне сейчас трудно думать о нем, как об отеле, потому что я жил здесь ребенком, когда мой отец служил в британской армии. Я помню потрепанный бурый ковер у главной лестницы еще ярко-красным.

Наверху лестницы, в холле, помещался бар. Там было темно. Светилась только маленькая елочка, стоящая на стойке бара. На ней в меланхолической попытке казаться праздничными мигали маленькие зеленые и красные лампочки. Свет отражался в развешенных на стенах фотографиях в застекленных рамках. Здесь присутствовали очень известные люди, когда-то жившие в Берлине, блиставшие здесь, а теперь ушедшие навсегда – Эйнштейн и Набоков, Гарбо и Дитрих, Макс Шмелинг и грос-адмирал Дениц.

Я заглянул в комнату для завтраков. Она была пуста. Деревянные стулья были поставлены на столы, чтобы освободить пол для уборки. Графинчики, столовые приборы и высокая стопка белых тарелок были подготовлены на сервировочном столе. Вокруг не было никаких признаков жизни. Не было даже запахов готовящейся пищи, который по ночам всегда заполнял дом.

Я тихонько прошел через салон к лестнице черного хода. Моя комната была наверху, я любил останавливаться в маленькой мансардной комнате, где жил ребенком. Но прежде чем выйти на лестницу, я должен был прошествовать мимо двери комнаты Лизл. Полоска света под дверью свидетельствовала, что она не спит.

– Кто там? – спросила она тревожно. – Кто это?

– Это Бернд, – ответил я.

– Входи, негодный мальчишка. – Ее голос достаточно громок, чтобы разбудить всех в доме.

Она сидела на кровати, и за ее спиной было не менее дюжины подушек. Голова была обернута шарфом, а на столике у кровати стояла бутылка шерри и стакан. Всюду по кровати были разложены газеты, некоторые из них порваны в клочья, другие валялись на полу, разбросанные до самого камина.

Она сняла очки с такой быстротой, что ее сухие темные волосы растрепались.

– Поцелуй-ка меня! – потребовала она.

Я так и сделал, ощутив сильный запах духов и заметив косметику с накладными ресницами. Все это она применяла в исключительных случаях. Канун Рождества – Heilige Abend – с друзьями много для нее значил. Я догадывался, что она не сняла косметику, дожидаясь моего прихода.

– Ну, хорошо провел время? – спросила она со сдержанным гневом.

– Я работал, – ответил я. Мне не хотелось пускаться в разговоры, хотелось завалиться в постель и спать очень долго.

– С кем ты был?

– Я же говорю тебе, я работал. – Мне хотелось смягчить ее гнев. – У тебя был обед с господином Кохом и твоими друзьями? Что ты им приготовила, карпа? Они любят карпа на Рождество. Они часто говорили мне, что это самое вкусное блюдо. Даже во время войны они каким-то образом ухитрялись достать карпа.

– Лотар Кох не смог прийти. У него грипп, а виноторговцы должны были отправиться в свою компанию.

– И ты была совсем одна, – сказал я. Наклонившись, я еще раз ее поцеловал. – Мне так жаль, Лизл.

Она была в свое время очень хорошенькой. Помню, как я еще ребенком чувствовал себя виноватым, потому что думал, что она красивее моей матери.

– Я действительно очень сожалею.

– Но ты должен был прийти.

– Никак нельзя было этого избежать. Я должен был торчать там.

– Где торчать – у Кемпинских или у Штайгенбергеров? Не ври мне, дорогой. Когда Вернер мне звонил, я слышала в трубке музыку и голоса. Поэтому можешь не стараться меня убедить, что ты работал.

Она коротко засмеялась, но в этом смехе не было радости.

Она так и просидела полночи на кровати, разжигая свою злобу.

– Я работал, – повторил я. – Объясню все завтра.

– Здесь нечего объяснять, дорогой. Ты свободный мужчина. Ты не должен проводить канун Рождества со старой уродливой женщиной. Иди и резвись, пока ты молодой. Я не возражаю.

– Не расстраивайся так, Лизл. Вернер звонил из своего дома, а я был на работе.

К этому времени она почувствовала запах ила от моей одежды и надела очки, чтобы получше меня рассмотреть.

– Ты весь в грязи, Бернд. Что ты там делал? Где ты был?

Из ее кабинета послышался бой красивых бронзовых часов. Половина третьего.

– Я уже говорил тебе, Лизл. Я был с полицией на реке Хафель. Мы вытаскивали машину из воды.

– Сколько раз я предупреждала тебя, чтобы ты не ездил слишком быстро.

– Это не моя машина, – сказал я.

– Тогда что же ты там делал?

– Работал. Можно я выпью?

– Возьми стакан на столе. У меня только шерри. Виски и бренди заперты в подвале.

– Шерри как раз то, что надо.

– Боже, Бернд, что ты делаешь? Кто же пьет шерри целыми бокалами?

– Но ведь сейчас Рождество, – сказал я.

– Да, Рождество, – повторила она и налила себе еще одну небольшую порцию шерри.

– Был телефонный звонок. Женщина. Сказала, что ее зовут Глория Кент. Сообщила, что все посылают тебе привет. Она не оставила свой телефонный номер, сказала, что ты его знаешь, – фыркнула Лизл.

– Да, я знаю. Это привет от детей.

– Ах, Бернд! Поцелуй меня, дорогой. Почему ты так мучаешь свою тетю Лизл? Я качала тебя на коленях в этой самой комнате, когда ты еще не умел ходить.

– Да, я знаю, но я не мог уйти оттуда, Лизл. Это моя работа.

Она поиграла ресницами, как молодая актриса.

– Когда-нибудь и ты состаришься, дорогой. И тогда поймешь, что это такое.

Рождественское утро. Западный Берлин – как город-призрак. Я вышел на улицу, и меня поразила тишина. На Кудамм совсем не было движения, и, хотя неоновые вывески и огни магазинов светились, на широких тротуарах не было видно ни души. Я думал об этом городе на всем пути до Потсдаммерштрассе.

Потсдаммерштрассе – это главная улица района Шонеберг, широкая и прямая. Она называется в начале Хауптштрассе и идет на север к Тиргартену. Здесь вы можете найти все, что хотите, и еще больше вещей, встречи с которыми желали бы избежать. Здесь чудные магазины, маленькие кафе с восточной кухней и шикарные дома – постройки девятнадцатого века, которые считаются национальным достоянием. Здесь стоит дворец в стиле необарокко – так называемый Народный суд – Volksgerichtsof, где гитлеровские судьи выносили смертные приговоры по две тысячи в год. Многие люди были казнены только за то, что рассказывали невинные антинацистские анекдоты.

Теперь в залах Народного суда было пусто и раздавалось громкое эхо. Там размещались службы четырех держав-союзниц, которые контролировали авиационное сообщение между Берлином и Западной Германией. А за Народным судом начиналась улица, где жил Ланге. Из его квартиры на верхнем этаже открывался вид на соседние улицы. «Ланге» это не фамилия и не имя. Так этого американца прозвали за большой рост, «ланге» по-немецки означает длинный. Его настоящее имя было Джон Коби. Его отец был литовцем, и он решил, что фамилия Кобилунас слишком длинна для будущего американца, которому предстоит завоевать рынок в Бостоне.

Дверь с улицы вела на мрачную лестницу. Окна на каждой лестничной площадке были заколочены досками. Было темно, лестница освещалась только тусклыми лампочками, защищенными от вандализма прохожих проволочными сетками. На стенах не было никаких украшений, только всякого рода надписи. На верхнем этаже дверь одной из квартир была недавно выкрашена в светло-серый цвет, на ней красовалась новая пластмассовая кнопка звонка и табличка: «ДЖОН КОБИ, ЖУРНАЛИСТ». Дверь открыла миссис Коби и провела меня в ярко освещенную и хорошо обставленную квартиру.

– Ланге был очень рад, что вы позвонили, – прошептала она. – Просто чудесно, что вы решили к нам зайти. Он очень расстроен. Приободрите его немного.

Это была невысокая хрупкая женщина с бледным лицом, какое бывает у всех берлинцев с наступлением зимы. У нее были ясные глаза, круглое лицо и челка, спускающаяся до самых бровей.

– Я попытаюсь, – пообещал я, проходя к Ланге.

Это была захламленная комната, типичная для писателя или журналиста. Здесь были набитые книгами шкафы, письменный стол со старой пишущей машинкой, а на полу свалены в кучу книги и газеты. Но Ланге уже давно не был профессиональным писателем, и даже в бытность его журналистом он не был человеком, который обращается к книгам как к последнему прибежищу. Впрочем, Ланге никогда и не был журналистом. Он был много лет уличным репортером, который достает факты из первых рук и домысливает то, что находится за фактами. Так же, как и я.

Мебель была старинная, но недорогая, какую можно найти на распродажах или чердаках – случайное смешение всех типов и стилей. В углу комнаты когда-то стояла большая печь, и стены там были облицованы старым бело-голубым кафелем. Эти старинные кафельные плитки сейчас ценились очень высоко, но они были накрепко прикреплены к стене. Мне показалось, что все ценное, но не прикрепленное таким образом, уже продано.

На нем был шелковый красно-золотой халат, а под ним – серые фланелевые брюки и хлопчатобумажная рубашка на пуговицах, которую сделали популярной фирма «Братья Брук». Его галстук был цветов лондонского «Гаррик-клуба», где обычно встречаются актеры, газетчики и адвокаты. Ему было за семьдесят, он был худощав и высок, и в нем ощущалось что-то такое, что делало его моложе. Чисто выбритый и аккуратно причесанный. У него был выдающийся костистый нос и зубы, слишком неровные и желтые, чтобы быть ненатуральными.

Я вовремя вспомнил манеру Ланге здороваться, он бил с размаху по ладони, как это делали немецкие крестьяне, когда скрепляли торговую сделку по продаже свиней.

– Веселого Рождества, Ланге, – приветствовал я.

– Рад тебя видеть, – сказал он, отпуская мою руку.

Мы виделись в последний раз в другом месте, в квартире над булочной.

Его американский акцент был очень заметен, словно он только вчера приехал. А Ланге жил здесь гораздо дольше своих соседей. Он приехал сюда как репортер еще до того, как Гитлер пришел к власти в 1933 году, и оставался здесь до момента, когда Америка вступила во Вторую мировую войну.

– Кофе, Бернард? Он уже готов. Или вы предпочитаете стакан вина? – спросила Герда Коби, забирая мое пальто. Она никогда не называла меня Берни, несмотря на то, что знала меня ребенком. Мне кажется, что она охотно обращалась бы ко мне «герр Сэмсон», если бы не ее муж, которому она следовала во всем. Она была гораздо моложе Ланге и все еще оставалась хорошенькой. Она была оперной певицей, известной во всей Германии. Они встретились в Берлине, когда он в 1945 году возвратился туда с американской армией.

– Я не завтракал. Чашка кофе – это было бы великолепно.

– Ланге, а ты?

Он посмотрел на нее ничего не выражающим взглядом и ничего не ответил. Она пожала плечами и сказала, обращаясь ко мне:

– Он хочет вина. Никак не может это бросить.

Она выглядела слишком хрупкой для оперной певицы, но афиши на стенах пестрели ее именем в операх Вагнера, в «Фиделио» Бетховена, в берлинской Государственной опере и в мюнхенской постановке оперы Генделя «Израиль в Египте», которая подверглась «ариизации» и шла под другим названием – «Неистовство монголов».

– Но сегодня Рождество, жена. Дай нам обоим вина.

Он не улыбнулся, и она тоже. Это был обычный стиль их общения.

– Мне немного вина в кофе, – сказал я. – Я буду сегодня долго за рулем. А потом мне нужно в Главное управление полиции подписать кое-какие документы.

– Присаживайся, Берни, и расскажи, что ты тут делаешь. Последний раз, когда мы виделись, ты был в Лондоне, женатый и с детьми.

Он говорил громко и несколько невнятно, в манере Боггарта.

– Я здесь по делам всего на пару дней.

– О, разумеется, – заметил Ланге. – Надо кое-что узнать, собрать в кучу и снова отправляться в свою контору.

– Дети, наверное, уже большие, – сказала миссис Коби. – Вы должны были быть с ними сейчас дома. Они заставили вас работать в Рождество? Это ужасно.

– Любимое занятие моего босса.

– И у вас нет профсоюза, который бы за тебя заступился? – сказал Ланге.

Он не любил департамент и не упускал случая плохо отозваться о людях, которые работали в лондонском Центре.

– Это верно, – сказал я.

Мы сидели и говорили о пустяках минут пятнадцать, а может быть, и полчаса. Мне требовалось какое-то время, чтобы приспособиться к резкому, жесткому стилю Ланге.

– Все еще работаешь на департамент, да?

– Больше нет.

Он игнорировал мой отрицательный ответ, прекрасно понимая, что ему грош цена.

– Ну, а я страшно доволен, что вовремя выбрался оттуда.

– Ты был первым, кого мой отец завербовал в Берлине, по крайней мере, так говорят.

– И они правы. Я благодарен ему. В 1945 году мне не терпелось распрощаться с газетным делом.

– А что в нем плохого?

– Ты слишком молод, чтобы помнить. Они одевали корреспондентов в красивую форму, вешали знак «Военный корреспондент», а потом эти болваны из армейского департамента печати приказывали нам, что надо и что не надо писать.

– Но только не тебе, Ланге. Никто не мог приказывать тебе, что надо писать.

– Нет, мы не могли спорить с ними. Я жил в квартирах, которые принадлежали армии, я ел армейские пайки, ездил на армейских автомобилях и на их бензине и тратил армейские оккупационные деньги. Конечно, они нас держали за яйца.

– Они старались помешать Ланге встречаться со мной, – сказала миссис Коби с негодованием.

– Они пытались запретить всем солдатам союзников говорить с немцами. Они старались навязать всем солдатам эту идиотскую недружественную доктрину. Вы можете представить, как я напишу материалы в прессу, не общаясь с немцами? В армии все были недовольны, потому что, когда наш солдат пытался похлопать девочку по попке, он слышал окрик: «Нельзя!» Тогда даже армейские медные лбы поняли, насколько идиотской была эта доктрина.

– Все было ужасно в 1945 году, когда я встретилась с Ланге, – сказала Герда Коби. – Мой прекрасный Берлин был неузнаваем. Вы слишком молоды, Бернард, чтобы это помнить. Всюду громадные кучи развалин. Во всем городе ни одного дерева и ни одного кустика. Тиргартен словно пустыня. Все, что могло гореть, сгорело дотла. Все каналы и реки были забиты хламом и железом, сваленным туда, чтобы можно было проехать по дорогам. Над городом висел запах смерти, вонь из каналов была еще страшнее.

Эти взволнованные воспоминания – они были так необычны для нее. Она внезапно умолкла, будто ее что-то остановило. Потом встала и налила мне чашку кофе из термоса, а мужу стакан вина. Я подумал, что он уже выпил немного до моего прихода.

Кофе был в красивой чашечке, которая вмещала не более одного глотка. Я с благодарностью его выпил. Я не мог начать день, не выпив кофе.

– Die Stunde Null – час ноль по-немецки. Мне не нужно было объяснять, что это значит. Когда я приехал сюда в 1945 году, Берлин выглядел так, будто настал конец света.

Ланге почесал голову, не нарушая аккуратной прически, и продолжал:

– И в этом хаосе я должен был работать. Никто из армейских ребят и никто из так называемого Военного правительства не знал города. Половина из них даже не знала немецкого. Я работал в Берлине до самого 1941 года и мог восстановить некоторые старые контакты. Я восстановил почти всю сеть агентов, которую наладил на Востоке твой отец. Он был умница, твой отец, и знал, что я выполню все, что ему обещал. Он сделал меня своим помощником, и я объяснял армейским корреспондентам, где можно и где нельзя носить знак «Военный корреспондент».

Он засмеялся:

– Боже мой, они просто с ума сходили от меня и от твоего отца. Американская армия выражала недовольство разведкой Эйзенхауэра. А твой отец имел прямой выход на Уайтхолл и всегда имел на руках козырного туза.

– А почему ты поехал в Гамбург? – спросил я.

– Я пробыл здесь слишком долго, – ответил он и отпил немного ярко-красного вина.

– А как долго после этого Брет Ранселер выполнял свою миссию по отысканию доказательств?

– Не говори мне об этом подонке. Брет был просто младенцем, когда приехал сюда, чтобы «рационализировать управление».

Ланге саркастически выделил два последних слова и продолжил:

– Он был лучшим другом Кремля, лучше всех, кто когда-нибудь у них был, и я в свое время напишу об этом.

– В самом деле? – спросил я.

– Иди в архивы и посмотри… А еще лучше иди на «желтую подводную лодку».

Он улыбнулся и посмотрел на меня, чтобы увидеть, насколько я удивлен его осведомленностью.

– «Желтая подводная лодка» – я слышал, что они так называют большой компьютер в лондонском Центре.

– Я не знаю…

– Конечно, не знаешь, – сказал Ланге. – Ты же не работаешь больше в департаменте, а приехал сюда, чтобы руководить концертом с рождественскими гимнами для британского гарнизона.

– А что делал Брет Ранселер?

– Делал? Разрушил три сети, которые я наладил в русской зоне. Пока не появился он, все шло нормально. А он все время вставлял палки в колеса и требовал моего перевода в Гамбург.

– А какие он давал по этому поводу объяснения? – настаивал я.

– Брет не давал никаких объяснений. Ты же его знаешь. Никто не мог его остановить. Брет тогда был у нас временно, но у него была бумага из лондонского Центра, которая позволяла ему делать все, что он хотел.

– А что делал мой отец?

– Твоего отца уже здесь не было. Они убрали его отсюда прежде, чем появился Брет. Мне было некому жаловаться, и это было частью плана.

– Плана? А что предполагалось в отношении тебя?

– Отстранить от дел. Я был единственным в Берлине, кто получал хороший материал от русских. У меня был парень в Карлсхорсте, который каждый день передавал мне информацию из офиса русской комендатуры. Трудно было бы придумать что-нибудь получше.

– И его остановили?

– Он был первым, кого мы потеряли. Я хотел передать американской армии все, что имел, но Брет меня опередил. Я нарвался на холодный прием. И у меня там совсем не было друзей. Поэтому я и загремел в Гамбург, как этого и хотел лондонский Центр.

– Но ты же там не остался.

– В Гамбурге? Нет, я не остался в Гамбурге. Мой город – это Берлин, сэр. Я поехал в Гамбург, только чтобы дослужить до отставки и уйти. Брет Ранселер добился того, что ему было нужно.

– А что ему все-таки было нужно?

– Показать нам, какой он крепкий орешек. Он денацифицировал берлинский офис и разрушил нашу лучшую сеть. Он так и называл это – «денацификация». А что он думал? Кого, к черту, мы могли найти, кто бы рисковал своей головой, воруя секреты у русских социалистов, коммунистов и левых либералов? Мы должны были использовать бывших нацистов, только они были профессионалами. К тому времени вернулся твой отец и пытался собрать разбросанные осколки. Брет читал философию в каком-то колледже. Твой отец хотел, чтобы я снова работал с ним. Но я сказал: «Нет». Я и в самом деле не хотел больше работать на лондонский Центр. И потом Брет мог снова вернуться и выпереть меня еще раз. Нет, сэр.

– Это была моя ошибка, Бернард, – сказала миссис Коби. Она снова произносила мое имя так, будто оно было ей незнакомо. А может быть, она как немка чувствовала себя неудобно в обществе американских и британских друзей Ланге.

– Нет, нет, нет, – сказал Ланге.

– Это все мой брат, – настаивала она. – Он пришел с войны такой слабый. Он был ранен в Венгрии перед самым концом. Ему некуда было деваться. Ланге позволил ему жить с нами.

– Ну! – сердито буркнул Ланге. – Оставим в покое Стефана!

– Стефан был отличный мальчик, – сказала она проникновенно, как бы упрашивая его.

– Стефан был ублюдок, – возразил Ланге.

– Ты же не знал его до этого… Боль, непрерывная боль заставляла его быть таким. Но до того, как он ушел на войну, это был добрый и мягкий мальчик. Гитлер погубил его.

– О, конечно, виноват Гитлер, – сказал Ланге. – Так теперь говорят все. Всюду видят ошибки Гитлера. Что бы делали немцы, если бы не могли обвинять во всем нацистов?

– Он был прекрасный мальчик, – сказала миссис Коби. – Ты никогда не знал его.

Ланге сардонически рассмеялся и сказал:

– Нет, я никогда не знал прекрасного мальчика по имени Стефан, это уж точно.

Миссис Коби, обращаясь ко мне, сказала:

– Ланге выделил ему спальню. В то время Ланге работал на ваших людей. У нас была большая квартира в Тегеле у самой воды.

– Он приходил туда, – сказал Ланге. – Берни был там много раз.

– Конечно, вы приходили, – кивнула миссис Коби. – И вы никогда не встречали моего брата Стефана?

– Я не уверен.

– Берни не помнит Стефана, – сказал Ланге. – Берни был почти ребенком, когда Стефан умер. И в течение многих лет Стефан почти не покидал эту проклятую спальню!

– Да, бедный Стефан. Его жизнь была так коротка, а время летит так быстро, – проговорила миссис Коби.

Ланге обратился ко мне:

– Моя жена считает: причина всему та, что Стефан служил в войсках СС. Но в те времена немцы были чертовски заняты тем, как бы достать немножко картофеля и накормить свою семью. И никого не интересовал послужной список соседа.

– Нет, интересовал, – возразила миссис Коби. – Я немка. Люди говорят мне то, что никогда не скажут вам или любому американскому или британскому офицеру. И есть взгляды и намеки, которые может понять только немец.

– Стефан был в СС, – сказал с презрением Ланге. – Он был майор… Как они там называли в СС майора? Обергруппенфюрер?..

– Штурмбаннфюрер, – терпеливо поправила его миссис Коби.

Ланге, конечно, знал, как назывался майор в войсках СС, и он нарочно выбрал слово, которое звучало для его слуха громоздко и комично.

– Они выбрали Стефана, потому что одно время он был адъютантом в штабе Зеппа Дитриха.

– Ну, – сказал Ланге, – он там и был-то всего две недели. Он – артиллерист.

– Они хотели, чтобы Стефан дал показания на суде над генералом Дитрихом, но он был слишком слаб, чтобы идти туда.

Казалось, этот спор у них длится бесконечно и превратился в ритуальное действие, причем обязательно в присутствии третьего лица.

– Твоему брату не повезло, потому что он служил в дивизии, которая носила имя Адольфа Гитлера. Если бы он был в другой дивизии СС, например в «Принц Еуген» или в кавалерийской дивизии «Мария Терезия», он не привлекал бы такого внимания.

Он улыбнулся и выпил еще кроваво-красного вина.

– Выпей стакан вина, Берни, – сказал он. – Сливовое вино, его делает Герда. Оно превосходно.

– Люди бывают так жестоки, – сказала миссис Коби.

– Она имеет в виду всех этих знаменитых «либералов», которые вылезли изо всех щелей, когда Германия проиграла войну.

– Они задели и Ланге тоже, – сказала миссис Коби. – В один прекрасный день к нам на квартиру явился Брет Ранселер и потребовал убрать Стефана. Но Ланге был смелым парнем и послал Ранселера ко всем чертям. За это я и любила его. – Она повернулась к мужу. – Вот за это я и любила тебя, Ланге.

У меня было такое ощущение, что за все прошедшее время она впервые говорит ему о своей любви.

– Я не желаю, чтобы такие тихие сволочи, как Брет Ранселер, указывали мне, кто может жить в моей квартире, – прорычал Ланге. – И куда бы пошел Стефан?

Он нуждался в постоянном уходе. Иногда Герда проводила с ним все ночи напролет.

Миссис Коби сказала:

– Был ужасный скандал… крики. Я боялась, что Ланге ударит его. И что Брет Ранселер этого Ланге не простит, никогда. Он сказал, что официальные лица стран-союзниц не должны укрывать у себя военных преступников из войск СС. Но Стефан не был преступником, он был солдатом, храбро сражавшимся за свою страну.

– Брет часто теряет самообладание, миссис Коби, – сказал я, – и говорит вещи, которым не следует придавать значение.

– Но он был еще совсем мальчишкой, – сказал Ланге. То, что Брет был так молод, снова распалило Ланге. – Он и получил это местечко в разведке только потому, что у него был богатый отец.

– Это все та русская женщина, – сказала миссис Коби. – Я всегда говорила, что все случилось из-за нее.

– Ну да, – сказал Ланге.

– А что за русская женщина? – спросил я.

– Она называла себя княжной, – ответил Ланге. – Высокая брюнетка… Она, наверное, потрясающе выглядела, когда была молодой. Она была намного старше Брета, но он, как и многие американцы, искал связи с аристократами. Она знала всех в городе, и Брету это нравилось. Он поселил ее у себя в захваченной квартире и прожил с нею все то время, какое здесь прослужил. У них было двое слуг, и они давали роскошные обеды, на которых бывали и Фрэнк Харрингтон, и Сайлес Гонт, да и сам ГД, генеральный директор. Она прекрасно говорила по-английски и еще на дюжине языков. Ее отец был русским генералом, его убили во время революции. Так говорят.

– Она была нацисткой, – сказала миссис Коби.

– Ну, это просто шутка, – возразил Ланге. – Русская «княжна» была хорошо известна в Берлине. В газетах появлялись ее фотографии в ночных ресторанах и на приемах. Она была из тех, кого высшие нацистские чины приглашали на балы и приемы. Так что это Брет был близок к нацистам, а не я.

– А в личном деле Брета могут быть данные обо всем этом?

И тут Ланге озарила вспышка проницательности, чем он когда-то славился. Он сказал:

– Ты что, проверяешь Ранселера? Проверяешь этого подонка по случаю какого-то нового назначения?

– Нет, – сказал я откровенно.

– Этот проклятый разговор почему-то возвращает нас к Ранселеру. Все это похоже на штучки лондонского Центра.

Я встал и холодно сказал:

– Веселого Рождества вам обоим.

– Сядь, детка, ради Христа. Ты прямо как твой отец, такой же вспыльчивый. – Он допил вино и передал жене пустой стакан. – Выпей стаканчик вина, Берни. Никто не умеет делать такое вино, как Герда. Я же не имел в виду тебя, мой мальчик. Черт возьми, ты же был с Максом, когда он погиб. Макс был одним из лучших моих парней.

– Да, Макс был одним из лучших, – согласился я.

– Я никогда не слышал, как это произошло, – сказал Ланге.

Я поколебался, а потом начал:

– Мы были на Востоке около трех недель. Это было как раз то время, когда многое складывалось для нас очень неудачно. Команда КГБ пришла в тихий домик, который мы арендовали в Стендале, чтобы арестовать его. Я тоже был там. Это было около девяти вечера. У Макса был автомобиль. Бог знает, где он его взял. Ни у одного из нас не было документов, они остались в портфеле на станции.

– У вас должны были быть документы. Никто без них не может преодолеть эту Стену, тем более по железной дороге.

– Ну да, по железной дороге, – сказал я. – Ты разве не помнишь, что такое железнодорожная станция в Восточной Германии? Там всегда полно копов и солдат. И на каждом шагу у вас спрашивают документы. И багажное отделение уж наверняка под надзором. Нет, другого пути, кроме как через проволочное заграждение, не оставалось. Мы решили прорваться через границу около Вольфсбурга. Мы выбрали этот участок, потому что там ремонтировали Стену, и мне удалось увидеть карту. Конечно, никто в здравом уме не рискнул бы форсировать Стену, но расчет был на то, что пограничники тоже люди и ослабили свою бдительность в такие холодные ночи.

На подходах было нетрудно, там еще шли сельскохозяйственные работы. Мы засекли бункеры и сторожевые вышки и двигались по канаве вдоль дороги, которую используют работающие на полях люди. У нас были инструменты, чтобы резать проволоку, и все шло хорошо, пока мы не достигли контрольной полосы. А ночь была темная, по-настоящему темная. Сначала все шло хорошо. Но мы, наверное, задели проволоку или сработало какое-то охранное устройство, и раздались выстрелы. Они там стреляли не целясь. Вы знаете, как это бывает. Они открывают стрельбу, чтобы показать своему сержанту, что не спят. Все шло нормально, пока мы не достигли дороги, по которой проезжают их патрульные машины. Мы уже не боялись оставлять следы на полосе и ринулись через нее к минному полю. Пограничники, преследовавшие нас, остановились у края минного поля. Было слишком темно, чтобы они могли видеть нас на минном поле. Их карманные фонари были слишком слабыми и не могли облегчить поиски. Мы ползли и останавливались. Ползли и останавливались. Макс, ты знаешь, был уже пожилой, и ползти ему было трудно. Пару раз луч большого прожектора со сторожевой вышки проходил прямо над нами, но не задерживался. Мы выждали немного, но они разгадали нашу систему и начали просматривать всю территорию, участок за участком. Макс тщательно прицелился и двумя выстрелами погасил прожектор. Но они засекли вспышку его пистолета. И пулеметчик на вышке открыл огонь по этой точке. Он держал палец на спусковом крючке так долго, что Макса буквально разнесло в клочья. Я встал и побежал. Это было просто чудо, что в темноте мне удалось пробежать минное поле.

Даже теперь, когда вспоминаешь все это, бьет озноб.

– Через несколько месяцев Фрэнк Харрингтон добыл копию отчета командира пограничного отряда. В нем подтверждалось, что Макс был убит пулеметчиком. Они предпочли доложить, что был только один беглец, и сделали таким образом свой успех стопроцентным.

Я отпил немного кофе и продолжал:

– Макс спас мне жизнь, Ланге. Он наверняка догадывался, как все получится. Но он спас меня.

И почему я доверил эту историю Ланге? Я никому не рассказывал ее с тех пор, как все это произошло, а это было в 1978 году.

– Ты слышишь, Герда? – тихо сказал Ланге. – Ты же помнишь доброго старого Макса, верно? Любил выпить. Помнишь, как ты сердилась, когда он ни за что не хотел идти домой? На следующий день он присылал тебе цветы, и ты его прощала.

– Конечно, я помню, дорогой, – ответила она.

И вдруг я понял, почему рассказал им все это. Я не мог рассказать это Максу, потому что он был мертв. Я должен был рассказать это человеку, который любил Макса.

– Он был добрый человек, – сказал Ланге. – Пруссак старой школы. Я перевербовал его в 1946 году.

Миссис Коби дала мне стакан своего ярко-красного самодельного вина, а другой стакан поставила перед Ланге.

– Тебе когда-нибудь хотелось вернуться в Штаты, Ланге? – спросил я.

Я отпил немного вина, оно было таким вкусным, что я невольно причмокнул губами.

– Нет. Берлин – это город, где мне хочется жить.

Он молча наблюдал, как я пью вино. Казалось, что они оба оценивают посетителя по тому, как он пьет вино Герды.

– Они не хотят пускать нас в Америку, Бернард, – сказала миссис Коби, вопреки тому, что говорил Ланге. – Мы готовы уехать, но посольство не дает нам визы.

– Но ты гражданин Штатов, Ланге, – сказал я.

– Нет, не гражданин. Когда я начал работать на твоего отца, мне дали британский паспорт. Даже если нас впустят, мы оба будем там иностранцами. Я даже не уверен, что получу выплату по социальной защите. И когда я говорил с одним из наших людей в посольстве, он объяснил, что «работа на иностранную разведку» очень повредит мне при рассмотрении дела в иммиграционном департаменте. И при этом он даже нервничал. Как тебе это понравится?

– Они обманывают тебя, Ланге, – ответил я.

Ланге молча посмотрел на меня, и я не смог выдержать его взгляд. Я осушил свой стакан и поднялся.

– Мне пора идти, – сказал я.

– Я ничего такого не думаю, – утешил меня Ланге. – Я уверен, что ты не послан ко мне лондонским Центром.

– Все в порядке, Ланге, просто я должен привезти Лизл на обед к Фолькману. Ты знаешь, как Лизл не любит, когда опаздывают.

– Наступает еврейское Рождество, так, что ли? Что они там приготовят, фаршированную рыбу и турецкую лапшу?

– Что-нибудь в этом роде, – ответил я. Меня не трогали шуточки Ланге.

Ланге тоже встал.

– Я слышал, Фрэнк уходит в отставку, – сказал он.

Это была явная попытка вызвать меня на откровенность.

– Он пытался попрощаться уже много раз, – продолжил он.

– Кто, Синатра? – спросил я шутливо.

– Фрэнк Харрингтон, – поправила меня миссис Коби.

Ланге коротко засмеялся, а потом сказал:

– А я слышал, что в эти дни некий человек по имени Крайер собирает людей в Лондоне.

Я надел пальто.

– Крайер? – сказал я. – Это имя мало что мне говорит.

– У тебя большое чувство юмора, Берни, – сказал Ланге, нисколько не обижаясь, что ему не удалось разузнать последние слухи о делах лондонского Центра.

Было еще совсем рано, когда я попрощался с Ланге и направился к северу в сторону Тиргартена, наиболее таинственной части современного Берлина. Парк был пуст, на коричневой траве виднелись следы изморози. Деревья были голы, и их ветви казались причудливым узором на сером фоне неба. За ними возвышалась громадная колонна Аллеи побед, похожая на ракету, приготовленную к запуску. Крылатая Виктория, которую берлинцы называют «золотая Эльси», символизировала последнюю военную победу Германии, которая была примерно сто десять лет назад.

И если повернуть за угол, можно увидеть ряд зданий, выстроившихся вдоль Тиргартена и похожих на боевые корабли в кильватерной колонне. Это здания посольств, которые до 1945 года образовывали дипломатический квартал в центре Берлина, где шла особая жизнь. Теперь столицей Западной Германии стал Бонн, который и пользовался всеми преимуществами своего положения. А эти частично разрушенные здания, находящиеся на территории другого государства, так и стояли нетронутыми почти сорок лет.

Эти разрушенные посольства в детстве казались мне загадочными. И в мои школьные годы мы часто играли там в разные игры, не всегда безопасные. Как-то Вернер, запуская из окна модель планера, свалился в заросли крапивы с высоты в тридцать футов. Я лазал на пари по стропилам, чтобы выиграть у мальчика по имени Биндер один значок из его коллекции запрещенных нацистских значков, которой мы все завидовали. Крыша была высокая, а стропила расшатанные. Теперь я смотрел на эту опасную крышу, пожимая плечами. На многие прежде встречавшиеся опасности теперь приходилось смотреть, пожимая плечами, потому-то я не годился больше в действующие агенты.

Я обошел дипломатический квартал не один, а два раза. Мне хотелось удостовериться в том, что за мной на самом деле следят. Это не был настоящий профессионал. Тот не носил бы столь заметной бороды и пальто на тартановой подкладке. У него в руках был большой сверток из коричневой бумаги, будто он нес кому-то рождественский подарок. Но на самом деле он не таскался с этим подарком через весь город, он выслеживал меня, и в этом не было уже никаких сомнений. Я остановился у старого итальянского посольства и стал его рассматривать. Некоторые комнаты с задней стороны казались обитаемыми, и я удивился тому, что здесь кто-то может жить. Человек с бородой тоже остановился и начал смотреть.

Мое решение посетить Ланге с утра было спонтанным, поэтому мой преследователь должен был начать слежку за мной с момента, когда я перед завтраком ушел от тетушки Лизл, а это значит, что он провел всю ночь перед отелем. На улице всю ночь в канун Рождества… Где еще вы встретите такое в наши дни? От тетушки Лизл он ехал за мной на машине, иначе я обнаружил бы его раньше. Ему было довольно легко предвидеть направление и скорость передвижения одинокого прохожего на почти пустых улицах. Мне надо было засечь эту машину с самого начала. Я старел и становился беспечным. Он снова остановился, он должен был уже догадаться, что его заметили, но упорно следовал за мной, сохраняя дистанцию. Он был не профессионал, но очень старался. Было нетрудно догадаться, что он собирался сделать свою работу, не выходя из автомобиля, потому что на нем было яркое, предназначенное для езды в автомобиле пальто. Но когда я зашел в Тиргартен, ему пришлось выйти из машины, чтобы заработать свои деньги. Теперь он был очень заметен, особенно с этим большим свертком в руках.

Я посмотрел назад и не увидел его автомобиля, но у него не было большого выбора по части стоянок. Я двинулся на запад, время от времени меняя направление, но продвигаясь все-таки чуть к югу, чтобы вселить в него уверенность, что иду к месту, где он оставил свой автомобиль. Был ли он один? Вряд ли. Ни один профессионал не станет работать без страховки. Но было Рождество, и, может быть, он получил задание только доложить о моих перемещениях. Это не был частный сыщик, они выслеживают грешных мужей и остаются незамеченными. А если он не из КГБ и не частный детектив, то что же остается? Один из наших людей из берлинского отдела? Даже я при своей развитой паранойе не могу поверить, что одного из этих ленивых ублюдков все-таки заставили работать в Рождество. Я снова отправился к парку. Там я остановился у одного дерева, чтобы полюбоваться вырезанными на его стволе серпом и молотом, которые были изогнуты так, что напоминали свастику. Я использовал возможность понаблюдать за ним краем глаза. Сверток выскользнул у него из-под руки, и он на какое-то время отвлекся, наклонясь за ним. Он не был левшой, это было полезно запомнить.

Я немного задержался в парке у небольшой замерзшей реки. На льду каталась пара, мужчина и женщина в длинных пальто и развевающихся шарфах. По одежде и манере кататься эти пожилые люди напоминали иллюстрацию из журнала девятнадцатого века.

Я поспешил по дорожке, будто внезапно вспомнил о намеченной встрече. Потом наклонился, как бы пытаясь спрятаться. Это не сработало бы против опытного преследователя, это была просто проверка его опытности. Я все еще не понимал, что заставляет его следить за мной. А он быстро припустил за мной, потому что бегство довольно часто вынуждает преследователя принимать непредсказуемые импульсивные меры. Вот так же Ганнибал выиграл битву при озере Трасимене после того, как пересек Апеннины. Он быстро пошел на Рим и заставил Фламиния броситься за ним в погоню, а сам устроил засаду, в которую преследователь и попал. У Ганнибала, очевидно, были задатки хорошего полевого агента.

– Не двигайтесь, – сказал я.

Я схватил его сзади, когда он вглядывался вперед, отыскивая, куда же я девался. Одна моя рука была на его горле, второй я вывернул его правую руку. Он захрипел. Я схватил его за горло слишком сильно.

– Я отпущу вас, но, если вы сделаете хоть одно неосторожное движение, вам будет плохо. Поняли, да?

Он все еще молчал, и я немного ослабил руку на его горле, чтобы он мог дышать. Когда я отпустил его, он согнулся пополам, и мне показалось, что он собирается на меня напасть. Я смотрел на него с удивлением. Рукав его пальто был оторван, и шляпа полетела на землю. Он издавал ужасные стоны. Я подумал, что слишком сильно его схватил, у меня давно не было практики. Но он не должен был задыхаться, такой молодой человек, гораздо моложе тридцати лет. Он должен был бы быть в лучшей физической форме. Все еще согнувшись, он сделал глубокий вдох.

– Кто вы такой, черт возьми? – спросил я его.

– Мы хотим спросить вас кое о чем, мистер Сэмсон!

Это был уже второй человек, стройный мужчина в очках, в коричневом пальто с меховым воротником. Он держал пистолет, не особенно заботясь о том, что оружие могут увидеть.

– Руки назад, Сэмсон. Вы знаете, как это делается.

Я ругал себя за дурацкую самонадеянность. Бородатый мужчина просто выполнял роль приманки. А меня они заставили играть роль Фламиния.

Бородатый, все еще не восстановив дыхания, быстро и тщательно обыскал меня и сказал:

– У него ничего нет.

– Нет оружия, Сэмсон? Вы вовсе не такой уж специалист, как о вас говорили. Стареете и становитесь беспечным.

Я не ответил. Он был прав. Я решил не идти к Ланге с пистолетом под мышкой, чтобы мне было легче отрицать свою причастность к лондонскому Центру.

– Вот он едет, – сказал бородатый.

К нам прямо по траве приближался автофургон. Конькобежцев уже не было видно, но наверняка это та же команда.

Они открыли задние двери фургона. Там стояло кресло на колесах. Усадив меня в него, они привязали колени и шею к стальной раме кресла и завязали глаза. Двери закрылись, и фургон тронулся. Все это заняло не более пяти минут.

Дороги были пусты. Вся поездка заняла около двадцати минут. Повязка была достаточно плотна, и я ничего не мог видеть. Меня провезли вверх по ступенькам, и дверцы лифта закрылись за мной.

Потом развязали и заперли в комнате. Мне предоставили возможность самому снять с глаз повязку. Это сложно, когда руки связаны за спиной. Было просто невозможно не восхищаться их сноровкой и не сожалеть о моей неподготовленности. Я знал, куда меня привезли. Это Восточный Берлин, и я был всего в нескольких минутах ходьбы от контрольного пункта «Чарли». Но по ту сторону Стены. Да, обратный путь будет гораздо длиннее.

В комнате было два окна. Она была похожа на приемную, где обычно ожидают посетители. Но эти посетители видят решетки на окнах, тяжелые замки на дверях и окна с матовыми стеклами, через которые ничего нельзя увидеть. Однако у каждого окна были наверху небольшие форточки для проветривания. Я мог добраться до них, только поставив стул на стол. С руками за спиной я чуть не свалился, карабкаясь наверх. Сквозь узкую щель, насколько решетка позволяла открыть форточку, я мог выглянуть наружу. На улице не было никакого движения, ни автомобилей, ни грузовиков, ни людей. По очертанию крыши я узнал здание посольства СССР на Унтерден-Линден. Рядом была уцелевшая секция отеля «Адлон», где находились когда-то комнаты для слуг богатых клиентов. Поодаль на автостоянке было отмечено место, где располагался бункер Гитлера. Здесь он вел свою последнюю битву перед женитьбой. И с Красной Армией. А побежденный Венерой и Марсом, пустил себе пулю в лоб. Теперь я знал, где нахожусь. Это было здание бывшего министерства воздушного флота Германа Геринга, один из немногих образцов нацистской архитектуры, которые уцелели от англо-американских бомбардировок и советских преобразователей.

Я слез вниз и уселся на жесткую деревянную скамью. Рождество – не праздник для преданных коммунистов, но, очевидно, таких оказалось немного, и в здании было пусто и тихо, если не считать хлопанья дверей вдали и урчанья лифта. Я оглядел комнату. В ней не было ни книг, ни газет, только яркий плакат, который являлся вкладом Кремля в антиядерные дебаты. На ракете, которую следовало запретить, было написано «НАТО». Рядом изображены молодой красивый коммунист и американский «джи-ай» – солдат со злобным выражением лица. А о русских ракетах и упоминания не было. В комнате имелась и вторая дверь. Ее стеклянный верх был заклеен полупрозрачной бумагой. Такую бумагу часто применяли в Восточном блоке, так как снабжение матовым стеклом шло с перебоями. Став спиной к двери, я отодрал уголок бумаги и счистил ногтем остатки клея.

Прижав лицо к стеклу, смог заглянуть в соседнюю комнату. Там находились двое, мужчина и женщина. Оба в белом – доктор и сестра. Женщине около сорока, на седеющих волосах – белая накрахмаленная шапочка. Мужчина – моложе, лет двадцати пяти. Его белая куртка была расстегнута, на ее лацканах виднелись пятна, может быть, и от крови. На шее висел стетоскоп. Он стоял возле двери, записывая что-то в маленький блокнот, посмотрел на свои ручные часы и снова принялся писать. Сестра наклонилась над двухъярусной койкой, где внизу кто-то лежал. Потом она обернулась, чтобы поймать взгляд доктора. Он оторвал глаза от блокнота, и она отрицательно покачала головой. Это движение было почти незаметным, будто у нее вот так качалась голова в течение всего утра. Она из России, я в этом не сомневался. У нее было плоское лицо, узкие глаза и цвет кожи, характерный для жителей восточной русской Арктики. Она повернулась к тому, что лежало на койке, завернутое в одеяло, и осторожно тронула рукой. Наклонилась ближе, как это обычно делают матери, когда дитя спит, лежа вниз лицом. То, что лежало на койке, было слишком маленьким, чтобы быть человеком. Разве только очень небольшим. Она немного отодвинулась в сторону. И я увидел, что там лежит ребенок. Красная полосатая шерстяная шапочка свалилась с его головы. Из-под толстого одеяла, в которое он был закутан, показался локоть. Желтый рукав куртки. Начищенные ботиночки. Боже мой, да это же Билли! Маленький Билли. Здесь, в Берлине.

Мое сердце забилось, в глазах поплыло и пересохло в горле. Меня выручило только то, что я стоял, опершись о стену. Иначе бы я упал. Билли! Билли! Билли! Сестра встала и взяла со стола маленький эмалированный поднос. Она осторожно поднесла его к раковине, вынула шприц и опустила иглу в розовую жидкость. Мне стало плохо. Несмотря на то что мой мозг призывал меня оставаться спокойным, эмоции взяли верх. Теперь я понял, почему женатые и семейные люди так редко используются в качестве полевых агентов.

Они наблюдают за тобой, вот теперь, в этот самый момент, говорил я себе в сотый раз. Это хорошо разработанный ход, чтобы сломать тебя и подготовить к тому, что будет дальше. Но это не самое главное. Я мог думать только о своем сыне и больше ни о чем. Что эти ублюдки хотят с ним сделать? Безусловно, Фиона знает об этом. И, конечно, она должна помешать им калечить своего сына. Но, может быть, Фиона ничего не знает?

Внезапно послышался звук от поворота ключа, вставляемого в дверной замок. Кто-то сейчас войдет в комнату из коридора. У меня было достаточно времени, чтобы вернуться на скамью, сесть и принять спокойный и уверенный вид, хотя я не совсем уверен, что мне это удалось.

– Герр Сэмсон!

Мы знали друг друга. Это был громадный мужчина, по-крестьянски крепко сбитый, с сильными мускулами, какие бывают от долгого ручного труда. Сквозь коротко подстриженные волосы просвечивала кожа. Большой нос переходил в широкий лоб. Павел Москвин. В лондонском центральном компьютере он значился как «политический советник». Это могло означать что угодно. Политические советники могут быть лучшими из лучших выпускников, полиглотами, которые одинаково легко цитируют Грушо и Маркса. Такие люди долгое время учатся в школах КГБ. Но Москвин был совсем не из таких. Я видел в Москвине бесталанного работягу, который, работая на фабрике, верит, что партия всегда думает о нем. В СССР было много подобных людей. Их бездумная лояльность и позволяла держаться такому режиму.

– Где моя жена? – спросил я.

Это не предусматривалось правилами, принятыми в лондонском Центре, но я понимал, что наш диалог записывают, и не исключено, что именно Фиона его сейчас и контролирует.

– Ваша жена? А зачем вам это знать, герр Сэмсон, – насмешливо проговорил он.

Его немецкий язык был неуклюж, он не признавал грамматику, и его манеры говорили сами за себя.

– Мои люди знают, что я у вас, Москвин, – сказал я. – Они теперь в любой момент поднимут тревогу.

– Пытаетесь запугать меня? – ответил он. – Ваши люди ничего не знают да и не беспокоятся. Сейчас Рождество. Вы совсем один, герр Сэмсон, совсем один. Ваши люди в Лондоне едят пудинг, смотрят, как королева выступает по телевидению, и выпивают.

– Вот увидите, – пробормотал я, хотя понимал, что его версия относительно того, чем сейчас занимаются в Лондоне, не лишена оснований.

– Почему бы вам не повести себя разумно, Сэмсон?

– Например?

В коридоре послышались шаги. Он полуобернулся в сторону коридора и наклонил голову, прислушиваясь. То, что он отвлекся на миг, дало мне шанс, о котором я так молился. Скованными за спиной руками я схватил стул за спинку. Потом низко нагнул голову, чтобы уравновесить тело, быстро повернулся и изо всех сил метнул в него стул.

Но стул оказался слишком тяжелым и попал не в голову, как я рассчитывал, а в ноги. Но он все равно был застигнут врасплох. Отбросив стул в сторону, он зарычал:

– Сейчас я тебе покажу… – и шагнул ко мне.

Он не выбирал место, куда ударить. Он ударил меня, как рассвирепевший, сильно пьяный человек бьет в стену. Но Москвин был тяжеловес. Ему и не надо целиться при ударе. Удар был нанесен как паровым молотом, меня отбросило к стене, и я сполз по ней на пол.

– Ну ты, психованный дурак! – заорал он и вытер рот рукой с покрасневшими костяшками пальцев. – Хочешь полетать, так я спущу тебя с лестницы и убью голыми руками.

Я медленно поднялся на ноги, а он подпихнул ко мне стул носком сапога. Я сел на стул и закрыл глаза. Я чувствовал внутри ужасную боль, будто в легкие залили расплавленный свинец.

Когда Москвин снова заговорил, оказалось, что он по-прежнему гнет свою линию.

– Будь разумен. Смотри в лицо правде. Твоя жена перешла работать к нам по своей воле. Ты что, действительно думаешь, что мы удерживаем ее силой? Это тебе твои боссы в Лондоне так сказали? Забудь это, Сэмсон. Она с нами. Она не хочет возвращаться на Запад и не вернется. Никогда.

Он внимательно наблюдал за мной, а я, в свою очередь, не отрываясь смотрел на него.

– Хочешь сигарету? – спросил он.

– Я не курю.

Он усмехнулся. Он знал обо мне все. Теперь, когда Фиона работает на КГБ, едва ли остались даже какие-то мелкие детали, которые были бы им неизвестны. Я переменил позу и немного успокоился. Боль немного утихла, но, наверное, он повредил мне связки и травмировал большую трапециевидную мышцу, потому что я ощущал острую боль в шее.

– Зачем вам делать жизнь такой несчастной для вас обоих? – продолжал Москвин в той манере, которая представлялась ему дружелюбной. Его немецкий звучал теперь немного получше, наверное, он специально подготовил и прорепетировал этот текст. – Пока ты работаешь в германском отделе Лондона, а твоя жена здесь, в Берлине, вы оба будете постоянно несчастливы.

– А что вы предлагаете? – спросил я.

Я старался не смотреть на застекленную дверь, но это было трудно. Москвин внимательно наблюдал за мной. Он знал, что я заглядывал в соседнюю комнату. Его появление было слишком поспешным, и так мог поступить только человек, который наблюдал за тем, что я делаю. Теперь-то и я увидел глазок камеры, он был за этим идиотским противоядерным плакатом. Маленькое круглое отверстие, которого вполне достаточно, чтобы сфокусировать передающую телекамеру.

– Да ничего особенного. Мы давно знаем то, что ты можешь нам сообщить.

Я кивнул. Они что, хотят завербовать меня или прощупать, знаю ли я больше, чем они предполагают?

– Вы правы, – ответил я.

– А как насчет работы за океаном? – спросил Москвин.

Его руки были засунуты в карманы, и он позвякивал там чем-то металлическим. Когда он вытащил руки из карманов, в них оказались три обоймы с патронами для пистолета. Он поиграл патронами и, увидев, что я смотрю на них, сказал:

– Без глупостей, Сэмсон. Пистолет внизу в моем сейфе.

Показать много патронов – это было в духе его примитивной логики.

– За океаном?

– Ты знаешь Вашингтон и любишь американцев.

– Многие люди хотели бы поехать на работу в Вашингтон, – сказал я, чтобы выиграть время. – Кто знает, когда появится вакансия.

Москвин продолжал поигрывать обоймами.

– В Вашингтоне ходят слухи, что лондонский Центр должен заполнить две вакансии через месяц-другой. Два высоких поста, вот что докладывает нам наш вашингтонский офис.

Сквозь накатывающую боль я вспомнил, что чьи-то болезни и продвижения по службе в Вашингтоне освобождают две должности в посольстве. Он неплохо осведомлен – я видел сообщение на столе Брета. И я достаточно опытен, чтобы занять любую из них.

– Нет, – сказал я.

– Подумай об этом, – посоветовал Москвин.

За его мягким тоном прятались ненависть и презрение. Впрочем, не очень-то и прятались.

– Или что? – спросил я.

– Я не угрожаю, – ответил Москвин. – Но, может быть, мы выберем более цивилизованное решение?

– Более цивилизованное, чем остаться в Лондоне и пытаться уменьшить ущерб, который принесла моя жена, совершив предательство?

– Будь немножко поумней и не так высокомерен, герр Сэмсон. Ты на самом деле считаешь, что твоя работа в лондонском Центре может что-то изменить?

Я пожал плечами, хотя это причиняло мне боль.

– Что ты хочешь доказать, Сэмсон? У нас на тебя оперативное дело вот такой толщины. – Он показал толщину дела, раздвинув указательный и большой пальцы. – И это еще без тех твоих штучек, до которых мы не докопались. Сколько времени ты собираешься морочить нам голову, будто ты простой полевой агент? Пока тебя не убьют, так, что ли?

– Вы все равно не поймете, – ответил я.

– Потому что я чиновник? – Он почти потерял контроль от злости. – Напрасно стараюсь, да? Подумай о себе еще и еще раз. Уверен ли ты, что не струсишь. Вот так загнанный гомик начинает преследовать женщин, пытаясь доказать, будто он настоящий мужчина.

Имело ли это какое-либо отношение к его бывшему коллеге – Штиннесу? Если и имело, то он не дал никакого повода так думать. Он оставил свои шуточки и стоял руки в боки, в расстегнутом пальто, из-под которого были видны плохо отглаженный серый костюм и темный свитер. Он выглядел как человек, поспешно одевшийся по сигналу пожарной тревоги.

– Начни жизнь сначала, герр Сэмсон. Забудь, что было раньше. – Он перехватил мой взгляд, устремленный на дверь. – Что мне надо сделать, чтобы убедить тебя?

Он улыбнулся, и я уловил садистский оттенок этой улыбки. Он знал, что я заглядывал в соседнюю комнату.

– Я подумаю об этом, – сказал я ему.

А сам думал: здесь ли еще Билли? Это просто мучение выдержать такой разговор.

– Что там думать, – сказал Москвин мягко. А потом его голос поднялся до крика. – Делать надо!

– Я сказал, что подумаю над этим.

– Тогда подумай и об этом тоже! – закричал он, открыл дверь и стал в проходе. Со скованными сзади руками я не имел против него никаких шансов, и он это хорошо понимал. Но я придвинулся близко к нему, чтобы заглянуть через его плечо.

– Билли! – закричал я, но закутанная фигура никак не отозвалась. – Зачем колете наркотики ребенку? – Я не мог говорить спокойно, как ни старался.

Доктор и сестра ушли. Они убрали все – ампулы, шприц и эмалированный поднос.

– Где доктор? – спросил я.

– Доктор, – удивился Москвин, – какой доктор? Ты спятил? – Он прошел через комнату к двухъярусной койке. – Подумай об этом, Сэмсон! – прокричал он через плечо. Он поднял руку, и его громадный кулак навис над койкой.

– Нет, не надо! – Мой крик походил на мольбу. Я уже не думал о борьбе. Он с такой силой обрушил удар, что деревянная рама койки чуть не разлетелась. Этот ужасный удар смел все: одеяло, шерстяную шапочку, сапожки и куртку. Все это оказалось в куче на полу.

Москвин хохотал.

– Ну и что ты думаешь, Сэмсон? Ты думаешь, что твой сын здесь у нас?

Теперь я видел, что это не одежда Билли, а только похожая. Я оперся о стену. К горлу подступила тошнота. Я крепко сжал губы, твердо решив не доставлять им такого удовольствия – видеть меня сломленным. Но это оказалось невозможным. Я наклонился и выблевал на пол весь свой сегодняшний завтрак вместе с изрядной дозой домашнего вина миссис Коби.

Москвин продолжал хохотать. Это была первая спонтанная человеческая реакция, которую я у него наблюдал. Он отомкнул мои наручники.

– У нас здесь машина, и мы доставим тебя обратно на Запад, Сэмсон. Куда ты предпочитаешь попасть? В отель фрау Хенних?

Я кивнул в знак согласия и вытер носовым платком лицо и одежду. В моем носу стоял запах рвоты.

– Тебе надо помыться и переодеться, – сказал Москвин. – Но помните, умный мистер полевой агент. Каждый раз, когда ты нам потребуешься, мы выдернем тебя оттуда так же легко, как сегодня. И не только тебя, Сэмсон. Твоих детей, мать, твоего друга Фолькмана… В любой момент, когда захотим. Запомни это, приятель.

Он снова засмеялся. Мне продолжал слышаться его смех, когда он шел по коридору и звал водителя. Я оглянулся на телевизионную камеру. Наблюдала ли за всем этим Фиона? И ощущала ли она чувство гордости? Разумеется, за себя.

Вернувшись к тетушке Лизл, я долго лежал в горячей ванне, изучая свои синяки и ссадины. Потом я переоделся, чтобы отвезти Лизл к Фолькманам, на тихий семейный обед. Но мы жестоко ошиблись.

Это было шумное мероприятие, разновидность приемов, какие дают только в Берлине и Нью-Йорке. Из стереосистемы, когда я вошел, во всю мощь неслась песенка «Хэлло, Долли!», гости были в соответствующей одежде, которая позволяет демонстрировать драгоценности и не менее драгоценные прически. Было шумно и накурено, пахло французскими духами и гаванскими сигарами.

Тетушка Лизл не выказала особого удивления при виде всего этого. Она воспитывала маленького Вернера, когда умерли его родители, и с тех пор испытывала к нему некое снисходительное сострадание, так неразрывно связанное с материнством. Восседая на троноподобном стуле, специально для нее поставленном Вернером в углу комнаты, она потягивала шампанское и смотрела на ужимки гостей с тем превосходством, с каким вождь племени наблюдает ритуальные танцы, за которыми следует человеческое жертвоприношение. Она тщательно приготовилась к этому вечеру – на ней были фальшивые ресницы и настоящие бриллианты. Торжественный выход тетушки Лизл.

Я отправился в столовую, где был накрыт стол, чтобы принести что-нибудь тетушке Лизл. Комната, как и все другие в квартире, была переполнена. Прямо передо мной оказался высокий худой Мефистофель. Он был поглощен разговором с человеком в белом свитере с высоким воротником. Он не совсем уверенно говорил по-английски:

– Мы, немцы, так похожи на вас, американцев! Поэтому и возникают постоянные разногласия. Оба наших народа так реагируют на идеологию, так хотят улучшить мир, что даже не останавливаются перед крестовыми походами.

– И оба народа любят чистые туалеты, – сказал американец в белом свитере. – Германия – единственная страна в Европе, где не встретишь запущенную ванную комнату.

– Как говорим мы, психиатры, это анально ориентированные люди, – сказал Мефистофель. – В других странах люди заскакивают в туалет, быстро делают то, что им надо, и стараются как можно быстрее выбраться оттуда. Но вы, американцы, и мы, немцы, предпочитаем такой туалет, чтобы в нем можно было приятно провести время. Достаточно одного взгляда на магазин, торгующий всякими приспособлениями для туалета, чтобы подтвердить это.

Воспользовавшись движением людей вокруг накрытого стола, я пробился к его краю, где стояла стопка чистых тарелок и лежали приборы, и огляделся вокруг. За окнами было пасмурно, но на западе солнечный свет чуточку пробивался сквозь облака. Только в Берлине такой прием мог состояться не в вечернее время. Еда тоже была не совсем обычная. Вовсе не то, что я ожидал встретить на рождественском ленче, а шикарная выставка деликатесов. Многое уже было съедено, но подкрепление постоянно прибывало. Официантки в аккуратных черных платьях с красивыми кружевными передниками приносили новые блюда. Это был праздник гурманов, насыщения, когда люди беспрерывно едят, как животные. Подавали шейку лобстера в майонезе, клешни краба в винном соусе, икру, охлажденную лососину, гусиную печенку с трюфелями, дюжину сортов тонко нарезанной колбасы.

– У вас кровь на лице, – сказала мне женщина в очках с оправой, отделанной бриллиантами, которая следом за мной брала с блюда ливерную колбасу с картофельным салатом. – Капризный мальчик. Похоже, вы только что дрались.

– А я и дрался, – ответил я. – Я застал Санта-Кла-уса в своей гостиной, он сидел там и пил мое виски.

Там, в Тиргартене, я ободрал лицо о пуговицы на рукаве того бородатого мужчины, а здесь, когда я прикоснулся к этому месту, кровь пошла снова.

Бриллиантовые очки обнаружили блюдо с копченым угрем в желе. С возгласом радости она нагрузила свою тарелку угрем, черным хлебом и удалилась.

Я набрал разной еды на две тарелки и, балансируя ими, осторожно стал выбираться из толпы. В середине комнаты было оставлено место для десятка танцующих, но танцевало больше, и они были вынуждены крепче держать друг друга в объятиях. Берлинцы умеют полностью отдаваться тому, что они делают. В опере и на концертах они издают приветственные крики или шикают, аплодируют с таким неистовством, какого не встретишь нигде. И то же самое на приемах: они поют, танцуют, едят, обнимаются, спорят и смеются так, будто этот прием – последняя возможность выразить то, ради чего они прожили всю жизнь до этого момента.

Очень симпатичный молодой черный парень, одетый в блестящие шелковые шорты и яркую спортивную майку боксера и с перчатками на шее, чтобы не было сомнений, говорил с хозяйкой, Зеной Фолькман. Они брали еду с одной тарелки.

Зена Фолькман была одета в блестящие брючки золотого цвета и облегающую черную кофту, на которой выделялись тяжелая золотая цепь и золотая брошь в виде цветка. Все это очень выгодно подчеркивало фигуру. Ее лицо все еще хранило загар после ее последней поездки в Мексику. Блестящие черные волосы падали на плечи. Она увидела меня и помахала вилкой.

– Хэлло, Зена! А где Вернер?

– Я послала его взять немного льда у соседей, – ответила она и тут же повернулась снова к своему собеседнику. – Так о чем же вы говорили, продолжайте.

Я встретил и других людей, с которыми был знаком. В углу стоял Аксель Маузер, который учился в школе вместе со мной и Вернером. Он был в отлично сшитом белом пиджаке и черных брюках, и на нем была рубашка с оборками и галстук бантом. Он разговаривал с дамой в серебристом платье в обтяжку и сильно размахивал руками, как всегда, когда что-то рассказывал.

– Тетушка Лизл здесь, – сообщил я, проходя мимо. – Надо бы с ней поздороваться, Аксель.

– Привет, старый бродяга, – сказал Аксель, заметив меня. – Ты выглядишь ужасно. Все твои старые штучки?

– Пойди поздоровайся. Она обидится, если ты забудешь это сделать.

Я не сразу узнал женщину в серебристом платье, жену Акселя. Каждый раз, когда я ее видел в прежнее время, она была в замызганном фартуке и с руками, погруженными в раковину.

Когда я принес деликатесы и черный хлеб для Лизл, выяснилось, что я опоздал. Старый Лотар Кох уже доставил ей тарелочку. Он сидел возле нее, очень обеспокоенный тем, удастся ли убедить Лизл, что только внезапное заболевание гриппом могло помешать ему присутствовать у нее в прошлый вечер. Этому маленькому человеку Коху было уже за восемьдесят. Его вечерний костюм был слишком велик для него. Но он как-то сказал, что его жизненные принципы не позволяют расходовать деньги на новую одежду. Я поздоровался с ним.

– Чудодейственное лекарство, – сказал Лотар Кох мне, Лизл и всему остальному миру. – Вчера вечером я стоял на пороге смерти, Бернд. Я только что говорил об этом фрау Хенних.

Я называл ее «Лизл», и он тоже называл ее «Лизл», но, когда он обращался ко мне, он всегда называл ее «фрау Хенних», даже когда она сидела тут рядом.

Он вытер свой большой нос отглаженным носовым платком.

Я решил оставить им обе тарелки с едой. Все, что мне сейчас было нужно, так это выпить. Я присоединился к большой группе гостей у стола, где уставшая официантка разливала шампанское.

– Какой прелестный костюм, – заметил очень юный шериф, снимая свою десятигаллонную шляпу перед человеком, одетым, как берлинский полицейский. Но человек, одетый, как коп, не удивился этому. Он и на самом деле был копом и безнадежно старался отыскать владельца голубого «ауди», заблокировавшего въезд в подземный гараж.

– Коктейли справа, шампанское слева, – громко повторила официантка, стараясь как-нибудь разрядить толпу.

Я продвинулся вперед и очутился немного ближе к напиткам. Прямо передо мной стоял пожилой преподаватель архитектуры в компании с хорошенькой студенткой. Я встречал их у Фолькманов. Преподаватель говорил:

– …если оставить политику в стороне, то планы Гитлера насчет Берлина были величественными.

– На самом деле, – возразила бледная девушка, будущий историк, – эти планы были гротескными.

– Анхальтский и Потсдамский вокзалы предполагалось перенести на юг, в Темпельхоф, а в центре города появилась бы магистраль длиной в три мили. Дворцы, величественные офисы и Триумфальная арка. На северном конце должен был вырасти колоссальный дом для встреч на сто пятьдесят тысяч человек, с куполом, диаметр которого восемьсот двадцать пять футов.

– Я знаю. Я ходила на ваши лекции, – скучающим голосом ответила девушка. – После этого я ходила в библиотеку. Вы знаете, что единственной частью планов Гитлера, которая была выполнена, является посадка лиственных деревьев в Тиргартене? И это только восстановило тот смешанный лес, который распорядился посадить Фридрих Великий, чтобы найти деньги для ведения силезских войн.

Преподаватель, казалось, ее не слышал. Он продолжал:

– Городское планирование нуждается в твердом городском правительстве. Если дела пойдут и в дальнейшем так же, как теперь, мы вообще никогда не увидим хорошо спланированный город.

– И будем благодарить Бога за это, – сказала скучающая девушка.

Она взяла два бокала шампанского и отошла. Он узнал меня и улыбнулся.

Добыв себе шампанского, я стал искать местечко, где бы присесть. И тут я увидел Вернера. Он стоял в дверях спальни и выглядел встревоженным. Я подошел к нему.

– Какой прием, Вернер, – сказал я с восхищением. – А мне-то казалось, что это будет маленький вечер для восьми или десяти человек.

Он повел меня в спальню. Только здесь я понял, как много места они освободили для танцев. Мебель была повсюду сложена чуть ли не до самого потолка. Оставалось только небольшое пространство, где мы с Вернером могли постоять. Он закрыл дверь спальни.

– Хоть минутку выкрою для себя, – сказал Вернер. – Зена говорит, что нужно еще немного льда, а мне кажется, что его у нас целые тонны.

– Но его и нужно много, Вернер. Я видел Акселя… Аксель Маузер разодет так, что я никогда бы не поверил. Он по-прежнему работает на полицию?

– Жена Акселя сделала большую карьеру в концерне AEG. Она там вроде директора, и они переехали в шикарные апартаменты в районе Меркишес у самого леса в Хермдорф.

– А теперь пойди и поцелуй тетушку Лизл и поприветствуй ее. Она все время спрашивает, где ты. В ее времена хозяин и хозяйка стояли у дверей и пожимали руку каждому, кто входил, да еще после того, как объявят его имя.

– Зена любит такие приемы, – сказал Вернер, – но для меня это слишком шумно. Я просто прячусь. Не знаю и половины гостей, которые пришли. Можешь поверить?

Потом он потер руки и спросил:

– Ты был у Ланге? – Задав свой вопрос, он наклонился поправить пирамиду стульев, сложенных в спальне. А потом посмотрел мне в глаза.

– Ты в порядке?

– Я звонил ему и заходил к ним этим утром.

Вернер печально кивнул.

– Он все такой же, да? Вечно в плохом настроении. Помнишь, как он кричал на нас, когда мы были детьми?

Вернер теперь не смотрел на меня. Он начал изучать бумажную наклейку на нижней стороне сиденья стула, будто его так уж интересовала фирма-изготовитель, дата и коды.

– Я не представлял себе, до чего же он ненавидит Брета Ранселера, – сказал я. – Ланге до сих пор считает Брета виновным в том, что ему пришлось оставить департамент.

Вернер прекратил изучать наклейку и слегка улыбнулся мне, и в этой улыбке я не уловил симпатий к Ланге.

– Он это говорит потому, что с тех пор так и остался не у дел. Когда Ланге уходил из департамента, он рассчитывал получить где-нибудь прекрасную должность и показать твоему отцу и всем, какого большого успеха он добился.

– Я даже не знаю, на какие средства он живет.

– Его жена унаследовала квартиру своих родителей. Они сдают ее внаем и живут на эти деньги.

– За мной следили утром, Вернер, – сказал я и допил шампанское. Мне бы что-нибудь покрепче, подумал я.

Он внимательно посмотрел на меня и вопросительно поднял брови. Я рассказал ему про человека с бородой и как я был похищен и отвезен в Восточный Берлин.

– Боже мой! – Вернер побледнел. – И потом они тебя отпустили?

– Я не очень беспокоюсь, – сказал я ему, кривя душой. – Они просто хотели меня попугать.

– Может быть, работа в Вашингтоне это лучший выход?

– Ты никогда не работал в посольстве, – напомнил я ему. – Эти люди живут в мире фантазий… Печенье Ритца, белое вино и сварливые жены. Я полгода работал так, больше ни за что.

– Ты не думаешь, что это идея Фионы? Что за всем этим стоит она?

– Я не могу разобраться, – ответил я.

– Доктор и сестра, делающие вид, что у них твой сын… Слишком эксцентрично для Фионы. Пахнет скорее Москвой.

– Я бы предпочел думать так же.

– Ты доложишь об этом, конечно?

– Не думаю, что это будет для меня хорошо.

– Ты должен доложить об этом, Берни.

– Интересно, как они могли узнать о вакансиях, которые открываются в Вашингтоне?

– Эти слухи распространяются быстро, – осторожно заметил Вернер. Он уже догадывался, что я сейчас скажу.

– Ты же знаешь, кто автоматически занимает первое место при любых переменах в Вашингтоне, разве нет?

Вернер подошел вплотную ко мне и понизил голос.

– У тебя нет никакой навязчивой идеи в отношении Брета Ранселера?

– Навязчивой идеи?

– Ты все время возвращаешься к нему. Сначала были эти кодовые номера… Ну, что агент не может иметь два имени. И ты все время пытаешься убедить меня, что в лондонском Центре до сих пор есть человек КГБ.

– Я говорю тебе только о фактах, – ответил я.

– Никто не может идти против фактов, Берни. Но роль Брета Ранселера, которую ты пытаешься изобразить в своем ракурсе… Все это не поддается холодной и рациональной оценке. Это очень индивидуально.

– Я не изменю своей точки зрения о Брете, – сказал я.

– Ты же понимаешь, что это неверно, Берни. – Вернер говорил тихим, убедительным голосом. – Ты пошел к Ланге, зная, что он ненавидит Брета. Ты хотел услышать от кого-нибудь, что Брет – это монстр, который намеренно разрушил нашу только что созданную сеть. Ты же знал, о чем будет говорить Ланге еще до того, как пришел к нему. Мы оба слышали его пустую болтовню сотни раз. Если ты хочешь набросить петлю на шею Брету, ты должен иметь что-то более реальное, чем слухи от Ланге или о вакансиях в Вашингтоне. Если ты начнешь с такими малыми средствами, то не причинишь Брету вреда, а сам можешь остаться в дураках.

– А почему я должен хотеть набросить петлю?

– Когда-то ты подозревал, что у него что-то было с Фионой…

– Я был не прав, – быстро ответил я.

Вернер удивленно поднял глаза. Я произнес эти слова слишком быстро.

– Это не имеет значения, – сказал я уже более спокойно.

– Ты обижен Бретом. Дело даже не в том, насколько все это нерационально, а в том, что ты действительно ненавидишь Брета.

– С чего бы?

– Не знаю. Он богат и привлекателен и имеет успех у женщин. Мне он тоже не нравится, слишком уж гибок. Но не горячись и побереги свою голову.

– Я не горячусь.

Я не убедил Вернера.

– Брет заставил всех и вся работать на себя. Брет англофил и считает, что все английское прекрасно. Британцы любят слушать такие речи, это как раз то, во что они верят, и Брет стал очень популярен. Тебе будет нелегко выступить против него.

– Вот это я уже понял. Из ядовитых замечаний Сайлеса Гонта и из зависти Дики Крайера. Никто из них не будет ликовать, если Брет предстанет перед следователем.

– Брет старомодный американский джентльмен, честный и смелый.

– Ты его таким себе представляешь?

– Он такой и есть. Он не продукт КГБ. Обещай, что ты хорошенько подумаешь над тем, что я тебе сказал, Берни. Я не очень-то беспокоюсь о Брете. Я думаю о тебе, и ты понимаешь это, разве нет?

– Конечно, понимаю. И спасибо тебе. Но я не охочусь за Бретом. Я только хочу поговорить со Штиннесом и связать между собой кое-какие концы.

– А ты не думаешь, что провал Штиннеса – это трюк КГБ?

– Да, я сотни раз об этом думал. Но он нам дал что-то полезное. Не отличное, но хорошее. А теперь похоже, что Миллер убита. Она была долгое время агентом, Вернер. Они на самом деле готовы убрать своего агента, чтобы обелить Штиннеса?

– Мы еще не нашли ее тела, – сказал Вернер.

– Оставить тело в машине «скорой помощи» – это было бы слишком большим подарком для нас, – сказал я.

Но Вернер был прав. Пока мы не найдем и не опознаем тело, всегда остается шанс, что она осталась жива.

– Ну, а что если и Брамс Четвертый тоже работает на КГБ?

Я хорошо подумал, прежде чем ему ответить:

– Думаю, что нет.

Но Вернер засек мои колебания и продолжал:

– А так ли уж нужно было вытаскивать фон Мунте с Востока? Он и его жена пожилые люди. Сколько ему оставалось до того возраста, когда они разрешают посещать Запад?

– Не будь глупцом, Вернер. Официальным лицам, которые владеют секретной информацией, они не разрешают наносить визиты на Запад, даже если эти лица дожили до ста лет.

– Но представь себе, что фон Мунте действительно работает на КГБ. Послан, чтобы дать нам ложную информацию. Ты говорил, что Сайлес Гонт защищал его и мешал тебе получить информацию от фон Мунте. Представь себе, что они подкинули его Сайлесу Гонту, чтобы тот сохранял фон Мунте и не позволял причинить ему вред.

– Это потребовало бы блестящих решений от лондонского Центра, но мне это трудно представить.

– Вот что я понял, Берни. Ты хочешь видеть все в таком свете, как тебе нужно.

Рождество прошло неудачно для меня, так как мне пришлось работать. Но я все-таки сходил с детьми в цирк и в театр. Мы делали все, что они хотели. Увидели модели судов и настоящие аэропланы на верхних этажах Музея науки, живых пресмыкающихся в зоопарке в Риджентс-парке и пластмассовые скелеты динозавров в Музее естественной истории. Дети видели все это и раньше, но они были рабами привычки и выбирали то, что им было хорошо известно, чтобы не я им рассказывал обо всем, а они мне. Мне было понятно это их удовольствие, и я вполне его разделял. Единственным, что омрачало эти чудные дни, было отсутствие у Глории свободных дней, и ее с нами не было.

Я повез детей к Джорджу Косински, их дяде и моему шурину. Место, где мы его навестили, было совсем непохоже ни на один из его шикарных автосалонов. Это был грязный мощеный двор в Саутуарке. Когда-то здесь была сортировочная станция железной дороги, а теперь остались трущобы и закопченные фабричные здания вперемежку с кварталами новых безобразных домов, появившихся здесь потому, что все больше и больше компаний вытеснялись высокой рентой на юг от Темзы.

Ремонтная мастерская Джорджа Косински располагалась в заброшенном месте. Сюда в 1941 году угодила немецкая бомба, и потом здесь уже ничего не строили. Рядом стояли массивные вычурные викторианские здания, которые теперь превратились в трущобы. Муниципальные здания через дорогу были, впрочем, еще хуже.

Двор Джорджа был обнесен высокой каменной стеной, в верхние части которой были зацементированы осколки стекла, чтобы уберечься от незваных посетителей. Для тех, кого и это не пугало, держали двух сторожевых собак. По другую сторону двора тянулся железнодорожный виадук. Две арки этого виадука были забраны кирпичом и превращены в ремонтные мастерские, и в одной из них за перегородкой помещался офис.

Джордж сидел за столом в пальто и шляпе, потому что маленький электрический вентилятор-нагреватель давал слишком мало тепла, чтобы преодолеть холод. Над его головой возвышался кирпичный свод, и ничего не было сделано, чтобы как-то прикрыть старинную кладку. В картонной коробке в углу валялись пустые пивные и винные бутылки, окурки, битое стекло и порванные рождественские украшения. Сквозь тонкую перегородку, отделявшую офис от мастерской, слышались звуки рок-музыки из транзисторного приемника.

Джорджу Косински было тридцать шесть лет, но многие считали, что он лет на пять или даже на десять старше. Он был маленького роста, зато у него был большой нос и большие усы, и это казалось совсем для него неподходящим, чуть ли не фальшивым. То же самое можно было сказать и о его сильном акценте лондонского кокни, к которому мне каждый раз, когда я его встречал, приходилось приспосабливаться заново. И каждый раз, когда я его встречал, он был тщательно одет. На нем был дорогой костюм, который, судя по лацканам, был сшит на заказ, и было сделано все, чтобы это обстоятельство бросалось в глаза. Его сорочка, ботинки, которые в этот момент лежали на столе среди бумаг, и галстук – все было таким дорогим, каким только могло быть. Вьющиеся волосы и седеющие виски придавали ему респектабельный вид, свидетельствуя о пользе регулярных визитов к парикмахеру. Если он на чем-нибудь и экономил, то никоим образом не на одежде, не на транспорте – тут же невдалеке стоял сверкающий новый «ройс».

– А, вот и вы! Пришли навестить старого дядюшку Джорджа в его берлоге, да?

Он со вздохом убрал ноги со стола. Мне показалось, что он принял эту позу специально к тому моменту, когда мы вошли. Он любил думать о себе как о необычном человеке.

Дети были слишком изумлены, чтобы как-то ответить. Откинувшись в кресле, Джордж постучал кулаком в перегородку. На эту команду за стеной немедленно среагировали и выключили радио.

– Ваш отец пришел, чтобы купить у меня красивую машину, разве он вам не говорил? – Он поднял на меня глаза. – Ее еще не доставили. – Он бросил взгляд на часы и добавил: – Будет с минуты на минуту.

– Мы нарочно пришли немного раньше, чем было нужно, Джордж, – сказал я.

– Может быть, выпьете что-нибудь? Правда, я не держу здесь ничего дорогого. Посмотрите, на что все это похоже.

Я и так все видел. Потрескавшийся линолеум на полу и голые стены. Бросалась в глаза табличка с надписью: «МЫ НЕ ПОКУПАЕМ АВТОМОБИЛЬНЫЕ ПРИЕМНИКИ И МАГНИТОФОНЫ». Он перехватил мой взгляд и сказал:

– Целый день приходят люди и предлагают купить автомобильные радиоприемники и магнитофоны.

– Ворованные?

– Конечно. Где же еще этим оборванцам взять дорогие автомобильные стереоустановки, как не выдрать из припаркованного автомобиля? Какие могут быть сомнения?

– Ты проводишь здесь много времени?

Он пожал плечами.

– Заглядываю время от времени. Если вы занимаетесь бизнесом, все равно каким, надо посматривать, что происходит. Верно, Бернард?

– Думаю, что да, – ответил я.

Джордж Косински был богатый человек, и я не понимал, как он выносит всю эту мерзость запустения. Он не был скупым, его щедрость была широко известна и признана даже теми, кто пострадал от его жесткой манеры вести дела, что тоже было не менее известно.

– «Ровер-3500». Ты не пожалеешь, если купишь эту машину, Бернард. Если что не так, пригонишь ее обратно и я верну тебе деньги. О’кей?

– О’кей, – ответил я.

Он говорил это не только мне, но и детям. Он любил детей. Может быть, его семейная жизнь была бы более счастливой, если бы он имел собственных детей.

– Я видел ее вчера. Темно-зеленая, прекрасная отделка, прямо как фабричная. Люди, которые ее делали, лучшие специалисты в стране. У тебя будет чудный автомобиль, даже более того, особенный. Двигатель V-8 почти новый.

– Это не из тех автомобилей, принадлежащих пожилым леди, которые ездят на них раз в неделю за покупками и падают в обморок, если скорость превышает двадцать миль в час?

– Ну и озорник, – сказал Джордж с улыбкой. – Ваш папа озорник. Он не верит тому, что я говорю. А я в жизни никогда не соврал.

Внезапно раздался ужасный грохот. Билли вздрогнул, а Салли зажала уши руками.

– Это поезд, – объяснил Джордж. – Они грохочут, только когда проходят прямо над нами.

Похвальба Джорджа захватила воображение Билли, и он спросил:

– Вы на самом деле никогда не говорите неправду, дядюшка Джордж? Никогда-никогда?

– Почти никогда, – сказал Джордж и повернулся ко мне. – Один твой друг звонил сюда утром. Я ему сказал, что ты обязательно будешь здесь у меня.

– А кто звонил?

– У тебя что, секрет? Я не должен был никому говорить, что ты появишься здесь у меня?

Это была шутка, но не совсем. Я уже слышал такие же нотки в голосах других людей, которые имели весьма отдаленное представление о том, чем я зарабатывал себе на жизнь.

Он скривил лицо, что должно было выражать извинение.

– Есть люди, которым известно, что я тебя знаю… Эти люди осведомлены, каким образом ты зарабатываешь больше, чем я.

Джордж нервно подвинул вверх очки с помощью указательного пальца. Он всегда так делал, если был чем-то взволнован. То ли оправа очков становилась слишком тяжела, то ли мутнели стекла.

– Люди хотят разузнать, чем я занимаюсь, – сказал я. – Лучше их не поощрять. О ком идет речь?

– Его зовут Пош Хэрри. Ты разве не знаешь, кого я имею в виду? Он из ЦРУ. Похоже, что он довольно хорошо тебя знает. Мне казалось, ему можно сообщить, что я тебя увижу.

– Ну, он работал на ЦРУ очень давно. Но – Хэрри – это нормально. Значит, он придет сюда?

– Он хочет увидеть тебя, Бернард. Думает, у него есть что-то, что тебе понравится.

– Посмотрим, – сказал я. – Но ты его тоже знаешь, Джордж. Каждый раз, когда я его встречаю, мне кажется, что он старается мне всучить что-то вроде полного издания энциклопедии.

Пош Хэрри появился вовремя. Он выглядел как истинный американец, чье лицо – так же, как и костюм и белье, – казалось, никогда не обретет ни единой морщины или складки. Он был выходцем из Гавайев, но в толпе мог бы сойти за европейца, несмотря на плоское лицо, приплюснутый нос и выдающиеся скулы, как у всех восточных людей. Он половину жизни провел в самолетах и не имел никаких других адресов, кроме как в отелях, офисах и абонированных номерах. Он был замечательный лингвист и всегда знал, что и с кем случается на пространстве между Вашингтоном и Варшавой. Он был тем, кого репортеры называют «источник», и всегда находил что-то, что можно было добавить к последнему шпионскому скандалу, судебному делу или следствию, когда средства массовой информации уже ничего не могли из этого выжать. Его брат, который был гораздо старше Хэрри, начал свою карьеру еще в годы Второй мировой войны. Он погиб во время какой-то грязной затеи ЦРУ во Вьетнаме. Кое-кто подозревал, что Хэрри служил каналом, через который просачивались из ЦРУ некоторые интересные истории, привлекающие внимание публики, но в это было трудно поверить, зная историю семьи Хэрри. Он не был приверженцем ЦРУ, потому что не мог полностью простить им гибель своего брата.

Хэрри был в точности таким, какими Голливуд изображает агентов ЦРУ. И голос у него был подходящий, низкий, очень мягкий, чисто американский голос, ясный и привлекательный, как у спортивных комментаторов, когда они рассказывают о скучных и тягучих соревнованиях.

Хэрри появился в характерной английской одежде, которую можно приобрести только в Нью-Йорке. Темно-серый поплиновый плащ, оксфордские туфли из телячьей кожи, твидовый пиджак и старинный полосатый английский школьный галстук, наверняка сделанный американским дизайнером. Но вместо шляпы на нем было спортивное кепи, которое не всякий англичанин наденет, даже отправляясь играть в гольф.

– Рад видеть вас, Джордж, – сказал он, пожимая руку Косински.

Потом он приветствовал меня таким же крепким и дружеским рукопожатием.

– Пойду посмотрю, не появился ли твой автомобиль, – сказал Джордж. – Пошли, дети.

– Я говорил по телефону с Ланге, – начал Хэрри. – Он был очень рад снова встретиться с вами.

– И что же сообщил Ланге?

– Ничего такого, чего бы я еще не знал. Что вы по-прежнему много работаете, получая приказы из лондонского Центра.

– А что еще?

– Кое-что о Брете Ранселере, – ответил Хэрри. – Но я не придал этому особого значения.

– Ну, это его больное место, – согласился я. – Ранселер для него словно пчела под шляпой.

– А правда ли, что Брет подвергался специальной проверке?

– Нет, насколько я знаю.

– Как вы, наверное, знаете, я вовсе не приятель Брета. Но он на все сто процентов о’кей. Брет ни в коем случае не пойдет на что-либо нелояльное.

– В самом деле? – спросил я.

– Многие годы ваши люди не подпускали Брета к американским секретным материалам, чтобы не скомпрометировать его. Но он никогда не был нечестным по отношению к агентству. Брет – ваш человек, и вы можете в этом быть уверены.

Я кивнул и подумал, откуда у Поша Хэрри появилась догадка, что Брета подозревают в утечке информации к американцам. Или просто никто не мог себе представить его в качестве человека, совершающего что-то бесчестное? Например, шпионство в пользу русских? Но даже если это так, был ли я не прав? А если он виновен в таких неджентльменских поступках, кто в это поверит?

– Что в конце концов вы имеете против Брета? – спросил Хэрри.

– Лучше поговорим об этом официально, в нашем офисе, я не хочу впутывать в эти дела моих близких.

– Конечно, я очень сожалею, – просто сказал Хэрри, не рисуясь ни капельки, будто действительно сожалеет. – Но лучше держаться подальше от людей, которые сидят там, за рекой. – Он сделал неопределенный кивок в сторону Вестминстера и Уайтхолла.

– Почему же?

– Я хочу кое-что преподнести вам на тарелочке, Бернард. Это принесет вам и вашим людям большую пользу.

– Прекрасно, – ответил я, не выказывая особой заинтересованности. Я уже страдал в прошлом от некоторых услуг Хэрри.

– Так вот где правда, – сказал Хэрри. – Взгляните-ка на это.

Он передал мне фотокопию машинописного документа. Там было восемь страниц.

– Я должен прочитать все это? Или вы расскажете мне сами, о чем здесь говорится?

– Это меморандум, который обсуждался в кабинете министров три или четыре месяца назад о мерах по обеспечению британских учреждений в Западной Германии.

– Британский кабинет министров? Это меморандум британского кабинета министров?

– Да, сэр.

– И есть что-нибудь особенное вокруг этого документа?

– Особенное состоит в том, что, по крайней мере, один экземпляр этого документа оказался в делах КГБ в Москве.

– И оттуда пришла эта фотокопия?

– КГБ, Москва. Это абсолютно точно, – улыбнулся он.

Это была улыбка продавца, широкая, но холодная.

– А какое это имеет отношение ко мне, Хэрри?

– Это поможет вам добиться того, чтобы к вам изменилось отношение, а это для вас сейчас очень важно.

– А почему именно сейчас для меня это важно?

– Ладно, ладно, Бернард! Вы думаете, никто не знает, что ваше начальство колеблется, оставлять вас на работе или нет?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Хэрри.

– О’кей. Когда ваша жена перешла к русским, они попытались скрыть это. Но не воображайте, что они не поговорили неофициально с ребятами в Вашингтоне и Брюсселе. И что же должны были скорее всего спросить эти люди? А как теперь насчет ее мужа? Я не собираюсь дурачить вас. Только немногие люди знают – я имею в виду людей, занятых в деле, – что произошло с вашей женой. И они знают, что вы сейчас под микроскопом. Вы что, будете отрицать это?

– Что вы предлагаете, Хэрри?

– Этот документ – лакомый кусочек, Берни. Какая сволочь его передала? Да еще так, что он без остановки дошел до Москвы?

– Агент внутри Даунинг-стрит, 10? Вы мне это хотите сказать?

– Даунинг-стрит – это теперь ваша забота, дружище. Возьмите эту фотокопию и начинайте работать. Это большое дело даст вам возможность восстановить свое положение.

– А что вы хотите взамен?

– Да ничего, Берни! Как вы неверно обо мне думаете! Это просто подарок от меня. Я ваш должник за парочку дел. Мы же оба об этом знаем.

Я как можно аккуратнее сложил листки и сунул их в карман.

– Я, разумеется, доложу об этом.

– Делайте то, что сочтете нужным. Но если вы им доложите, это попадет в ящик и вы никогда больше об этом не услышите. Расследование будет немедленно поручено секретной службе. И вы знаете это не хуже меня.

– Я подумаю, Хэрри. Во всяком случае, спасибо.

– Многие люди хорошо к вам относятся, Бернард.

– А где вы это достали, Хэрри?

Пош Хэрри поставил ногу на стул и стал счищать с ботинка ногтем пальца пятнышко грязи.

– Бернард, – ответил он с упреком. – Вы же понимаете, что я не могу этого сказать.

Он послюнявил палец и еще раз попытался счистить пятно с ботинка.

– Ну ладно, давайте снимем несколько неясных вопросов. Это попало сюда не из офиса ЦРУ?

– Бернард, Бернард! – Он все еще смотрел на ботинок. – Как вы могли такое подумать!

– Я не хочу носить с собой сверток, в котором что-то тикает.

Он кончил заниматься ботинком, поставил ногу на пол и посмотрел на меня.

– Конечно нет. Ни в коем случае. Эта бумага не лежала ни на одном столе. Она появилась только что.

– А если это провокация?

– Кто я, по-вашему, Бернард? Шпион КГБ по совместительству? Неужели вы думаете, что за все это время я не научился определять по запаху подставки КГБ?

– Это всегда случается впервые, Хэрри. И каждый из нас может совершить ошибку.

– Ну, о’кей, Бернард. Я не знаю действительного источника получения бумаги и допускаю, что всякое возможно. Это немецкий контакт, который мне до сих пор ничего неверного не сообщал.

– А кто ему платил?

– Он не продается, Бернард.

– Таких я не знаю, – ответил я.

Он издал сдержанный смешок, как делают, когда хотят прореагировать на неудачную шутку богатого клиента.

– Стареете и становитесь злее, Бернард. А ведь было время, когда вы сами пришли бы в негодование, услышав подобные слова. Вам говорили об идеализме, о политике, о свободе и о людях, которые отдали свою жизнь, потому что верили в это. А теперь вы говорите, что не знаете ни одного, который бы не продавался.

Он покачал головой, что было похоже на издевательство. Но мы оба знали об этом. Мы оба знали множество людей, никогда не продававших себя, и некоторые из них погибли, доказывая это.

– Вы покупаете у Джорджа машину? – спросил я, чтобы переменить тему разговора.

– Нет, я уже много лет арендую у него машины. Он позволяет мне менять автомобили, понимаете? Вы знали об этом, да?

Он имел в виду, что Джордж предоставлял ему разные машины, когда он наблюдал за кем-то, и это ему помогало оставаться неузнанным.

– Нет, я не знал об этом. Джордж умеет хранить секреты. Я даже не знал, что вы с ним знакомы.

– И у вас чудесные детишки, Берни. – Он похлопал меня по спине. – Не смотрите так хмуро, приятель. У вас много хороших друзей. Многим людям вы делали добро. Они всегда помогут вам.

Пош Хэрри еще продолжал говорить, когда двери офиса резко отворились. В дверях появилась женщина. Ей было за тридцать, и она была хорошенькая, какой может быть женщина, достигшая такого возраста и употребляющая дорогую косметику. На ней было длинное манто, а к груди она прижимала большую сумку, словно в ней было что-то особенно ценное.

– Дорогой, – сказала она раздраженно. – Сколько я могу еще сидеть в этой развалине?

– Иду, дорогая, – откликнулся Пош Хэрри.

– Хэрри! Мы с тобой и так опаздываем!

Ее голос был нежен, как цветущая магнолия. Такой тембр вырабатывается у дам, которые любят смотреть по телевидению «Унесенные ветром» и есть в это время шоколад.

Хэрри взглянул на часы. Потом провел обычную церемонию обмена телефонными номерами и обещаниями встретиться за ленчем, но никто из нас при этом не проявил особого энтузиазма. Как только Хэрри наконец распрощался, возвратился Джордж Косински с детьми.

– Все в порядке, Бернард? – спросил он, выжидательно глядя на меня.

Я подумал, что все встречи Джорджа были связаны с продажей или подготовкой к ней.

– Да, все было в порядке.

– Твой «ровер» уже здесь. Детям он понравился.

Он положил на стол свой кейс и начал отыскивать в нем регистрационную книгу, но сумел это сделать, только выгрузив на стол все содержимое кейса. Там была и связка конвертов, приготовленных к отправке, и биография Моцарта, и искусно переплетенная Библия.

– Подарок моему племяннику, – сказал он, как будто наличие Библии требовало какого-то специального объяснения.

Там были также выпуск «Дэйли телеграф», связка автомобильных ключей с большими ярлыками, адресная книга, несколько иностранных монет и красный шелковый шарф.

Он помахал мне книгой о Моцарте.

– В последнее время я начал интересоваться музыкой. Мы с Тессой ходили на концерты. У Моцарта была ужасная жизнь, ты знаешь?

– Слышал кое-что.

– Если ты хочешь доказать, что в этом мире нет связи между усилиями и наградой за них, достаточно прочесть жизнеописание Моцарта.

– Даже не обязательно читать все это, – сказал я. – Достаточно поступить на работу в наш офис, и ты в этом сразу убедишься.

– Концерты для пианино, – продолжал Джордж, снова надевая очки. – Вот что мне по-настоящему нравится. Я выкинул всю поп-музыку, как только познакомился с музыкой Моцарта. Сегодня утром я заказал в магазине пластинок записи всех квинтетов. Чудесная музыка, Бернард. Чудесная.

– А Тесса разделяет твой музыкальный энтузиазм?

– Ей все это давно известно, – сказал Джордж. – Она ведь образованная женщина, ты же знаешь. Не то что я… Бросил школу в четырнадцать лет, едва научившись писать. Тесса знает музыку, искусство и все такое. Они изучали это в школе.

Он заметил, что я поглядываю в окно. Меня беспокоило, что происходит во дворе.

– С детьми все в порядке, Бернард. Мой бригадир позволил им покрутиться возле него. Все дети любят эти механические штуки, ты, наверное, сам это знаешь. Просто невозможно отогнать мальчишек от автомобилей. И я любил покрутиться возле машин, когда был молодым. Я любил автомобили. Большая часть угонов совершается подростками, слишком юными, чтобы получить водительские права.

Он вздохнул и добавил:

– А у нас с Тессой нет детей. Такова наша судьба, Бернард. И она уже немолода, чтобы уйти к другому мужчине. И сама понимает это.

– Я рад этому. Мне всегда нравилась Тесса.

Джордж помолчал. Он смотрел на меня растерянно, как бы в размышлении, о чем же теперь со мной поговорить.

– Извини меня, Бернард. Я знал это.

Он когда-то обвинял меня в том, что я завел роман с его женой Тессой. Но тогда он подозревал в этом каждого мужчину, который был с нею знаком. Теперь он получил шанс увидеть это все в перспективе.

– Никогда ничего не было, – сказал я. – Я ее даже как следует и не знал, пока не ушла Фиона. Тогда Тесса делала все, чтобы мне помочь… С детьми, с домом. И в спорах с ее отцом, и во всем. Я ценю это, и она мне нравится, очень нравится, Джордж. Она мне нравится настолько, что я уверен – она заслуживает счастливого супружества.

– Мы стараемся, мы оба стараемся. Но ее отец… Он ненавидит меня, ты же знаешь. Его врагом становится каждый, кто скажет, что я его зять. Он стыдится меня. Называет себя социалистом, а сам стыдится меня из-за того, что у меня нет правильного выговора, нет правильного образования и нет правильного воспитания. Он просто ненавидит меня.

– Он точно так же относится и ко мне, – сказал я.

– Но ты же не встречаешься с ним в клубе и не наскакиваешь невзначай на него в ресторане, куда приходится затаскивать своих клиентов. Он испортил мне пару хороших сделок, вмешиваясь в мои разговоры во время ленча и делая прозрачные намеки о моих домашних делах. Жизнь довольно трудная вещь, Берни. Мне ни к чему такие испытания, особенно когда я с клиентом.

– Может быть, он делает это непреднамеренно, – сказал я.

– Он делает все намеренно. Я говорю всем, что я его зять, а он говорит всем, что я не могу справиться со своей женой.

– Он так говорит?

– Если бы я его поймал на этом… – Джорджа даже передернуло при этой мысли. – Но он постоянно намекает, Бернард. Он намекает. Ты же знаешь, как этот человек использует свои кивки и подмигивания.

– У него довольно странные идеи, – заметил я.

– Ты хочешь сказать, что он безнадежно глуп. Ну мне-то это известно лучше, чем другим. Послушал бы ты его поучения, как мне надо вести свои дела.

Джордж перестал запихивать свой хлам обратно в кейс, подбоченился и склонил голову на сторону, как это делает мой тесть. Его голос стал таким же, как у Дэвида Кимбер-Хатчинсона:

– Приобретайте известность, Джордж. Ищите возможности для экспорта, Джордж. Лучше всего войти в какую-то по-настоящему крупную компанию. Вы же не собираетесь всю жизнь быть продавцом автомобилей, верно?

Джордж улыбнулся.

Этот надутый Дэвид Кимбер-Хатчинсон был абсолютно неподражаем, но сейчас он был изображен очень недурно. Вообще нет лучшей возможности заглянуть поглубже человеку в душу, чем увидеть его в чьем-нибудь изображении. Я понял, насколько глубоко чувство обиды Джорджа. И не хотел бы в некоторых обстоятельствах оказаться на его месте. А поскольку я уже был настроен против моего тестя, то отметил этот факт с интересом.

– И все же он делает немалые деньги, – сказал я.

– Да они же помогают друг другу, все эти дэвиды в этом мире.

– Он хотел, чтобы у вас были дети. Он думал взять их себе…

– И сделать из них маленьких Кимбер-Хатчинсонов. Я знаю. Тесса мне об этом говорила. Но ты ведь будешь бороться с ним, Бернард?

– На каждом дюйме всю дорогу.

Враг моего врага… Не найдешь лучшей основы для дружбы, как следуя этой старой пословице.

– Часто вы видитесь? – спросил я.

– Чересчур часто, черт возьми! Но я хочу быть в хороших отношениях с Тессой и поэтому езжу с ней туда и выслушиваю болтовню старика о том, какого успеха он добился.

Джордж положил свою книгу о Моцарте в кейс и продолжал:

– Он захотел купить у меня новый «роллс-ройс», а старый продать по приличной цене. Он заставил меня менять обивку и окраску три раза. Три раза!

– Но разве это плохой бизнес, Джордж? Новый «роллс-ройс» стоит целую кучу денег.

– Иметь его возле дома, когда он не заводится с первого поворота ключа? Знаешь, я не торгую «роллс-ройсами», но все же какое-то количество этих машин продаю и покупаю. Те, которые я продаю, хорошие машины, потому что я никогда не иду на всякие хитрости. Это сложный рынок, и покупатель не может себе многого позволить при теперешних налогах. Но ты знаешь и я знаю, что этому старому черту все равно, насколько новую машину я ему доставлю. Мои заботы как раз и начнутся с этого момента. Это свойство его натуры – машина, которую я ему продал, немедленно должна доставлять неприятности. И он тут же решает, что машина не прямо с завода, что я ее купил по дешевке, потому что там не все в порядке.

Он с треском закрыл кейс.

– Я не хочу этой возни, Бернард. Пусть он идет и купит себе машину на Беркли-сквер. Я так и сказал ему. Но он не поверил, что найдется хоть один человек на свете, который вот так откажется от возможности сделать бизнес.

– Но это на самом деле не похоже на тебя, Джордж.

Он усмехнулся:

– Я тоже так думаю, но тут особый случай.

– Пойдем посмотрим на мой новый автомобиль.

Но он не двинулся из-за стола.

– Пош Хэрри сказал, что у тебя неприятности. Это верно, Бернард?

– Пош Хэрри зарабатывает себе на жизнь тем, что продает обрывки информации. Если он не может что-нибудь узнать, он догадывается, а если не может догадаться, выдумывает.

– Неприятности из-за денег? Из-за женщин? По службе? Если это из-за денег, я мог бы тебе помочь, Бернард. Лучше займи у меня, чем в банке на Хай-стрит. Я знаю, что ты не хочешь расставаться со своим домом. Тесса мне все рассказала.

– Спасибо, Джордж. Я справлюсь со своими денежными делами. Другое дело, дадут ли они мне специальное разрешение помогать детям, нанимать няню и все такое.

– А ты не мог бы уехать с детьми на некоторое время? Взять отпуск и немного отдохнуть. Ты выглядишь чертовски усталым.

– Не могу себе позволить. Ты богатый человек, Джордж. Ты можешь следовать своим прихотям. Я не могу.

– Я не настолько богат, чтобы делать все, что захочу. Но я понял, что ты имеешь в виду, – я настолько богат, чтобы не делать того, чего не хочу.

Джордж снял свои тяжелые очки и продолжал:

– Я спросил Поша Хэрри, зачем ему нужно тебя видеть. Он не хотел сначала говорить, но я на него нажал. Он связан со мной, и я делал ему много одолжений. И он не найдет никого другого, кто бы так терпеливо ждал, когда ему заплатят. Я спросил у него, что ему нужно от тебя. Он ответил, что у тебя неприятности и он хочет тебе помочь. Я спросил, какие неприятности. Он ответил, что ваши люди считают, будто ты работаешь на другую сторону, и если они это докажут, ты сядешь в тюрьму лет на тридцать, потому что ты слишком многое знаешь об их работе.

Джордж на минуту замолчал.

– Бернард Сэмсон никогда не станет работать на русских, – сказал я. – Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать это. А если люди, на которых он работает, этого не видят, то они просто глупцы.

Джордж решил договорить до конца:

– Хэрри сказал, что твоя жена работает на русских. И что они не оставят тебя в покое. Я спросил его, что это значит. Хэрри сказал, что ты попал в сложное положение и нуждаешься в помощи. Либо англичане упекут тебя в тюрьму на тридцать лет, либо русские пришлют сюда ликвидационную команду, чтобы тебя убрать.

Джордж снова надел очки и уставился на меня, будто видел в первый раз.

– Пош Хэрри на то и живет, что торгует историями вроде этой, Джордж. Неплохой сюжет, да? Прямо для фильма на телевидении.

– Но только не тогда, когда мы знаем одного из героев.

Еще один поезд медленно прошел по виадуку над нашими головами, и грохот сделал разговор невозможным.

– Чертовы поезда, – сказал Джордж, когда шум затих вдали. – Мимо дома, где я вырос, тоже ходили поезда и с таким же грохотом. Я говорил себе, что, когда я стану богатым, не потерплю такого… И вот я здесь.

Он посмотрел на свой странный, со сводчатыми потолками офис глазами стороннего посетителя.

– Забавно, не правда ли?

– Пойдем и посмотрим мой автомобиль, – снова предложил я.

– Бернард, – остановил он меня серьезным взглядом. – Ты знаешь человека по имени Ричард Крайер?

– Да, – ответил я довольно неопределенно, чтобы оставить себе возможность отрицать это, если будет нужно.

– Ты работаешь с ним, верно?

Я старался вспомнить, не встречались ли Джордж и Тесса у меня на обеде с Крайером.

– Да, я работаю вместе с ним. Ну и что?

– Тесса виделась с ним пару раз. Она говорила, что хлопоты, связанные с детской благотворительностью, занимают у нее много времени.

– Понимаю, – сказал я, хотя ничего не понимал.

Я никогда не слышал от Тессы ни слова о благотворительности, которой она занималась, и не мог представить себе, какую роль мог бы играть Дики Крайер в любом таком обществе, деятельность которого не была бы направлена на улучшение его личной жизни.

– Я не могу избавиться от подозрений, Бернард. Стараюсь простить ей многое, что отравляло наши отношения. Но я остался подозрительным, Бернард. Я всего-навсего человек.

– И что же ты хочешь знать? – спросил я, хотя то, что он хотел знать, было слишком очевидным. Он хотел знать, был ли Дики Крайер человеком того сорта, который мог бы иметь дела с Тессой. И здесь следовало дать совершенно недвусмысленный ответ: «Да».

– Что происходит? Я хочу знать, что происходит.

– Ты спрашивал Тессу?

– Это привело бы к вспышке эмоций, Бернард. Это разрушило бы результаты всех наших усилий, когда мы старались построить нашу совместную жизнь. Но я хочу знать. Это мучает меня, я в отчаянии. Ты поможешь мне разобраться в этом? Пожалуйста!

– Я сделаю все, что смогу, Джордж, – пообещал я.

Мне казалось, что я чем-то похож на Штиннеса. Он был холоден и сдержан, и я думал о нем как о ком-то, кто напоминает меня самого. Его отцом был русский солдат из оккупационных войск в Берлине, и он вырос среди немцев, точно так же, как и я. Я чувствовал, что он похож на меня еще и потому, что наши пути пересеклись в Восточном Берлине в тот день, когда я его арестовал. Я говорил ему, чтобы он переходил к нам, успокаивал насчет обращения с ним и лично сопровождал его из Мехико в Лондон. Я уважал его профессионализм, и это отражалось на моих мыслях и поступках. Но на самом деле он мне не нравился, и это тоже определяло мое отношение к нему. Я так и не смог полностью понять, почему он имеет такой успех у женщин. Какого дьявола они в нем видят? Женщин всегда привлекает решительность и мужская сила, организаторские способности и особый вид самоуверенности. У Штиннеса всего этого было в изобилии. Но у него вовсе не было других качеств, свойственных дамским любимцам: он был лишен яркости, юмора, не умел рассказывать удивительные истории и делать такие вещи, которые напоминали бы женщинам тех, кого они когда-то любили. У него не было теплых человеческих чувств, из-за которых так легко попасть в любовную историю и так трудно из нее выбраться. Он никогда не осуждал своих поступков, не допускал ошибок, – только холодный взгляд, точный расчет и непроницаемое лицо. Казалось, что и свою работу он выполняет особенно хладнокровно. Для такого бабника, как он, было бы вредно, если бы отчаявшиеся женщины разбивались о него в щепы, как о скалу.

Но нельзя было не видеть в этом на первый взгляд инертном теле большого запаса динамической энергии. Штиннес обладал незаурядным актерским мастерством. Оно имело почти гипнотическую силу, когда он пользовался им, словно включая лазерный луч. Такая же бессердечность свойственна великим голливудским звездам, определенным политикам-идеалистам, а еще чаще жестоким комедиантам, которые заставляют публику смеяться над своими неадекватными шутками.

Я не думал так о Брете Ранселере, который как личность был полной противоположностью. Брет не был профессионалом с тяжелым взглядом, как у Штиннеса. Брет никогда не смог бы работать полевым агентом, и не только потому, что у него был плохой немецкий, а просто из-за того, что он не смог бы вынести лишения и дискомфорт. И еще Брет не смог бы стать полевым агентом по той причине, из-за которой не преуспели многие американцы: он любил быть на виду. Брет был стадным животным, которое жаждало, чтобы его замечали. Стремление не бросаться в глаза, воспитываемое в европейском, еще не так давно феодальном обществе, не свойственно американцам.

Похоже, у Брета с тех пор, как его оставила жена, было бесконечное число женщин, но его способность очаровывать была понятна даже для тех, кому это недоступно. Несмотря на свой возраст, он был физически привлекателен, щедр в трате денег и вращался в хорошем обществе. Он любил хорошую еду и вино, музыку и кино. И он делал все те вещи, которые богатые люди всегда знают, как делать: он умел ходить на лыжах и стрелять, ходить под парусом и ездить верхом и получать столик в переполненных ресторанах. Я понимал разницу между мной и Бретом, восхищался его упорством и другими качествами, тем более что при всем этом он не был бессердечным аппаратчиком. В известные моменты он мог быть неформальным и доступным, в отличие от многих членов высшего руководства. Но главное достоинство Брета состояло в его уникальном, американском таланте гибкости, стремлении сделать работу, чего бы это ни стоило. Это вызывало доверие к нему, и все-таки наступил момент, когда у меня возникли смутные сомнения в его лояльности.

У Брета Ранселера был выдающийся вперед подбородок и все необходимые для героя фильмов черты лица. Как и большинство американцев, Брет был сконцентрирован на своем весе и здоровье, а его одежда была такой, что все английские коллеги считали ее неприемлемо иностранной. Все высшее руководство лондонского Центра, кончившее в свое время привилегированные школы, тратило массу денег на дорогие костюмы, рубашки ручной работы и ботинки с Джермин-стрит, но они носили все это с показной небрежностью, которая была неотъемлемой частью их снобизма. Настоящему англичанину тут и не надо стараться, это просто часть его существа. А вот Брет Ранселер старался. Но Брет принадлежал к семье, генеалогия которой восходила до самой войны за независимость, и – что еще более важно – у него были деньги, много денег. А при любой разновидности снобизма деньги все-таки были козырной картой, если, конечно, уметь ее разыграть.

Когда я пришел, Брет уже сидел у себя в офисе. Он всегда начинал работу очень рано, это была еще одна американская черта. Его ранние приезды на работу и точность в проведении совещаний вызывали всеобщее восхищение, но я не сказал бы, что он положил начало новой традиции. В это утро была назначена встреча со мной, Дики Крайером, человеком генерального директора – ГД – Морганом и Бретом Ранселером в его офисе. Но когда я прибыл вовремя, благодаря немецкому воспитанию, делающему людей неестественно пунктуальными, Моргана еще не было, а Дики вообще еще не появлялся в своем офисе, и я оказался с Бретом наедине.

Офис Брета Ранселера помещался на верхнем этаже здания. Сидя за столом, можно было видеть ту часть Лондона, где находятся парки: Сент-Джеймс, Грин-парк, сады Букингемского дворца и Гайд-парк. Все они вытянулись в линию, образуя длинный зеленый ковер. Летом это был изумительный вид. Но даже сейчас, зимой, когда все затянуто дымом из печных труб и ветви деревьев голы, смотреть на все это было куда приятнее, чем на стеллажи моего кабинета, забитые папками с делами.

Брет работал. Он сидел за столом, читал бумаги, стараясь сделать так, чтобы весь остальной мир признал их значение. Его пиджак от костюма с торчащим из нагрудного кармана накрахмаленным льняным платочком был аккуратно повешен на спинку стула, и было похоже, что он специально для этого и держал в офисе стул. На Врете был серый галстук и рубашка с монограммой, расположенной так, что ее было видно даже при застегнутом жилете. Жилет, конечно, был расстегнут и рукава рубашки закатаны.

Его офис был отделан по его собственному вкусу – это было одной из привилегий для лиц, принадлежащих к высшему руководству. Я помню, какая возникла суматоха, когда Брет пригласил к себе декоратора. Много всяких возражений тотчас возникло у службы внутренней безопасности, которой представилось, что придут большие бригады людей в белых халатах с отбойными молотками, подмостками и ведрами краски. А на самом деле появился один вежливый бородатый мужчина в куртке из хлопчатобумажной материи и в рубашке с цветочками. Впрочем, чтобы провести его через пост у входа, тоже потребовалось немало времени.

Но результат был налицо. Центром кабинета стал огромный письменный стол, специально заказанный в Дании и отделанный хромом, черной кожей и стеклом. На полу лежал серый палас, а стены тоже были окрашены в серый цвет, но двух оттенков. Для посетителей стоял длинный мягкий диван, а для самого Брета кресло, отделанное так же, как и стол, на нем он мог поворачиваться и качаться. Теоретически считалось, что всю недостающую цветовую гамму создаст одежда посетителей. И пока весь в пестром дизайнер работал в кабинете, эта теория полностью оправдывалась. Но Брет был монохромной фигурой и смешивался с красками декора, как хамелеон, хотя настоящий хамелеон принимает окраску окружающей среды только тогда, когда напуган.

– Я хочу поговорить о Штиннесе, – объявил он, когда я вошел к нему в кабинет.

– Слышал, они хотят повесить его на вас! – сказал я.

Он улыбнулся в ответ на эту попытку продемонстрировать осведомленность.

– Никто не повесит его на меня, старина. Я просто хочу завершить все это дело с допросами Штиннеса.

– Ну, это было бы прекрасно, – сказал я, посмотрев на часы. – Я что, пришел слишком рано?

Мы оба понимали, что я говорю это с целью навредить Дики Крайеру и Моргану. Но он подхватил мои слова:

– Остальные опаздывают. Они всегда опаздывают, черт побери!

– Начнем? – спросил я. – Или я пойду выпить чашку кофе?

– Оставайтесь на месте, вы, умник. Если вы уж так сильно хотите кофе, я распоряжусь, и вам подадут сюда.

Он нажал кнопку на белом телефоне и сказал что-то, глядя в дальний угол кабинета отсутствующим взглядом.

Принесли кофе для четверых, и Брет тут же разлил его по чашкам с таким расчетом, чтобы к приходу Крайера и Моргана их кофе остыл. Это было похоже на детскую месть, но, видимо, это было единственное, что мог сейчас придумать Брет. Пока я пил кофе, Брет смотрел в окно, а потом окинул взглядом свой стол. Он был подвижный человек и, несмотря на свое поврежденное колено, любил делать движения боксера, ошеломленного сильным ударом. Он обошел вокруг стола и присел на его краешек, взяв свою чашку кофе. Это была поза, демонстрирующая его доверительность. В таких позах любят фотографироваться для журнала «Форбс» председатели больших компаний.

Остальные двое так и не появились, хотя, пока мы в молчании пили кофе, прошло уже минут десять.

– Я видел вчера Штиннеса, – нарушил наконец молчание Брет. – Не знаю, чем они там занимаются в этом чертовом Центре, но они не смогли его настроить на сотрудничество с нами.

– А где они его держат, в Бервик-Хауз?

– Да. А вы знаете, что этот так называемый лондонский Центр допросов имеет места заключения в такой чертовой дали, как Бирмингем?

– Они вплоть до последнего времени использовали одно место в Шотландии, пока ГД не сказал, что довольно тратить время на поездки туда и сюда.

– Этот Штиннес совсем не прост. Пока он только выдвигает требования. Он говорит, что скажет нам то, что собирается сказать, только после того, как мы пойдем ему навстречу. Первое требование – это перевести его куда-нибудь. Комендант – тот самый, который вам так не нравится, этот Роттер – докладывал, что Штиннес даже угрожает побегом.

– Ну, а как бы вы себя чувствовали, если вас обречь неделю за неделей быть запертым в Бервик-Хауз? Он обставлен как ночлежка, а единственное развлечение там – прогулки по садику, зажатому со всех сторон стенами, на которых масса сигнальных датчиков. И каждый из них можно включить, прежде чем они прикажут вам убираться снова в комнату.

– Это звучит так, будто вы уже побывали там в заключении, – сказал Брет.

– Там – нет, но в похожих местах приходилось.

– И вы не посадили бы его туда?

– Посадил бы его туда? – Я не смог удержаться от улыбки, так чертовски смешно это было. – Вы не присматривались к людям, которые работают в лондонском Центре допросов? Вы знаете, откуда они набирают свой штат? Большинство там – уволенные работники знаменитой таможни Ее Величества и Акцизного департамента. Этот жирный тип, который теперь официально именуется комендантом, – остановите меня, Брет, если вы начнете так сильно смеяться, что это вам навредит, – этот тип взят из налогового управления в Вест-Хартлпуле. Нет, я бы не посадил этого несчастного подонка в Бервик-Хауз. Я бы даже Сталина туда не посадил.

– Ну хорошо, – сказал Брет равнодушно.

Он соскользнул с края стола и распрямил спину, словно она у него затекла.

– Я не думал об этом слишком уж много, Брет. Но если я хочу кого-то расположить к сотрудничеству, я должен поместить его в такое место, где он будет чувствовать себя хорошо. Например, в апартаменты Оливера Месселя в отеле «Дорчестер».

– В самом деле, да? – Он понимал, что этим я хочу уязвить не кого-то, а его.

– И знаете, что еще, Брет? Содержать его в «Дорчестере» для налогоплательщиков гораздо дешевле, чем в Бервик-Хауз. Сколько у них там сейчас охраны и служащих?

– А как мы помешаем ему удрать из «Дорчестера»?

– Ну, Брет, может быть, он и не захочет убегать из «Дорчестера» таким же способом, как из Бервик-Хауз.

Брет наклонился вперед, словно стараясь получше меня рассмотреть.

– Я вас внимательно выслушал, но не могу понять, насколько вы сами верите во всю эту чепуху? – сказал он.

Я не ответил. Тогда Брет продолжал:

– Что-то я не помню, чтобы мне приходилось слышать от вас такие советы, когда в Бервик-Хауз содержали Джайлса Трента. Вы были одним из тех, кто говорил, что ему надо не давать курить, а одеть его надо в пижаму маленького размера без пуговиц и в залатанный халат без пояса.

– Это стандартная практика по отношению к тем, кого мы допрашиваем. Боже мой, Брет, вы же знаете, для чего это делается. Чтобы они себя неудобно чувствовали. Это не моя идея, так принято уже давно.

– Значит, Штиннесу полагаются апартаменты Оливера Месселя, а Трент не должен иметь даже пуговиц на пижаме? Вы мне это хотите сказать?

– Но Штиннес не пленник. Он перешел к нам добровольно. Мы должны учитывать это и заботиться о нем. Чтобы он чувствовал себя нормально и давал нам полную информацию.

– Может быть.

– К тому же Штиннес – профессионал… Он был полевым агентом, а не писакой, как Трент. И Штиннес знает свою работу сверху донизу. Он прекрасно знает, что мы не собираемся вырывать ему ногти или пытать электрическим током. Мы ведем с ним эту игру, а он совершенно спокоен.

– Вы обсуждали этот вопрос с Дики?

Я пожал плечами. Брет знал, что Дики и слышать не хотел о Штиннесе, и сам позаботился, чтобы об этом знали все.

– Нет смысла угощать остывшим кофе, – сказал я. – Если вы не возражаете, я возьму чашечку Дики?

Он подвинул ко мне кофе и сказал, глядя на дверь:

– Похоже, что к этому моменту так ничего и не удалось добиться.

– Он не говорит вообще ничего?

– В первые две недели все шло нормально. Старший из тех, кто вел допрос, Лэдбрук, бывший коп, знает свое дело. Но он совсем не понимает нашу специфику. Он работал так, как привык, зная, что арестовать Штиннеса в Берлине было очень трудно. Но Штиннес разочарован, Бернард. Он в унынии после медового месяца.

– Постойте, Брет, одну минуту.

Я схватился за голову, как бы припоминая что-то важное.

– «Медовый месяц» и «уныние после медового месяца»… узнаю чудесные слова… это Хемингуэй или Шелли? Какой великий мастер слова сказал вам, что Штиннес находится… Как это?.. «в унынии после медового месяца»? Мне надо записать, а то я вдруг забуду. Если бы я мог включать такие слова в свои отчеты, я был бы теперь уже ГД, генеральным директором.

Брет смотрел на меня, сердито покусывая губу. Он разозлился на меня, но еще больше на себя, потому что повторил всю ту ерунду, которую ему дал лондонский Центр допросов, чтобы скрыть свою некомпетентность.

– Но что нам делать теперь? Официально он находится в распоряжении лондонского Центра допросов.

– Я знаю, Брет. И вы снова мне говорите, как важно, чтобы я допрашивал его с максимальной лояльностью, иначе министерство внутренних дел поднимет шум, чтобы его передали в Пятый отдел военной разведки.

– Верно, – сказал Брет. – Но не сосредоточивайтесь на том, насколько вам это не нравится. Вы и есть единственный человек, который может работать со Штиннесом. И это правда.

– Ерунда, – ответил я. – Если министерство внутренних дел затребует его уже сегодня, то все равно на бумажную волокиту уйдет определенно месяца три, а если мы умышленно затянем это, то и все пять месяцев.

– Не совсем так. Я могу назвать вам трех или четырех человек, которых передали Пятому отделу через две или три недели после того, как они попали в Англию.

– Я говорю о переписке, Брет. До сих пор мы как правило не обращали на это внимания, потому что обходились без этого. Но сама переписка занимает не менее трех месяцев.

– Не буду с вами спорить. Я догадываюсь, что с того места, где вы сидите, вам лучше видно, что такое переписка.

– О, конечно, лучше.

Он посмотрел на часы.

– Если они не появятся к девяти, нам придется перенести разговор на более позднее время. У меня назначена встреча в конференц-зале в девять сорок пять.

Но только он произнес эти слова, как в дверях показались Дики Крайер и Морган, оживленно переговаривающиеся с этакой нарочитой дружелюбностью. Мне было крайне неприятно их шумное появление, потому что я ненавидел Моргана, как никого другого в нашем учреждении. Морган был единственным лицом, чья манера демонстрировать свое старшинство причиняла мне прямо-таки физические страдания.

– А что случится, если я доставлю тебя домой позже полуночи? – говорил Дики таким тоном, будто люди вокруг уже отсмеялись над парой его шуток. – Ты превратишься в тыкву или еще во что-то?

И они оба загоготали. Может быть, он говорил вовсе не о Тессе, но сама мысль, что у нее могло что-то быть с Дики Крайером и Джордж страдал от этого, причиняла мне боль.

Не говоря ни слова, вместо приветствия Брет указал пальцем на кожаный диван, и оба послушно уселись. Это встревожило их, и Дики даже сделал движение, означающее, что он готов извиниться за опоздание. У Моргана была с собой голубая папка. Он положил ее на колени, вытащил оттуда бумагу и приготовил тонкий золотой карандаш. Дики раскрыл кейс с застежкой «молния», который он привез из Лос-Анджелеса, и вытащил оттуда толстую пачку разных бумаг. Было похоже, что кейс у него служит ящиком для поступающих бумаг. Я предполагал, что он сейчас же использует их против меня, как он обычно это делал. Но он пропустил момент и начал их перебирать, демонстрируя, насколько серьезно подготовился к деловому разговору.

– У меня скоро начнется важная встреча, поэтому не будем отвлекаться на ваши представления и приступим к делу, – сказал Брет. Он достал листок с перечнем вопросов и, надев очки, прочитал все это нам.

Брет взял ведение встречи в свои руки. Он был здесь несомненно старшим, но при этом побаивался тех двоих. Всем была хорошо известна коварная тактика Моргана, который, используя свою близость к ГД, манипулировал людьми. Что касается Дики Крайера, то Брет уже не раз пытался убрать его из германского отдела и неизменно получал отпор. Наблюдая, как развязно ведет себя Дики с Морганом, я понял причину скованности Брета.

– Если вам надо уйти, Брет, мы можем перебраться в мой кабинет и там закончить дело, – любезно предложил Морган.

У него было очень бледное пухлое лицо с маленькими глазками, словно две ягоды смородины были воткнуты в рисовый пудинг. Он говорил с сильным монотонным уэльским акцентом. Я думаю, что он всегда пытался производить впечатление старательного мальчика.

– Кто теряет время? – сказал Брет, элегантно игнорируя попытку Моргана его уколоть. – Я более чем уверен, что мы сумеем закончить все в отведенное время.

Это было обычное совещание, где решались второстепенные вопросы работы наших немецких точек. У них были финансовые затруднения, которые сложно было урегулировать ввиду повышающегося курса немецкой марки. Брет надел очки, чтобы следить за повесткой дня, и повел совещание с головокружительной скоростью, невзирая на отступления, которые затевал Дики, и на вопросы Моргана. Когда все было закончено, Брет поднялся.

– Я принял приглашение ГД понаблюдать за допросом Штиннеса, – объявил он, хотя к этому времени все присутствующие в комнате, а может быть, и все в этом здании уже знали об этом. – И я хочу попросить Бернарда помочь мне.

– Но это невозможно! – вскричал Дики с быстротой реакции рассерженной кошки.

Дики немедленно увидел невеселую перспективу делать что-то в германском отделе в мое отсутствие, вместо того чтобы свалить все на меня, а самому отыскивать, что бы еще вписать в свой счет расходов.

– У Бернарда невпроворот работы. Мне некем его заменить.

– У него будет время и для другой работы, – холодно ответил Брет. – Я только хочу, чтобы он мог меня проконсультировать. У него есть мысли, которые мне нравятся.

Он посмотрел на меня и улыбнулся, но я не мог понять, чем была вызвана эта улыбка.

Морган сказал:

– Когда я предлагал нашу помощь, я не имел в виду кого-то из высшего руководства. Но и не из технического персонала, как Бернард.

– А я и не знал, что именно вы мне что-то предлагали, – хладнокровно парировал Брет. – Мне кажется, что ГД все еще управляет департаментом.

– Сорвалось с языка, Брет, – примиряюще промолвил Морган.

– Бернард единственный человек, который может решить проблему, возникшую со Штиннесом у Центра допросов.

Здесь Брет явно переместил акценты. Проблемы со Штиннесом останутся проблемами Центра допросов, а не Брета. Зато если я допущу какую-нибудь ошибку, то ее припишут мне.

– Но это невозможно, – настаивал Дики. – Я не хочу выглядеть несговорчивым, но если это указание самого ГД, я готов пойти и объясниться с ним.

В переводе это означало, что если Брет не отменит указания, то Морган сделает так, будто отмена исходила от самого ГД.

– Решайте свои вопросы, Дики, за счет временной помощи, – сказал Брет. – В этом частном случае все согласовано. Я вчера говорил об этом с ГД в Клубе путешественников. Я встретил его там случайно, но это был подходящий случай поговорить о наших текущих делах. ГД сказал, что я могу брать кого захочу. Однако на самом деле я не уверен, что не сэр Генри первым назвал имя Бернарда.

Он взглянул на часы, улыбнулся всем нам и снял очки: похожие носит коп, который регулирует движение. Потом встал, поднялись на ноги и Дики с Морганом.

– Надо идти. Следующее совещание действительно очень важное, – сказал Брет.

Словом, не такое, как то, которое он теперь покидал. Оно и в самом деле не было столь уж важным.

Теперь была очередь Моргана метнуть колкость.

– Но есть одна или две вещи, которые вы не предусмотрели, – сказал он, и его уэльский акцент стал еще более заметным. – Наше обоснование задержки Штиннеса выглядит в глазах общественного мнения так, будто мы это делаем только для того, чтобы проанализировать возможную неудачу Бернарда. А как мы объясним появление Бернарда в Бервик-Хауз в качестве одного из официальных лиц, участвующих в расследовании?

Брет вышел из-за стола, и мы все оказались стоящими совсем рядом. Брет словно лишился дара речи. Он медленно опускал рукава рубашки и все свое внимание уделил вдеванию в манжеты золотых запонок. Казалось, он был застигнут врасплох такими возражениями.

До этого момента я не высказывался относительно своего вступления в команду Брета Ранселера. Но теперь настало время объявить о своей точке зрения хотя бы в целях самосохранения.

– Эта ложь понадобилась вам, Морган, только затем, чтобы доказать, что Штиннес – ваша проблема. Я никогда ни с кем не советовался о нем и не вижу, какие оперативные решения должны быть приняты, чтобы поддержать вашу совершенно необоснованную и неправдивую версию.

И здесь Брет подхватил мою подачу.

– В самом деле, почему Бернард должен притворяться ничего не знающим, чтобы вытащить вас из этой дыры? Бернард единственный, кто понимает Штиннеса. Он знает реальное положение вещей, как никто из нас. И не надо, чтобы хвост вилял собакой, а?

Это «а?» было адресовано Моргану, которому явно отводилась роль хвоста.

– ГД будет недоволен, – припугнул нас Морган.

Он поправил галстук. Жест был нервный, как и взгляд, который он бросил в сторону Дики. Но того уже не было на прежнем месте. Дики сидел на кожаном диване и очень сосредоточенно собирал и пересчитывал вынутые из кейса бумаги, которые ему так и не понадобились при разговоре. Эти бумаги он принес с собой, чтобы показать, как он перегружен работой. А теперь они помогли ему вдруг оказаться занятым и избежать необходимости вступить в разговор.

Брет подошел к стулу, где аккуратно висел пиджак, и некоторое время был занят, надевая его. Он защелкнул запонки и поправил галстук.

– Я говорил с ним об этом деле, Морган, – сказал Брет и глубоко вздохнул.

До этого момента он был сдержан и спокоен, но сейчас был близок к тому, чтобы взорваться. Я знал эти признаки. Не повышая голоса, Брет сказал:

– Я никогда не хотел брать на себя ответственность за дело Штиннеса. Вы знаете это лучше, чем кто-либо другой, потому что именно вы были в числе тех, кто навязывал мне его. Но я сказал «о’кей» и начал работу.

Брет снова глубоко вздохнул. Все это я уже видел раньше. Ему даже не надо было делать эти вздохи, потому что у нервного наблюдателя и так создавалось впечатление, что он вот-вот набросится на собеседника с кулаками.

Он сказал, тыча указательным пальцем в грудь Моргану:

– Если вы начнете все это раскручивать, я оторву вам яйца. И не появляйтесь здесь с этими написанными инструкциями, которые составляет наш старик. Единственное, чего вы добьетесь, так это того, что я их брошу вам обратно. Это не та работа, которая помогает сделать карьеру. Вы поймете это, Морган, если постараетесь.

– Успокойтесь, Брет, – мягко проговорил Дики, на миг отрывая взгляд от бумаг и стараясь не попасть под горячую руку Брета.

А Брет по-настоящему рассвирепел. Это было нечто большее, чем обычная волна раздражения, и я никак не мог понять, что еще могло стоять за всем этим. Его лицо дернулось, и губы зашевелились, будто он хотел сказать еще что-то, но передумал. Он похлопал пальцами по нагрудному карману пиджака, проверив, положил ли очки, и вышел из комнаты, не обернувшись и не посмотрев ни на кого из нас.

Морган был потрясен вспышкой Брета. Он уже видел взрывы темперамента Брета и раньше, но они – и я тоже это знал – заканчивались не так, как сейчас. Дики все еще перебирал бумаги и сохранял свой нейтралитет. Этот раунд был за Бретом, но он выиграл его только по очкам, а Брет не был таким дураком – или таким уж американцем, – чтобы думать, будто пара хороших ударов в корпус решит матч в его пользу против этих двух профессионалов. Выиграть в лондонском Центре один небольшой аргумент у этой мафии выпускников привилегированных школ было все равно, что нанести хороший удар по тяжелому кожаному тренировочному мешку. Видимый эффект невелик, а через несколько мгновений мешок качнется обратно и может сбить вас с ног.

После ухода Брета наступило молчание. Я чувствовал себя как Золушка, зависящая от воли двух жестоких сестер. Как бы подтверждая это, Дики передал мне бумаги, которые на самом деле оказались «входящей» почтой, сказал, чтобы я просмотрел их и доложил ему после обеда. Потом Дики взглянул на Моргана и сказал:

– Что-то Брет не в себе последнее время.

– Это вполне объяснимо, – отозвался Морган. – У бедняги Брета неприятности. Он не может оправиться после того, как вышел из экономического исследовательского комитета.

– Ходят слухи, что после отставки Фрэнка Харрингтона Брет займет место в Берлине.

– Вы сами об этом поговариваете, Дики, – ответил Морган. – ГД никогда не пошлет в берлинское отделение человека, с которым трудно работать. Вы хотите, чтобы Брет оказался в Берлине?

Так вот оно что! Было совершенно ясно, что намерен Дики получить от Моргана. Но теперь я понял, что Морган хочет иметь взамен. Дики пробормотал что-то невнятное, вроде того, что будущее покажет, стараясь таким образом избежать прямого ответа на вопрос, который Морган будет тщетно ему задавать снова и снова.

– Лес рубят – щепки летят. – Брет цитировал Штиннеса, но с полным правом мог отнести это и к утренней схватке с Морганом, и к тому, что может за этим последовать.

Мы сидели с ним в заднем салоне автомобиля «бентли», управляемого шофером, и мчались по скоростной полосе дороги, чтобы встретиться со Штиннесом.

– Это что, русская пословица? – спросил Брет.

– Да, – ответил я. – Но русские связывают ее с беззаконием, массовыми арестами и жестокостью Сталина.

– Черт побери, у вас энциклопедические мозги, Сэмсон, – сказал Брет. – А этот тип Штиннес просто мелкое дерьмо.

Я согласно кивнул и откинулся на спинку сиденья из настоящей кожи. Из соображений безопасности лица, принадлежащие к высшему руководству, должны были для деловых поездок пользоваться машинами из гаража, а единственная машина с водителем предназначалась для ГД. Но Брет Ранселер не придавал этому никакого значения. Белгрейвия – резиденция его семьи в Лондоне, основанная еще перед Первой мировой войной, – располагала достаточным числом слуг и автомобилей. Когда Брет получил высокий пост, и речи не было о том, что он может оставить свою привычку к изнеженной жизни. Он и не собирался садиться за руль.

– Вот так, – сказал Брет, дочитав записи последних бесед со Штиннесом, и спрятал напечатанные на машинке листы снова в кейс. Это чтение не привело его в хорошее расположение духа.

Бервик-Хауз, красивый старинный особняк из красного кирпича, был построен задолго до того, как этот строительный материал стал связываться с обликом более новых и вовсе ничем не примечательных провинциальных коттеджей. Это была попытка скопировать загородный дворец Рена, относящийся к восемнадцатому веку. И военное ведомство, к которому это здание перешло после Второй мировой войны, без всяких сомнений, было привлечено рвом, окружающим здание.

Сам дом не был виден с дороги, он становился заметным только после того, как автомобиль сворачивал возле указателя, на котором значилось, что этот дом принадлежит школе министерства социального обеспечения. Я полагал, что это название наиболее непривлекательно для обитателей Бервик-Хауз. У ворот вышла некоторая задержка. Мы проехали через наружные ворота и попали на замкнутую площадку, где находились устройства для проверки каждого въезжающего автомобиля. Они знали, что мы приедем, и черный сверкающий «бентли» Брета тоже был им хорошо известен, но они приступили к формальной процедуре. Тэд Рэйли захотел увидеть не только наши с Бретом удостоверения личности, но и нашего шофера Алберта. Тэд был пожилой человек, который когда-то работал у моего отца. Я его хорошо знал, но он не подал вида, что узнал меня.

– Хэлло, Тэд!

– Доброе утро, сэр! – Он был не из тех людей, которые злоупотребляют старыми знакомствами.

Тэд был капитаном сил безопасности в Берлине после войны. Он связался с дельцами черного рынка с Потс-даммерплац, и мой отец поспешил как можно скорее отослать его обратно. В Берлине Тэд время от времени приносил моей матери вестфальскую ветчину, и когда отец узнал, что Тэд крутится на черном рынке, он пришел в бешенство, потому что считал это попыткой как-то втянуть туда и нас. Теперь Тэд был совсем седой, но для меня он был все тот же мужчина, который, когда я был маленьким, каждую неделю отдавал мне свой рацион шоколада. Тэд Рэйли взмахом руки разрешил нам проехать. Другой человек открыл нам следующие ворота, а третий позвонил по телефону в проходную здания.

– Неотесанные мужики, – произнес Брет с таким видом, будто я должен записывать его высказывания и использовать их при следующих визитах.

– У них просто ужасная работа, Брет, – сказал я.

– Им бы надо поставить сюда военную полицию. Эти люди совсем спятили. Проверяют меня. Они прекрасно знают, кто я такой.

– Военная полиция уж очень похожа на копов, Брет. Они должны носить штатскую одежду и выглядеть как гражданские люди.

– Как раз вот эти и выглядят как гражданские люди, – сказал презрительно Брет. – Вы можете себе представить, как бы они справились с попыткой вооруженного вторжения на эту территорию?

– Но они, по крайней мере, надежны и не привлекают внимание жителей. Они все тщательно проверены, а Тэд Рэйли, их старший, это человек, за которого я мог бы поручиться жизнью. Самое главное, эти люди не берут взяток от репортеров и тайком пронесенного джина от заключенных. Конечно, они не смогут дать отпор вооруженному подразделению.

– Спасибо, что вы мне это объяснили, – саркастически заметил Брет. – Теперь я отношусь к ним гораздо лучше.

Он смотрел в окно, пока мы проезжали мимо небольших коттеджей, где жила охрана, и низкого серого здания, где иногда проходили совещания. Вид был унылым, как и всюду, где можно заметить колючую проволоку и охранную сигнализацию.

Мы переехали через ров по старинному мосту. И только когда автомобиль вырулил во двор, стало видно, в каком состоянии на самом деле находится это здание: словно в кинофильме – левое крыло немного больше фасада, поддерживаемого огромными деревянными подпорками. Эта часть дома сгорела дотла, когда пилот «люфтваффе» сбросил сюда весь груз зажигательных бомб, пытаясь облегчить поврежденный самолет и набрать высоту. Это ему не удалось, и через шесть миль его «хейнкель» рухнул на землю, сбив часть шпиля с деревенской церкви.

Лондонский Центр допросов был современным вариантом того, что раньше называлось лондонской окружной тюрьмой, где важные нацистские преступники ожидали суда, находясь в руках отдела по расследованию военных преступлений. Признаки тех дней еще не полностью исчезли. Кое-где виднелись остатки плакатов военного времени, и в подземных камерах, как мягко назывались карцеры, уцелели знаки, которыми узники отмечали дни заточения.

Когда мы появились, весь руководящий состав лондонского Центра допросов был уже в сборе. Без сомнения, это объяснялось тем, что делом начал заниматься лично Брет. Когда я приходил в этот дом, меня встречали и провожали обычным «хэлло» и скрипом пера при подписи, а Брет для них был весьма важной фигурой, так что и сам комендант, и его помощник находились на своих местах.

Комендант, громадный мужчина лет тридцати с тяжелой нижней челюстью, черными гладко причесанными волосами и тоненькими ухоженными усиками, напоминал Валентино в ролях подлецов. Как бы для довершения сходства, он курил сигареты в янтарном мундштуке. Как и его помощник, он был в черных брюках и белой рубашке с черным галстуком. Мне показалось, что они оба хотели бы одеть весь персонал в настоящую униформу, предпочтительнее с золотыми галунами.

Офис коменданта представлял собой большую комнату, отделанную панелями и с красивым камином. То немногое, что говорило о деловом назначении комнаты, был небольшой письменный стол в углу, две металлические полки для папок и картотека на подоконнике. Он предложил нам выпить что-нибудь, посидеть и поболтать, но Брет отказался.

– Дайте мне посмотреть, – сказал комендант, подходя к картотеке, и принялся перебирать карточки, будто этот Штиннес был не единственным, кто здесь содержался.

– Садов… А, вот он: Садов Николай.

Он вытащил из картотеки фотографию и бросил ее на стол жестом человека, выигрывающего партию в покер. На снимке был Штиннес, глядящий прямо в камеру. Поперек груди у него был номер.

– Обычно он называет себя Штиннес, – сказал я.

Комендант уставился на меня, будто видел впервые.

– Мы не позволяем людям, которые находятся у нас, всякие фантазии. Если дать им возможность использовать псевдонимы, они далеко зайдут.

Он положил сигарету и вытащил карточку из картотеки ровно настолько, чтобы можно было прочитать сделанную на ней от руки надпись, причем мизинец держал так, чтобы не потерять нужное место. Впрочем, этот прием известен всем, кто хоть когда-нибудь работал с картотеками.

– Когда его допрашивали последний раз? – спросил Брет.

– Мы дали ему потомиться несколько дней, – сказал комендант и улыбнулся. – Он что-то стал очень надоедлив.

– А что он сделал? – спросил Брет.

Комендант посмотрел на своего бородатого помощника, и тот ответил Брету:

– Он разорался на меня, когда я отбирал у него некоторые книги. Детская привычка показать свой нрав, не более того. Но надо было дать ему понять, кто здесь хозяин.

– Он заперт? – спросил я.

– Он изолирован в своей комнате, – ответил комендант.

– Мы попытаемся получить от него некоторую информацию, – терпеливо объяснил я коменданту. – Мы очень спешим.

– Вопрос жизни и смерти, да? – с едва скрытым сарказмом отозвался комендант.

– Совершенно верно, – ответил я, стараясь выдержать ответ в том же тоне.

Он снова закурил сигарету в янтарном мундштуке.

– Вот так и спешат всегда ваши люди, – сказал он, снисходительно улыбаясь, как обычно делают взрослые, участвуя в детской игре. – Но с этими вещами нельзя спешить. Сначала надо установить отношения между вами и заключенным. Только после этого можно рассчитывать на плодотворную работу.

Он сел на стул, который казался слишком маленьким для него, и положил ногу на ногу.

– Я все-таки попытаюсь. И, конечно, запомню, что вы сказали.

Он даже не посмотрел на меня. Глядя на Брета, сказал:

– Если вам нужно увидеть его, то пожалуйста. Но я бы предпочел, чтобы он оставался в своей комнате.

– Но там был врач, – напомнил своему боссу помощник коменданта.

– А, да! – Голос коменданта стал печальным, когда он возвращал карточки на место. – Он дважды отказывался от медицинского осмотра. Мы не могли этого допустить. Если с ним что-нибудь случится, ваши люди взвалят всю вину на меня. – Он широко улыбнулся. – Да и вы сделаете то же самое.

– Ну, а теперь какое положение? – спросил Брет.

– Врач соглашался провести осмотр только в том случае, если Садов согласится добровольно. Потому мы отложили это до следующей недели. Между тем мы до сих пор не имеем данных ни о его росте, ни о его весе и прочем.

Он взглянул на нас. Я надеялся, что и у Брета и у меня был достаточно озабоченный вид. Комендант продолжал:

– Для нас в этом нет ничего нового. Все это мы уже видели. К следующей неделе он придет в себя, и опасения исчезнут.

Брет сказал:

– Все это звучит так, будто вы состязаетесь с ним в силе воли.

– Я не состязаюсь с ним, – ответил комендант и улыбнулся, не разжимая губ. – Я здесь на службе. Задержанные делают то, что я говорю. И, конечно, я никому из них не позволю уклониться от медицинского обследования.

– Нам надо поговорить с ним, – сказал Брет.

– Я пойду с вами, – заявил комендант, поднимаясь со стула.

– В этом нет необходимости, – возразил Брет.

– Боюсь, что есть, – упорствовал комендант.

Я видел, как Брет становится все злее и злее, и сказал ему:

– Я не уверен, что уровень секретного допуска коменданта будет достаточен, если иметь в виду предмет нашего разговора.

У нас, конечно, не было заранее заготовленных вопросов, но Брет быстро уловил суть.

– Это совершенно верно, – сказал Брет.

Он повернулся к коменданту:

– Давайте выполнять правила, комендант. Из того, что вы сказали, следует, что Штиннес может найти повод и подать письменную жалобу. Если это случится, я должен буду проверить ваш уровень допуска.

– Допуска? – произнес комендант с негодованием.

Но когда Брет не дал ему никаких дополнительных пояснений, он тяжело опустился на стул, подвинул к себе бумаги и сказал:

– У меня много работы. Если вы уверены, что справитесь сами, то, пожалуйста, идите.

Я вошел в комнату один. Эрих Штиннес выглядел вполне довольным, насколько это возможно для человека, запертого в Бервик-Хауз и отданного на милость коменданта и его помощника. Я знал, какую комнату они выбрали для него. Она была на третьем этаже. Стены, покрашенные в кремовый цвет, картина, изображающая морское сражение, простая металлическая кровать. В этой комнате, разумеется, были подслушивающие устройства. А зеркало над раковиной было устроено так, что можно было снимать через него телекамерой.

Они заменили легкий хлопчатобумажный костюм, который он носил в Мехико, на более плотный английский. Он не совсем ему подходил, но выглядел достаточно хорошо. Его очки блеснули от света, идущего из окна, когда он повернулся ко мне.

– О, это вы! – сказал он, не выражая ни радости, ни разочарования от того, что меня увидел. Он продолжал стоять у окна.

Штиннесу было сорок лет. Он был худощавым, со славянскими чертами лица и умными быстрыми глазами за стеклами очков в золотой оправе. Его можно было принять за рассеянного профессора, но Садов, предпочитавший оперативное имя Штиннес, всего несколько недель назад был майором КГБ. Он был дважды женат, и его взрослый сын пытался поступить в Московский университет. Штиннес дезертировал и сразу освободился от надоевшей жены да еще получил четверть миллиона долларов за свои услуги. Для такого человека время ничего не значило, он был моложав, и он был русским. Только слабоумный мог предположить, что решение «дать ему несколько дней потомиться» произведет хоть какое-то действие. Я еще никогда не видел его таким отдохнувшим.

Я подошел взглянуть на его рисунки. Он, наверное, проводил у окна весь световой день. Здесь лежал справочник по птицам Британии с бумажными закладками во многих местах. Целая школьная тетрадь, исписанная его почерком, где тщательно описывались птицы, за которыми велось наблюдение.

«Определитель птиц» – это была первая книга, которую он попросил, как только прибыл в Бервик-Хауз. Он также попросил бинокль, но в этом ему отказали. Вокруг этого возникла дискуссия, на самом ли деле ему нужен бинокль, чтобы наблюдать за птицами, или есть другие причины. Но он на самом деле тратил много времени, зарисовывая птиц и делая заметки по поводу их пения.

Однако его наблюдения не ограничивались орнитологией. Он приколол лист бумаги к импровизированному мольберту, используя для этого полку, и изображал ландшафт, который наблюдал из окна своей комнаты. Бумага была оберточной, темного цвета, а рисовал он тупым карандашом и авторучкой.

– А я и не знал, что вы художник, Эрих… Перспектива совсем неплоха. А вот деревья не получились.

– Деревья всегда были для меня самым трудным, – признался он. – Еще при голых ветках ничего, а вот вечнозеленые изобразить очень трудно.

Он сделал еще несколько аккуратных штрихов, поправляя рисунок с деревьями, растущими на холме за деревней.

– Вам нравится? – спросил он, указывая на картину и не глядя на меня.

– Мне нравится, а вот тем, внизу, нет.

– Не нравится?

– Они думают, что вы компрометируете службу безопасности, изображая эту стену, ров и все такое.

– Тогда зачем они поместили меня на третьем этаже? Если вы не хотите, чтобы я видел через стену, зачем меня помещать наверху?

– Я не знаю, Эрих. И вообще это не моя идея держать вас здесь.

– Вы хотите поселить меня в четырехзвездочном отеле, я полагаю?

– Что-то в этом роде, – ответил я.

Он пожал плечами, показывая, что ни капли мне не верит.

– Я вполне доволен тем, что есть. Хорошая пища, теплая комната, я могу принимать ванну сколько захочу. Это лучше, чем я думал.

Это совсем не совпадало с тем, что Брет говорил о Штиннесе и его жалобах.

Без всякой подготовки я сказал:

– Они отпустили того мужчину-секретаря. Это политика: Бонн. У нас имелось достаточно доказательств, но это было политическое решение: отпустить. Мы также захватили и курьера. Сначала я думал, что это офицер связи, но оказалось, курьер.

– Как его зовут? – спросил Штиннес. Он все еще смотрел на картину.

– Это женщина, Мюллер. Вы ее знаете?

– Встречал однажды. Член партии, фанатичка. Я не люблю использовать таких людей.

Он показал мне затупившийся карандаш.

– У вас есть перочинный нож?

– Она радиооператор, – подсказал я ему.

Мне казалось, что он помнит некоторую часть информации, и я хотел ее получить. До сих пор он не подавал никакого повода сомневаться, что готов передать мне всю информацию, которой располагал.

– Правильно. Она была в Потсдаме на курсах. Там я ее и встретил. Она не знала, что я из руководства. Это ни к чему.

– Она работала вне Лондона, возможно, передавая материалы моей жены.

– Вы уверены?

Он взял у меня мой швейцарский армейский нож и тщательно затачивал карандаш.

– Если я буду точить карандаш лезвием от бритвы, то оно будет плохо брить. А они дают мне одно лезвие в неделю и старое забирают обратно.

– Тогда отпускайте бороду, – посоветовал я.

– Хорошая мысль. В нашей системе связь и оперативная работа полностью разделены. Поэтому я и не могу сказать со всей определенностью.

Он вернул мне нож и попробовал карандаш на краешке бумаги. Делая множество мелких штрихов, он еще больше заострял кончик грифеля. Потом снова занялся деревьями.

– С двумя кодовыми именами? – сказал я. – Один агент с двумя кодами? Может ли так быть?

Штиннес оставил картину и, нахмурившись, посмотрел на меня, пытаясь понять, чего я добиваюсь.

– Конечно, в системе связи есть свои внутренние правила и всякие сумасшедшие идеи, но я никогда не слышал о таких вещах.

– И сообщения продолжали поступать после того, как моя жена перешла на ту сторону?

Он улыбнулся. Это была грустная улыбка, не затронувшая его глаз.

– Это вам сказала та женщина, Мюллер?

– Да, так говорит она. – Я употреблял настоящее время, потому что ему не следовало знать, что эта женщина для нас потеряна.

– Она сошла с ума.

Он снова посмотрел на свою картину. Я промолчал, понимая, что он все помнит.

– О, у нее могло быть и больше материала, но операторы никогда не знают, где важный материал, а где рутинная чепуха. Эта Мюллер дурачит вас. Что она от вас хочет получить?

Он сделал деревья чуть повыше. Это пошло на пользу рисунку. Потом заштриховал стену чуть побольше.

– Подумайте, Эрих. Это важно.

Он посмотрел на меня.

– Важно? Вы по-прежнему пытаетесь убедить себя, будто есть еще один наш человек, глубоко внедренный в лондонский Центр?

– Я просто хочу знать.

– Вы хотите сделать себе имя. Вы это имеете в виду?

Он посмотрел мне прямо в глаза и взъерошил волосы. Свет из окна образовал нимб вокруг его головы.

– И это, конечно, тоже, – признал я.

– Мне бы сказали… – Он потыкал острием карандаша по ладони, как сапер, отыскивающий мины, и повторил: – Если бы существовал другой хорошо замаскированный агент в лондонском Центре, мне бы сказали об этом.

– А что, если Мюллер имела регулярную связь прямо с Москвой?

– Это вполне возможно. Но они должны были мне сказать. Я был старшим в Берлине. Я должен был знать.

Он прекратил играть с карандашом и спрятал его в карман.

– Мюллер хотела пустить вас по кругу. Я советую вам отбросить все предположения об агенте КГБ в Лондоне. Такие подозрения только на руку Москве.

– У вас здесь есть что читать?

– У меня есть Библия, – ответил он. – Они мне дали Библию.

– И вы читаете Библию?

– Она меня всегда интересовала, а читать по-английски мне полезно. Я начинаю думать, что христианское учение имеет много общего с марксизмом-ленинизмом.

– Например?

– Бог – это и есть диалектический материализм. Христос – это Карл Маркс. Церковь – это партия. Пролетариат – это избранник, а второе пришествие – это революция.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– А как могут соответствовать всему этому небеса и ад? – спросил я.

Он задумался на минуту.

– Небеса – это золотой век социализма, естественно. Я думаю, что ад – это капитализм.

– Браво, Эрих!

– Вы же знаете, я был в отделе 44-м.

Отдел 44-й ведал в КГБ вопросами религии.

– Это есть в вашем деле, – сказал я. – Вы ушли в неудачное время, Эрих.

– Из-за Польши, вы хотите сказать? Да, человек, который вел отдел 44-й, теперь уже генерал. Но для меня никогда не открывалась такая карьера. Они пропихивали бы впереди меня менее опытных людей. Если бы я остался там, я был бы сейчас лейтенантом. Так принято в России.

– Так принято повсюду, – ответил я. – Вам хватает Библии?

– Было бы неплохо иметь еще несколько книг.

– Посмотрю, что мне удастся сделать, – сказал я. – И подумаю, как переместить вас в более комфортабельное место, но это потребует времени.

Я вынул из кармана пять маленьких пачек манильских сигар. Они ужасно пахли, и я решил не давать ему шанса закурить их, пока не уберусь из комнаты.

– Который час?

Он протянул ладони обеих рук. В этом жесте не было юмора, была только презрительная издевка.

– Зачем вы ему сказали, что Бонн распорядился отпустить этого человека? – Брет был недоволен. Он стоял в комнате для прослушивания с наушниками в руках. – Это же сверхсекретно, Бернард. Мы потратили столько сил, чтобы уберечь это от газет.

В темной небольшой комнате еле-еле размещалось радио- и телевизионное оборудование. Но сегодня там были включены только подслушивающие аппараты, соединенные с третьим этажом.

– Может, вы и уберегли это от газет, но каждый репортер знает об этом, и не подумайте, что Москва так уж озадачена. Это улица с двусторонним движением, Брет. Штиннес заполнял собой определенное место.

– Вы должны были нажать посильнее. Я вас потому и взял, чтобы поскорее продвинуть допрос.

– Я и помогу. Но я не специалист по допросам и не берусь сразу все изменить после нескольких глупо проведенных недель. Здесь надо действовать мягко. Дайте мне забрать его отсюда и установить с ним хорошие рабочие отношения.

– Далеко сюда добираться, – пожаловался Брет, кладя наушники на шкаф и выключая свет. – Мне еще надо многое сделать сегодня вечером.

– Я же говорил вам. Но вы сами настояли, чтобы ехать со мной.

– Я никогда не мог предвидеть, что вы натворите, если вас предоставить самому себе.

С неба пробивался лишь один лучик света, и лицо Брета находилось полностью в тени. Он засунул руки в карманы брюк, поэтому его темное пальто из тяжелого сукна было распахнуто. Его агрессивный вид, одежда и освещение делали ситуацию похожей на кадр из какого-то старого гангстерского фильма.

– Тогда я удивлен, что вы пригласили меня сегодня поработать с вами, – сказал я.

Он смотрел на меня, думая, стоит ли обременять себя правильным ответом, а потом все же ответил:

– В германском отделе нет никого, кто мог бы сравниться с вами по части работы в качестве полевого агента. У вас великолепное мышление, несмотря на недостаток воспитания. По большинству вопросов, которыми занимается германский отдел, вы находите неофициальный источник информации и часто достаете материал там, где этого не добьется никто другой. Вы прямолинейны и пишете свои отчеты точно и по делу, а не так, чтобы каждый увидел в них то, что он хотел бы увидеть. Мне это нравится.

Он сделал паузу и подогнул ногу так, будто у него вдруг заболело колено.

– С другой стороны, вы помещаете себя и свои личные проблемы впереди проблем департамента. Вы чертовски неотесаны, и я не нахожу – в отличие от других – ничего забавного в ваших едких замечаниях. Вы не признаете субординацию и надменны. Вы эгоистичны, безрассудны и вечно выражаете недовольство.

– Вы правы, Брет. Вы читаете мои мысли.

Говоря это, я старался понять, почему Брет обошел молчанием и то, что Штиннес говорил об этой Мюллер, и ту мою мысль, что КГБ имеет другого агента в лондонском Центре. Может быть, он думал, что это был лишь мой способ выведать что-то у Штиннеса.

В Музее науки в это субботнее утро было тихо. Хихикающие, жующие, болтающие, дерущиеся батальоны школьников под присмотром своих бдительных учительниц осаждают музеи во все дни недели, но только не в уик-энд. Особенно, если по телевидению показывают футбольный матч.

Я был вместе с детьми и Глорией. Это стало уже привычным по субботам. Посещение одного из музеев на Саут-Кенсингтон, а затем обед в ресторане Марио на Бромптон-роуд. Потом она возвращалась к нам домой и оставалась у нас до вечера субботы, а иногда и до воскресного утра.

Авиационная галерея на верхнем этаже Музея науки была пуста. Мы стояли на верхнем ярусе, что позволяло видеть вблизи старые самолеты, подвешенные к потолку. Дети помчались вперед, где висел истребитель «Спитфайр», оставив меня и Глорию около покрытого пылью старого «Виккерса», на котором был совершен первый беспосадочный перелет через Атлантический океан. Мы не говорили с ней на служебные темы, но внезапно я сказал:

– Ты не знаешь, какой пропуск нужен, чтобы пройти в канцелярию кабинета министров и кое-что там узнать? Такие разлинованные пропуска светло-зеленого цвета с рамочкой для печати? Ты поняла, что я имею в виду?

– Да, – сказала она, наклоняясь над перилами, чтобы видеть детей.

– Имела ли ты когда-нибудь дело с канцелярией кабинета министров? С кем-нибудь оттуда?

– Время от времени мне приходится иметь с ними дело.

Она все еще не придавала значения этому разговору. Она включила наушники, чтобы послушать объяснения, записанные на пленку, и я ждал, когда они закончатся. Она предложила наушники мне, но я отрицательно покачал головой.

– Собирается дождь, – сказала она. – Мне надо было взять зонтик.

Она только что побывала у парикмахера, а дождь, как известно, лучший друг всех парикмахеров. Я посмотрел вдаль через огромные окна. Отсюда, поверх крыш, был виден Вест-Энд, западная часть города. Облака стали темно-синими, и в помещении накапливался сумрак. Огромные аэропланы отбрасывали темные тени.

Когда она сняла наушники, я снова спросил:

– Ты знаешь хоть кого-нибудь в канцелярии кабинета министров? Кого-нибудь, с кем я мог бы поговорить без официального разрешения?

– Ты хочешь прийти туда и начать расследование? – Теперь она встревожилась и повернулась ко мне, чтобы видеть мое лицо. – Я могу помочь. Но только если буду знать, чего ты хочешь.

Она улыбнулась. Эта ее привычка немедленно идти навстречу с наибольшей доброжелательностью всегда меня обезоруживала.

– Ладно, забудь это, – сказал я.

Я слышал, как дети топочут, сбегая по лестнице, и видел, как они скрылись под галереей. Билли спешил к авиационным двигателям. Он любил машины еще с тех пор, когда был совсем маленьким.

– Ну, конечно, я сделаю это. – Она обняла меня. – Я это сделаю для тебя. Это самая простая вещь в мире. Ну, посмотри на меня, дорогой.

– Да нет. Это глупая идея, – сказал я, отворачиваясь от нее. – Если они требуют пропуск, зачем же мне подвергать тебя опасности.

Канцелярия кабинета министров была для нас самым важным из правительственных департаментов. Они управляли нашей работой. Когда нашего ГД вызывают на ковер, то это ковер как раз этого департамента.

– А почему бы не пройти по обычным каналам? – спросила она и потрогала свои светлые волосы. Небо становилось все темнее, и уже начал накрапывать дождь. Было слышно, как капли стучат по стеклянным панелям крыши.

– Я же сказал, забудем все это!

– Не сердись. Я уже обещала, что сделаю это. Но только скажи мне зачем.

– Здесь не время и не место… И в любом случае я не собираюсь это обсуждать. Забудь.

Она снова обняла меня.

– Скажи мне зачем, Бернард. Ты бы и сам захотел знать, в чем причина, если бы такой разговор завел кто-то другой, разве нет?

Это было резонно. Но было чертовски трудно объяснить все это и не показаться в ее глазах сумасшедшим.

– Существует некий изъян в обороте материалов, который позволяет КГБ проникнуть в департамент.

Она коротко засмеялась. Прелестный смешок! Ее смех всегда заставлял меня снова и снова влюбляться в нее. Даже когда он был вот таким ироничным.

– Звучит ужасно по-чиновничьи. Я никогда не слышала, чтобы ты применял этот жаргон. Так говорит ваш мистер Крайер. А ведь ты таким образом хочешь сказать, что узнал от женщины, с которой встречался в Берлине, будто в вашем офисе есть кто-то чужой?

– Да, именно таким образом хочу это сказать.

– И ты поверил ей, Бернард? Чужой? Кто же это, по-твоему?

– Я ей не поверил. И все равно это надо проверить.

– А почему не доложить об этом мистеру Крайеру… Бог мой, ты же не думаешь, что этот человек и есть Дики Крайер, да?

– Та женщина не была источником достаточно высокого уровня. Простой радиооператор. Знает пароли и радиообмен. Даже если она сказала нам правду, может существовать и другая версия.

Глория все еще смотрела на меня, ожидая точного ответа.

– Нет, это не Дики, – сказал я. – Но с ним говорить об этом деле не следует. Дики не захочет быть втянутым во всю эту историю. Я пытался говорить с ним, но он ничего не хочет знать.

Конечно, она не может противиться искушению поиграть в шпионов. А кто вообще может этому противиться? Я, например, не могу.

– А если его безразличие просто прикрытие? – пыталась она как ребенок найти ответ на загадку.

– Нет, он слишком занят своими клубами, дорогими ленчами и женщинами, чтобы найти время для этой работы. Не может же он раздвоиться.

– А что, если?..

– Послушай, дорогая. Сколько раз ты приносила кучу работы для Дики, а он, даже не просмотрев бумаги, переправлял их мне?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду.

– Не смотри так разочарованно. Нет, это не Дики. Может быть, вообще никого нет.

– Но если все-таки кто-то есть, он должен быть в германском отделе?

– Да, я так думаю.

– Тогда это Брет, – быстро сказала она.

– Я же сказал, что, может быть, вообще никого нет.

– Но ты имел в виду Брета? Ты ведь хочешь пойти в канцелярию кабинета министров, минуя Брета. Ты хочешь его обойти.

– Пока что да.

– Но это абсурд, дорогой. Брет это… Ну, он…

– Он честный человек. Я это знаю. И все это знают. Я просто становлюсь больным, когда слышу, какой он достойный.

– А у тебя есть что-то еще, что указывает на Брета?

– Есть кое-какие небольшие факты. Один человек в Берлине вспомнил, что, когда Брет много лет назад приезжал туда, он вроде бы ликвидировал сеть, которая работала в русской зоне.

– И он на самом деле так сделал?

– Я не знаю.

Она снова обняла меня и прижалась головой к моей щеке.

– Не будь глупым, мой дорогой. Я знаю тебя очень хорошо. Ты должен все проверить дважды в архивах. Иначе просто нельзя. Ведь ты только что узнал об этом.

– Официальная версия состоит в том, что Брет выполнял программу денацификации согласно англо-американскому договору в верхах.

– И ты веришь, что Брет делал именно это?

– Брет был послан в Берлин, чтобы выполнить определенную работу. У меня нет доказательств, что он сделал что-нибудь не так, как надо.

– Но ведь на нем было много всяких мелких пятен?

– Это верно.

– А теперь еще и большое пятно?

– Почему ты так думаешь?

– Потому что не будь этого, зачем бы тебе стремиться поговорить с кем-то в канцелярии кабинета министров?

– Да, – ответил я. – Что-то происходит. Я заполучил один из наиболее секретных наших документов… Есть основания думать, что он попал сюда из Москвы.

– И ты его получил?

– Фотокопию.

– И не доложил никому в офисе? Это же опасно, Бернард! Даже я знаю, что за это ты можешь попасть в тюрьму.

– Кому я должен сказать?

– А это тоже указывает на Брета?

– Даже если и есть утечка информации, то не обязательно от наших людей. Бумаги иногда воруют, или они теряются случайно. Иногда они просто теряются и попадают на ту сторону.

– Если ты найдешь что-нибудь против Брета, то совсем нетрудно будет убедить Моргана. Он использует каждый пустяк, чтобы прижать его. Он ненавидит Брета, ты же знаешь. Они тут не найдут доказательства. Ты понимаешь это?

– Да, – ответил я.

– Морган хочет свалить Брета Ранселера.

– Да, но я не хочу помогать ему в этом деле. Я только хочу проследить эту линию, куда она ведет. Мне не нравится, когда документы из кабинета попадают в прессу. Но еще больше не нравится, когда они отправляются в Москву.

– Что же ты хочешь узнать?

– Хочу поговорить с кем-то, кто знает, как функционирует канцелярия кабинета министров. С кем-то, кто знает, как проходят там документы.

– Я знаю одну даму в их офисе. Она очень милая. И знает там всех. Нет никаких проблем. Она тебе все расскажет. Это будет гораздо легче, чем идти через канцелярию кабинета министров.

– Ты только посмотри, как Билли объясняет Салли устройство машины. Он выглядит как взрослый человек, правда?

– Конечно нет, – ответила она. – Просто очень хорошо, когда дети вместе.

– Нам не следует опаздывать к Марио, в субботу у него много народа во время ленча.

– Успокойся, Марио для тебя всегда найдет место, – сказала она. – Но не особенно увлекайся этой папарделлой. Полнеешь, дорогой.

Это был вопрос времени. Стремление переделать мужчину – это соблазн, которому ни одна женщина не может противиться. Я сказал:

– Да, папарделлу и с кроликом. Такое у них бывает только зимой. А если мы опоздаем, ничего не получим.

– Разве я сказала, что ты полнеешь? Я имела в виду, что ты просто становишься больше. Закажи себе две порции, Бернард. Мне нравится, когда мои мужчины большие.

Когда мы вышли из Музея науки, вовсю лил дождь. Днем в субботу здесь, на Эксибишн-роуд, никогда не бывает такси. Все они работают в Вест-Энде или обслуживают аэропорт, а то и просто берут выходные. Ресторан Марио был неподалеку, но мы вымокли, пока дошли.

Марио был, конечно, здесь. Он громко смеялся, шутил и делал массу таких вещей, которые не нравятся мне, когда их вытворяют в музеях дети. Мы всегда заходили к Марио поесть, хотя было бы вернее сказать «не всегда», а «часто». И тому была масса причин. Я знал Марио очень давно, и каждый в Лондоне его знал, а это новое помещение его ресторана было открыто, когда ушла Фиона. Я никогда не бывал здесь с ней, и меня не посещали тут невеселые воспоминания. И мне нравился Марио. Я помню, как Билли, совсем еще маленького, вырвало на отполированный кафельный пол ресторана и Марио обратил все в шутку и громко смеялся. Сейчас уже нет таких людей, как Марио, а если и есть, то они не содержат ресторанов.

Дети попросили заказать спагетти карбонара и цыпленка. Они всегда это заказывали. Глория считала, что всему виной мое плохое влияние. Надо выбирать разные блюда. Но я в ответ говорил, что они никогда мне не подражают. Например, не заказывают салат, как это всегда делаю я.

Когда я заказывал папарделлу, Глория не удержалась и сказала:

– Принесите ему большую порцию, он не ел два дня.

Лицо Марио осталось непроницаемым, а я сказал:

– Марио знает, что это неправда. Вчера у нас с Дики Крайером был здесь ленч.

– Ну и свинья же ты, – сказала Глория. – Говорил мне, что садишься на диету.

– Мне пришлось пойти. Это моя работа. И платил Дики.

Билли направился в туалет. Марио выписал из Мехико страшно дорогие писсуары, и Билли каждый раз, приходя сюда, не ленился лишний раз взглянуть на них.

Салли пошла с Марио выбрать авокадо для Глории. Она считала себя знатоком авокадо. И как только мы остались вдвоем, Глория спросила:

– Правда, что у Дики Крайера что-то с твоей золовкой Тессой?

– Я ничего не знаю, – ответил я вполне правдиво, хотя и не очень, все-таки Джордж мне кое о чем говорил. – А почему ты спрашиваешь?

– Я видела их в ресторане в Сохо, куда меня затянул отец, чтобы выспросить, почему я не ночую дома по уик-эндам.

– Это не могла быть Тесса. Она нигде не может есть, кроме как в «Савое».

– Не болтай. – Она хотела ударить меня ладонью по руке, но я успел ее убрать, и она довольно сильно ударила по столу. – Ответь мне. Это правда?

– А что тебе в тот вечер сказал отец? Мне он ничего не говорил.

– Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? – сказала она.

– А ты почему не отвечаешь на мой вопрос? – возразил я.

Она вздохнула.

– Я никогда не полюблю шпиона.

– Я не шпион, – ответил я. – Шпионскую работу давно бросил.

– Но ты никогда ничем другим не занимался, – сказала она.

Это была шутка. Но это была и не совсем шутка.

Вечером мы должны были пойти на обед к Джорджу и Тессе Косински. Но невозможно идти на званый обед, когда дождь превратил красивую прическу в крысиные хвосты. Это был особый случай – новоселье, и мы обещали быть. Однако Глория заявила, что не пойдет. Вот в такое неприятное положение мы попали в субботу вечером. Если бы моя жена Фиона попробовала так по-детски капризничать, я отверг бы все ее протесты категорически или, по меньшей мере, со злым сарказмом. Но Глория для меня была больше, чем дитя, и я находил, что все это и глуповато и забавно в одно и то же время. Как прекрасно быть такой молодой и, невзирая на весь ужас окружающего мира, плакать из-за испорченной прически. Как прекрасно, когда только один телефонный звонок и некоторая сумма денег, заплаченная в парикмахерском салоне на Слоун-стрит, могут вызвать такую вспышку радости.

И если бы мне сказали, что моя реакция отражает главную основу наших отношений, если бы мне сказали, что так бывает всегда, когда сорокалетний мужчина влюбляется в женщину, настолько молодую, что она могла быть его дочерью, я бы согласился. Меня все время это тревожило, и я спрашивал себя: может быть, такие отцовские тенденции не такая уж редкость. Может быть, они есть в каждом счастливом браке, а при такой любви, как наша, всегда.

Я все еще не то чтобы осторожно, но всегда тщательно выбирал места, куда брал ее с собой, и заранее думал о том, какие люди нам могут встретиться. У меня не было уж слишком большого выбора. Но человек, когда он оказывается без жены, многое узнает о своих друзьях. Когда моя жена ушла от меня в первый раз, мне казалось, что мои друзья и знакомые станут наперебой меня приглашать. Я слышал, что многие хозяйки дома жалуются, как трудно бывает отыскать «лишнего мужчину» для званого обеда. Но ничего такого не произошло, по крайней мере по отношению ко мне. Мужчины, оставленные своими законными женами, становятся вроде прокаженных. Как сказал один из моих друзей, люди считают, что разрушенный брак – это что-то вроде заразной болезни. Знакомые начинают вас избегать, поток приглашений иссякает, телефон молчит, а когда вы все-таки получаете приглашение, то чувствуете себя одиноким, потому что привлекательных юных дочерей в этот вечер как назло нет дома.

Прием у Косински по поводу новоселья был довольно занятным. Я подозревал, что Джордж и Тесса дали серию таких приемов и каждый устраивали по-разному. Но этот вечер, наверное, не был хуже предыдущих. Гости, как и угощение, были красивыми и очень богатыми. Еда – самая изысканная, а вина – редкими и старыми. Тесса была ослепительна и Джордж очень дружелюбен, подчеркивая тем самым, как он рад видеть меня вместе с Глорией. А может быть, то, что он видел нас вместе, устраняло все его подозрения насчет меня и его жены.

Квартира Джорджа в Мэйфэре была обставлена несколько экстравагантно, но с большим вкусом. Самой скромной частью обстановки был старый викторианский обеденный стол, который принадлежал еще бедным иммигрантам, родителям Джорджа. И теперь этот длинный стол, столь необходимый для большой семьи, был полностью раздвинут и позволял Джорджу выполнять роль радушного хозяина, предоставив каждому из шестнадцати гостей достаточно места для трех больших винных бокалов, множества массивных серебряных ножей и вилок и большой полотняной салфетки. Гости были забавной смесью, отражающей мир, в котором вращались Джордж и Тесса: лысый биржевой маклер, который, потягивая кларет, уронил в него свой монокль, сильно накрашенная актриса телевидения, которая ела только овощи, японский автомобильный дизайнер, который пил только коньяк, седовласая дама, которая выглядела старушкой, ела и пила все подряд и оказалась бесстрашным водителем в авторалли, младший офицер конной гвардии с молодой жизнерадостной девушкой и две девицы, владелицы кулинарной школы, которые прислали на этот вечер своего ученика, получившего приз, готовить блюда для Тессы.

Ни одна из женщин, даже великолепная Тесса, блистающая в своем зеленом гофрированном шелковом платье с бахромой, не могла сравниться с моей дамой. Волосы Глории были превосходны, на ней было жемчужное ожерелье и белое платье с низким вырезом, достаточно прилегающее, чтобы была видна ее изумительная фигура. Я весь вечер наблюдал, как она без всяких усилий очаровывала любого, и знал, что, вне всяких сомнений, я серьезно в нее влюблен. Как и все подобные приемы в Лондоне, и этот закончился довольно рано, и мы были дома и приготовились ко сну еще до полуночи. Мы не стали читать в постели.

Было совсем темно. На радио часы показывали всего три двадцать утра. Я совсем проснулся, но спал плохо. Снился томительно длинный сон, будто меня несло сильным течением по широкой тропической реке, – на далеких берегах можно было видеть пальмы, а я тонул в противной маслянистой пене. От этого я и проснулся.

– С тобой все в порядке? – сонно спросила Глория.

– Я в порядке.

– Я слышала, как ты кашляешь. Ты всегда кашляешь, когда просыпаешься ночью.

Она зажгла свет.

– Мне иногда снится все тот же сон.

– С тех пор, как убили этого парня, Маккензи?

– Может быть.

– Никакого «может быть». Ты же сам мне рассказал.

– Выключи свет. Со мной все в порядке. Я хочу спать.

Я старался уснуть, но безуспешно. Глория тоже не спала и спустя некоторое время спросила:

– Это все Брет? Ты беспокоишься о Брете?

– Почему я должен о нем беспокоиться?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

Было темно. Очень хотелось курить, но я решил больше не начинать курить. Да и в доме не было сигарет.

– Ты не хочешь рассказать мне об этом?

– Не очень, – ответил я.

– Потому что я тоже могу оказаться предательницей?

Я рассмеялся:

– Нет, не потому. Ты же в департаменте каких-нибудь пять минут. Тебя недавно проверяли. А учитывая, что у тебя отец венгр, тебя проверяли особенно тщательно. Ты не можешь быть предательницей.

– Тогда скажи мне.

– Меморандум кабинета министров, который попал в Москву, был посвящен вопросам безопасности очень важных британских объектов в Германии. Премьер-министр интересовался степенью их защищенности, и кому-то пришла в голову блестящая идея попросить нас проникнуть туда с целью проверки, что мы в конечном счете и сделали, послав в Западную Германию своих людей. Операция «Витамин». В отчете говорилось, что должны быть приняты меры для повышения безопасности.

– Какие?

– Это была сумасшедшая идея, но говорят, что членам парламента доклад понравился: написан как приключенческий рассказ. И очень просто. Так, что даже политики смогли понять. У нас он никому, конечно, не понравился. И ГД тоже против него. Он сказал, что мы создаем опасный прецедент, и боится, что нас заставят тратить собственные ресурсы, чтобы проверять безопасность других наших заморских учреждений.

– И что же?

– Военная разведка, отдел МИ-5 пришел в ярость. Если все это и делается в заморских учреждениях, то, значит, мы наступаем им на пятки. Министерство обороны тоже обеспокоилось. Они говорят, что у них хватает хлопот по сдерживанию коммунистов и других протестующих элементов, а мы создаем им дополнительные проблемы. Они считают, что существование такого доклада само по себе уже подвергает безопасность риску. Что это чуть ли не инструкция для Москвы – как проникнуть на наши установки.

– И Брет подписал доклад об операции «Витамин»?

– Я этого не говорил.

Где-то в доме были сигареты, неначатая пачка «Бенсон энд Хеджис», которую кто-то забыл на столике в холле. Я положил их там же в ящик стола.

– А тебе и не надо ничего говорить.

– Ты понимаешь, почему это так важно? Моя жена, наверное, видела меморандум, но отчет составлен после того, как она перешла к ним. В Москве есть меморандум, но был ли там полный доклад? Вот что мы должны знать.

Она включила свет и встала с кровати. На ней была голубая ночная рубашка с кружевным верхом и шелковыми вставками.

– Хочешь чашку чая? Это будет быстро, через минуту.

Свет от лампы у кровати образовывал вокруг нее золотой ореол. Она была очень привлекательна и желанна.

– Разбудишь детей и Нэнни.

Может быть, мне поможет всего одна сигарета.

– Даже если доклад попал в Москву, это не обязательно вина Брета.

– Его ошибка или не его ошибка, но если доклад попал в Москву, то обвинят только его.

– Это не так.

– Нет, это так. Не совсем красиво, хочешь сказать? Может быть. Но это он тайно руководил с нашей стороны операцией «Витамин». Это он проник в их секретные сферы, и это может быть концом его карьеры в департаменте.

Черт побери, вспомнил я, сигареты пришлось отдать водопроводчику, который устанавливал обогреватель. У меня не было мелких денег.

Она сказала:

– Я все-таки приготовлю чай. Мне и самой хочется выпить чашечку.

Она стояла перед зеркалом очень близко от меня и смотрела на свое отражение, поправляя волосы и оглаживая смятую ночную рубашку. Она была тонкой и почти прозрачной, и свет легко проходил сквозь нее.

– Иди сюда, королева, – сказал я. – Мне сейчас не хочется никакого чая.

Наш департамент часто называют «министерство без министра». Но мы сами так не говорим никогда. Это название дали завидующие нам гражданские чиновники, которые целиком во власти своих собственных политических деятелей. И, во всяком случае, оно было просто неверным. Карьеру нашего ГД можно сравнить с карьерой любого из постоянных руководителей правительственных департаментов. Но они оставляют свой пост, когда достигнут шестидесяти лет. Одного взгляда на нашего ГД было достаточно, чтобы убедиться, как давно он перешагнул этот рубеж, но что-то не было видно никаких признаков его ухода в отставку.

В том смысле, что над нами нет политического босса, все было правильно. Но у нас имелось кое-что похуже: у нас была канцелярия кабинета министров, а это совсем не такое место, куда я мог пойти без специального приглашения. Поэтому я с радостью принял предложение Глории, что ее знакомая из правительственного учреждения охотно ответит на мои вопросы о том, как циркулируют документы в этих сферах.

Даунинг-стрит – это, конечно, не та улица, где живут люди. Это всего один дом или, лучше сказать, часть квартала правительственных офисов, так что можно пройти квартал насквозь, до самого плаца Конной Гвардии или Адмиралтейства, если только вам известны пути вверх и вниз и через лабиринт коридоров.

Нужный мне правительственный офис размещался в доме номер двенадцать. Там было тихо. В былые дни, когда у власти стояли социалисты, всегда можно было рассчитывать встретить здесь кого-нибудь из партийных провинциальных деятелей и лидеров профсоюзов, обменивающихся мнениями между глотком пива или виски и сандвичем с ветчиной, и все пространство было заполнено табачным дымом и сплетнями.

Теперь все было гораздо степеннее. Члены парламента не любили табачного дыма, а знакомая Глории, миссис Хогарт, могла предложить мне только слабый чай и имбирные бисквиты. Она была привлекательной рыжеволосой женщиной лет сорока в очках от Кристиана Диора и кардигане ручной вязки с протертыми локтями.

Она провела меня в один из кабинетов в глубине здания, объяснив, что ее офис слишком тесен. Она пользуется этим кабинетом, когда политические деятели в отпуске, то есть практически почти весь год. Она усадила меня в удобное кресло, предложила чай и заняла место за столом.

– Любой корреспондент из правительственного лобби помог бы вам в этом разобраться, – сказала она в ответ на мой вопрос, кто смотрит меморандумы кабинета министров. – Это не секрет.

– Но я не знаю ни одного из этих лоббистских корреспондентов, – сказал я.

– Не знаете? – переспросила она и с неподдельным интересом поглядела на меня. – А мне казалось, что вы знаете многих из них.

Я неловко улыбнулся. Это был далеко не комплимент. Мне даже показалось, что она принюхивается, не несет ли от меня виски. За ее спиной открывался чудный вид из окна на сад премьер-министра, на автостоянку за парадным плацем Конной Гвардии, где привилегированные чиновники парковали свои машины.

– У меня нет лишнего времени для разговоров, – сказала она. – Люди считают, что, если не заседает парламент, нам тут нечего делать, но я страшно занята. Я всегда занята. – Она улыбнулась, будто признаваясь в чем-то нехорошем.

– Вы очень добры, что согласились мне помочь, миссис Хогарт, – сказал я.

– Это входит в мои обязанности, – ответила она.

Она положила в чай одну ложечку сахара, тщательно размешала его, не расплескав ни капли, и отпила глоток.

– Меморандум кабинета, – сказала она, прочитав несколько строк на фотокопии, которую я ей передал. – Было восемь таких копий. Я это хорошо помню.

– Вы можете мне сказать, кому они были разосланы?

Я обмакнул свой бисквит в чай, прежде чем отправить его в рот. Мне хотелось посмотреть, как она это воспримет.

Она заметила это и быстро отвела взор. Посматривая в свой блокнот, она начала перечислять всех, кто должен был получить этот документ.

– Один для премьер-министра, конечно, один министру иностранных дел, один министру внутренних дел, один в министерство обороны, один лидеру палаты общин, один в правительственную канцелярию, один в палату лордов и один для секретаря кабинета.

– Восемь?

Двое мужчин внесли в сад большую охапку саженцев роз, запакованных в коробку. Один из них опустился на колени, порылся совком в земле и поднес комочек к глазам, чтобы посмотреть, насколько она влажная.

Миссис Хогарт тоже обернулась к окну, чтобы узнать, на что это я так засмотрелся.

– Отсюда чудный вид летом, – сказала она. – Кругом розы. Премьер-министр любит розы.

– Немного поздновато сажать розы, – сказал я.

– Было слишком сыро, – ответила она, глядя на мужчин в саду. – Я посадила розы в ноябре, но они плохо принялись. Видите ли, я живу в Чиеме, у нас глинистая почва.

Садовники решили, что почва для посадки в самый раз. Один из них начал копать лунки, а другой устанавливал бамбуковые палочки для поддержки саженцев.

Миссис Хогарт кашлянула, чтобы привлечь мое внимание.

– Этот меморандум был подготовлен министерством обороны. Я не знаю, кто над ним работал, но чиновники видели его на ранних стадиях подготовки. Может быть, его не раз дополняли.

– Я интересуюсь тем, кто мог видеть этот документ или его копию.

– Хорошо, давайте посмотрим, что могло случиться с этими восемью копиями меморандума, – живо сказала она. – В каждом министерстве есть личный секретарь и еще один-два сообразительных молодых чиновника. Кроме того, есть еще люди, которые выполняют техническую работу.

– И все они знакомы с этим вариантом текста?

– Конечно, они его читали. И его читали люди, которые подшивают документы в папки. Все зависит от того, насколько люди любопытны. Мне кажется, вы должны себе представлять, что все чиновники личных канцелярий министров знают содержание этого документа, хотя бы потому, что они должны его отыскать, если министр потребует.

– Выходит, что о нем знает масса людей, – сказал я.

Садовники выравнивали посаженные розы, используя натянутый белый шнур.

– И это еще не все. В канцеляриях кабинета министров, министерства внутренних дел и министерства иностранных дел возникла необходимость в поручениях, вытекающих из этого документа.

– Только не у министерства внутренних дел, – корректно поправил я ее.

– Но они смотрят на это по-другому, – ответила она.

Стало ясно, что она имела дело с министерством внутренних дел, которое считает себя ответственным за всех и за все.

– Вы правы, продолжайте, пожалуйста, – сказал я.

– Таким образом, в этих департаментах меморандум поступает руководителю и в его личную канцелярию, а потом уже в соответствующий отдел для принятия мер.

– То есть еще два руководящих и, по крайней мере, один технический работник, – сказал я.

– Добавьте еще одного личного секретаря и одного технического клерка в канцелярии кабинета министров. Да еще трех работников администрации и одного исполнителя в министерстве обороны.

– Но ведь это целая толпа народу! – воскликнул я.

– В общей сложности – да. – Она отпила глоток чая.

И тут в кабинет вошел мужчина.

– Я не знал, что вы здесь, Мэйбл. Я зашел просто позвонить по телефону.

И здесь он заметил меня.

– О, хэлло, Сэмсон! – приветствовал он меня.

– Хэлло, Пит!

Ему было лет тридцать. Светло-русые волосы его кудрявились, и на бледном лице румянец казался искусственным. Одетый в традиционную для Уайтхолла одежду – полосатые брюки и черный пиджак, – честолюбивый Пит Баррет делал политическую карьеру. Он вполне приспособился к этому костюму, как я и предполагал, когда впервые увидел его пять лет назад. Баррет работал в специальном отделе, но так и не попал в департамент. Здесь он получил неплохую работу, но похоже было, что он не перестал сожалеть о той неудаче.

– Этот человек надоедает вам, миссис Хогарт? – спросил он с тяжеловесным юмором. Он был осторожен в своих попытках уязвить меня, но в его тоне чувствовалась смесь неуверенности и презрения. Он подошел к окну, посмотрел на садовников, как бы проверяя их работу, а потом взглянул на лежащие на столе бумаги. Она быстро закрыла свою записную книжку, на обложке которой были две красные полоски. Такие записные книжки предназначаются для особой информации, и все страницы в них пронумерованы.

Миссис Хогарт положила руку на закрытую записную книжку.

– Обычный опрос, – сказала она, явно стараясь пригасить его интерес.

Но его трудно было удержать.

– Обычный опрос? – хмыкнул он. – Прямо как в Скотленд-Ярде, Мэйбл! Звучит так, как я и предполагал.

Он нагнулся над столом, придерживая рукой галстук и стараясь узнать, что за документ лежит перед ней. Напряженная поза, рука, прижатая к груди, вьющиеся волосы и красные щеки – все это делало его еще больше похожим на куклу.

– Вам не повезло, вы опоздали к чаю. Моей помощницы сегодня нет, она нездорова, и я готовила чай сама. А имбирные бисквиты уже кончились.

Баррет никак не прореагировал на это. При других обстоятельствах я бы в известных выражениях попросил его убраться отсюда. Но здесь была его территория, где я не имел права командовать. И мне не хотелось объяснять ему, как ко мне попал экземпляр меморандума. Более того, мне казалось, что этот Баррет знал, что я нахожусь в этой комнате, прежде чем сюда вошел.

– Меморандум кабинета министров, не менее! – воскликнул он. И, посмотрев на меня, добавил: – В чем проблема, Берни?

– Ни в чем, – ответил я.

Он выпрямился, как кукла на витрине, принял угрожающую позу и сказал с комичной важностью:

– Но вы на моей территории.

За окном двое садовников продолжали копать лунки для посадки роз, и один из них все время посматривал на небо, как будто на него уже падали капли дождя.

– Ничего, что могло бы вас интересовать, – сказал я.

– Я в своем офисе не получал сообщения, что вы придете.

Миссис Хогарт наблюдала за мной. Она нервно покусывала губы, и было непонятно – это от гнева или она чего-то боялась.

– Вы знаете порядки, Берни, – настаивал он. – Меморандум кабинета министров… Очень серьезный объект для расспросов.

Миссис Хогарт перестала покусывать губы и сказала:

– Я хотела бы, чтобы вы не позволяли себе заглядывать в бумаги у меня на столе, мистер Баррет.

Она положила фотокопию, которую я принес ей, вместе со своими бумагами и продолжала:

– Именно этот документ не имеет никакого отношения к моему посетителю, а то, что вы позволили себе вслух прочитать его название, в значительной мере нарушает его секретность.

Баррет налился краской.

– О… – сказал он. – О, я понимаю.

– Воспользуйтесь телефоном в комнате рядом. Здесь, как видите, вообще нет телефона. И поторопитесь. Может быть, вы не заняты, а мне очень некогда.

– Да, конечно, – ответил Баррет. – Я еще увижу вас, Берни.

Я ничего не ответил.

– И, пожалуйста, закройте за собой дверь, – сказала ему вслед миссис Хогарт.

– Прошу прощения. – Он вернулся и закрыл дверь.

– Итак, где мы остановились? – сказала она. – Ах да, номер десять. Здесь у премьер-министра меморандум проходит через двух личных секретарей. И один клерк-исполнитель тоже видит документы. И мне кажется, вы должны иметь в виду, что пресс-канцелярия и охрана тоже заинтересованы в том, чтобы его прочитать. Это вполне нормально.

– Я теряю нить.

– Я это заметила. Но я еще не сказала о людях из министерства обороны…

Она умолкла на минуту, а потом принялась черкать что-то в блокноте, приговаривая:

– …личная канцелярия, скажем, двое, канцелярия министра, скажем, еще двое, и политический отдел, плюс технические клерки. Будем считать, в министерстве обороны одиннадцать человек.

– Одиннадцать в министерстве обороны? Но им ничего не поручается.

– Уж не думаете ли вы, что в такой обстановке они будут держаться в стороне от этого дела?

– Думаю, что не будут. Но они не должны этого делать. Ведь весь план задуман только затем, чтобы проверить обеспечение безопасности.

– Не будьте наивным. Здесь Уайтхолл. Это политика. Это власть. Министерство обороны не будет спокойно сидеть и ждать, пока вы оторвете им яйца.

Она увидела удивление на моем лице и улыбнулась. Эта леди была непредсказуемой.

– И если вы собираетесь вести расследование, то должны иметь в виду, что у каждого министра есть личный секретарь, который обрабатывает всю документацию, проходящую через этого министра. И она регистрируется таким образом, что клерки тоже знают об этих бумагах.

– Да это же получается чертова уйма людей. И никакой даже самый секретный документ никогда не может долго оставаться тайной.

– Уверена, что не должна говорить об этом, однако подобные документы часто оставляют на столах, и они могут попасться на глаза и разным посетителям, и работникам аппарата. И я не упомянула о ваших людях, которые тоже видели этот документ. – Она постучала кончиками пальцев по фотокопии.

– Именно этот? Что вы хотите этим сказать?

– Хочу сказать, что данная фотокопия снята с экземпляра секретаря кабинета министров. Вы ведь это знали, разве нет?

– Нет, не знал. Номер и дата убраны. А как вы различаете документы?

Она взяла бисквит и принялась откусывать маленькие кусочки, чтобы потянуть время.

– Не уверена, что мне можно этого касаться в разговоре с вами.

– Но это расследование, миссис Хогарт.

– Допустим, что я могу сказать, но только в общих чертах. Когда размножается такой важный материал, используют процессор, который несколько видоизменяет текст. Только синтаксис, как вы понимаете, значение остается без изменений. Это предосторожность…

– Поэтому, если газета публикует выдержку из документа, сразу становится ясно, из какого экземпляра.

– В том и состоит идея. О таких вещах, естественно, не принято говорить.

– Конечно. И, значит, именно эта копия вышла из секретариата кабинета министров?

– Да. Я не тратила бы столько времени на детали, если бы знала, что конкретно вас интересует. Ведь я думала, что вы сфотографировали вашу собственную копию документа, а теперь хотите проследить путь, по которому прошла украденная фотокопия.

Она вернула мне фотокопию.

– Естественно, что вы так подумали, – сказал я, пряча фотокопию в карман. – Просто глупо было с моей стороны не сказать вам всего сразу.

– О да, она сделана с экземпляра, который был в вашем департаменте.

Она встала, и я тоже. Значит, с документа, который был передан Брету Ранселеру для руководства, кто-то снял фотокопию для московских архивов КГБ. Я все-таки надеялся, что получу от нее другой ответ. Но теперь я смотрел фактам прямо в лицо.

– Я провожу вас до дверей, – напомнила она. – Мы теперь уделяем много внимания поддержанию секретности. Кстати, не хотите ли выйти наружу через дверь дома номер десять? Многие люди стремятся это сделать. Очень забавно, не так ли?

– Вы полностью уверены? – спросил я. – Вы не ошиблись?

– Никакой ошибки. Я дважды проверила это по моему списку. Я не могу показать его вам, но, если хотите, я позову человека, который отвечает за секретность, и он подтвердит все это…

– В этом нет необходимости.

Пошел дождь, и садовники прекратили сажать розы. Они уложили оставшиеся саженцы в коробку и направились к дому, чтобы укрыться от дождя.

Миссис Хогарт грустно наблюдала за ними.

– Как только они берутся за работу, тут же начинается дождь. Прямо церемония вызова дождя.

В холле у входа в дом номер десять стоял со скучающим видом полицейский инспектор. Какая-то женщина в халате разбирала чайные чашки на подносе. И мужчина, который открыл мне дверь, тоже держал в одной руке чашку чая.

– Благодарю вас за помощь, миссис Хогарт, – сказал я. – Сожалею, что у меня не было официального пропуска.

Она вышла вместе со мной на знаменитую лестницу и сказала, пожимая мне руку:

– Не беспокойтесь о пропуске. У меня он есть. Я получила его сегодня утром.

– Сегодня у нас праздник, – сказала Глория.

– В самом деле? – спросил я.

– Не смотри так удивленно, дорогой. Завтра будет ровно три месяца, как мы вместе.

Я не понял, от какого события она ведет отсчет, но из деликатности не стал спрашивать.

– А все кругом говорили, что это не продлится долго, – заметил я.

– Не шути так про нас, – сказала она. – Можешь говорить так обо мне, но не о нас.

Мы находились на одиннадцатом этаже в гостиной просторной квартиры, в жилом районе Ноттинг-Хилл-Гейт на западе центральной части Лондона – районе со смешанным расовым населением и смешанным образом жизни. Был понедельник, восемь тридцать вечера. Мы медленно танцевали в старой манере, когда партнеры крепко прижимаются друг к другу. Радиоприемник был настроен на программу Би-би-си, посвященную музыке биг-бенда, которую вел Аллан Делл. Исполнялась старая запись «Чай для двоих».

Глория немного отпустила волосы, и теперь они светлой волной рассыпались по ее плечам. На ней был темно-зеленый свитер с открытым воротом и светло-коричневая замшевая юбка. Все было очень просто, но при ее длинных ногах и великолепной фигуре она производила ошеломляющее впечатление.

Я оглядывал комнату: зеркала в золоченых рамах, шелковые абажуры, настенные бра с горящими электрическими свечами, красные бархатные портьеры. Стереоустановка была спрятана за имитацией книжных полок. Здесь все было подделкой под публичный дом девятнадцатого века, которую вы найдете в любом мебельном магазине на Хай-стрит и во всей Британии. Занавеси были открыты, и куда приятнее было смотреть в открытые окна на огни вечернего Лондона. И я мог видеть наше отражение в стеклах, как мы танцуем, крепко обнявшись.

Эрих Штиннер опаздывал уже на тридцать минут. Он должен был остаться здесь с Тэдом Рэйли в роли «присматривающего». Наверху, где Штиннес должен был проводить все свое время, находились спальня, кабинет и вполне прилично оборудованная ванная. Этот дом принадлежал нашему департаменту, он не был секретным и служил для приема наших заморских сотрудников. Это было сделано, чтобы они не посещали наш центральный офис. Многие из них даже не знали, где он находится.

Я пришел сюда, чтобы поздравить Штиннеса с прибытием на новое место, убедиться, что Тэд Рэйли на месте, а потом забрать Штиннеса пообедать, чтобы отпраздновать данную ему с такой неохотой «свободу». А Глория была здесь, потому что мне удалось убедить Брета – и себя тоже, – что ее присутствие смягчит Штиннеса и сделает его более податливым при той серии допросов, которую мы собирались провести.

– Что произошло с этим проклятым пропуском на Даунинг-стрит? – спросил я ее, когда мы танцевали. – Твоя подруга сказала, что он уже у нее. Как она смогла получить на меня пропуск? Она мне об этом не сказала.

– Я сочинила для нее целую горестную историю. Будто я после того, как подписала и заверила пропуск, где-то его потеряла, и меня пустят по миру, если она мне не поможет.

– Ты дрянная девчонка.

– Там столько бумажной волокиты. Если бы мы не нарушали правила, нам бы ничего не удавалось сделать.

Танцуя, она несколько раз коснулась моей головы губами. Мне не нравится, когда со мной играют, как с пуделем, но я не возражал. Она была еще ребенком, и эти маленькие штучки позволяли ей воображать себя фатальной женщиной. Я думал, чего бы она хотела от меня: чтобы я утопил ее в красных розах или похитил после сабельной схватки при свете костра в горах под звуки цыганской скрипки?

– Ты все думаешь о Брете, верно? – тихо спросила она меня.

– Ты всегда меня спрашиваешь об этом, а я всегда тебе отвечаю: мне все равно, что с ним будет.

– Тебя все-таки беспокоит то, что ты о нем узнал.

Она всегда хладнокровно воспринимала мои маленькие вспышки негодования. Если бы она только знала, как я ее любил за это.

– Я себя чувствовал бы намного лучше, если бы этого не узнал.

Музыка утихла. Мы поговорили о партии трубы и саксофона-тенора, а потом зазвучала следующая запись: Каунт Бэйси играл «Отблеск луны». Она откинулась назад и повернула голову так, что ее длинные светлые волосы блеснули на свету. Мы снова начали танцевать.

– И что ты собираешься делать со всем этим? Будешь докладывать?

– Не так уж и много я могу доложить. Только про этот меморандум. Все очень зыбко, и я не могу с этим идти в офис ГД и докладывать. Они захотят знать, почему я сразу же им не доложил. Захотят знать, кто дал его мне, а я не хочу им этого говорить. И они начнут копать глубоко. А я на это время буду отстранен от службы.

– А почему бы не сказать им, кто тебе его дал?

– Все мои источники информации тут же пересохнут, если я выдам хотя бы один из них. Можешь себе представить, какому допросу с пристрастием подвергнет Морган человека, который заполучил копию, принадлежавшую Брету?

– Чтобы добраться до Брета?

– Да, чтобы добраться до Брета.

– Он, наверное, прекрасный человек. Тот, который дал тебе этот документ, – сказала она задумчиво.

Я не говорил ей о Поше Хэрри, и она обижалась на мою скрытность.

– Он настоящий подонок, – ответил я. – Но я не выдам его Моргану.

– Но если не пострадает он, то пострадаешь ты, – сказала она с безжалостной прямотой, которая называется женской логикой.

– Ни он, ни я. И ни с кем из нас еще долгое время ничего не случится.

– Значит, ты решил ничего не предпринимать?

– Я еще не принял решения.

– Ну, а как с Бретом?

Это было началом того вихря вопросов, который крутился у меня в голове день и ночь.

– Брет все время принимает твои предложения. Вот и сейчас по твоему совету он перевел Штиннеса из Бервик-Хауз сюда.

– Да, он согласился со мной.

– Но у тебя есть и другие соображения по поводу перевода Штиннеса сюда. Ты что, боишься, что Брет попытается его убить или сделать с ним еще что-нибудь?

– В Бервик-Хауз у них охрана, сигнализация и все такое. И не только для того, чтобы охранять пленников, но и затем, чтобы держать на расстоянии нежелательных типов.

– Так отправь его обратно.

– Но он будет здесь с минуты на минуту.

– Отправь его завтра.

– А как я это сделаю? Подумай только, каким дураком я буду выглядеть, если приду в офис Брета с протянутой шляпой в руке и заявлю ему, что изменил свое мнение насчет этого дела.

– А подумай, каким дураком ты будешь выглядеть, если что-нибудь случится с Бретом?

– Я и об этом подумал, – сказал я сдержанно.

Она улыбнулась и ответила:

– Но это просто смешно, дорогой. Извини, что я смеюсь, но ты сам взял все на себя, заявив Брету о некомпетентности людей в Центре допросов.

– Мне самому интересно, сможет ли Брет когда-нибудь упрекнуть и меня в том же?

Она хмыкнула:

– Настанет такой день, любимый, когда твои же высказывания обернутся против тебя.

Я тоже улыбнулся. Она была, конечно, права. Я сам выстраивал события и шел этому навстречу.

Она сказала:

– Но если Брет агент КГБ…

– Я же говорил тебе, что никогда…

– Но давай вставим слово «если», – настаивала она. – Он добился высокого положения и имеет власть.

Она умолкла. Потому что каждое предположение о связи Брета со Штиннесом неизбежно делало меня дураком.

– Продолжай, – сказал я.

– Если Брет Ранселер агент КГБ, то он делает все правильно. Его заставили работать со Штиннесом, а сам он не проявлял никакого желания получить это поручение. Теперь он изолирует лучший источник разведывательной информации, который мы когда-либо имели, и делает это по твоему предложению. Все, что связано со Штиннесом, проходит через него, и если что-то получится не так, ты будешь козлом отпущения.

Она испытующе посмотрела на меня, но я никак не реагировал на ее слова.

– А что, если Брет Ранселер уже знает, что у тебя есть фотокопия меморандума кабинета министров? Ты об этом подумал, Бернард? Может быть, Москва узнала, что произошло. Если он агент КГБ, они сообщили ему, обязательно сообщили.

– Я думал и об этом, – ответил я.

– О, Бернард, дорогой. Я так боюсь!

– Здесь нечего бояться.

– Я боюсь за тебя, дорогой!

Я услышал, как хлопнула входная дверь, а потом донеслись голоса Штиннеса и Тэда Рэйли, который, пропустив своего подопечного в холл, запер дверь на оба замка.

Я отошел от Глории и сказал:

– Хэлло, Тэд!

Тэд Рэйли ответил:

– Извините за опоздание. Эти болваны из Бервик-Хауз не знают даже, как оформить свои собственные документы.

Он подошел к окну и задернул шторы. Тэд, конечно, был прав. Я должен был зашторить окна, когда зажег свет. Мы были достаточно высоко, и подглядеть за нами трудно, но для снайперской винтовки особых препятствий не было. А в Москве вполне могли решить, что лучше всего просто убрать Штиннеса.

Эрих Штиннес взглянул на нас серьезно и уважительно. Когда его представили Глории, он вежливо улыбнулся и поклонился на немецкий манер. Поверх серого костюма на нем был новый плащ и мягкая фетровая шляпа, поля которой были опущены книзу, что выглядело совсем по-иностранному.

– Вы, наверное, хотите поскорее пойти куда-нибудь поесть? – сказал Рэйли, бросая пальто на стул и глядя на часы.

– В узком кругу, – ответил я. – Маленький семейный обед.

Штиннес поднял глаза, поняв мое предупреждение, чтобы он не ожидал роскошного банкета. Мои финансовые возможности не разрешали мне устраивать щедрое угощение. Или вместе с Глорией самый скромный обед на троих. Или обед вдвоем, если я вообще не откажусь от этой идеи.

Прежде чем мы ушли, я повел Штиннеса наверх, чтобы показать ему кабинет. Там был небольшой письменный стол, а на нем электрическая пишущая машинка и стопка бумаги. На стене висела карта мира, а над письменным столом – карта России. В шкафу стояли специально подобранные книги, в основном на русском языке, в том числе немного беллетристики, и англо-русские и англо-немецкие словари. На столе лежал сегодняшний номер газеты «Экономист» и некоторые английские и немецкие газеты. Был здесь и небольшой коротковолновый приемник «Сони 2001» с фиксированной и плавной настройкой. Он работал не от батарей, а от сети через специальный адаптер. Я предупредил его, чтобы он не выключал приемник при включенном адаптере, так как при этом адаптер может сгореть. Но, похоже, он и сам знал это. Ничего неизвестного для него я сказать не мог, так как именно эта модель 2001 постоянно использовалась агентами КГБ.

– Надеюсь, что вы сможете выходить из дома один, – сказал я ему. – Но пока лучше, чтобы Тэд Рэйли сопровождал вас, если вам нужно куда-нибудь пойти. И если он скажет «нет», значит, нет. Тэд отвечает за это.

– Вы наживете себе много хлопот, Сэмсон, – сказал Штиннес, оглядывая комнату.

В его голосе и глазах ощущалась подозрительность.

– Это было нелегко устроить, поэтому не сетуйте на меня. Если вы удерете… вся вина падет на меня… Вся вина.

Я повторил это дважды, чтобы подчеркнуть важность сказанного.

– В мои планы не входит удирать, – сказал он.

– Отлично, – кивнул я, и мы спустились вниз, где Тэд распаковывал свой чемоданчик, а Глория, отодвинув занавеси, смотрела на лондонский горизонт. Грубое нарушение секретности. Но нельзя же прожить всю жизнь по правилам и предписаниям.

– Мы не задержимся, Тэд, – пообещал я.

Тэд посмотрел на Глорию. Она задернула занавеси, и он помог ей надеть пальто.

– В полночь принц превратится в лягушку, – сказал он, указывая на меня кивком головы.

– Да, я знаю, но он увидит рядом с собой еще кого-то.

Тэд рассмеялся. Он догадывался, кто попросил, чтобы именно ему поручили эту работу, и связывал с ней некоторые надежды.

Я сперва хотел пригласить Штиннеса в немецкий ресторан, а если не выйдет, то туда, где подают приличную русскую пищу. Но в Лондоне – наверное, единственном среди больших городов – нет ни русского, ни немецкого ресторана. Глория предложила испанский ресторан в Сохо, но мою нелюбовь к испанской и португальской кухне можно было сравнить только с отвращением к непролазной латиноамериканской грязи. Поэтому мы пошли в индийский ресторан. Эриху Штиннесу захотелось познакомиться со всем меню. Это было необычное дело, Штиннес не из тех, кто нуждается, чтобы ему помогали в чем-нибудь, но он большой поклонник женщин, и я видел, что ему доставляет удовольствие, когда Глория объясняет ему разницу между острыми и более мягкими блюдами. Глорию можно было принять за любительницу вкусно поесть, по чьему адресу так часто изощряются фельетонисты, но ей больше нравилось говорить о ресторанах и рецептах приготовления блюд, чем вкушать эти блюда. Поэтому я предоставил ей заказать весь обед, начиная от густого супа-пюре до жареных хрустящих лепешечек, а ко всему этому еще большое блюдо вареного риса, украшенного орехами, сушеными фруктами и еще чем-то съедобным, похожим на кусочки серебряной фольги.

Я наблюдал за ними, как они, сблизив головы, обсуждали длинное меню. На мгновение я почувствовал прилив ревности. Штиннес был агентом КГБ, а я ни на миг не забывал об этом, даже когда он был максимально лоялен. Вот посмеялась бы Фиона, если бы один из ее полевых агентов отбил у меня подружку. Я видел, что Глория просто очарована им. Было вовсе непонятно, чем этот худосочный человек с грубым лицом и лысеющей головой так сильно привлекает женщин. Очевидно, своей особой энергией. Но когда ему казалось, что за ним не наблюдают, он сникал, энергия его иссякала. Может быть, Штиннес переутомлен. Или постарел. Или напуган. А может быть, все вместе. Я это чувствовал.

Я заказал пиво. Может быть, именно потому я и предпочел индийский ресторан, где никому не придет в голову пить с этим острейшим национальным блюдом карри крепкие напитки. Сейчас еще не время дать Штиннесу возможность напиться до состояния полной потери бдительности. Да и тратиться на это не хотелось. При своем первом выходе на волю Штиннес должен был опасаться такого подвоха, но появление на столе шипящей жидкости, которую британцы называют лаггером, легким пивом, устранило все его опасения. Он с неудовольствием скривил губы, но не стал ворчать ни на водянистое пиво, ни на что-нибудь другое.

Внутреннее убранство ресторана было типичным для таких мест: стены, оклеенные красными обоями, и темно-синий потолок с нарисованными звездами. Но еда была довольно приличной, с имбирем, перцем и другими специями помягче. Похоже, что Эриху Штиннесу она понравилась. Он сидел лицом к стене, рядом с ним расположилась Глория. И хотя он принимал участие в непринужденной беседе, его глаза непрерывно рыскали по сторонам в поисках работников нашего департамента среди посетителей или даже персонала ресторана. Так всегда поступала Москва. Имела наблюдателей за наблюдающими.

Мы говорили о книгах.

– Эрих интересуется Библией, – заявил я, не имея никаких других намерений, кроме как поддержать разговор.

– Это верно? – спросила она, повернувшись к Штиннесу.

Прежде чем он успел ответить, я объяснил:

– Он работал в свое время в 44-м отделе.

– А вы знаете, что это такое? – спросил он у Глории.

– Отдел КГБ, который занимается вопросами религии, – ответила она. Ее трудно было поставить в тупик, она хорошо изучила все по документам. – Но я не знаю точно, чем они там занимаются.

– Я могу рассказать тебе немного, чем они там занимаются, – ответил я, как бы игнорируя присутствие Штиннеса. – Они оскверняют могилы и малюют свастики на стенах синагог в странах НАТО. И западная пресса дает крикливые заголовки, спекулируя на нацистской угрозе, и таким путем заставляет некоторых избирателей голосовать за левые партии.

Я внимательно наблюдал за Штиннесом, станет ли он это отрицать.

– Иногда, – неохотно сказал он, – иногда.

Я отодвинул тарелку, а она взяла у меня тонкую хрустящую лепешку и начала ее надкусывать.

– Вы хотите сказать, что стали убежденным христианином?

– Нет, не стал. Но когда-нибудь я напишу книгу, где проведу сравнение средневековой церкви и марксизма-ленинизма.

Это был один из разговоров, какие ей нравились. Интеллектуальная дискуссия, а не светская болтовня, или служебные сплетни, или «жареные» факты из газеты «Экономист», которыми я ее снабдил.

– Например, – сказала она, слегка нахмурив брови.

Она выглядела очень юной и очень красивой в этом ресторанном тусклом освещении, а может быть, британское пиво оказалось более крепким, чем я ожидал?

– Средневековая церковь и коммунистическое государство стоят на четырех одинаковых заповедях, – объяснил он. – Первая и основная – это чистота духа: ищи чистый марксизм. Не трать свои усилия на поиски других вещей. Зарабатывать деньги – значит проявлять жадность, любовь – это похоть, красота – это суетность.

Он посмотрел на нас.

– Вторая. Коммунизм призывает служить государству, а христиане – церкви. И только во имя идеи, а не ради себя и своего успеха. Амбиции вредны, они результат грешной гордыни.

– Но вы не… – начала было Глория.

– Позвольте мне продолжить, – мягко остановил ее Штиннес.

Он просто наслаждался. Мне казалось, что я впервые вижу его по-настоящему счастливым.

– Третья. И церковь и Маркс отвергают деньги. Вложение денег и получение прибыли рассматриваются как смертный грех. Четвертое и самое главное совпадение в том, что христиане фатально отрекаются от земных радостей во имя рая после смерти.

– А коммунисты? – спросила она.

Он улыбнулся, не разжимая губ.

– Если они напряженно работают и отказывают себе в мирских удовольствиях, то, когда они умрут, их дети попадут в рай.

И он снова улыбнулся.

– Очень интересно, – сказала Глория с восхищением.

Уже совсем немного еды оставалось на тарелках. Я был сыт, и того количества карри, которое я съел, мне было более чем достаточно. А Глория взяла блюдо с цыплятами и разделила остатки между ним и собой. Штиннес взглянул на меня и, когда я отказался, поделил блюдо с рисом и баклажанами на двоих.

– Вы забыли пятую заповедь, – сказал я, когда они занялись уничтожением последней порции.

Они подняли головы и посмотрели на меня так, будто перед этим совсем забыли о моем существовании.

– Победу над плотью. И церковь и коммунизм провозглашают это.

Я говорил серьезно, однако Глория этого не приняла.

– Очень забавно, – сказала она, вытирая губы салфеткой, и добавила, обращаясь к Штиннесу: – А что, церковь была против капитализма? Я знаю, она не поощряла накопление капитала и ростовщичество, но ведь поддерживала торговлю.

– Вы не правы, – сказал Штиннес. – Средневековая церковь была против любого вида свободной конкуренции. Всем мастерам было запрещено совершенствовать свои орудия труда или изменять технологию с тем, чтобы получить преимущество перед другими. И свою продукцию они должны были продавать по установленным ценам. И церковь выступала против рекламы, особенно когда продавец сравнивал свои товары с другими, сделанными тоже в этой стране, и продавал их по той же цене.

– Это звучит знакомо, не правда ли, Бернард, – сказала она, чтобы втянуть меня в разговор, и посмотрелась в маленькое зеркальце, вынутое из сумочки, чтобы проверить, удалила ли она с губ остатки карри.

– Да, есть латинская поговорка – торговец никогда не будет угоден Богу, а я добавлю: и съезду партии тоже. Или съезду профсоюзов.

– Бедные торговцы, – сказала Глория.

– Да, – присоединился Штиннес.

Официант подошел к нашему столу и начал убирать тарелки. Он предложил нам очень большой выбор индийских сладких десертных блюд, но никто не захотел ничего, кроме кофе.

Штиннес подождал, пока стол не освободят совсем. И словно бы этот факт подсказал ему новую тему для разговора, он наклонился вперед, положил локти на стол и сказал:

– Вы спрашивали насчет паролей… радиокодов… двух имен для одного агента.

Он остановился, чтобы дать мне возможность его прервать, если я не хочу, чтобы Глория слышала этот разговор.

Я кивнул ему, чтобы он продолжал.

– Я вам сказал, что это невозможно. Или, по крайней мере, беспрецедентно. Но с тех пор я еще поразмышлял над этим…

– И?.. – сказал я после длинной паузы, во время которой официант ставил на стол кофе.

– Я сказал вам, что это нонсенс, а теперь мне кажется, что вы были правы. Есть одно направление разведывательного материала, к которому я не имел доступа. Это передавали из нашего радиоцентра, но прямо в Москву. Никто из моих людей даже не видел это.

– И это было необычным? – спросил я.

– Очень необычным. Но неверно было бы думать, что мы все это пропускали без внимания. Дело в том, что в Москве есть люди, которые пытаются сделать себе имя, работая в узкой сфере. И высшие руководители в Москве позволяют себе в тщательно выбранный момент внезапно выложить толстое досье нового материала. И когда умолкнут аплодисменты, оказывается, что они уже сидят на более высоком месте, которое заранее наметили.

– Как вы пришли к такому выводу?

– Материал держали отдельно, но он не получал высшего ранга секретности. Это могла быть очень хитрая задумка – такой материал привлекает меньше внимания. Люди, которые с ним работали, могли принять его за обычный рядовой служебный материал. Как я догадался обо всем этом? Он совершенно случайно попал ко мне на стол. Это было второго февраля прошлого года. Я запомнил дату, потому что это день рождения моего сына. Расшифрованные радиограммы попали ко мне на стол вместе со стопкой других материалов. Я начал знакомиться с ними и обнаружил материал с именем лондонского агента, которое мне было незнакомо. Я подумал, что это ошибка. То есть, что ошибся оператор, когда передавал для Лондона радиограмму, состоящую из групп по пяти букв в каждой. Оператор не часто допускает такие ошибки, но это бывает. И я вспомнил об этом только теперь, в связи с тем, что вы спрашивали меня об агентах с двумя кодовыми именами. Это будет для вас полезно.

– Возможно, – сказал я. – А что еще вы можете припомнить?

– Ничего. Кроме того, что это было достаточно давно и что это было связано с некими разведывательными акциями, которые ваши люди проводили в Западной Германии.

Он выжидательно взглянул на меня, но не увидел никакой реакции.

– Вы послали своих агентов проникнуть в вашу же установку для сбора информации. Был какой-то секретный отчет и масса электроники… Я ничего не понимаю в электронике, а вы?

– Тоже, – ответил я.

Длинное сообщение не могло быть ничем иным, кроме полного отчета для членов парламента, который появился на основе меморандума кабинета министров. Брет просматривал и подписывал этот отчет. Если московская копия меморандума прошла через руки Брета – а у меня есть свидетельство миссис Хогарт, что это действительно так, – тогда вполне естественно предположить, что и полный отчет тоже был представлен Бретом. Боже мой, это просто кошмар, даже если я и подготовлен к этому. Еще больше меня волновало то, что, когда убеждаешься в чем-то, надо искать противодействующие доказательства. Брет. Может ли это быть?

– А как тихо вы скрылись, – сказал Штиннес.

– Это все проклятый суп-пюре, он меня вывернул наружу.

Глория взглянула на меня. Она ничего не сказала. Просто начала рыться в своей сумочке, как бы разыскивая что-то, чего там нет. Неплохой способ показать, что разговор был ей совершенно не интересен. Может быть, мы сумели одурачить Штиннеса, но я в этом сомневался.

Тот вечер, проведенный в индийском ресторане, дал быстрые результаты. Утром в ближайшую субботу я пил джин с тоником у Брета Ранселера и выслушивал его поздравления. И Брет так их преподносил, что с непривычки можно было подумать, что Ранселер просто поет свои похвалы. Но на меня это не действовало. Во-первых, потому, что я привык к манерам и привычкам Брета, а во-вторых, потому что не было слушателей.

– Мы это несомненно оплатим, – сказал Брет. – Я уже дал «о’кей» на оплату всего.

Он был одет не как обычно: на нем была темная спортивная рубашка с открытым воротом и белые льняные брюки.

Я редко видел Брета не в элегантном костюме от престижной фирмы, но еще реже я удостаивался чести быть приглашенным в его особняк на берегу Темзы, да еще в нерабочее время. У Брета был свой круг друзей: кое-кто из аристократии, люди из разных стран, не стесняющие себя в средствах, банкиры, воротилы бизнеса. Никто из работников департамента не получал сюда регулярных приглашений, кроме, может быть, самого ГД и его помощника, и, может быть, еще четы Крайеров, если ему надо было показать свое расположение к германскому отделу. Другое дело внести в гостевой список несколько особенно сексуальных девушек, приглашенных на уикэнд посмотреть художественную коллекцию Брета.

Я выехал из Лондона погожим днем, и солнце светило сквозь разрывы в облаках. А теперь небо затянуло тучами, и яркие краски ландшафта поблекли. С того места, где я сидел, был виден широкий газон с побуревшей от холодов травой, а за ним – Темза. Здесь, в Беркшире, это была заросшая река шириной всего в несколько ярдов. Даже зная про огромные петли, которые она описывает, трудно было поверить, что мы в долине той самой Темзы, в водах которой недалеко от лондонских доков ходят океанские корабли.

Брет обошел сбоку диван, на котором я сидел, и добавил джина в мой стакан. Это была большая комната. Вокруг кофейного столика со стеклянным верхом стояло три мягких итальянских дивана из серой кожи. Камин был облицован некрашеным деревом. В нем горело большое полено, время от времени извергая искры и едкий дым, от которого слезились глаза. Стены были белыми, что служило хорошим фоном для картин. На одной из стен портрет Брэтби работы Питера Блейка в стиле поп-арт, а над камином Хокни и абстрактные работы Тилсона. Здесь были собраны лучшие английские художники. Брет относился к разряду англофилов, которые принимали все это всерьез. Вся другая мебель, кроме диванов, была английской, старинной и дорогой. Комод времен регентства из темного красного дерева, на котором стояли старинные часы под стеклянным колпаком, и секретер, за стеклянными дверцами которого можно было видеть фарфор Минтона. И ни одной книги. Все они были в библиотеке и предназначались только для самого Брета.

– Тот, кто ведет допросы, конечно, доволен. Сам ГД тоже доволен. Дики Крайер доволен. Все довольны, кроме разве некоторых в Центре допросов. Но ГД послал им благодарственные письма, чтобы смягчить обстановку, он выразил им благодарность за хорошую подготовку.

Ну что, не настало ли время начать перекрестный допрос Брета по поводу его вовлечения в КГБ? Я решил, что нет, и отпил еще немного джина с тоником.

– Недурно, – ответил я.

– Всего за два дня Штиннес дал нам так много, что мы можем проверить сеть, работающую от исследовательской лаборатории министерства обороны в Кембридже. Они догадываются, что у них месяц за месяцем идет утечка, а этот материал дает нам шанс выяснить, через кого она идет.

– В Англии? – сказал я. – В Кембридже? Оставьте, Брет, мы не можем вторгаться в работу сети КГБ в Британии. Это территория министерства внутренних дел. Работа отдела МИ-5.

Он подошел к камину и поправил горящее полено. Рассыпался сноп искр. Потом он вытер руки бумажной салфеткой и снова погрузился в мягкую серую кожу дивана напротив меня. Он улыбнулся своей чарующей голливудской улыбкой. Это были заранее отрепетированные жесты, чтобы сделать его объяснения более весомыми. Все, что он делал, было заранее рассчитано, и он очень любил драматические эффекты, доводя их до высшей точки.

– Мы на вполне законных основаниях задерживаем у себя Эриха Штиннеса. Министерство внутренних дел согласилось с письмом ГД. Мы проводим предварительные допросы и можем быть уверены, что все наши люди чисты, вне подозрений.

– Вы имеете в виду, что мы держим его у себя, а меня самого в это время проверяют?

– Конечно, – сказал Брет. – Вы прекрасно знаете, что мы используем вас как предлог. Это замечательно. Не набрасывайтесь на меня, Бернард. Это же всего-навсего формальность. Черт возьми, неужели вы думаете, что они подпустили бы вас к Штиннесу, если бы вы действительно были под подозрением?

– Я не знаю, Брет. В департаменте столько дураков.

– Но вы чисты, и забудьте об этом.

– И вы все-таки собираетесь внедрить какого-то несчастного педераста в кембриджскую сеть и взорвать ее? У вас ни одного шанса. Вы это хотите делать на официальной основе? Допросы и все такое?

– Это будет слишком долго. Нам надо продвигаться быстрее. Если мы пойдем на формальные допросы, МИ-5 воспользуется этим. Штиннеса от нас заберут, они проведут аресты и захватят себе всю славу. Нет, так не пойдет. Мы сделаем все сами.

– И заберете всю славу себе, – сказал я.

Брет предпочел не обижаться. Он снова улыбнулся.

– Относитесь к этому проще, Бернард, – мягко сказал он. – Вы же меня хорошо знаете.

Он говорил в потолок, потому что лежал, утопая в мягких подушках дивана, опершись головой на спинку и положив ноги в замшевых мокасинах на стеклянную крышку кофейного столика. Прямо поза повелителя. За окном небо потемнело, и даже белые стены не спасали от наступившего в комнате сумрака.

Я не разделял его мнения – не знал достаточно хорошо. Я вообще его не знал.

– Вам придется сказать все «Пятерке».

– Я уже сказал вчера ночью.

– Дежурному офицеру в пятницу ночью? Все ясно, Брет. Они там с ума сойдут. Когда вы хотите послать туда своего человека?

– Сегодня вечером.

– Сегодня вечером! – Я чуть было не поперхнулся напитком. – Кто будет им руководить? Оперативный отдел в курсе? Кто дал «о’кей»?

– Не дергайтесь, Бернард. Все будет в порядке. Сам ГД дал мне разрешение. Нет, оперативный отдел не включен в план. Лучше, если они вообще ничего не будут знать об этом. Секретность – вот самое главное.

– Секретность – самое главное? Вы так говорите, а сами оставляете сообщение дежурному офицеру в «Пятерке»? Да вы понимаете, что это сущие дети, стажеры, только что из колледжа. Сейчас уик-энд, никого нет в городе, и он трезвонит по всем телефонам, которые есть у него в книжке, чтобы снять с себя ответственность?

– Вы становитесь параноиком, Бернард. – Он снова улыбнулся, чтобы показать, насколько он спокоен. – Даже если он совсем неопытный мальчик из колледжа – а я знаю, что такие мальчики из коллежда не все свое время проводят на хит-парадах, – то сообщения, которые он рассылает с курьерами, не будут понятны ни им, ни регистраторам в деревенских гостиницах, и никто из них не сможет подробно описать нашу операцию.

Он был очень саркастичен, этот пижон.

– Да, Бога ради, очнитесь, Брет! Разве вы не понимаете, что такая вспышка активности, сообщения, разосланные в самые разные места всему старшему руководству МИ-5, – всего этого достаточно, чтобы скомпрометировать нашу операцию?

– Я не согласен с вами, – сказал он, но улыбаться перестал.

– Некоторые шустрые репортеры почувствуют запах сенсации. Если это произойдет, все дело взорвется и обрушится на вас.

– На меня?

– Ну, ясно же. Что там написано в этих сообщениях? В этих сообщениях написано, что мы хотим влезть в дела, которые к нам не относятся. Там написано, что мы воруем у отдела МИ-5 их работу. И они будут правы.

– Они не будут мешать, они все поймут.

– Но все разойдется по городу. Вы подвергаете своего человека большой опасности, вполне реальной опасности. Бросьте все это.

– МИ-5 не пустит репортеров в свои секреты.

– Вы надеетесь на это. Но это не их секрет, это наш секрет. И они не должны заботиться об этом вашем бойскауте, которого вы туда пошлете. Если у него ничего не получится, они будут в восторге. А нам это будет хорошим уроком. Кстати, зачем им быть щепетильными с газетчиками, которые захотят добавить эту информацию? Наоборот, эта информация может породить такие броские заголовки, из которых будет ясно, что мы вторгаемся на их территорию. И это будет им на руку.

– Не уверен, что хочу и дальше выслушивать подобное, – обидчиво проговорил Брет.

В этом и был весь Брет, стремящийся получить рыцарское достоинство, верный слуга Ее Величества и так далее.

– Я уверен, что в МИ-5 так же аккуратны с секретной информацией, как и мы.

– Я тоже, но только если это их информация. А это не их информация. Это сообщение, сообщение от вас, и сообщение не об их операции, а о нашей. И оно передано вечером в пятницу. Очень прозрачный трюк, потому что в этом случае трудно что-то предпринять, чтобы быстро остановить дело. Откуда вы знаете, что они станут действовать по вашему плану и помогать вам добиться успеха?

– Теперь уже слишком поздно, – ответил Брет.

Он взял два кубика льда из контейнера, который был разрисован, как военный барабан гренадерской гвардии со всеми боевыми отличиями, и положил их себе в стакан. Брет умел делать свое питье очень продолжительным. Этот его трюк я никогда не смогу освоить. Он предложил лед и мне, но я отрицательно покачал головой.

– Все это утверждено и подписано. И нечего больше сомневаться, будем посылать человека. Там, в офисе Кембриджа, есть досье на всю сеть. Они кодированы, как сказал Штиннес, но их можно читать, как обычные папки с делами. Это не будет большой проблемой. Мы пошлем туда человека сегодня вечером. Он появится здесь, чтобы встретиться с вами.

– Прекрасно, Брет! – сказал я саркастически. – Это как раз то, что мне надо – чтобы ваша прирученная горилла взглянула на меня прежде, чем ее закатают в ковер и отправят в Москву.

Брет позволил себе слегка улыбнуться.

– Это операция совсем другого рода, Бернард. Это другая сторона работы. Все делается в Англии. Если нам кто-то помешает, мы просто наденем наручники на этих подонков, и все.

Я немного успокоился, хотя по-прежнему относился к этому скептически. Я успокоился потому, что понял, что все может получиться так, как сказал Брет.

– А что должен делать я?

– Доставить его в Кембридж и присмотреть за ним.

Так вот оно что! Мне следовало догадаться, что приглашения к Брету не делаются просто так. У меня оборвалось сердце. Я почувствовал, наверное, то же самое, что чувствовали приглашенные девушки, когда вдруг обнаруживали, как много произведений искусства висит на стенах лестницы, ведущей в спальню Брета.

Он прочитал мои мысли на моем лице.

– А вы думали, что я собираюсь сделать это сам?

– Нет, я так не думал.

– Но если вы действительно так думаете, Бернард, я попытаюсь.

Он вел себя беспокойно. Снова встал и добавил мне джина. Это было сделано потому, что я допил весь свой джин, даже не заметив этого.

– Но я убежден, что этот наш человек заслуживает наибольшей помощи, какую мы только можем ему предоставить. А вы можете это сделать лучше всех.

Он снова сел. Я ничего не ответил. Некоторое время мы так и сидели друг против друга, погруженные в свои мысли. Не знаю, о чем думал Брет, ну а я старался вернуться назад и понять, какие отношения были у Брета с моей женой.

Одно время я был уверен, что Брет и Фиона любовники. Я смотрел на него. Эта очень красивая женщина из богатой семьи была прямо создана для него. Она обладала такими чертами характера, которые обычно бывают у очень богатых людей. У нее была уверенность в себе, стабильность и ум, все, что природа дает обычно первенцам при рождении.

Подозрения и ревность тех не таких уж далеких времен никогда меня не оставляли, и эти чувства влияли на все, что я должен был делать вместе с Бретом. Было мало шансов когда-нибудь узнать всю правду, да я и не был полностью уверен, что хочу ее знать. И все-таки я не мог заставить себя не думать о них. Бывали ли они вместе в этой комнате?

– Я никогда не пойму вас, Бернард, – вдруг произнес он. – Вы переполнены злобой.

Я хотел ответить ему, что это лучше, чем быть переполненным дерьмом. Но я не думал так о Брете Ранселере. Я много передумал о нем за последние месяцы. Сначала потому, что он затащил в кровать Фиону, а теперь потому, что палец государственной измены указывал на него. Все это имело значение даже порознь. А если сложить эти два подозрения? Если Брет и Фиона были любовниками, то почему они не могут быть вместе и конспираторами?

Я никогда не подвергался официальному расследованию, но Брет пытался заставить меня признаться, что я был в сговоре со своей женой и мы вместе выдавали департаментские секреты. Иные куски грязи, которые он в меня бросал, прилипли ко мне. Это был подлый ход, чтобы запутать свои следы. Никто и никогда не обвинял Брета в том, что он скрывает свои отношения с Фионой. Никто и никогда не подозревал, что у них любовные дела. Никто, кроме меня. Я всегда мог видеть, насколько привлекательным он был для нее. Он был таким, какими были мои соперники, когда я впервые увидел ее: зрелыми, преуспевающими мужчинами. Не выпускники Оксфорда, которые пытаются сделать карьеру в торговом банке, а люди гораздо старше, чем Фиона, люди, имеющие слуг и большие сверкающие автомобили и расплачивающиеся с помощью чековых книжек.

В комнате стало совсем темно, и раздался раскат грома. Потом еще один. Я видел, как свет отражается на латунном диске маятника часов, когда он раскачивается из стороны в сторону. Из тьмы послышался голос Брета:

– А может быть, это печаль? Злоба или печаль? Что гнетет вас, Сэмсон?

Я не хотел играть с ним в глупую игру с отгадками и спросил:

– Когда должен появиться этот несчастный ублюдок?

– Время не назначено. Он будет здесь к чаю.

– Это колоссально! – сказал я.

Чай! Без сомнения, высший сорт, «Эрл Грей», дворецкий Брета приготовит его в серебряном чайнике и подаст горячие булочки и сандвичи без корочки с огурцом.

– У вас был разговор с Ланге. И он снова обливал меня грязью, как обычно это делает. Так ведь? И что же он сказал на этот раз?

– Он говорил о том времени, когда вы приехали в Берлин и заставили его разрушить сети.

– Вот проходимец. Все время повторяет одно и то же, уже много лет.

– Он считает, что вы нанесли удар хорошей системе.

– «Берлинская система», знаменитая «берлинская система». Этот Ланге считал ее своим личным достижением. Он сам ее и развалил. Поэтому Лондон послал меня спасать то, что еще было возможно спасти.

– А почему вас? – спросил я. – Вы были слишком молоды.

– Весь мир был очень молод, – сказал Брет. – Британия и Соединенные Штаты выиграли войну. Мы должны были идти вместе, рука об руку, чтобы выиграть и мир тоже.

– Послали, потому что вы американец?

– Верно. Американец мог видеть то, что происходило в Берлине, и оставаться при этом беспристрастным. Я как раз и был тем, кто пришел и объединил англичан и американцев и снова превратил их в одну команду. Но это все в теории, а на практике получилось иначе. Их объединяло еще и то, что и те и другие одинаково ненавидели и презирали меня. Берлинские разведывательные службы объединились, чтобы меня дурачить и надувать. Они меня заставили поплясать, Бернард, они делали все, чтобы я не мог поговорить с нужными мне людьми, достать нужные мне документы, и лишили всякой помощи. У меня даже не было подходящего офиса, вы знали это? А Ланге рассказывал вам, как он старался, чтобы ни один немец не работал на меня?

– Они дали вам большие апартаменты и двух слуг.

– Так сказал вам Ланге? Теперь он, может быть, и сам в это верит. Ну, а что насчет русской княгини?

– Он упоминал о ней.

На самом деле все было иначе, они подстроили, чтобы клерк в моем офисе мог каждый день просматривать все документы и докладывать им. Когда я пытался что-то изменить, они блокировали каждый мой шаг. И, наконец, я установил контакт с подругой моей матери. Она не была молодой, она не была княгиней и никогда не бывала в России, хотя ее мать и состояла в дальнем родстве с кем-то из русской аристократии. У нее были большие апартаменты на Хеерштрассе, и, отдав мне половину, она уже не боялась, что ее квартиру заберут для нужд армии союзников. Я использовал это место как офис, а ее соседка служила у меня машинисткой.

– Ланге сказал, что эта ваша подруга была нацисткой.

– Она прожила в Берлине всю войну, а ее родственники были уничтожены большевиками, поэтому, как я догадываюсь, она не выходила на улицу, размахивая красным флагом. Но у нее были близкие друзья, которые участвовали в заговоре 20 июля. После взрыва в 1944 году ее допрашивали в гестапо. Она провела три ночи в подвалах на Принц-Альбрехтштрассе. Ее должны были отправить в концлагерь, но было так много подозреваемых, что у гестапо не хватало подвалов, и ее отпустили.

– Там был еще какой-то скандал с братом жены Ланге.

– Был, черт возьми. Если бы Ланге не высовывался и держал язык за зубами, все это не взорвалось бы с таким треском. Но Ланге был большим человеком в нашей колонии. И он особенно третировал меня, потому что я тоже был американцем, его соотечественником. Он хотел быть там единственным истинным янки и немало имел от этого. Офис пришлось освободить вместе со всеми его американскими приемами работы, которые были так непривычны.

– И он ушел в отставку?

– Должен был уйти, потому что ему не раз напоминали о той женщине, на которой он был женат. Ее брат, офицер СС, жил у них в доме. А я вынужден был закрывать шлагбаум даже перед теми, кто вступил в партию только для того, чтобы сохранить свое место школьного учителя.

Я ничего не ответил. Я старался как-то совместить версию Брета с пламенной ненавистью Ланге. Потом сказал:

– Да, это были не лучшие времена.

– Вы когда-нибудь слышали что-нибудь о «CROW-CASS»?

– Смутно. А что это такое?

– Сразу же по окончании боевых действий союзное командование приступило к созданию досье на всех подозреваемых военных преступников. Эта аббревиатура так и расшифровывается: Центр регистрации военных преступников и агентов секретных служб. Может быть, вся эта затея только сбивала с толку – так сейчас считают некоторые. Но в те времена это было как Евангелие. И имя шурина Ланге наверняка было внесено в этот реестр.

– А сам Ланге знал об этом?

– Знал наверняка.

– А как он об этом узнал?

– Я не знаю, каким образом это стало ему известно, но он знал еще до своей женитьбы, что его будущий шурин служит в войсках СС. А я знаю это потому, что видел в досье копию адресованного ему письма, в котором его предупреждали, чтобы он не делал такого шага. И все, кто был в самих СС или служил в войсках СС, автоматически арестовывались, если не были уже допрошены и отпущены. Но Ланге все это совершенно не заботило. Он снова разыграл американскую карту. Он дал понять британцам, что получил соответствующее разрешение от американцев и наоборот. Довольно скользкий парень. Мне кажется, вам это теперь тоже известно.

– А вы уже тогда знали обо всем этом?

– Знал. И тогда знал. Но все говорили мне, какую прекрасную сеть он создал. Они не дали мне посмотреть на это его создание, как вы понимаете, по соображениям секретности. Поэтому я вынужден был верить им на слово.

– Он привел к нам много ценных людей. Он был в Берлине до войны. Он всех знал. Да и сейчас знает.

– Ну и что же мне оставалось делать? – спросил Брет, как бы защищаясь. – Его проклятый шурин получил удостоверение личности, в котором было сказано, что он уволенный клерк строительной компании. И был штамп о денацификации. Он любил всем болтать, что он военно-морской медик. Его как-то взяли за дебош в пивной, в Веддинге. Он был сильно пьян и сопротивлялся, когда его везли в город. Потом их всех сунули под холодный душ, чтобы остудить немного, и коп, который получил от него удар по носу, засомневался, откуда у военно-морского медика на внутренней стороне руки татуировка с номером группы крови, какая была только в СС.

За окном река и поля за ней подернулись серым туманом, и капли дождя бились в стекла. Брета совсем не было видно в темноте, и его голос звучал, как записанный когда-то компьютерный текст.

– Я не мог игнорировать это, – продолжал он. – Это был полицейский рапорт. Его доставили в офис, но никто не хотел держать у себя на столе это горячее дело, и его переправили прямо ко мне. Это был единственный документ, который они направили мне в установленном порядке.

Я промолчал. Брет понял, что его объяснения убедительны, и продолжал:

– Ланге чувствовал себя совершенно незаменимым. Это очень соблазнительно – думать, что ты стоишь во главе даже нескольких сетей, причем хороших во всех отношениях. Но Ланге не был незаменимым. «Берлинская система» работала и без Ланге. Это ваш отец сумел снова собрать ее из кусков.

– Ланге думал, что мой отец мог бы ему помочь. И что отца нарочно убрали из Берлина, чтобы развязать вам руки.

– Это все ерунда, и сам Ланге знает об этом. Ваш отец очень хорошо сработал в Берлине. Сайлес Гонт был его боссом, и, когда Сайлеса повысили и перевели в Лондон, он забрал вашего отца с собой. Никогда не было никаких документов на этот счет, но всем известно, что ваш отец пошел по служебной лестнице следом за Сайлесом. Его ожидала блестящая карьера в лондонском Центре.

– Что же все-таки там произошло? – спросил я.

– Когда Ланге прижали, он попытался продать всю свою сеть армии США. Но они, конечно, не стали связываться с ним.

– А у него была неплохая сеть, – сказал я.

– Очень хорошая. Но даже если бы она была вдвое лучше, я сомневаюсь, что контрразведка пошла бы на это и захотела бы попасть в зависимость от него.

– Почему же?

– Потому что контрразведка армии США не очень интересовалась тем, что происходит в русской зоне оккупации. И задача была – обеспечение безопасности. Они наблюдали за нацистами, неонацистскими группами и подрывной работой коммунистов на Западе.

– Тогда можно было перевести Ланге в какой-нибудь другой отдел?

– В те дни в США не было организации, которая должна была следить за русскими. Конгресс хотел, чтобы Америка играла роль хорошего парня. Было там несколько отставников из старых формирований, они работали в подразделении, которое само себя называло военным отделом и входило в другую структуру, которая называлась Центральная разведывательная группа. Но все это были любители, и русские просто смеялись над ними. Ланге обращался повсюду, но никто не брал его сеть.

– Прямо как на мясном рынке.

– И все это видели полевые агенты, их сведения фильтровались, и Ланге перестал быть таким популярным.

– И мой отец вернулся в Берлин, чтобы привести все в порядок?

– Да, ваш отец добровольно вернулся обратно, чтобы привести все в порядок, хотя он понимал, что потеряет старшинство в Лондоне. А тем временем Ланге послали в Гамбург немного поостыть.

– И он там успокоился?

– Наоборот, становился все нетерпимей. И когда ваш отец отказался взять его обратно, если он не порвет полностью со своим шурином из бывших войск СС, Ланге вышел в отставку.

– Вы хотите сказать, что мой отец выгнал Ланге?

– Посмотрите документы. Это не является строго секретным.

– Но Ланге обвиняет вас, – сказал я.

– Это он сказал, что я во всем виноват, потому что говорил с вами, – ответил Брет.

– Тогда, выходит, он обвиняет и моего отца?

– За это время Ланге обвинял всех, начиная с клерка-письмоводителя и кончая президентом Трумэном. Единственно, кого Ланге не обвинял, так это самого себя.

– Он принял трудное решение, – сказал я. – Эсэсовец тот человек или не эсэсовец, я восхищаюсь тем, что Ланге его защищал. Может быть, он поступил правильно. Выгнать шурина на улицу означало разрушить свой брак, а он сохранился и по сей день.

– Главная причина, почему Ланге не вышвырнул своего шурина на улицу, состояла в том, что этот шурин делал на черном рынке до тысячи долларов в неделю.

– Вы шутите?

– В ту несчастную ночь, когда копы забрали его в Веддинге, у него в карманах было около тысячи американских долларов и еще тысяча баксов в сумке. Вот что разъярило копов. И вот почему я должен был вмешаться. Все это в полицейском рапорте, возьмите и прочтите его.

– Вы знаете, что я не смогу это сделать. Они никогда не заносят старые файлы в компьютер, а в документах никто ничего найти не сможет.

– Ну так спросите кого-нибудь, кто там был. Без сомнений, Ланге что-то имел от шурина. Говорили, что Ланге даже устраивал для него кое-какие сделки.

– Как? – спросил я, хотя ответ был заранее ясен.

– Не знаю. Но догадываюсь. Ланге узнавал о сделках на черном рынке от одного из своих агентов. Вместо того чтобы прервать их, он включил в эти сделки своего шурина.

– Но он ни за что бы не продержался, если бы вытворял такие штучки.

– Не стройте из себя невинность, Сэмсон. Это вам не к лицу. Вы же знаете, каким был город в те годы. И вы знаете, как это делается. Ланге мог сказать, что один из дельцов на черном рынке – это важный советский агент, поэтому надо продолжать операцию. А шурин мог играть роль приманки. И они делали деньги, совершенно не опасаясь ареста. Это была их защитная система. Никто не посмел бы их тронуть.

Раздался звонок у входной двери. Я слышал, как дворецкий прошел по холлу.

– Пришел тот человек, который отправится туда сегодня вечером, – сказал Брет. – Все будет, как в ваши старые времена, Бернард.

И тут вошел Тэд Рэйли.

– Чего ты лезешь в это дрянное дело? – спрашивал я Тэда, наверное, уже в сотый раз.

И он ни разу не дал хоть сколько-нибудь разумного объяснения. Он вовсе не спешил. Он пил ирландское виски «Пауэре», и оно оказывало на него свое воздействие, потому что он заговорил в веселом ритме с ужасным ирландским акцентом, так, что его речь была скорее похожа на пение. Я помнил этот голос с детства, и с ним вернулись ко мне все истории, которые он тогда рассказывал.

Одна из них была про его деда, который копал торф и складывал его в штабеля для просушки. А однажды «в мягком золотом свете утра» он обнаружил, что некоторые из штабелей торфа украдены. И это воровство продолжалось много лет, пока дедушка Рэйли не засунул пороховой заряд в одну из кучек. Соседский дом сгорел дотла, и, чтобы избежать мести родственников пострадавших людей, семья Рэйли переехала в графство Керри, где и родился Тэд. Какие истории Тэда были правдой, какие были приукрашены и какие просто выдуманы, я никогда не узнаю. Просто Тэд был частичкой моего детства – как лазанье по берлинским развалинам или катание на коньках по Мюггельзее.

– Ахххх, – зевнул Тэд, и это было признаком его встревоженности. Все Божьи создания в состоянии тревоги испытывают дремоту и непреодолимое желание забиться куда-нибудь и заснуть.

Мы сидели в комнате, очень похожей на ту, в которой я провел половину своей юности. Это была комната отеля в Кембридже. Но не в Кембридже готических шпилей и аркад. Это была худшая часть города, и это был дряхлый отель с потрескавшимся линолеумом, ванной в конце коридора и умывальником, кран которого отверг все мои попытки его завернуть.

Был уже поздний вечер, но мы не включили свет. Шторы на окне оставались раздвинутыми, и комната освещалась только уличными фонарями, которые бросали желтые блики на мокрый асфальт, а тот в свою очередь бросал пятна света на потолок. Я едва мог различать силуэт Тэда Рэйли, который расположился на кровати, так и не сняв своего уродливого плаща. Его шляпа была надвинута низко, чтобы не было видно лица. Он сдвигал ее назад, только когда пил.

Я стоял у окна и смотрел на здание через улицу. Это было старое четырехэтажное здание, все стены в пятнах и частично повреждены. Медные таблички у входной двери сообщали, что здесь размещаются архитектурная фирма, проектная контора и офис адвоката, куда мы и должны были проникнуть. На верхнем этаже находилась квартира смотрителя здания, но, согласно разведке, проведенной Тэдом, смотритель должен был поехать в Лондон, чтобы навестить семью сына. Все здание было темным.

– Да, вот!.. Ты знаешь!.. – сказал Тэд, поднимая свой стакан в приветственном жесте. И это было все, что мог произнести он в ответ на мои вопросы.

Тэд Рэйли пытался подчеркнуть, что, как он ни старается мне что-то растолковать, я все равно никогда его не пойму. Нас разделяло целое поколение, и что самое главное – его поколение сражалось, а мое нет. Тэд был другом моего отца, и каждый его жест говорил, что мой отец никогда бы не задавал ему таких вопросов, мой отец просто сам знал ответы. Вот почему Тэд и не отвечал. Так ему было проще. Я взял бутылку и налил себе виски. Тэд, не поднимая шляпы с лица, протянул мне свой стакан. Я налил ему еще одну солидную порцию. Он нуждался в этом.

– Спасибо, мой мальчик, – сказал он.

Несмотря на мои нынешние отношения с Тэдом, он видел во мне маленького мальчика, который успешно продвинулся вверх и стал одним из тех, кто сидит за письменным столом в лондонском Центре, а это совсем другая раса по сравнению с теми мужчинами и женщинами, которые делают настоящую работу в таких далеких местах, где и делается настоящая работа.

– Когда твой человек мне это предложил, я не мог противиться. Я нанят как исполнитель. В департаменте мне так и сказали, точно такими же словами.

Говоря это, он имел в виду Брета. Брет был «мой человек», потому что мы приехали в Бервик-Хауз в его большом автомобиле.

Я снова отошел к окну, чтобы понаблюдать за улицей. Мне для этого не потребовалось далеко ходить, комната была не больше чулана.

– Все это было очень давно, – услышал я свой голос.

Так мне говорили многие, когда советовали успокоиться по поводу того, что было у меня в прошлом. Считалось, что время все лечит. Но теперь наши грехи занесены в память компьютера, и эта память не слабеет со временем.

По улице проехал полицейский автомобиль. Не настолько медленно, чтобы они успели обследовать нашу цель, но и не настолько быстро, как они ездят обычно. Я решил не говорить об этом Тэду, он и без того был весь издерган.

– Нет такого закона, который ограничивал бы шантаж, – сказал Тэд без какой-либо горечи в голосе. – А в моем личном секретном деле все записано и будет пущено в ход, если я сработаю чуть хуже, чем образцово.

На минуту я подумал, что в этом присутствует некий двойной смысл. Мне показалось, будто он намекает, что и я нахожусь в таком же положении. Но это не было в стиле нашего департамента. Как можно шантажировать человека тем, что и так всем известно? Нет, если прегрешения Тэда Рэйли так тщательно запрятаны, тогда и мои тоже зарыты очень глубоко.

Я сказал:

– Ради Бога, Тэд. Ветчина, сыр, выпивка или еще что там… это было слишком давно, чтобы кто-нибудь вспоминал об этом.

– Я был молодой и очень глупый. Там было не так уж много этих мелких делишек. Но все боялись, что меня тоже заставят выдать военные тайны. Я никогда об этом не вспоминал, только вот теперь.

– Но не отец, – возразил я. – Отец доверял тебе всю жизнь.

Тэд хмыкнул, чтобы показать, каким я был глупцом.

– Твой отец подписал распоряжение о расследовании. У меня была возможность все это скрыть, но он докопался. И сразу отослал меня в Лондон.

На минуту я почувствовал себя больным. Тэд был не просто сослуживцем отца, а членом семьи. Когда мы жили у Лизл Хенних, он постоянно бывал у нас. Он стал совсем своим. Наша немецкая девушка-горничная всегда имела наготове запасной столовый прибор и салфетку, на случай, если он явится к обеду неожиданно.

– Извини меня, Тэд. Я ничего не знал об этом.

Тэд опять хмыкнул.

– Я не обвиняю твоего отца, я сам во всем виноват. Твой отец не делал секрета из того, как он будет поступать с теми из наших людей, кто нарушит правила, а я был в числе старших руководителей. Твой отец совершил тот единственно возможный поступок, который и должен был совершить. Он продемонстрировал это на мне. Но я не таю на него зла, Бернард.

Его голос звучал как у того молодого офицера, который без усилий мог взвалить меня на плечо и бегом отнести в конец коридора, в ванную комнату. Но и во мраке комнаты я видел, что это говорил старый разочарованный человек.

– Отец был на редкость негибким, – сказал я и, подойдя к кровати, сел на нее.

Старые пружины застонали, и матрац продавился под моим весом.

– Храни его Бог, – проговорил Тэд, протягивая мне руку. – У тебя был лучший отец, какого только можно пожелать. Он никогда не приказывал нам сделать то, чего сам не стал бы делать.

Голос Тэда задрожал. А я-то чуть не забыл, что Тэд из сентиментальной ирландской породы.

– Отец иногда был похож на пруссака, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.

Тэд впал в такое чувствительное состояние, что готов был запеть «Вернись в Ирин, моя душечка, моя душечка…» тем проникновенным баритоном, каким он пел на наших рождественских праздниках в офисе в Берлине.

– Да, твой отец был похож на кое-кого из этих пруссаков… Из тех, что мне нравились. Но когда уже шло расследование, не кто другой, как твой отец, приехал в Лондон и дал показания в мою пользу. Если бы твой отец не приехал и не сказал бы всего этого, меня вышвырнули бы со службы без пенсии.

– То есть то, что случилось с Ланге?

– Что-то в этом роде, – неохотно ответил Тэд, ему было трудно говорить об этом.

– А Ланге был в доле?

Тэд сдвинул шляпу с лица, чтобы взглянуть на меня, и улыбнулся.

– Был ли Ланге в доле? Когда его отослали в Гамбург, Ланге шел к тому, чтобы стать королем черного рынка.

– И мой отец не знал?

– Вот ты сравниваешь меня с Ланге. Это все равно, что сравнить начинающего воришку с Аль Капоне. Я был просто младенец, а Ланге – опытный репортер, и он знал все пути в мире. Ведь это Ланге взял интервью у Гитлера еще в тридцать третьем году, когда тот только что пришел к власти. Ланге был очень хитрый. Он легко мог замести свои следы и умел подговорить кого угодно на что угодно. Даже твой отец попадал под его влияние. Но Ланге боялся твоего отца. И только когда он уехал в Лондон, Ланге приостановил свои дела. Ходят слухи, что он успел положить в банк миллион марок.

– Многовато. Но все это слухи, – сказал я. – Иди и навести его сегодня, и ты не заметишь никаких признаков этого миллиона. Живет в какой-то трущобе за Потсдам-мерштрассе и пьет самодельное вино. Мне было неловко перед ним за то, что я выплатил ему совсем пустяковую сумму за информацию, которую он дал для департамента, а Ранселер увидел квитанцию и начал допытываться, что сказал Ланге.

– Побереги свои слезы, Берни. Ланге в те дни творил страшные дела. Я не хотел бы, чтобы на моей совести было что-либо подобное.

– Какие дела?

– Люди Ланге с черного рынка были вооружены, и думаю, что не ножами для открывания консервных банок. Они калечили и даже убивали людей. Ланге оставался чистым, но он-то был в курсе дела, когда обворовывали склады или угоняли армейские грузовики. И криминальная статистика подтверждает это. Когда Ланге отправили в Гамбург, в Берлине сразу же стало спокойнее.

– Так вот почему Ланге был переведен в Гамбург?

– Конечно. Это был единственный путь доказать его виновность. После этого он уже никогда не получал настоящей работы.

Мы так и сидели в темноте и пили. Все будет сделано в течение часа. И мы с Тэдом на обратном пути в Лондон будем наслаждаться той атмосферой легкой истерии, которая всякий раз наступает после таких небольших рискованных игр, как эта.

Я переменил тему разговора.

– Как там Эрих Штиннес и его радио?

– Работает прекрасно. Он слушает радио «Волга» каждое утро.

– Радио «Волга»?

– Для советских войск в Германии. Оно работает каждый день до десяти вечера, то есть до момента, когда примерные русские солдаты выключают его и отправляются спать, а по субботам оно работает аж до десяти тридцати.

– Непохоже, чтобы таким образом передавались инструкции офицерам КГБ.

– Верно, но до пяти часов дня ежедневно они передают первый канал московского радио, вот там могут быть сообщения по указке КГБ.

– В какое время?

– Я тебе уже сказал, он настраивается на этот канал каждое утро. Таймер, который ты подключил к розетке, фиксирует потребление энергии приемником каждое утро в восемь тридцать. А потом он делает зарядку и выпивает пару чашек кофе до прихода того человека, который ведет допрос.

– Он слушает только одну станцию?

– Нет, он ловит и другие. Очень приятная игрушка, этот коротковолновый приемник. Ему во всяком случае нравится. Запад и Восток, русский язык, немецкий язык, целый набор радиостанций, говорящих по-испански, в том числе и Куба. Конечно, все это записано в памяти настройки приемника. Как ты думаешь, Берни, он на уровне?

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел несколько таких, когда работал в Центре допросов. – Он приподнялся на локте и выпил еще виски. Тэд пил серьезно, не отхлебывал виски, а глотал залпом. – Они немного нервничали. Некоторые были в ужасе, некоторые просто беспокойны, но все они очень нервничали. Штиннес совсем другой. Он спокоен и холоден. Прошлым утром я решил немного его прощупать. Поставил перед ним стакан воды, положил кусок черствого хлеба и объявил, что его переводят в Тауэр. Он очень холодно сказал, что это всегда может произойти.

– Ты думаешь, что он на самом деле все еще работает на Москву? Что все это заранее продуманный ход, чтобы накормить нас дезинформацией? И мы проглотили этот крючок, как они и задумали?

Тэд нехотя улыбнулся, будто я требовал от него невозможного.

– Ага, теперь ты задаешь мне этот вопрос. Как говорят, этот вопрос стоит шестьдесят четыре тысячи долларов. Но это ты теперь наш мозговой центр, молодой Бернард. Вот ты и должен мне давать ответы на такие вопросы, как этот.

– Но он передал нам хорошие материалы, – сказал я.

– Как тот, вчера вечером? Твой человек сказал, что мы сможем раскрыть целую сеть, если захватим материалы в том кабинете, через дорогу.

– Мне это не нравится, Тэд. Это не наша работа, и Пятый отдел знает об этом. Если мы полезем в это дело, нам не следует рассчитывать на помощь этих типов из министерства внутренних дел.

– Ворваться силой и украсть пару папок? Мы с тобой много раз делали это, Берни. Разница состоит только в том, что мы собираемся проделать это в Англии. Это будет лакомый кусочек. Я помню времена, когда ты делал такую работу за полчаса и возвращался, готовый браться за следующую.

– Может быть, – сказал я.

Я не был уверен, что мне приятны эти воспоминания.

– А помнишь, как меня послали снова в Берлин проникнуть в тот большой дом в Хайнерсдорфе? Когда ты заставил горничную дать тебе возможность дожидаться в передней? Это была квартира русского полковника. Собака вырвала клок брюк на твоей заднице, когда ты спускался вниз из окна ванной комнаты с той коробкой фотографий. И ты ехал на велосипеде всю обратную дорогу, чтобы никто не видел дыру у тебя на заднице. Твой отец задал мне хорошую трепку за то, что я позволил тебе все это проделать.

– Я был единственный из всех достаточно худой, чтобы пролезть в окно ванной.

– Твой отец был прав. Ты был еще ребенок. Если бы эти подонки поймали тебя и узнали, кто твой отец, только Бог ведает, что могло бы с тобой случиться.

– Все бы обошлось. В те годы никто не смог бы догадаться, что я не немецкий мальчик.

– А что мы проделывали до того, как они построили эту Стену! Вот было времечко! Я часто думаю, какое все-таки у тебя было сумасшедшее детство.

– Нам пора, – сказал я, снова взглянув на часы.

Я подошел к окну и открыл его. В комнату хлынул поток холодного воздуха, но так было лучше видно и лучше слышно. Мне не хотелось, чтобы спецотряд детективов схватил Тэда и показал ему, что бывает с теми, кто сует свой нос на территорию, принадлежащую министерству внутренних дел.

– У нас уйма времени, Берни. Мне нечего топтаться там у двери, пока слесарь ее не откроет. Будет меньше случайностей.

– Ты больше никогда не будешь делать такую работу, – сказал я.

– Буду, но за дополнительную оплату, – сказал Тэд.

– Я сам сделаю это, Тэд. Ты будешь прикрывать.

Он долго смотрел на меня, пытаясь понять, серьезно ли я говорю.

– Ты же знаешь, я не могу позволить тебе сделать это, сынок. Как ты думаешь, почему твой босс выбрал именно меня? Потому что у Тэда Рэйли нет репутации, которую он может потерять. Если меня схватят и я предстану перед судом, репортеры даже не позаботятся спросить, как правильно пишется мое имя. А если тебя захватят на месте преступления, то дело может закончиться запросом премьер-министру в палате общин. Я предпочитаю быть взятым на месте, чем отвечать перед мистером Ранселером, почему я пустил тебя туда.

– Тогда идем, – сказал я.

Мне не нравилось то, что он сказал, но он был прав.

– Слесарь будет стоять перед дверью через три минуты.

Тэд поднялся и взял в руки двустороннее радиопереговорное устройство. Я сделал то же самое.

– В порядке? – спросил я в микрофон.

Тэд вставил наушник в ухо, а другое закрыл рукой. Было очень опасно включать громкоговоритель во время работы.

Я повторил пробу, и он кивнул мне, давая знать, что наушник в порядке.

Тогда я изменил длину волны и связался с автомобилем, который должен был его забрать.

– Такси для двух пассажиров? – спросил я.

Хотя я и убавил громкость, более мощный передатчик автомобиля так и рявкнул:

– Такси готово и ждет.

– Ты готов? – спросил я Тэда.

Он стоял возле умывальника, и когда открыл кран, трубы издали протяжный всхлип. Не снимая шляпы, Тэд ополоснул лицо и вытерся полотенцем, висящим возле зеркала. Сказал утомленным голосом:

– Святая матерь Божья, мы с тобой в таком деле уже по крайней мере в пятый раз.

В коридоре раздались голоса, и было слышно, как двое вошли в соседнюю комнату. Там открылись двери гардероба, и было слышно, как звякнули вешалки с одеждой. Стенки были совсем тонкими, и звуки слышались очень отчетливо.

– Не волнуйся, сынок, – сказал Тэд. – Обычная парочка, которая снимает комнату на час или два. Такой уж это отель.

Да, я волновался больше, чем он. Я редко выполнял роль прикрывающего, да еще для человека, которого я хорошо знал и любил. Я впервые понял, что это гораздо хуже, чем самому исполнять работу. Это так похоже на родительские переживания, когда ваш ребенок отправился кататься на велосипеде по улице с оживленным движением или возвращается в свой лагерь.

Все еще в темноте, Тэд застегнул пальто и надел шляпу.

– Если возникнут трудности с замком, возьми большие кусачки.

Тэд Рэйли тронул мою руку.

– Не суетись, Бернард. Наш человек был там всего пару дней назад. Он очень хороший специалист, я уже с ним работал. Он определил тип сейфов, и я знаю, как они открываются. Я справлюсь с этой работой без тебя.

– Теперь тебе надо идти. Ты вызовешь меня первым, как только понадобится проверить связь, – сказал я.

Я не смотрел, как он выходил, потому что в этот момент наблюдал за улицей.

Рандеву прошло как упражнение в тренировочной школе. Наш слесарь появился точно вовремя, и Тэд прошел в открытую дверь без всякой задержки, не меняя темпа шага. Слесарь тоже прошел внутрь, закрыл дверь и зафиксировал ее так, чтобы проходящий полисмен, в случае, если он ее подергает, решит, что она заперта.

Ему нельзя было пользоваться лифтом, поэтому требовалось время, чтобы подняться наверх. Но Тэд был профессионал: он поднимался так, чтобы на случай, если там его ждали, не появиться со сбитым дыханием. Даже при помощи карманного бинокля я не мог различить никаких примет того, что он вошел в офис. Тэд старался передвигаться так, чтобы держаться как можно дальше от окон. К сожалению, оба сейфа стояли у наружной стены.

Они были там, внутри, уже около двух минут, когда Тэд вызвал меня и тихо пропел в микрофон:

– «Возвращайся ко мне с волосами на…»

– «…ну ты, лысый черт», – ответил я.

Мы не договаривались об идентификации, но Тэд часто пользовался в этих целях шутливой версией песенки «Вернись в Ирин».

– Похоже, здесь большой кусок пирога, – прошептал Тэд.

– Улица свободна, – сказал я.

Тэд снова вышел на связь через три минуты с небольшим. Я засекал время, иначе мне могло показаться, что прошли целые часы.

– Маленькое затруднение… Но все о’кей. Прибавить три.

– Улица свободна. Время отхода. Прибавить три.

Машина была припаркована совсем рядом, в нескольких минутах ходьбы, и для них не было никаких трудностей доехать сюда. Я решил не вызывать машину, пока не настанет время встречи.

Следующий вызов Тэда последовал через пять минут. Я волновался, прикидывая про себя, что за чертовщина там могла выйти. Но не вызывал его, потому что знал, как не вовремя могут оказаться эти вызовы.

– Это не тот замок, – сказал Тэд. – Его заменили. Мы должны прибавить десять.

Его голос звучал очень спокойно и по-деловому, но он мне не понравился.

– Может быть, пора применить кусачки? – предложил я.

Они могли попытаться проникнуть в сейф через заднюю стенку, если все попытки открыть замок не увенчаются успехом. У нас были кусачки, которые могли разрушить почти любой материал.

– Пока не надо.

Дождь продолжался. Такую погодку Тэд называл слякотью, когда дождь моросил без перерыва, без конца и края. На улице было мало прохожих, и даже машины проезжали редко. Это был самый подходящий вечер для того, чтобы сидеть дома и смотреть телевизор. Проклятый полицейский автомобиль из Кембриджа снова проехал. Был ли это все тот же автомобиль, который заинтересовался нашей работой, или другой, просто едущий в полицейский участок или из него, я не понял. Не заметил номера первого автомобиля.

– Нам наконец повезло, – послышался голос Тэда.

Он держал кнопку передачи нажатой, пока слесарь трудился над сейфом. Я слышал, что он там делает, и пыхтенье и шорох, означающий, что он хочет передвинуть сейф.

– Мы хотим посмотреть, что там сзади, – сказал Тэд. Потом он обратился к слесарю: – Смотри за проводами… там проводка! Святая матерь…

Я смотрел в окна темного офиса. На миг я подумал, что они включили свет, потому что окна превратились в яркие желтые прямоугольники. Потом послышался страшный взрыв. Взрывная волна ударила в меня через открытое окно.

Стекла окон адвокатского офиса, превратившись в каскад осколков, вместе с кусками разорванного человеческого тела обрушились на улицу.

– Такси. Уезжайте. Уезжайте. Отбой. – Это была официальная команда экипажу автомобиля. Они тут же отозвались.

– Пожалуйста, подтвердите. – Голос был спокоен. Я услышал звук заводимого мотора.

– Уходите. Уходите. Отбой. Все.

Я слышал, как кто-то на том конце пробормотал: «Счастливо» в тот момент, когда я выключал радио. Это было нарушение процедуры, но я его не включу в свой отчет, мне еще потребуются благожелательно настроенные свидетели.

Где-то на другом конце города завыли полицейские сирены. Я высунулся из окна и забросил радио как можно дальше в направлении офиса. Его окна снова стали темными, если не считать языков пламени внутри.

Я застегнул пальто, надел кепи и быстро осмотрел комнату, чтобы проверить, не оставили ли мы что-нибудь компрометирующее. Потом спустился вниз посмотреть, когда прибудут полицейские и пожарные.

Пожарные прибыли сразу же после первого полицейского автомобиля. Был слышен шум их мощных дизельных установок. Целые батареи прожекторов светили сквозь продолжающуюся морось, и их лучи отражались на проезжей части, покрытой осколками стекла, словно там был лед. Здесь валялись черные куски обгоревшей бумаги, обломки дерева и еще что-то, что я не хотел рассматривать вблизи. Раздвижная пожарная лестница медленно подъехала к окну офиса, где все еще полыхали красные отблески. Пожарный поднялся по лестнице. Стоял ужасный запах, и густой дым заставил пожарных надеть противогазы.

Улица была ярко освещена, потому что все раздвинули шторы на окнах, чтобы видеть происходящее. Теперь входная дверь здания была широко открыта. Люди из «скорой помощи» протолкались через небольшую толпу зевак и вошли в здание. У них не было носилок. Они понимали, что носилки не потребуются.

Было три часа утра в субботу, когда я взял автомобиль и поехал обратно к Брету Ранселеру в Беркшир. Брет вышел открыть мне дверь, он был уже одет и поспешил сообщить мне, что вовсе не ложился, только переменил одежду. Теперь он был в свитере из кашемировой шерсти и подходящих по цвету голубых поплиновых брюках. Он ожидал все это время телефонного звонка, чтобы узнать, как прошло дело.

Но из телефонного звонка он узнал, что при взрыве в Кембридже убито два человека. Новость разошлась по проводам. Она уже опоздала в субботние газеты, но национальная пресса наверняка даст это сообщение в понедельник. Если телевизионные бригады успели сделать съемку, телерепортаж появится сегодня вечером.

– Нам нужно передохнуть, – сказал Брет. Он дал мне стакан со спиртным, а сам занялся поленом в камине, которое никак не хотело гореть. Я согнулся перед камином. Меня бил озноб.

– Чтобы попасть на первые полосы газет, нужно повышение цен на пиво или всеобщая забастовка водителей автобусов, – сказал я. – Не беспокойтесь, небольшой взрыв на окраинной улочке в Кембридже – это не материал для первых страниц, Брет.

Брет подвинул ближе к огню сервировочный столик на колесах и поставил на него взятую с каминной полки бутылку виски и кувшин с охлажденной водой. Он сидел у предохранительной решетки и грел руки. Занавеси на окнах были закрыты, и я слышал, как дождь все еще бьет по стеклам, совсем как несколько часов назад, когда я сидел здесь с Тэдом Рэйли и Брет объяснял нам, как просто все это можно проделать.

– Это была ловушка для олухов, – сказал Брет. – Вот сволочи!

– Наверное, но не будем спешить с выводами, – возразил я.

Я сидел у другого края предохранительной решетки. Не люблю торчать на таких местах. С одной стороны ты поджариваешься у огня, зато другая сторона мерзнет.

– Может быть, это устройство не было предназначено для убийства? – спросил я.

– Но вы же согласились, что это ловушка для олухов.

– Так, сорвалось с языка.

– Тогда что же это было?

– Не знаю. Может быть, устройство для уничтожения секретных бумаг. А в стальном сейфе оно превратилось в бомбу.

– Но они заложили туда много взрывчатого вещества. Почему было не применить поджигающее устройство? – спросил Брет.

– Это был взрыв, как в Берлине в старые времена. Они применили малый заряд, но сейф имел огнеупорное покрытие. От таких взрывов вылетает целая стена здания. Бывали и посильнее, чем этот.

«Зачем он выпытывает у меня такие детали? – думал я. – Кому это нужно знать, каков был заряд? Тэд Рэйли убит».

– А нет шансов, что…

– Никаких. Оба мертвы. Вы сами сказали, что новость уже разошлась.

– Они иногда перевирают, – сказал Брет. – А провели опознание?

– Я не подходил, чтобы посмотреть, – ответил я.

– Конечно, конечно, – сказал Брет. – Благодарение Богу, что это были не вы.

– Рэйли – опытный специалист. У него были пустые карманы. На одежде отсутствовали метки прачечной. Он меня заставил проверить все это вместе с ним. Другого человека я не знаю.

– Слесарь. Приехал из Дуйсбурга. Он немец и эксперт по такого рода сейфам.

– Они сменили внутреннюю часть замка, – сказал я.

– Я знаю, – сказал Брет и выпил немного тоника.

– Откуда вы знаете, если вы не перехватывали наши радиопереговоры?

Брет улыбнулся:

– У меня есть кое-кто, кто перехватывает переговоры. В этом нет секрета.

– Тогда зачем вы задаете мне вопросы?

– Старик будет задавать мне много вопросов, и я должен знать, что ему отвечать. И я не хочу читать ему рапорт, он сам может сделать это. Я хочу слышать, что мне скажете вы.

– Все очень просто. Штиннес сказал лицу, ведущему допрос, что в том офисе есть хороший материал. Вы послали Тэда Рэйли его добыть. Сейф был оборудован устройством, которое уничтожает документы – и вот – бух! Какой еще трудный вопрос может задать ГД, кроме одного: «Почему?»

– Я не обвиняю вас в том, что вы так горько это переживаете. Тэд Рэйли был другом вашего отца, не так ли?

– Тэд Рэйли был отличный работник, Брет. У него был инстинкт. А его заставляли проверять пропуска и работоспособность сигнализации на проникновения извне. Прямо как новичка.

– Но он не подходил для работы в лондонском Центре, разве не так?

– Это он-то не подходил? Вы прекрасно знаете, кто в самом деле нужен в лондонском Центре. Боже мой, Брет! В одном мизинце Тэда было больше понимания разведывательной работы, чем…

– Чем во всем моем теле? Или у Дики? А может быть, у самого ГД?

– Я могу еще выпить?

– Вы не вернете Тэда Рэйли к жизни, пропустив эту выпивку через свое горло, – сказал Брет.

Но он протянул руку к бутылке виски «Гренливет» и откупорил ее прежде, чем передать мне. Я налил себе большой бокал, но не предложил Брету – он довольствовался тоником.

– У нас с Тэдом Рэйли был разговор прошлой ночью, – сказал я и умолк. Где-то в моем мозгу зажегся красный сигнал, предупреждение: будь осторожен.

– И очень интересный? – спросил Брет таким тоном, который только и удержал меня от того, чтобы вскочить и дать ему по носу.

– Тэд сказал, что Штиннес каждое утро в восемь тридцать настраивается на Москву. Тэд полагал, что он получает оттуда инструкции. Может быть, одна из них и состояла в том, чтобы послать нас в тот офис в Кембридже, где Тэд Рэйли и был разорван на куски.

– А зачем вы мне сообщаете о том, что думал Рэйли? Рэйли всего лишь агент безопасности. Я не нуждаюсь в мнении такого человека, если у меня есть опытный работник, ведущий допросы вполне компетентно.

– Тогда почему же вы не послали вчера ночью этого работника, чтобы он залез в тот самый офис?

Брет поднял руку.

– Ну вот, теперь я вас окончательно понял. Вы стараетесь связать два события. Рэйли, несмотря на удовлетворенность лица, ведущего допросы, видел в Штиннесе дезинформатора. Поэтому Рэйли должен был быть убран при помощи бомбы, которую заложил Кремль. Вы мне это хотите сказать?

– Что-то в этом духе, – ответил я.

Брет вздохнул:

– То вы превозносили Штиннеса до небес, а теперь, когда погиб ваш друг, все стало наоборот. Штиннес – злодей. Значит, теперь, когда Штиннес практически находится только под домашним арестом, Москва опять руководит им. Вы на самом деле временами испытываете мое терпение, Бернард!

– Похоже на это, – ответил я.

– Тогда еще миллион объяснений. Сперва вы сказали мне, что бомба предназначалась только для уничтожения документов. А теперь вы хотите сказать, что она была ловушкой, чтобы расправиться с Рэйли. Как это понимать?

– Не будем играть словами, Брет. Самый главный вопрос состоит в том, ведет ли Штиннес двойную игру?

– Забудьте об этом, – сказал Брет.

– Я не собираюсь забывать это, Брет, – ответил я. – Наоборот, я буду продолжать работать над этим.

– Вы сами привели Штиннеса к нам. Все говорят, что без вас он никогда бы к нам не перешел.

– Не уверен, что это правда.

– Ваша скромность ни к чему. Вы достали его, и все вас за это уважают. Не будете же вы ходить по нашему офису и всем твердить, что среди нас есть действующий агент КГБ?

– Мы должны забрать у него коротковолновый приемник. Но это предупредит его о том, что у нас появились подозрения.

– Тише, Бернард. Хватит. Если вы обвиняете себя в смерти Тэда Рэйли исключительно потому, что согласились дать Штиннесу радио, то забудьте это.

– Не могу забыть. Это было мое предложение.

– Даже если Штиннес все еще активен и если ночное фиаско есть результат какого-то сговора между ним и Москвой, радио не могло здесь играть решающей роли.

Я немного успокоился, помогло выпитое спиртное. Я решил, что мне не стоит бороться с Бретом, не стоит делать резких движений и хлопать дверью, тем более что я не могу в таком состоянии вести машину.

Когда я не ответил, Брет заговорил снова:

– Он же не мог посылать им ответных сообщений. А если бы каким-то чудом он смог передать письмо и оно было послано, то времени все равно не хватило бы, чтобы ответить на него. Что они могли ему сообщить?

– Немного, я полагаю.

– Если здесь есть тайный сговор, то он имел место еще до того, как вы привели его сюда. До того, как он вылетел из Мехико. Использование этого радио ничего не значит.

– Полагаю, вы правы.

– Там, наверху, приготовлена спальня для вас, Бернард. Вам надо поспать, вы выглядите усталым. Продолжим разговор утром за завтраком.

То, что он говорил о радио, имело смысл, и мне стало немного полегче. Но я заметил некоторую особенность в нашем разговоре, когда речь заходила о Штиннесе. Было ли это так, потому что он сам агент КГБ? Или благодаря Штиннесу он собирался занять сильную позицию в лондонском Центре? Или и то и другое вместе?

Как всегда в последнее время, ГД был представлен этим вездесущим Морганом. Было странно, что Морган, который никогда не имел свободного времени, чтобы присутствовать на совещаниях, где обсуждались обычные текущие дела, непременно находил время, чтобы представлять ГД на оперативных совещаниях. Я испытывал глубочайшую неприязнь ко всем этим бюрократам из высшего руководства, которые приходят на такие совещания, чтобы почувствовать себя причастными к оперативным делам, и особенно к этому писаке Моргану, который не только слушал, но и отваживался делать комментарии.

Мы сидели в кабинете Брета. Сам Брет располагался за письменным столом с верхом из стекла и поигрывал карандашами и ручками. Морган стоял у стены и рассматривал небольшую гравюру Дюрера «Распятие Христа», которую Брет унаследовал недавно от одного из родственников. Это была единственная картина в комнате, и я сомневаюсь, что она вообще появилась бы здесь, если бы не соответствовала общей черно-белой гамме убранства кабинета Брета. Вся поза Моргана выражала безразличие и даже скуку, но его уши чутко улавливали каждый нюанс из того, что говорилось в кабинете.

– Сейчас не время задирать голову, – сказал Дики. Он был в помятых джинсах и рубашке с открытым воротом и сидел, развалившись на кожаном диване, а Фрэнк Харрингтон, ссутулившись, – на другом его краю.

– Мы разворошили осиное гнездо, и «Пятерка» будет теперь кружиться над нами, предполагая, что мы станем продолжать операцию.

Дики, конечно, не был причастен к фиаско, в результате которого погиб Тэд Рэйли, и ему не нравился способ, при помощи которого его обошли. И Дики был не такой человек, чтобы таить зло, он мне сам твердил об этом миллион раз. Ему было бы приятно видеть Брета Ранселера распростертого и истекающего кровью, но Дики никогда не ударил бы его кинжалом. Дики не был Брутом, в этом спектакле он вполне мог довольствоваться ролью без слов. Однако теперь, когда Ранселер все-таки решил развивать эту операцию и по возможности добиться хотя бы частичного успеха, Дики вдруг обрел дар речи:

– Я против этого.

– Но это прекрасная возможность, – сказал Брет. – Они лишились своих записей. Естественно, Москва захочет установить контакт.

Он по-прежнему поигрывал ручками, карандашами, скоросшивателями и массивным стеклянным пресс-папье. Так скряга перебирает свои сокровища.

– Это что, Штиннес так сказал? – спросил я.

Брет посмотрел на меня, а потом на остальных.

– Я должен вам сказать… Бернард вдруг решил, что Штиннес заслан к нам, чтобы пустить всех нас ко дну.

Брет улыбнулся, но улыбка не получилась достаточно убедительной, чтобы полностью опровергнуть эту мысль. Он предоставил это мне.

Я был вынужден как-то смягчить его жесткое утверждение и сказал:

– Я не говорил этого в таком виде, Брет.

Я сидел на жестком складном стуле. Казалось, я всегда буду сидеть на таких стульях. Это было свидетельство моего невысокого служебного положения.

– Так что же? – спросил Фрэнк Харрингтон. Он сидел сложа руки и сгорбившись, как будто хотел казаться еще меньше.

– Это только догадка, – неуверенно ответил я.

Я знал, что у меня достаточно доводов в пользу того, чтобы вернуть Штиннеса в Бервик-Хауз, посадить в камеру и подвергнуть жесткому допросу. Но в теперешних обстоятельствах любая попытка обосновать мои соображения и доказательства приведет только к тому, что меня посадят туда вместо него.

– И какой же у вас план? – спросил Фрэнк, глядя на Брета.

– Штиннес показал, что должен прибыть курьер с наличными для выплаты людям жалованья. Нам известна процедура встречи, применяемая КГБ. Мы провентилируем этот вопрос с сетью, и я выдам им эти деньги.

– Деньги? А кто разрешит? – спросил Дики, сразу же встрепенувшись.

Он очень ревностно оберегал фонды германского отдела, если только это не касалось его личных расходов.

– Средства будут взяты из центрального фонда, – ответил Брет, который был готов к этому вопросу.

– Они не могут пойти прямо из центрального фонда, – сказал Морган. – Нужна утверждающая подпись.

Конечно, он имел в виду Дики и формально был прав.

Брет немного пошевелил ногами – это было видно сквозь прозрачную поверхность стола – и игнорировал замечание Моргана. Обращаясь к остальным, Брет сказал:

– Наверняка при взрыве погибла наличность и ценности. И даже если это не так, все равно им нужны деньги, чтобы покрыть потери. Это прекрасный шанс их раскрыть.

– Все это просто сумасшествие, – проговорил Морган, но его никто не поддержал.

– А мы знаем хоть кого-нибудь из них? – спросил неопределенно Фрэнк.

Брет, несомненно, ждал этого вопроса, и у него был приготовлен ответ, поэтому Фрэнк, сам того не желая, помог ему.

– Знаем, черт возьми! Относительно троих известны самые важные приметы, а один у нас в компьютере. У меня со Штиннесом вчера был длительный разговор, и я точно знаю, как это делается.

Фрэнк все еще сидел, сложив руки. Я видел, что он борется с желанием достать трубку и табак. Фрэнку трудно думать без трубки в руках, но в последний раз, когда он закурил пахучий табак, Брет попросил его прекратить. Фрэнк спросил:

– Но вы не собираетесь проделать это сами, Брет?

Фрэнк старался говорить ровно и дружественно, но не смог преодолеть оттенка недоверия, и Брету это не понравилось.

– Я сделаю это сам, – ответил Брет.

– А насколько вы можете быть уверены в том, что Бернард не прав? – сказал Фрэнк. – Насколько вы можете быть уверены в том, что Штиннес не послал ваших двух людей в эту ловушку? И насколько вы можете быть уверены в том, что он не готовит то же самое и для вас?

– Потому что я возьму Штиннеса с собой, – сказал Брет.

Наступило молчание. Стало слышно, как фыркает и скребется в дверь собака ГД – черный Лабрадор, который рвется к Моргану, чтобы тот вывел его на прогулку.

– А чья это идея? – спросил Дики, в голосе которого слышались восхищение и зависть. Как и многие кабинетные работники, Дики все время говорил, с какой охотой он взялся бы за оперативные дела, однако ничего не предпринимал, чтобы действительно заняться ими.

– Моя, – сказал Брет. – Это моя идея. Штиннес сомневался, но мой американский акцент мне поможет. Если рядом со мной будет Штиннес, они не заподозрят меня в том, что я работаю на британскую службу безопасности.

Я посмотрел на него. Это был хороший аргумент. Как бы ни выглядел Брет Ранселер, он не будет таким, как эти неухоженные охотники за привидениями из МИ-5 и тем более, как здоровенные мужчины из специальных отрядов, которым поручают легальные аресты.

– Это может сработать, – сказал Фрэнк Харрингтон довольно равнодушно, – если только Москва его не предупредит.

И он посмотрел на меня.

– Пока ничего нет, – сказал я.

Дики выпрямился и кивнул. Потом погладил пальцами свои вьющиеся волосы и нервно улыбнулся. Я не знаю, о чем думал Дики. Разве только о том, что, если Брет будет чем-то занят, он не станет стоять у него за спиной.

Один лишь Морган с презрением отвергал эту идею.

– Никаких шансов на то, что ГД утвердит это. Черт возьми, Брет, у нас телефон все еще раскален докрасна от звонков из «Пятерки», они там жаждут знать подробности этого взрыва.

Собака, услышав голос Моргана, снова заскреблась в дверь. Морган не обратил на это внимания.

– А вы им ничего не говорите, – сказал Дики, который любил давать отличные советы, но только всегда с большим опозданием.

Брет был непреклонен. Он понимал, что его карьера поставлена на карту. Ему нужен был успех, а развал этой сети и был бы таким успехом.

– Мне не нужно никакого разрешения. Я во всех случаях пойду на это.

– Я не советую вам это делать, Брет, – сказал Морган.

Он засунул руки в карманы брюк и медленно прошелся по комнате, глядя на носки своих ботинок.

Брет не переносил манеры Моргана, который, используя свое положение при ГД, называл по именам лица высшего руководства. И весь вид Моргана вызывал у него раздражение. Уэльский акцент был бы очень хорош для декламации стихов, но в устах Моргана даже дружественное приветствие с этим акцентом звучало как насмешка. Брет сказал:

– Но у меня была поддержка старика, когда я планировал эту операцию по изъятию документов в офисе. А это – часть той же работы.

Морган оглядел всех и улыбнулся. У него были хорошие зубы, и, улыбаясь, он как бы рекламировал средства для ухода за ними. Или показывал готовность укусить.

– А я говорю, что нет, – заявил он.

Оставался только один способ уладить дело, и Брет его знал. После небольшой заминки и телефонного звонка все мы пошли по коридору в кабинет ГД. Ему не очень-то хотелось видеть нас, но Брет сумел мягко настоять на этом.

Офис старика был в обычном беспорядке, хотя можно было заметить следы того, что здесь все-таки убирали. Несмотря на это, нам всем пришлось стоять на ногах, потому что стулья были завалены книгами, а часть их даже была сложена на полу.

Сэр Генри Кливмор, генеральный директор, сидел за маленьким столом у окна. На столе было маловато места для работы. Он весь был заставлен фотографиями членов его семьи, включая взрослых детей с их отпрысками, и, кроме того, там же стояла ваза со срезанными цветами. ГД пробормотал каждому из нас по очереди свое приветствие и с самым серьезным видом выслушал речь Брета. Он не пригласил Моргана сделать комментарии, хотя тот подпрыгивал на носках, что служило у него признаком крайнего возбуждения.

Брет растолковывал все очень медленно. Это был лучший способ говорить с ГД, он все хорошо понимал, только если ему объясняли все очень медленно. И если вам удавалось говорить достаточно долго, то он мог и согласиться с вами. А мог и не согласиться. Но во всех случаях ему был необходим человек, который бы его опекал, что-то вроде Моргана. Но он не заслужил того, чтобы это был такой человек, как Морган. Да и никто бы этого не заслужил.

Когда Брет вовсю разговорился, дверь в кабинет открылась и вошел мужчина со свертком материи под мышкой. ГД поднялся, важно снял пиджак и отдал его пришедшему, который повесил его на плечики в встроенный в стену гардероб.

Хотя Брет был смущен этим вторжением, он сумел собраться раньше, чем Морган успел его перебить. Но теперь он вынужден был говорить иносказательно.

– Не беспокойтесь насчет Бони, – сказал ГД, указывая на вошедшего. – Он был со мною на войне. Он проверен.

– Но ведь это очень деликатный вопрос, сэр, – возразил Брет.

– Я уйду через три минуты, – сказал Бони, низенький мужчина в сером шерстяном, плотно сидящем костюме-тройке. Он надел на ГД принесенный им для примерки пиджак и, не обращая на нас внимания, отступил назад, чтобы лучше видеть свою работу. Потом сделал пометки мелом и начал отрывать скрепленные на живую нитку части пиджака, как это обычно делают портные при примерке.

– Лацканы были немного широковаты на том последнем костюме, – заметил ГД.

– Так сейчас носят, – парировал Бони.

Он что-то записал в блокноте и, не поднимая глаз и не переставая писать, сказал:

– Я и так делаю отвороты слишком узкими по сравнению с тем, что сейчас принято.

– А я люблю, чтобы они были узкими, – ответил ГД, стоя прямо, как на параде.

– Как пожелаете, сэр Генри, – согласился Бони, спеша получить одобрение клиента, пока тот рассматривает детали пиджака. – Две пары брюк? – спросил Бони.

Он взял булавки в рот и одернул обеими руками пиджак.

– Да, – ответил ГД.

– А вы не находите, что это несколько старомодно, сэр Генри, – сказал Фрэнк Харрингтон, впервые вступая в разговор.

Фрэнк был очень близок со стариком. Они когда-то служили вместе в уже не существующей теперь воинской части и были связаны узами дружбы. Это давало право Фрэнку говорить с ГД так, как не мог себе позволить даже его заместитель.

– Нет, я всегда ношу такие. Всегда носил и буду носить, – сказал старик, одергивая рукав.

– А не жарко ли будет, – спросил Фрэнк, повторяя свою старинную шутку, – носить сразу две пары брюк?

ГД рассмеялся смехом, более похожим на глубокий застарелый кашель.

– Думаю, мы можем продолжать, – сказал Брет, стараясь говорить туманно, чтобы Бони не мог понять, о чем идет речь. – У нас было плохое начало, но мы должны идти вперед и добиться чего-то от этой операции.

– Вот здесь мне давит, – сказал ГД, указывая на плечо. – Мне хочется, чтобы здесь было посвободнее, Бони.

Он подсунул руку, чтобы показать это место, а потом поднял руку, чтобы продемонстрировать, что его движения скованы.

Бони разгладил материю и хмыкнул:

– Вы же не собираетесь играть в нем в гольф, сэр Генри. Это костюм для выходов.

– Если мы сейчас все остановим, это будет большая ошибка, – продолжал Брет. – Наша неудача – это просто невезение. Никакого провала операции.

Как говорится, операция прошла нормально, но пациент скончался.

Бони теперь стоял за спиной ГД, оправляя примеряемый пиджак.

– Да стойте же спокойно, сэр! – сказал он тоном, который шокировал нас всех. Ни Брет, ни даже Фрэнк Харрингтон не позволяли себе так говорить с ГД.

– Извините меня, Бони, – сказал ГД.

Но тот, казалось, не принял его извинения.

– Если получится плохо, вы во всем обвините меня, – заявил Бони с праведным негодованием мастера, знающего себе цену.

– А вы принесли материю? – спросил ГД. – Вы обещали принести образцы.

В голосе ГД слышалось раздражение, будто Бони каждый раз не приносил образцов.

– Я не рекомендую синтетику, – сказал Бони. – Она блестит. Это не подходит человеку с вашим положением, сэр Генри. Люди могут подумать, что вы покупаете готовое платье.

Бони просто в дрожь бросала мысль о том, что сэр Генри Кливмор может надеть готовый костюм из синтетической ткани.

А тем временем Брет настаивал:

– У нас блестящая перспектива, сэр Генри. Было бы просто преступлением не использовать этот шанс.

– Сколько вам нужно времени? – спросил ГД.

Бони посмотрел на него, полагая, что этот вопрос касается срока выполнения заказа, но потом решил, что вопрос адресован не ему, и сказал:

– Прошу вас, посмотрите на эту шерсть, сэр Генри. Это как раз то, что вам нужно.

Он помахал в воздухе образцом, очень похожим на материю, из которой он сшил тот костюм, который был на ГД, когда мы вошли.

– Две недели, – сказал Брет.

– Вы хотите сделать это так быстро? – удивился ГД.

Оба, и Бони и Брет, дружно возразили, хотя казалось, что ГД обращался скорее к Бони, потому что он добавил:

– Если вы будете предлагать ткань, которая долго носится, можете остаться без работы.

Бони, казалось, был более возмущен, чем Брет, потому что первым и более громко возразил:

– Это ерунда, сэр Генри, и вы сами это знаете. Мои костюмы, которые я сшил вам двадцать лет назад, все еще в порядке. Моя репутация зависит от того, насколько хорошо выглядят мои клиенты. Если бы я считал, что синтетический материал вам лучше подходит, я бы с удовольствием вам его предложил.

– Даже одной недели было бы достаточно, – сказал Брет, видя, что его первая попытка не имела успеха.

– Если бы синтетический материал был более дорогим, вы продавали бы его мне с таким же энтузиазмом, – сказал ГД.

Он покачал пальцем перед лицом Бони, совсем так, как это делают дети, уличив родителей в неправде.

– Вовсе нет, – сказал Бони.

По тону ГД можно было понять, что он говорил это уже много раз. А Бони принимал все очень близко к сердцу и отвечал с преувеличенным возмущением. Казалось, что ГД нравится затевать с ним перепалку. Может быть, именно поэтому он и заказывал свои костюмы у неугомонного Бони.

– Я задержу этих варваров на неделю, – уступил наконец ГД. Он не стал объяснять Брету, что варвары это и есть министерство внутренних дел и что через неделю голова Брета может быть отдана им.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Брет и вежливо завершил дискуссию.

Но ГД не был целиком поглощен рассматриванием материи, которую он мял в руках, стоя у окна.

– А кого вы выделяете для этой работы? – спросил он, не поднимая головы.

Бони передал ему другой образец.

– Я не очень хорошо разбираюсь в этом, – сказал ГД.

Он все еще смотрел на ткань, и наступило молчание.

И Бони и Брет старались понять, кому адресованы эти слова.

– Но вы отвечаете за операцию, и я полагаю, что могу доверить вам решение, кто в ней будет участвовать.

– Да, сэр. Благодарю вас, – сказал Брет.

– Если вам нравится блестящая материя, что вы скажете об этой? – сказал Бони, щупая один из образцов.

– Я не люблю блестящую материю, – ответил ГД, – но мне хочется попробовать смесь с синтетикой.

Брет направился к дверям.

– Они все хорошо выглядят в образцах, но не всегда хороши в готовом изделии, – сказал Бони.

– Один шерстяной и один из смеси с синтетикой. Я сказал вам это… в начале первой примерки.

Он поднял голову, увидел уходящего Брета и добавил:

– Вам надо взять…

Он кивнул головой в мою сторону. Он знал меня достаточно хорошо. Я даже как-то случайно сидел с ним за ленчем. Он видел меня в лондонском Центре в течение почти шести лет, но никак не мог запомнить мою фамилию. Как и большинства сотрудников лондонского Центра. Я тоже находил это возмутительным.

– Сэмсон, – помог ему Брет Ранселер.

– Сэмсон. Да. – Он улыбнулся мне. – Возьмите его с собой. Он знает, как делаются такие вещи.

Смысл сказанного был таков, что больше ни один из присутствующих не знает, как делаются такие вещи. И он обратил на меня свой взгляд, чтобы подчеркнуть, кого именно имел в виду. Я ему, наверное, нравился, по крайней мере мне несколько раз сошло с рук, когда ему на меня жаловались люди из высшего руководства. Или он был силен в том, что принято называть менеджментом.

Но сейчас я хотел протестовать. Я посмотрел на Брета и увидел, что он тоже хочет протестовать. Но было уже поздно что-нибудь говорить. Аудиенция у ГД закончилась. Увидев, что мы стоим в нерешительности, он махнул нам образцом материи, делая знак, чтобы мы удалились.

– И держите связь с Морганом, – добавил ГД.

Мое сердце оборвалось, а Брет в гневе сжал зубы. Мы оба понимали, что это значит. Это давало пакостному Моргану карт-бланш в планировании операции под прикрытием авторитета ГД.

– Очень хорошо, сэр, – сказал Брет.

Так я оказался втянутым в дилетантскую попытку Брета Ранселера проникнуть в кембриджскую сеть. А я был единственным человеком, который подозревал его в государственной измене. Причем в качестве помощника у нас будет Штиннес, чье имя Брет тщательно избегал называть, – и это был второй человек, которому я не мог доверять.

– Мне до смерти осточертело слушать, каким прекрасным человеком был ваш отец, – внезапно сказал Брет.

Перед этим он долго молчал. Гнев так и кипел в нем, вырываясь наружу, даже помимо его воли.

Ну что такое я мог ему сказать о своем отце, так сильно задевшее этого человека? Разве только то, что отец не оставил мне денег, но это едва ли могло вызвать столь страстное высказывание.

Мы находились в круглосуточной прачечной-автомате. Я делал вид, что читаю лежащую у меня на коленях газету. Было 2.30 утра, и на улице стояла темнота. Из окон ничего не было видно, потому что это небольшое помещение в Хэмпстеде было залито ярким голубым светом. Из динамика, укрепленного под потолком, слышались резкие звуки поп-музыки, но слишком приглушенные, и нельзя было разобрать, что именно исполнялось. Вдоль одной из стен стояла дюжина больших стиральных машин. Их белые эмалированные части были испещрены надписями и инициалами вандалов, приходивших сюда. Моющее средство было рассыпано по полу, как желтый снег, от кофейного автомата, стоящего в углу, исходил сильный запах кипящего кофе. Мы сидели бок о бок в конце длинного ряда стульев перед стиральными машинами и смотрели, как за стеклами крутится и взбивается мыльная пена. Посетители приходили и уходили, поэтому большая часть машин работала. То и дело раздавались звуки закрываемых крышек и нарастающий звук включаемых двигателей.

– Мой отец сильно выпивал, – сказал Брет. – Двое его братьев выперли его из правления банка после того, как он избил одного из самых уважаемых клиентов. Мне тогда было около десяти лет. И только я один ухаживал за ним.

– А что же ваша мать?

– Надо иметь уйму сострадания, чтобы ухаживать за алкоголиком, – ответил Брет. – У моей матери не было этого дара. А мой брат Шелдон считал, что должен заниматься только финансовыми делами отца. Он мне сам говорил. Шелдон работал в банке с моими дядями. Когда отец напивался, Шелдон запирался в своей спальне и отказывался выходить.

– А отец хоть раз пытался бросить пить?

– Он пытался. Серьезно пытался. Мать никогда не верила, что он хочет это сделать, но я верил ему. Он даже обращался в клинику в Мэйне, я ездил туда с ним на машине. Это было мрачное место. Они не пустили меня дальше входного холла. Но через несколько недель после возвращения он снова начал пить… И никто из наших не пытался ему помочь. Ни Шелдон, ни моя мать, никто. Мне так не хотелось оставлять его, когда я поступил в военно-морской флот. Он умер даже до того, как я ушел в море.

Брет взглянул на часы, а потом на единственного посетителя, остававшегося здесь. Это был хорошо одетый мужчина, сидящий у самой двери. Он читал «Ле Монд» и пил кофе из бумажного стаканчика.

Потом мужчина бросил бумажный стаканчик на пол, встал, подошел к машине, вынул оттуда белье и положил в пластиковый мешок. Прежде чем уйти, он кивнул нам. Брет вопросительно взглянул на меня: не был ли этот человек первым, кто вышел на контакт с нами? Но вслух не выразил своих подозрений. Потом сказал:

– Может быть, они не купятся на это. Тогда нам придется привести Штиннеса сюда. В прошлом году он привозил им деньги, и он в точности знает, как это делается. И они его знают. Все будет в порядке.

Я все-таки настоял, чтобы Штиннес оставался во второй машине, сказав Брету:

– Так будет лучше. Я хочу, чтобы Штиннес был там, где он хорошо защищен. Если он нам потребуется, мы его доставим в две минуты. С ним там Крейг. Он все сделает как надо.

– Я считаю, что мы должны использовать Штиннеса с наибольшей эффективностью.

– Я не хочу, чтобы Штиннес сидел здесь на свету, как хорошая цель для каждого проезжающего. Я не хочу, чтобы он сидел здесь с телохранителем. И мы, конечно, не хотим давать Штиннесу оружие.

– Может быть, вы правы.

– Если они на уровне, то все будет в порядке.

– Если они думают, что мы на уровне, тогда все будет в порядке, – поправил меня Брет. – Но они будут действовать на пределе.

– Но они нарушают закон, а вы – нет, запомните это. Они будут нервничать. Оставайтесь спокойным, и все пройдет нормально.

– Вы сами в это не верите, только стараетесь успокоить себя, – сказал Брет. – Вы же все время со мной спорите.

– Это тоже верно, – согласился я.

Брет наклонился, чтобы потрогать рукой мешок для белья, лежащий у него между ног. Он был в старом плаще и в твидовой кепке. Я просто не мог себе представить, где он все это раздобыл, – так все это было непохоже на то, что Брет всегда носит. Это явилось его первой попыткой провести подобную операцию, и он не понимал, что мы должны выглядеть не как обычные посетители прачечной-автомата, а как курьеры КГБ, которые хотят, чтобы их считали посетителями прачечной-автомата.

– Штиннес сделал все как нельзя лучше, – сказал Брет. – Телефонный разговор прошел отлично. Он получил кодовое слово, они называют себя «Бинго»… И сумма – четыре тысячи долларов. Они поверили, что я обычный связной, который появился здесь неделю назад. У них нет причины меня подозревать.

Он наклонился еще ниже, чтобы ощупать сверток с деньгами, который лежал в мешке под бельем. Как сказал Штиннес, это был их обычный способ передавать деньги.

Я промолчал.

Брет выпрямился и сказал:

– Вы бы не стали подозревать парня, который передает вам четыре тысячи долларов и при этом не задает вопросов, верно?

– И что же вы собираетесь делать? – спросил я.

– А ничего, просто передам им деньги и скажу – пока! А в следующий раз я познакомлюсь с ними поближе.

– Довольно дорогая цена за доверие – четыре тысячи долларов, – сказал я.

Брет был слишком взвинчен, чтобы уловить в моем голосе сарказм. Он улыбнулся, кивнул головой и уставился на грязное белье, крутящееся в барабане машины.

– Отец стал очень буйным. Многие люди пьют, чтобы почувствовать себя счастливыми. А отец становился угрюмым. Часто, когда я был еще совсем ребенком, мы с ним просиживали всю ночь и он говорил мне, что погубил мою жизнь, погубил жизнь моей матери и погубил свою жизнь. «Единственное, что у меня есть, это ты, Брет», – говорил он. Потом он боролся со мной, потому что я пытался помешать ему выпить еще. Он никогда не обращал внимания на мой возраст и говорил со мною, будто я был взрослый.

И тут в дверь ворвался мужчина. Он был молод и строен, в джинсах и короткой куртке темно-горохового цвета. На его лице была ярко-голубая шерстяная лыжная маска, из тех, которые закрывают все лицо, оставляя только прорези для глаз и рта. Гороховая куртка была расстегнута, из-под нее был виден короткоствольный автомат.

– Идем! – закричал он. Он был взвинчен и очень нервничал. Он навел на нас автомат и кивком показал, чтобы мы вышли наружу.

– Что это такое? – вскричал Брет.

– «Бинго», – ответил мужчина. – «Бинго», вот что.

– У меня все здесь, – ответил Брет.

Казалось, он примерз к своему месту, а из-за того, что Брет не двигался, мужчина становился все более и более возбужденным.

– Давай иди, иди! – закричал он. Его голос был высоким и нервным.

Брет поднялся на ноги, держа в руках мешок с бельем. И тут вошел еще один. Тоже в маске, но, судя по его виду и движениям, был постарше, лет сорока. Он был в коротком кожаном пальто. Остановился в дверях и посмотрел сначала на парня с автоматом, а потом назад через плечо. Они, наверное, пришли втроем. Одну руку он держал в кармане пальто, а в другой был моток цветной проволоки.

– Ну, что встал? Я же говорил тебе…

Его слова потонули в грохоте взрыва, от которого задребезжали окна прачечной. На улице ярко полыхнуло пламя. Это было прямо через дорогу и могло быть только одним – они взорвали наш автомобиль. Второй мужчина бросил моток цветной проволоки на пол. Боже праведный! Ведь Штиннес был в машине! Вот сволочи!

Когда автомобиль взлетел на воздух, Брет все еще стоял. Он был как раз между мною и этими двумя. А взрыв и дал мне то мгновение, которое было нужно. Я подался чуть вперед, чтобы видеть из-за спины Брета. Пистолет с глушителем лежал у меня на коленях, завернутый в газету. Я дважды выстрелил в молодого. Он не упал, только выронил автомат и откинулся назад на стиральную машину, схватившись руками за грудь.

– Ложитесь, Брет, – крикнул я и толкнул его на пол, прежде чем второй начал бы стрелять. – Оставайтесь здесь, – крикнул я и бросился бежать вдоль линии машин, мимо раненого. Пробегая, ногой откинул автомат по направлению к Брету. Мне некогда было возиться с Бретом, но если он человек КГБ, он мог воспользоваться им и всадить очередь мне в спину.

Более старший на вид из этих двоих не стал дожидаться, чтобы увидеть, что я буду делать. Он скрылся за дверью с надписью «Служебное помещение» прежде, чем я успел в него выстрелить. Я побежал за ним. Это было то, что можно назвать офисом: маленький стол, один стул, дешевенький сейф, термос, грязная кружка и номер «Дейли Миррор».

Я выбежал в заднюю дверь и оказался на нижней площадке лестницы. Дверь захлопнулась за мной, и стало совсем темно. Там начинался коридор, который вел к выходу на улицу. Он не успел воспользоваться тем выходом и вполне мог притаиться в темноте. Где же он? Я оставался неподвижным на какой-то момент, чтобы глаза привыкли к темноте.

Пока я размышлял, не обследовать ли мне коридор, наверху послышались шаги. Потом раздалась автоматная очередь. Вспышки озарили лестницу, а пули впивались в обои позади меня. Значит, и у этого подонка тоже автомат. Он просто не мог достать его сразу из-под застегнутого пальто, поэтому и побежал. Эта очередь была предупреждением, чтобы я не поднимался по лестнице.

Я вообще-то не искал случая проявить героизм, но, услышав его шаги уже на второй площадке лестницы, взлетел на первую, перепрыгивая через две ступени. У меня были ботинки на резиновых подошвах. А он производил так много шума, что наверняка меня не слышал. Но когда я остановился на следующей темной площадке, он наверху остановился тоже. Если бы существовал список единоборств, то схватка в темноте с вооруженным автоматом противником, наверное, была бы на самом первом месте.

У меня была невыгодная позиция. Противник видел меня или только догадывался, где я нахожусь? Он подошел к краю площадки, направил автомат вниз и нажал на спусковой крючок. Прогремела очередь, и было слышно, как он, поступив неосмотрительно, побежал. Стараясь убить меня, он только обнаружил себя. И тут раздались громкие раскаты. Боже! Второй взрыв. Я потерял ориентировку. На какой-то момент мне показалось, что наверху двое. Но это просто было реакцией на опасность. В животе появилось неприятное ощущение.

Я стоял тихо, сердце билось, и лицо было мокрым от пота. Было темно как в яме, если не считать полоски света, которая выбивалась из-под двери офиса на лестничной площадке внизу. Я надеялся, что замечу его, когда он нагнется над перилами, чтобы меня увидеть. Он должен был снять трикотажную шерстяную маску – в ней, полагаю, слишком жарко. Я тихо ждал, вжавшись в стену, и думал, не сделает ли он что-нибудь еще более глупое. Давай же, давай, давай! Скоро послышатся полицейские сирены, и я выйду наружу. И он тоже.

Пот катился по лицу, во рту пересохло, а язык был шершавый, как наждачная бумага. Только усилием воли я заставлял себя дышать медленно и тихо. Департамент представит в лучшем свете, что я застрелил того парня, особенно если я упомяну в рапорте, что сделал это, защищая Брета. Защита людей из высшего руководства департамента отнюдь не то, что они хотели бы сделать менее престижным. Но они не защитят меня от объятий полиции. Особенно теперь, когда наши отношения с министерством внутренних дел так натянуты.

И вдруг… Я почувствовал осторожное движение. Это был он. Он наклонился вперед, и его лицо осветилось еле видным отблеском света, шедшего из щели внизу. Я не мстительный человек, но я был напуган и зол. Я вовсе не хотел позволять этим громилам взрывать наши автомобили, и совать мне под нос ствол автомата, и убивать меня, как они убили Тэда Рэйли. И этот не должен раствориться бесследно в ночи. Я медленно поднял пистолет и тщательно прицелился. Наверное, он увидел меня или движение пистолета. Он нырнул назад, как только я начал нажимать на спусковой крючок. Поздно. Я стоял, замерев, с поднятым пистолетом. Я сосчитал до десяти, и мне повезло. Моя пассивность придала ему смелости снова выдвинуться вперед, более осторожно, чем в первый раз, но все же недостаточно осторожно. Я выстрелил в него два раза. Пистолет с глушителем дважды дернулся у меня в руке, потом послышался стон и грохот, когда он, падая, вышиб дверь на лестничной площадке надо мною. Наверное, здесь было служебное помещение. Может быть, он один, а может быть, они все ожидали нас здесь. Вот почему мы не получили предупреждения от наших людей на противоположной стороне улицы.

На какой-то момент я заколебался. Мне хотелось посмотреть их убежище, но время поджимало и обстановка была очень серьезная. Я сбежал вниз, пробежал через офис, сбив по дороге на пол кассу, и толчком раскрыл качающуюся дверь в прачечную. Монеты и бумажные банкноты рассыпались по полу, и это может навести копов на мысль, что здесь было неумелое ограбление. После лестничной тьмы в прачечной было ослепительно светло под флюоресцентными лампами, светло и душно от пара. Я полуприкрыл глаза и выскочил на улицу.

Улица была освещена пламенем горящего автомобиля. Теперь я увидел третьего мужчину. Он тоже был в куртке горохового цвета. Он сидел на мотоцикле и пытался его завести. Я выхватил пистолет и выстрелил. Но он был очень быстр. И достаточно силен, чтобы, развернув мотоцикл по крутой кривой, дать полный газ и пуститься наутек. Я попытался еще раз выстрелить в него, но на фоне темных домов он стал скорее похож на клубок дыма. Слишком темно, слишком большое отклонение и слишком много шансов влепить пулю кому-нибудь в спальню. Поэтому я вернулся в прачечную посмотреть, как дела у Брета.

А Брет ничего не делал, кроме того, что прижимал к себе тот самый мешок и наблюдал, как парень в маске истекает кровью. Парень все еще крепко держался за стиральную машину, будто хотел перенести ее в другое место. Его ноги были широко расставлены, кровь стекала по белой эмали машины, была на стекле и, смешиваясь с мыльной водой из машины, лилась на пол.

– С ним все, – сказал я. – Пошли, Брет.

Я сунул пистолет в карман пальто. Брет был в шоке. Я слегка ткнул его под ребро, чтобы вернуть в реальный мир. Он поморгал и затряс головой, как боксер, который хочет прийти в себя. Потом он все понял и побежал за мною туда, где на углу был припаркован мой автомобиль.

– Оставайтесь в машине, – сказал я, впихивая его на переднее сиденье. – Мне надо посмотреть на остальных.

Брет все еще держал мешок с деньгами и бельем. Он был в трансе. И когда опустился на сиденье, мешок оказался у него на коленях. Он крепко обхватил его руками. Через дорогу все еще горел «форд-эскорт», на котором приехали Штиннес и его охранник, дым становился черным, так как огонь добрался до покрышек.

– А, вот и он, – сказал Брет, явно имея в виду Штиннеса.

– Дерьмо, – сказал я, потому что, к моему изумлению, Брет оказался прав. Штиннес выжил, когда бомба взорвалась под автомобилем! Он стоял возле дверцы моего «ровера», ожидая, когда его пригласят войти.

– Садитесь на заднее сиденье, – сказал я.

Его охранник стоял рядом с ним. И только когда оба неуклюже забирались на заднее сиденье, я увидел, что они скованы наручниками. Охранник, который приковывает себя к объекту охраны, лишает самого себя всех шансов, но сегодня он спас Штиннеса от верной смерти. Крейг был высоким и сильным, если бы даже к нему приковали Кинг-Конга, то и он шел бы туда, куда идет Крейг.

Я завел машину и уехал задолго до того, как показались хоть какие-то признаки полицейского автомобиля. Полагаю, эта респектабельная часть Хэмпстеда не привлекает большого внимания полиции в три утра по вторникам.

– Что же произошло, черт возьми? – спросил я.

– Я увидел, когда они подходили, – ответил Крейг. – Это любители, самые настоящие любители. – Он молод, ему было не более двадцати. – Я надел наручники, и мы вышли.

Он рассуждал очень просто, все хорошие охранники так делают. И был прав. Они вели себя как любители-непрофессионалы, и это меня озадачивало. Они даже дали возможность Штиннесу и Крейгу покинуть машину. Любители. Но КГБ не использовал любителей в своих ударных бригадах, и это меня очень заинтересовало. Мы встретили полицейскую машину около Швейцарского коттеджа. Она мчалась со скоростью семидесяти миль в час не по той стороне проезжей части, по какой положено ехать с голубыми мигающими огнями и включенной сиреной. Они это делали точно так, как показывают в ночных передачах телевидения.

К этому времени Брет пришел в себя.

– А почему вы говорили, что они появятся на взводе? – спросил он. Его голос дрожал, он неожиданно увидел деятельность департамента совсем с другого, острого конца и был потрясен.

– Очень странно, Брет. Эта мысль пришла к вам до того, как вы поблагодарили меня за спасение жизни, или после?

Позади я услышал легкое покашливание Крейга. Он давал понять, что в машине сидят люди, у которых тоже есть уши.

– Что?! Вы спасли мне жизнь, вы, сукин сын? – почти прокричал Брет истеричным голосом. – Сначала вы стреляли, используя меня как щит. А потом вообще убежали, оставив меня одного слушать музыку.

Я рассмеялся.

– Вот что такое быть полевым агентом, Брет. Если бы вы были опытным агентом, вы бы сразу распластались на полу. И было бы лучше, если бы вы взяли на себя этого второго подонка, чем предоставлять мне заботиться о них двоих.

– Если бы я имел опыт, – сказал угрожающе Брет, – то прочитал бы вам тот раздел Правил, где говорится о применении огнестрельного оружия в публичных местах.

– Вы должны прочитать это не мне, Брет. Вы должны прочитать это той сволочи, которая заявилась туда с короткоствольными автоматами. И второму, который хотел размозжить мне голову, когда я крался за ним по лестнице.

– Вы убили его, – сказал Брет.

Он все еще тяжело дышал. И все болтал и болтал, а я был переполнен адреналином и был готов высказать такие вещи, о которых лучше молчать.

– Он истек кровью и умер. Я наблюдал за ним.

– Почему же вы не оказали ему первую помощь? – спросил я саркастически. – Потому что это означало бы потерю ваших четырех тысяч? Так, что ли?

– Вы могли бы его только ранить.

– Ну, а это оставьте для кино, Брет. Для знаменитых Ятта Ирпа и Джесси Джеймса. В реальном мире никто не стреляет так, чтобы нанести легкую рану или выбить оружие из рук. В реальном мире вы в него попадаете или не попадаете. И трудно попасть в движущуюся цель да еще думать об анатомии. Поэтому не городите мне всю эту чушь.

– Но мы оставили его умирать.

– А вот это верно. И если бы вы пошли за мною вверх по лестнице с тем автоматом, который я вам перекинул ногой, и постарались обеспечить мне хоть какое-то прикрытие, вы бы увидели, как я убиваю другую сволочь.

– И все это вы напишете в рапорте? – спросил Брет.

– Вы чертовски правы. Все это будет в рапорте. В том числе и то, что вы стояли там, как манекен портного, вместо того чтобы обеспечить мне прикрытие.

– Да вы просто маньяк, Сэмсон.

Эрих Штиннес наклонился с заднего сиденья и спокойно сказал:

– Так это делается, мистер Ранселер. То, как поступил Сэмсон, сделал бы и я. Это как раз то, что и должен делать настоящий профессионал.

Брет ничего не ответил. Он все еще сжимал в руках свой мешок с деньгами и бельем и отсутствующе смотрел в пространство, погруженный в свои мысли. Я знал, что это такое, уже видел, как это случалось с другими людьми. Брет теперь никогда не будет таким, как раньше. Брет уже не был с нами, он погрузился в свой внутренний мир, где не было места грязным подробностям нашей работы. И вдруг сказал, как бы произнеся вслух сокровенные мысли:

– И все-таки он по-настоящему любил Шелдона. Не меня, а Шелдона.

– Нет, все это мне ни к чему, – заявил Дики. – Это не рапорт, а какая-то обличительная речь.

– Как бы вы это ни называли, это правда, – сказал я.

Мы сидели рядышком в гостиной у Дики. На Дики был свитер с надписью «Я люблю Нью-Йорк», джинсы и кроссовки, а также специальные толстые белые носки, которые, как говорят, уменьшают нагрузку на позвоночник. Мы смотрели новости по телевидению, чтобы узнать, не появится ли что-нибудь об этой стрельбе в Хэмпстеде. Ничего не было. В камине на искусственных углях, посвистывая, горел газ, а телевизор теперь показывал выступление довольно отвратной поп-группы из четырех человек. На какое-то время они отвлекли внимание Дики.

– Вы посмотрите только на этих вопящих идиотов, – сказал Дики. – Неужели мы лезем из кожи, чтобы уберечь безопасность Запада ради вот такого дерьма?

– Не только, – сказал я. – Нам еще и платят прилично.

Он взял пульт дистанционного управления и убрал с экрана поп-группу. Потом снова взял первый вариант моего рапорта и сделал вид, что его перечитывает, но на самом деле он только держал его перед глазами, соображая, что же мне сказать.

– Значит, это и есть ваша версия?

– Это единственная версия, которая у меня есть, – ответил я.

– Попытайтесь написать еще раз.

– Но это единственно правдивая версия. Каждый написал бы то же самое, если бы присутствовал там.

– Когда вы поймете своей тупой головой, что мне не нужны ваши правдивые свидетельства! Мне нужно что-то такое, что я могу показать старику и не попасть при этом в сложное положение.

Он швырнул мой рапорт на стол и почесал свою кудрявую голову. Дики был встревожен. Он никак не хотел оказаться в центре департаментской битвы. Дики предпочитал добиваться побед хитростью.

Я потянулся через стол и взял аккуратно перепечатанный рапорт. Но Дики мягко отобрал его у меня и положил под пресс-папье рядом с собой.

– Лучше забудем про это, – сказал он. – Начните с чистого листа.

– Может быть, на этот раз вы просто скажете мне, что я должен написать в рапорте, – предложил я.

– Я набросаю кое-что для вас, – ответил Дики. – Пишите очень коротко. Только самое главное.

– А вы видели рапорт Брета? – спросил я.

– Он не подавал рапорта, была только встреча. Брет должен был доложить о работе, которую он провел со Штиннесом. – Дики нервно улыбнулся. – Это не те результаты, на которых можно сделать карьеру.

– Думаю, что это так, – ответил я.

Все, что произошло с того момента, когда Брет взял на себя ответственность за работу со Штиннесом, было цепью неудач. Я представлял себе, какую долю вины Брет взваливал на меня.

– Принято решение немедленно вернуть Штиннеса в Бервик-Хауз. И Брет должен подробно доложить старику, что он собирается делать с ним дальше.

– В Бервик-Хауз? Что за паника? Все говорят, что расследование пошло успешно с тех пор, как мы его перевели в приличные условия.

– Вы тут ни при чем, Бернард. Ведь Штиннеса чуть не убили. Если бы не этот парень Крейг, они бы убрали его. Мы не можем снова рисковать, Бернард. Штиннес слишком ценен.

– А все это может повлиять на назначение Брета в Берлин?

– Они не консультировались со мной на этот счет, Бернард.

Скромная улыбка давала мне понять, что они могли проконсультироваться с ним. Да и на самом деле мы оба знали, что Морган зависел от вето, которое мог наложить Дики на назначение Брета в Берлин.

– Но я бы сказал, что Брету повезло, если он избежит временного отстранения от должности…

– Отстранения от должности?

– Я бы даже не назвал это временным отстранением от должности. Скорее это выход на покой или отставка.

– Даже так?

– Брет нажил себе в департаменте много недругов.

– Вы имеете в виду себя и Моргана?

Дики просто взорвался от этого обвинения. Он вскочил, подошел к камину и взял с него вставленную в рамку фотографию своей яхты. Он смотрел на нее какое-то время, потом протер стекло носовым платком и поставил фотографию на место рядом с часами.

– Я не враг Брету. Мне он нравится. Я знаю, что он хотел занять мое место, но я не держу на него зла.

– И все же?..

– И все же очень много непонятных концов торчит из дела Штиннеса. Брет ворвался в это дело как слон в посудную лавку. Сначала было фиаско в Кембридже. Теперь эта стрельба в Хэмпстеде. А что мы получили? Совсем ничего.

– Но никто ведь не пытался его остановить, – сказал я.

– Вы имеете в виду, что никто не прислушался к вашим советам его остановить? Да, вы правы, Бернард. Вы правы, а Брет не прав. Но Брет взял это все на свою ответственность, и при его старшинстве было нелегко ему противоречить.

– А теперь стало легко противоречить ему?

– Это сейчас называют «пересмотр».

– А почему нельзя было сделать этот пересмотр на прошлой неделе?

Он погрузился в мягкую софу и вытянул ноги.

– Потому что все осложнения возникли именно за последнюю неделю.

– Осложнения, касающиеся Брета?

– Да.

– Будет расследование?

– Не знаю, Бернард. Но если бы и знал, то все равно не мог бы обсуждать это с вами.

– А что, это касается и меня?

– Не думаю. Может быть, только потому, что вы были вместе, когда все это произошло. – Он пощупал пряжку пояса. – Конечно, если Брет не постарается обвинить вас.

– А что, Брет делает это? – Вопрос прозвучал громче, чем я рассчитывал. Мне не хотелось выдавать свои опасения и подозрения насчет Брета.

Как только я это произнес, вошла Дафни, жена Дики. Она улыбнулась.

– И что же такое делает Брет? – спросила она.

– Красит волосы, – быстро нашелся Дики. – Бернард сомневается, действительно ли Брет красит волосы. Мы говорили о том, что он совсем не седеет. Как ты думаешь, дорогая? Вы, дамы, хорошо разбираетесь в таких вещах.

– Он был здесь прошлым вечером. Ужинал с нами, – сказала мне Дафни. – Очень симпатичный мужчина… – Она посмотрела на лицо Дики. И на мое тоже. – Для своего возраста, я имею в виду. Но я не думаю, чтобы он красил волосы. Разве что он делает это у очень хорошего парикмахера. Но это совсем не очевидно.

Дафни остановилась у камина так, чтобы мы могли рассмотреть ее новый туалет. Она была в длинном арабском халате из блестящей хлопковой ткани, который соседи привезли ей из Каира, где они проводили отпуск. Ее волосы были красиво уложены. Она изучала искусство и одно время работала в рекламном агентстве. Ей нравилось выглядеть артистично.

– У него нет проблем по части дорогого парикмахера, – сказал Дики. – Ему повезло получить наследство в двадцать один год. И он хорошо знает, как его надо тратить.

Все годы, проведенные в колледже, Дики был стеснен в средствах, и теперь он был в обиде на каждого, кто был молод и богат, независимо от того, кто это был, расточительные или разведенные люди или даже поп-звезды. Он взглянул на часы.

– Что, уже время? Мы посмотрим это видео и поедим. У тебя все готово, дорогая?

И, не дожидаясь ее ответа, он сказал:

– Мы поедим здесь. Лучше, чем идти на кухню.

Дики очень хотел просмотреть доклад, который я подготовил для ГД. Но его распоряжение предварительно показать этот доклад ему было подано как приглашение на ужин с музыкальным дополнением и в придачу, как сюрприз, взятым напрокат фильмом с Фредом Астором.

– У меня только суп и поджаренные сандвичи, – сказала Дафни.

Дики воскликнул:

– Я сам купил ей этот тостер для сандвичей. Боже, я проклинаю тот день и час! Теперь мне всё дают только положенным между ломтиками поджаренного хлеба: салями, сыр, ветчину, авокадо и бекон… Что за гадость ты приготовила вчера, дорогая, – тушеную баранину с подогретым хлебом? Ужас!

– Это был всего лишь эксперимент, дорогой, – ответила Дафни.

– Да, но мне пришлось вынимать из тостера все сгоревшие кусочки. Так можно спалить всю кухню. Я даже обжег палец.

Он показал мне палец. Я сочувственно кивнул.

– Сегодня ветчина и сыр, – сказала Дафни. – Но сначала луковый суп.

– Надеюсь, ты на этот раз нарезала лук помельче, – сказал Дики.

– Он не любит, когда суп течет у него по подбородку, – сказала Дафни, как будто это было для нее непривычным.

– Я испортил один из моих лучших галстуков, – сказал Дики. – И в темноте не заметил.

– Брет Ранселер никогда не проливает суп, – заметила Дафни. – И носит отличные галстуки.

– Почему ты не несешь ужин, дорогая?

– Подносы уже готовы.

– Я принесу видео, – сказал Дики.

Он встал, поддернул брюки и, проходя мимо стола, вытащил мой рапорт из-под пресс-папье. Потом вышел из комнаты.

– Видео в машине, – сказала Дафни. – Он не любит говорить, что пошел в туалет. Он очень строг по части таких вещей.

Я кивнул.

Стоя у дверей кухни, она сказала:

– Я пойду принесу ужин.

Но не двинулась с места.

– Могу ли я вам помочь, Дафни?

К моему удивлению, она согласилась. Дафни не любит, когда кто-то приходит к ней на кухню. Я сам слышал от нее это много раз.

Я прошел за ней. Кухня была вся переделана с тех пор, когда я в последний раз ее видел. Здесь была прямо-таки выставка шкафов. Они занимали все мыслимые и немыслимые места на стенах. Сделанные из пластика, они выглядели как дубовые.

– У Дики есть женщина, – сказала она.

– В самом деле?

Она проигнорировала мое наигранное удивление.

– Он говорил с вами о ней?

– О женщине?

– Он доверяет вам. Вы уверены, что он вам ни о чем не говорил?

– В последнее время я был занят с Бретом Ранселером.

– Я понимаю, что ставлю вас в трудное положение, Бернард, но я должна знать.

– Он не обсуждает со мною такие дела, Дафни. Сказать по правде, он не доверяет мне такие тайны, даже если они и существуют на самом деле.

Ее лицо сразу изменилось.

– Но я не думаю, что это так, – добавил я.

– Это ваша кузина, – сказала Дафни. – Она примерно моего возраста, а может быть, и постарше.

Она открыла тостер и начала вынимать оттуда сандвичи каким-то старым ножом. Не поворачиваясь ко мне, сказала:

– Если бы это была молоденькая девушка, мне было бы легче понять.

Я кивнул и подумал, нет ли здесь намека на мои отношения с Глорией?

– Эти сандвичи хорошо пахнут, – сказал я.

– Здесь только ветчина и сыр. Дики не ест ничего экзотического. – Она укладывала сандвичи на тарелку. – Я имею в виду Тессу. Вашу кузину. Тессу Косински.

– У меня только одна кузина, – сказал я и подумал, что и этой одной более чем достаточно. И почему она должна так осложнять жизнь каждого?

– И она друг. Друг семьи. Вот что меня больно ранит.

– Тесса добра ко мне, помогает мне с детьми.

– Да, я знаю, – вздохнула Дафни.

Но это был не тот вздох, который издают чувствительные леди прежде, чем расплакаться, а скорее вздох, который в суде Олд-Бейли предшествует вынесению смертного приговора.

– Я понимаю, что вы обязаны относиться к ней лояльно, – добавила она.

И положила на поднос столовые приборы, сделав это тихо и осторожно, чтобы мне не показалось, будто она очень рассержена.

– Я предприму все возможное, чтобы помочь вам, – пообещал я.

– Не беспокойтесь, Дики нас не слышит. Мы услышим, как потечет вода в туалете.

Она начала искать тарелки для супа и нашла их только в четвертом шкафу.

– У них уже была связь, – сказала она, глядя в шкаф. – Не говорите только, что вы ничего об этом не знали, Бернард. Мы с Тессой помирились после этого. И я думала, что это закончено навсегда.

– А сейчас?

– Мой друг видел их в маленьком отеле около Дила… это в Кенте, вы знаете.

– Странное место для… – я запнулся, стараясь как-то изменить окончание предложения.

– Нет, оно было названо в прошлом месяце женским журналом «Харперс и Квин» как одно из десяти лучших мест для уик-энда с любовником. Я думаю, что мой друг именно поэтому там и оказался.

– Может быть, Дики…

– Он сказал мне, что был в Кельне, – перебила Дафни. – Сказал, что это очень секретно.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Хочу встретиться с вашим кузеном. Хочу с ним поговорить об этом. Хочу, чтобы он знал, как я к этому отношусь.

– Вы считаете, что это на самом деле разумно? – спросил я.

Трудно себе представить, как Джордж отреагирует на все то, что ему скажет Дафни.

– Я так решила. Долго думала и приняла решение.

– Это все может взорвать.

– И пусть взорвет, – ответила Дафни. – Он менял девочек одну за другой, и я терпеливо ждала. Теперь у него одна из прежних.

– Вы говорили с ним об этом?

– Он говорит, что тратит свои деньги, а не мои. Говорит, что это деньги, которые оставил ему дядя. – Она повернулась ко мне. – Дело не в деньгах, Бернард. Это предательство. Он не предаст свою страну, верно? Он фанатически предан своему департаменту. Почему же тогда он предает свою жену и детей?

– Вы ему это говорили?

– Много раз. И с меня довольно. Я буду разводиться. Джордж Косинеки должен знать, что я назову его жену как лицо, являющееся причиной развода.

Бедный Джордж, только этого ему недоставало в завершение всех несчастий, подумал я.

– Но это серьезный шаг, Дафни. Я понимаю ваши чувства, но у вас дети…

– Они в школе. Я вижу их только по праздникам. Иногда я думаю, что было ужасной ошибкой послать их в школу-интернат. Если бы дети жили дома, может быть, это удержало Дики от его увлечений.

– Иногда это оказывает противоположное действие, – сказал я, чтобы ее успокоить, хотя на самом деле вовсе так не думал. – Иногда присутствие детей дома заставляет мужа удирать хоть куда-нибудь.

– Можете вы устроить эту встречу? – спросила она. – Через несколько дней?

– Я попытаюсь, – сказал я и услышал шаги Дики.

Дафни кончила нагружать поднос.

– Можете открыть вино, Бернард, и принести бумажные салфетки. Штопор в ящике стола.

Держа дверцу холодильника открытой, чтобы я мог достать вино, она сказала:

– Разве это не неожиданность относительно мистера Ранселера? Мне он всегда нравился.

Она закрыла дверцу, и я смотрел, как она укладывает горячие сандвичи на тарелку с таким видом, будто они обжигают пальцы.

– Да, – сказал я.

– Украсть меморандум кабинета министров и передать его русским. И теперь говорят, будто он хотел, чтобы вас всех убили.

Она увидела изумление на моем лице.

– О, я знаю, что это пока предмет расследования и мы не должны говорить об этом, но Дики считает, что Брет должен все сказать.

Она положила подносы один на другой и подняла их.

– Но ведь это ошибка, как вы думаете? Он не может быть на самом деле шпионом, верно? Он такой приятный мужчина.

– Идите, идите! – закричал Дики из соседней комнаты. – Уже пошли титры.

– Дики – настоящая свинья, не мог подождать нас, чтобы запустить фильм.

– Ты же сказал, что не задержишься.

Глория была уже в кровати, и мой приход ее разбудил.

– Извини, – ответил я.

Наши отношения развились – а может быть, упали? – до уровня отношений супружеской пары. Она проводила со мной каждый уик-энд и держала у меня в доме платья, косметику и драгоценности, не считая бесчисленных пар обуви.

Глория села в кровати и включила ночник. Она была в черной шифоновой ночной рубашке, а ее светлые волосы рассыпались по плечам.

– Ну что, погулял немного?

– Нет, если ты имеешь в виду под «погулял» ночной клуб или званый ужин.

– Нечего на меня набрасываться, – сказала она.

В спальне было достаточно светло, чтобы я мог разглядеть, как аккуратно она сложила свою одежду перед тем, как лечь в постель. Это был дурной знак. Повышенное внимание к деталям всегда означало, что она находится в дурном расположении духа.

– Что ты скажешь, если я сообщу тебе, что провел вечер с Дики?

– Почему же ты тогда пришел так поздно?

– Он взял напрокат видео. Мне неудобно было уйти, пока не кончилось кино.

– Ты пообедал там?

– Поужинал: сандвич и тарелка супа.

– Я поела с детьми. Дорис приготовила мясной пирог.

– Я хотел бы, чтобы ты называла ее «Нэнни» – няня, – сказал я. Наша няня была молодая, и я хотел сохранить дистанцию между ею и мной, а то она начнет называть меня «Бернард».

– Ты бы сказал мне это раньше. Я же не могу так сразу изменить обращение к ней.

Ее волосы упали на лицо, она отбросила их рукой и застыла в этой позе.

– Значит, это был деловой визит?

– Конечно, деловой. Я же тебе говорил… Дики настоял, чтобы я принес и показал ему первый вариант моего рапорта об этом событии.

– А кто еще там был?

Я сел на кровать и сказал:

– Послушай, дорогая! Если бы я упомянул о тебе, Дики вынужден был бы пригласить и тебя. Мы оба это знаем. Но разве мы не договорились вести себя потише. Зачем нам лишние разговоры в офисе.

– Смотря что они там будут говорить.

Глория считала, что мы должны быть вместе каждую минуту нашего свободного времени, и особенно обижалась, когда я хотя бы ненадолго оставлял ее одну в уик-энд.

Я наклонился к ней, обнял и поцеловал.

– О чем вы говорили? – спросила она.

– У Брета неприятности.

– В департаменте?

– Дики у нас последний знаменитый аналитик. Но, даже учитывая его склонность к преувеличениям, ясно, что Брет должен ответить за все, что произошло со Штиннесом. Теперь ему скажут, что все случилось по приказу из Москвы.

– Это ошибка только самого Брета, дорогой. Он думал, что все так легко. Ты же сам это говорил.

– Да, он отвечает за все. Но теперь они собираются свалить на него вообще все, что можно. Является он агентом КГБ или нет, – они все равно сделают его козлом отпущения.

– Козел отпущения не то слово. Козлов в конце концов отпускают. А Брета могут доставить в МИ-5 как лицо, которое узурпировало все права и функции этой организации. Получается, не столько козел отпущения, сколько заложник. Верно?

– Мы ищем правильное название этому как свой утешительный приз, – с горечью сказал я.

Я видел слишком многих, кого доставляли в министерство внутренних дел при подобных обстоятельствах, чтобы питать оптимизм по поводу судьбы Брета.

– Но во всяком случае Брету может быть предъявлено очень серьезное обвинение.

Она недоуменно посмотрела на меня и спросила:

– А что, он скрытый агент КГБ?

– Я не знаю.

– Ну, а какое будет обвинение?

– Еще рано об этом говорить. Может быть, не будет никакого. Меня не информируют, но наверху было несколько совещаний по поводу Брета. Уже все начинают склоняться к мысли, что он работает на Москву. Кажется, Дики что-то сказал Дафни. Она сначала подумала, что и мне все это сказали, а потом ей пришлось выкручиваться.

– Вот будет взрыв, когда вся эта история попадет в газеты, – сказала Глория.

Я поцеловал ее еще раз, но она не ответила.

– Всех их надо пристрелить, – сказала она. – Изменники. Подонки.

Она не повысила голоса, но все ее тело напряглось от гнева, и меня поразила глубина ее чувств.

– Но это обязательная часть игры.

– Нет, вовсе нет. Такие люди, как Ранселер, – убийцы. Чтобы успокоить свою гражданскую совесть, они готовы послать мужчин и женщин в камеру пыток. Что за свиньи!

– Может быть, они делают то, что считают правильным, – сказал я.

Я сам до конца не верил в это, но иначе не мог бы делать свою работу. Я не заставлял себя думать, что моя работа – это борьба добра против зла или свободы против тирании. Единственный способ, который я использовал, – это концентрироваться на всех деталях работы и делать их так хорошо, как я могу.

– Но почему же они тогда не уедут в Россию? Они же знают, что мы не хотим таких порядков, и мы давно уже не голосуем за коммунистов. Так почему же они не уезжают в Россию?

– Да, почему же они не уезжают? – переспросил я.

– А потому, что они хотят иметь свой кусок пирога и хотят его есть. Все они богаты и хорошо образованны, так ведь? Они хотят сохранить свое привилегированное положение на богатом Западе и тешат себя, наслаждаясь этой жизнью.

– Ты говоришь о Брете? – сказал я и поднялся с кровати. – Или ты говоришь о моей жене?

– Я говорю о предателях, – ответила она.

Я подошел к шкафу и открыл дверцу. Где-то здесь был мой старый твидовый костюм, который я много лет не надевал. Я нашел его в пластиковом мешке. Это Фиона надела такие мешки на мои костюмы. Я начал обшаривать карманы старого костюма.

– Я подозревал, что моя жена изменяла мне с Бретом. Я когда-нибудь говорил тебе об этом?

– Если ты ищешь сигареты, то я их все выкинула.

– А я-то вспомнил, что оставил пачку в этом костюме.

Костюм вызвал давние воспоминания. Последний раз я надевал его, когда мы с Фионой и ее отцом были на скачках. В то время я очень много работал, чтобы выглядеть солиднее в его глазах. Он выиграл приз за скачки с препятствиями и пригласил нас в уютный ресторанчик на реке близ Мэрлоу. У меня кончились сигареты, и он не позволил мне их купить, а настоял, чтобы они были включены в общий счет. Этот случай запомнился мне, потому что тогда в ресторане я впервые услышал, что отец Фионы открыл счет на моих детей. Ни он, ни Фиона раньше не говорили мне об этом. Самое скверное, что они говорили об этом детям, но просили их не проболтаться мне.

– Да, я выкинула их. Если в доме будут сигареты, ты снова начнешь курить, и ты сам это знаешь. Но ведь ты не хочешь этого, верно?

Я закрыл шкаф и постарался забыть о сигаретах. Она была права, я не хотел снова начинать курить, но при таком стрессе мне будет трудно сопротивляться этому желанию.

– Нужно, чтобы кто-нибудь за тобой присматривал, – примиряющим тоном сказала она.

– Как-то раз я точно убедился, что у Брета связь с моей женой. И возненавидел его. Эта ненависть управляла всем, что я делал, думал, говорил.

Мое желание закурить сильно уменьшилось. Сейчас, если бы я вдруг обнаружил пачку сигарет на подушке, я бы не потрудился ее распечатать.

– Я даже не мог спокойно слышать о нем. Теперь я держу свои чувства под контролем. Мне теперь безразлично, было ли что-нибудь между ними на самом деле. Я могу смотреть на Брета Ранселера холодным взором. Когда я говорю тебе, что не знаю, на самом ли деле он виновен, я имею в виду именно это.

– Ты просто завидуешь. Ты завидуешь Брету Ранселеру, потому что он богат, достиг успеха и может позволить себе связь с такой женщиной, как твоя жена.

– Да, – ответил я.

– И это естественно, Бернард. Почему бы тебе не быть сердитым и настроенным против него? Почему ты стараешься относиться беспристрастно к человеку, который наносит тебе такой вред?

– И ты собираешься мне объяснить, почему?

– Да. Потому, что ты как святой, Бернард. Ночью в прачечной ты убил двоих. И не скрывал этого. Ты сказал мне. Сказал Дики. И я не сомневаюсь, что в своем рапорте ты недвусмысленно взял на себя ответственность за их смерть. Но ты же не бесчувственная тварь, ты не душитель и не убийца. Единственный способ для тебя примирить свою совесть и эти смерти – это убедить себя в том, что ты смотришь на окружающий мир со всеобщей объективностью. И все-таки это не смягчает чувства вины.

Вспомни, что ты человек, допусти, что можешь ошибаться, представь, что Брета посадили в Олд-Бейли, – и тебе будет приятно сознавать, что возмездие торжествует.

– Но мне не будет приятно. Даже обманутый муж не может пожелать недругу попасть в тюрьму Олд-Бейли. И в этом случае с Бретом у меня нет прямых доказательств. Насколько я знаю, Фиона никогда не изменяла мне.

– Но если ты не ненавидишь его за то, что он сделал по отношению к тебе, ты должен ненавидеть его за то, что он продался коммунистам. В этой ненависти я присоединюсь к тебе.

– Твой отец был одним из наших агентов, верно?

– Как ты узнал об этом?

– Догадался. Всегда существуют особые причины, по которым дочь иностранца попадает в наш департамент.

– Мой дядя и отец… секретная полиция забрала моего дядю. Они убили его в полицейском участке. Искали моего отца.

– Тебе не стоит об этом говорить.

– Я не избегаю говорить об этом. Я горжусь отцом. Он – зубной врач. Лондон посылал ему зубные карточки, это обычный обмен среди врачей, а он идентифицировал агентов по их зубным карточкам. Зубная хирургия была прекрасным прикрытием, и секретная полиция так и не смогла проникнуть в организацию. Но все агенты видели моего отца. Это было большим недостатком. Каждый агент в каждом звене знал моего отца. И секретная полиция узнала его имя от одного агента, которого они взяли, когда тот фотографировал границу. Агент заговорил. Они ошиблись и взяли моего дядю, потому что у него была та же фамилия. Он молчал, чтобы дать время моему отцу и матери скрыться. Я ненавижу коммунистов, Бернард.

– Мне хочется выпить, – сказал я.

Я снял пиджак, развязал галстук и скинул туфли.

– Виски. Хочешь немного?

– Нет, спасибо, дорогой.

Я пошел в кабинет и налил себе виски. Вернувшись в спальню, я увидел, что Глория успела причесать волосы и взбить подушки. Раздеваясь, я сказал:

– У Дики с Тессой роман, и Дафни стало все известно.

– Она тебе это сказала?

– Ее друг видел их в отеле.

– Всегда найдутся прекрасные друзья, которые рады принести дурную весть.

– А это нелегко. Ты держишь все в секрете, а потом на тебя сваливается такая ответственность. И все, что ты ни делаешь, все не так.

– Ты говоришь об этом меморандуме кабинета министров?

– Может быть, и о нем.

– Но ты ничего не делаешь.

– Все выглядит так, будто мне ничего и не надо делать. Департамент знает о Брете. Дафни говорила об этом меморандуме.

– А что она хочет, чтобы ты сделал?

– Дафни? Она хочет поговорить с Джорджем. Предупредить его, что назовет Тессу на бракоразводном процессе.

– Она это всерьез?

– Думаю, что да.

– Это разрушит карьеру Дики, не так ли?

– Конечно. Если получится скандальный развод и попадет в газеты, департамент быстро освободится от Дики.

– А Дафни это знает?

– Она очень озлоблена, – ответил я.

– Но она делает серьезный ход.

– Ты так думаешь?

– Ты сам говорил мне, что Дики ей постоянно изменяет.

– Разве я говорил?

– Конечно, говорил. И все в офисе замечают, каким денди он выглядит в некоторые вечера. И его жена постоянно звонит и спрашивает, где он.

– И все это знают?

– Все девушки в офисе.

– А его секретарша говорит об этом?

– Ты не должен задавать мне подобные вопросы, дорогой. Я не могу быть твоим осведомителем.

– Мне не нравятся секретарши, которые говорят о своем боссе. Тут недалеко и до служебных секретов…

– Не будь таким глупым. Дики держит ее в черном теле. Я думаю, что в этих обстоятельствах она вынуждена быть лояльной.

Я не знал, то ли Брета Ранселера официально отстранили от работы со Штиннесом, то ли он сам разочаровался в ней, но было ясно одно, – кто-то из департамента должен продолжить эту работу. Даже если его оставить в покое в Бервик-Хауз, все равно есть опасность, что его затребует министерство внутренних дел.

Положение обострилось, когда Штиннес отказался работать с тем человеком, который вел его допрос. И меня послали поговорить со Штиннесом. Я понял это из записки, которую нашел на своем столе. Она была подписана Бретом. Я не знал, кто отобрал меня для этой работы, но думаю, что у них было для этого не так уж много подходящих людей.

Я приехал в Бервик-Хауз дождливым днем. Меня встречали совсем не так, как в тот первый раз, когда мы с Бретом приехали на его шикарном «бентли». Короткий взгляд на мой подержанный «ровер», беглый просмотр личной карточки, небрежное приветствие – и все.

Никого не было рядом, когда я парковал машину в отведенном для стоянки месте. Никаких признаков ни коменданта, ни его помощника. Вместо главного входа я прошел через боковую дверь. Дежурный клерк, который знал меня в лицо, сунул мне книгу посетителей, чтобы я в ней расписался, и дал свою паркеровскую ручку. Судя по пустым графам, им в Бервик-Хауз в эти дни не досаждали посетители.

Эрих Штиннес не был под замком. В определенные часы он мог пользоваться спортивной площадкой. В дождливые дни мог спускаться в большой холл и смотреть сквозь зарешеченные окна на голые розовые кусты. У него была некоторая свобода передвижения, но при входе меня встретил клерк, который распоряжался ключами. Клерк перестал жевать сандвич с сыром и не жевал ровно столько времени, сколько ему потребовалось, чтобы выписать пропуск, дававший мне право на выход. На пропуске остались жирные отпечатки его пальцев. Хорошо, что это случилось не с Бретом.

– Не то, что Ноттинг-Хилл-Гейт, а, Эрих?

– Да нет, не так уж и плохо, – ответил он.

Они поместили его в номер 4, это было большое и удобное помещение. Там была гостиная с софой и двумя креслами, цветной литографией битвы при Ватерлоо и электрокамином в средневековом стиле. Там была даже маленькая кухня, скорее альков, где находились раковина, набор посуды, электрическая печь, электрический чайник и несколько сковород.

– Вы хотите предложить мне чашку чаю? – сказал я. – Здесь довольно жарко. А что, если я открою окно?

– Они принесут чай в четыре, – ответил он. – Вы теперь будете к этому привыкать. Нет, не открывайте окна, боюсь, что я немного простужен.

– Может быть, я пришлю доктора, чтобы он вас осмотрел?

– Никаких докторов. Меня берет ужас при их виде, – сказал он.

Его голос был невыразителен и холоден, так же, как и его взгляд. Что-то изменилось в нем после нашей последней встречи. Он держался по отношению ко мне с подозрением и не старался скрыть этого.

– Продолжаете рисовать пейзажи? – спросил я.

Я снял плащ и повесил его на крюк за дверью.

– А что еще тут делать?

Все здание отапливалось хорошо, и в его комнате было тепло, но, несмотря на это, электрический камин был включен на полную мощность, и на Эрихе был надет поверх серых фланелевых брюк и темно-зеленой рубашки еще и теплый свитер. Он сидел на софе, обитой мебельным ситцем, возле него лежало несколько лондонских газет. Они были скомканы и смяты так, будто там было прочитано все от корки до корки.

Он казался очень спокойным. Но это было не то спокойствие, которое приходит от умиротворения или от внутренней концентрации. Это было что-то другое, что трудно определить. Что-то, позволявшее ему оставаться как бы сторонним наблюдателем того, что происходит вокруг. Он был как солнце: все остальное двигалось вокруг, не задевая его.

Я снял пиджак и сел на стул напротив него.

– Человек, который ведет допрос, вчера вернулся домой очень рано. И позавчера тоже, – сказал я.

– Некоторые породы птиц умеют петь от рождения, а некоторые учатся у своих родителей.

И это была не шутка. Казалось, он заранее подготовил это, чтобы мне продекламировать.

– Просто орнитологический факт, или вы что-то хотите мне этим сказать, Эрих?

На самом деле я про птиц уже знал. Эрих говорил мне раньше. Он любил демонстрировать свои знания.

– Это неизбежно, если вы пытаетесь найти способ обвинить меня.

– Что за птица вы сами, Эрих? И как нам научить вас петь?

– Я принял ваши условия с доверием. Но я не обещал участвовать в ваших операциях и помогать их успешному осуществлению.

– А какой вы видите вашу часть работы в нашей сделке?

– Я полностью и правдиво отвечал на все вопросы следователя. Но я не могу сказать ему то, чего не знаю сам. Я хочу, чтобы вы ему это растолковали.

– Четверо уже погибли, – сказал я. – Одного вы знаете, это Тэд Рэйли. Он был с вами в Лондоне. Он был моим большим другом. Люди очень рассержены.

– Я сожалею, – сказал Штиннес. Он не выглядел очень сожалеющим, но он вообще никогда не демонстрировал свои чувства.

– Мы попались. Оба раза.

– Я не знал всех деталей.

Это был чисто русский ответ. Он, конечно, знал все детали.

– Оба раза мы попали в дурацкую ловушку.

– Значит, оба раза вы оказались дураками.

– Не заходите слишком далеко, черт возьми. – Я почувствовал, что он начинает меня злить.

– А вы профессионал или слишком долго просидели за письменным столом?

Он выждал паузу и, когда я промолчал, продолжил:

– Не играйте со мной, мистер Сэмсон. Вы же знаете, что Ранселер дилетант. Вы знаете, что он отказался от того, чтобы эту встречу планировали ваши специалисты в оперативном отделе. И вы знаете, почему он так поступил. Чтобы показать всем, что он отличный полевой агент.

Это была совсем не та реакция, которую я ожидал. Штиннес не проявил недовольства из-за того, как действовал Брет Ранселер, хотя его самого при этом чуть не убили. И его интерпретация этого провала ставила Брета в положение героя, – любитель, неумелый герой, но все-таки герой!

– Вы осуждаете «любительские» идеи? – спросил я.

– Конечно. А вы?

Здесь он меня поймал.

– Конечно, – признал я. – Я их критиковал.

– Любой, кто имел хотя бы полчаса полевой практики, должен был поступить так же. Ранселер – кабинетный работник. Почему он не приказал подключить ваш оперативный отдел? Я много раз убеждал его сделать это.

– Там были проблемы, – ответил я.

– И я могу догадаться, что за проблемы. Ваш босс Ранселер хотел сделать себе имя прежде, чем меня передадут в МИ-5?

– Что-то вроде этого, – ответил я.

– Он в опасном возрасте, – проговорил Штиннес с явным презрением. – В этом возрасте кабинетные работники стараются использовать свой последний шанс пробиться к славе.

Тут раздался стук в дверь, и женщина средних лет в зеленом фартуке принесла на подносе чай, бутерброды с маслом и нарезанный кекс.

– А они заботятся здесь о вас, Эрих, – сказал я. – Они подают вам такой чай всегда или только когда у вас посетитель?

Женщина улыбнулась мне, но ничего не сказала. Они все были проверенные люди, некоторые из них попали сюда после отставки в лондонском Центре. Она поставила чашки и чайник и молча удалилась. Она понимала, что даже одно слово может нарушить атмосферу допроса.

– Каждый день, – ответил Эрих. На подносе лежал пакет с пятью небольшими сигарами. Мне показалось, что это его дневная норма, но, судя по кучке нетронутых сигар, валяющихся на каминной полке, он бросил курить.

– Но вам что-то не нравится здесь?

Меня сюда привело его недоброжелательное отношение к следователю. Было явно что-то такое, что ему не нравилось.

– Вы доверяете мне настолько, что действуете по моей информации и подвергаете риску жизнь ваших агентов, но держите меня взаперти, чтобы я не убежал.

Он отпил чаю и продолжал:

– И куда, как вы думаете, я могу убежать? Может быть, в Москву, чтобы предстать перед судом?

Я хотел было объяснить ему, как упорно я протестовал против того, чтобы вернуть его в Бервик-Хауз, но почувствовал, что сейчас еще не время для этого. И уж во всяком случае я не хотел, чтобы он понимал, как мало мое мнение значит для принятия решений в верхних эшелонах лондонского Центра.

– Ну и какой же вы породы птичка, Штиннес? Вы мне так и не ответили.

– Отпустите меня отсюда, и я покажу вам, какой я породы. Дайте мне сделать то, чего не смог Ранселер.

– Внедриться в кембриджскую сеть?

– Они поверят мне.

– Это риск, Эрих.

– Кембриджская сеть – это лучшее, что я могу вам передать. Это и задержало меня в Мехико. Вот что заставило меня поехать в Берлин прежде, чем перейти к вам. Вы хотя бы понимаете, какому риску я подвергал себя, чтобы добыть достаточно информации для проникновения в эту сеть?

– Расскажите, пожалуйста.

Это была сардоническая реакция на его слова, он понял это и сказал:

– И теперь вы хотите все это оставить. Это будет для вас большой потерей.

– Но почему вас это так беспокоит?

– Только потому, что вы обвиняете меня в провале ваших действий. В чем вы меня обвиняете? Почему я должен нести наказание? Я вовсе не хочу проводить здесь месяц за месяцем.

– Мне казалось, вам здесь нравится.

– Здесь довольно удобно, но я здесь пленник. А мне хочется жить по-человечески. Я хочу потратить часть этих денег. Я хочу… Я хочу делать все, что мне захочется.

– Вы хотите видеть Зену Фолькман? Вы это хотели сказать?

– Вы ее видели?

– Да, – ответил я.

– Она спрашивала обо мне?

– Она полагает, что выполнила всю свою работу и что я добился полного доверия, а все деньги получили вы.

– Так она сказала?

– Более или менее.

– Полагаю, что это так и есть. – Он снял очки и стал тщательно их протирать.

– Я не знаю, выполнила ли она всю свою работу, но я не добился от вас полного доверия. Полагаю, что это так и есть.

Он посмотрел на меня, но не улыбнулся в ответ на мои слова.

– Не беспокойтесь. Если меня освободят, я не ринусь тут же ее разыскивать.

– Любовь остыла?

– Я в нее влюблен. Но она жена другого человека. У меня нет больше сил для любовных дел такого рода.

– Но у вас есть силы, чтобы проникнуть в кембриджскую сеть?

– Потому что это единственный способ освободиться от ваших людей.

– И дать несомненное доказательство вашей лояльности к нам?

– Я же сказал вам, что эта сеть лучший приз, который я могу вам передать. Наверняка даже вы, англичане, не станете держать меня взаперти, когда я сдам вам их всех.

Это были его собственные агенты, и он говорил о них без тени эмоций. Он был просто хладнокровным животным.

– Но есть проблема вашей защиты, Эрих. Вы большая ценность. Они подложили бомбу под автомобиль, в котором вы сидели.

– Это было предназначено не мне. Просто случайность. Вы, конечно, не верите, что они меня опознали?

Он откинулся на спинку софы, переплел кисти рук и потрещал суставами. Это был жест немолодого человека, который не совпадал с моим о нем представлением. Неужели жизнь в неволе так состарила его? Он был «человеком с улицы» – вся его карьера строилась на умении общаться с людьми. Если ему позволили сломать кембриджскую сеть, значит, он будет делать именно то, что лучше всего умеет. Может быть, все предательства – военные, профессиональные и политические, – все они мотивированы стремлением сделать то, что вы умеете лучше всего.

– Вы выглядите слишком уверенно, – сказал я.

– Да, я не страдаю паранойей, если вы это имеете в виду.

Я оставил этот разговор и отпил чаю.

– Я вижу, вы не курите. Бросили?

Я взял пачку сигар с подноса и понюхал их – не курил целую вечность. Потом положил сигары обратно на поднос, хотя это было нелегко.

– Меня не тянет курить. Хорошая возможность бросить совсем.

Я налил себе еще чая и пил так же, как пил он – без молока и сахара, и это было ужасно невкусно.

– С чего бы вы начали?

Мне не надо было объяснять, что именно я имел в виду. Идея Штиннеса проникнуть в советскую сеть с помощью его методов занимала наши умы прежде всего.

– Первое. Я должен получить свободу. Я не смогу работать, если ваши люди будут следовать за мною днем и ночью. Я должен пойти туда полностью свободным от ваших пут. Вы понимаете?

– Но они теперь встревожены, – сказал я. – Они должны были связаться с Москвой. Москва могла сообщить им про вас.

– Вы очень хорошо думаете о Москве. Совсем как мы слишком хорошо думали об эффективности лондонского Центра.

– Но у меня очень мало шансов убедить начальство в том, что вы один сможете привести к нам эту сеть. Они не захотят в это поверить и расценят как пятно на их компетенции. Они будут опасаться очередной неудачи, в которой могут потерять и вас. Москва ищет вас, Эрих. И вы несомненно это знаете.

– Москва не отдаст тревожных указаний о перебежчике, пока сообщение о нем не появится в печати. Такова политика. Держать в тайне такие вещи, чтобы другие советские люди не воспользовались этой идеей.

– Но вы не просто перебежчик. Вы собираетесь нанести им тяжелый удар.

– И тем больше причин держать это в тайне. Вам что-нибудь докладывали ваши аналитики?

– Я попытаюсь у них узнать.

Эрих понимал, что я дал ему уклончивый ответ. И что я не мог сделать иначе. Не в наших интересах, чтобы он догадывался о том, что происходит на самом деле. На самом деле аналитики тщательно прослушивали радио и телевидение Восточного блока, просматривали все газеты, которые могли быть так или иначе связаны с Эрихом Штиннесом. Они специально просматривали короткие публикации и обращали особое внимание на дипломатический обмен радиостанций КГБ, при помощи которых через посольства осуществлялось руководство всей сетью агентов в мире. До сих пор не попадалось ничего, что можно было расценить как попытку связаться со Штиннесом или что указывало на их осведомленность, что он находится в нашем департаменте. Он улыбался. Он понимал, что все это ничего не значит.

– Мне нужно всего десять дней, самое большее две недели. Я знаю эту сеть и войду в нее другим путем. Если вы готовы взять их без доказательств, я могу сдать их вам менее, чем за неделю.

– Нет, здесь, по эту сторону, у нас есть неудобная необходимость предъявлять суду неопровержимые доказательства. И даже в этом случае присяжные освобождают половину из тех, кто предстает перед судом.

– Предъявите обвинения. Я дам показания.

– Мы еще не приняли окончательного решения, сможем ли мы использовать вас в суде, – сказал я.

– Но если я согласен…

– Это не так легко. Существуют формальные затруднения. Наш департамент не имеет права рассматривать подобные дела. Если вы подвергнетесь перекрестному допросу в открытом суде, могут появиться трудности.

– А министерство внутренних дел не может помочь? Почему вы не смените эту устаревшую систему? Вот КГБ работает как против внутренних, так и против внешних врагов и имеет единое руководство. Иметь два агентства, одно ликвидирует внутренних врагов, а другое проникает в иностранные системы – это очень громоздко и неэффективно.

– А нам нравится некоторая громоздкость и неэффективность, – возразил я. – Агентства вроде КГБ в любой момент могут свергнуть правительство.

– Но такого переворота пока не случилось, – возразил Штиннес. – И никогда не случится. Партия остается во главе всего, и никто не посягнет на ее власть.

– Не стоит больше пропагандировать роль партии, Эрих. Мы же оба отлично знаем, что Советский Союз накануне кризиса.

– Кризиса? – повторил он.

Он весь подался вперед, упершись локтями в колени и сжав руки. Его истощенное лицо было очень бледным, и глаза горели. Я сказал ему:

– Но ведь нужны очень серьезные стимулы, чтобы поддержать падающую экономику. Мне не надо вам это объяснять, Эрих.

Я улыбнулся, но он не ответил на мою улыбку. Кажется, я задел его за живое.

– А кто борется против этих реформ?

Он еще больше сгорбился. Было интересно, где же видит Штиннес себя самого в этой борьбе? Или он все еще отрицает ее существование?

Ну хорошо, у меня оставался только один способ вернуть его к реальности. И я этот способ использовал:

– Ваши отживающие свой век партийные лидеры суются не в свое дело и ничего не понимают в экономике, только снимают с нее пенки. Они не желают, чтобы на их место пришли умелые организаторы промышленности, технические эксперты и опытные администраторы, которые смогут создать систему приоритетов, способную поднять экономику.

– Партия…

– …остается превыше всего. Да, вы это уже говорили.

– …близка к рабочему классу.

Он был явно возбужден моим замечанием.

– Она близка к рабочему классу, потому что заключила с ним молчаливое соглашение. Рабочие остаются вне политики, а партия обеспечивает, чтобы ни один из них не выбивался из сил на работе. Это было хорошо во времена Ленина, но сейчас никуда не годится. Русская экономика в провале.

Штиннес потер щеки, видимо, встревоженный этой мыслью.

– Но если они заставят фабрики работать и рабочие места получат только те, кто хочет интенсивно трудиться, страна будет ввергнута в стихию алчности, страха и борьбы, характерную для капиталистической конкуренции. Тогда окажется, что и революция была не нужна, и снова возникнет угроза гражданской войны.

– Да, это проблема, – согласился я.

– Партия твердо стоит против такого рода реформ, – заявил Штиннес.

– Но экономика продолжает падать. И в один прекрасный день советские генералы и адмиралы наткнутся на противодействие из-за безрассудных затрат на пушки, танки и корабли. Экономика не позволит больше таких роскошеств.

– И тогда военные тоже примут участие в реформах? – презрительно сказал Штиннес. – Так вы утверждаете?

– Примерно.

– Но уже не при вашей жизни. И не при моей.

Когда он выдвигал свои аргументы, он весь подавался вперед, и глаза его горели, а сейчас он сразу сник, вздохнул и откинулся назад на спинку софы. Внезапно, на короткий момент, я увидел совсем другого Штиннеса. Было ли это тяжкое состояние, которое объясняется непрерывной болью? Или это было сожаление о том, что он дал мне возможность увидеть, кто он на самом деле?

– А вам-то какое дело? – спросил я. – Вы теперь сами капиталист, разве нет?

– Конечно, я капиталист, – ответил он, улыбаясь. Но эта улыбка не была успокаивающей.

Из Бервик-Хауз я поехал прямо на совещание, куда меня пригласили к половине шестого. Это было совещание руководства департамента, которое уже длилось около часа. Я подождал в приемной и был приглашен в кабинет около шести часов. Генеральный директор, в одном из своих поношенных костюмов, сидел в кресле. За столом – Морган, Фрэнк Харрингтон, Дики и Брет Ранселер. Это был неполный состав. Заместитель уехал по личным делам в Нассау, а управляющий по европейским вопросам – на встречу в Мадриде. Перед каждым был бокал, на столе стоял кувшин со льдом, а на боковом столе приготовлен обычный набор спиртных напитков. Однако все отдавали предпочтение минеральной воде «Перрье», не считая Фрэнка Харрингтона, который держал в руках стакан с виски и неотрывно глядел на него, как провидец смотрит на свой хрустальный шар. Из уважения к ГД никто не курил. Мне показалось, что это доставляет Фрэнку неудобство. Похоже, он догадался о моих мыслях и сложил губы так, как он это делал, закуривая трубку.

– А… – сказал ГД, повернувшись, чтобы видеть, как Морган вводит меня в кабинет, и постучал карандашом по столу.

– Сэмсон, – представил меня Морган. Это была одна из его обязанностей напоминать ГД имена сотрудников, иначе возникали сложные для него случаи.

– А, Сэмсон, – сказал ГД. – Вы только что говорили с нашим русским другом. Почему бы вам не налить себе выпить.

– Да, сэр.

В полированной поверхности стола отражались флюоресцентные лампы. И я вспомнил, как Фиона говорила, что флюоресцентное освещение делает вкус джина «странным». Это было, конечно, результатом ее изнеженного воспитания, но она никогда не пила ничего в дешевых ресторанах, барах на углу или в офисах. И я никогда не мог отделаться от мысли, что ее теория могла быть верной. Хотя и не позволял ей вторгаться в мою привычку пить.

Наливая себе джин с тоником, я огляделся. Сэр Генри Кливмор, похоже, был сегодня в хорошей форме. Несмотря на морщинистое лицо и дряблые щеки, его глаза под тяжелыми веками были ясными и голос тверд. Его редкие волосы были аккуратно причесаны, так, чтобы их казалось больше, и он держался спокойно и не заикался, как это с ним бывало.

Я точно понял, о чем они только что говорили. Было непохоже, чтобы Брета на таком совещании забрасывали вопросами. ГД едва ли мог позволить Дики и Моргану давить на Брета. Насколько я знаю старика, он предпочитал оставаться в стороне от грязных дел. Так он поступал и раньше. Он передавал все это службе внутренней безопасности и давал им возможность сколько угодно марать их руки. Для старика самым страшным была нелояльность, и он бежал за милю даже от ее запаха.

И Брет не выказывал никаких признаков напряженности. Он сидел рядом с ГД, напоминая манекен в витрине. Дики был одет в замшевую куртку: это была уступка безукоризненному вкусу ГД. Морган нервно подергивался, а Фрэнк выглядел уставшим. Фрэнк как раз мог позволить себе выглядеть уставшим, он был единственным в кабинете, кто остался бы в стороне, если бы они открыли дело на Брета. И если для Брета дела обернутся плохо, то Фрэнка попросят еще остаться в Берлине. А если учесть, что Фрэнк уже собрался в отставку, это означало более высокую пенсию и множество других привилегий, чтобы его уговорить.

– Вы записывали свой допрос? – спросил меня Морган.

– Да. Но это не был собственно допрос, – сказал я, подвигая стул и садясь за стол лицом к ГД. – Записи сейчас расшифровываются.

– А почему же это не был допрос? – сказал Морган. – Вам ведь была дана инструкция.

Морган достал блокнот и карандаш. Он был одет в новый костюм – темно-серый, почти черный, хорошо на нем сидящий. В белой рубашке с жестким воротничком он походил на амбициозного молодого газетного репортера, кем и являлся до недавнего времени.

Я не ответил Моргану. Я смотрел прямо в глаза ГД с воспаленными веками.

– Я направился в Бервик-Хауз, потому что главный следователь ничего не мог добиться. Моя задача состояла в том, чтобы понять, в чем же дело. У меня мало опыта в проведении допросов.

Я говорил достаточно громко, но ГД все равно приставил руку к уху.

– И что вы делали с ним? – спросил ГД.

Остальные вежливо отступили на второй план, давая возможность ГД первому меня расспросить.

– Он нездоров, – ответил я. – Он постоянно испытывает боль.

– И это самое важное, что вы обнаружили? – спросил меня Морган тоном более чем саркастическим.

– Это нечто, чего вы не сможете получить из расшифровки магнитной записи, – ответил я.

– И это так важно? – спросил Морган.

– Это может оказаться очень важным, – ответил я.

– У нас есть под рукой его медицинская карта? – спросил ГД Моргана.

Воспользовавшись тем, что Морган задержался с ответом, Брет сказал:

– Он постоянно отказывается от врача. Но ему не становится хуже, поэтому мы не придаем этому особенного значения.

ГД кивнул. У него, как у многих высших руководителей, это не означало знака одобрения. Просто он этим давал понять, что услышал, о чем его проинформировали.

Ободренный ГД, я поспешил доложить о своих разговорах со Штиннесом, уделяя особое внимание его предложению сдать нам всю кембриджскую сеть.

Брет сказал:

– Я не склонен отпускать его в надежде, что он один может что-то сделать.

– Мы не достигнем многого, если будем держать его там, где он сейчас находится, – сказал Морган.

Он постучал карандашом по блокноту. То, что Морган на этом совещании взял на себя роль человека, который делает заметки для ГД и позволяет себе говорить как равный, оскорбило Брета. Это оскорбило и других тоже. Я знал, что ГД это прекрасно понимает. Его способность сталкивать людей между собой была просто легендарной. Впрочем, это был обычный способ управления нашим департаментом.

– На меня оказывали сильное давление, чтобы я передал его людям из министерства внутренних дел, – сказал ГД, произнося заключительные слова со всем возможным отвращением, на какое был способен.

– Я надеюсь, вы не пойдете на это, – сказал Брет.

Он сказал это очень вежливо, но по его тону можно было почувствовать, что ГД потеряет весь свой авторитет, если поддастся нажиму.

Дики постоянно сопротивлялся всякой попытке втянуть его в работу со Штиннесом, но теперь он сказал то, что было на уме у каждого из присутствующих:

– Я понял, что мы должны держать его у себя. Я понял также, что идея состоит в том, чтобы использовать Штиннеса как меру нашего успеха или неуспеха за прошедшее десятилетие. Я думаю, мы должны поработать с ним в архивах.

Дики посмотрел на ГД, а Фрэнк Харрингтон посмотрел на Дики. Фрэнк Харрингтон не проявил особого интереса к подробному рассмотрению былых достижений и провалов. Для германского отдела хватало того, что успехи отмечались в Бонне и награждались в Лондоне, а все провалы хоронились в Берлине. В Берлине иногда приходилось поработать, но еще никто, находясь там, не сделал карьеры.

– Это оригинальный план, – сказал Морган, внимательно глядя на ГД, чтобы понять, нуждается ли тот в дальнейших подсказках.

ГД сказал:

– Да, это оригинальный план, но у нас будут препятствия. И даже больше препятствий, чем вы думаете.

Было ли это намеком на нерешенный вопрос относительно Брета, подумал я. ГД говорил очень медленно, и всякий, кто пытался немедленно реагировать на его слова, неизбежно его перебивал. Поэтому мы все молча выжидали, зная, что после паузы он снова заговорит.

– Это как игра в покер. Мы должны решить, продолжать ли нам блефовать, доверяя этому русскому и надеясь, что он даст нам серьезные преимущества.

Еще одна длинная пауза.

– Или мы должны прекратить наши потери и передать его в МИ-5?

– Он очень опытный советский агент, – сказал Фрэнк Харрингтон, – а КГБ это организация с высокой степенью мотивации. Он не может здесь ничего добиться, не сделав нам что-либо полезное. Если он говорит, что может это сделать, я думаю, мы должны воспринимать это серьезно.

– Не стоит сейчас обсуждать его возможности, Фрэнк, – возразил я ему. – Дело не в том, может ли он сделать то, что обещает, или не может. Нас должно беспокоить, не является ли он и сейчас активным агентом КГБ.

– Конечно, нас должно это беспокоить, – поспешно ответил Фрэнк. – Но, с другой стороны, на кой черт он нам нужен, если мы завернем его в красивую бумагу и спрячем в шкаф?

– И надолго? – тут же поинтересовался ГД.

Я полагаю, он тоже понимал, что Фрэнк не может основываться на систематическом опыте, и ему показалась странной такая быстрая реакция.

– Это для историков, – ответил Фрэнк. – Моя забота – это неделя, которая прошла, неделя, которая идет, и неделя, которая наступит. А стратегия – ваше дело, директор.

ГД улыбнулся, услышав этот ловкий ответ.

– Я думаю, что мы выработали общее мнение, – объявил он, хотя я не видел ни единого тому свидетельства. – Мы должны прийти к некоторому компромиссу.

– Со Штиннесом? – спросил Дики.

Я так и не понял, в чем здесь состояла шутка, а Морган всезнающе улыбнулся, будто он заранее сказал Дики, что здесь произойдет.

– Компромисс с МИ-5, – сказал ГД. – Я предлагаю, чтобы они назначили двоих людей, которые вошли бы в комиссию, работающую со Штиннесом.

– А кто будет руководить этой комиссией? – спросил Брет.

– Конечно, вы, Брет, – ответил ГД. – И я хочу, чтобы моим представителем там был Морган. Вас это устраивает, Фрэнк?

– Конечно, сэр. Это блестящее решение.

– А как германский отдел? – сказал ГД, глядя на Дики.

– Да, разумеется. Но я хотел бы забрать Сэмсона обратно. Он необходим в отделе и достаточно много поработал со Штиннесом. А мне нужно, чтобы кто-то поехал в Берлин на следующей неделе.

– Ну, конечно, – ответил ГД.

– Нам он тоже будет нужен время от времени. Он занимался вербовкой Штиннеса. Комиссии он наверняка может потребоваться.

Я полагал, что Брет ожидает от Дики согласия, но Дики слишком хорошо знал, как Брет умеет использовать такое согласие, и промолчал. Дики хотел меня попридержать. Попытка руководить отделом собственными силами отражалась на его социальном облике.

ГД осмотрелся вокруг.

– Я доволен, что мы договорились, – сказал он.

Он наверняка принял решение еще до того, как началось это совещание. Или решение принял за него Морган.

– А Штиннес остается в Бервик-Хауз? – спросил Брет.

– Вы лучше займитесь разработкой деталей первого заседания комиссии, – сказал ему ГД. – Не хотелось бы услышать от них, что мы их привлекли как статистов. Это было бы плохим началом.

– Конечно, сэр, – ответил Брет. – Кто будет председателем?

– Я настаиваю, чтобы это были вы, – сказал ГД. -Если только вы не предпочитаете пойти другим путем. Это ограничило бы ваши шансы.

– Я думаю, что должен стать председателем, – ответил Брет.

Брет был само согласие, его локти опирались на полированную поверхность стола, руки были умиротворенно сложены так, что всем было видно кольцо с печаткой на пальце и золотые наручные часы. Все складывалось хорошо для него, если бы не слова Штиннеса о том, что он неумелый любитель, написанные в расшифрованном разговоре, который уже доставили сюда.

– И сколько же членов там будет?

– Я назову их, – сказал ГД. – Может быть, кого-нибудь назовут и в офисе кабинета министров. Он осмотрел всех сидящих за столом, пока его взгляд не остановился на мне.

– Вы выглядите очень сурово, молодой человек. У вас есть комментарии?

Я посмотрел на Дики. Если он успел сказать своей жене, что Брет скрытый агент КГБ, то Дики не встанет и ничего не скажет. Дики не смотрел в мою сторону, проявив неожиданный интерес к самому ГД.

– Мне это не нравится, – сказал я.

– Почему? – живо перебил меня Фрэнк, который был рад любому выпаду в адрес старика.

– Они найдут какую-нибудь проклятую штуку, чтобы использовать против нас, – сказал я.

Не было необходимости уточнять, кто именно. Все и так хорошо понимали, что я не имел в виду Москву.

– У них всегда много разного рода штук, чтобы использовать их против нас, – хмыкнул ГД. – Но теперь время компромиссов. И мне не хотелось бы видеть нас в состоянии прямого конфликта с ними.

– Мне это все-таки тоже не нравится, – повторил я.

ГД кивнул:

– Ни одному из присутствующих это не нравится, – сказал он мягким дружественным тоном. – Но у нас нет выбора. – Он покачал головой так, что затряслись щеки. – Никому здесь это не нравится.

Он был не совсем прав. За его поднятым стаканом минеральной воды «Перрье» был виден Морган, который буквально наслаждался всем происходящим. Он прыгнул из офисных мальчиков в руководство департамента без обычной в таких случаях двадцатилетней практики. И то, что Морган будет руководить департаментом, было только вопросом времени.

– Неженатые мужчины – это лучшие друзья, лучшие хозяева и лучшие слуги, – изрекла Тесса Косински, моя кузина.

Она снимала проволоку с пробки, чтобы открыть бутылку шампанского. Оберегая свои длинные накрашенные ногти, Тесса медленно сдирала золотую фольгу.

– Только не встряхивай бутылку, а то все выльется наружу, – сказал я.

Она улыбнулась, передала мне бутылку и спросила:

– Кто это сказал? Может быть, Джордж?

– Нет, глупенькая, это Френсис Бэкон. Почему ты всегда думаешь, что я уж такой невежественный? Может быть, у меня не было столь блестящей карьеры в Оксфорде, как у Фионы, но я вовсе не круглый дурак.

У нее были роскошные волосы, будто она только что от парикмахера, на ней было розовое платье с открытыми плечами, золотое ожерелье и часы, сверкающие бриллиантами. Она ждала Джорджа, который должен был вот-вот вернуться домой, а потом они собирались в театр, откуда шли на прием к греческому магнату-судовладельцу. Это был их стиль жизни.

– Я знаю, что ты так не думаешь, Тесса. Вот Джордж мог бы сказать что-нибудь подобное.

Она умела быть великолепной, когда хотела этого. Она знала, что я намерен поговорить с ней о ее приятелях, и ловко избегала этого. А шампанское нелегко откупорить по всем правилам. Я повернул пробку и, хотя только что предупреждал об этом Тессу, не удержался и встряхнул бутылку, чтобы облегчить задачу. Шампанское открылось с громким хлопком.

– Когда мы переехали сюда, Джордж стал настоящим фанатиком, – сказала она.

Она смотрела, как я наливаю шампанское, и ничего не сказала, когда я пролил несколько капель на полированный стол.

– А как мог повлиять на него переезд? – спросил я и поставил бутылку обратно в серебряное ведерко.

– Мы теперь живем очень близко от церкви. Месса каждое утро, без перерывов. Дорогой, разве это не утомительно?

– Я не привык вмешиваться в религиозные дела других.

– Но он подружился с епископом. Ты же знаешь, какой Джордж сноб и как он легко поддается на лесть.

– А откуда ты знаешь?

– Знаю, знаю. – Она улыбнулась. – Я и сама иногда льщу Джорджу. Я знаю, что он очень хорошо разбирается в бизнесе, и всегда говорю ему об этом.

– А что плохого в том, что он подружился с епископом? – спросил я.

– Да ничего. Просто старый плут сидит и пьет лучший бренди Джорджа и обсуждает с ним нюансы теологии.

– Это еще не значит, что он стал фанатиком.

– Но епископ говорит, что Джордж должен стать таким, чтобы постараться компенсировать грехи двух его дядьев.

– А я думал, что они оба у него священники.

– Епископ знает об этом, он просто шутит, дорогой. Ты иногда так же медленно соображаешь, как бедный старый Джордж.

– А мне кажется, что Джордж хороший муж, – сказал я, готовя почву для разговора о ее неверности.

– Я тоже так думаю. Он просто чудесный.

Она встала и обвела рукой комнату, в которой мы сидели.

– Посмотри, что он сделал из этой квартиры. Когда мы первый раз приехали ее посмотреть, это была развалина. Почти всю мебель отбирал Джордж. Он любит ходить на аукционы и делает хорошие покупки. Я только выбирала некоторые ткани и ковры.

– И вы добились потрясающего результата, Тесса, – сказал я.

Диваны кремового цвета и неяркие ковры резко контрастировали с зарослями тропических растений, которые заполняли дальний угол у окна. Светильники на потолке излучали розовый свет, заливающий комнату и не дающий теней. Все выглядело очень дорогим и в то же время строгим. И этого никак нельзя было ожидать от Джорджа, разодетого миллионера из лондонских кокни. Квартира была прекрасна и сияла, как разворот из журнала «Дом и сад». И при всем этом в ней недоставало жизни. Я жил в комнатах, которые носили отпечаток присутствия двух детей – пластиковые игрушки в ванной, разные башмаки в прихожей, пятна на ковре и царапины на стенах. Это просто трагедия, что у Джорджа и Тессы не было детей. Джордж так страстно хотел быть отцом, а Тесса просто обожала моих двух детей. Но вместо этого у них был спокойный респектабельный дом в престижном районе Лондона, в Мэйфэре. И я не уверен, что каждый из них был ему предан.

– Налей мне еще, – сказала Тесса.

У нее была нелепая идея, что шампанское – единственный алкогольный напиток, от которого она не толстеет. В некоторых вещах она была как малое дитя, и, хотя Джорджу нравились не все ее привычки, он прощал ей эти забавные вещи, потому что сам был виноват во всем том, что ему не нравилось в Тессе, сам создал это раздражительное существо.

Я не собирался задерживаться.

– Но Джордж будет с минуты на минуту. Он звонил из мастерской, сказал, что выезжает.

Я взял бутылку марочного «Боллинджера» из массивного серебряного ведерка и налил нам обоим.

– С автомобилем все в порядке?

– Да, спасибо.

– Джордж обязательно спросит меня, понравился ли тебе автомобиль. Он очень привязался к тебе. Думаю, он догадывается, почему ты обвиняешь меня в том, что я недостаточно к нему внимательна.

На языке Тессы это означало быть вероломным. Она была чертовски откровенна во всем, что не касалось ее измен.

– Тогда есть о чем поговорить, прежде чем он придет, – сказал я.

– А твоя подружка была просто сногсшибательна прошлым вечером, – сказала Тесса, вставая.

Она подошла к окну и посмотрела вниз на улицу.

– Если Джордж приедет сейчас, ему будет, где припарковать машину, – сказала она.

Она вернулась к тому месту, где я сидел, зашла сзади и взъерошила мне волосы.

– Я была рада, что ты ее привел. А где она сегодня?

– Она в вечерней школе, – ответил я.

Я знал, что это вызовет смех, и не ошибся.

– В вечерней школе, дорогой? А сколько ей лет? Она выглядит так, будто ты похитил ее из пятого класса.

– Она изучает экономику. Хочет поступить в Кембридж.

– Это что же за призы достаются такому неграмотному олуху, как ты, дорогой. Жена кончила Оксфорд, а подружка собирается в Кембридж!

Она все еще стояла позади меня, но увернулась, когда я попытался схватить ее за руку.

– Я хотел поговорить о тебе и Дики, – сказал я, определяя предмет разговора.

– Я так и знала. Это было видно по твоему лицу.

– Ты старалась избежать этого разговора. Но ты должна кое-что узнать.

– Только не говори, что Дики Крайер женат и подобную чепуху, – сказала она.

Она опустилась в мягкое кресло, сбросила свои золотистые вечерние туфли и положила ноги на кофейный столик так, что пальцы ног почти касались серебряного ведерка со льдом.

– Дафни в бешенстве, – сказал я.

– А я и говорила ему, что она все о нас знает, – спокойно сказала Тесса. – Он так неосторожен. Похоже, он хочет, чтобы об этом знали все.

– Друг Дафни видел вас в отеле около Дила.

– Я знаю об этом, – сказала она и рассмеялась. – Дики тогда упаковал оба наши чемодана, но совсем забыл, что я всегда оставляю свою ночную рубашку под подушкой… На случай пожара или еще чего-нибудь. Дома я распаковала чемодан и сначала не заметила, что в нем нет ночной рубашки. А потом я запаниковала.

Она отпила немного шампанского, явно наслаждаясь этой историей, куда больше, чем я.

– Можешь представить себе, что я передумала. Дики оставил в регистрационной книге отеля свое настоящее имя, болван, и я испугалась, что администрация отеля пришлет Дафни мою помятую ночную сорочку с запиской о том, что ее оставили в отеле.

Она посмотрела на меня, ожидая моего вопроса, что же она сделала потом.

– И что же ты сделала потом?

– Я не могла позвонить Дики, он очень сердился, когда я звонила ему в офис. Я все думала, как сделать, чтобы люди из отеля не присылали обратно мою рубашку. Как им объяснить, чтобы они отправили ее еще куда-нибудь? Это просто кошмар. Тогда я вскочила в машину и помчалась в этот отель в Диле.

– И ты получила ее обратно?

– Дорогой, я напрасно потратила время. Эта симпатичная леди за стойкой сказала мне, что она работала в больших отелях по всей Европе. И ни один отель не возвращает никогда ночные рубашки или дамское белье по адресу, который указан в регистрационной книге. Они ждут, когда придет запрос. А потом, дорогой, она показала мне целый шкаф, забитый тонким женским бельем, оставленным после уик-эндов тайными любовниками. Вот бы тебе взглянуть на это, Бернард. Я просто краснела от смущения, глядя на некоторые вещи из этого шкафа.

– И все обошлось?

Я хотел все-таки поговорить о ее отношениях с Дики, но она уводила разговор в сторону, надеясь, что вот-вот появится Джордж, а при нем я не коснусь неприятной для нее темы.

– Я сказала этой удивленной леди, что мы хотим открыть дело, – скупать все эти вещи в отелях и перепродавать их. Я даже предложила это комитету детского благотворительного общества. Видел бы ты лица этих старых дам с крашеными волосами и в меховых манто. Они восприняли мое предложение так, будто я предлагаю открыть бордель.

– А ты не объяснила им, как ты получила эту ценную информацию?

– Я сказала, что это случилось с моим приятелем.

– Не очень убедительная уловка.

– Нет, но я ведь не вращаюсь в том мире, не так ли?

Эта стрела была направлена в меня.

– Но дело не в ночной рубашке. Дело в том, что вас видел знакомый Дафни.

– И я все время думаю об этом, с той минуты, как ты мне сказал. Я не припомню ни одного знакомого лица, которое я бы видела в тот уик-энд.

– Дафни говорит о разводе.

– Она все время говорит об этом, – сказала Тесса, откидывая назад волосы и улыбаясь.

– Всегда? Что ты имеешь в виду, говоря «всегда»?

– Ты прекрасно знаешь, что у меня с этим денди Дики был флирт в прошлом году, а может быть, в позапрошлом. Мы как-то говорили с тобой об этом, ты еще тогда удивлялся.

– Но если Дафни обратится в суд, будет совсем плохо, Тесс.

– Все будет в порядке, – ответила она. – Спасибо, что ты беспокоишься, Бернард, дорогой. Но все будет хорошо.

– Если бы я верил в это, я не сидел бы здесь и не говорил с тобой. Но я все-таки знаю Дафни и знаю, что она настроена всерьез на развод.

– Развод? А что с детьми? И где она будет жить?

– Не беспокойся о ее проблемах. Если она начнет это дело, у тебя будет достаточно своих. Она хочет, чтобы я познакомил ее с Джорджем.

– Это просто смешно, – ответила Тесса.

– Больше всех пострадает Дики. Огласка в таком грязном разводе разрушит его карьеру.

– Только не говори, что они его выставят. Я знаю, что этого не может быть.

– Они скорее всего не уволят Дики, но загонят в такое место за железный занавес, где он будет загнивать до самого конца. Департамент не любит огласки, Тесса. Я не должен рисовать тебе диаграмму, да?

Ее легкомысленный вид сразу же исчез. Она убрала ноги со стола, выпила еще шампанского и, нахмурясь, оценивала свое положение.

– Джордж будет вне себя, – сказала она, будто для Джорджа огласка была важнее, чем ее неверность.

– Мне кажется, вы должны снова укрепить свой брак, – сказал я. – Мне помнится, что ты говорила, будто Джордж лучший на свете муж, и единственное, что ты хочешь, – это сделать его счастливым.

– Я этого и хочу, дорогой. Но если я выставлю его на всеобщее обозрение как обманутого мужа и его портрет появится во всех этих вонючих газетах, это не сделает его счастливым. Мне надо поговорить с Дафни. Я должна ей все объяснить. Просто безумие с ее стороны – бросать Дики из-за глупых маленьких шалостей.

– Для нее это вовсе не «глупые маленькие шалости». И если ты начнешь говорить с ней в таком тоне, то сделаешь только хуже.

– Что же, по-твоему, я должна сказать?

– Не делай вид, что ты хочешь так поступить ради меня, – сказал я раздраженно. – И я не могу сочинить за тебя, что надо говорить. Но единственная вещь, которую Дафни хочет услышать, это что ты не будешь больше встречаться с Дики.

– Тогда, конечно, я ей так и скажу.

– Но это должно быть так и на самом деле. Не годится, если ты только так скажешь. Ты же не влюблена в него?

– Боже правый, конечно нет. И кто только может в него влюбиться? Я делаю Дафни добро, говоря тебе правду. Я не понимаю, как можно вообще выдерживать Дики столь долгое время. Он просто утомителен.

Я выслушал ее мнение о Дики с большим недоверием. Я не очень хорошо разбираюсь в женщинах, но знаю, что столь пылкие отрицания часто означают совсем обратное.

– Скажи ей, что ты сожалеешь о случившемся. Настало время прекратить все это безобразие, Тесса. Ты ведь уже не ребенок.

– Но я не старуха и не безобразна.

– Нет, конечно нет. Может, было бы лучше, если бы ты была стара и безобразна. Джордж остался бы преданным тебе, и ты бы поняла, какой у тебя хороший муж.

– Вы, мужчины, всегда заодно.

– Ты делаешь многих несчастными, Тесса. Я знаю, что ты смотришь на это иначе, но ты всегда приносишь неприятности. У тебя богатый отец, который дал тебе все, что только ты хотела, и теперь ты думаешь, что можешь иметь все, чего пожелаешь, не считаясь с тем, кому это принадлежит и какие могут возникнуть последствия.

– У тебя ужасная склонность быть психологом-дилетантом, Бернард. Я тебе никогда не говорила об этом?

– Я ненавижу психологов-дилетантов, – ответил я.

Она всегда знала, как уколоть меня. Я допил шампанское и поднялся.

– Не смотри на меня так грозно, дорогой. Я знаю, что ты хочешь мне помочь.

– Если ты хочешь, чтобы я поговорил с Дафни, я это сделаю. Но не буду с ней говорить, пока ты мне не дашь обещание, что твои любовные дела закончены.

Она тоже встала, подошла ко мне вплотную и, постукивая по лацканам пиджака, промурлыкала:

– Ты очень властный мужчина, Бернард. Это очень привлекательная черта. Я всегда это говорила.

– Довольно, Тесса. Я иногда думаю, что все твои любовные похождения нужны тебе только для самоутверждения.

– Фиона тоже так говорила. Отец не хвалил нас никогда и ни за что. Фионе это было безразлично, а мне необходимо, чтобы меня хвалили снова и снова.

Что-то послышалось в ее голосе, заставившее меня посмотреть на нее более внимательно.

– Ты что-нибудь слышала о Фионе? – Это была ужасная догадка. – Письмо?

– Я как раз собиралась тебе сказать, Бернард. Я хотела сделать это прежде, чем ты уйдешь.

– Что ты хочешь сказать?

– Я видела Фи.

– Видела Фиону! Когда?

– Несколько дней назад.

– Где?

– У меня есть милая тетушка, которая живет в Голландии. Мы обычно проводим с ней праздники. Я всегда навещаю ее в день рождения. Она тоже к нам приезжала, но сейчас она слишком слаба для путешествий.

Тесса говорила быстро и невнятно.

– Голландия?

– Вблизи Эйндховена. Она живет в многоквартирном доме, построенном специально для пожилых людей. Там можно вызвать доктора и получить еду. Голландцы умеют устраивать такие вещи очень хорошо, нам должно быть стыдно.

– И Фиона?

– Она тоже была на ужине, по случаю дня рождения. Я чуть не упала от неожиданности. Она сидела там, будто это самая естественная вещь на свете.

– И что ты ей сказала?

– А что я могла сказать, дорогой? Моя тетушка ничего не знает о том, что Фиона перешла к этим негодяям русским. Я не хотела портить день рождения тетушки. Я вела себя так, как и во все предыдущие годы.

– А Джордж был с тобой?

– Джордж не любит семейные торжества. Нет, лучше сказать: он не любит, когда собирается наша семья. Вот когда это его семья, совсем другое дело, их собираются тысячи.

– Я понимаю.

То, что Джордж не любил отца Тессы, было мне понятно, потому что я вполне разделял это чувство.

– Ну и что же Фиона и ваша тетушка? – спросил я.

– Она хочет забрать детей, Бернард.

– Фиона? Моих детей? Билли и Салли?

– Но они и ее дети тоже, – возразила Тесса.

– И ты бы хотела, чтобы она забрала детей?

– Не надо так, Бернард, дорогой. Ты же знаешь, что я этого не хочу. Но она хочет только, чтобы они провели с ней несколько недель.

– В Москве? В Берлине?

– Не знаю. На праздник, она сказала.

– А если они поедут к ней на несколько недель, мы получим их когда-нибудь обратно?

– Я думала об этом, – сказала Тесса, потягивая шампанское. – Но если Фиона обещает отослать их обратно, она сделает это. Даже когда мы были детьми, она никогда, ни по какой самой веской причине не нарушала своих обещаний.

– Если бы вопрос заключался только в Фионе, было бы совсем другое дело, – сказал я. – Но мы столкнемся с советской бюрократией. Я не доверяю даже британской бюрократии, как же я могу положиться на власть советской бюрократии. Это мне вовсе не улыбается.

– Я не понимаю.

– Эти подонки хотят заполучить детей в качестве заложников.

– Для Фионы?

– Она сейчас находится в состоянии возбуждения. Русские выпустили ее на Запад, зная, что она вернется обратно. Но это не может длиться долго. Она скоро разочаруется в советском строе и увидит, что там вовсе не рай, о котором она мечтала все годы.

– Заложники?

– Когда дети будут там, она поймет, что они не смогут поехать на Запад вместе с ней. Они будут отпускать ее только одну. И у нее не будет выбора, ей придется возвращаться к детям.

– Она обратится в суд, чтобы получить право опеки.

– Она так сказала?

– Много раз.

– Ну, конечно, она знает, что департамент не допустит суда, он вынудит меня передать ей детей.

– Это было бы омерзительно.

– Но так они и поступят.

– Но дети тоже имеют права. Суд поступил бы несправедливо, передавая их русским и не гарантируя никаких шансов.

– Может быть, я не должен говорить о том, что они предпримут, но мне кажется, что у Фионы хорошие шансы.

– Бернард, дорогой, присядь на минутку. Я не знала, что ты воспримешь это так близко к сердцу. Хочешь виски или еще чего-нибудь?

– Спасибо, Тесса, я выпью еще шампанского, – сказал я и присел, пока она наливала мне бокал.

– Она сказала, что не хочет ссориться с тобой. Она все еще любит тебя, Бернард, вот что я тебе скажу.

– Не думаю, – ответил я, не уверенный в том, что мне самому приятно слышать эти слова.

Тесса села рядом со мной. Я чувствовал тепло ее тела и запах ее духов. Это был какой-то сильный экзотический запах, выбранный, как я полагаю, для приема, куда она собиралась.

– Я не хотела тебе говорить, но Фиона по-прежнему любит тебя. Она отрицает это, но я вижу ее насквозь.

– Мне от этого не легче, Тесса.

– Она ужасно скучает по детям. Разве не может быть так, чтобы она проводила с ними какое-то короткое время каждый год?

– Может быть, – ответил я.

– Что-то ты не слишком уверенно отвечаешь.

– Фиона очень скрытна, Тесса. Правдива, когда ей это нужно, но все равно скрытна. Конечно, я не должен говорить тебе это. Ты рассказывала еще кому-нибудь, что встречалась с Фионой?

– Конечно нет. Фи тоже никому не скажет.

– Даже Джорджу?

– Даже Джорджу. Клянусь. – Она сделала детский жест пальцем у горла, чтобы доказать, что сдержит клятву.

– А с ней был кто-нибудь?

– Только Фиона. Она оставалась на ночь. У тетушки есть запасная комната. Мы проговорили половину ночи. У Фионы был арендованный автомобиль. Наутро она отправилась в Шипхоль. Она должна была лететь еще куда-то… по-моему, в Париж.

– Почему Фиона не может связаться напрямую со мной?

– Говорит, что ты ей так сказал. Она считает, что лучше связаться этим путем.

Мы некоторое время помолчали, а потом Тесса добавила:

– Она сказала, что виделась с тобой.

– После ее отъезда?

– В лондонском аэропорту. Она сказала, что у вас был короткий разговор.

– Я должен просить тебя забыть об этом, Тесса. Это было очень давно.

– И ты не рассказывал об этом Дики или еще кому-нибудь? Это очень глупо, Бернард. Вы говорили о детях?

– Да, о детях. И я не говорил ни Дики, ни кому-нибудь еще.

– Я тоже не говорила Дики, что видела сестру.

– Я думал об этом, Тесса. Ты хоть понимаешь, что это имеет отношение к твоим делам с Дики?

– То, что я ему об этом не сказала?

– Я не хочу обсуждать с тобой, как Дики зарабатывает на жизнь. Но ты должна понимать, что ваша связь может принести ему громадные неприятности.

– Из-за Фионы?

– Тот, кто захочет сделать ему неприятность, может связать Фиону и Дики через ваши любовные дела.

– Но точно так же он может связать Фиону и Дики, потому что ты работаешь у него.

– Но я не встречаюсь с Фионой регулярно.

– Так же, как и я.

– Это может оказаться труднодоказуемым. И вполне возможно, что даже одной твоей встречи с Фионой достаточно, чтобы боссы Дики сделали для себя выводы.

– Моя сестра перешла к русским. Но это не значит, что я шпионка. И никто не должен подозревать в этом каждого моего знакомого.

– Может быть, и не должен, но все равно будет. И во всяком случае Дики – это не общая масса твоих знакомых… В известном смысле, конечно. Контакты Дики будут проверяться особенно скрупулезно.

– Думаю, что ты прав.

– Конечно, прав.

– Так что же мне делать?

– Я никак не хотел бы, чтобы тебя втянули в проклятый шпионский скандал, Тесса. Я знаю, ты ни в чем не виновата, но многие невиновные попадают в такие скандалы.

– Ты хочешь, чтобы я перестала видеться с Дики?

– Ты должна полностью порвать с ним и без всякого отлагательства.

– Написать ему письмо?

– Ни в коем случае. И почему это женщины непременно стремятся написать письмо, когда кончаются их любовные дела?

– Я сейчас не могу немедленно порвать с ним. У нас назначен обед на послезавтра.

– Ты уверена, что Дики не знает о твоей встрече с Фионой?

– Но я определенно ничего ему не говорила, – ответила Тесса.

Она ответила таким тоном, будто обиделась на совет, который я ей дал, и продолжала:

– Я никому не говорила, ни одному человеку. Но если я сейчас же перестану с ним видеться, он может догадаться, что за этим кроется что-то другое.

– Пообедай с ним и скажи, что это конец.

– А ты не думаешь, что он спросит меня о Фионе?

– Не думаю. Но если он и спросит, ты должна отвечать, что не видела ее с того момента, когда она покинула Англию и уехала в Берлин.

– Ты растревожил меня, Бернард.

– Все будет в порядке, Тесса.

– А что, если они знают?

– Отрицай, что виделась с ней. Если все обернется наихудшим образом, скажешь, что сообщила об этом мне и я приказал тебе не говорить никому. Скажешь, что поняла это требование буквально.

– Но это принесет тебе неприятности?

– Только в том случае, если это произойдет, и только тогда, когда это произойдет. А я помогу тебе только в том случае, если ты прекратишь идиотскую любовную интригу с Дики.

– Я отношусь к этому серьезно, Бернард. На самом деле.

– В департаменте сейчас хватает неприятностей. Возникает масса всяких подозрений. Не время нарушать установленный порядок.

– Для Дики?

– Для каждого.

– А они все еще считают, что ты что-то должен сделать в связи с уходом Фионы?

– Они говорят, что нет, но я думаю, считают.

– Она сказала, что создала массу проблем для тебя.

– Фиона? – спросил я.

– Она сказала, что сожалеет об этом.

– Как будто только она одна сбежала.

– Она сказала, что должна была сделать это.

– Дети о ней совсем не вспоминают. Иногда меня это беспокоит.

– Они у тебя счастливые. У них славная няня. Ты даришь им уйму любви, Бернард. То, в чем так нуждаются все дети. И мы хотели этого же от папочки, но он предпочитал давать нам деньги. Его время было слишком дорого.

– Я всегда отсутствую или задерживаюсь на работе или еще что-нибудь такое.

– Я не имела в виду это, Бернард. Любовь не измеряется в человеко-часах. Ты не должен отмерять время. Дети знают, что ты их любишь. Они знают, что ты работаешь только для них. Они понимают все.

– Надеюсь, что понимают.

– Ну, а что ты все-таки сделаешь? Позволишь Фионе их забрать?

– Будь я проклят, если что-то могу предугадать, – ответил я. И это была правда. – Но ты должна прекратить видеться с Дики.

Вновь созданная комиссия, которая взяла на себя работу со Штиннесом, не теряла времени даром, демонстрируя свою значимость и готовность работать. Для новичков комиссия казалась примером сотрудничества разных ведомств, но для тех, кто хоть что-то понимал, все это представлялось полем сражения, где министерство внутренних дел и министерство иностранных дел сводило старые счеты.

Главной хорошей новостью, которую Брет Ранселер и Морган принесли на Нортумберленд-авеню, было то, что комиссия получила собственное помещение. Им теперь прибавилось работы. Как и все вновь организованные бюрократические учреждения, они не считались с расходами. Был утвержден штат в шесть человек, для которых потребовался хорошо оборудованный и отапливаемый офис с коврами, и все оборудование для канцелярской работы: письменные столы, пишущие машинки, шкафы для папок и, конечно, женщина, которая приходит очень рано, чтобы убрать и вытереть пыль, и другая женщина, чтобы готовить им чай. И мужчина, который натирает пол и закрывает помещение на ночь.

– Брет обустраивает там себе маленькую империю, – сказал Дики. – Он рьяно искал себе применения с тех пор, как закрылся комитет по экономическим исследованиям.

В этом были выражены все надежды Дики. Пусть Брет становится монархом где угодно, лишь бы только он не врывался в маленькое королевство Дики. Я внимательно посмотрел на него, прежде чем ответить. Пока не поступало никаких официальных заявлений, что лояльность Брета находится под вопросом. Поэтому я подхватил мысль Дики. Но я хотел бы знать, действительно ли я сам больше не нахожусь в департаменте под подозрением.

– Работа со Штиннесом не может продолжаться вечно, – сказал я.

– Брет сделает все, что может, – ответил Дики.

Он был в хлопчатобумажном жилете. И сложил руки на груди так, будто прятал кисти рук от чужого взгляда. Это была явно нервная поза. Дики стал вообще очень нервным с того дня, когда он обедал с Тессой, – с того самого обеда, за которым она должна была сказать Дики об их разрыве. Я очень надеялся, что это произошло.

– Мне все это не нравится, – сказал я.

– Не только вам, – заметил Дики. – Благодарите свои счастливые звезды, что вы не бегаете вокруг Брета и Моргана и всех этих людей. Я вытащил вас из этого, верно?

Он сидел в моем маленьком скромном кабинете, наблюдая, как я пытаюсь разобраться в том ворохе дел, которые он навалил на меня за последние две недели. Он сидел на моем столе, играя со скрепками и сувенирным стаканом с ручками и карандашами.

– Я благодарен вам, – ответил я. – Но мне не нравится то, что они там делают.

– А что такое?

– Они берут показания у всех подряд. По их выбору. Слышал, что они даже собираются побывать в Берлине, чтобы поговорить с людьми, которые не могут сюда приехать.

– А что в этом плохого?

– Они хотят разработать дело Штиннеса. Но они не должны совать нос в то, как мы его завербовали.

– В принципе? – Он очень быстро схватывал все, что относилось к внутренним делам департамента.

– Да, в принципе. Мы не должны давать возможность людям из министерства внутренних дел вмешиваться в наши заграничные операции. Это наше дело, и мы отстаивали его в течение всех этих лет, разве не так?

– Межведомственная склока. Так вы это себе представляете? – спросил Дики.

Он разогнул металлическую скрепку и осмотрел мой кабинет, который я делил с секретаршей, работающей неполный рабочий день, как будто видел все это впервые.

– Они собираются допросить меня, а может быть, и вас. Вернер Фолькман приезжает сюда, чтобы дать показания. И его жена тоже. Когда этому будет конец? Скольких еще людей мы должны им доставить, прежде чем они закончат свои дела?

– Зена? И вы утвердили приезд Зены Фолькман в Лондон?

Он провел ногтем по стопке бумаги так, что послышался характерный звук.

– Все должно идти за счет той комиссии, – сказал я. – Самое главное, что должно быть решено, – это откуда им брать деньги.

– Работники департамента, которых вызывает эта комиссия, могут не отвечать на вопросы, кажущиеся им неуместными.

– Кто так сказал?

– Таков порядок, – ответил Дики.

Он швырнул скрепку в корзину для бумаг, но промахнулся.

– Для других департаментов, да. Но эта комиссия создана нашим руководством. Много ли свидетелей пошлет ее к чертям?

– Наш ГД явно не в себе, – сказал Дики. – Он сделал на старости лет явно не то, что надо. Следовало бы ободрить Штиннеса и поддерживать его надежды, что все будет хорошо.

– А мне кажется, что виноват Брет, – сказал я, чтобы прощупать почву.

– В чем?

– Он позволил этой проклятой комиссии забрать себе уж слишком много прав.

– А зачем ему это надо? – спросил Дики.

– Не знаю, – ответил я.

Еще не было никаких признаков того, что Брет находится под подозрением.

– Может быть, чтобы придать себе больше веса? – настаивал Дики.

– Может быть.

– Но сама комиссия настроена против него, Бернард. Брета никто не поддержит, если он нарушит правила. Вы же знаете, с кем он столкнется. У него нет друзей за этим столом.

– И как же Морган? – спросил я.

Я не задавал этого вопроса всерьез, но Дики воспринял его со всей серьезностью.

– Морган ненавидит Брета. Рано или поздно они столкнутся. Просто сумасшествие сводить их вместе в одной комиссии.

– Особенно, когда всем известны их натянутые отношения.

– Верно, – сказал Дики.

Он смотрел на меня, грызя ноготь. Я пытался продолжить свою бумажную работу, но Дики продолжал сидеть на моем столе. И вдруг он сказал:

– Все кончено.

Я вопросительно поднял на него глаза.

– Между мной и вашей кузиной. Финита!

Чего он ожидал от меня? Чтобы выразил ему свои сожаления? Сказала ли ему Тесса, что я обо всем знаю, или он только догадывался об этом? Я поднял на него глаза, чтобы посмотреть, серьезен ли он или по-прежнему улыбается. Я хотел прореагировать на его слова так, как ему бы того хотелось. Но Дики не смотрел на меня, он вперил взгляд в пространство, вспоминая, наверное, о своем последнем тет-а-тет с Тессой.

– Это должно было кончиться, – продолжал Дики. – Она, конечно, расстроена, но я так решил. Это все приносит горе Дафни. Женщины могут быть очень эгоистичными, вы же знаете.

– Да, знаю, – согласился я.

– Тесса тянулась ко мне многие годы, вы же видели это, я уверен.

– Да, конечно, – подтвердил я.

– Я любил ее, – продолжал Дики.

Ему надо было выговориться и снять с себя этот груз, а я был для него единственной подходящей аудиторией. Я откинулся на спинку стула и дал ему возможность продолжать. Он не нуждался в том, чтобы его подгоняли.

– Может быть, только однажды за всю жизнь вы попадаете в капкан, из которого невозможно освободиться. Известно, что это нехорошо, что люди вокруг будут шокированы, известно, что это не кончится добром. Но все равно освободиться невозможно.

– Так и случилось между вами и Тессой? – спросил я.

– Целый месяц я не мог выкинуть ее из головы. Она занимала все мои мысли. Я даже не мог работать.

– А когда это случилось?

Слова Дики о том, что он не мог работать, не позволяли мне точно определить время, когда это произошло.

– Уже давно, – сказал Дики. Его руки были по-прежнему сложены, он крепко обхватил ими себя. – А Дафни говорила вам?

Теперь осторожно. Красный сигнал опасности загорелся у меня в голове.

– Дафни? Ваша Дафни?

Он кивнул.

– А что она должна была мне говорить? – спросил я.

– О Тессе, разумеется.

– Они подруги, – сказал я.

– Я имею в виду, говорила ли она о том, что у меня любовные дела?

– С Тессой?

– Конечно, с Тессой.

Кажется, я немного переиграл. Он мог вспылить, а мне этого совсем не хотелось.

– Дафни не стала бы говорить со мной о таких вещах, Дики.

– Я подумал, что, рассказав вам об этом, она могла облегчить свое сердце. Она уже надоедала нескольким нашим друзьям. Она говорила им, что будет добиваться развода.

– Я рад, что все обошлось, – сказал я.

– Но даже сейчас она в плохом настроении. Вы думаете, она вне себя от радости, да? А вот Тессу я сделал несчастной, очень несчастной, не говоря уже о том, что я принес в жертву самого себя. Финита!

Он сделал резкий жест рукой и продолжал:

– Я оставил женщину, которую действительно любил. Вы думаете, что Дафни стала счастливой? Нет… Знаете, что она мне сказала этой ночью? Она сказала, что я был эгоистом.

Дики осклабился и попытался улыбнуться.

– Эгоистом! Надо же такое сказать!

– Но развод, это было бы ужасно! – заметил я.

– То же самое говорил и я. Подумай о детях, говорил я. Если мы разойдемся, дети будут страдать больше, чем любой из нас. Значит, вы никогда не знали, что у меня была связь с вашей двоюродной сестрой?

– Вы хорошо это скрывали, Дики, – ответил я.

Ему было приятно слышать мою похвалу.

– У меня в жизни была масса женщин, Бернард.

– В самом деле?

– Я не из тех, кто хвастается победами, вы же знаете, Бернард, но одной женщины мне всегда было мало. У меня мощное половое влечение. Мне вообще не надо было жениться. Я вспоминаю, мой старый наставник говорил мне, что каждая женщина в душе мать, а каждый мужчина в душе – холостяк.

Он хмыкнул.

– У меня в пять встреча с Фолькманом, – напомнил я ему.

Дики посмотрел на часы.

– Что, уже время? Как быстро оно бежит. Каждый день то же самое.

– Хотите ли вы, чтобы я кое о чем переговорил с ним, прежде чем он попадет в комиссию Штиннеса?

– Комиссию Ранселера, вы хотели сказать. Брет умно поступил, назвав эту комиссию комиссией Ранселера, нам легче контролировать ее действия.

Дики сказал это таким тоном, будто мы уже потеряли контроль за этой комиссией.

– Как бы она ни называлась, хотите ли вы, чтобы я дал инструкцию Вернеру Фолькману о том, что им говорить?

– А разве есть что-то, чего он, по нашему мнению, не должен им говорить?

– Да, конечно. Я предупрежу его, чтобы он не раскрывал оперативные методы, коды, конспиративные квартиры…

– Боже правый! – вскричал Дики. – Ясно, что он не должен раскрывать секреты департамента.

– Но ему это не известно, ему надо об этом сказать.

– Вы имеете в виду, что следует предупреждать всех наших людей, которых вызывают для дачи показаний?

– Вы должны быть уверены, что каждый, кого вызывают на комиссию, знает, какой линии ему следует придерживаться.

– Сказать об этом Брету?

– Все равно он узнает.

Дики слез со стола и забегал взад-вперед по моему кабинету, сгорбившись и засунув руки в карманы джинсов.

– Есть кое-что, что вам было бы полезно знать, – сказал он наконец.

– Что именно? – спросил я.

– Давайте вернемся назад к тому вечеру, помните, вы приехали из Берлина с расшифровкой… той немецкой женщины, которая исчезла в Хафеле под Рождество. Помните?

– Как я могу забыть?

– Вы были очень взволнованы из-за радиокодов, которыми она пользовалась. Я прав?

– Правы, – ответил я.

– Не повторите ли вы мне все снова?

– Коды?

– Все, что говорили мне в тот вечер.

– Я сказал, что она передавала важные материалы. Я сказал, что это были материалы, которые они не хотели передавать через посольство.

– И вы сказали, что это хорошо. Вы сказали, что, может быть, материалы, которые передавала эта женщина, были получены ею от Фионы.

– Но это не более чем догадка. – Я начал понимать, что хочет от меня услышать Дики.

– Вы сказали про два кода. И вы утверждали, что это необычно.

– Да, необычно для одного агента.

– Вы начинаете что-то скрывать от меня, Бернард. Это очень осложняет мою жизнь.

– Но если вы точно скажете мне, что вам нужно, я тоже буду более точным.

– По-вашему, вообще во всем моя вина. Вы мастер по части этого.

– Там было два кода. Что еще вы хотите знать?

–«Железная пята» и «Джейк». Вы сказали, что Фиона это «Железная пята». А потом вы сказали: «Кто же, черт возьми, „Джейк“? Верно?»

– Но потом я обнаружил, что «Железная пята» это неправильный перевод слов «Чугунное литье».

Дики нахмурился.

– Значит, вы работали по этому делу несмотря на то, что я вам запретил?

– Я был у Сайлеса Гонта. Там был Брамс Четвертый. Я отметил распределение материала и спросил его об этом.

– Вы чертовски недисциплинированны, Бернард. Я же сказал вам оставить это.

Он хотел, чтобы я ему как-то ответил, но я молчал и вынудил его продолжать:

– Ну ладно, о’кей. И что вы выудили у него?

– Ничего нового, но он подтвердил то, что я думал.

– Что, если есть два кода, то есть и два агента?

– Нормально!

– Вы были правы, Бернард. Теперь мы, может быть, увидим убийство этой Миллер в ином свете. КГБ убрал ее, чтобы она не выдала информацию. Но, к несчастью для этих подонков с той стороны забора, она уже рассказала кое-что… вам.

– Понимаю, – сказал я.

Я догадался, что произойдет, но Дики любил выжимать максимальный эффект изо всего.

– Вы спрашивали меня, кто же такой «Джейк», черт возьми. Ну вот, теперь я могу ответить вам на этот вопрос. «Джейк» это Брет Ранселер. Брет – двойной агент, и может быть, уже много лет. У нас есть рапорты еще тех времен, когда он был в Берлине. Ничего утверждающего, ничего, что давало бы прямые доказательства, но теперь все сходится.

– Но это ужасный удар, – сказал я.

– Еще какой удар, но я не вижу, чтобы вы были очень уж удивлены, Бернард. У вас разве не появлялись подозрения на его счет?

– Нет, не появлялись…

– Не очень-то мне приятно задавать вам такой вопрос. Это делает меня похожим на Джоя Маккарти. Суть состоит в том, что ГД занимается этой задачей. Теперь вы, может быть, понимаете, почему Брет сейчас на Нортумберленд-авеню разбирается с этими тугодумами из МИ-5?

– И старик отправил его к людям из МИ-5, ничего им не сказав?

– Сэр Генри никогда такого не сделает, особенно если это касается нашего человека. Нет, МИ-5 ничего об этом не знает. Просто старик хотел, чтобы Брет был подальше от нашего здания и наших бумаг все то время, пока отдел внешних расследований будет им заниматься… Но это все строго между нами, Бернард. Я не хочу, чтобы хотя бы одно слово вышло из этой комнаты. И не хочу, чтобы вы говорили об этом Глории или кому-нибудь из таких же, как она.

– Не скажу, – ответил я. Самым интересным было то, что я уже слышал все это от Дафни.

А у Дафни нет причин быть к нему хорошо расположенной, тогда как Глория была проверенным работником и каждый день имела дело с такими секретными материалами, которых и Дики не показывали.

– Брет не знает, что он находится под подозрением. И очень важно, чтобы он не почувствовал никакого намека на это. Если он тоже сбежит из страны, это будет очень плохо.

– Он будет подвергнут допросу?

– Старик в крайней растерянности.

– Черт побери, Дики, кто-то должен поговорить со стариком. Больше так не может продолжаться. Я не знаю, какие доказательства есть против Брета, но он должен получить возможность объяснить свои поступки. Мы не можем решать его судьбу, когда он отключен от всего и не знает, что происходит.

– Это не совсем так, – сказал Дики.

– Что значит «не совсем так»? – спросил я. – А вам бы понравилось, если бы я сказал Брету, что вы и есть тот самый «Джейк»?

– Вы знаете, это просто смешно, – возразил Дики.

– Но это еще неизвестно, – сказал я.

Дики изменился в лице.

– Нет, нет, нет… Я не хочу сказать, что агентом КГБ можете оказаться вы. Я хочу сказать, что это очень смешно, но и вы можете быть под подозрением.

– Надеюсь, вы не будете поднимать шум вокруг этого, – сказал Дики. – Я колебался, говорить ли вам. Может быть, я допустил ошибку.

– Дики, для департамента и для всех, кто здесь работает, лучше всего было бы, чтобы эти дела относительно Брета разрешились как можно скорее.

– Но службе внешней безопасности нужно время, чтобы собрать необходимые доказательства.

– Службе внешней безопасности всегда нужно время, чтобы собрать как можно больше доказательств. Таковы особенности их работы. Если в этом проблема, то и Брету надо дать время.

– Допустим, что он виновен, тогда он убежит.

– Допустим, что он невиновен, и ему надо дать возможность подготовиться к защите.

Дики решил, что для меня это трудный разговор. Сложив губы, как он всегда делал, когда волновался, он примирительно произнес:

– Не нервничайте, Бернард. Думаю, что вы останетесь довольны.

– Доволен тем, что – как вы мне говорите – Брет тайный агент КГБ?

– Да нет, конечно, не этим. Но мне казалось, вам должно быть приятно, что настоящий виновник наконец раскрыт.

– Настоящий виновник?

– Но и вы были под подозрением. Вы должны были понимать, что ваша карта вовсе не так уж чиста после того, как Фиона перебежала к ним.

– Вы сами говорили мне, что все это в прошлом, – возразил я.

Мне было не по себе. Я понимал, что он тогда говорил мне это, чтобы приободрить меня.

– Неужели вы не понимаете, что, если Брет – агент, которого они ищут, это совершенно очистит вас?

– Вы говорите загадками, Дики. Что значат ваши слова «которого они ищут?». Я не заметил, чтобы они кого-то искали.

– Ищут соучастника.

– Я все еще не понимаю, – сказал я.

– Тогда вы намеренно прикидываетесь тупицей. Если у Фионы есть соучастник в департаменте, то естественно предположить, что Брет как нельзя лучше подходит для этой роли. Верно?

– Почему же тогда я не кажусь вам наиболее подходящим?

Дики в досаде хлопнул руками по коленям.

– Боже мой, Бернард! Каждый раз, когда кто-то пытается только предположить что-либо подобное, вы готовы отгрызть ему голову.

– Если не я, то почему тогда Брет?

У Дики вытянулось лицо, и он покачал головой:

– Они были очень близки, Бернард. Брет и ваша жена, они были очень близки. Я не должен объяснять вам, каким образом это делается.

– Не хотите ли продолжить?

– Не принимайте близко к сердцу. Я не думаю, что там было что-то такое, что делалось только для соблюдения приличий, но Брет и Фиона на самом деле были добрыми друзьями. Я понимаю, как смешно это звучит в контексте обычных разговоров в департаменте, но они действительно были друзьями. Они имели много общего, их воспитание тоже было похожим. Я помню, как Брет как-то был у вас на обеде. Фиона говорила о своем детстве… они обменивались воспоминаниями о разных местах и людях.

– Но Брет годится Фионе в отцы.

– А я и не отрицаю этого.

– Как они могли обмениваться воспоминаниями?

– О местах, где они бывали, Бернард. О разных местах и о том, что там происходило. Охота, стрельба, рыбная ловля… вы знаете. Отец Брета любил лошадей, как и ваш тесть. Фиона и Брет учились верховой езде и горным лыжам прежде, чем они начали ходить. Оба они инстинктивно отличали хорошую лошадь от плохой, хороший снег от плохого, свежий салат от консервированного, хорошего слугу от плохого… Богатые люди совсем другие, Бернард.

Я не ответил. Здесь было нечего сказать. Дики был прав. У них было много общего. Я всегда боялся, что она уйдет к Брету. Мои опасения никогда не связывались с молодыми привлекательными мужчинами, я всегда считал Брета своим главным соперником. С самого первого дня, когда я ее увидел, или по крайней мере с того дня, когда я предложил Брету взять ее на работу, я боялся, что ее к нему потянет. Могло ли это привести к тому, чего я больше всего боялся? Было ли в моем отношении к Брету и Фионе что-то такое, что могло подтолкнуть их друг к другу? И чего же не было во мне такого, что они увидели друг в друге и обсуждали это так радостно?

– Вы понимаете, что я имею в виду, – сказал Дики после моего продолжительного молчания. – Если вообще имеется соучастник, то Брет – первый, кто попадает под подозрение.

– Один процент побуждения и девяносто девять процентов стечения обстоятельств, – сказал я, как бы не намереваясь произнести это вслух.

– Что вы сказали?

– Один процент побуждения и девяносто девять процентов стечения обстоятельств. Так говорит Джордж Косински о преступлении.

– Я знаю, слышал это раньше, Тесса говорила об этом. Но она имела в виду секс.

– Может быть, они оба правы.

Дики потянулся, чтобы похлопать меня по плечу.

– Не мучайтесь по поводу Фионы. Ничего не было между ней и Бретом.

– Мне все равно, даже если и было, – сказал я.

Наш разговор, похоже, закончился, а Дики все медлил с уходом. Он поиграл клавишами пишущей машинки и сказал:

– Как-то мы с Бретом были в Киле. Вы знаете этот город?

– Я бывал там, – ответил я.

– Странный город. Разбомблен во время войны в пух и прах и отстроен после ее окончания. Новые здания не относятся к тем, за которые дают архитектурные премии. Там главная улица идет вдоль набережной, помните?

– Вспоминаю. – Я старался понять, к чему он клонит, но не мог.

– По одной стороне улицы – универсальные магазины и офисы, а по другую стоят морские корабли. Это кажется нереальным, прямо как на сцене, особенно ночью, когда корабли ярко освещены. Наверное, до бомбежки там были узкие улочки и бары на набережной. Теперь там стриптиз-бары и дискотеки, но все в новых зданиях. Там такая же сексуальная атмосфера, как на Фулхэм-Хай-стрит.

– Они охотились за верфями.

– Кто?

– Бомбардировщики. Немцы там строили подводные лодки. В Киле. Полгорода работало на этих верфях.

– Я ничего об этом не знал, – сказал Дики. – Единственное, что я помню, Брет должен был устроить там встречу со связным. Мы пришли в бар около одиннадцати вечера, но там было почти пусто. Бар был хорошо обставлен, красный бархат и ковры на полу, но был совсем пустой, только несколько постоянных посетителей, бармен да официантки. Я так и не разобрался – ночная жизнь в Киле начинается позже или ее вообще нет.

– Летом это прекрасное место.

– Вот и Брет говорил то же самое. Он знает Киль. Там бывают каждое лето парусные регаты – «Неделя Киля». Брет старался их не пропустить. Он показывал мне снимки, сделанные в яхт-клубе. На них были яхты с раздутыми яркими парусами-спинакерами. Девочки в бикини. «Неделя Киля»… Может быть, я летом возьму туда свою яхту, но в тот раз была середина зимы и казалось, что я в жизни никогда так не мерз.

Я пытался догадаться, куда же он клонит.

– А почему вы с Бретом сами занимались этим? Разве у вас не было там людей? И почему гамбургское отделение не могло этим заняться?

– Это было связано с большими деньгами. Официальная цель состояла вот в чем: мы платим деньги, а русские отдают нам пленника, которого они задерживали. Это было политическое дело. Кабинет министров требовал полной секретности. Вы же знаете. Сначала хотели сделать это в Берлине обычным способом, но потом Брет обсудил это с Харрингтоном, и они решили, что Брет должен сделать все сам. А я должен был ему помогать.

– Это было, когда Брет еще возглавлял комитет экономической разведки?

– Нет, раньше, когда это называлось европейским экономическим бюро и Брет официально был там только заместителем руководителя. Но не следует думать, что эта работа в Киле входила в круг обязанностей бюро. Я понял, что Брет делал это по особому приказу ГД.

– Европейское экономическое бюро… Боже, как давно это было.

– Многие годы прошли. Да, задолго до того, как Брет получил свой шикарный офис и пригласил туда декоратора.

– А почему вы рассказываете мне об этом? – спросил я.

Мне казалось, что Дики уже все сказал.

– Я был совершенно наивен. Я ожидал увидеть хорошо одетого официального дипломатического представителя, но человек, которого мы встретили, напоминал палубного матроса с одного из шведских паромов, хотя я заметил, что он прибыл в большом черном «вольво» с водителем. Он мог только что пересечь границу, там это несложно.

Дики потер лицо и продолжал:

– Он был большой пройдоха, этот пожилой мужчина. Он хорошо говорил по-английски. Мы болтали достаточно долго. Он сказал, что когда-то жил в Бостоне.

– Вы говорите о советском представителе?

– Да. Он представился как полковник КГБ. В документах значилось, что его фамилия Попов. Она легко запоминается, я ее помню с тех пор.

– Продолжайте, Дики, я слушаю вас. Попов довольно распространенная русская фамилия.

– Он был знаком с Бретом.

– Откуда же?

– Бог его знает. Но он узнал его и поздоровался: «Добрый вечер, мистер Ранселер!»

– Вы же сказали, что в баре было пусто. Он мог легко догадаться, кто вы такие.

– Нет, там было достаточно людей, чтобы вошедшему было нелегко узнать, кто из них Ранселер.

– И как Ранселер ему ответил?

– Там было очень шумно. В этих местах они включают диско-музыку на такую громкость, что не выдерживают барабанные перепонки. Брет, казалось, не услышал его. Но этот Попов, несомненно, знал Брета и раньше. Он говорил с ним совершенно по-приятельски. А у Брета было лицо, как у этих истуканов с острова Пасхи. Потом я заметил, что его друг Попов наконец понял, чем встревожен Брет. Немедленно вся фамильярность была отброшена прочь. Имя Брета больше не упоминалось, и все стало очень официальным. Потом мы все перешли в туалетную комнату и там пересчитали деньги, складывая их в раковину под краном. Когда все было кончено, Попов пожелал спокойной ночи и удалился. Ни подписи, ни расписки, вообще ничего. И не было сказано «Доброй ночи, мистер Ранселер», а на этот раз только «Доброй ночи, джентльмены». Я начал волноваться, все ли мы правильно сделали, но они освободили нашего человека на следующий день. Вы когда-нибудь выполняли такую работу?

– Один или два раза.

– Они сказали, что КГБ предпочитает наличные. Это верно?

– Не знаю, Дики. И никто не знает с уверенностью. Мы можем только догадываться.

– Ну, а откуда он мог знать Брета?

– Я и этого не могу объяснить. Вы считаете, что они были знакомы раньше?

– Однако Брет никогда не выполнял оперативной работы.

– Но, может быть, он таким же образом передавал деньги и раньше, – строил я свои догадки.

– Он сказал мне, что нет. Он никогда не выполнял раньше такой работы.

– А вы не спросили Брета, знает ли он этого русского?

– Я был начинающим мальчишкой, а Брет входил в руководящий состав.

– Вы доложили об этом?

– О том, что человек из КГБ назвал его «мистер Ранселер»? Нет, мне это не показалось столь важным. Только теперь я понял, что это может быть очень важным. Как вы думаете, я должен доложить об этом службе внутренней безопасности?

– Подождите немного, – ответил я. – У Брета и без того будет много вопросов, на которые ему придется отвечать.

Дики выдавил улыбку, хотя не переставал грызть ноготь. Он был встревожен. Конечно, не за Брета, а за себя.

Мы отпраздновали годовщину свадьбы Вернера и Зены. Это не было точной датой, но Глория предложила устроить обед в честь Фолькманов, раз уж они приехали в Лондон по вызову комиссии.

Глория не была великой кулинаркой. Она приготовила салат и телячьи отбивные, а на торте из магазина было написано шоколадом: «Поздравления Зене и Вернеру».

Не без некоторых опасений я разрешил детям остаться с нами за столом. Я предпочел бы, чтобы они пообедали с Нэнни наверху, но в этот вечер она была свободна и отправилась на встречу со своими друзьями. Поэтому дети сидели с нами за столом и смотрели, как Глория играет роль хозяйки, делая все то, что недавно делала их мама. Билли выглядел довольно спокойным, потому что его внимание было поглощено необыкновенным шоколадным тортом, но Салли сидела молча и с напряженным лицом. Она следила за каждым движением Глории, и в том, как Салли передавала тарелки, виделся молчаливый упрек. Глория все это должна была заметить, но она не подавала ни малейшего вида. Она умно вела себя с детьми, была приветливой, внимательной, убедительной, готовой прийти на помощь – и никогда не пересекала тот рубеж, за которым, играя роль матери, могла бы спровоцировать сопротивление. Глория следовала примеру Нэнни, постоянно советовалась с ней и во всем полагалась на нее – и в результате вышло, что Нэнни как бы исполняла роль Фионы, а Глория стала то ли суперняней, то ли старшей сестрой.

Но тонкий инстинкт Глории в обращении с детьми вдруг изменил ей, и она взяла мягкий стул Фионы, на котором та обычно сидела, возглавляя стол. Она села в конце стола, где еда и вина были под рукой. И дети в первый раз увидели ее в роли хозяйки и, может быть, в первый раз поняли, что мама безвозвратно для них потеряна.

Поэтому, когда дети выпили в честь Зены и Бернера яблочного сока и попробовали шоколадный торт и Глория повела их наверх, чтобы переодеть в пижамы и уложить спать, я был почти готов идти вместе с ними. Но в тот самый момент Зена как раз подошла к середине длинного рассказа о своих богатых родственниках в Мехико, поэтому мне пришлось остаться. Прошло довольно много времени, прежде чем Глория вернулась. С ней пришел Билли в новой пижаме. Он нес новый игрушечный кран, который считал необходимым показать Вернеру.

– А где Салли? – спросил я, целуя Билли на ночь.

– Она поплакала немного, – ответила Глория. – Чуточку возбуждена. Хорошо поспит, и все пройдет.

– Салли говорит, что мама никогда не вернется обратно, – сказал Билли.

– Ну, что значит никогда, – попытался я его успокоить и поцеловал еще раз. – Я поднимусь и поцелую Салли.

– Она уснула, – ответила Глория. – С ней будет все в порядке, Берни.

Даже после того, как Билли лег в постель и Зена закончила свою длинную историю, я продолжал тревожиться о детях. Мне казалось, Салли почувствовала, что никому не может доверять. Бедное дитя.

– А как вы запомнили дату нашей свадьбы? – спросила меня Зена Фолькман.

– Я всегда ее помню, – ответил я.

– Он лжец, – сказала Глория. – Он заставил меня позвонить секретарю и спросить.

– Вы не должны выдавать все секреты Берни, – посоветовал ей Вернер.

– Но это прекрасный сюрприз, – сказала Зена.

Обе женщины сидели рядышком на диване. Обе они были очень молоды, но так отличались одна от другой, как могут отличаться только женщины. Глория была высокой блондинкой с прекрасной кожей и мягкими манерами. Зена Фолькман была небольшой и темненькой, с кипучей энергией и готовностью немедленно вспыхнуть. На ней была дорогая одежда, и она надела много драгоценностей. На Глории была твидовая юбка и свитер с круглым воротом и только одна маленькая плоская серебряная брошь.

Вернер в этот вечер был настроен ностальгически и рассказывал одну за другой истории из тех времен, когда мы были вместе в Берлине. Обе женщины стойко переносили воспоминания о наших юношеских похождениях, но все-таки не выдержали. Глория поднялась с дивана:

– Еще кофе? Бренди?

Она вылила остатки кофе мне и Вернеру и сказала:

– Распорядись бренди, Бернард. А я пойду сварю еще кофе и уберу посуду.

– Можно я вам помогу? – продолжала Зена Фолькман.

Глория отказалась, но Зена настояла и помогла ей убрать со стола и погрузить посуду в посудомоечную машину. Эти две женщины быстро нашли общий язык, я слышал их смех, доносившийся из кухни. Когда Зена вошла, чтобы забрать со стола последние тарелки, она была уже в фартуке.

– Как все это было, Вернер? – спросил я его, когда наконец появилась возможность поговорить с ним наедине. Я налил ему своего отличного бренди, передал кофе и предложил сливки. Но Вернер отказался от сливок, и я вылил остатки в свою чашку.

– Сигару?

– Нет, спасибо. Если ты смог бросить курить, смогу и я, – сказал Вернер.

Он отпил немного кофе и продолжал:

– Все было так, как ты и говорил.

Он имел в виду свое посещение комиссии. Вернер откинулся на спинку кресла. Несмотря на эту позу, он выглядел довольно подтянутым, строгая диета Зены возымела свое действие. Правда, он выглядел усталым. Я полагаю, что всякий, женившийся на Зене, выглядел бы усталым, тем более после визита в эту комиссию. Сейчас Вернер зажал нос между большим и указательным пальцами, что он делал всегда, когда хотел сосредоточиться. Но на этот раз его глаза были закрыты, и мне показалось, что он сейчас был бы не прочь просто поспать.

– Не было неожиданностей? – спросил я.

– Не было неприятных неожиданностей. Но я никак не ожидал увидеть в этой комиссии этого проклятого Генри Типтри. Ты его знаешь, он принес тебе кучу неприятностей. Я думал, что он служит в отделе внутренней безопасности.

– Эти отделы министерства иностранных дел кочуют из департамента в департамент. Все стараются от них избавиться. Похоже, что эта комиссия самое подходящее для них место, они никому здесь не мешают.

– И Брет Ранселер председатель.

– Это последний шанс Брета стать большим человеком, – пошутил я.

– Я слышал, он может попасть в Берлин на место Фрэнка, когда тот уйдет в отставку.

– Я слышал то же самое, но могу назвать тебе нескольких людей, которые сделают все возможное, чтобы этому помешать.

– Ты имеешь в виду Дики?

– И Дики тоже.

– А почему? Дики тогда станет боссом Брета. Разве не этого он все время добивался?

Даже Вернер не понимал полностью всех нюансов управления лондонским Центром. Это вообще уникальная британская особенность.

– Германский отдел является старшим по отношению к резидентуре в Берлине только в некоторых отношениях, а в других полагается на ее мнение. Это твердое правило. Все зависит от ранга лиц, которые руководят этими подразделениями. Когда мой отец был резидентом в Берлине, все ожидали от него, что он будет делать то, что ему прикажут. Но когда туда попал с руководящих постов в лондонском Центре Фрэнк Харрингтон, он не захотел получать приказы от Дики, чья карьера была главным образом связана с армией.

– Карьере Дики никогда не помогала его военная служба, – заметил Вернер.

– Не заставляй меня говорить об этом, Вернер.

– Но это не принесет пользы. Ни тебе, ни департаменту, ни тому, кто работает на германский отдел.

– А я думал, что ты поддерживаешь Дики, – сказал я.

– Только в тех случаях, когда ты стараешься представить его полным шутом. Ты недооцениваешь его, Бернард, и делаешь крупную ошибку.

– Во всяком случае, Дики против того, чтобы Брета назначили в Берлин. А Морган, приближенный человек нашего ГД, ненавидит Брета и хочет, чтобы Дики действовал против него. И Дики сделает все, что скажет ему Морган.

– Тогда ты получишь это место, – сказал Вернер с удовлетворением.

– Нет никаких шансов.

– Почему же? Кто еще там есть?

– Множество людей хотели бы получить этот пост. Я знаю, Фрэнк любит говорить, что это место – настоящая Сибирь для службы и что здесь похоронены многие карьеры. Может быть, оно и так, но каждый хочет получить это место, Вернер, потому что тогда он сможет сказать: я все-таки сумел добиться этого.

– Но у тебя достаточно высокий ранг, и ты единственный, кто имеет настоящий опыт. Они просто не могут обойти тебя, Берни. Это было бы настоящим абсурдом.

– Насколько я знаю, мое имя даже не рассматривается.

– Сходи к ГД, – посоветовал Вернер. – Заручись его поддержкой.

– Да он не всегда даже вспоминает, как меня зовут.

– Ну, а как насчет Фрэнка Харрингтона? Ты можешь на него рассчитывать, да?

– Они не станут слушать, что будет говорить им Фрэнк по поводу своего преемника. Они хотят иметь там новую метлу. Настойчивые рекомендации Фрэнка могут возыметь как раз обратное действие.

Я невольно улыбнулся, поймав себя на том, что употребил любимое жаргонное выражение Дики «обратное действие», которое я просто ненавидел. Я потихоньку спускаюсь на тот уровень.

Вернер спросил:

– А Фрэнк Харрингтон возражал против назначения людей из МИ-5 в эту комиссию?

– Я присутствовал на совещании. Фрэнк только и сказал «да, сэр» без обсуждения или возражений. Он сказал также, что это «блестящее решение». Он очень близок к ГД. Стоит тому только сказать, и Фрэнк его безоговорочно поддерживает.

– Фрэнк Харрингтон сказал о'кей? Почему? Это для меня загадка, – сказал Вернер.

Он прекратил терзать свой нос и смотрел на меня в ожидании ответа.

– ГД хочет держать Брета какое-то время подальше от департамента. Вокруг Брета сейчас много разговоров. Иногда даже истерических.

Вернер долго смотрел на меня. Он натянул на лицо маску непроницаемости и постарался выглядеть не чересчур самодовольным.

– Ну вот теперь еще и новое дело, – сказал он, не сумев скрыть нотку торжества в голосе. – Я думаю, ты помнишь ту рождественскую встречу, когда ты приехал к нам от Ланге с головой, набитой подозрениями по поводу Брета.

Он улыбнулся. Только сделав над собой усилие, он сдерживал голос на обычном уровне, будто не собирался произнести что-то чрезвычайно важное для меня, а рассказывал обычную историю.

– Я тогда сказал только, что надо проверить все, что можно.

Вернер кивнул. Он знал, что я несколько отошел от своей прежней позиции, и это его удивляло.

– А теперь ты так не думаешь?

– И теперь продолжаю так думать. Но мне противно видеть, какими методами все это делается. Брета отстранили от работы. И особенно отвратителен способ, каким они изолировали его. Я по себе знаю, что это такое, Вернер. Совсем недавно мои друзья переходили на другую сторону улицы, лишь бы не встретиться со мной.

– Ты все так и оставишь? Ты не будешь докладывать о своих подозрениях?

– Я был у дядюшки Сайлеса на уик-энде… некоторое время назад… перед Рождеством. Там же был Брамс Четвертый. Я спрашивал его о том, как принимают информацию на той стороне.

– Ты мне все это уже говорил. А что он может знать об этом? – презрительно сказал Вернер.

– Не слишком много, но я уже тебе говорил, этого достаточно, чтобы я убедился: та самая женщина, Миллер, обслуживала двух агентов.

– В лондонском Центре? Да что ты, Берни! Ты все еще хочешь доказать или нет, что Брет агент КГБ?

– Не знаю. Я все хожу и хожу кругами. Но там были два агента: Фиона, ее код «Чугун», и второй агент, которого называют «Джейк». Брамс Четвертый подтвердил это, Вернер.

– Нет, нет, нет. Если Брет передавал материалы в Москву… об этом страшно подумать. Это означает, что они узнавали о сведениях, которые передавал нам Брамс Четвертый сразу же, как только мы их получали…

– Вот поэтому мы и должны выяснить, отслеживала ли Москва все материалы Брамса Четвертого все то время, пока мы их получали.

– А как ты это сделаешь?

– Я даже не знаю, сможем ли мы вообще это сделать. Это чертовски трудная работа, связанная с копанием в архивах, и я не могу предвидеть, как ГД отнесется ко всему этому.

– Но это будет выглядеть очень странно, если они запретят тебе поработать в архиве, верно?

– Им не нужно будет говорить, что они мне не доверяют, – сказал я. – Они просто объяснят мне, как трудно выудить то, что мне нужно, из архивного материала. Они также скажут мне, что если КГБ имеет здесь хороший источник, то они сделают все, чтобы его не компрометировать. И они будут правы, Вернер.

– Я не могу поверить в то, что Москва знала о Брамсе Четвертом, который все эти годы работал на нас, и спокойно дала ему уйти к нам. Даже если Брет передавал им его сведения.

– И они позволили Брамсу Четвертому уйти, – сказал я.

– Нет, они не давали ему возможности уйти, – сказал Вернер. – Это ты его спас.

– Мы вместе выручили его, ты и я, Вернер.

– Если бы Брет докладывал все в Москву, Брамс Четвертый все еще был бы в Восточном Берлине.

– Но у них не было никаких сигналов на этот счет. Я убедился, Брет не знал, что я собираюсь делать. И до самой последней минуты, до того, как ты приехал в Лондон и сказал все Дики, никто в лондонском Центре не знал, что я собираюсь вытащить Брамса Четвертого.

– Но знала твоя жена. Она могла сказать Брету.

– Не было времени, – ответил я. – Я думал об этом, но у Брета не хватило бы времени, чтобы понять все и отправить сообщение в Москву.

– Значит, Брет под подозрением, и ГД временно заморозил его, пока не решит, что со всем этим делать.

– Похоже на это, – сказал я.

– И только эта женщина, Миллер, знает всю правду, так мне кажется, – сказал Вернер.

Что-то необычное почудилось мне в его лице, и я взглянул на него с особым вниманием.

– Но она в реке Хафель, – сказал я.

– Представь, что я ее видел, эту Миллер.

– В морге? Она всплыла из шлюзов Шпандау?

– Она вовсе не мертва, – произнес Вернер с самодовольным видом. – Я видел ее в полном порядке и даже здоровой. Она клерк. Работает в Красной Ратуше.

Красная Ратуша – это муниципальный центр Восточного Берлина, массивное здание из красного кирпича недалеко от Александерплац, пережившее не в пример окружающим зданиям свое столетие.

– Жива и в порядке? Ты уверен?

– Да, уверен.

– Как же так? Кто же она? Может быть, это трюк?

– Я кое-что разузнал о ней от приятеля, который там работает. Все, что она говорит об отце, жившем в Англии, о своем замужестве и всем таком, похоже на правду. Я, конечно, не смог всего проверить, но история, которую она рассказала тебе, – правда.

– Она только забыла упомянуть, что она резидент Демократической Республики и работала на правительство.

– Верно, – согласился Вернер.

– Какая удача, что ты ее засек! Наверняка им кажется, что они хорошо запрятали ее от нас. В самом деле, какова вероятность того, что кто-то, видевший ее на нашей стороне, пойдет за чем-нибудь в городскую ратушу Восточного Берлина?

– Один шанс из миллиона, что я попаду туда еще раз. Я запомнил ее, потому что она помогла мне однажды решить хитрую задачу. Грузовик из Восточной Германии приехал на Запад с грузом. Я все ходил кругами, отыскивая хоть кого-то, у кого было бы разрешение отогнать его обратно на Восток. Это было год тому назад или несколько больше. И вот, на прошлой неделе я снова зашел туда, чтобы получить продуктовые карточки.

– А она тебя не узнала? Она могла видеть тебя в ту ночь, когда мы ее взяли и я заставил ее дать показания.

– Ты вел допрос. А я был снаружи. Я бросил на нее только один взгляд. Я понял, что уже видел ее где-то раньше, но не мог вспомнить, где именно. Я думаю, это лицо не из тех, которое можно забыть. Потом, когда я перестал думать о ней, я попал в ратушу и увидел ее сидящей за столом. На этот раз я внимательно ее разглядел.

– Но она не дилетант, Вернер. Она обставила свою попытку самоубийства достаточно убедительно, чтобы полиция отправила ее в клинику Штеглиц.

– Но копы очень нервничают, когда у них в камерах происходят самоубийства, Берни. Я заглядывал туда. В ту ночь дежурил совсем молодой коп. Он и вызвал «скорую помощь».

– А они потом замели следы, забрав ее из клиники Штеглиц и утопив машину «скорой помощи».

– И это было сделано для того, чтобы второй автомобиль доставил ее на Восток.

– Это им отлично удалось, – сказал я. – Когда я вспоминаю, как в канун Рождества я торчал там на промерзшей набережной, пока они вытаскивали этот проклятый автомобиль «скорой помощи»…

– Надеюсь, ты не собираешься побеседовать с ней снова? Мы не сможем ее взять. Они засунут нас в мешок прежде, чем мы дотащим ее до автомобиля.

– Это будет трудно, да?

– Это будет не трудно, а просто невозможно. Даже не думай об этом, – сказал Вернер.

– Лучше бы ты изложил все это на бумаге, Вернер.

– Я уже набросал кое-что. Но думал, что у меня будет время до моего приезда в Лондон и я сперва покажу это тебе.

– Ценю это, Вернер. Спасибо.

Мы сидели несколько минут молча и пили кофе. Я был полностью поглощен мыслями о том, какие очертания приобретет эта проблема после того, что я сейчас узнал.

Потом Вернер спросил:

– А как все это отразится на Брете?

– Ты не сказал на комиссии, что эта Миллер осталась жива?

– Но ты же предупредил меня, чтобы я не разглашал департаментские секреты. А это мне представляется как раз секретом департамента.

– Итак, этот секрет знаем только мы с тобой, – сказал я.

– Правильно, – отозвался Вернер.

– Но почему так получается, Вернер? Почему они использовали Миллер, чтобы собирать материал?

– Допустим, что ее признание на допросе – правда. Допустим, что она и есть тот радиооператор, который передавал материалы от Брета Ранселера и твоей жены. Допустим, что Фиона вытащила ее, когда перешла к ним. Эта самая Миллер решила, что она стала слишком старой для шпионской работы и что ей надо выходить из игры, – она просит отставки. Фиона поддерживает ее, потому что Миллер слишком много знает. И она находит для Миллер легкую работу – выписывать бумажки в городской ратуше. Так случается очень часто, Берни. Может быть, она имеет небольшую пенсию и карточку в валютном магазине и может покупать западные товары. Все хорошо, и все счастливы. И вот в один прекрасный день им понадобилось, чтобы кто-то съездил в Ваннзее и привез посылку. Им нужен кто-то, кто имеет настоящие документы, дающие право въезда в западную часть города. Все это выглядит как обычное дело. Малая вероятность опасности. Она пробудет на Западе только пару часов, и ее там никто не станет разыскивать, когда она отправится обратно с этой посылкой.

Он помешал в чашке ложечкой, покачивая ею взад и вперед, и потом продолжил:

– А может быть, она занимается всякой мелкой работой для прибавки к своему заработку. В любом случае все это правдоподобно. И нет ничего такого, что бы не сходилось.

– Может быть, и так. Но к такой женщине, как она, это не может относиться. Представь себе, что мы имеем по-настоящему ценный источник в офисе КГБ в Москве. Могли бы мы допустить, чтобы связник или радиооператор, который обеспечивает связь с этим источником, оказался у них хотя бы на десять минут, а не то чтобы на два часа? Ты же сам знаешь, что не могли бы.

– Но КГБ совсем другое дело, – возразил Вернер, продолжая играть ложечкой.

– Может быть, ты прав, но мои предположения еще не исчерпаны. А если у них не один, а два ценных источника? И один из них все еще на своем месте, Вернер. Источник прямо в лондонском Центре и все еще работающий? Настолько ли КГБ отличается от нас, чтобы позволить своему агенту Миллер сунуть голову в петлю? Будут ли они испытывать судьбу и рисковать своим человеком, который может выдать нам их второго агента?

– Это не совсем правильно – стараться думать таким же образом, как они. Это первая вещь, которую мне пришлось понять, когда я начал работать против них. Они думают не так, как мы. Ты становишься умнее после того, как событие произошло. Они и не подозревают, какие ходы мы задумали в этой истории на Ваннзее. Для них это должно выглядеть, как самая рутинная и полностью безопасная операция.

Вернер попытался отпить кофе из уже почти пустой чашечки. Даже зная, что она пуста, он привычно закинул голову назад, чтобы сделать глоток. К бренди он не прикоснулся.

– Мне все еще трудно поверить, что они могли пойти на такой риск, – сказал я.

– Какой риск? Это наши люди рискуют всем, когда идут за Стену. Они рискуют, потому что их документы детально просматриваются, охранники зорко следят за каждым их движением и внимательно выслушивают все их ответы. Там применяют секретные знаки на паспортах и пропусках. Каждый, кто направляется на Восток, рассматривается чуть ли не под микроскопом, независимо от того, кто это такой. А чем рискуют их люди, когда они направляются шпионить на Запад? Пересекающие нашу границу не проверяются так тщательно. Быть агентом КГБ – одна из самых безопасных работ. Работа этой женщины – просто синекура. Один шанс из миллиона, что ее возьмет группа захвата.

– И ей нечего опасаться?

– Совершенно верно. Ей только надо сделать вид, что она хочет покончить жизнь самоубийством, как ее тут же отправят в клинику Штеглиц, где все готово для ее освобождения. Черт побери, Берни, почему мы такие нерешительные?

– Вернер, если ты прав, это означает, что в КГБ могут и не знать насчет ее показаний о радиокодах.

Вернер молча опрокинул чашечку на блюдце, размышляя над тем, что я ему сказал.

Я на него нажал:

– Как ты думаешь, они бы ее взяли на работу в ратушу, если бы она им призналась, что выдала нам коды?

– Наверное, нет.

– Она им не сказала, Вернер! Держу пари. Может быть, они сейчас подводят итоги своей эффективной работы. Может быть, они очень довольны собой, что сумели так быстро и ловко ее похитить. И они не поняли, что сделали это слишком поздно.

– Я знаю, о чем ты думаешь.

– О чем же я думаю?

– О том, что ее можно перевербовать. Ты думаешь, ее можно шантажировать тем, что мы сообщим КГБ о ее признании…

– И заставить ее работать на нас? Такую уставшую пожилую женщину, как она? Что она может нам сообщить?.. О последних выпусках продовольственных карточек? Или о слухах в ратуше? Нет, Вернер, я не думаю о ее вербовке.

– Что же тогда?

– Не знаю.

Вернер сменил тему разговора.

– А ты помнишь это ужасное место под руинами на Кохштрассе, где старик делал модели самолетов?

– Такой бородатый, который построил себе мастерскую из обломков ящиков?

Я хорошо его помнил. Мы были подростками. Этому «старику» было не более тридцати, но в те времена в Берлине можно было встретить много тридцатилетних стариков. Он был военным инженером в бронетанковой дивизии и умелым мастером, который зарабатывал на жизнь тем, что делал модели самолетов и продавал их завоевателям. Даже будучи ребенком, я понимал всю издевку, когда он сидит в центре разбомбленного Берлина и делает такие хорошие модели бомбардировщиков В-17, которые американские летчики покупают, как сувениры. Этот человек выглядел просто ужасно, рука у него была покалечена. Мы звали его Черный Петери, и, когда приходили к нему посмотреть, как он делает модели, он давал нам поработать наждачной бумагой или просил сварить вонючий столярный клей.

– А ты знал, что на том самом месте, где он работал, были камеры под всем известным зданием на Принц-Альбрехтштрассе?

Для нас, тогдашних подростков, это название ассоциировалось с гестапо.

– А я думал, что здание гестапо находилось в Восточном Берлине.

– Я побывал там на прошлой неделе с моим другом, фотографом. Он делал для журналов снимки надписей на Стене. Некоторые из этих надписей очень забавны.

– Только с нашей стороны, – сказал я. – Пей бренди, Вернер. Это рождественский подарок от дядюшки Сайлеса.

– Я нашел место, где была мастерская Черного Петера. Там все сровняли и построили дом. На фасаде прикреплена доска с надписью на четырех языках: «ВЫ СТОИТЕ НА МЕСТЕ, ГДЕ В ТЮРЬМЕ ГЕСТАПО ПОГИБЛИ МНОГИЕ ПАТРИОТЫ».

– И что, подвал Черного Петера все еще цел?

– Нет, бульдозеры все сровняли. Но в середине развалин кто-то положил маленький букет цветов, Берни.

– Около вывески?

– Нет, она сброшена. Но кто-то пришел в это пустынное место и положил на землю букетик дорогих цветов. Годами никто не ходил по этому месту. Многие ли берлинцы знают, что эта груда развалин и была раньше гестаповской тюрьмой? Ты можешь представить себе кого-то, кто приносит сюда цветы, чтобы помянуть близкого человека?.. Прошло столько лет. Странно, что кто-то еще делает это, Берни. Прямо какой-то тайный ритуал. Меня просто в дрожь бросило.

– Могу себе представить, – сказал я.

Меня несколько смутила глубина чувств Вернера, и я только добавил:

– Да, это странный город.

– Тебе когда-нибудь не хватает его?

– Берлина? Да, иногда, – признался я.

– Это поразительный город. Я живу там всю свою жизнь и все еще открываю для себя вещи, которые просто меня поражают. Если бы мой отец прожил немного подольше… Я бы не смог жить больше нигде, – сказал Вернер.

Для него и для меня Берлин представлял некоторую часть жизни наших отцов, и мы это хотели узнать получше.

– Тогда почему ты всегда говоришь об отставке, чтобы пожить где-нибудь под солнцем?

– Потому что Зена так хочет, Берни. Она постоянно говорит о жизни в теплом и солнечном краю. Когда-нибудь придется что-то делать. Ради Зены я смог бы расстаться с этим городом.

– Ты говоришь о букете, а помнишь день, когда мы решили проследить, куда ходил Черный Петер?

– Я не знаю, кто был тогда больше испуган, он или мы, – сказал Вернер.

– Мы, – ответил я. – Помнишь, как он помчался на своем велосипеде, все время оглядываясь?

– Я представляю, сколько он заплатил за тот большой букет цветов!

– По меньшей мере недельный заработок, – сказал я. – А ты знал, что это было еврейское кладбище?

– А ты?

– В то время нет.

– Каждый еврей это знает.

Как же я мог забыть, что отец Вернера – еврей, пережил нацистский режим, роя могилы на еврейском кладбище, то есть выполняя работу, которая была запрещена для «арийцев».

– Там были старые еврейские дома и еврейская школа. Гроссе-Гамбургерштрассе была сердцем старого берлинского еврейского района много сотен лет.

– Да, я помню старые еврейские дома. Там содержались берлинские евреи прежде, чем их выслали на Восток.

– Странно, что они выбрали для этого такое людное место, – сказал Вернер. – В других городах евреев сгоняли на запасные железнодорожные станции или заброшенные фабричные площадки. А здесь это было почти в центре города, в двух шагах от Унтерден-Линден. Из близлежащих жилых домов и офисов можно было видеть, как их собирали и грузили.

– Я помню, как он прислонил велосипед к воротам, а ты сказал, что Черный Петер не может быть евреем, потому что он служил в армии.

– И мы увидели, что могилы помечены крестами, – сказал Вернер. – Их, наверное, было около двух сотен.

– По тому, как он положил цветы на могилу, я понял, что там кто-то из его близких. Он стал на колени у могилы и произнес молитву. Он знал, что мы за ним наблюдаем.

– Когда он перекрестился, я понял, что он не еврей, – сказал Вернер. – Но я все еще не мог понять, что происходит. Кто мог себе представить, что они похоронят этих эсэсовцев на еврейском кладбище?

–Тела были с поля битвы возле станции S-бана[1] Борзе. Как только закончились бои, первым распоряжением командования Красной Армии было похоронить убитых. А старое еврейское кладбище на Гроссе-Гамбургерштрассе оказалось ближе всех.

– Русские боялись тифа, – сказал Вернер.

– Но если это кладбище было очень старым, там не оставалось свободных мест, сплошные могилы, – сказал я.

– В 1943 году все могилы были разорены. Берлин был объявлен свободным от евреев. С тех пор это кладбище пустовало до конца боев.

– Когда он тебя схватил, я думал, что он тебя убьет…

Он спрятался за кустом и схватил Вернера, когда мы уходили.

– Я всегда его побаивался, он был очень сильный. Ты помнишь, как он сгибал полосы металла, когда делал подставки для своих моделей самолетов?

– Мы были мальчишками, Вернер. Сейчас мне кажется, что он просто хотел казаться страшным. На самом деле Черный Петер был несчастен и страдал, как половина населения тогда.

– Он был напуган. Наверное, он откуда-то узнал, что твой отец английский офицер.

– Как ты думаешь, Черный Петер мог быть вместе со своим братом в СС? – спросил я.

– Разве эсэсовцы молятся? Я не знаю. Я поверил всему, что он нам тогда сказал. Но если он не участвовал в том сражении вместе со своим братом, как он мог знать, где того похоронили?

Я сказал:

– А помнишь тот вечер, когда мы пришли туда с фонарем, чтобы прочитать имя на могиле?

– Это были не настоящие солдаты-фронтовики… чиновники с Принц-Альбрехтштрассе и из полицейского управления, повара и мальчишки из гитлерюгенда. Какая ужасная судьба быть убитым, когда война вот-вот закончится.

– Я догадываюсь, кто решил написать там имена, чины и подразделения.

– Во всяком случае, не Красная Армия, – сказал Вернер. – Ты можешь быть уверен. Я бывал там потом. Иногда. Теперь это мемориальный парк. Там могила Моисея Мендельсона, и на ней новый памятник.

– Мне кажется, нам не надо было за ним следить. Он так и не простил нам, что мы открыли его тайну. После этого он не пускал нас в свою мастерскую.

Из кухни я услышал звук включаемой посудомоечной машины. Это была очень шумная машина, и Глория редко ее включала.

– Дамы сейчас принесут свежезаваренный кофе, – сказал я.

– Я поговорю с ней, – сказал Вернер, как будто он все время думал об этой женщине, Миллер. – Может быть, ничего и не получится, но я попробую.

– Лучше не стоит, Вернер. Это проблема нашего департамента, и пусть департамент ее решает. Какой смысл тебе влезать в эту проблему.

– Я ее расколю, – сказал Вернер.

– Нет, Вернер. Это приказ.

– О чем ты говоришь, Берни?

– Как раз об этом. Даже близко к ней не подходи.

Тут вошла Глория с кофейником и спросила:

– Мужчины, о чем вы здесь толковали?

– О чем всегда. О голых девочках.

Глория похлопала меня по спине, а потом налила кофе всем четверым.

Зена Фолькман хохотала, она была возбуждена. Едва успев войти в комнату, она сказала:

– Вернер, Глория показала мне старинное американское покрывало, которое ей купил Бернард. Может, и мы купим такое же, Вернер, дорогой? Это аппликация, ей сто пятьдесят лет. У меня есть адрес магазина. Оно стоит не так уж дорого и будет прекрасно выглядеть на нашей кровати. Это будет для нас вроде праздничного подарка.

– Ну конечно, моя дорогая!

– Ну разве это не прекрасный муж? – сказала Зена, наклоняясь и целуя его в ухо.

– Помни, что я тебе сказал, Вернер. Ничего не предпринимай!

– Я помню, – сказал Вернер.

– Если ты не хочешь этого бренди, Вернер, я сам его выпью.

Глория выражала свою любовь ко мне с такой неистовой страстью, что это меня даже пугало. Я думал, может быть, она считает, что это будет ее единственная страсть в жизни. А может быть, это для нас обоих единственный шанс обрести счастье на всю жизнь. Или, может быть, все это лишь следствие ее юности? В ней было заключено так много совершенно разных свойств: удивительный друг, практичный сослуживец, отличный сексуальный партнер и заботливая мать для моих детей. Иногда я видел в ней исполнение всех своих надежд и мечтаний, а временами она представлялась мне очаровательной юной девушкой, только становящейся женщиной, а я сам – самонадеянным развратником средних лет.

Так прекрасна любовь, и Глория щедро давала все, что требовало мое глубокое чувство. Но быть любимым – это нечто совсем другое. Быть любимым – это значит страдать от своеобразной тирании. В некоторых случаях это не сопряжено с серьезными жертвами, но Глория предъявляла на меня такие права и вела себя так, как могут вести только очень юные или очень старые женщины. Она так и не могла понять, почему я не приглашаю ее жить постоянно в моем доме на Дюк-стрит. Она обижалась, если я проводил хотя бы один вечер не с нею. А когда она была со мной, то обижалась, если я хотя бы на час брал в руки книгу, потому что это удовольствие я не мог разделить с ней. Но больше всего она не любила мои заграничные поездки, а я должен был ездить и часто старался ничего ей не говорить до самого момента отъезда.

– Снова в Берлин! – сварливо сказала она, когда я сообщил ей о предстоящей поездке.

Мы стояли в кухне, Зена и Вернер уехали в свой отель.

– Но это не моя идея, – сказал я. – Берлин – это моя работа. Никто не может меня заменить. Если я не поеду на этой неделе, все равно придется ехать на следующей.

– А что такое важное случилось в Берлине?

– Ничего особенного, рутинная работа, надо кое-что уточнить, в обычных рапортах всего не скажешь.

– Почему же? – В ее голосе послышалось беспокойство, которое я не сразу уловил. Мне бы стоило отнестись к этому более внимательно.

– Лучше все услышать самому за кружкой пива. Иногда подробности важнее, чем сам доклад. И мне надо увидеться с Фрэнком Харрингтоном.

– Сплошная пьянка, не так ли?

– Ты же знаешь, что я не хочу ехать, – сказал я.

– Ничего такого я не знаю. Вижу только, как ты говоришь о Берлине с такой любовью и нежностью, что я начинаю ревновать. Женщина не может конкурировать с городом, дорогой.

Она улыбнулась холодной улыбкой, оставаясь при своем мнении. Она совсем не умела скрывать свои чувства, и это было одно из ее качеств, которое мне очень нравилось.

– Но это место, где я вырос, милая. Когда мы встречаемся с Вернером, мы вспоминаем наше детство. Разве можно удержаться от воспоминаний, когда встречаешь своего школьного друга? Это же мой дом.

– Ну, конечно, как тут удержаться, дорогой. Тебе не стоило так уж защищать такую грязную старую шлюху. И как это я на самом деле стала ревновать тебя к этой уродливой куче кирпича?

– Я вернусь так скоро, как смогу, – ответил я.

Прежде чем выключить свет на кухне и в холле, я включил свет наверху лестницы.

В полутьме падающий сверху свет образовывал ореол вокруг ее головы. Когда я повернулся, чтобы заговорить с ней, она обняла меня и страстно поцеловала. Мне редко приходилось обнимать девушку такого же роста, как я сам. И в ней была сила, которая возбуждала меня. Она шептала:

– Ты любишь меня? Любишь?

Я крепко обнял ее.

– Да, – ответил я.

Я не мог ответить иначе. А правда была в том, что я сам не знал, люблю я ее или нет. Все, что я знал, это что мне очень ее не хватало, когда мы были не вместе. Если это еще не любовь, то я понимал, что она наступит.

– Да, люблю, – ответил я.

– О, Бернард, дорогой! – Она просто закричала от радости.

– Тише, разбудишь детей.

– Ты всегда боишься разбудить детей. Мы не разбудим их, а если и разбудим, то они тут же заснут. Пойдем спать, Бернард. Я так люблю тебя.

Мы на цыпочках тихонько прошли мимо комнат детей и няни. Я хотел было зажечь в спальне верхний свет, но потом передумал и, нагнувшись, включил лампу у прикроватного столика. И, сделав еще шаг, споткнулся о большой и тяжелый чемодан, стоящий у постели. Я потерял равновесие и растянулся на полу, наделав столько шума, что мог разбудить целую улицу.

– Что за чертовщина, – сказал я, сидя на ковре и потирая голову в том месте, которым я ударился о кровать.

– Прости меня, дорогой, – сказала она, зажигая свет в ванной комнате, чтобы лучше видеть и помочь мне подняться.

– Что это такое? Ты поставила здесь эту вещь?

Я не хотел, чтобы мне помогали подниматься на ноги. Просто мне хотелось, чтобы спальня не превращалась в полосу препятствий.

– Это мой, – шепотом сказала она.

Она постояла немного, а потом вернулась в ванную и намазала лицо кремом, чтобы снять косметику.

– Бог мой, Глория! Откуда это здесь?

Длительное время она не отвечала, а потом открыла дверь ванной и сказала:

– Это мои вещи.

Она сняла свитер и бюстгальтер, умылась и почистила зубы, смотрясь в зеркало над раковиной, будто меня вовсе здесь не было.

– Вещи?

– Одежда и книги. Я не въезжаю сюда, Бернард. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я жила здесь. Чемодан полежит до завтрашнего утра, потом я его уберу.

Она вынула зубную щетку изо рта, чтобы сказать все это, и теперь стояла и смотрела на себя в зеркало, будто обращалась к самой себе.

– Но почему ты поставила его посередине спальни? И почему вообще принесла сюда? Не могла оставить внизу?

Я начал раздеваться, бросая одежду на стул. Один ботинок ударился в стену с большей силой, чем я рассчитывал.

Она закончила свои дела в ванной и появилась в отделанной оборками ночной рубашке, которую я еще ни разу не видел.

– Ванная свободна, – сказала она. И потом добавила: – Миссис Диас, твоя уборщица, будет доставать пылесос из шкафа под лестницей.

– Ну и что же?

– И она спросит меня, что это за чемодан. Или спросит тебя. А теперь ты сам все знаешь. Мне кажется, что так лучше. Я задвину его под кровать. И буду брать из него вещи, которые мне понадобятся. А потом задвигать его обратно. Я прошу извинить меня, дорогой. Но ты сложный человек.

– Все в порядке, – сказал я, хотя был обижен и не смог скрыть этого.

Этот глупый случай с ее чемоданом испортил настроение нам обоим. Когда я вернулся из ванной, она лежала на кровати свернувшись, уткнув голову в подушку и спиной ко мне. Я лег рядом, обнял ее за плечи и сказал:

– Извини меня. Я должен был смотреть, куда иду.

Она не обернулась ко мне и лежала, уткнувшись в подушку.

– Ты очень изменился в последнее время, Бернард. Ты отдалился от меня. Я что-то делаю не так?

– Ничего ты не сделала.

– Может быть, это Дики? Он все эти дни прямо как сумасшедший медведь. Говорят, даже порвал со своей любовницей.

– Тебе известно, что он виделся с Тессой Косински?

– Ты же сам мне говорил, – ответила она, все еще уткнувшись лицом в подушку.

– Разве?

– Друг Дафни увидел их в отеле. Ты мне сам все рассказывал. Я знаю, что тебя это беспокоило.

– Да это просто сумасшествие.

– Почему? – спросила она.

Она повернула ко мне лицо. Она знала мой ответ, но хотела его услышать.

– Тесса – сестра одного из работников разведки, который сейчас сотрудничает с КГБ. Для Дики было бы нормально иметь с ней обычные отношения. Для Дики было бы нормально встречаться с ней по делам его службы. Но государственная измена и супружеская неверность имеют много общего. Дики встречается с Тессой украдкой, а такого рода встречи очень нервируют нашу службу внутренней безопасности.

– Из-за этого он ее и оставил?

– А кто тебе сказал, что он ее оставил?

– Иногда я думаю, что ты не доверяешь даже мне.

– Кто же тебе сказал, что он ее оставил?

Глубокий вздох.

– Это она бросила его.

– А почему ты думаешь, что это его инициатива?

– Падение нанесло вред твоей голове. Ты не понял этого, дорогой?

– Понял, но все-таки отвечай на мой вопрос.

Она провела пальцем по моему лицу и по губам.

– Ты сам только что сказал мне, что он может все потерять из-за этой связи. Естественно, я предположила, что он и был тем, кто решил ее порвать.

– И это единственная причина?

– Он – мужчина, а мужчины эгоистичны. И если придется выбирать между работой и женщиной, они бросают женщину. Всем известно, каковы мужчины.

Это, без сомнения, относилось и к ее страхам за меня.

– Тесса дала пинок Дики, но он изображает это в ином виде: волевой Дики, который знает, что лучше для них обоих, и бедная Тесса с разбитым сердцем, старающаяся как-то собрать осколки своей прежней жизни.

– Он такой и есть, – сказала Глория. – Он – худший экземпляр мужского шовинистического свинства. Неужели Тесса действительно его любила?

– Я так не думаю. Она просто сама не понимала, любила его или нет. Полагаю, он ее забавлял, а это все, что было нужно. Она ляжет в постель со всяким, кто ее позабавит. Иногда я думаю, что Тесса вообще неспособна любить.

– Ты мне говоришь ужасно дрянные вещи, дорогой. Она тебя обожает, и ты сам говорил мне тысячу раз, что пропал бы без ее помощи.

– Это верно, но мы-то говорим о любви.

– Наверное, ты прав. Любовь совсем другое дело.

– У них не было любви, у Дики и Тессы, – сказал я. – Если бы они любили друг друга, ничто не смогло бы их разлучить.

– Как тебя и меня?

– Да.

– Как же могла твоя жена позволить тебе уйти. Она, наверное, сумасшедшая. Я просто обожаю тебя.

– Тесса виделась с Фионой, – сказал я неожиданно для самого себя.

Я сначала не хотел говорить ей об этом. Но ведь она для меня не чужая. Лучше, если она будет знать все. Всегда наступает момент, когда работа и личная жизнь переплетаются. На работе говорить неправду или полуправду не годится. В делах с женщинами это проходит несколько легче.

– Твоя жена приезжала сюда?

– Они встретились в Голландии, у их тетушки.

– И чего же хотела твоя жена?

– У тетушки был день рождения. Обе сестры каждый год приезжают отпраздновать его.

– Она приезжала не для этого. Она хотела еще чего-то.

– Откуда ты знаешь?

– Я просто знаю твою жену, Бернард. Я постоянно о ней думаю. Она приехала в Голландию навестить тетушку и увидеть сестру, имея еще какую-то главную причину. Она чего-то хочет. Скорее всего не по делам департамента. У нее есть для этого другие пути. Она хочет чего-то от тебя.

– Она требует детей, – сказал я.

– Ты не должен их отдавать.

– Она сказала, только на праздники. А потом она вернет их.

Я все еще пытался убедить себя, что так оно и будет на самом деле. Я думал, что Глория поддержит эту надежду, но она не сделала этого.

– Какая же мать отправит детей обратно, если ей неизвестно, когда она их снова увидит, да и увидит ли вообще?

Мнение Глории не прибавило мне оптимизма. Я был сыт всем этим по горло. Я был тем человеком, который хочет выпить еще, но всячески сопротивляется этой мысли.

– Вот что я думаю, – сказал я. – Если она пойдет в суд, то может выиграть дело. Я хочу знать на этот счет все законы.

– И ты собираешься обратиться к своему тестю?

– Я еще не решил. Она просила достаточно мягко и только на праздники. Если я ей откажу, суд может посчитать, что это отказ в ее резонной просьбе. И это может сработать против меня, если она решится пойти на судебное разбирательство.

– Бедненький, дорогой мой, что за забота свалилась на тебя. Тесса сказала тебе об этом на прошлой неделе, когда ты был у нее?

– Да, – ответил я.

– Вот почему ты с тех пор в таком отвратительном настроении. Хорошо, что я теперь знаю. Я-то думала, что, может быть…

– Что?

– Ты и Тесса, – ответила Глория.

– Я и Тесса?

– Ты же знаешь, как она хочет затащить тебя в постель.

– Но я не хочу ложиться с ней в постель, – возразил я.

– А теперь кто кричит так, что может разбудить детей?

– Мне нравится Тесса, но совсем по-другому. И, кроме всего прочего, она замужем за Джорджем. А у меня есть ты.

– Вот это ее и привлекает. Ты как приз.

– Чепуха.

– Ты говорил Вернеру, что Фиона и Тесса виделись? Что Фиона требует детей?

– Нет.

– Но Вернер твой лучший друг.

– Он не может ничем помочь. Он будет только изводить себя, беспокоясь обо мне. Не стоило впутывать его в эту историю.

– Ты должен был сказать ему. Он рассердится, решив, что ты ему не доверяешь. Он легкоранимый человек, это все знают.

– Может быть, и лучше было бы сказать, – согласился я, вовсе не уверенный, что это будет на самом деле лучше.

– Когда тебя вызовут на эту комиссию?

– Не знаю.

– Ходят слухи, что ты отказываешься идти.

– О, да.

– Это правда?

– Нет, это неправда. Дики сказал мне, что комиссия назначила для меня время, но я потребовал письменного распоряжения от Дики.

– Распоряжения, чтобы пойти на комиссию?

– Я хочу получить письменный приказ, где было бы обозначено, что я могу им говорить.

– А Дики его тебе не дает?

– Он не дал Вернеру даже устных указаний насчет того, что можно говорить комиссии.

– Просто отказался?

– Он пришел в волнение и изменил предмет разговора. Ты же знаешь, какой он, этот Дики. Если я спрошу его еще раз, он разыграет обморок и его доставят домой на носилках.

– Но ведь все дают показания комиссии. Не заходишь ли ты слишком далеко, дорогой?

– В комиссии есть и не наши люди.

– Да, из МИ-5.

– Меня никто не уполномочивал говорить этим людям из МИ-5 что-либо о нашей операции.

– Ну и упрямый же ты, – рассмеялась она.

– Просто это не прерогатива такой сборной комиссии. Их было до этой уже достаточно много. Но похоже, что они спихнули Брета в эту комиссию, чтобы иметь время поразмыслить, начинать ли по его поводу расследование. Если Брет подозревается… если Брет может оказаться агентом КГБ, почему я должен идти туда и раскрывать ему все?

– Если Брет действительно под подозрением, члены комиссии должны об этом знать, – сказала Глория. – Ты не даешь показаний, потому что опасаешься, как бы они не попали к русским.

– Я рад, что ты так думаешь, – сказал я. – Но они на самом деле хитрее. Они хотят использовать меня против Брета как тупое орудие. Это и есть настоящая причина, почему я не хочу туда идти.

– Что ты имеешь в виду?

– Эту комиссию называют комиссией Штиннеса, а на самом деле это комиссия Ранселера. Что за фрейдистская уловка? Все дело в том, что эта комиссия интересуется Штиннесом только как источником информации, направленной против Брета. И если они наконец затащат меня к себе, они не будут спрашивать о том, как я заполучил Штиннеса, они будут делать все, чтобы расставить капканы для Брета.

– Но если Брет на самом деле виноват, что в этом плохого?

– Пусть достают свои собственные доказательства. Они думают, что я буду играть в их игры. Они думают, я буду сотрудничать с ними, стараясь доказать, что я белее снега. Дики уже предупредил меня об этом. Я должен быть счастлив, что подозрение пало на Брета и они уже менее склонны считать меня сообщником Фионы.

– Я уверена, что он имел в виду не это, – сказала Глория.

– Он имел в виду именно это.

– Ты считаешь, что департамент тебе не доверяет. Но по отношению к тебе нет никаких ограничений, совсем никаких. Я получаю каждый день материалы из управления. Если бы там был хоть малейший намек об ограничении, я бы знала.

– Может быть, ты и права. Но есть еще и негласные подозрения. Может быть, это способ держать меня в напряжении, но мне это не нравится. И мне не нравится, когда Дики говорит, что я могу свободнее дышать, пока Брет на подозрении.

– А ты не думаешь, что генеральный директор создал эту комиссию, чтобы провести расследование по поводу Брета Ранселера?

– Комиссия была задумана кем-то, кто стоит еще выше по служебной лестнице. Старик не позвал бы людей из МИ-5 помогать нам в стирке грязного белья, если бы не было приказа сверху.

– Приказа сверху?

– Я вижу здесь руку кабинета министров. Координатор по разведке и безопасности – это единственный человек, который может приказать как нам, так и МИ-5 все, что ему угодно. Наш ГД сделал вид, будто это его идея, чтобы не унижать наш департамент.

– Унижать тем, что МИ-5 расследует дело одного из наших людей?

– Это только моя догадка, – сказал я.

– Но если Брет действительно виновен, разве имеет значение способ, каким его разоблачат?

– Это если он действительно виновен. Однако нет достаточно веских свидетельств. Или Брет – суперагент, который никогда не делает ошибок, или он принесен в жертву.

– В жертву, но кем?

– Ты не видела, какая паника возникла в кабинете начальства, когда стало ясно, что в департамент внедрился агент. Просто истерика. На следующий же день Дики вдруг вспомнил все странные подробности поведения Брета, когда они с ним ездили в Киль. Дики был поражен тем, как изменилось поведение человека из КГБ по отношению к Брету во время их второй встречи. Вот отсюда и произошла эта истерика.

– Но говорят, что Брет повел себя неверно в той засаде. В автоматической прачечной, – сказала Глория.

– Сначала и я думал так же. А теперь я склоняюсь к тому, что это свидетельствует в пользу Брета. Парень, который ворвался в дверь, крикнул нам: «Идем!» Почему он так крикнул? Может быть, он думал, что Брет и есть Штиннес? Он ожидал, что кто-то выбежит вместе с ним? Некто старается убедить всех, что Брет задумал ликвидировать Штиннеса. Но это не так. Это было запланировано как побег, я теперь ясно вижу. И не забывай, что Брет мог подобрать тот автомат, который валялся на полу, и пристрелить меня.

– А бомба под автомобилем?

– Они как раз и думали, что Брет в автомобиле.

– И ты считаешь, что это оправдывает Брета?

– Я сказал тебе, эти в масках хотели освободить Штиннеса.

– Или похитить его, – сказала Глория.

– Но не на мотоцикле.

– Но если Брет полностью невиновен, еще многое придется объяснить. Что же тогда с этим меморандумом кабинета министров, который Брет послал в Москву?

– Считается, что в Москву пошла копия Брета. Но в департаменте был всего лишь один экземпляр меморандума. А почему Фиона не могла послать фотокопию в Москву? У нее же был доступ.

– И использовала это, чтобы ложно обвинить Брета?

– Я только хочу сказать, что все доказательства против Брета не совсем основательны. Мы даже не уверены, что Москва получила рапорт, который шел за меморандумом. Нет ни единого доказательства, которое бесспорно уличило бы Брета.

– Но нельзя совместить эти два события, Бернард. Ты говоришь, они положили бомбу под автомобиль, где сидел Штиннес, думая, что там Брет. Но если Москва хочет, чтобы вина пала на Брета, зачем его убивать? Эти события несовместимы.

– Оба исхода устраивали Москву. Если бы бомба убила Брета, департамент пришел бы в паническое состояние. А теперь они держат Брета под контролем и смотрят, с кем он видится и что предпринимает. Каждый знает, что если Брет виновен, то он попадет в лапы следователя. Особенно, если Штиннес придумает для него трудные вопросы. Они успокаивают себя мыслью, что Брет будет полностью сотрудничать со следствием, чтобы избежать приговора с большим сроком тюрьмы. Но если бы Брет был мертв, положение не рисовалось бы в таком розовом свете. Было бы невозможно таскать каштаны из огня. Мы должны были бы копать весь архивный материал, перепроверять связи Брета и решать сложную задачу, что мы должны делать после перехода Фионы на их сторону.

– Но если мертвый Брет хуже для нас, чем живой Брет, почему бы им не попытаться снова?

– У них нет боевой группы, которая сидит в посольстве в ожидании приказа. Подобные убийства планируются и утверждаются. А боевую группу надо сформировать и снабдить фальшивыми документами. Там, в этой прачечной, у них все пошло паршиво. Поэтому, наверное, сейчас руководители КГБ совещаются и вырабатывают решение. На это требуется время.

Чего я не сказал, так это то, что Фиона могла быть в числе тех, кто выступает против еще одного покушения на Брета. Я подозревал, что жизнь Брета во многом зависит от нее.

– А как ты думаешь, Брет знает, что он в опасности?

– Все это только теоретически, Глория. Все это может быть совсем не так. Брет действительно может оказаться тайным агентом КГБ.

– Могут ли они заставить тебя пойти на эту комиссию?

– Наш старик ГД не захочет снова обращаться в канцелярию совета министров и объяснять им, что со мной трудно сладить. Но только сам координатор может мне приказать сотрудничать с комиссией. Думаю, что ГД потянет время, в расчете, что комиссия примет решение без меня. Во всяком случае, у меня есть время перевести дыхание. Ты же знаешь, что такое наш департамент. Если они настаивают на моей явке на комиссию, то должны написать мне письменное распоряжение. Тогда я тоже изложу им письменно свои возражения. Во всяком случае, ничего не произойдет, пока я не вернусь из Берлина.

– Когда ты уезжаешь?

– Завтра.

– 0,Бернард. Почему это не может подождать неделю? Мне надо обсудить с тобой так много вещей.

– Ты о чем? – Меня очень встревожили печальные нотки в ее голосе. – Об этом чемодане?

– Нет, – ответила она слишком быстро. Поэтому можно было догадаться, что настоящий ответ был «да».

– А что в нем?

– Одежда, я же тебе сказала.

– Еще одежда? Весь дом теперь заполнен твоей одеждой.

– Не весь, – сказала она резко, явно рассерженная, и добавила печально: – Я знала, что ты скотина.

– Но ты помнишь, о чем мы договорились, Глория? Мы не собирались строить свои отношения на постоянной основе.

– И я только твоя девушка на уик-энд, не больше?

– Если хочешь, думай так. Но ты знаешь, что других девушек у меня нет, если ты это имеешь в виду.

– Ты совсем не думаешь обо мне.

– Конечно, думаю. Но мне нужно самому хоть немного места в гардеробе. Не могла бы ты часть платьев отвезти обратно в дом родителей… Или, может быть, как-то менять вещи постепенно.

– Я должна была знать, что ты меня не любишь.

– Я люблю тебя, только мы не можем жить вместе всю неделю.

– Почему?

– Много причин… дети и Нэнни и… знаешь, я еще не готов для таких семейных сцен. Мне нужно дышать свободно. И моя жена только что ушла.

Слова сыпались потоком, но ни одно не звучало для нее убедительно.

– Ты пугаешься слова «женитьба», верно? Тебя это просто страшит.

– Но я даже пока не разведен.

– Ты сказал, что твоя жена может обратиться в суд и отобрать детей. А вот если бы мы поженились, суд был бы к нам более мягок и позволил бы их оставить.

– Может быть, ты и права, но нельзя жениться не разведясь, а суд не станет благожелательно смотреть на двоеженца.

– Или на отца, который живет со своей любовницей. В этом все дело?

– Я этого не говорил.

– Ты говоришь со мной, как с ребенком. Я просто ненавижу тебя.

– Мы обсудим все это, когда я вернусь из Берлина. Но в решении должны принимать участие и другие. Как ты думаешь, твои родители будут довольны, если ты переселишься ко мне?

– А тебя очень заботит, что скажут мои родители?

– Да, меня это беспокоит, и мне не все равно.

Она заплакала.

– Что-то не так, дорогая? – спросил я, хотя прекрасно знал, что все не так. – Не беспокойся. Ты еще совсем молода.

– Я ушла от родителей.

– Ушла?

– В чемодане все мои вещи – книги, рисунки и кое-что из одежды. У меня был ужасный скандал с матерью, и отец стал на ее сторону. Я понимаю, почему он так поступил. С меня хватит домашних скандалов. Я собрала вещи и ушла. Больше я туда не вернусь.

Я почувствовал себя совсем неважно. Она продолжала:

– Я никогда не вернусь к ним. Я так им и сказала. Моя мать говорила мне ужасные вещи, Бернард.

Она заплакала еще сильнее и положила голову мне на плечо, я чувствовал, как у меня по коже катятся теплые слезы.

– Спи, дорогая. Мы поговорим об этом завтра. Самолет отправляется после ленча.

– Я здесь не останусь. Ты же этого не хочешь. Ты же сам так сказал.

– Ради Бога…

– Я здесь не останусь. У меня есть друзья, к кому я могу пойти. Не беспокойся, Бернард. К твоему возвращению из Берлина здесь не останется ни одной моей вещи. В конце концов, мы можем увидеться, когда ты на самом деле этого захочешь.

Она рыдала у меня на руках, но я уже ощущал какую-то твердость в ее голосе. Был только один способ убедить ее остаться – обещать на ней жениться, но я не мог заставить себя сделать это. Она отвернулась от меня и легла, как-то неудобно обхватив себя руками. Я еще долго не мог заснуть, а она все продолжала тихо всхлипывать. Я знал, что ничего не могу поделать. Ничего нельзя противопоставить горю юности.

Берлин был мрачным городом из серого камня. Это был суровый протестантский город. Пышное барокко Южной Германии никогда в него не проникало. Ширина улиц была равна высоте домов, и городская жизнь складывалась так, что жители всегда спешили побыстрее пройти по продуваемым ветром улицам. Даже Манхэттен с его небоскребами так не подавлял людей. Даже новые берлинские здания казались высеченными из камня, и их зеркальные окна отражали серое, однообразное небо.

В отеле Лизл Хенних мебель имела те же массивные пропорции, как и сам город. Массивные, устойчивые дубовые столы, тяжелые гардеробы из красного дерева, элегантные бидермейеровские шкафы и горки для хрусталя из персикового и грушевого дерева заполняли весь дом. И даже моя маленькая комната наверху была тесно заставлена секретером, резными стульями и массивной кроватью, так что трудно было пройти от окна к двери.

Я всегда останавливался в этой комнате. Я жил там еще ребенком, когда верхние этажи отеля арендовала британская оккупационная армия. Из этого окна я отправлял бумажные самолетики, пускал мыльные пузыри и бросал вниз водяные бомбы. А теперь никто не хотел снимать эту тесную маленькую комнату, да еще так далеко от ванной. Поэтому здесь оставались все те же темно-коричневые обои с цветами и над маленьким камином все еще висела в рамке гравюра средневекового Дрездена. Лизл Хенних повесила ее здесь, чтобы скрыть отметины от пулек пневматической винтовки Вернера, из которой он обстреливал прикнопленную нами к стене картинку, изображавшую герра Шторха, нашего толстого учителя математики. Шторх был убежденным наци, но каким-то образом сумел избежать денацификации и снова получил работу после окончания войны.

Я сдвинул эту гравюру в сторону и показал Вернеру, что отметины от его пулек сохранились.

– Бух! Бух! Бух! – Это Вернер имитировал выстрелы из воображаемого пистолета, метясь в то место, где когда-то висела картинка, изображавшая Шторха.

– Тебе бы надо было рассчитаться с ним, – сказал я, не называя Шторха по имени.

– Он был нацистской сволочью, – сказал Вернер без злобы.

– И он не особенно старался это скрыть, – добавил я.

Небо затянули черные облака, и пошел дождь, крупные капли громко стучали в окно, и на нем появились грязные подтеки.

– Шторх был очень хитрым, – сказал Вернер. – Он перефразировал всю нацистскую трескотню в антибританские и антиамериканские тирады. Они могли его упрятать за распространение нацистских идей, но американцы и англичане без конца всем говорили, как они верят в свободу слова. И они ничего не могли с ним поделать.

Вернер стоял у камина и крутил в руках фарфоровую статуэтку Вильгельма Телля, который был сослан сюда после того, как горничная, убирая, уронила его в раковину и разбила. Фигурку склеили, но остались коричневые полоски на ногах и руках.

Я все старался найти подходящий момент, чтобы рассказать Вернеру, что Тесса встречалась с моей женой и что она хочет забрать детей, но все никак не мог начать.

– Ты видел его? Этого герра Шторха? Ты его встречал?

– Он снова женился, – ответил Вернер. – На вдове часовщика, у которого мастерская в Мюнхене.

Вернер был в темно-сером пиджаке и вельветовых брюках, которые немцы называют манчестерскими. На нем была зеленая рубашка и зеленый галстук из полиэстера, на котором были изображены красные лошади. Я знал, что у него назначена встреча на вторую половину дня с банковскими работниками из Восточного блока. Но даже если бы он мне этого не сказал, я все равно догадался бы, куда он идет, потому что он всегда одевался так по-пролетарски, если отправлялся туда. Его длинное черное пальто с каракулевым воротником, отлично сшитые шерстяные костюмы, не говоря уже об обуви, слишком сильно бросались бы в глаза на улицах Восточного Берлина.

– Полагаю, что Шторх теперь угомонился.

– Он здорово тебя допекал, – напомнил Вернер.

– Ну, я бы этого не сказал.

– А эти дополнительные домашние задания, а вызовы к доске, где он заставлял тебя решать геометрические задачи.

– Это было для меня очень полезно. За эти два года я хорошо выучил математику. Отец был просто изумлен.

Блеснула голубым светом молния, и раздался удар грома.

– И все-таки старый Шторх тебя изводил.

– Он ненавидел англичан. Его сын был убит в ливийской пустыне. Он говорил ребятам из старшего класса, что англичане расстреливали пленных.

– Но это пропаганда, – сказал Вернер.

– Не надо щадить мои чувства, Вернер, – ответил я. – Мы с тобой знаем, что ублюдки есть повсюду.

– Но Шторх никогда не щадил твоих чувств.

– Я был единственный англичанин, на котором он мог отыграться.

– Я никогда не слышал, чтобы ты сказал хоть одно плохое слово о старом Шторхе.

– Он был старый тугодум и подонок, – ответил я. – Ему надо было помнить, что, если я скажу моему отцу, что он был штурмовиком, он вылетит с работы. Но он совсем не понимал этого.

– Мне все-таки надо было донести на него, – сказал Вернер.

– Ты ненавидел его даже больше, чем я.

– Помнишь, как он распространялся насчет еврейских спекулянтов и смотрел все время на меня.

– А ты сказал, не смотрите на меня, мой отец был могильщиком.

– А когда наш старый историк герр Гроссман заболел, Шторх вел уроки истории.

Длинный раскат грома прозвучал снова. Гроза шла над городом, продвигаясь в сторону Польши. Вернер сказал со злобой в голосе:

– Все, что Шторх знал из истории, он почерпнул из нацистской пропаганды. Что из-за еврейских спекулянтов Германия проиграла войну и они же разрушили ее экономику. Директор школы ни в коем случае не должен был поручать уроки истории такому расисту, как этот Шторх.

– Мне кажется, я знаю, что ты сейчас собираешься сказать, Вернер.

Вернер сел на стул, улыбнулся мне и, несмотря на то, что я знал, о чем он заговорит, все-таки начал:

– Он нам рассказывал на уроке истории об одном самом большом негодяе. Уже будучи богатым, тот в несколько месяцев еще больше разбогател. Взял кредит в центральном банке и приобрел угольные шахты, частные банки, бумагоделательные фабрики и газеты. А потом выплатил долг в банк такими девальвированными деньгами, что это вообще ничего ему не стоило.

– Похоже, что ты просмотрел энциклопедию, Вернер, – сказал я. – Гуго Штиннес, да? Я и сам вспоминал о нем на днях.

– Почему же тогда этот русский шпион выбрал себе такое кодовое имя, и почему оно было принято в КГБ?

– Очень хотелось бы знать, – кивнул я.

– Гуго Штиннес был немецким капиталистом, классовым врагом, одержимым ненавистью к большевикам. Что за злая шутка, когда для русского кагэбиста выбирают такое имя?

– А какого типа человек мог бы его выбрать?

– Только очень, очень убежденный коммунист, – ответил Вернер. – Человек, которому абсолютно доверяют его хозяева из КГБ, зная, что он не будет поддаваться влиянию этого имени.

– Ты только сейчас так подумал?

– Думал и раньше, потому что это очень странный выбор для коммунистического агента. А теперь подумал об этом снова, когда так много зависит от его лояльности. И я очень обеспокоен.

– То же самое и я, Вернер.

Вернер помолчал, а потом мизинцем почесал густые брови.

– Когда нацистская партия откомандировала доктора Геббельса в Берлин, чтобы открыть там их первый офис, они использовали тот маленький подвал на Потс-даммерплац, который принадлежал дяде Шторха. Это была вонючая дыра, и сами нацисты называли ее «опиумный притон». Говорят, что дядюшка Шторха ничего с них не брал, и в знак благодарности они дали Шторху работу в партии.

Я смотрел, как дождь промывает крыши соседних зданий. Крыши были изогнутые, горбатые и покрыты черепицей, словно в иллюстрациях к «Ганзель и Гретель». Я больше не думал о старом Шторхе. Я спросил Вернера:

– Почему ему было не использовать свое настоящее имя, Садов. И зачем вообще надо было брать немецкое имя? А если и немецкое имя, то почему именно Штиннес?

– Здесь возникает много вопросов, – ответил Вернер, когда я отвлек его мысли от Шторха. – Если Штиннес был подсунут только для того, чтобы давать нам фальшивую информацию, то эта дама, Миллер, имела задачу только поддерживать задуманный трюк.

– В это нетрудно поверить, Вернер, – ответил я. – Особенно теперь, когда мы знаем, что она не утонула в Хафеле. Когда мы знаем, что она в полном порядке и работает на восточногерманское правительство. Я полностью изменил свое мнение обо всем этом деле.

– Обо всем деле? Она забирала тот материал из автомобиля во время большого приема в Ваннзее. Может быть, она хотела, чтобы ее арестовали? А мы-то были так довольны собой, что хорошо все разработали. И то признание, которое она сделала тебе, может, и это было подстроено?

– Чтобы впутать Брета? Да, Миллер одурачила меня, Вернер. Я поверил всему, что она мне сказала о двух кодовых именах. Я вернулся в Лондон, убежденный, что в лондонском Центре есть другой агент. Я ослушался приказа. Поехал и поговорил с Брамсом Четвертым. И был убежден, что кто-то в лондонском Центре, возможно, Брет, является агентом КГБ.

– Но все это теперь так и выглядит, – сказал Вернер. Он был, как всегда, очень добр и видел, как я расстроен.

– Именно я на это клюнул. Но больше никто не попался и не был одурачен. Дики отвернул нос от этой мысли, а Сайлес Гонт просто рассердился, когда я ему об этом сказал. Я даже начал думать, что кто-то наверху покрывает все это. А правда заключалась в том, что они не были одурачены ею и ее рассказом, а я был одурачен.

– Не обвиняй себя, Бернард. Они ее не видели. Она может быть убедительной, я знаю.

– Она меня одурачила. У нее были никотиновые пятна на пальцах, но не было сигарет! У нее пальцы были в чернилах, но авторучки у нее не было! Она утонула, а мы не нашли ее тела. Как мог я быть таким дураком! Клерк из Восточного Берлина, конечно. Все в лондонском Центре были правы, один я не прав. Я в скверном положении, Вернер. У меня больше опыта оперативной работы, чем у каждого из них. Я должен был видеть ее насквозь. Вместо этого они заставили меня делать все, что им было нужно.

– Это не совсем так, Берни, и ты сам это знаешь. Сайлес Гонт и Дики и все остальные не спорили с тобой и не высказывали своих соображений. Они не поверили твоей версии, потому что им было непривычно поверить в такое.

– И тогда Пош Хэрри передал мне документ, чтобы поддержать версию о том, что в лондонском Центре есть скрытый агент.

– Ты же не хочешь сказать, что и Пош Хэрри вовлечен в это дело?

– Нет, конечно. Пош Хэрри просто тщательно выбранный посредник. Мы сами иногда используем его в таких же целях. Это скорее всего идея Фионы.

– Они разработали чертовски запутанный сценарий, – сказал Вернер, растирая руками лицо. – Ты уверен, что сейчас все правильно себе представляешь? Зачем было им идти на такие трудности? Когда ты забирал Штиннеса из Мехико, тебя чуть не застрелили? Человек КГБ из посольства был застрелен.

– Это была случайная стрельба, Вернер. Павел Москвин, вот кто заставил меня немного пострадать в Восточном Берлине. Если Штиннес тайный агент, то за ним стоит Москвин. Я не могу этого доказать, конечно, но Москвин – это такой твердолобый партиец, которых Москва использует для того, чтобы следить за всеми важными учреждениями и направлять их работу.

– Ты думаешь, Москвин внедрил его без всяких контактов с руководством, через офицера связи или письменно?

– Отшельники – так русские называют агентов, чье истинное лицо известно лишь двум-трем людям на самой вершине руководящей структуры. Единственное письменное свидетельство с его подписью крепко заперто в сейфе в Москве. Часто, когда такой человек умирает, презираемый и неоплаканный, даже его ближайшим родственникам, жене, мужу, детям, не говорят истины.

– Но Штиннес бросил жену. У него даже была ссора с ней.

– Да, – сказал я. – И это убедило меня, что он на самом деле хочет перейти на Запад. И ссора была подлинной, а его рассказ лживым. Я полагаю, мы должны допустить и такую возможность.

– Значит, ты считаешь, что Штиннес относится к отшельникам?

– Для них отшельничество не является столь уж необычным, Вернер. Коммунизм всегда возводит секретность в систему, это его метод, в нем ниспровержение всего. Секретные коды, скрытые имена, тайные чернила, запрет агенту контактировать более чем с двумя другими агентами, чтобы, в случае провала, свести потери к минимуму. Все это не относится только к русским, это отличительная черта любой коммунистической страны. И в этом состоит некоторая привлекательность мирового коммунизма для отчаявшихся одиночек. Если моя догадка верна, Москвин и есть тот единственный человек, которому известна вся эта история. Они наверняка не сказали всю правду команде захвата, которая была в прачечной. И причина была в том, что, если хотя бы еще один человек знал правду, это могло бы увеличить риск раскрытия Штиннеса.

– Человек, приносящий себя в жертву? Что, Штиннес действительно такой? – спросил Вернер. – Я-то расценивал его просто как упрямого и амбициозного человека. Я сказал бы, что Штиннес относится к таким людям, которые посылают на самопожертвование других, а сами остаются позади и делают на этом карьеру.

Вернер высказал как раз то, что мне было труднее всего примирить с реалиями жизни. Именно тогда, когда Штиннес начал свои разговоры о переходе на Запад, я почувствовал, как трудно верить в его искренность. Люди из КГБ, типа Штиннеса, не переходят на Запад и не становятся ни предателями, ни агентами, ни теми, кто обречен провести остаток дней в безвестности, не отмеченный наградами, вне всякой иной деятельности. Как сказал Вернер, Штиннес был из тех, кто посылает других людей испытать эту судьбу.

– Когда он потребуется Москве обратно, она найдет способ его вернуть, – сказал я.

– Готов принять твою версию, – неохотно сказал Вернер, – но многих других ты убедить не сможешь. Им нравится то, что они имеют сейчас. Ты говоришь, что лондонский Центр практически списал Брета. Комиссия по Штиннесу работает вовсю. Если то, что ты говоришь о Штиннесе, правда, то они получат тычок в лицо, приличный тычок. Поэтому ты должен заручиться вескими доказательствами, прежде чем пойдешь и будешь убеждать их, что Штиннес к нам подослан. В этой комиссии люди из разных ведомств, и они говорят друг другу, что Штиннес это большое достижение, которого у нас давно не было. Тебе будет очень трудно убедить их в том, что они попались на этот трюк КГБ.

– Это больше, чем трюк, Вернер, – сказал я. – Если Штиннес пробьет здоровую дыру в лондонском Центре, скомпрометирует департамент в глазах Пятого отдела, запятнает меня и поставит Брета перед департаментским расследованием, все это будет колоссальным триумфом КГБ.

– Я уже был на этой комиссии, – сказал Вернер. – Они верят только тому, во что хотят верить. Направь их лодку на скалы, и тогда только ты один упадешь в воду и начнешь тонуть. Я советую тебе держать свои теории при себе. Держись подальше от всего этого, Берни.

Снова раздались раскаты грома, на этот раз более тихие. Гроза отступала, и сквозь облака начало просвечивать солнце.

– Я и держусь в стороне. Ведь я же сказал Дики, что не пойду на эту комиссию без подробных инструкций в письменном виде.

Вернер посмотрел на меня, полагая, что я шучу. А поняв, что это не шутка, сказал:

– Но это глупо, Берни. Тебе следует сделать так, как я. Пойди к ним и улыбайся на их приветствия, смейся над их маленькими шутками, прими у них сигарету, слушай их идиотские комментарии и старайся выглядеть послушным. А если ты откажешься? Они сразу же расценят тебя как противника. Что они подумают, если ты придешь к ним и скажешь, что Штиннес – это надувательство?

– И что же они подумают? – спросил я.

– Они тут же вытащат все самые мрачные подозрения против тебя. Кто-то из этой комиссии наверняка заявит, что ты тоже агент КГБ, который пытается спасти Брета и свести на нет те прекрасные результаты, которые может дать работа со Штиннесом.

– Я привел Штиннеса, – сказал я.

– Потому что у тебя не было другого выбора. Помнишь, некоторые люди тогда говорили, что ты действуешь очень медленно?

Он посмотрел на часы. Это были часы из нержавеющей стали, а не те золотые, которые он обычно носил.

– Ну, мне на самом деле пора.

У него еще было время, но он что-то нервничал. Вернер делал хорошие деньги на своих вполне законных банковских операциях, но почему-то всегда нервничал, отправляясь на Восток. Иногда я даже сомневался, стоило ли ему это делать.

– Где твоя машина? – спросил я.

– Не беспокойся, там совсем немного дел. Несколько подписей в подтверждение прибытия товара. Чем скорее я получу расписку, тем скорее мне переведут деньги через банковское поручение… и вообще поеду лучше на S-бане. Доберусь до Фридрихштрассе, а там всего пять минут.

– Я пройдусь с тобой до станции у зоопарка и посажу тебя на поезд, – сказал я.

Я все еще не сказал ему ничего о Фионе и детях.

– Оставайся здесь, Берни. Промокнешь.

Когда мы спустились вниз, Лизл Хенних сидела в столовой. Это была просторная комната, глядящая окнами на унылый двор. Панели и шкафы были выкрашены в кремовый цвет. Потертый линолеум у входа был прикрыт старым восточным ковром, на стенах в рамках висели офорты с изображением сцен из немецкой сельской жизни, и только одна картина резко отличалась от других. Это был рисунок Георга Грожа, на котором был обезображенный солдат, ветеран войны. Картина была исполнена ярости, злобы и отчаяния. Как раз под ней за столом у окна сидела Лизл. Ближе к полудню она всегда сидела здесь. На столе рядом с ней возвышалась обычная стопка газет. Она жить не могла без них, и горе было тому, кто пытался прервать ее чтение. Каждое ее утро было заполнено этим чтением, колонка за колонкой: новости, объявления, слухи, театр, обзоры о концертах, цены и даже реклама. Ну, а теперь она закончила читать газеты, и с ней можно было общаться.

– Вернер, дорогой, спасибо тебе за прекрасные цветы, миленький. Подойди и поцелуй свою Лизл.

Он так и сделал. Она оглядела его с ног до головы.

– На улице холодно. Ты замерзнешь в этом плаще, дорогой. Ужасная погода.

Узнала ли она одежду Вернера, в которой он всегда посещал Восточный Берлин?

– Тебе надо было надеть теплое пальто.

Она была крупная женщина, и старомодное черное шелковое платье с кружевным передом не помогало ей скрыть полноту. Ее волосы были сбрызнуты лаком, когда-то красивое лицо было очень густо, но умело накрашено, на ресницах слишком много туши. Если бы она появилась в таком виде где-нибудь на сцене, это было бы в порядке вещей, но в холодном беспощадном свете полудня это выглядело гротескным.

– Сядьте и выпейте кофе, – сказала она, сопровождая слова королевским жестом.

Вернер посмотрел на часы, но сел, как ему было сказано. Лизл Хенних защищала его еврейских родителей, а когда он остался сиротой, вырастила его, словно родного сына. Они никогда не выказывали явно свою взаимную привязанность. Был выработан такой стиль поведения: Лизл приказывала, Вернер повиновался.

– Кофе, Клара! – громко сказала она. – Zweimall, два раза!

Откуда-то из кухни послышался отзыв «девушки» Клары, которая была только немногим младше Лизл. Высочайшее приказание было принято. Лизл ела свой обычный завтрак: маленький кусочек сыра, пару вафель, яблоко и стакан молока. Если не считать нас, обеденный зал был пуст. Там было около дюжины столов, со столовыми приборами, бокалами и пластиковыми розами, но только на одном лежали льняные салфетки. Это означало, что только этот стол будет использован во время сегодняшнего ленча. Немногие из гостей Лизл приходили на ленч; как правило это были занятые люди, отсутствующие целый день, а более мелкие продавцы не могли позволить себе ленч ни у Лизл, ни где-нибудь еще.

– Ты принес мне то, что я просила? – спросила Лизл у Вернера.

– Я забыл, Лизл. Мне очень жаль. – Вернер был в смущении.

– Ну, конечно, у тебя есть более важные дела, – сказала Лизл с такой мученической улыбкой, что это было все равно, как повернуть нож в ране, нанесенной Вернеру.

– Я сейчас принесу, – сказал Вернер, поднимаясь.

– А что это такое? – спросил я. – Я доставлю тебе это, Лизл. У Вернера назначена важная встреча. Я сейчас иду на станцию у зоопарка S-бана. Что тебе принести на обратном пути?

Я-то догадывался, что ей нужно. Обыкновенный карандаш для бровей. Она считала такие карандаши основным аксессуаром для косметики. Когда болезнь суставов сделала для нее трудными прогулки по магазинам, она только Вернеру доверяла приобретение косметики в специальном магазине. Но это был такой секрет, что даже я не был в него официально посвящен. Я знал об этом только потому, что однажды услышал от Вернера.

– Вернер принесет. Это не так срочно, – сказала Лизл.

Клара внесла поднос с кофейником и с лучшими чашечками – теми, что расписаны подсолнухами, – и с коржиками в виде полумесяца на серебряном блюдечке. Клара знала, что Вернер их очень любит.

В обеденный зал вошел мужчина в коричневой кожаной куртке и в серых брюках и положил свою наплечную сумку как раз у того стола, где лежали льняные салфетки. Он улыбнулся Лизл и ушел, не сказав ни слова.

– Западники, – объяснила Лизл, применив словечко, которое берлинцы придумали, чтобы называть так туристов из Западной Германии. – У них здесь ленч каждый день.

– Семья со взрослыми сыновьями. Я их видел, – сказал Вернер.

Даже еще не слыша акцента, берлинцы всегда легко узнавали приезжих, хотя трудно было сказать, чем они отличаются от самих жителей Берлина. Лица у них были более или менее такими же, одежда тоже. Но в их манерах было что-то такое, что отличало их от «иностранцев», – так они называли западноберлинцев.

– Они ненавидят нас, – сказала Лизл, которая всегда была склонна к крайностям.

– Западники ненавидят нас? Глупости, – сказал Вернер.

Он снова посмотрел на свои часы и отпил кофе.

– Они ненавидят нас. Они обвиняют нас во всем плохом, что случается.

– Они считают, что из-за берлинцев с них берут высокие налоги, – сказал я. – Многим западным немцам жаль платить деньги за поддержку Западного Берлина. Но все большие города в мире содержатся за счет центрального правительства.

– Нет, здесь есть что-то большее, – возразила Лизл. – Даже само слово «Берлин» они не любят и стараются его избегать у себя в Федеративной Республике. Если им нужно эффектно назвать новый товар: мыло, духи, радиоприемник или мотоцикл, они назовут «Нью-Йорк», «Рио» или «Париж», но никогда не «Берлин». Это слово исключено, никто такой товар не купит.

– Они не то чтобы ненавидят нас, – сказал Вернер. – Но они обвиняют нас во всем том, что произошло в этой холодной войне. Не важно, что решения принимают в Бонне и Москве. Виноват все равно Берлин.

Вернер был достаточно дипломатичен, чтобы принять сторону Лизл.

– Я об этом ничего не знаю, – сказал я. – Только Бонн получает больше ударов, чем должен получать, и платит больше денег, чем должен платить.

– В самом деле? – усомнилась Л изл.

Она не была в этом убеждена. Она вообще не любила платить налоги.

Я сказал:

– Очень удобно для ГДР, что существует только одна Германия, которая платит. Репарации Израилю поступают только из западной половины Германии. После войны долги, сделанные гитлеровским Третьим рейхом, признаны только Западной Германией. А теперь, когда ГДР предлагает освобождать политических заключенных за выкуп, платить будет снова западная часть страны. Но когда во всем мире хотят выразить свое предубеждение против немцев, они никогда не скажут вам, как сильно они ненавидят этих немцев на Востоке. Оказывается, эти и так много страдали. Все антигерманские чувства направлены против перегруженных налогами и работой западных немцев, за счет которых живет высокооплачиваемая и некомпетентная бюрократия общего рынка. Это они обеспечивают их прибыли, чтобы те могли продавать все больше и больше вина и масла русским по грабительским ценам.

– Бернард тоже стал западником, – сказала Лизл.

Это была шутка, но в ней было совсем немного юмора. Вернер проглотил последний коржик и встал, чтобы попрощаться с Лизл. Она никак не отреагировала на наши слова и на наши поцелуи. Она не любила западников, даже если они приходили каждый день на ее ленч.

С Вернером я прошел по Кантштрассе до станции у зоопарка. Дождь прекратился, но с деревьев капало, и воздух был наполнен влагой. Станция, как всегда, была переполнена, везде толпились люди. Японские туристы фотографировали друг друга. Пара – мужчина и женщина в меховых пальто до колен – покупала цветные открытки. Растрепанные парень и девушка в блестящих кожаных шортах пели что-то, тренькая на гитаре. Французские солдаты, нагруженные амуницией, залезали в грузовик. Две молодые девушки продавали вышитые бисером картины. Пожилой человек с пепельным пони собирал деньги в пользу животных. Молодой бородатый парень спал прямо на асфальте. Шикарно одетая молодая дама держала ребенка на вытянутых руках, чтобы его тошнило прямо в сточную канаву. И среди всего этого – двое молодых полицейских, которые не замечали ничего. Обычная картина на этой станции. Здесь была самая середина Старого Мира. Здесь ходили поезда внутриберлинской железной дороги и еще два поезда из Парижа, идущие на Варшаву и Москву.

Я прошел с Вернером на станцию и купил билет, чтобы вместе с ним пройти на платформу. Старинная городская железная дорога на эстакаде S-бан позволяла кратчайшим путем проехать из центра Западного Берлина в сердце Восточного Берлина на Фридрихштрассе. Наверху на платформе было прохладно, поезда, проезжая, обдавали потоком воздуха и гнали по платформе обрывки бумаги. Станции были похожи на огромные стеклянные ангары для самолетов и были подняты над улицами на вычурных чугунных опорах.

– Не беспокойся об этом косметическом карандаше для Лизл, – сказал я Вернеру. – Я прихвачу его на обратном пути.

– А ты знаешь, какой ей нужен цвет?

– Конечно, знаю. Ты всегда оставляешь их где попало.

– Надеюсь, что ты не прав в отношении Штиннеса, – сказал Вернер.

– Забудь пока об этом. Поезжай туда, подписывай свои бумаги и возвращайся. Забудь обо мне и департаменте. Забудь обо всем этом до тех пор, пока не вернешься сюда.

– Я, может быть, останусь там на ночь, – ответил Вернер. – Мне надо повидать кое-кого с утра, а у пунктов паспортного контроля всегда длинные очереди, особенно в те часы, когда люди возвращаются из театров.

Поезд, направляющийся на Фридрихштрассе, пришел, но Вернер решил его пропустить. Мне показалось, что ему не очень-то хотелось ехать. Это было так непохоже на Вернера. Он мог быть импульсивным, но нерешительным я его не видел. Мне казалось, что ему на пользу неожиданные для меня перемены в его жизни. Он сейчас был без Зены и жил холостяком в комфортабельной квартире, которую оборудовал над гаражом. Теперь он что-то медлил. Это был для меня отличный случай рассказать ему, как Фиона приезжала в Голландию и говорила с Тессой о детях. Но я ему так ничего и не сказал.

– Где ты будешь ужинать? – сказал я, отдавая дань обычным разговорам, которые ведутся на вокзалах и в аэропортах.

– У меня есть знакомые в Панкове, они меня пригласили.

– А я их знаю? – поинтересовался я.

– Нет, ты их не знаешь.

– А когда завтра вернешься?

– Да ладно тебе, Берни. Ты иногда еще назойливее, чем Лизл.

Подошел его поезд.

– Будь осторожен, – сказал я, когда он вошел в вагон.

– Все будет в порядке, Берни.

– Но, может быть, они этого не знают, – сказал я.

Вернер улыбнулся, двери закрылись, и поезд тронулся. После того как он отъехал, на платформе стало еще холоднее, а может быть, мне это только показалось.

В полночь парадная дверь отеля Лизл Хенних запиралась. Это был старый порядок, насколько я мог помнить. Каждый гость отеля, если он собирался вернуться после полуночи, по его просьбе получал ключ. И каждого гостя, кто часто возвращался после полуночи, просили подыскать себе другой отель.

А гость, который возвращался после двенадцати, не имея ключа, должен был дергать за шнурок старинного колокольчика. Звук этого колокольчика не был слышен за дверью, и часто запоздавший гость производил много шума, прежде чем его впускали. Мне вовсе не был слышен этот звонок в моей маленькой мансардной комнате на самом верху. А сама Лизл могла слышать этот звонок. Она спала внизу, особенно с тех пор, как ее артрит дал о себе знать. Конечно, сама Лизл не спускалась, чтобы открыть дверь. Ей было трудно преодолеть даже один пролет лестницы от салона до входного холла. Дверь открывал один из слуг. Чаще всего это приходилось делать Кларе, но на этот раз была очередь Ричарда, молодого парня из Бремена, который работал на кухне. Клара, как всегда, была у себя, она спала и проснулась от звонка. Но была не ее очередь открывать, и она повернулась на другой бок и забыла обо всем.

Входную дверь в половине третьего ночи пошел открывать Ричард. Было темно и дождливо, и Ричард прихватил с собой деревянную скалку, которой отбивал мясо, когда готовил шницеля по-венски. Как он говорил потом, он знал, что в это время не мог явиться никто из гостей, и он хотел, чтобы у него было что-нибудь для защиты.

Итак, это был Ричард, кто разбудил меня, когда мне снился старый мистер Шторх, который заставлял меня декламировать стихотворение о Гитлере. Это был глупый сон, в котором оказалось, что я не знал стихотворения о Гитлере, хотя знал массу непристойностей, однако боялся выложить их мистеру Шторху.

– Один джентльмен хочет вас видеть, сэр, – сказал Ричард, тряся меня за плечо и прогоняя сновидение вместе со Шторхом и моими одноклассниками.

– Этот джентльмен хочет вас видеть, – повторил он по-английски.

Я подозревал, что эту фразу он запомнил, как слова дворецкого из какого-то фильма, потому что произнес он ее без акцента и с правильными ударениями, хотя его английский язык был ужасным.

– Кто? – спросил я.

Я включил лампу у кровати, и ее желтый свет осветил Ричарда, имевшего весьма свирепый вид.

– Это я.

Я надел очки и посмотрел в сторону двери. Это был Брет Ранселер. Я едва поверил своим глазам. На какой-то миг мне показалось, что все еще продолжается мое сновидение. Я встал с кровати и надел халат.

– Боже мой, Брет, что вы делаете в Берлине? Все в порядке, это мой друг, – сказал я, обращаясь к Ричарду.

Когда Ричард удалился и закрыл за собой дверь, Брет шагнул вперед и попал в полосу света. Его трудно было узнать. Это был совсем не тот Брет, которого я знал. Его темное пальто так промокло от дождя, что с него тотчас накапала целая лужа на старинный ковер. Ботинки были в грязи. На нем не было галстука, и ворот рубашки был расстегнут. Глаза глубоко ввалились, и серое лицо было давно небрито.

– Вы выглядите так, будто вам срочно надо выпить, – сказал я, доставая из углового шкафчика бутылку виски «Джонни Уокер» и стаканы. Я налил ему хорошую порцию. Он почти выхватил стакан из моих рук и выпил все в два глотка.

– Я должен был разыскать вас, Бернард. Вы единственный, кто может мне помочь.

Неужели это был действительно Брет Ранселер? Я никогда не думал, что настанет день, когда Брет попросит помощи, да еще у меня.

– Что стряслось, Брет?

– Вы единственный человек, которому я еще могу доверять.

– Садитесь, – сказал я. – Снимите мокрое пальто и дайте отдохнуть ногам.

Он сделал все, как я сказал, двигаясь словно лунатик.

– Они придут и за вами, – выдавил он.

– Расскажите все с самого начала, – попросил я.

Но он был слишком измотан, чтобы меня понять.

Плюхнулся на стул и тупо уставился на покрытые грязью ботинки.

– Они меня арестовали, – сказал он так тихо, что мне пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать.

– Кто арестовал?

– Команда из Пятого отдела… Все было по правилам. У них были все нужные документы… Даже записка от заместителя шефа с двумя заверенными подписями.

– Подпись Моргана?

– Да, подпись Моргана. Но не только это, у них на меня целое дело.

Я налил себе виски, стараясь собраться с мыслями. Может быть, Брет думает, что я знаю о его работе на КГБ? Или он считает, что я тоже агент КГБ, поэтому и пришел ко мне. Я отхлебнул виски и почувствовал, как тепло разливается по горлу. Это не помогло моим размышлениям, зато я теперь совершенно проснулся.

– И что же, – спросил я, как бы прощупывая его. – Чем я могу помочь?

– Все это началось, когда комиссия заседала в Бервик-Хауз, – сказал он, будто не слыша моего вопроса. – Некоторые из них пожелали присутствовать на допросе. Была масса противоположных свидетельств – и что Штиннес действительно сотрудничает с нами, и что он ведет с нами игру. Там был Лэдбрук, вы его знаете.

Я кивнул. Лэдбрук был старший следователь. Он обычно старался не поддерживать официальную точку зрения.

– Мы были в одной из больших комнат внизу. Все не вместились в ту комнату, где велись записи. – Брет протянул мне стакан, чтобы я налил ему еще.

Я налил ему виски, на этот раз поменьше. Он не стал пить сразу и, крутя стакан в руках, сказал:

– Допрос был сосредоточен на кодах и связях. Сначала я не слушал с достаточным вниманием, мне казалось, что все это я уже знаю. Но в какой-то момент я почувствовал, что Штиннес начал выдавать что-то ценное. Там был один специалист по связи, введенный в комиссию из Пятого отдела, так он пришел просто в экстаз. Он только что не вскочил и не запел гимн «Правь, Британия!», но сделал бы это, если бы было побольше места.

– Он говорил о том, чего вы раньше не слышали?

– Он давал действительно хороший материал, Бернард. Штиннес начал с того, что передал нам всю систему сигналов посольства. Потом специалист из Пятого отдела задал несколько вопросов, Штиннес отвечал ему свободно и недвусмысленно. Это был совсем другой Штиннес, он был мягок в обращении, вежлив и уважителен. Он показал им себя с самой лучшей стороны. Шутил. Они даже смеялись, и Штиннес вел себя очень свободно, раньше я его таким не видел. Тогда один из людей Пятого отдела высказал сожаление, что Штиннес не дал им этот материал несколькими неделями раньше. Сейчас эти сигналы могут быть уже изменены из-за того, что Штиннес перешел на нашу сторону. И тут Штиннес хладнокровно заявил, что передал мне этот материал в первый же день, как я его увидел.

– И вы это отрицали?

Голос Брета задрожал:

– Он никогда не передавал мне эти сверхсекретные данные. Ни мне, ни Лэдбруку, ни вам.

– И как вы на это реагировали?

– Я же председатель этой паршивой комиссии. И что мне оставалось делать? Призвать себя к порядку и назначить подкомиссию? Я решил, что пусть все идет как шло. А как еще я мог бы реагировать? Только сидеть и слушать все это.

– И они проглотили его приманку?

Мои слова поразили Брета Ранселера, и он вскричал:

– Он говорил вам обо всем этом? Коды и связи? Списки людей, имеющих связь с посольством? Маршруты в других странах? Сигнализация? Он говорил вам что-нибудь? Ради Бога…

– Нет, он ничего мне об этом не говорил, – ответил я.

– Благодарение Богу за это. – Он вытер лоб. – Мне иногда кажется, что я свихнусь.

– И они вас арестовали?

– Только два дня спустя. Я потом слышал, что люди из Пятого отдела в тот же вечер собрались на совещание. Они были возбуждены, Бернард. Они не видели Штиннеса до этого и решили, что перед ними податливый, живой парень, который из кожи лезет вон, чтобы выдать советские секреты. Что они еще могли после этого подумать, кроме того, что я, выдав советские секреты, сидел на них, пытаясь все скрыть.

– А что Лэдбрук?

– Он хороший человек, Бернард. Не считая вас, Лэдбрук – единственный человек, который понимает, что происходит на самом деле. Но это ни к чему не приведет. Лэдбрук скажет им правду, но мне это не поможет.

– А что он скажет?

Брет посмотрел на меня с тревогой и обидой. Я невольно выступал в роли следователя, и он ничего не мог с этим поделать. Я был его последней надеждой.

– Он скажет, что Штиннес дал нам только оперативный материал.

– И хороший оперативный материал, – сказал я.

Это не было ни вопросом, ни утверждением, это было чем-то средним между ними.

– Прекрасный оперативный материал, – саркастически заметил Брет. – Но когда мы его использовали, все шло из рук вон плохо, как ни странно.

– Но они скажут, что это была ваша ошибка, – заметил я.

И в определенном смысле это была действительно его ошибка: Брет хотел показать всем, каким он мог бы быть прекрасным полевым агентом, и провалился.

– Конечно, они так и скажут. Это очень просто. Куда труднее теперь разобраться, в самом ли деле мы ошиблись, или материал, который он нам дал, был специально так подобран?

Я ответил:

– Штиннес опытный агент-одиночка. Работа с такими очень сложна и требует времени. Вот почему нам трудно было заставить его сдвинуться с места. Вот почему он возвращался в Берлин, прежде чем снова отправиться в Мехико.

– Спасибо, приятель, – сказал Брет. – И где только вы были, когда все это происходило?

– Теперь это легко видеть, – признался я. – А в то время это выглядело вполне нормально. И некоторые материалы были хорошими.

– Эти преждевременные аресты в Ганновере, недоставленные письма, человек в нашем офисе в Гамбурге. Да, это хорошо, но совсем не то, что они не могли бы перенести.

– А как они вас арестовали?

– Пятый отдел послал двух человек из подразделения К-7 обыскать мой дом. Это было во вторник… Или в среду. Я потерял счет времени.

– И они ничего не нашли?

– А что, вы думаете, они могли найти? – сердито спросил Брет. – Радиопередатчик, невидимые чернила или еще что-то в этом роде?

– Я просто хочу точно знать, как все было.

– Была просто подтасовка фактов, – сказал Брет. – Я думал, что вы единственный человек, который это видит.

– Я и на самом деле вижу. Я только хотел знать, не подсунули ли они вам чего-нибудь?

– Вот дерьмо, – сказал Брет. Он побледнел. – Теперь я вспомнил!

– Что?

– Они взяли чемоданчик с верхнего этажа.

– А что в нем было?

– Бумаги.

– Какие бумаги?

– Я не знаю. Напечатанные на машинке. Целые стопки. Они взяли их с собой, чтобы просмотреть. Там наверху было много чемоданов. Я думал, что они все пустые.

– А вот теперь один из них оказался набит бумагами. Были ли перед тем у вас в доме какие-нибудь посетители?

– Нет, не были, много недель.

– Ни рабочих по ремонту, ни телефонного мастера?

– Приходил человек установить телефон, но здесь все в порядке. Я пригласил на следующий день наших связистов, они проверили дом.

– Проверили дом, чтобы не было подслушивающих аппаратов и проводов, но не чемоданов, набитых бумагами.

Он закусил губу и сказал:

– Ну и дурак же я был!

– Похоже, что так, Брет. Они могли специально испортить ваш телефон.

– Так и есть. Как только я обнаружил неисправность, тут же они и появились, сказали, что работали на линии рядом, на улице. Это была суббота. Я еще удивляся, что они работают по субботам.

– КГБ работает всю неделю, Брет, – сказал я.

– Он не мог устроить все это, – сказал Брет в надежде, что я соглашусь.

Он говорил о Штиннесе. Я ничего не ответил. Брет продолжал:

– Он устроил им настоящее представление, и комиссия теперь ест у него из рук. Но он не мог устроить это.

– Когда они вас арестовали?

– Сначала старший офицер из подразделения К-7 явился ко мне и сказал, что я не должен покидать свой дом.

– Свой дом?

– Мне не следовало ходить в офис. Мне нельзя было даже сходить в магазин.

– А вы что сказали?

– Я не мог поверить своим ушам. Я попросил его остаться в комнате, пока я позвоню в офис. Я хотел связаться с ГД, но сэр Генри в этот момент оказался в поезде, направлявшемся в Манчестер.

– Этот умный сэр Генри, – заметил я.

– Нет, так было на самом деле. Его секретарь пытался сообщить ему телеграммами в оба конца линии.

– Вы что, сумасшедший, Брет? Пятый отдел посылает подразделение К-7 произвести обыск и потом специальную команду, чтобы арестовать высокопоставленного офицера, а у ГД сразу же находится другое дело, которое он не может прервать, и при этом не оставляет телефона, чтобы его найти? И вы мне говорите, что ГД не был посвящен в это?

Брет смотрел на меня. Он отказывался поверить, что с ним могли так поступить. Не допускал мысли. Брету не привелось родиться в Англии, как всем нам. Брет был англофил. Он любил каждую травинку на ярком зеленом газоне, по которому мог ходить Шекспир.

– Думаю, что вы правы, – сказал он наконец.

– И что вы сделали потом?

– Я сказал, что хочу срочно увидеть ГД, и оставил номер своего телефона. Сказал, что буду у телефона ждать вызова.

– И тогда вы сбежали. Вот это здорово, Брет, – сказал я с истинным восхищением. – Я поступил бы точно так. Но они могли легко вас обнаружить по списку пассажиров в авиакомпании, даже если бы иммиграционная служба вас не узнала.

– У меня есть друг, у которого легкий самолет «Сессна».

Ему не стоило говорить мне об этом. Я чувствовал, что он готов рассказать мне обо всех деталях. И я этого не допустил.

– Они оставили кого-нибудь снаружи следить за домом? – спросил я.

Брет пожал плечами.

– Как вы думаете, они следили за вами?

– Я менял автомобили.

– А наблюдателям и не требовалось что-то такое, что может лететь за «Сессной». Им достаточно было следить за приземлением самолета.

– Я долетел до Гамбурга, а потом поехал на машине. Я взял машину напрокат на чужое имя. К счастью, девушка за стойкой не стала внимательно читать мои водительские права.

– Но вы не можете обойти их всех, Брет. Вы забыли о компьютере, установленном при въезде на автостраду. Он фиксирует даже нарушителей правил дорожного движения.

– Но я не виноват, Бернард.

– Я знаю, что вы не виноваты. Но это трудно доказать. Кто-нибудь говорил о меморандуме кабинета министров?

– Меморандуме кабинета министров?

– Они хотят крепко прижать вас, Брет. Существует меморандум кабинета министров, пронумерованный экземпляр, к которому только вы имели доступ. Он был в Москве и вернулся назад.

– Вы это серьезно?

– Многие люди говорят об этом.

– Кто же?

– Экземпляр был показан мне и Дики Крайеру. Держу пари, что еще многим. Существует мнение, что и полный отчет тоже пошел в Москву.

– Мне должны были сказать.

– Вы боретесь не только со Штиннесом, – сказал я. – Против вас работает московский Центр и тратит на это много времени.

Он выпил совсем немного виски, будто больше себе не доверял. И ничего не спрашивал, у него было достаточно времени подумать обо всем. К этому моменту он должен был понять, что его шансы выйти из этого дела и снова стать мистером Чистым очень незначительны. Море было бурным. Брет попадал в трудное положение уже в третий раз, и было много шансов, что он потянет за собой меня.

– Так что же мне делать, Бернард?

– Ну, а если я вам скажу: сдайтесь полиции?

– Я не сделаю этого.

– Ну, а если я сдам вас полиции?

– И вы этого не сделаете, – сказал Брет.

Он смотрел мимо меня. Будто от того, что он встретится со мной взглядом, сразу увеличится возможность, что я сдам его полиции.

– А почему вы так уверены в этом? – спросил я.

– Потому что вы – самовлюбленный маньяк. Вы циничны и неуступчивы. Вы – единственный сукин сын во всем департаменте, который стоит всех остальных.

Это было не совсем то, что я хотел бы услышать, но по крайней мере это было сказано искренне.

– У нас нет времени. Они выследили вас до дверей этой комнаты. Въехать в Берлин и не оставить следов просто невозможно, если только вы не приезжаете с Востока.

– Я никогда не представлял себе этого, – сказал Брет. – Это же просто сумасшествие, не так ли?

– Так. Но у нас нет времени кому-то… писать. У нас вообще нет времени, чтобы сделать что-то. Лондонский Центр выследит вас в Берлине, а может быть, и меня в этом отеле через два или три дня.

– Вы в самом деле уверены в этом?

– Да. Нам надо поговорить с Фрэнком. Другая возможность для вас – как можно быстрее покинуть город. Почему вы вообще явились сюда, Брет?

– Я решил, что вы – единственный человек, кто может мне помочь.

– Вы могли придумать что-нибудь получше, Брет.

– У меня с собой деньги.

Я выжидательно смотрел на него.

– И оружие, – добавил он.

– Честность – лучшая политика.

– Но вы ведь и так знали, верно?

– О деньгах – нет. Но когда старший офицер делает что-то необычное в Берлине, я хочу об этом знать, и есть люди, которым известна моя привычка обо всем знать.

– Кто же, черт возьми, сказал вам о пистолете?

– Приобретение пистолета – не совсем обычное дело, Брет. Особенно для человека, который может подписать счет. А эти документы проверяются службами.

– Тогда и Фрэнк знает об этом?

– Я ему не докладывал.

– Фрэнк сдаст меня полиции?

– Лучше не будем его испытывать. Что вы скажете, если я пойду и поговорю с ним, а вы пока останетесь в тени?

– Я был бы вам очень признателен за это.

– Фрэнк может неделями не иметь связи с департаментом, но если Пятый отдел прислал кого-нибудь сюда, то у Фрэнка хватит власти запретить им войти в аэропорт. Если бы мы смогли привлечь Фрэнка на нашу сторону…

– Похоже, что это хорошее начало, – сказал с признательностью Брет.

– Не совсем, Брет.

– Вы увидите Фрэнка утром?

– Нет, прямо сейчас. У нас нет времени, чтобы позволять себе такую роскошь – различать день и ночь. А ночью мы избежим глаз его секретариата, и никто не увидит ни вас, ни меня, разговаривающих с ним. Если мы увидимся без свидетелей и он откажется помочь, мы можем попросить его забыть, что он когда-либо видел нас. А если его секретарь внесет нас в список тех, с кем он разговаривал, ему будет трудно что-либо отрицать.

– Но он же спит.

Брет считал, что наши шансы на успех будут ниже, если мы прервем глубокий и без сновидений сон Фрэнка.

– Фрэнк никогда не спит.

– Значит, он с девочкой? Вы это имели в виду?

– Вот теперь вы ближе к истине.

Фрэнк Харрингтон, берлинский резидент и начальник берлинского полевого подразделения, не спал. Он сидел на полу гостиной своего шикарного дома в Грюневальде, обложенный со всех сторон пластинками с записями музыки. С каждой стороны высились стопки пластинок с Дюком Эллингтоном, а из высококачественного проигрывателя «Френеси» звучала музыка – сочная оркестровая обработка пьесы, в которой исполнитель пел: «Когда-то давно я пришел в старый Мехико…» Или это было что-то совсем другое? Может быть, мне было до сих пор неловко, что я выбрал для вербовки Штиннеса Мехико, а не Берлин, что было бы лучше для Фрэнка. А вот теперь, лишив его такого преимущества, я пришел просить помощи по делу, связанному с этим событием. «…Звезды ярко светили, и я мог слышать в ночи волшебный голос…»

Слуга Фрэнка, невозмутимый Таррант, провел меня в комнату. Он был в халате, и его волосы были слегка всклокочены, но он не подал вида, что удивлен моим визитом в столь ранний час. Любовные дела Фрэнка доставляли Тарранту столько сюрпризов, что ему хватит этого на всю жизнь.

– Бернард, – спокойно произнес Фрэнк, словно бы я очень часто навещал его в такое необычное время, – хотите выпить? – У него в руке была пластинка. Как и все остальные, она была в белом пакете с написанным на углу номером. Он поколебался, прежде чем положить ее в одну из стопок, а потом поднял на меня глаза.

– Виски с водой?

– Да, если можно. Я налью сам?

На передвижном сервировочном столике стоял хрустальный резной бокал, кубики льда в нем еще не начали таять, а на краешке были видны следы губной помады. Я взял стакан в руки и понюхал.

– Кампари и апельсиновый сок, – сказал Фрэнк, глядя на меня. – Все еще играете в детектива, Бернард?

Здесь был еще один посетитель, и, очевидно, это была женщина, но Фрэнк не стал называть ее имени.

– Сила привычки, – ответил я.

Кампари с апельсиновым соком – любимый напиток Зены Фолькман.

– Что-то срочное? – спросил он, оставаясь сидеть на ковре. Он потянулся, чтобы взять трубку и табак, и подвинул к себе пепельницу, наполовину заполненную золой и несгоревшим табаком.

– Да, – ответил я. – Хорошо, что вы разрешили мне явиться прямо к вам.

– Вы оставили мне мало шансов отказаться от встречи, – сказал он печально. Он отослал ее, как только я позвонил, или она ждала его наверху в спальне? И была ли это Зена Фолькман или какая-нибудь другая девушка, которую он встретил на шикарном берлинском приеме, как он встречал многих женщин, с которыми потом был связан.

– Комиссия Штиннеса сходит с ума, – начал я.

– Не садитесь там! – Это был крик, почти вопль, как от боли. – Это самые ранние мои пластинки. Я просто умру, если хоть одна из них окажется раздавленной.

– Это ваша коллекция Эллингтона? – спросил я, глядя на разложенные повсюду пластинки.

– Только ночью я и могу ею заняться. Вот, отправляю ее в Англию. И хочу застраховать. Но очень трудно определить стоимость старых пластинок.

Я вежливо сделал паузу, а потом повторил:

– Комиссия Штиннеса сошла с ума, Фрэнк.

– Бывает, – сказал он.

Он все еще сидел в той самой позе, в какой я его увидел, когда вошел в комнату. Теперь он набил трубку и уминал пальцами табак. Он делал это очень, очень тщательно, как бы стараясь показать мне, до чего же это непростая вещь. Я сказал:

– Похоже, Штиннесу удалось убедить их, что Брет Ранселер скрытый агент КГБ. Они посадили Брета под домашний арест.

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – спросил Фрэнк.

Он не стал зажигать трубку. Он пристроил ее на пепельнице, прочитал наклейку на очередной пластинке и положил ее в нужную стопку.

– Вы знали, что дело идет к этому?

– Нет. Но я должен был догадаться об этом. Что-то витало в воздухе. Я с самого начала был против этой проклятой комиссии. – Он отпил немного. – Мы должны были передать Штиннеса Пятому отделу, и пусть они бы им и занимались. Эти объединенные комиссии всегда кончаются борьбой. Я еще не видел ни одной, чтобы кончилось чем-то иным.

– Штиннес глубоко забивает свой клин, Фрэнк.

Я не помнил ни одного знака возражения со стороны Фрэнка против этой комиссии, когда мы были на совещании у ГД.

Фрэнк снова взял трубку, размышляя над тем, что я ему сказал.

– Домашний арест? Брет? Вы совершенно уверены? Был разговор о служебном расследовании, но домашний арест?..

Он зажег спичку и раскуривал трубку, держа ее так, чтобы язычок пламени спички достигал табака.

– Охота на ведьм началась, Фрэнк. Это нанесет большой вред департаменту. У Брета много друзей, хотя есть и непримиримые враги.

– Ланге?

Был ли это намек на меня? Он пыхнул дымом из трубки и смотрел на меня, не улыбаясь.

– Кое-кто повлиятельнее, чем Ланге, – ответил я. – И хуже всего, что эти люди – некоторые даже из высшего руководства – стараются найти свидетельства, чтобы поддержать обвинение.

– В самом деле? – Он и вправду не мог в это поверить.

– Дики раскопал одну историю о том, как во время их пребывания в Киле человек из КГБ узнал Брета.

– А это верно?

– Совершенно верно. Но если бы Дики потрудился тогда прочитать отчет Брета об этом инциденте, он нашел бы там полное и исчерпывающее объяснение всего случившегося. Люди стали нервничать, и все худшее в них становилось заметным.

– Люди нервничали с того времени, как ваша жена перешла на ту сторону. Это событие потрясло весь департамент до основания.

– Если вы…

– Не сердитесь, Бернард.

Он поднял руку и повел головой, как бы уклоняясь от удара. Фрэнку нравилось играть роль умиротворенного старика, предоставляя мне быть воинственным сыном.

– Я не возлагаю на вас никакой вины, я просто констатирую факт.

– Брет здесь. Он здесь, в Берлине. И в очень плохом состоянии.

– Я вполне мог это предположить, – сказал Фрэнк и выпустил еще один клуб дыма.

Вот теперь он потерял всякий интерес к сортировке своей коллекции. Даже когда закончилась музыка Эллингтона, он не поставил на проигрыватель другую пластинку.

– Я не имею в виду, что знал о его плохом состоянии. Я говорю о своих предположениях, что Брет может оказаться в Берлине.

– Почему?

Если Фрэнк знал о возможном появлении Брета из официальных источников, он должен будет доложить об этом по обычным каналам в Лондон, и рапорт появится там к полудню следующего дня.

– А по какой другой причине вы могли появиться у меня среди ночи? И Брет не ответил на телефонный звонок. Значит, Брет должен быть здесь, просто нет другого объяснения.

– Он рассчитывает, что департамент должен принять какие-то меры.

– Наверняка до этого не дойдет, – сказал Фрэнк спокойно.

– А я думаю, надо что-то предпринять, – возразил я. – Когда Брета заключили под домашний арест, ему не удалось отыскать нашего старика.

– И вы считаете, что это плохой знак?

– Фрэнк, вы же знаете ГД лучше, чем кто-нибудь другой.

Фрэнк выпустил еще клуб дыма из трубки и не прокомментировал, насколько он осведомлен в том, как умеет скрываться ГД, когда арестовывают одного из его старших офицеров. Потом он все-таки спросил:

– Ну а что я могу сделать для Брета? Допустим, я хочу что-то сделать.

– Мы должны нейтрализовать Штиннеса. Без него вся акция против Брета развалится.

– Нейтрализовать его? Что вы имеете в виду?

– Мы думали, что Штиннес – заурядный агент на конце цепочки. Все наши документы и расследования указывали на это. Но я думаю, что это его прикрытие. Я полагаю, что у них Штиннес – один из наиболее надежных людей. Может быть, они всю жизнь готовили его для этой работы.

– Или, может быть, появление у них вашей жены дало им столько дополнительной информации, что выполнение его задания сделалось реальным.

– Я выглядел бы дураком, если бы отрицал такую возможность, – сказал я спокойно. – Время операции указывает на Фиону. Она могла оказаться спусковым крючком. Но вся операция была задумана давно.

– Как мы можем его нейтрализовать?

– Не важно, как мы это сделаем, но мы должны показать КГБ, что он больше не их человек.

– Надеюсь, вы не предлагаете его ликвидировать? Тогда я в этом не участвую.

– Я вовсе не предлагаю его убить. Лучшее решение – это убедить Москву, что Штиннес на самом деле перешел к нам и работает на нас.

– Это может потребовать некоторого времени, – сказал Фрэнк.

– Конечно. Тогда не будем этого делать. Вместо этого дадим им знать, что нам все известно про Штиннеса и мы держим его под замком в суровых условиях.

– Что значит в суровых условиях?

– Самые плохие условия, какие только можно представить, – сказал я.

– И они будут озабочены?

– А как бы мы себя чувствовали, если бы такое случилось с одним из наших?

– Если бы они жестоко обращались с кем-то из наших, мы бы сделали все, чтобы его выручить.

– И они попытаются сделать то же самое, – сказал я. – Многое наводит на мысль, что Штиннес больной человек. Он держит себя так, будто преодолевает боль, сопротивляется всем попыткам показаться врачу для обследования, и к тому же бросил курить… Одно к одному…

– И чего же вы ждете от меня?

– Есть еще кое-что, о чем вы должны знать, Фрэнк, – сказал я. – Та самая женщина, Миллер, жива и здорова и работает в Красной Ратуше.

– Вы уверены?

– Вернер с ней говорил.

– Он должен был доложить об этом.

– Он вернулся, чтобы взглянуть на нее еще раз.

– Так вот оно что, – пробормотал Фрэнк почти про себя.

– Что?

– Есть кое-что, о чем вы иногда знаете лучше, чем я. Они взяли Вернера Фолькмана. Он был арестован вчера вечером в Восточном Берлине и отправлен в Бабельсберг.

– Бабельсберг?

– Это часть старой киностудии. Их разведка Штази использует ее, когда они хотят избежать протестов союзников, неизбежных, если это случается во внутренней части города. Мы не можем послать военную полицию патрулировать Потсдам, как мы делаем это в других частях города.

– Бедный Вернер.

– Вы правильно догадались, у меня была Зена. Кам-пари и апельсиновый сок – это ее любимый напиток. Я послал за ней сразу же, как только получил рапорт.

– А как она это восприняла? – спросил я.

– Так же, как она реагирует на все остальное. Очень, очень своеобразно.

– А где они его арестовали?

– В Красной Ратуше. Он беседовал с кем-то и задавал слишком много вопросов. Один из моих людей видел, как его увозили в автофургоне. Он узнал Фолькмана, когда его сажали в машину. Позже это было подтверждено другим моим тайным агентом, который видел полицейский рапорт.

– Они предъявили ему обвинение?

– Я знаю только то, что вам сказал. Это произошло прошлым вечером.

– Мы должны что-то делать, Фрэнк.

– Я знаю, о чем вы думаете, Бернард, но это невозможно.

– Что?

– Обменять Вернера на Штиннеса. Лондонский Центр никогда на это не пойдет.

– Значит, будет лучше, если мы доставим Брета обратно в Лондон и дадим Штиннесу возможность сделать так, чтобы люди из Пятого отдела топтали Брета ногами?

– Брет невиновен? Очень хорошо. Я тоже верю в то, что Брет невиновен. Но не будем слишком чувствительными. Вы до сих пор не сказали мне, как, на ваш взгляд: могут ли его отдать под суд, признать виновным и посадить в тюрьму?

– Москва подбрасывает фальшивые доказательства. Кто знает, сколько их там?

– Фальшивые доказательства или нефальшивые доказательства, из-за этого Брета не посадят в тюрьму, вы же знаете.

– Они даже не отдадут его под суд, – сказал я. – Они никогда не отдают под суд старших руководителей, какими бы ни были доказательства. Но Брет будет дискредитирован, и ему придется уйти в отставку. А у него преувеличенное чувство ответственности, и он не сможет жить после всего этого.

– А что, если я доставлю сюда Штиннеса без всяких согласований наверху? Что будет со мной?

Ну вот, наконец Фрэнк пришел к необходимому заключению, и мне не пришлось даже рисовать ему цветные диаграммы. Власть Фрэнка была ограничена Берлином. Единственный способ как-то помочь Брету – это доставить Штиннеса сюда.

– Фрэнк, вы скоро уходите в отставку. Если вы перешагнете через отметку, они придут в бешенство, но ничего вам не сделают. Особенно, когда поймут, что вы спасли их от фиаско.

– Я не собираюсь терять свою паршивую пенсию из-за того, что приму ваш план, который мог зародиться только в заячьих мозгах. И к тому же это не в моей власти, – сказал Фрэнк.

– Поговорите с Бретом, – попросил я. – Он ждет в машине. Потолкуйте с Бретом, и, может быть, вы перемените свое мнение.

– Я повидаюсь с Бретом. Но не переменю своего мнения.

Мне не надо было пытаться убеждать его в одиночку без Брета Ранселера, патрицианская фигура которого подвигнула бы Фрэнка Харрингтона выбросить в окно книгу, где записаны правила, и послать двух своих молодцов в Англию, чтобы доставить сюда Штиннеса. Но все равно нужно было провести большую бумажную работу. У Штиннеса еще не было никаких документов для проезда, у него было только простое удостоверение личности, с которым в общем-то можно проехать, но требуется много подписей и других формальностей.

Чтобы поставить дымовую завесу, Фрэнк направил сообщение личному секретарю ГД и послал телекс в Лондон, где писал, что Штиннес должен быть допрошен в связи с арестом работника департамента в Восточном Берлине. Имя Вернера Фолькмана при этом не упоминалось, как и место предполагаемого допроса Штиннеса.

Другая часть операции была проще. Я разыскал во Франкфурте Поша Хэрри. Когда я сказал, что для него есть работа, за которую хорошо заплатят, он первым же самолетом вылетел в Берлин.

Мы встретились в большом кафе Лейшнера, рядом с разрушенным Анхальтским вокзалом. Эти заросшие сорной травой развалины были оставлены в центре города, словно каприз богача в старомодном парке.

И без того большое кафе казалось еще больше из-за висящих на стенах зеркал в позолоченных рамах. Они были расположены так, что в них отражалась мраморная стойка с рядами блестящих бутылок и стаканов.

В детстве мне больше нравилось сидеть за стойкой, чем за столиком. В те дни венские стулья в кафе были покрашены в оливковый цвет, потому что в городе можно было достать только такую краску. Цвет мебели в кафе Лейшнера, как и цвет многих других вещей в городе, странным образом совпадал с цветом военных грузовиков американской армии.

Самым лучшим временем для меня была суббота, когда мы с отцом встречались в его офисе, он надевал мундир, и мы шли к Лейшнеру полакомиться мороженым, которое он отпускал только детям. Но в один прекрасный день отец узнал от своего информатора, что мороженое делается из продуктов, которые предназначены для американской армии. Он собирался доложить об этом, но мама его отговорила, сказав, что герр Лейшнер всегда кормит голодных детей бесплатно. Однако после этого мой отец перестал водить меня туда.

А теперь за стойкой стоял его сын Вилли. Не Вильгельм, а именно Вилли. Мы с ним росли вместе. Вилли носил такие же большие усы, как и его отец, и совсем такие, какие были у кайзера, пока ему не сказали, что эти закрученные вверх усы делают его похожим на турка.

– Как дела, Берни? – приветствовал меня молодой Лейшнер, когда я вошел в кафе. Он применял этот фамильярный тон в обращении со всеми, что нисколько не мешало ему вышвырнуть на улицу перепившего посетителя.

– Хэлло, Вилли! Пош Хэрри заходил к вам?

– Давненько не был. Раньше заходил часто, а теперь у него хорошее дело и офис в Тегеле. Ему нужно быть поближе к аэропорту, так он сказал, и я теперь его редко вижу.

И тут как раз появился Пош Хэрри. Точно в назначенное время. Он был очень пунктуальным человеком. Я полагаю, что, так же как и я, он понял, насколько это необходимо, если хочешь вести дела с немцами.

На нем было шикарное пальто из верблюжьей шерсти и серая мягкая шляпа. Они не слишком подходили друг к другу, но таков был стиль франтовства Поша Хэрри. Он мог зайти сюда хоть в бейсбольном кепи и мятой пижаме – Вилли все равно бы с подобострастием приветствовал его. Я почувствовал это в голосе молодого Лейшнера.

– Я только что говорил, как мы рады видеть вас у себя, герр Хэрри.

Даже Вилли не знал фамилии Поша Хэрри, это был один из самых строгих берлинских секретов. Пош Хэрри ответил на беглом немецком языке, да еще и со стрекочущим берлинским акцентом.

Вилли тут же показал нам столик в тихом уголке. Вилли был проницательный человек, он безошибочно распознавал посетителя, который хотел сидеть у окна и пить вино, и посетителя, который хотел сидеть в глубине зала и пить виски. И тех, кто хотел сидеть так, чтобы их нельзя было подслушать. Но чтобы получить это место, надо было пить шампанское, хотя бы немецкое.

– Мы хотели поговорить с тобой, Хэрри, – сказал я, когда Вилли подал нам шампанское, написал его стоимость на картонной подставке под пивную кружку, шлепнул эту картонку на стол и удалился, чтобы снова стать за стойку бара.

– Кто это – мы? – спросил Пош Хэрри, поигрывая картонкой со стоимостью шампанского с таким расчетом, чтобы я мог прочитать, во что обойдется беседа.

– Не задавай таких серьезных вопросов, Хэрри. Давай прямо перейдем к делу, и ты хорошо заработаешь, о’кей?

– Вот это мне нравится, – сказал Хэрри и улыбнулся широкой улыбкой, сверкнув зубами. Это была прямо-таки восточная улыбка.

– Мы взяли человека из КГБ, его кодовое имя Штиннес. Захватили его в пикантной ситуации.

– А могу я спросить, что это за пикантная ситуация?

– Мы захватили его, когда он пытался обокрасть пожилую леди в кондитерском магазине.

– Это серьезное дело, Берни?

Теперь у него было строгое лицо и тихий голос профессионала. Он умел сделать вид, будто действительно заинтересован тем, о чем ему говорят.

– Да не очень. Но наши друзья из КГБ должны проведать кое-что. Ты должен сказать им, что мы держим его в карцере и выбиваем из него дерьмо.

– Ты хочешь, чтобы я сказал им еще, что этим занимаешься ты собственной персоной?

– Да, ты скажешь им, что сам Берни Сэмсон выбивает из него дерьмо, как делали с ним самим на Норманненштрассе в прошлом году. Скажи им, что это месть.

В кафе вошел пожилой мужчина. На нем был фрак и высокая шляпа, и он играл на концертино. Это была известная в Берлине личность, все называли его «Цыганский барон». В кафе на Курфюрстердамм он играл то, что нравилось иностранным туристам, – Штрауса, Легара и отрывки из музыки к фильму «Кабаре». Но это кафе посещалось преимущественно берлинцами, и он приспосабливался к их вкусам.

– И?..

– И ты почувствуешь, что они захотят узнать об этом.

– О’кей. – Он был мастер делать непроницаемое лицо.

– Дай им прожевать твое сообщение минут пять, а потом скажи, что лондонский Центр уже заканчивает это дело. Лондонский Центр передает его в Пятый отдел. Если только не последуют какие-нибудь более заманчивые предложения откуда-нибудь еще, например, из Москвы.

– Когда? – спросил Пош Хэрри, протягивая руку, чтобы взять из бочонка со льдом запотевшую бутылку и подлить нам обоим шампанское.

– Очень скоро. Очень, очень скоро. Не приходится рассчитывать на то, что Пятый отдел захочет разговаривать с Москвой. Поэтому время очень дорого. Если они заинтересованы в том, чтобы освободить Штиннеса, то ты должен вывести на них меня.

– Здесь? – спросил он, вытирая бумажной салфеткой капли со стола.

– Отпустим здесь, в Берлине. Но сначала, как я сказал, мне надо встретиться.

– С кем?

– С моей женой и с теми, кого она приведет.

– А что же это за сделка? Ты отпускаешь русского, а что получаешь взамен?

– Что я хочу взамен, они узнают при встрече. И я не хочу, чтобы это стало хоть кому-либо известным заранее. Поэтому даже не пытайся догадаться. И еще. В процессе разговора ты должен дать им понять, что Брет Ранселер получил серьезное повышение по службе и специальное задание. Ты точно не знаешь, что это такое, но тебе ясно, что это связано с тем, что не кто иной, как он, расколол Штиннеса. Это он пригвоздил его к стене. Понял?

– Это нетрудно, Берни. За это просто стыдно брать деньги.

– Но ты все-таки возьмешь деньги.

– Возьму.

– Встреча должна быть на нашей стороне. Я предлагаю апартаменты для важных персон наверху отеля «Штайгенбергер». Там можно обеспечить безопасность, есть простор для маневра… Место для парковки тоже хорошо просматривается… Ты же сам знаешь.

– И готовят прекрасно.

– И готовят прекрасно. Это может им понравиться.

– Они, может быть, пришлют кого-нибудь заранее проверить комнату.

– Нет проблем, – сказал я.

– Время обмена?

– Мы будем иметь их Штиннеса под рукой, в городе.

– Я полагаю… вы хотите сделать это сразу же, как закончится встреча? Значит, это не будет этаким представлением, когда они через десять дней придут на мост с телекамерами?

– Немедленно и при сохранении полной секретности обеими сторонами.

– Твоя жена, ты говоришь? Я туда еду сегодня. Может быть, я смогу провернуть все дела к концу недели.

– Отлично, Хэрри. Сегодня вечером я буду у Лизл Хенних. Позвони, если что-то произойдет. У тебя есть номер телефона?

– Ты шутишь? Твоей жены, да?

Музыкант закончил играть на концертино «Это было в Шонеберге в мае…» и поклонился. Пош Хэрри отодвинул стул и громко зааплодировал. И улыбнулся мне, чтобы показать, как он доволен. Улыбка на этот раз была еще шире, так что я мог пересчитать все его золотые зубы.

– Она единственная, с кем надо говорить, Хэрри.

– Думаю, что смогу ее найти.

– Если я действительно изучил ее методы, то похоже, что именно она задумала всю эту операцию и сейчас сидит у телефона и ждет твоего звонка.

Я поднялся. Я все сказал.

– Счет написан, Хэрри. Нам остается только заплатить каждому свою половину.

Хэрри вытащил пачку банкнот из заднего кармана и заплатил за шампанское. Чаевые были слишком щедрыми, но департамент заплатит за все.

– А тот материал, который я дал тогда, он пригодился? – спросил он.

– Да нет, это несерьезный документ, – ответил я.

– Мне очень жаль, – сказал он. – «Что-то выигрываешь, что-то проигрываешь и что-то…

– …и что-то теряешь», – закончил я за него.

Он пожал плечами. Мне надо было догадаться, что он не поверил мне по-настоящему, чтобы он сделал для меня что-то и не получил ничего взамен, – это было не в стиле Поша Хэрри.

Лизл сидела так, чтобы видеть все цветы. Здесь было их так много, что я не смог бы вспомнить столько названий. Цветы были в корзине, перевязанной цветной лентой. Было ясно, что это цветы из дорогого цветочного магазина. Их принес Вернер. Теперь лепестки уже начали опадать. Вернер всегда дарил ей цветы, стараясь не делать этого напоказ. Иногда, в зависимости от настроения, он мог проводить много времени, выбирая для нее цветы. Даже выбирая цветы для своей любимой жены Зены, он не тратил столько времени. Лизл любила цветы, особенно когда их преподносил Вернер.

Иной раз, когда она улыбалась, я снова видел в ней ту красивую женщину, которую увидел, когда впервые приехал в Берлин. Я был мальчишкой, а ей было уже почти пятьдесят лет. Но она была женщиной такой красоты, что перед ней не мог устоять никто, и каждый бросался на ее зов.

Теперь она стала старой. И повелительная манера обращаться с людьми, которая была частью ее привлекательности, превратилась в раздражительность. Но я помнил ее богиней, какой она была в те времена. Это же помнил и Лотар Кох, старый высохший отставной чиновник, который регулярно играл с ней в бридж.

Мы сидели в «кабинете» Лизл, небольшой комнате, которую она превратила в музей своей жизни. Каждый шкаф и полка были заполнены сувенирами: фарфоровыми фигурками и множеством пепельниц. По радио передавали Чайковского, это была какая-то далекая станция, и звук то затухал, то появлялся вновь. Мы играли в бридж втроем. Лизл говорила, что играть с подставным партнером даже интереснее. Но это было не так, она любила компанию, но не смогла сегодня найти четвертого, несмотря на все ухищрения, на какие только была способна.

Лизл любила играть на деньги, независимо от того, насколько велики были ставки. Когда она была молоденькой девушкой, ее отдали для завершения образования в школу в Дрездене – это было престижное место для дочерей из богатых семей, и ей нравилось блеснуть манерами, которые она там приобрела. Но теперь она стала пожилой берлинкой, и ничто не было так присуще пожилым настоящим берлинкам, как играть в карты на деньги.

– Теперь это стало большим бизнесом, – сказал герр Кох. – С 1963 года эти восточные немцы сделали почти три биллиона немецких марок на выкупах.

– Я объявляю одну пику, – сказала Лизл, глядя в карты. – Три биллиона?

– Я пас, – сказал Кох. – Да, три биллиона немецких марок.

– Одна червей, – объявил я.

– Ты не можешь это объявлять, – сказала Лизл.

– Извините. Пас.

Почему они начали говорить о политических заключенных в Демократической Республике? Они не могли ничего слышать о Вернере. Лизл наконец объявила две пики.

– Примерно четырнадцать человек в год выкупаются боннским правительством. И ни один из них не преступник. Большинство из них те, кто просил разрешения на выезд.

– Они, наверное, сумасшедшие, если просили разрешения на выезд, – сказала Лизл.

– Они просто отчаявшиеся люди, – ответил Кох. – А такие люди хватаются за любой шанс, как утопающий за соломинку.

Лизл побила короля герра Коха дамой червей. Теперь она будет разыгрывать козыри. Я знал, что у нее не было туза, потому что он был у меня. Я выжидал, давая играть Коху. Может быть, они не захотят менять Вернера на Штиннеса. Может быть, нам придется заплатить, чтобы вернуть Вернера. Что они предпочтут? Продать Вернера нам или устроить шумный процесс с широким освещением в прессе? Может быть, я допустил ошибку. Может быть, мне надо было заставить КГБ поверить, что Штиннес полностью нас одурачил, тогда они не стали бы портить его игру, предавая гласности то, что они взяли Вернера. Могут ли они отдать Вернера под суд, не открывая роли этой Мюллер в фабрикации ложного обвинения против Брета Ранселера?

Кох пошел с туза. Я знал, что Лизл покроет его тройкой, что она и сделала. Вот так и в картах и в жизни. Самая младшая карта бьет туза, если вы только сможете выбрать правильный момент.

Лизл забрала взятку и пошла с четверки пик. Я знал, что у нее полны руки козырей.

– Вы должны были объявить «большой шлем», – саркастически заметил герр Кох. Ему было жалко покрытого туза.

– Каждый играет, как может, – ответила Лизл, пытаясь отвлечь его разговором.

– Университетский преподаватель обходится нам до двухсот тысяч немецких марок, – сказал Кох. – А квалифицированный рабочий – около тридцати тысяч.

– Откуда вы все это знаете? – спросил я его.

– Это было в газете «Гамбургер Абендблатт», – сказала Лизл. – Я посылала ее Герру Коху.

– Правительство Германской Демократической Республики имеет банковский счет во Франкфурте, – сказал Кох, не обращая внимания на слова Лизл о гамбургской газете. – Заключенные доставляются через две недели после получения выкупа. Таковы правила работорговли.

Лизл пошла с червей. Мои черви были бесполезны. Я пошел с валета червей.

– Ходи тузом, Бернард. – Она знала, что мой туз уже ничего не сделает. Лизл рассмеялась. Она любила выигрывать в карты.

Лизл пошла с маленького козыря и отдала взятку Коху. Я был не в силах промолчать:

– Вы проиграете.

– Ее это не заботит, – сказал герр Кох.

– Не пытайтесь учить его бриджу, – сказала она. – Я пытаюсь растолковать ему все это с тех пор, когда он был десятилетним мальчиком.

Кох настаивал:

– Но она отобрала козырей и у вас и у меня.

– Но потеряла взятку, – сказал я. – Вы взяли ее валетом.

– Она этим устранила потенциальную угрозу. – Кох перевернул карты последней взятки и показал мне десятку и валета. – Теперь она знает, что у вас нет козырей, и разгромит вас, как бы вы ни играли.

– Пусть играет как может, – сказала безжалостно Лизл. – Он недостаточно хитер для бриджа.

– Не дайте ему себя одурачить, – сказал герр Кох, обращаясь к Лизл и делая вид, будто меня здесь нет. – Все англичане хитры и коварны, а уж этот особенно.

– А это что такое? – спросила Лизл, открывая свои карты, где были одни козыри, и кладя их на стол.

Мы согласились, что все остальные взятки ее, но она не могла отказать себе в удовольствии и выиграла эту игру, беря взятки одну за другой.

– А он и не возражает против того, чтобы мы думали, какой он дурачок. В этом и есть самая большая сила Бернарда.

– А я никогда не понимала англичан, – сказала Лизл.

Она ходила с козырей, брала взятку, улыбалась и снова ходила с козырей. Сказав, что не понимает англичан, она принялась объяснять нам, кто они такие. Это тоже было очень «по-берлински». Берлинцы не любят признаваться, если им что-то не известно.

– Допустим, англичанин говорит, что не надо спешить. Это означает, что надо действовать немедленно. Если он говорит: «Как вам угодно» или «Как хотите», будьте осторожны. Это означает, что он ясно высказал свои требования и желает, чтобы вы с ним полностью согласились.

– Вы что, Бернард, так и оставите этот вызов? – спросил меня Кох.

Он любил, когда люди спорят, надеясь, что ему достанется роль арбитра.

Я улыбнулся. Все это я уже слышал не раз.

– Ну а мы, немцы? Так ли уж мы беспечны? – упорствовал Кох. – Скажите, Бернард. Мне было бы интересно узнать ваше мнение.

– У немцев нет полутонов, – сказал я и тут же пожалел, что влез в этот спор.

– Нет полутонов? Что это значит? – спросил Кох.

– Если в Германии сталкиваются два автомобиля, то один водитель виноват и, следовательно, другой невиновен. Для немца все или черное, или белое. Погода хорошая или плохая, человек болен или здоров, ресторан хороший или отвратительный. На концерте они или приветственно кричат, или выражают возмущение.

– А вот Вернер, – спросил Кох. – Он человек без полутонов?

Вопрос был адресован мне, но ответила Лизл.

– Вернер – англичанин, – сказала она.

Конечно, это было неверно, но Лизл любила высказывать неожиданные и провоцирующие суждения. Вернер был настолько неангличанин, насколько может быть таковым немец. И никто не знал этого лучше, чем Лизл.

– Вы же его вырастили, – сказал я. – Как же Вернер может быть англичанином?

– По духу, – ответила Лизл.

– Он обожал вашего отца, – сказал герр Кох, больше для того, чтобы примирить разные позиции, а не потому, что это было так на самом деле.

– Он восхищался им, а это не одно и то же, – сказал я.

– Это все твоя мать. Она первая почувствовала симпатию к Вернеру, – сказала Лизл. – Я помню, как твой отец ворчал, что дети, играя наверху, слишком много шумят. Но твоя мать всегда его уговаривала не сердиться.

– Она знала, что вам нужно было управлять отелем, – сказал я. – Вам было чем заниматься, кроме как присматривать за Вернером.

– Я как-нибудь поеду в Англию ее навестить. Она мне всегда посылает поздравительные открытки к Рождеству. Может быть, я съезжу туда в следующем году.

– У нее найдется комната для вас, – сказал я.

Я прекрасно знал, что ни она, ни моя мать не переносят полеты на самолетах. А Лизл, конечно, еще не забыла свой последний полет в Мюнхен пять лет назад.

– Твой отец очень формально относился к маленькому Вернеру, он разговаривал с ним, как со взрослым.

– Мой отец со всеми разговаривал в таком тоне, – сказал я. – И это одна из его черт, которая мне нравилась больше всего.

– Вернер был просто в восхищении. Он мне говорил: «Тетушка Лизл, герр оберст, господин полковник пожал мне руку!» Он себе и представить не мог, чтобы полковник вермахта мог пожать ему руку и говорить на равных с таким маленьким мальчиком. Но ты меня не слушаешь, Бернард!

Да, я ее не слушал. Я ожидал, что кто-то из них скажет наконец, что я немец, но такая мысль не приходила им в голову. Мне это было неприятно. Я здесь вырос. И если я не был немцем по духу, то кем же я был? Почему они оба не признают этого за мной? Берлин был моим городом. А Лондон был городом, где жили мои друзья и где родились мои дети, но я принадлежал другому городу – тому, где находился сейчас. Я был просто счастлив сидеть в этой задней комнатке с Лизл и старым герром Кохом. И это было единственное место, которое я мог бы назвать действительно своим домом.

Зазвонил телефон. Я был уверен, что это Пош Хэрри. Лизл тасовала карты, а герр Кох в сотый раз подсчитывал итоги игры. Телефон прозвонил несколько раз. Никто из нас не взял трубку, и звонки прекратились.

– Ты ожидаешь телефонного вызова, Бернард? – спросила Лизл, внимательно глядя на меня.

– Возможно, – ответил я.

– Клара обычно отвечает, если я сама не беру трубку. Наверное, это ошибочный вызов. В последнее время такое случается часто.

А что, если это был звонок Поша Хэрри? Я попал бы в очень трудное положение. Если даже Брет Ранселер не виноват, это совсем не значило, что во всем остальном моя версия справедлива. А что, если Штиннес говорил правду? Я начал подозревать, что Штиннес не мог быть полностью осведомлен обо всех подробностях плана дискредитации Брета Ранселера, выработанного в Москве. А что, если этот Штиннес был просто камикадзе, посланный взорвать лондонский Центр, и его не посвятили в детали того, что он должен был совершить? Штиннес, конечно, из тех, кто способен принести себя в жертву делу, в которое он действительно верит. Но верил ли он на самом деле? Вот вопрос, на который обязательно надо найти ответ.

А что бы я делал на месте Фионы? У нее в руках были все карты. Все, что она могла сделать, – это пожертвовать Штиннесом. Чувствовала ли она, что в ее игру вмешался я? Да, скорее всего. Но думала ли она, что я смог убедить лондонский Центр, в чем состоит истинная правда? Полагаю, что нет. Я надеялся, что Пош Хэрри прольет хоть немного света на эту историю. Может быть, Фиона и не предполагает, что мне удалось убедить этих несгибаемых бюрократов, что Штиннес их дурачит. Но мы вместе с Бретом объединенными усилиями могли бы это сделать. И Фиона тоже понимала, что мы вместе с Бретом многое можем сделать. Я знал, что мужчина, которого она по-настоящему хотела бы иметь, и являлся как раз несовместимой и невозможной комбинацией из нас двоих.

– Что-нибудь выпить? – спросила Лизл на языке, который ей казался английским.

Не ожидая ответа, она налила каждому из нас немного шерри. Я не любил шерри, особенно темный, который предпочитала Лизл, но я так долго делал вид, что люблю его, что у меня не хватило духа попросить чего-нибудь другого.

Было половина десятого, когда снова раздался звонок. Лизл обыгрывала меня уже на сто пятьдесят очков, и я задумывал разыграть две карты червей. Лизл взяла трубку. Она знала, что я жду звонка, и передала мне трубку. Это был Пош Хэрри.

– Бернард?

Они могли прослушивать разговор, но не было смысла скрывать мое имя, они и без того могли его знать.

– Да.

– Я поговорил.

– Ну?..

– Они приедут снова ко мне через час.

– И что ты думаешь?

– Они спросили, будет ли Брет на этой встрече.

– Это можно устроить.

– Они могут поставить это как обязательное условие.

Я посмотрел на Лизл, а потом на герра Коха. Оба углубились в свои карты. Такой вид бывает у людей, когда они не хотят, чтобы кому-то показалось, будто они подслушивают разговор.

– Растолкуй им, что Брет под подозрением.

– Я скажу. Они приедут оснащенными, ты понимаешь меня?

Это означало, что они будут вооружены. Но мы не могли это предотвратить, не имели права обыскивать русские автомобили или персонал, когда они пересекали границу, направляясь в Западный Берлин.

– О’кей, – сказал я.

– Гарантируется свободный проезд и возвращение для дамы?

Имелась в виду Фиона, которая опасалась, что ее могут арестовать. Но они без всяких сомнений уже снабдили ее всеми нужными документами, которые подтверждали ее советское гражданство и звание полковника КГБ, а может быть, и членство в партии. И было бы просто кошмаром пытаться легально арестовать ее в Западном Берлине, где СССР все еще был оккупационной стороной, имеющей равные права с британцами, англичанами и французами. В Британии это было бы совсем по-другому.

– Гарантируется для всей их команды. Они хотят получить гарантию в письменном виде?

– Они не требуют гарантии для всех, только для женщины, – ответил Пош Хэрри.

Странно, но я не придал тогда этому никакого значения. Подумал только потом, когда все это уже действительно не имело значения.

– Как они захотят, Хэрри.

– Я снова позвоню тебе, – сказал он.

– Я буду здесь.

Я повесил трубку и вернулся к бриджу. Лизл и герр Кох никак не прореагировали на этот телефонный звонок. По молчаливому согласию считалось, что я работаю в некоей фармацевтической компании.

Мы сыграли еще один роббер, и тут снова позвонил Пош Хэрри, сказав, что они договорились о встрече в отеле «Штайгенбергер». Но даже и теперь, после завершения разговора с ними, Пош Хэрри не знал, что они держат под арестом Вернера. Это было очень типично для КГБ. Никто не должен знать ничего такого, что ему не положено знать.

Я позвонил Фрэнку Харрингтону и сказал, что они обо всем договорились, но те требуют письменную гарантию, что женщина беспрепятственно вернется обратно.

Фрэнк пробурчал, что согласен. Он ничего не сказал ни о Фионе, ни о заинтересованности департамента в ее аресте.

– Они здесь уже собираются, – сказал Фрэнк. – Люди из КГБ проходят через контрольные посты уже в течение двух часов. Я знал, что информация просочится.

– КГБ? Проходят на Запад?

– Да, ими тут всё кишмя кишит с тех пор, как вы здесь. Они, наверное, видели, как появился наш друг.

Он имел в виду Брета.

– А их друга тоже? – спросил я.

Я имел в виду Штиннеса, которого доставили вечером.

– Надеюсь, что нет.

– Но оба в безопасности?

– В полной безопасности, – ответил Фрэнк. – Я не даю им выйти отсюда.

Фрэнк держал их обоих у себя в Грюневальде. Там было смонтировано на полмиллиона фунтов стерлингов охранных устройств. Даже КГБ не мог проникнуть туда так просто. После паузы Фрэнк спросил:

– Вы вооружены, Бернард?

У меня был «смит-и-вессон», я его хранил вместе с некоторыми другими вещами в сейфе у Лизл.

– Да, – сказал я. – А в чем дело?

– Боевая группа КГБ минут тридцать назад пересекла границу. Их засекли точно. Они не посылают такие команды просто так. Я подозреваю, что она может быть нацелена на вас.

– Благодарю, Фрэнк. Я приму обычные меры предосторожности.

– Оставайтесь на ночь там, где вы сейчас. Утром я пошлю за вами машину. Будьте очень осторожны, Бернард. Мне это все не нравится. В восемь утра, о’кей?

– Восемь утра вполне удобно. Доброй ночи, Фрэнк. Увидимся утром.

Беря трубку, я уменьшил громкость радио. Сейчас я снова сделал звук громче. Шведская станция передавала симфонию Брюкнера, звуки заполнили комнату.

– Ваши люди на этой… пилюльной службе работают допоздна, – саркастически заметила Лизл, когда я положил трубку.

Герр Кох имел опыт службы в министерстве во времена нацизма и научился скрывать свои чувства и не делать таких неосмотрительных замечаний.

– Надеюсь, что все в порядке, Бернард.

– Все в полном порядке, – заверил я его.

Он встал и подошел к радио, чтобы его выключить.

– Спасибо, дорогой, – сказала Лизл.

– Брюкнер, – произнес после паузы он. – Когда они объявили о нашей катастрофе под Сталинградом, радио целых три дня передавало только Бетховена и Брюкнера.

– Так много чудесных молодых мальчиков… – сказала печально Лизл. – Поставь пластинку, дорогой. Что-нибудь веселое, например «До свиданья, до свиданья, черный дрозд».

Но когда герр Кох поставил пластинку, оказалось, что это его любимая песня «Это было в Шонеберге в мае…».

– Марлен Дитрих, – сказала Лизл, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза. – Чудесно!

– Они только что проехали через контрольный пункт «Чарли». – Я узнал голос в моем маленьком радио, вот только имя забыл.

Это был один из резидентов нашего берлинского отдела. Он информировал с пропускного пункта о действиях команды КГБ, которая ехала на встречу с нами.

– Три черных «вольво».

У меня в руках была маленькая радиостанция, при помощи которой я следил за развитием событий. Кто-то с нашей стороны спросил:

– Сколько их там?

Стоя рядом со мной у окна отеля «Штайгенбергер», предназначенного для приема важных персон, Фрэнк сказал:

– Три «вольво»! Господи Боже мой! Это настоящее вторжение!

Фрэнк обычно держал себя в руках, но на этот раз он был сильно взволнован. Я предложил ему выпить, но он отказался.

– Как-то сразу все стало зеленым, – сказал Фрэнк, оглядывая улицу. – Я имею в виду Берлин. Всегда кажется, что зима не закончится никогда. И вдруг светит солнце, и ты замечаешь орешник, магнолии и цветы повсюду. Как-то сразу исчезают серые облака, снег и лед, и все вокруг становится зеленым.

Он не сказал больше ничего, но и этого было достаточно. Я понял, что Фрэнк любил Берлин, как и я. И все его разговоры о том, что он хочет отсюда уехать, уйти в отставку и жить в Англии и никогда больше не думать о Берлине, были чепухой. Он любил Берлин, ему здесь нравилось. Я полагаю, что, столкнувшись с необходимостью отставки, он был огорчен. И ему было больно упаковывать свою коллекцию пластинок Эллингтона и расставаться с вещами, принадлежавшими берлинской резидентуре.

– Три водителя плюс девять пассажиров, – сообщил голос по радио.

– Кто это там? – спросил я Фрэнка. – Я, кажется, узнаю голос.

– Старина Перси Данверс, – ответил Фрэнк.

Это был человек, который работал здесь еще во времена моего отца. Его мать была немкой из Силезии, а отец – англичанин, сержант ирландской гвардии.

– Все еще работает?

– Он уйдет в отставку в следующем году, всего через несколько месяцев после меня, – задумчиво сказал Фрэнк. – Прямо не знаю, как офис будет обходиться без Перси.

– А кто сядет на ваше место в Берлине, когда вы уйдете? – спросил я.

Я потягивал виски, мне это было просто необходимо перед встречей с ними. Неужели Фиона на самом деле приедет?

– Говорят, что мое место займет Брет.

– Теперь это уже невозможно, – заметил я.

– А мне все равно, кто будет на этом месте, когда я уйду.

Я посмотрел на него. Мы оба понимали, что это неправда. Фрэнк улыбнулся.

Тем временем Брет вернулся к нам от телефона, и я ему сказал:

– Их девятеро. Только что проехали через контрольный пункт «Чарли». Будут здесь с минуты на минуту.

За спиной Брета стоял Петер, немецкий парень, которому было поручено его охранять. Он воспринял это поручение слишком серьезно и ни на миг не выпускал Брета из поля зрения.

Брет кивнул, постоял рядом с нами, а потом опустился в одно из мягких замшевых кресел. Апартаменты для важных персон в отеле «Штайгенбергер» занимали весь этаж, но вход в них был малозаметен, и многие из гостей отеля даже не подозревали об их существовании. По этой причине апартаменты часто использовались для встреч на высоком уровне политиков и коммерсантов, а также магнатов, политиков и кинозвезд, не желающих огласки. На одном краю апартаментов был обеденный зал, а на другом – элегантный офис. А посередине располагались салон с телевизором, гостиная, спальни и даже маленькая комната для официантов, где они могли открывать шампанское и готовить канапе – маленькие закусочные бутерброды.

Шампанское и канапе для приема КГБ были уже приготовлены, но приоритет все же был отдан подготовке дополнительных замков, устройств безопасности, ну и, разумеется, дверям, которые отделяют эту часть верхнего этажа, а также лифтам, пользуясь которыми посланцы КГБ не будут смешиваться с гостями отеля.

– Где их самое слабое место? – спросил Брет, как бы говоря сам с собой.

Брет уже вернул себе прежнюю уверенность. У него был настоящий американский талант приходить в себя. Все, что ему требовалось, – это горячий душ, чистое белье и спортивные страницы из «Геральд трибюн».

Я ничего не ответил, а Фрэнк сказал:

– Фиона.

– Фиона?

Мне, наверное, только показалось, что в голосе Брета прозвучала обида. Было ли это голосом собственника или голосом чувства, которое Брет все еще испытывал к ней?

– Фиона – их самое слабое место? Что вы имеете в виду, Фрэнк?

Фрэнк повернулся, подошел к нему и сел в кресло напротив. С тех пор как я привел Брета в дом Фрэнка в Грюневальде, между ними возникла отчужденность, почти холодность. Я не мог понять, чего тут было больше – скрытой враждебности или неловкости, возникшей по той причине, что Фрэнку мешало унизительное положение, в котором оказался Брет.

Фрэнк ответил:

– Она новичок в их организации. Многие из них смотрят на нее все еще с подозрением, и нет сомнения в том, что все они испытывают известную враждебность по отношению к ней.

– Ваша точка зрения основана на рапортах?

– Она иностранка, – ответил Фрэнк. – Включение ее в дело означает, что ожидания многих насчет их продвижения по службе становятся менее реальными. Сравните ее положение с нашим. Мы знаем друг друга многие годы. Мы знаем, чего мы можем ожидать от каждого из нас, какую помощь и какие помехи. А она изолирована. Она там совсем недавно и не знает, каких действий или мнений можно ожидать от ее коллег. Она все время под микроскопом, каждый из тех, кто ее окружает, стремится отыскать ошибку в ее действиях. Все, что говорит, тщательно исследуется, слог за слогом, людьми, которые не испытывают симпатии к тому, что она делает.

– Но ее назначила Москва, – сказал Брет.

И снова в его голосе послышалась нотка, которую можно было расценить как одобрение или даже гордость. Брет посмотрел на меня, а я уставился в стакан.

Фрэнк сказал:

– Тем больше причин для их берлинского штата ее не любить.

– Так что же вы предлагаете? – спросил Брет Фрэнка.

– Мы должны предоставить ей возможность переговорить с нами отдельно от остальных. Мы должны дать ей шанс поговорить с нами так, чтобы ее никто не мог подслушать.

– Это будет совсем не просто, Фрэнк, – сказал я. – Вы же знаете, почему они посылают такую большую команду. Они никому не позволят остаться наедине с нами.

– Мы должны найти способ, – сказал Фрэнк. – Бернард должен повести разговор о домашних делах. У него есть, о чем с ней поговорить.

– Поговорите с ней о детях, – посоветовал Брет.

Мне хотелось заткнуть ему глотку, но вместо этого я улыбнулся.

– Она сама отыщет уловку, чтобы поговорить с нами, – предположил Фрэнк, он знал Фиону достаточно хорошо.

– Ну, а как насчет нас? Где у нас самая слабая точка?

Петер, его телохранитель, не спускал с Брета глаз и пытался следить за нашим разговором.

– Ну, это легко определить, – ответил Фрэнк. – Наша слабейшая точка – Вернер Фолькман.

Нелюбовь Фрэнка к Вернеру происходила от того, что у него был роман с Зеной. Вина порождает неприязнь: Фрэнк не любил Вернера за то, что наставил ему рога.

– Но имя Вернера даже не упоминалось, – сказал Брет. – По крайней мере, так нам сказал Бернард.

– Я уверен, что Бернард сказал нам правду, – ответил Фрэнк. – Но они схватили Вернера Фолькмана, а Вернер – его ближайший друг. Они знают, что потребовать взамен.

– Что мы хотим получить взамен, Фрэнк, – поправил я. – Наша главная цель – показать лондонскому Центру, что Штиннес – это человек Москвы, который пытается ложно обвинить Брета и доставить неприятности нам всем. Мы должны сделать все так, чтобы Москва не догадалась о наших истинных намерениях. Заставить их освободить Вернера – это обычная дымовая завеса.

Фрэнк улыбался, наблюдая мой рационализм. Он думал, что Вернер – это и есть настоящая причина всех моих действий. Но Фрэнк ошибался. Я никому не позволю открыть настоящую причину. Моя настоящая причина – это мои дети.

– Бернард! – Это вошла неожиданно моя жена. – Что за шикарные апартаменты! Это ты их выбирал?

Холодная улыбка, которую тот, кто ее не знает, может принять за искреннюю.

Она остановилась, как бы ожидая обычного поцелуя, но я, поколебавшись, протянул ей руку. Она пожала ее с насмешливой улыбкой.

– Хэлло, Фи, – сказал я.

Она была в сером шерстяном платье, простом, но дорогом. Выглядела не как работник, а как человек, который указывает работникам, что им делать.

– Хэлло, Фрэнк, хэлло, Брет, – сказала она.

Фиона улыбнулась им и пожала руки. Она была во главе группы и всячески стремилась это показать. Не удивительно: первое ее официальное посещение Запада. Уже потом я понял, что, несмотря на наши гарантии, она опасалась, что мы ее арестуем. Но она вела себя с такой же уверенностью, как и всегда. Изменила прическу, отпустила волосы и собрала их сзади в большой пучок. Это было похоже на те прически, которые делают в Голливуде для официальных коммунистических представительниц. Потом эти представительницы в таких фильмах снимают очки, распускают волосы и в последней части становятся капиталистками. «Ниночка» – так их называют. Но я не видел никаких других признаков того, что в Фионе появилось что-то коммунистическое. Напротив, если судить по внешнему виду, с ней было все в порядке.

После того как все обменялись рукопожатиями, официант – кстати сказать, один из наших людей, вооруженный, но одетый как официант – подал напитки. Фрэнк поспорил со мной на пять фунтов стерлингов, что они не станут пить шампанское. Он распорядился положить в холодильник русскую водку. Но Фиона сказала, что шампанское это прекрасно, и после этого они все попросили шампанского. Я взял еще одно виски.

В комнату вошли не девять человек. Двое вооруженных людей КГБ остались в прихожей, один помогал водителям охранять машины, и еще один наблюдал за лифтом. А сюда явились три человека, которые могли вести переговоры, и два клерка. Единственный, кого я из них знал, был Павел Москвин, с ним-то я уже встречался. Он снял короткое пальто и бросил на софу. Потом посмотрел на меня. Я улыбнулся, и он отвел глаза.

В их группе был и мужчина помоложе, блондин лет двадцати пяти, одетый в такой костюм, какие всегда носят люди КГБ, выезжая из Москвы. Его английский и немецкий были превосходны, будто он только что прошел курс на обучающих машинах, он говорил без акцента и даже мог немного шутить. Но он был полностью в руках Фионы и не отрывал от нее глаз, стараясь угадать ее желания. Третий участник переговоров, седой человек, ничего не делал, а только хмурился.

– Я думаю, вы согласитесь со мной, что время – главный фактор, – сказал Брет.

Он взял инициативу в свои руки, и Фрэнк с этим сразу же согласился. Брет мог потерять больше, чем он. Если встреча закончится провалом, пусть Брет винит в этом только себя самого. И, несомненно, Фрэнк подталкивал его навстречу волкам, чтобы спасти себя.

– Да, – согласилась Фиона. – Можем ли мы делать записи?

Брет сказал:

– Мы предлагаем свести встречу к дискуссии один на один. Главный вопрос о вашем человеке – Штиннесе. Мы можем обсудить процедуру в надежде, что придем к решению. Вы руководитель группы?

– Да, – ответила Фиона.

Она отпила шампанского. Конечно, она знала, что произойдет дальше, но держалась очень серьезно.

– А с нашей стороны будет вести переговоры мистер Сэмсон, – сказал Брет.

Последовало длительное молчание. Павлу Москвину все это не понравилось. Он не притронулся к шампанскому, которое выдыхалось перед ним на столе. Он выказал свое недовольство тем, что сложил руки на груди и бросил сердитый взгляд.

– Как вы думаете, полковник Москвин? – спросила Фиона.

А… полковник Москвин… майор Штиннес, думал я.

– Будет лучше, если мы поведем переговоры все вместе, – сказал Москвин. – Без трюков.

– Очень хорошо, – сказал Брет.

Он пересел к ним за круглый обеденный стол. Официант расставил стаканы. Молодой блондин сел позади Фионы и положил блокнот на колено.

– Так что же вам нужно? – спросил Москвин, как бы стараясь взять верх над Фионой, которая сидела молча. Он положил руки на стол, пиджак на нем натянулся, и был виден пистолет, укрепленный под мышкой.

– У нас ваш человек, Штиннес, – сказал Брет. – Это была хорошая попытка, но она провалилась. Мы работали с ним, но больше в этом не нуждаемся.

Молодой блондин переводил все Москвину. Тот кивнул головой.

– Поэтому вы и привезли его в Берлин? – спросила Фиона.

– Отчасти. Но у немцев тоже есть газеты. Когда все кончится, мы передадим его в государственную прокуратуру. Мы избавимся от него. Он уже будет не в наших руках.

Похоже, Москвин достаточно хорошо понимал, в чем состояла суть разговора. Дело было в том, что Штиннес больше не будет под нашим контролем. И он понял это.

– Что вы хотите взамен?

– Вы арестовали Вернера Фолькмана, – сказал я.

– В самом деле? – удивилась Фиона.

Это было очень по-русски.

– Я приехал сюда не для того, чтобы понапрасну терять время.

Казалось, мое замечание ее рассердило.

– Нет, – сказала она тихим, дрожащим от волнения и ненависти голосом. – Вы приехали сюда, чтобы решить судьбу Эриха Штиннеса, нашего товарища, который был бессовестно похищен вашими террористами, невзирая на его дипломатический статус. Того самого, которого, по нашим сведениям, вы истязаете и мучаете в надежде склонить к предательству родины.

Фиона очень быстро усвоила лексикон партии.

Я хотел было ответить на ее речь в саркастическом тоне, но воздержался. Я посмотрел на Фрэнка. Мы оба поняли, что произошло, и я заметил на его лице облегчение. Если официальная линия КГБ состояла в том, что Штиннеса похитили, мучили и пытали, то его восстановят во всех званиях и должностях КГБ. И теперь даже самый твердолобый чиновник в Лондоне должен будет признать тот факт, что Штиннес был к нам подослан, чтобы развалить работу Центра.

– Давайте не будем делать из этой встречи политическую перепалку, – сказал я. – Вернер Фолькман за майора Штиннеса. Прямой обмен.

– Где товарищ Штиннес? – спросила Фиона.

– Здесь, в Берлине. Где Вернер?

– На контрольном пункте «Чарли», – сказала Фиона.

Было странно, что после стольких лет коммунисты все еще использовали название, данное этому контрольному пункту американской армией.

– Он в порядке?

– Хотите послать кого-нибудь, кто посмотрит на него? – спросила Фиона.

– У нас есть люди на контрольном пункте «Чарли». Если мы договорились, можем ли мы начать вырабатывать условия? – спросил я.

Она посмотрела на Москвина, и тот еле заметно кивнул головой.

– Очень хорошо. А товарищ Штиннес? – спросила Фиона.

Я посмотрел на Брета. Процедура обмена была его делом.

– Он здесь, в отеле, – сказал Брет. – Но вы должны выделить одного человека, который посмотрит на него. Одного. Я не позволю вам всем идти туда.

Добрый старый Брет. Как он все точно продумал.

– Пойду я, – сказала Фиона.

Москвину это не понравилось, но он мало что мог поделать. Если он возразит, она пошлет туда его самого и получит шанс поговорить со мной без свидетелей.

Штиннес находился в комнате, которая располагалась в конце коридора. Люди Фрэнка буквально похитили его из Бервик-Хауз, размахивая бумагой с подписью Брета, который официально оставался председателем той, специально созданной комиссии по Штиннесу.

Я привел ее в пустую комнату, рядом с той, где находился Штиннес.

– Это что за игры? – спросила Фиона.

Она огляделась в пустынной комнате и даже покопалась в стоящих здесь розах в поисках микрофона. Фиона и раньше терялась, когда предполагала, что за ней следят при помощи электронных средств.

– Что это значит? – снова спросила Фиона. Она выглядела испуганной.

– Успокойся, – сказал я. – Я не собираюсь использовать свои супружеские права.

– Я вышла, чтобы увидеть Штиннеса.

– Ты вышла, чтобы иметь шанс поговорить со мной наедине.

– Но я все-таки хочу его видеть, – настаивала она.

– Он здесь рядом и ждет нас.

– Он в порядке?

– А что тебя так заботит, в порядке он или нет?

– Эрих Штиннес прекрасный человек, Бернард. Я все сделаю, чтобы не дать ему умереть в тюрьме.

Эта вымышленная болезнь Штиннеса была частью их плана. Это было что-то новое. Мы оба знали, что Эрих Штиннес в полном порядке. Он вернется домой и получит полную грудь медалей.

– Он прекрасный человек, – сказала она так, будто убеждала меня в чем-то для нее важном.

Фиона этим подтверждала, что мнимая болезнь Штиннеса – только часть их сценария, чтобы облегчить его участь.

– У нас слишком мало времени, чтобы тратить его на разговоры о Штиннесе, – сказал я.

– Ты, конечно, собираешься говорить о твоем бесценном Вернере, не так ли?

Даже теперь, когда она меня покинула, у нее в голосе звучали нотки обиды. Неужели все жены таят зло и обиду на тех, с кем муж дружил еще до свадьбы?

– Снова неверно, – ответил я. – Мы должны поговорить о детях.

– А здесь не о чем и говорить. Я хочу, чтобы они приехали ко мне на праздник. Тесса говорила с тобой?

– Говорила. Но я не хочу, чтобы ты забрала моих детей.

– Но они мои так же, как и твои. Ты думаешь, я не человек? Или ты думаешь, что я люблю их меньше, чем ты?

– Почему я должен поверить, что ты любишь их так же, как и я, если ты бросила нас?

– Бывает, что требования долга становятся важнее семейных связей.

– Это и есть то, что ты собираешься объяснить малютке Билли, когда привезешь его в Москву, чтобы показать ему метрополитен?

– Они мои дети, – настаивала она.

– Ты разве не видишь, как опасно тебе их забирать? Ты разве не понимаешь, что они сразу же превратятся в заложников твоего хорошего поведения. Разве тебе не понятно, что вам никогда не разрешат вместе поехать на Запад? Они всегда будут удерживать у себя твоих детей, чтобы быть уверенными, что ты служишь им, как настоящий коммунист, и всегда возвратишься на Восток как настоящий советский человек.

– А что у них теперь за жизнь? Ты все время в делах. Нэнни проводит всю жизнь у телевизора. Их гоняют от твоей матери к моему отцу и обратно. Скоро ты найдешь другую женщину, и у них появится мачеха. Что за жизнь будет у них тогда? Со мной они получат нормальную и спокойную семейную жизнь.

– С отчимом?

– У меня нет другого мужчины, Бернард, – мягко сказала она. – И не будет. Вот почему я так хочу взять детей. Ты еще можешь иметь их. Хоть дюжину, если захочешь. Для мужчины это просто, хоть до восьмидесяти лет. А мое время материнства скоро пройдет совсем. Прошу, не отказывай мне в детях.

Как и большинство женщин, она была во власти своей женской природы.

– Не бери их в страну, которую они не смогут покинуть, Фиона! Посмотри на меня, Фиона. Я это говорю ради тебя, ради детей и ради себя самого.

– Я должна их увидеть! Должна!

Она подошла к окну, посмотрела в него и вернулась ко мне.

– Можешь встретиться с ними в Голландии или в Швеции или еще в какой-нибудь нейтральной стране. А я сделаю так, что ты не сможешь увезти их оттуда на Восток.

– Еще одна твоя штучка? – резко спросила она.

– Ты же знаешь, что я прав, Фи!

Фиона нервно сплетала руки и крутила на пальцах кольца. Она все еще носила обручальное кольцо и другое, с бриллиантом, которое я купил на деньги, вырученные от продажи моего старого «феррари».

– Как они там? – спросила она уже совсем другим голосом.

– Билли получил новую игру с фокусами, а Салли учится писать правой рукой.

– Как они милы. Я получила их письма и рисунки. Спасибо тебе.

– Это была идея Тессы.

– Тесса как-то сразу повзрослела.

– Да.

– Она все еще увлечена этими глупыми любовными делишками?

– Да, но Джордж смотрит на это серьезно, и она начинает понимать.

– А что за фокусы?

– Какие фокусы?

– Которые получил Билли?

– О! Ты разрезаешь веревку на две части, а потом показываешь ее снова целой.

– Трудно догадаться, в чем дело?

– Нэнни так и не догадалась.

– Показывать фокусы – фамильная черта, я полагаю.

– Я полагаю тоже, – сказал я, хотя не был уверен, о каких фокусах она говорит и к кому это относится – ко мне или к ней.

– Они арестуют меня, если я приеду в Англию по своему старому паспорту?

– Я попробую узнать, – пообещал я. – Но почему не увидеться с детьми в Голландии?

– Тебе лучше бы не становиться соучастником, Бернард.

– Но мы и сейчас разговариваем по секрету от остальных. Кого из твоих хозяев это задевает больше всего?

– Никого, – ответила она.

Это была уступка, маленькая, но все же уступка, первая, которую она сделала.

– Мне не хватает тебя, Фи, – сказал я.

– О, Бернард! – вырвалось у нее.

Слезы навернулись на ее глаза. Я был готов ее обнять, но она сделала шаг назад.

– Нет, – сказала она. – Нет.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал я.

Я и сам точно не знал, что имею в виду, но она не стала спрашивать. Похоже, это было просто ничего не значащее обещание, и она его так и восприняла.

– Они не отпустят Вернера, – сказала она и оглянулась, боясь, что ее записывают.

– Я считал, что мы договорились.

– Правом принимать решения наделен Павел Москвин. Он глава этой делегации, а не я.

– Но Вернер не делал ничего такого уж серьезного.

– Я знаю, чем он занимался. Наша Миллер всю последнюю неделю была под постоянным наблюдением. Мы ждали, что Вернер пойдет на контакт.

– Операция со Штиннесом полностью провалилась. Она закончена, и у вас так ничего и не получилось. Уже не столь важно, что Вернер скажет этой Миллер.

– Я знаю. Но у меня приказ.

– Не дадите Вернера, не получите Штиннеса.

Она побледнела, лицо стало напряженным и дыхание прерывистым, но она молчала. И я сказал:

– Москвин убил этого парня Маккензи в доме в Бо-шэме.

Она пожала плечами.

– Зачем он это сделал? – настаивал я. – Маккензи не мог даже мухи обидеть.

Она посмотрела на меня и вздохнула.

– Ты должен его убрать, Бернард!

– Что? – переспросил я.

Торопясь и неразборчиво произнося слова, что было так на нее не похоже, она повторила:

– Ты должен его убрать, Москвина.

На миг я лишился дара речи. О чем говорит мне моя жена?

– Как? Где?

– Есть только один способ. Вернер сейчас на автобусной стоянке у контрольного пункта «Чарли». Я сказала Москвину, что ты, очевидно, захочешь сам увидеть Вернера и убедиться в том, что он жив и здоров. Это было еще до того, как ты получил согласие Москвина послать туда вашего человека.

– Как ты объяснишь это ему?

– Освободи меня от этого человека, и мне не придется ему ничего объяснять.

Я до сих пор ничего не понимал.

– Ты имеешь в виду убить его?

Она выглядела издерганной и возбужденной. Ее голос звучал пронзительно:

– Людей иногда убивают. И это будет не первый убитый у этой Стены.

– Но я не могу открыть огонь по такой делегации, как ваша. Они тут же двинут танки. Я не хочу оказаться человеком, который начал третью мировую войну. Я совершенно серьезен, Фи.

– Ты должен сделать это сам, лично, Бернард. Ты не должен отдавать кому-то приказ стрелять. Я не хочу участия третьего лица. Никого, кроме нас с тобой.

– О’кей, – неожиданно для себя согласился я, все еще колеблясь.

– Это же Вернер, твой лучший друг, – сказала она. – Я делаю все, что могу. Больше, чем должна.

Потому что это нужно ей самой, подумал я. Она это делает не ради Вернера и даже не ради меня. Что же ей нужно? А я должен совать свою голову в петлю. И теперь она лишает меня возможности посоветоваться со своими начальниками.

– Ладно, – с отчаянием сказал я. – Посади его и Штиннеса в последнюю машину и сделай так, чтобы я ехал вместе с ними. Но дети остаются со мной. Это мое условие, Фи.

– Будь осторожен, Бернард. Он жестокая скотина.

Я смотрел на нее. Она была очень красива, даже более красива, чем я ее помнил. Ее глаза были нежны, и от нее исходил чудесный запах духов, пробуждающий воспоминания.

– Останься здесь, Фи. Останься здесь, на Западе. Мы все устроим.

Она отрицательно покачала головой.

– Ну, прощай. Не беспокойся, я пришлю Вернера обратно. И пока что не буду требовать от тебя детей.

– Оставайся.

Она потянулась вперед и поцеловала меня так, чтобы не размазать помаду на губах. Я полагаю, что у них обращали внимание на такие подробности.

– Ты не поймешь. Но настанет день, когда ты сможешь меня понять.

– Не думаю, – ответил я.

– Пойдем и увидимся с товарищем Штиннесом, – сказала она.

Ее голос снова стал твердым и решительным.

Я мог ожидать самых разных неожиданностей от разговора с Фионой, но просьба убить Павла Москвина, ее непосредственного начальника, застала меня врасплох. И при этом не могло быть никаких сомнений, что она говорила вполне серьезно. Фрэнк и Брет за несколько минут до встречи определили, что моя дружба с Бернером является очень важным фактором. Если убийство такого мерзавца, как Павел Москвин, может избавить Вернера от перспективы двадцатилетней отсидки в ГУЛАГе, я ни минуты не буду колебаться. И Фиона это знала.

Но возникало много вопросов, на которые я не мог найти ответа. Я не услышал от Фионы серьезных обоснований. Может быть, она просила меня избавить ее от Москвина, чтобы закончить эту поездку так, как она хочет? Более вероятным было, что Москвин является препятствием для ее амбиций. Но трудно было поверить, что Фиона зайдет так далеко. Я предпочитал думать, что это желание видеть его мертвым исходит от кого-то другого, стоящего на высшей ступеньке иерархической лестницы КГБ, может быть, даже из высшего эшелона.

Но почему бы им самим не взять его, не допросить и не казнить, если уж так надо? Наиболее очевидный ответ сводится к русскому словечку «блат», которое по всей стране означает влияние, коррупцию и неофициальную власть. Может быть, он был родственником или другом такого лица, которому даже КГБ не мог противостоять? Сплавить его на Запад, а потом приписать его смерть империалистам – лучшая схема, при которой руки у Москвы останутся чистыми? Может быть.

Вернер Фолькман находился все еще на стоянке с той стороны контрольного пункта «Чарли». Наш человек отлично видел его с наблюдательного поста на Кохштрассе. Судя по сообщению по радио, Вернер был в сером плаще и прохаживался взад и вперед, сопровождаемый охраной в штатском.

Как мы с Фионой договорились, я сидел в последней из трех машин «вольво», когда они тронулись от отеля «Штайгенбергер». Вокруг было полно полицейских, некоторые в штатском, но не так уж их было много, чтобы привлечь излишнее внимание к кортежу машин КГБ. Перед строем «вольво» ехал белый фургон «фольксваген», тоже полицейская машина, но без опознавательных знаков, и коп на мотоцикле. А позади ехал автобус «фольксваген», в котором были Фрэнк Харрингтон, Брет Ранселер и трое из берлинского отделения нашей службы. Это был автомобиль связи, над крышей возвышались две гибкие антенны и штырь УКВ радиостанции.

Кортеж машин влился в струю уличного движения и проехал мимо знаменитого черного сломанного шпиля Мемориальной церкви, так сиротливо стоящей среди блестящих магазинов, уличных кафе и шикарных ресторанов Курфюрстердамм. Не было никаких мигающих огней или завывания сирен, расчищающих нам дорогу. Автомобили и сопровождающий их автобус ехали по полосе медленного движения, останавливаясь на сигналы светофоров.

Я обернулся, чтобы посмотреть на автобус, шедший за нами. Фрэнк сидел на переднем сиденье, рядом с водителем. Я не видел Брета. Коп на мотоцикле выдерживал такую дистанцию, чтобы нельзя было подумать, что мы едем все вместе. Так мы привлекали меньше внимания.

На Тауенциенштрассе движение было менее интенсивным, и мы остановились у красного сигнала светофора около большого универмага KDW. Сигнал сменился на зеленый, и мы снова тронулись. И в этот момент какой-то человек вышел на проезжую часть и бросил в нашу машину пластиковый мешочек с белой краской. Я так никогда и не узнал, было ли это частью плана Фионы, или какой-то демонстрант заметил эти машины с номерами ГДР, еще стоящими около отеля «Штайгенбергер», и так выразил свое к ним отношение. Точно так же я никогда не узнаю, был ли Павел Москвин предупрежден о возможности покушения на его жизнь. Но как только мешочек с краской попал на ветровое стекло и краска расплылась, водитель нажал на тормоза. И тут же Павел Москвин открыл дверь и выпрыгнул на дорогу. Я скользнул по сиденью и выскочил за ним, прямо в самую гущу движения. Красный «мерседес», бешено сигналя, едва не сбил меня, а парень на мотоцикле, объезжая Москвина, чудом разминулся со мной.

Москвин бежал к старой станции подземки, которая была прямо посередине движения на Виттенбергплац. Я отстал от него. Здесь повсюду были копы. И слышал свистки, заметив, как один из «вольво» остановился на противоположном конце кругового объезда площади.

Скорее всего Москвин не знал города достаточно хорошо. Он было нырнул в подземку, но, поняв, что это может оказаться западней, выскочил оттуда и побежал сквозь поток движущихся машин, увертываясь от них с удивительной ловкостью. Теперь он бежал по тротуару, кулаками расчищая себе путь. Он был человеком сильным и полным энергии и, несмотря на свой возраст и полноту, бежал, как атлет. Это была длинная дистанция. У меня все горело в легких и кружилась голова.

Он повернулся ко мне на бегу. Потом поднял руку. Послышался треск и свист. Женщина передо мной вдруг согнулась пополам и рухнула на землю. Я нырнул в сторону и продолжил преследование. Москвин бежал по направлению к Ноллендорфплац. На Клайстштрассе выходили из-под земли рельсы городской железной дороги и шли по осевой линии улицы. Он перелез через ограждение, пересек пути и спрыгнул с противоположной стороны. Я остановился на ограждении, чтобы увидеть его, жадно хватал воздух, а сердце готово было выскочить наружу. Бах! Раздался еще один выстрел. Я почувствовал струю воздуха от пролетевшей пули и поспешил спрыгнуть вниз. Держал ли он направление к Стене? До нее было совсем недалеко, Потсдаммерплац с ее прожекторами, колючей проволокой, минами и пулеметами была совсем близко. Но как он собирался преодолеть Стену? Были ли там какие-то секретные проходы, которыми пользовались агенты КГБ и о которых мы не знали? Мы все время подозревали, что такие проходы есть, но так и не нашли ни одного.

Я дождался второго дыхания и бросился за ним. Он должен был бежать к Ноллендорфплац, если только у него не было надежного укрытия на этой улице. Вот теперь я его увидел. На противоположной стороне улицы. Там как раз появился наш белый фургон, он ехал против движения, но теперь на его крыше были включены синие «мигалки». А сирену они не включили. Я забеспокоился, не заметит ли Москвин эти «мигалки». Фрэнк и его люди из нашего берлинского подразделения, очевидно, старались достичь противоположной стороны площади и отрезать его. Я видел, как старый Перси Данверс выскочил из белого «фольксвагена» и бросился в погоню. Но Перси был для этого слишком стар.

Площадь Ноллендорфплац была крупным транспортным узлом, где по кругу циркулировали с большой скоростью густые потоки машин. В центре круга возвышались старинные чугунные опоры станции, поднятой над уровнем улицы. Старые заржавевшие пути поднимались туда от Клайстштрассе.

Я снова увидел Москвина. Один автомобиль сигналил фарами, другой – звуковым сигналом, а между ними я увидел его, пробирающегося к центру площади и к входу на эту станцию. Здесь были две станции: современная подземная и старинная на эстакаде, уже не работающая. Он что, изменил свое решение? Хочет нырнуть в метро, сесть в поезд и оставить нас с носом? Слабая надежда. Но он побежал по старым металлическим грохочущим ступеням вверх на станцию. Неужели этот дурак думает, что там можно сесть на поезд? Или, может быть, он хотел спрыгнуть и пробежать по эстакаде через Стену, по маршруту поездов, которые следуют от вокзала Лертер до Фридрихштрассе.

Теперь я его хорошо видел. Он был на чугунной лестнице, и никого не было рядом. Я выстрелил дважды. Он подпрыгнул, но моя рука была нетвердой после такого бега, и я в него не попал. Впереди, через улицу, Перси Данверс пытался перерезать ему дорогу. Добрый старый Перси. Я мог себе представить, какие таблетки ему теперь приходится принимать.

И тут я услышал еще два выстрела с улицы и увидел белый «фольксваген». Он подъехал к тротуару, двери открылись, и оттуда выпрыгнули люди. Среди них был Фрэнк Харрингтон с пистолетом в руках. И Брет, тоже готовый к борьбе.

А что Фрэнк собирается делать с пистолетом? Я думал, что он не сможет отличить одного конца оружия от другого. Неужели он опасался, что встреча в отеле «Штайгенбергер» могла кончиться нашим поражением и нас поведут под угрозой оружия в КГБ? Он всегда был немного романтичен.

Я бежал вверх по ступенькам старой эстакадной станции. Миновал последний пролет лестницы и, прижавшись к стене, поднялся на платформу. Здесь было немного сумрачно. Поднялась страшная стрельба. Палили с улицы. Может быть, стреляла полиция, может быть, люди из «фольксвагена». Я ничего не мог разглядеть, я не видел, куда девались эти три черные «вольво».

Шаги Москвина прогремели по ступеням. Потом послышался удар, будто он кого-то столкнул со своего пути. Это был рабочий-электрик. Его каска, гремя, скатилась по ступеням. Теперь я почти догнал Москвина. Наверху лестницы он остановился. Только теперь он понял, что станция на этой эстакаде была вовсе не станция, ее давно уже использовали как место для торговли антиквариатом и всякой мелочью. Яркий желтый поезд, стоящий на станции, никуда и никогда не отправится. Его двери были открыты, и вдоль него тянулся бесконечный прилавок, на котором были разложены старая одежда, игрушки и прочая мелочь. На вывеске было написано: «BERLINER FLOH-MARKT»[2].

Он повернулся и выстрелил наугад. Я видел ужас на его лице. Я выстрелил тоже. В испуганной толпе началась давка. Были слышны звуки разбиваемого стекла. Свистели пули.

Москвин все еще надеялся, что сможет уйти по эстакаде. Он пробивался сквозь толпу. Теперь там началась паника, послышались вопли и крики. Затоптали ногами упавшую женщину. Москвин повернулся и дважды вслепую выстрелил в толпу, чтобы увеличить панику и затруднить задержание. Лилась кровь. Антикварная мебель и хрусталь летели на пол, свалили ящик со старинными монетами, и все его содержимое рассыпалось. Бородатый человек пытался собрать монеты, но его сбили с ног.

Сквозь стоящий «поезд» я видел вторую платформу. Фрэнк и его люди были уже там. Они на той стороне продвинулись дальше, потому что не были под обстрелом Москвина. Брет прокричал мне:

– Оставайтесь там, Бернард! Мы возьмем его!

У них были снайперы, соответствующе вооруженные. Мне не было смысла выдвигаться вперед и попадать в зону огня Москвина.

Раздался звук разбиваемого стекла, и я увидел, как Брет пытается залезть на крышу «поезда». Оттуда он мог видеть конец платформы, где сейчас находился Москвин. Но Москвин увидел его первым. Он выстрелил – Брет покачнулся, потерял равновесие и с криком боли полетел на платформу.

Я продолжал пробираться вперед, теперь уже помедленнее. Внизу на улице слышался вой полицейских сирен и крики. Я видел Москвина снова и снова, но он ловко прятался за колоннами, и я никак не мог прицелиться. С Москвина слетела шляпа, и его волосы спутались. Теперь он выглядел гораздо старше. Это был просто свирепый старик, и, когда он обернулся ко мне, я увидел его глаза, горящие ненавистью. Мне захотелось выйти на какое-нибудь открытое место и схватиться с ним.

Когда он оказался на краю платформы, там, кроме него, уже никого не было. Напуганные и кричащие покупатели выкатились вниз, на улицу. Он увидел рельсы на эстакаде, которые вели к следующей станции. Знал ли он, что и там тоже рынок? Может быть, он даже не задумывался об этом. Повернувшись лицом ко мне, он увидел группу Фрэнка, которая приближалась к нему по другой платформе. Все беспорядочно стреляли, и звуки выстрелов гулко отдавались в замкнутом пространстве.

У Москвина оставался только один путь. Он вскочил на скамью, сбросил лежавшую там старую нацистскую униформу и каски, украшенные орлами. Потом ударил ногой в грязное окно с такой страшной силой, какая появляется у человека, которому уже нечего терять. Стекла и деревянная рама разлетелись вдребезги под ударом его тяжелых ботинок, и он прыгнул сквозь град летящих осколков.

Он приземлился на пути так тяжело, что колени его согнулись, и он был вынужден опереться на руку, чтобы сохранить равновесие. Но он немедленно выпрямился и побежал по направлению к востоку. Его длинное пальто развевалось, как крылья подстреленной вороны, а в высоко поднятой руке он держал пистолет, как держит горящий факел бегун-олимпиец.

– Не стреляйте! – Это был голос Фрэнка Харрингтона. – Он все равно не уйдет от нас, этот негодяй.

Но послышались два выстрела, и бегущая черная ворона споткнулась. Однако в нем была энергия дюжины обыкновенных людей. И он пробежал еще один, два, три, четыре шага. И только тогда упал, и черные крылья встрепенулись в последний раз. Он выронил пистолет. Его лицо исказилось от ярости. Он отчаянно хватался за рельсы, пытаясь встать на ноги, но снова упал и перевернулся на спину, истекая кровью.

С другого конца станции послышались звуки восточной музыки. Там был турецкий базар, и в тот день он был переполнен.

Мы все, как и требовали правила, находились в укрытии. И тут я услышал, как кто-то кричал по-английски:

– Да где этот чертов доктор? Ранселер тяжело ранен!

Раздался голос Фрэнка:

– Всем оставаться на местах, всем!

Потом он повторил то же по-немецки.

Я тоже оставался в укрытии, выполняя команду Фрэнка: Берлин был его город. Я стоял, наполовину скрывшись за дверью одного из маленьких магазинчиков, располагавшихся в вагоне. Я чуть-чуть высунул голову из-за раздвижной двери, чтобы посмотреть, что происходит. Я мог видеть Москвина. Он лежал неподвижно. Фрэнк Харрингтон вышел из своего укрытия и направился к лежащему. Он наклонился над ним, потрогал пульс и накрыл тело старым пальто с блошиного рынка. Павел Москвин был мертв, как того и хотела Фиона. Теперь все было тихо, если не считать турецкой музыки и тихих стонов Брета.

Была ночь. Слышалось ритмичное постукивание, но в темноте нельзя было понять, откуда оно идет. Я мог разглядеть только Фрэнка. Он сидел на жесткой деревянной скамье.

– Хорошо, что они наконец освободили Вернера Фолькмана, – сказал Фрэнк. – Они могли бы поднять шум по поводу убийства одного из старших чинов.

– Да, они освободили Вернера, – отозвался я.

Я только что пришел из морга, где в холодильной камере на полке лежало тело Павла Москвина с привязанной к пальцу ноги биркой. Я присел на скамью.

– Думаю, нам не удалось бы предотвратить такой исход, как бы мы ни заботились о безопасности этой встречи. Возможно, они выступят с официальным протестом.

– У меня есть новость для вас, Фрэнк. Баллистики утверждают, что Павел Москвин был застрелен кем-то не из наших.

Я подбросил в воздух исковерканный кусочек металла и поймал его.

– Что?

– Они сказали, что положили рапорт к вам на стол.

– Я не был в офисе.

– В него попали три пули, но та, что его убила, была выпущена из оружия советского производства.

Я протянул ему пулю, но он ее не взял, он был очень щепетилен в отношении огнестрельного оружия.

– Что за черт? – сказал Фрэнк. – Зачем им было использовать свое собственное оружие?

– Кто-то там хотел, чтобы он умер, Фрэнк. И они хотели, чтобы мы узнали об этом.

Конечно, это была Фиона. Она хотела отвлечь внимание от меня, да и от себя тоже.

– Так вот почему не будет протеста?

– И вот почему Вернер был освобожден, как они и обещали.

Я не стал говорить Фрэнку о своем разговоре с Фионой и о том, что она требовала «убрать» Павла Москвина. Теперь стало ясно, что КГБ не полагался на нас, у них был свой собственный снайпер, который следил за Москвиным. Я думаю, они многое бы потеряли, если бы мы взяли его живым.

– Очень жаль, что это еще не конец, – сказал Фрэнк.

– Да, еще придется разбираться.

– Значит, Москвин был приговорен к смерти, – размышлял вслух Фрэнк. – Теперь понятно, зачем приезжали боевики, которых мы засекли. Я думал, что они нацелены на вас, Бернард.

Я сказал:

– Штиннес вернется с триумфом. Москвин представлял для него угрозу. Я как-то подслушал разговор между ними.

Мы говорили тихо. Это было ночью в клинике Штеглиц, которая входит в больницу Свободного университета. В той самой клинике, из которой выкрали Миллер после ее мнимой попытки покончить с собой. Это была ужасная ночь, и осунувшееся лицо Фрэнка Харрингтона говорило о том, как он сильно все это переживал. Старина Перси Данверс, один из лучших людей Фрэнка и его близкий друг, был убит. Павел Москвин прострелил ему голову. Это случилось еще на Клайстштрассе, до того, как мы ворвались на станцию и затеяли там перестрелку. Молодой Петер, телохранитель Брета, был тяжело ранен.

Мы ожидали прибытия Шелдона Ранселера. Брет был в отделении интенсивной терапии и мог не дожить до конца недели. Его брат Шелдон вылетел из Вашингтона на самолете американских вооруженных сил. Шелдон Ранселер пользовался большим влиянием в Вашингтоне.

– А его жена?

Я имел в виду его бывшую жену. Она начала тратить выделенное ей содержание несколько лет назад.

– Они наконец ее разыскали. Она зимой была в Монте-Карло.

– Она приедет?

– Она прислала три дюжины роз.

– Может быть, она не понимает, что Брет в тяжелом состоянии?

– Может быть, – согласился Фрэнк, но по его тону было ясно, что она все знает.

– Бедный Брет, – сказал я.

– Он меня не узнал, – промолвил Фрэнк.

Он ждал, когда ему снова разрешат пройти в палату к Брету, и поэтому не снимал белый халат.

– Он так и не приходит в сознание.

– Я должен был помешать ему лезть на этот «поезд». Он увидел, что парень ранен, и решил, что пора самому что-то сделать.

– Я знаю, – ответил я, понимая, что Фрэнк напрасно корит себя за то, что случилось. Чтобы переменить тему разговора, я спросил: – Вы говорили с Лондоном?

– Старик далеко не в лучшем настроении.

– Мы сняли его с крючка, – сказал я. – Мы всех их сняли с крючка. Если бы вы этого не сделали, Штиннес продолжал бы кормить их дезинформацией.

– Но они не хотят это признавать, – ответил Фрэнк.

– А как они смогут отрицать это? Прошлой ночью служба слежения перехватила сообщение о том, что Москва очень довольна Штиннесом.

– Мы-то оба знаем, что покончили с ситуацией, когда они делали из себя идиотов. Но теперь они сомкнут ряды и заявят, что знали о Штиннесе все с самого начала. Даже сам старик скажет, что они получали от этого мнимого перебежчика ценную информацию.

– А что насчет того, как они поступили с Бретом?

– Они утверждают, что он вовсе не был под домашним арестом и что человек, побывавший у него, действовал без официальных инструкций.

– Чушь, – сказал я.

– А теперь этот человек где-то на задании и его нельзя найти.

– Я так и знал.

– Я говорил с ними со всеми. Они негодяи, Бернард. Я часто одергивал вас за такие слова, но сейчас беру все обратно.

В коридоре было темно. Сестра вывезла сквозь качающуюся дверь столик на колесиках, на котором позвякивали приборы из стекла и нержавеющей стали. Она медленно катила столик по длинному коридору и скрылась в темноте в другом его конце.

– А что насчет вас, Фрэнк?

– Я ожидаю возведения в рыцарский сан.

– Я слышал об этом.

Фрэнк спал и видел это рыцарство. Даже когда он притворялся, что не очень-то заботится об этом. Рыцарство значило для него очень многое.

– Старик говорит, что пока это несколько неуместно, потому что я грубо нарушил приказ.

– Но ведь мы выручили их всех.

– Вы все время об этом говорите, – брюзгливо ответил он. – А я все время втолковываю вам, что они видят все в другом свете.

– Мы не смогли бы сделать это без вас, Фрэнк. Вы рисковали всем и доказали, что правы.

– Был разговор, чтобы дать рыцарство не мне, а Брету, – сказал Фрэнк. – Теперь я не знаю, что получится.

– Хирург сказал, что Брет не выживет.

– Хирург только сказал, что никто не может предвидеть, как поведет себя такая пулевая рана. Они завернули его в какую-то фольгу, чтобы предотвратить перегрев тела. Они делают все, что необходимо.

– Но вы во всех случаях уйдете в отставку?

– Старик просил меня пока остаться. Можно надеяться получить рыцарство в течение двух лет.

– И что вы ответили?

– Я сказал, что в Берлин надо назначить вас, но старик ответил: вы должны быть счастливы и тем, что вас не отдают под суд.

Теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я мог различить большие электрические часы над дверью, ведущей в палату. Это были такие часы, которые издают громкий щелчок каждую секунду. И это был единственный звук, который был слышен.

– Когда, они сказали, прилетит самолет с его братом?

– Не думаю, чтобы он появился здесь раньше четырех.

– Шелдон был любимчиком их отца. Брет обижался на это. Он когда-нибудь вам говорил?

– Брет не очень-то любил открывать свои личные тайны.

– Да. Я был удивлен, когда он доверился мне.

– Он знал, что может доверять вам, Бернард. И он был прав. Он пришел к вам в тот момент, когда вокруг не было никого, кому бы он мог доверять.

– Я не знал его достаточно хорошо, – сказал я. – Я всегда подозревал, что у него роман с Фионой.

– Он знал, что вы его не любите, но все равно пришел к вам. Брет благодарен за то, что вы сделали. Он сам мне это говорил. И надеюсь, говорил вам.

– Никто из нас не делал что-либо для Брета, – возразил я. – Это совсем не личное дело. Это совсем не то, что я делаю специально для вас, а вы делаете для меня…

– Или вы делаете для Вернера, – с хитрецой сказал Фрэнк.

– Это было для пользы департамента, – ответил я, игнорируя его тон. – На Брета возвели напраслину, а идиоты в Лондоне поверили в это. Что-то надо было делать.

– Будут большие перемены. Дики надеялся получить отдел Европы, но теперь, слава Богу, этому не бывать. Брет мог бы получить отдел Европы, если бы не это несчастье. А Морган, человек нашего ГД, может рассчитывать на повышение.

– Но Брет теперь вне подозрений?

– Да, Брет, если бы не эта проклятая пуля в живот, мог бы сделать хорошую карьеру. Странно все это получилось, да?

– Да, очень странно.

– Я сказал ГД, что вы должны получить рекомендацию, Бернард. Но бесполезно. Он против этого, и я сейчас в таком положении, что не могу ничем вам помочь.

– Все равно спасибо, Фрэнк.

– Не расстраивайтесь, Бернард. Все, что случилось, это для департамента настоящий Дюнкерк. Награды, повышения и чины дают за победы, как при Трафальгаре и под Ватерлоо. А за Дюнкерк – никогда, как бы храбро ни вели себя участники этого сражения, лондонский Центр не даст золотой медали тем, кто доказал, да еще на глазах руководителей Пятого отдела, что они были не правы. Они не дадут повышение по службе после финала, похожего на последний акт Гамлета, где кровь пролита с обеих сторон. Да еще эта необъяснимая смерть высокого чина из КГБ, даже если ему не гарантировали безопасность.

– Но ведь мы спасли их от ситуации, когда они сами из себя делали дураков. Мы спасли и пост самого ГД, Фрэнк.

– Может быть, и спасли. Но всегда получаешь больше, когда даешь плохой совет, в результате которого получается победа, чем когда даешь хороший совет, за которым следует поражение.

Из палаты интенсивной терапии вышел доктор. Из той самой палаты, где, недвижимый, бледный, невидимый нам, лежал Брет, опутанный проводами и трубками от сердечного насоса, кислородного прибора и капельницы, а сбоку сестры наблюдали за экранами, на которых прыгали и извивались линии, показывающие состояние больного.

– Вы зайдете? – сказал доктор-турок с сильным акцентом и большими усами. – Может быть, он сможет вас узнать на этот раз.

– Благодарю вас, – сказал Фрэнк доктору. И, обращаясь ко мне, добавил: – Жизнь похожа на шоу-бизнес. Всегда лучше поставить пятерку на верный выигрыш, чем пять тысяч туда, где мало шансов выиграть.

– Мы как раз поставили пять тысяч туда, где мало шансов, – сказал я.

– Передайте мои лучшие пожелания Вернеру, – попросил Фрэнк. – Я никогда не покину его в беде, Бернард. Никогда!

– Он знает это, Фрэнк. Каждый из нас знает это!

Вернер ждал снаружи в автомобиле Зены. Он выглядел усталым, но не больше, чем это бывало и раньше. Он все еще был в старом пиджаке и вельветовых брюках.

– Я получил твое послание, – сказал он.

– Разве я тебе не говорил, чтобы ты не крутился возле этой негодяйки Миллер?

– Ты и сам не знал, что там установлено полицейское наблюдение?

Я дал этому вопросу немного повисеть в воздухе, а потом ответил:

– Нет, я не знал, что там установлено полицейское наблюдение, но у меня хватило мозгов сообразить, что оно там может быть.

– Как только я вернулся к себе, тут же зазвонил телефон, – сказал Вернер. – Это была твоя девушка. Она разыскивает тебя целый день.

– Моя девушка?

Я знал, конечно, что он говорит о Глории, но мне было не совсем приятно, что она звонила, и особенно, что она это делала через Вернера.

– Глория. Она думала, что ты мог остановиться у нас. Там в Лондоне ходят всякие слухи. Она за тебя беспокоится.

– Когда она звонила?

– Только что.

– Прямо посреди ночи?

– Она в каком-то паршивом маленьком отеле в Байсватере. Она не может заснуть. Она сказала, что вы поссорились и она ушла.

– Это верно.

– Я сказал, чтобы она собирала вещи, брала такси и ехала к тебе.

– Ты так сказал?

– Но ты же не хочешь, чтобы бедное дитя сидело в этой паршивой ночлежке где-то в Байсватере, не так ли?

– Ты что, Вернер, хочешь растрогать меня этим? У нее хватит денег, чтобы остановиться в «Савое», а не в этом отельчике в Байсватере.

– Не будь скотиной, Берни. Она хорошая девочка и любит тебя.

– Постой-ка, Вернер! Уж не сказал ли ты ей, что это я прошу ее вернуться?

Ответа не последовало.

– Она и так поняла, что это твоя идея. Я думаю, что ты разберешься с этим, когда вернешься в Лондон.

– А ты настоящая сваха, Вернер!

– Ты же по ней с ума сходишь, и сам знаешь об этом. Ты должен держать ее, пока у тебя есть такой шанс. Не годится жить в надежде на то, что в один прекрасный день возвратится Фиона.

– Я знаю это.

– Ты видел ее сегодня… то есть вчера, я хотел сказать. Я тоже ее видел. Она очень изменилась. Теперь она одна из них. И она побила нас в этой игре. Она одурачила нас всех.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

Я был вымотан и раздражен. Я не хотел, чтобы Вернер кланялся и благодарил меня за спасение, но и не хотел выслушивать его замечания.

– Так вот о Штиннесе. Ты все еще будешь мне говорить, что он болен?

Я не стал отвечать.

– Я видел его, когда он сюда прибыл. Я видел, как он закуривал огромную гаванскую сигару. Он сказал, что самой трудной частью работы было притворяться, будто он бросил курить. Он избегал врачебного осмотра не потому, что был болен. Он просто не хотел, чтобы мы знали, как он силен.

– Я знаю, – сказал я, но Вернер не остановился.

– И это была только малая часть его плана. Заставив нас думать, что он болен, он избежал жестких методов допроса. Вы обращались с ним, надев шелковые перчатки.

– Детские перчатки, – поправил я его.

– И Фиона знала, как мы будем обращаться с больным человеком. Она перехитрила нас по всем пунктам. Эта игра задумана и проведена Фионой. Не пытайся поссориться со мной. Но я повторяю – эта игра задумана и проведена Фионой.

– Хватит тебе повторять мне одно и то же снова и снова.

– Хватит повторять вещи, которые тебе неприятно слышать? Ты это имел в виду?

– Мы вышли из этой игры целыми, – сказал я. – Ты здесь, и я здесь. И департамент перечисляет наше жалованье в банк…

– Посмотри правде в глаза, Берни. Ты понимаешь, как быстро она добилась успеха. Ты помнишь ту ночь, когда мы ждали у контрольного пункта «Чарли» в моем стареньком «ауди»? Зены не было, и ты спал на моем диване. Мы ожидали Брамса Четвертого. Помнишь? Это было всего год назад, и как раз перед тем, как Фиона перешла к ним. Посмотри, что она сделала за это время. Брамс Четвертый отставлен, экономический отдел Брета закрыт. Она компрометировала тебя так умно, что тебе надо будет отмываться целые годы. Брет попал под подозрение. Штиннес так поссорил нас с МИ-5, что понадобится много времени, пока мы наладим отношения. И все это им ничего не стоило. Фиона – самый важный и умелый изо всех старших офицеров КГБ, которых я видел, а перевидел я их достаточно. А Штиннес, сидя у нас, кое-чему научился и будет это использовать в своей работе против нас же. Смотри фактам в лицо, Берни.

Вернер повернул ключ зажигания. Ночь была холодная, и мотор завелся со второй или третьей попытки. Вернер проехал по спуску мимо сторожа у больничных ворот. Берлин никогда не спит, и на Грюневальдштрассе, по которой мы ехали к квартире Вернера у Дэлема, было довольно интенсивное движение. Вернер взял у меня обещание, что я переночую у него на диване. Он знал, что Фрэнк Харрингтон будет звонить именно туда, если потребуется передать мне инструкции из Лондона. Мы с Вернером хорошо знали друг друга. Иногда казалось, что даже чересчур хорошо. Поэтому, когда мы подъехали к его дому и мотор умолк, он сказал мне:

– Признайся, все, что я тебе говорю, – правда.

– Давай посмотрим на это с другой стороны, – сказал я. – Фиона, их лучший агент, какого они когда-либо имели, уходя к ним, так спешила, что мы практически не потеряли ценных сведений. Брамс Четвертый, этот отважный старик, целых четыре года снабжал нас ценной банковской информацией и прогнозами Восточного блока, которые использовались даже американцами, ушел оттуда невредимым…

– Потому что ты и я… – начал было Вернер.

– Я разбил их попытки дискредитировать меня и отверг их безумные помыслы о моем переходе к ним. Я держался так твердо, что они перенацелили свои попытки на Брета. О'кей, они поступили умно, даже я сперва поверил в это. И не только я, но и многие другие люди, которые к тому же обладали большей информацией, чем я, и должны были лучше знать обстановку. И в конце концов, репутация Брета должна была быть подорвана и нам пришлось бы изменить правила игры, а может быть, даже их нарушить. Готовность нарушить правила – сейчас или в любой момент – это то, что отличает людей от роботов. И мы заклепали их оружие, Вернер. Забудь такие слова, как гейм, сет и матч. Мы играем не в теннис, это другая, грубая игра, где больше возможностей жульничать. Мы сблефовали, мы объявили «большой шлем», когда у нас на руках были двойки и джокеры, и мы их обдурили. Они были рады заполучить Штиннеса обратно, но никто из них даже не попытался поддержать версию, будто он был действительно завербован.

– К твоему счастью, – сказал Вернер.

– К нашему с тобой счастью, – добавил я. – Потому что если бы они придерживались своей версии, что Штиннес предатель, то я бы сейчас сидел в самолете, направляющемся в Лондон, прикованный наручниками к человеку из службы внутренней безопасности, а ты все еще был бы по ту сторону контрольного пункта «Чарли». О’кей, у нас есть раны, и будут шрамы, но Фиона не выиграла ни гейма, ни сета, ни матча. И мы никогда и никому не дадим выиграть.

Вернер открыл дверцу машины, и в салоне загорелся свет. Я увидел его усталую улыбку. Я его не убедил.

S-бан – городская железная дорога на эстакаде, одна из достопримечательностей Берлина.

«Берлинский блошиный рынок» (нем.).