Я лежу на новом постельном белье и чувствую себя ходячей (вернее, лежачей) рекламой секс-шопа. На мне кружевное белье. Красивое, но дико неудобное. Волосы рассыпаны по подушке в художественном беспорядке, свет приглушен, в воздухе висит аромат ванили и моей жажды супружеского секса.

Внутри меня маленькое, но мощное устройство. Вибрация разливается по телу теплыми волнами, заставляя мышцы живота сладко сокращаться.

Вера, ты гений. Если Витя не оценит эту фантазию, то у него точно кто-то есть. Я представляю его лицо: сначала непонимание, потом шок, а затем этот знакомый голодный блеск в глазах, которого я не видела уже, кажется, вечность.

Маленькая пуля внутри меня послушно гудит на средней мощности. Правда, пульт куда-то подевался.

Вдруг начинает вибрировать телефон, а не игрушка. Определитель: «Витя. Муж».

— Привет, зайка, — его голос уставший.

Умирающий лебедь.

— Привет, — мурлыкаю я в трубку, стараясь, чтобы мой голос звучал грудно и многообещающе. — Ты скоро? Я тут кое-что… приготовила.

Пауза. Слышно, как он тяжело вздыхает.

— Вер, слушай, это не вовремя. Тут аврал, отчеты горят. Шеф озверел совсем. Я, наверное, до ночи тут проторчу. Или вообще до утра.

Вибрация внутри меня сбивается с ритма. До утра?

— В смысле? — переспрашиваю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Витя, но я же… Мы же…

— Вера, ну правда, не начинай. Я не в кабаке, я на работе. Есть разница? Давай, целую. Спать ложись.

Он отключается, даже не дав мне возразить.

Я сбрасываю вызов и смотрю в потолок.

Аврал. До утра. Конечно. Наверное, у этой секретарши, Леночки, тоже аврал. И грудь у Леночки, наверное, не первого размера, и на лифчик она не тратится, потому что он ей просто не нужен. Картинка, которую я рисую в голове, настолько яркая и тошнотворная, что вибрация, которая все еще работает, начинает раздражать.

Надо бы найти пульт.

Ладно, шоу отменяется. Сворачиваюсь клубочком, обняв подушку. Слезы обиды подступают к горлу. Я лежу с вибратором внутри и чувствую себя полной дурой.

Надо выключать это дело.

Пульт так и не нахожу и решаю просто вынуть.

Не могу нащупать.

Ладно, просто глубже засела. Расслабляюсь, пробую снова.

Блин. Застряла.

— Ну давай, дурында, вылезай, — шепчу я, приподнимаясь на локтях и меняя позу.

Никакого эффекта. Я встаю с кровати и иду в ванную. Может, так будет удобнее? Там, стоя в нелепой позе цапли, я пытаюсь подцепить ее пальцами. Я чувствую кончик, но как только пытаюсь ухватиться, она ускользает еще выше.

Паника нарастает. Нет, нет, нет. Этого просто не может быть. Я прыгаю на месте. Бесполезно.

Глупая Вера, умная игрушка.

Я смотрю на себя в зеркало ванной. Раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, в кружевном белье, которое вот-вот пойдет по швам от моих усилий. Из глаз текут слезы, но это уже слезы не от обиды на мужа, а от… ужаса.

Что делать? Что делают люди в такой ситуации? Гуглят? Руки трясутся, когда я набираю в поисковике: «Что делать, если застряла секс-игрушка». Советуют расслабиться, присесть, не паниковать… обратиться к врачу.

И тут я совершаю роковую ошибку. В попытке выключить каким-то образом меняю режим.

Из недр моего организма раздается едва уловимый, но от этого не менее зловещий звук: «Вж-ж-ж-ж».

— Нет! — ору я на всю квартиру. — Нет-нет-нет-нет!

Теперь это не просто нежная пульсация. Это, мать его, промышленный перфоратор, засунутый в самое неподходящее для перфоратора место.

Я пытаюсь выключить ее усилием воли, мышцами, молитвой. Бесполезно.

— Непростая пациентка, — замечает он, и в его голосе я слышу улыбку. — Упрямая игрушка.

— Еще какая, — выдыхаю я, чувствуя, как волна поднимается снова. — Доктор, я сейчас…

— Не сдерживайтесь, — командует он, и его пальцы проникают в меня. — Это естественная реакция женского организма на… вторжение.

Я кончаю, выгибаясь на этом проклятом кресле. Последнее, что я вижу перед тем, как мир взрывается белым светом — его глаза. Темные, смотрящие на меня так, словно я не пациентка, а просто женщина. Женщина, которую он хочет.

Когда спазм отпускает, я открываю глаза. Он все еще смотрит на меня. Его рука замерла, но не убрана.

— Вера, — говорит он, и мое имя в его устах звучит иначе, чем когда-либо. — У меня есть для вас два варианта.

— Какие? — шепчу я.

— Первый: я вытаскиваю эту игрушку, вы одеваетесь и уходите. Завтра забудете, что были здесь.

— А второй?

Он медленно снимает перчатку с одной руки. Латекс летит в урну. Его голая ладонь ложится мне на колено, большая, горячая.

— Второй. Я делаю это медленно. Сначала разбираюсь с вашей проблемой. А потом… — он наклоняется ближе, так что я чувствую его дыхание на своей шее, — потом мы обсуждаем, почему ваш муж такой идиот. В более приятной обстановке, конечно.

Пальцы без перчатки скользят выше, касаясь пульсирующей точки, которую вибрация довела до предела. Я не могу дышать. Я не могу думать. Я смотрю на его губы, которые так близко, и понимаю, что сейчас…

— Ну что, Вера? — шепчет он, и его палец давит именно туда, куда нужно. — Какой вариант выбираете?

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь кабинета распахивается без стука.

— Константин Юрьевич! — врывается женский голос. — Извините, что отвлекаю, но там жена ваша звонила. Сказала, чтобы вы перезвонили, как освободитесь. Что-то срочное.

Я замираю. Жена.

Слово повисает в воздухе между нами, тяжелое, липкое, унизительное. Его рука на моем колене застывает. Я смотрю на него снизу вверх, и в его глазах мелькает что-то… Досада? Раздражение? Сожаление?

— Я занят, — голос Константина Юрьевича звучит сухо, почти резко. — Передайте, что перезвоню позже. И впредь стучитесь.

Медсестра что-то бормочет извинения. Дверь закрывается, и мы снова остаемся вдвоем. Но все уже не так. Воздух, который минуту назад казался раскаленным, теперь обжигает по-другому.

— Жена, — говорю я, и в моем голосе слышится то, что я не могу скрыть. Обида. Разочарование. Злость. — У вас есть жена.

Он убирает руку с моего колена и снова надевает перчатку. Щелчок латекса, и дистанция между нами восстанавливается.

— Есть, — отвечает он ровно. — Это имеет значение?

Я не верю своим ушам.

— Имеет значение? — переспрашиваю я, пытаясь приподняться на кресле, но проклятая вибрация внутри не дает мне возможности выглядеть достойно. — Вы минуту назад почти целовали меня, а теперь спрашиваете, имеет ли значение, что вы женаты?

— Я не целовал вас, — поправляет он, и в его голосе появляется стальная нотка. — Я собирался помочь пациентке.

— Помочь пациентке? — я горько смеюсь. — Пальцами без перчатки? Дыханием на шее? Приглашением поболтать в более неформальной обстановке?

Он молчит. Смотрит на меня непроницаемым взглядом, и я чувствую себя голой. Не потому, что на мне нет одежды. Потому что меня только что использовали. Снова. Сначала муж с его «авралом». Теперь этот красивый доктор с его игрой в спасателя.

— Давайте сосредоточимся на вашей проблеме, — сухо говорит он и отодвигается на стуле. — Я должен вытащить игрушку.

— Не трогайте меня, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Я сама.

— Вы не можете сами, — он произносит это терпеливо, как с капризным ребенком. — Мы это уже выяснили.

— Тогда вызывайте другого врача.

— Вера, — в его голосе прорезается раздражение. — Послушайте…

— Нет, это вы послушайте, Константин Юрьевич, — я перебиваю его, и горечь захлестывает меня с головой. — Я пришла сюда в полуобморочном состоянии, потому что мой муж предпочел мне любовницу. А вы… вы смотрели на меня так, словно… словно…

Я замолкаю, потому что не могу подобрать слов. Слезы обиды подступают к горлу, смешиваясь с очередной волной вибрации, которая, как назло, выбирает этот момент, чтобы напомнить о себе.

— Словно что? — тихо спрашивает он.

— Словно я не просто пациентка, — выдыхаю я. — А вы вели себя так, будто… будто я вам не безразлична. А оказалось, что у вас просто практика такая. Снимать стресс за счет пациенток, пока жена там звонит.

Он резко выпрямляется. Лицо становится жестким.

— Вы переходите границы, — говорит он ледяным тоном.

— Я перехожу границы? — я почти кричу, забывая, что нахожусь в кресле в откровенной позе. — Это вы только что предлагали мне выбор между профессиональной помощью и… и непонятно чем! Вы!

Он снимает перчатки. Бросает их в урну резким, злым движением.

— Хорошо, — говорит он. — Я понял вас. Сейчас я приглашу коллегу-женщину. Она решит вашу проблему.

Он разворачивается и делает шаг к двери, и в этот момент вибрация внутри меня достигает какого-то нового, запредельного уровня. Я не знаю, что случилось. Наверное, штука решила добить меня окончательно. Накрывает волной такой силы, что я не могу сдержать крик.

Тело выгибается, пальцы впиваются в подлокотники кресла, и я кончаю с воплем, в котором смешивается все: и оргазм, и боль, и унижение, и злость…

Я сжимаю зубы, пытаясь не зарыдать.

— Вернитесь.

Константин Юрьевич замирает на месте. Медленно поворачивается. Смотрит на меня, и в его взгляде уже нет льда. Там что-то более сложное.

— Вера, — голос становится тише. — Давайте спокойно закончим. Я обещаю, никаких… двусмысленностей. Только помощь. Вы позволите?

Поцелуй так меня впечатляет, что я отвечаю на него пощечиной.

Константин Юрьевич просто подает мне плащ.

Я выхватываю плащ из его рук. Пальцы дрожат, когда я накидываю его на плечи.

Он не помогает, не мешает. Просто стоит и смотрит с легкой улыбкой.

— Вы псих, — говорю я, застегиваясь.

— Возможно, — он делает шаг ко мне. — Но я хочу вас кое о чем спросить.

— Я ухожу.

— Пять минут, — он не прикасается ко мне, но его голос заставляет меня замереть на месте. — Давайте встретимся. Не здесь. В нормальном месте.

Я оборачиваюсь. Смотрю на него и не верю своим ушам.

— Вы сейчас серьезно? — переспрашиваю я. — Только что получили пощечину, и ваша первая мысль — пригласить меня на свидание?

— Не на свидание. На встречу. Разница есть.

— Какая?

— Свидание предполагает романтические намерения. А я просто хочу увидеть вас вне контекста… — он кивает в сторону гинекологического кресла, — этого. Не как пациентку.

Я горько усмехаюсь.

— Контекст тут ни при чем. Вы женаты. Я замужем. Это два факта, которые не исчезнут. Не важно, где мы встретимся.

Он молчит. Смотрит на меня, и в его глазах я вижу, что он не собирается спорить. Но и отступать — тоже.

— Знаю, — наконец говорит он. — И все равно настаиваю.

— Зачем?

— Потому что, — он делает паузу, словно подбирает слова, — иногда я устаю быть правильным. Быть тем, кем надо. И когда вижу женщину, которая… — он замолкает и просто смотрит на меня. — Вы не хотите, я понял. Вопрос снят.

Он разворачивается к столу, открывает ящик, достает визитку и протягивает мне.

— Какой же пошлый подкат, — хмыкаю.

Я иду к двери, чувствуя его взгляд на своей спине. Ноги ватные, сердце колотится где-то в горле, и я ненавижу себя за то, что в голове крутится только одна мысль:

«Почему я сказала нет?»

У двери я оборачиваюсь. Он стоит все так же — посреди кабинета, в рубашке с закатанными рукавами, с красной щекой, и смотрит на меня.

— Всего доброго, Константин Юрьевич, — говорю я.

— Всего доброго, Вера, — отвечает он. — Берегите себя.

Я выхожу в коридор.

Коридор женской консультации пуст. Поздно уже. Только лишь санитарка заканчивает мыть пол.

Я прохожу мимо и чувствую, как горит лицо, горят губы, горит все тело.

Выхожу.

На улице холодный ветер бьет в лицо. Я останавливаюсь посреди пустого двора, пытаясь отдышаться, и понимаю, что мои губы все еще помнят его поцелуй.

Я медленно подношу пальцы к губам.

Пора домой.

Утро встречает меня солнечным светом, который нагло лезет в глаза, и чувством, что сегодняшний день может быть только лучше, чем вчерашний вечер. Потому что хуже уже просто некуда.

Я одна — Витя так и не вернулся ночью. Прокручиваю в голове события прошедших суток. Кружевное белье, игрушка, насильные оргазмы, доктор с пронзительным взглядом и поцелуй, который до сих пор не дает покоя.

Нет, не буду об этом думать. Я выбрасываю эту картинку из головы и иду в душ. Смываю с себя вчерашний день. Его запах. Буквально.

Вода течет по лицу, и я вспоминаю, как его пальцы касались меня там. Как он целовал меня так, словно я особенная.

— Хватит, — говорю я вслух. — Хватит, Вера. Ты замужем. Он женат. Точка.

Душ помогает. Заворачиваюсь в махровый халат и чувствую себя почти человеком. Почти.

Слышу, как в замке поворачивается ключ.

Витя входит с таким видом, будто не ночевал неизвестно где, а просто отлучился на пять минут. В руках огромный букет роз. Бордовых, моих любимых. И маленькая коробочка из ювелирного.

— Верунчик, — мурлычет он, подходя ко мне и чмокая в щеку. — Прости, что вчера так вышло. Аврал был жуткий. Шеф нас до трех ночи держал.

— До трех, — повторяю я, рассматривая розы. — А потом что домой не поехал?

Витя моргает. На секунду его уверенность дает трещину, но он быстро берет себя в руки.

— Да я заночевал прямо в кабинете. Потом было утреннее совещание. Вер, ну ты чего? Я же тебе цветы принес. И это…

Он открывает коробочку. Там лежат серьги. Маленькие, изящные, из белого золота. Красивые. И очень дорогие для простого «прости, что задержался на работе».

— Виктор, — говорю я спокойно. — Сядь. Поговорим.

Он садится. Я смотрю на него и вижу мужчину, с которым прожила семь лет. Которого любила. Которому готовила вчера сюрприз в кружевном белье и вибратором внутри.

— У тебя есть любовница? — спрашиваю прямо.

— Нет! — он возмущен так искренне, что я почти верю. — Вера, ну что за глупости? Лена просто секретарша, я же говорил. Она замужем, у нее двое детей!

— Откуда ты знаешь, сколько у нее детей?

— Ну… — он мнется. — В коллективе говорят. Какая разница, а? Я же не сказал, какого цвета у нее трусики. Что про серьги молчишь? Понравились хоть?

— Спасибо, — говорю я. — Они красивые.

— То есть мир? — в его глазах загорается надежда.

Я смотрю на цветы. На серьги. На его лицо, на котором написано: «Ну же, сделай вид, что все нормально, и давай жить дальше».

И я вдруг понимаю, что у меня нет сил на скандал. К тому же я сама целовалась вчера с первым встречным. Ладно, фиг с ним.

— Я не сержусь, — говорю я, и это почти правда. — Но спать сегодня ты будешь на диване.

Витя открывает рот, чтобы возразить, но я поднимаю руку.

— Виктор. Ты не пришел домой, когда я тебя ждала. Ты пропал на сутки. И даже если у тебя нет любовницы, вел ты себя как последний козел. Диван. Без обсуждений.

Он сглатывает. Смотрит на меня, на серьги, которые я так и не надела, и, кажется, начинает понимать, что отделаться ювелиркой не выйдет.

— Хорошо, — тихо говорит он. — Я понял. Но серьги-то наденешь?

— Когда-нибудь, — я встаю из-за стола, забираю розы и ставлю их в вазу. — Спасибо. Правда. Красивые.

Я иду в спальню и закрываю за собой дверь. Слышу, как Витя возится на кухне, как открывает холодильник, как тяжело вздыхает.

Я ложусь в нашу кровать, которая сегодня снова принадлежит только мне, и смотрю в потолок. Все думаю о том поцелуе, пока муж сам себе готовит завтрак.

2

Следующие два дня проходят в режиме шаткого перемирия. Витя спит на диване, я сплю в спальне. Мы разговариваем вежливо, как соседи по лестничной клетке, которые случайно встретились в лифте.

— Кофе будешь? — спрашиваю я утром.

— Да, спасибо, — отвечает он.

— Сахар? Или так нормально?

— Две ложки.

Как у чужих людей.

Цветы стоят в вазе и медленно увядают. Серьги я так и не надела. Валяются теперь в шкатулке с остальным барахлом.

Витя старается. Он приходит с работы пораньше, спрашивает, как прошел день, даже пытался один раз обнять меня со спины, когда я мыла посуду. Я не отстранилась, но и радости не показала. Стояла как соляной столб, пока он не убрал руки.

— Вер, ну сколько можно? — спросил он тогда.

— Не знаю, — честно ответила я. — Пока не пойму, что делать дальше.

Он вздохнул и ушел в гостиную смотреть футбол. А я осталась у раковины, сжимая губку, и думала о том, что, возможно, я тоже хороша. Потому что до сих пор живу тем визитом к гинекологу.

В пятницу вечером я возвращаюсь с работы и застаю Виктора на кухне в приподнятом настроении. Он достал из шкафа свою фирменную настойку.

— Ты чего такой счастливый? — удивленно спрашиваю я.

— Да так, — он улыбается, и эта улыбка такая беззаботная, что я на секунду забываю, что мы последние два дня почти на ножах. — Посидим сегодня.

— По какому поводу?

— Помнишь, я рассказывал про брата?

Я на секунду зависаю. Брат. Витя действительно упоминал о нем пару раз за годы нашего брака, но всегда как-то вскользь. «У меня есть брат, мы редко видимся». И все. Ни фотографий, ни семейных историй из голоштанного детства. И вдруг ужин.

— Ну… да, — осторожно говорю я. — Что с ним?

— Он приезжает! — Витя аж подпрыгивает от радости. — Сегодня вечером. Я пригласил его на ужин.

Я открываю рот, чтобы спросить, почему меня никто не спросил, но он продолжает, не давая мне вставить слово.

— Понимаешь, у него неприятности. С женой разлад серьезный. Ему нужно где-то пожить дней пять. Я предложил у нас.

— Пожить? — переспрашиваю я, чувствуя, как закипаю. — Витя, у нас одна спальня и диван в гостиной, на котором последние дни спишь ты. Где он будет спать?

— На диване, — Витя произносит это так, словно вопрос решен. — Я пока к тебе вернусь. В конце концов, мы же не чужие люди, Вер.

— То есть, — медленно говорю я, — ты решаешь, что твой брат, которого я никогда в жизни не видела, будет жить у нас несколько дней, и заодно решаешь, что ты возвращаешься в спальню? И меня никто не спрашивает?

— Вер, ну пожалуйста. Он в тяжелой ситуации. Я не могу отказать брату. Ты же понимаешь.

Я хочу сказать, что не понимаю. Что я устала от сюрпризов.

Мой организм только-только пришел в себя после игрушечного апокалипсиса, а моя психика — после поцелуя женатого гинеколога.

Но Витя смотрит на меня такими глазами…

— Ладно, — сдаюсь я. — Пусть приезжает. Но спать будет на раскладушке на кухне.

— Договорились! — он снова расплывается в улыбке и возвращается к луку. — Ты не пожалеешь, Вер. Он приличный.

— Как хоть его зовут? — спрашиваю я, наливая себе чай.

— Костя.

У меня падает чашка. Ну, почти. Я успеваю ее подхватить, но горячий чай выплескивается на стол, и Витя оглядывается на шум.

— Ты чего?

— Ничего, — говорю я, вытирая лужу. — Горячо просто. Костя, говоришь?

— Ага. Константин. Мы с ним погодки. Он старше. Врач, кстати. Хороший специалист.

Где-то в районе солнечного сплетения зарождается холодная, липкая паника.

— Врач? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какой специализации?

— Гинеколог, — Витя произносит это с гордостью, словно брат-гинеколог — это семейная реликвия. — Очень востребованный. В своей клинике заведует отделением.

Я медленно ставлю чашку на стол. Сажусь на стул, потому что ноги вдруг становятся ватными.

Нет. Не может быть. Москва — большой город. Гинекологов — сотни. Константинов — тысячи. Это просто совпадение. Обычное, банальное совпадение.

— Вер, ты бледная, — Витя вглядывается в мое лицо. — Ты себя хорошо чувствуешь?

— Да, — выдавливаю я. — Просто устала. Твой брат… он сказал, во сколько приедет?

— Через час, примерно.

Час. У меня есть час, чтобы прийти в себя. Или сбежать на всякий случай.

Я поднимаюсь со стула и медленно иду в спальню. Закрываю дверь.

Хватаюсь за голову, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Господи, — шепчу я. — Что будет, если это, и правда, он?

Из коридора доносится голос Вити:

— Вер, ты нормально? Может, помочь?

— Нет! — кричу я слишком громко. — Нет, я сама. Мне просто нужно… переодеться.

— Это просто совпадение, — шепчу я. — Ты выйдешь, поздороваешься, и это окажется совсем другой Константин. С лысиной. С пивным животом. Другой.

Я смотрю на себя в зеркало. На мне джинсы и футболка. Волосы собраны в небрежный пучок. Лицо бледное, глаза растерянные.

Надо привести себя в порядок. Надо взять себя в руки. Надо…

В дверь звонят.

Я подпрыгиваю на месте. Сердце ухает куда-то в пятки, потом возвращается и начинает колотиться с удвоенной силой.

— Я открою! — кричит Витя из кухни.

Я слышу, как он идет к двери, как щелкает замок, как открывается дверь.

— Костян! — голос Вити гремит на всю квартиру. — Сколько лет, сколько зим!

— Привет, брат, — голос, который я узнаю из тысячи.

Низкий, спокойный, с той самой опасной ноткой, от которой у меня внутри все переворачивается.

Я замираю посреди спальни, не в силах сделать шаг.

— Проходи, раздевайся. Вер! — кричит Витя. — Выходи, знакомься!

Я делаю глубокий вдох. Потом еще один. Поправляю футболку, хотя это бессмысленно. Выдыхаю.

— Иду, — говорю я и выхожу в коридор.

Он стоит в прихожей, снимая куртку. Высокий, широкий в плечах, в рубашке с закатанными рукавами.

Он поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Я вижу, как меняется его лицо. Сначала — непонимание. Потом — узнавание. Потом — что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Та самая улыбка, которая обещает мне, что этот вечер на разрыв аорты.

— Вы, должно быть, Вера, — говорит он, не сводя с меня взгляд. — Витя мне много о вас рассказывал.

Он протягивает руку.

— Очень приятно, — выдавливаю я, пожимая его руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих на секунду дольше, чем нужно.

— Взаимно, — отвечает он, и в его глазах я читаю то, что он не может сказать вслух: «Я же говорил».

Витя стоит рядом, ничего не подозревающий, и хлопает брата по плечу.

— Ну, проходите на кухню! Вер, ты настойку будешь?

— Буду, — говорю я, и мой голос звучит как у робота. — Обязательно буду.

Очень много буду.

— Костян, проходи, располагайся! — Витя строит из себя идеального мужчину. — У нас тут не дворец, но уютно.

— Вижу, — голос Константина звучит ровно, но в нем есть какая-то нотка, от которой у меня мурашки по позвоночнику. — Можно руки помыть? С дороги.

— Конечно! Вер, покажи ему, где у нас ванная, — Витя скрывается на кухне. — Я тут доделаю.

Я замираю на мгновение. Показать ему ванную.

— Я сама могу найти, — говорит Константин, и в его голосе проскальзывает усмешка. — Но если Вера покажет, буду признателен.

Он смотрит на меня, и выхода нет. Не скажу же при Вите: «Нет, я не пойду с ним в ванную, потому что совсем недавно этот человек лазил у меня внутри и целовал так, что у меня до сих пор подкашиваются колени».

— Конечно, — говорю. — Идемте.

Я выхожу в коридор, он следует за мной.

В ванной я включаю свет и отступаю в сторону, пропуская его.

— Полотенце вот, — говорю я, кивая на темно-серое полотенце. — Чистое.

Он заходит, закрывает за собой дверь, и я понимаю, что мы заперты в тесном пространстве вдвоем.

— Зачем вы закрыли? — шепчу я, глядя на ручку двери.

— Привычка, — он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу то, что уже видела раньше. Темноту. Огонь. Желание. — Не люблю, когда кто-то заходит, когда я мою руки.

— Витя может…

— Неважно, — перебивает он, и делает шаг ко мне. — Вера.

Мое имя в его устах звучит как прикосновение. Я делаю шаг назад и упираюсь спиной в стиральную машину.

— Полотенце, — напоминаю. — Вы сказали, что хотите помыть руки.

— Я солгал, — говорит он, не отводя взгляда. — Я хотел побыть с тобой наедине.

Он подходит ближе, и теперь между нами нет расстояния. Я чувствую запах его одеколона. Чувствую тепло его тела.

Мои пальцы вцепляются в край стиральной машины.

— Ты не сказала, — голос его становится тише, — что жена моего брата.

— Ты не спросил, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — И я не знала, что ты его брат. Витя никогда не показывал твоих фотографий.

— Я тоже не знал, — в его голосе проскальзывает что-то новое. — Я узнал только когда пришел. Я… — он замолкает, проводит рукой по лицу. — Черт.

— Ты шокирован? — спрашиваю я. — Или разочарован?

— И то, и другое, — он смотрит на меня, и в его взгляде смешивается столько всего, что я теряюсь. — Но это ничего не меняет.

— Как это — ничего не меняет? — я чувствую, как во мне закипает злость. — Я жена твоего брата!

— И что? — его голос становится жестче. — Но это не отменяет того, что было между нами в кабинете.

— Там ничего не было, — говорю я, но сама себе не верю.

— Было, — он наклоняется ближе, и я чувствую его дыхание на своей щеке. — Было, и ты знаешь. Тот наш поцелуй я не забуду никогда.

— Это не мои проблемы.

— Твои, — его рука ложится на стиральную машину рядом со мной, блокируя выход. — Признайся, Вера, что хочешь продолжения.

Я молчу, и это молчание становится ответом.

— Я знаю, — говорит он тихо. — Я же все вижу.

— Я думала о том, как ты перешел границы, — выдыхаю я. — О том, что ты женат. О том, что я замужем. О том, что это неправильно.

— А еще ты думала о поцелуе, — он говорит это уверенно, и я ненавижу его за эту уверенность. — О том, как я тебя целовал. И хотела, чтобы я сделал это снова.

— Нет, — шепчу я.

— Врешь, — его палец касается моего подбородка, приподнимая лицо. — Ты так же красиво врешь, как и тогда в кабинете.

Я отворачиваюсь, вырываясь из его захвата.

Хватаю полотенце и сую ему.

— Вот. Вытирай руки. И выходи отсюда.

Он не берет полотенце. Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу обиду. Настоящую, мужскую обиду.

— Вы злишься на меня, — говорит он. — За что? За то, что я хочу тебя? Или за то, что я оказался братом твоего мужа?

— За то, что ты вообще оказался в моей жизни, — говорю я, и в голосе проскальзывает то, что я пыталась скрыть. Горечь. — Рушишь мою жизнь.

— Я рушу? — он делает шаг ко мне, и я снова оказываюсь в ловушке. — Или я просто напоминаю тебе о том, что ты предпочитаешь не замечать?

— Что именно?

— Что ты несчастна с ним, — его голос становится тише. — Что он не видит тебя. Не чувствует. Не ценит. Ты заслуживаешь большего.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — перебивает он. — Потому что я видел тебя настоящую. В самом откровенном, самом уязвимом состоянии. И знаешь что?

Я молчу, боясь услышать ответ.

— Ты была прекрасна, — говорит он, и в его голосе нет игры. Только правда, которая обжигает. — Несмотря на унижение, на панику, на всю эту нелепую ситуацию. Ты была живая. Настоящая. И я понял, что это меня будоражит.

Я смотрю на него, и что-то внутри меня ломается.

— Тебе лучше уехать прямо сейчас, — шепчу я.

— Возможно, — он берет из моих рук полотенце, и его пальцы касаются моих. — Но я здесь. И Витя разрешил мне пожить с вами. Вы же не выгоните меня?

— Хотела бы, — честно говорю я.

Он улыбается. Той самой опасной улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивается.

— Не выгоните, — констатирует он. — Потому что тогда Витя все узнает.

— Это шантаж?

— Это правда, — он вытирает руки, аккуратно вешает полотенце обратно. — Я не буду к вам приставать, Вера. Если вы не захотите.

— Я не захочу, — говорю я, глядя ему в глаза.

— Посмотрим, — он открывает дверь ванной и, перед тем как выйти, оборачивается. — Только одно скажу.

— Что?

— Мне жаль, что ты его жена. Не потому, что он мой брат. А потому, что он этого не достоин.

Он выходит в коридор, оставляя меня одну в ванной. Я смотрю на свое отражение в зеркале — раскрасневшееся, с горящими глазами, с дрожащими губами. Точно такое же, как в тот вечер, когда я стояла перед зеркалом в своей квартире, пытаясь вытащить игрушку.

Только сейчас игрушка не внутри меня. Зато есть двухметровое искушение, которое поживет с нами.

Я делаю глубокий вдох, умываюсь холодной водой и выхожу. На кухне Витя уже накрывает на стол. Константин разглядывает наши семейные фотографии на холодильнике.

— Симпатично — кивает на снимок, где мы с Витей на море.

— Обычная фотка с отдыха, — отвечаю я, занимая место за столом.

— Хорошее было время, — поддакивает Витя, ставя передо мной тарелку. — Помнишь, Вер, как ты тогда обгорела?

— Помню, — говорю я, чувствуя взгляд Константина на себе.

— Даже обгоревшая красивая, — замечает он, и в его голосе нет ничего двусмысленного. Но я слышу. Я все слышу.

Витя же занят тем, что разливает настойку.

— Ну, давайте выпьем за встречу! Костян, рассказывай, как у тебя дела. Что там у вас с Настей случилось?

Настя. Жена. Та самая, о которой так волновалась его медсестра.

Константин берет свою рюмку, но не пьет.

— Настя ушла, — говорит он спокойно. — Неделю назад. К другому.

Я замираю. Витя роняет вилку.

— Что? — переспрашивает он. — Ты серьезно?

— Абсолютно, — Константин отправляет в себя алкоголь. — Так что, брат, я теперь свободный мужчина.

Сижу, не в силах пошевелиться, и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Он свободен. А я замужем за его братом.