Вхожу в кабинет без стука. Трясет.

Это мой первый поход к гинекологу. Хорошо, что врач — женщина.

Почти подскакиваю.

Почти выбегаю в коридор.

За столом сидит… ну, просто нереально красивый мужик. Лет тридцати пяти. Темные волосы, одна прядь на лоб спадает. Черты лица такие… четкие, будто выточенные из камня.

Вскидывает на меня взгляд. Глаза у доктора серые, но с какими-то золотыми искорками.

На докторе синяя форма с треугольным вырезом. Видна темная поросль. У него волосатая грудь. Мне так неловко думать об этом.

— Здравствуйте, — заикаюсь.

— Здравствуйте-здравствуйте, — говорит он. Голос у него какой-то… бархатный. Низкий. От него по спине мурашки. — Проходите, садитесь.

Я плюхаюсь на стул, чувствуя себя полной идиоткой. Язык будто ватный.

— Валерия, да? — читает мое имя на карточке. — Все хорошо?

Отлично. Правда, я не знаю, как не умереть со стыда.

Это мой первый прием у гинеколога. Я девственница. Не могу показаться мужчине.

— Да, — закусываю губу. — просто…

— Давай знакомиться, — вдруг переходит на «ты». — Я Владислав Юрьевич. Ты, наверное, Елену Петровну ждала? — Он улыбается. Улыбка обалденная. — Она приболела. Я ее подменяю. Но, честно предупреждаю, я по основной специальности не гинеколог. Я сексолог.

Сексолог. Слово повисает в воздухе, жужжит как шмель. У меня аж уши горят. Я мечтаю провалиться сквозь землю.

Веду себя как дурочка.

— Не пугайся, — говорит он спокойно. — Осмотр я проведу, это не проблема. Но сначала мне нужно задать тебе пару вопросов. Просто чтобы полную картину понять. Ты не против?

Я могу только кивнуть. Мозг отказывается работать.

Он открывает мою карту, смотрит. Руки у него… красивые. С длинными пальцами. Не знаю, почему я это заметила. Наверное, от нервов.

— Ну что, Лера, восемнадцать, первый курс, — говорит он, откладывая карту. — Давай начистоту. Живешь половой жизнью?

Вопрос бьет обухом по голове. Так прямо. Я сжимаюсь в комок.

— Н-нет, — выдавливаю.

— Ни разу? — Он поднимает на меня взгляд. И в этот момент мне кажется, что он видит меня насквозь. Все мои дурацкие страхи и комплексы. — И что, не тянет? Или… боишься?

Я молчу. Горло перехватывает.

— Прости, — улыбается дьявольски. — Слишком давлю, да? Просто я хотел сказать, что мне можно сказать правду. Можно довериться.

— Я, правда, девственница.

Мне кажется, что стул подо мной накалился.

Владислав Юрьевич расслаблен. Вертит в красивых пальцах ручку.

— Боишься боли? Или… скорее, самих прикосновений? Мужских?

Как он все понимает⁈ Я чувствую, как краснею до корней волос. Хочется сгореть дотла.

— Не знаю… — мямлю я. — Просто… непривычно как-то. Страшно.

— Страшно, — повторяет он за мной, кивая. — Это ценно, что ты это осознаешь и говоришь. А сама с собой? Твое тело… Ты его… изучаешь? Прикасаешься? Получаешь удовольствие от пальчиков?

От этого вопроса внизу живота вспыхивает горячей, смутной волной. Я вообще никогда об этом не думала… ну, почти. И уж точно не говорила.

— Я… — я глотаю воздух. — Не совсем… То есть…

— Неловко об этом, да? — Он смотрит на меня, и в его глазах нет насмешки. Есть какое-то… понимание. И еще что-то, от чего становится еще жарче. — Не надо бояться себя, Лера. Это твое тело. Оно должно получать удовольствие. А если ты боишься даже своих прикосновений, то как же ты примешь чужие? Это так важно.

Он откидывается на спинку кресла, словно показывая себя во всей красе. Я отвожу взгляд, но краем глаза все равно вижу, какой он… привлекательный. Взрослый. Совсем не такой, как пацаны с моего курса.

— Простите меня, пожалуйста, Владислав Юрьевич, — мямлю. — У меня все хорошо. Ничего не болит. Можно мне без кресла. Там нечего осматривать. Я же девственница.

— Ты течешь? — вдруг спрашивает он, глядя прямо мне в глаза.

— Что, простите?

Я сжимаю колени так, что косточкам становится больно.

— Выделения есть? — как ни в чем не бывало перефразирует свой пошлый вопрос.

Весь оставшийся день я провожу в тумане. Пары в университете проносятся мимо — не до них. Голоса преподавателей сливаются в монотонный гул, а перед глазами все время стоит одно лицо. Эти серые глаза с золотистыми искорками я не забуду никогда.

Листок с номером Владислава Юрьевича я перекладываю из кармана в карман, то разглаживая его пальцами, то снова комкая. Каждый раз, прикасаясь к бумаге, я снова чувствую то мгновенное касание его пальцев. И снова по спине бегут мурашки.

«Я могу научить тебя чувствовать свое тело».

От одной этой фразы внутри все сжимается. Странно, сладко, тревожно.

Пора домой.

Дорога занимает у меня вдвое больше обычного — я иду медленно, пытаясь привести мысли в порядок. Как я вообще могу говорить с ним о… об этом? О том, что я сама от себя прячу. А он смотрит так, будто видит все. Даже то, чего я сама не вижу.

У меня есть парень, но я не позволяю ему почти ничего. Мне страшно. Иногда даже противно.

Ключ с трудом входит в замочную скважину — руки дрожат. Я толкаю дверь.

— Лер, это ты? — раздается из кухни мамин голос. — Иди сюда, помоги накрывать!

Я вешаю куртку, скидываю ботинки. В прихожей пахнет чем-то новым. Что-то древесное, пряное, мужское. Странно. Папа ведь уже три года как не живет с нами. Она все же нашла себе мужчину? Я так надеялась, что они с папой снова сойдутся.

— Сейчас! Только руки помою! — кричу я, направляясь в ванную умыться.

Из кухни раздается смех. Мамин, и еще чей-то… низкий. Бархатный.

Лед пробегает по позвоночнику.

Нет. Не может быть.

Я застываю посреди коридора, прислушиваясь. Сердце бьется так громко, что заглушает все остальные звуки.

— Лера! Иди же! Хочу тебя познакомить! — снова зовет мама.

Я медленно плетусь на кухню, чувствуя, как ноги становятся ватными. Мама стоит у столешницы в своем новом платье, которое покупала на днях. Синее, обтягивающее. Она ведет себя как девчонка

А за кухонным столом, развалившись на стуле с непринужденностью хозяина, сидит…

Пол уходит из-под ног.

Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы не упасть.

Владислав Юрьевич.

Он в темных джинсах и простой серой футболке, обтягивающей торс. Волосы слегка взъерошены, одна прядь, как и тогда, спадает на лоб. В руке он держит бокал с красным вином, медленно вращает его, наблюдая, как стекают по стеклу полупрозрачные следы.

Он поднимает на меня взгляд.

Серые глаза встречаются с моими. И в них промелькивает что-то. Не удивление, нет. Скорее… удовлетворение. Как у кота, поймавшего мышку.

— Лерочка, ну проходи! Что ты у двери жмешься? — щебечет мама, подбегая ко мне и хватая за руку. — Знакомься! Это Влад! Владислав Юрьевич. Мы… — она застенчиво улыбается, краснея. — Мы поженились… Прости, дочь. Не знала, как тебе об этом рассказать.

У меня перехватывает дыхание. Воздух внезапно становится густым как сироп. Я не могу дышать.

— Что? — выдавливаю я хрипло.

— Лерочка, ты уже взрослая. Поймешь меня по-женски. Мы с Владом познакомились полгода назад, но я ничего не говорила, боялась сглазить! В общем, у Влада в квартире ремонт, и он поживет у нас некоторое время.

Она говорит быстро, счастливо, не замечая моего окаменевшего лица.

Владислав Юрьевич медленно поднимается. Он еще выше и шире в плечах, чем мне запомнилось в кабинете. Он подходит ко мне, протягивает руку. Улыбка играет на его губах. Та самая, дьявольская.

— Валерия, — произносит он своим бархатным голосом, от которого по коже бегут мурашки. — Очень приятно. Хотя… мы уже немного знакомы.

Я автоматически протягиваю руку. Его пальцы смыкаются вокруг моих. Они теплые, сильные, намеренно задерживаются на секунду дольше, чем нужно. То самое ощущение тока повторяется. Только теперь оно ударяет с новой силой, отзываясь где-то внизу живота.

— Вы… знакомы? — удивленно спрашивает мама, глядя то на него, то на меня.

— Видел сегодня в поликлинике, — легко лжет он, не выпуская моей руки. — Проходил мимо, а она выходила из кабинета. Узнал сразу. Вылитая ты, только моложе.

Он, наконец, отпускает мою руку, но его взгляд продолжает держать меня. Я чувствую, как краснею. От ушей до кончиков пальцев на ногах.

— Владик, ты такой внимательный у меня. — Мама, ничего не подозревая, обнимает меня за плечи. — Ну садитесь, садитесь! Ужин почти готов! Лер, принеси себе бокал, будем праздновать!

Я механически выполняю просьбу. Движения у меня деревянные. Сажусь напротив него. Не могу оторвать глаз от его рук. Тех самых, красивых, с длинными пальцами. Теперь эти пальцы обхватывают ножку бокала, подносят его к губам. Он отпивает, не сводя с меня глаз.

— Ну как твой день, Лера? — спрашивает он. В его голосе звучит легкая, едва уловимая насмешка. — Все хорошо? Ничего не беспокоит? Все так быстро закрутилось.

Я понимаю намек. Краснею еще сильнее.

— Н-ничего, — бормочу я, уставившись в тарелку.

— Влад — сексолог, — с гордостью сообщает мама, ставя на стол салатницу. — Очень известный специалист! У него своя клиника!

Сглатываю и поднимаю на него глаза.

— Вот как, — смотреть на него сродни пытке. — Сложная, наверное, профессия.

— Временами, — говорит он, глядя прямо на меня. — Многие стесняются. Краснеют. Думают, что это что-то пошлое. А на самом деле… — он делает паузу, отпивает вина. — … это очень тонкая работа. Нужно уметь чувствовать человека. Его страхи. Его… зажимы. Должно быть полное доверие между пациентом и специалистом.

Его взгляд скользит по мне — медленный, оценивающий. Задерживается на мгновение на губах. Мне кажется, что температура на кухне поднимается. Адское пекло.

Под столом он касается моей ноги своей. Случайно задел? Или намеренно.

Его взгляд на мне. Новый отчим почти не смотрит на свою жену.

— Извините, — внезапно вскакиваю. — Мне… я помою посуду. В раковине уже… накопилось.

— Лер, сядь ты! — хмурится мама. — Не горит!

— Нет, нет, я… я не голодна. И вообще, лучше сейчас. Потом засохнет. Придется отмачивать.

Я не смотрю на Влада. Чувствую его взгляд на себе. Пристальный, изучающий. Беру со стола свою тарелку, почти полную, и мамин бокал. Руки дрожат.

— Пусть девочка помогает, если хочет, — слышу я его голос. Спокойный, снисходительный. — Ты устала, дорогая. Иди спать. Мы тут уберемся, и я приду к тебе.

Девочку. От этого слова по спине пробегает холодок.

— Ты просто золото, дорогой! Мама встает, подходит к нему и склоняется, чтоб поцеловать.

Резко отворачиваюсь и встаю у раковины. Включаю воду погромче, чтобы заглушить их звуки. Но их все равно слышно.

Я начинаю мыть посуду, тщательно тру каждую тарелку, пытаясь сосредоточиться на монотонной работе. На теплой воде. На пене.

Но мысли возвращаются к нему. К его рукам. К тому, что он здесь. Никуда не уйдет. Мы будем ночевать в одной квартире.

Мама уходит, а он остается.

Встает. Шаги. Тяжелый, мужские. Так близко.

Я напрягаюсь, продолжаю мыть ту же самую тарелку, хотя она уже давно чистая. Вода течет по моим пальцам.

За моей спиной. Я в ловушке.

— Я пойду, — заикаюсь, не выключая воду.

— Убегаешь? — наконец говорит он.

Голос тихий, только для меня.

— Нет, просто устала и спать хочу.

— Давай тогда я тебе помогу, Лер.

Подходит еще ближе. Прижимается ко мне. Чувствую, как твердая ширинка его джинсов трется об меня.

Его руки окружают меня, и Владислав Юрьевич принимается мыть мамин бокал.

— Ты так и не ответила на мой вопрос за ужином, — его дыхание обжигает мою шею. — Что тебя беспокоит, Лера?

— Ничего, — выдавливаю я. — Все хорошо.

— Не ври, — он говорит мягко, почти ласково. — Ты дрожишь. Как в кабинете. Боишься?

Так близко, что я чувствую жар его тела.

— Я не боюсь, — лгу я, но голос предательски срывается.

— Правильно, — шепчет он. — Бояться нечего. Я же здесь, чтобы помочь.

Выключает воду и обнимает меня за талию. Футболка сразу промокает насквозь от воды.

Я не двигаюсь. Застываю как кролик в кольцах удава.

Его руки ложатся поверх моих. Теплые, большие ладони закрывают мои пальцы, сжимающие губку. Вся спина мгновенно покрывается мурашками.

— Видишь, — его губы почти касаются моего уха. Дыхание теплое, пахнет мятой и красным вином. — Вот так… Потихоньку.

Он начинает водить моими руками. Медленно, намеренно. Его пальцы сжимают мои, заставляя тереть тарелку. Каждое движение передается по моим рукам, растекается по всему телу горячими волнами.

Я замираю, не могу пошевелиться. Не могу остановить его.

— Ты вся напряглась, — замечает он. — Как будто ждешь удара. Я же не сделаю тебе больно, Лера. Наоборот.

Он чуть прижимается ко мне. Я чувствую его тело вдоль своей спины. А потом меня касается нечто другое. Твердое, упругое, упирается мне в поясницу.

От этого ощущения ноги дрожат. Внизу живота сжимается что-то горячее и влажное.

— Влад… Владислав Юрьевич… — бормочу я, пытаясь вырваться, но сил нет.

Все тело кажется ватным, непослушным.

— Тсс, — прижимается губами к моему уху. — Мама точно в душе. Она ничего не услышит.

Его руки отпускают мои. Пальцы скользят по моим предплечьям. Медленно, чувственно. Обводят каждый изгиб, будто изучая.

— Такая нежная кожа, — шепчет он, и его пальцы поднимаются выше, к локтям. — Такая… отзывчивая. Тебе нравится?

— Нет… — лгу я, едва сдерживая стон.

— Не ври, — он говорит это мягко, почти ласково.

Одной рукой он продолжает водить по моим рукам, а другая опускается… на мой бок.

— Не вру.

— Твое тело говорит правду. Оно дрожит. Оно отвечает на ласку.

Его большой палец начинает двигаться. Круговыми, легкими движениями он водит по тонкой ткани моей футболки, чуть ниже груди. Каждое прикосновение отдается острым спазмом где-то глубоко внизу живота.

— У тебя такое красивое тело, — продолжает он, будто проводя медицинский осмотр. — Такая талия. Тонкая. Изящная. Но ты ее прячешь под мешковатой одеждой. Почему?

Я не могу ответить. Дыхание перехватывает. Его палец продолжает свои круги, опускаясь все ниже, к самому краю моих джинсов.

— Ведь на самом деле тебе нравится, когда к тебе прикасаются, — настаивает он. Его губы теперь прижаты к моей шее. Он не целует, просто держит их там, и от этого тепла по всему телу бегут искры. — Ты просто боишься себе в этом признаться. Твое тело жаждет прикосновений. Любых. Даже таких.

Его рука опускается на мой живот. Ладонь ложится чуть ниже пупка, прижимается. Через тонкую ткань я чувствую, какой он горячий. Давит.

Я издаю звук. Что-то между стоном и всхлипом.

— Тихо, — напоминает он, и его рука начинает двигаться.

Медленные круги по моему животу. Давящие, властные. Каждое движение заставляет что-то внутри меня сжиматься и разжиматься в такт.

— Прошу вас… — захлебываюсь стоном.

— Ты чувствуешь, как оно реагирует? Твое тело реагирует на меня… Как тепло расходится отсюда… — он чуть давит ладонью, — … сюда?

Вторая его рука поднимается к моей шее. Пальцы касаются кожи у ключицы, проводят по ней.

— Ты вся дивная.

Потом эта же рука опускается резко, обхватывает мое бедро. Сильные пальцы впиваются в попку.

— И даже сюда. Все твое тело — одна сплошная эрогенная зона, Лера. Ты просто не знаешь об этом.

Шаги. Мамины. В коридоре.

Он замирает. Его руки на секунду сжимаются сильнее на моем животе, на бедре. Потом он медленно отстраняется. Но не уходит. Стоит так близко, что я все еще чувствую тепло его тела.

— На сегодня достаточно, — шепчет он мне в ухо. Его голос теперь звучит хрипло, напряженно. — Продолжим позже… Когда ты будешь готова. Или… когда я решу, что ты готова.

Он отходит на шаг. Я не могу повернуться, не могу посмотреть на него. Стою, держась за край раковины, дрожа всем телом.

— Домой, пожалуйста, посуду, — говорит он уже обычным, спокойным тоном, будто ничего не произошло. — Мама устала. Ей надо помочь.

Через мгновение доносится голос мамы из коридора:

— Влад? Ты где?

— На кухне, дорогая. Помогал Лере с посудой.

— Ах, какой ты у меня заботливый!

Уходит.

Я закрываю глаза. Руки все еще дрожат. Тело под футболкой горит там, где были его руки, мокрая ткань прилипла к нему. А между ног влажно.

Посуда. Нужно домыть…

Я пытаюсь взять губку, но пальцы не слушаются. Вода продолжает течь. А я просто стою, и все.

Наконец, иду спать в свою комнату.

Лежу и прислушиваюсь к звукам в соседней комнате. Очень боюсь услышать, как он трахает мою мать.

Сжимаю в пальцах простыню. Внизу живота пульсирует. Я схожу с ума от возбуждения.

Боюсь нового отчима и хочу.

Дверь моей комнаты открывается тихо.

Его силуэт на фоне слабой полосы света из коридора, черный, подавляющий.

Босые шаги по ламинату.

Он входит и закрывает за собой дверь. Мы наедине.

На прикроватном столике горит ночник, и я могу отчима разглядеть.

Смотрю широко раскрытыми глазами, как он одной рукой снимает футболку. Его мышцы напряжены, четкие кубики пресса очерчены тенями. Темная линия волос ведет вниз, прячется под резинкой боксеров.

Мое сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание.

Он подходит и одним движением сбрасывает одеяло на пол. Холодный воздух бьет по коже. Я в одних трусиках и крошечной маечке на тонких лямках.

Его взгляд скользит по мне от бедер до сосков, которые вздыбливают ткань. Он видит все.

Подходит к кровати, и матрас прогибается под его тяжестью.

Ложится рядом. Не сверху. Рядом.

Я чувствую его жар и молчу.

— Ждала, — говорит он.

Не спрашивает. Констатирует. Голос низкий, с хрипотцой.

Его рука ложится мне на живот. Ладонь жжет огнем. Она не движется, просто давит, заявляя его право на мое тело.

— Просто дыши, — приказывает он. — И смотри на меня.

Я делаю прерывистый вздох. Его большой палец начинает вести по коже. Чуть ниже пупка. Медленные, влажные круги.

Касается резинки трусиков, загоняет палец под них.

— На кухне была только прелюдия, — его губы почти касаются моих. — Сейчас — главное. Скажи «стоп» сейчас. Или молчи.

Я молчу. Слова тонут в вязком, густом желании. Я не хочу, чтобы он останавливался.

— Молчание — согласие, — шепчет он, и в голосе проскальзывает усмешка.

Его губы налетают на мои. Жестко. Властно. Заставляет открыть рот, его язык горячий, требовательный.

Рука в моих волосах, откидывает голову, обнажая горло. Другая соскальзывает с живота.

Я вздрагиваю всем телом, когда его пальцы касаются внутренней поверхности бедра. Касается краешка трусиков. Он не спешит. Водит кончиками пальцев по грани, по самой чувствительной коже. Дразнит. Я стону в его рот, не в силах сдержаться.

— Вот так, — он отрывается от моих губ, переходит к шее. Зубы касаются нежной кожи. Больно-сладостно. — Чувствуешь, да?

Отодвигает край трусиков. Прикасается. Прямо к пылающему, мокрому самому сокровенному.

Не проникает внутрь. Сверху. Ладонью. Давит. Твердо, повелительно.

Я выгибаюсь, впиваясь ногтями в его плечи. Все мое существо сжимается в одну точку под его рукой.

— Влад… — хрипло умоляю.

— Тихо, — он снова заглушает меня поцелуем.

Его палец, скользкий от моей влаги, двигается. Круги. Давящие, неспешные. Он находит место, от которого темнеет в глазах. Нажимает.

Ураган внизу живота. Стыд, от которого грызу губы. Что-то животное пробуждается во мне.

— Видишь, как просто, — его губы у моего уха. Голос хриплый, срывающийся. — Твое тело этого хочет, хоть разум и бунтует. Сейчас взорвешься. Отдайся мне.

Его палец нажимает сильнее, ускоряется. Волна накатывает с такой силой, что я вскрикиваю в его ладонь, которая так вовремя накрывает мой рот.

Сотрясаюсь в немых конвульсиях, тело выгибается, будто меня бьет током. Я падаю в черную, бездонную пустоту, где нет ничего, кроме этого разрывающего сладкого спазма.

Резко распахиваю глаза. Вниз жадно пульсирует. На глазах слезы. Я одна.

Это был сон. Первый мокрый сон в моей жизни. Я кончила.

Приподнимаюсь на локтях, а потом снова падаю на влажную простыню. Обнимаю подушку и засыпаю, все еще подрагивая.

Сон был настолько ярок, что даже сейчас, проснувшись, я чувствую горячую пульсацию в самом низу живота. Я лежу, уставившись в потолок, и пытаюсь отдышаться.

— Лера, вставай! Ты на пары опоздаешь! — доносится мамин голос из-за двери.

Поворачиваюсь набок и смотрю на экран телефона. Реально опаздываю.

Через пятнадцать минут я влетаю на кухню. Мама, сияющая, помешивает кофе.

— Влад уже ушел. У него прием с самого утра сегодня, — говорит она, и ее глаза становятся мечтательными. — Он такой… невероятный, Лер. Он… раскрывает во мне женщину.

Слово «раскрывает» режет по живому. Я бормочу что-то вроде «рада за тебя» и тороплюсь на выход.

Умираю от ревности.

На остановке. Рука в кармане куртки. Что-то шуршит. Достаю смятый листок. «Владислав Юрьевич. Сексолог».

Я не отдаю себе отчета, что делаю. Просто вызываю такси и еду к нему.

Его клиника. Стеклянные двери с вывеской «Эрос и Логос». Дорого, тихо. На ресепшене милая девушка.

— У Владислава Юрьевича сейчас пациента, — говорит она. — Можете подождать в приемной.

Я киваю и иду вглубь клиники. На двери табличка с его именем. Приоткрыта.

Я замираю в паре шагов от нее. И тут я различаю голоса.

Его голос. Бархатный, низкий. И женский — наглый, игривый, с грудной хрипотцой.

— … ну, доктор, вы же понимаете, мой муж не дотягивает до меня, — говорит женщина. — А мне хочется… настоящих ощущений. Тех, о которых вы в своих книгах пишете.

— Марина Сергеевна, мы здесь, чтобы работать с вашими внутренними блоками, а не искать замену супругу, — его голос спокоен.

— Ой, да какие там блоки! — слышится стук каблуков. — У меня один блок. Мужик, которому интересен только диван. А я… живая женщина. И вы, Владислав Юрьевич, мужчина, за ночь с которым можно все отдать.

Тишина. Я прижимаюсь к стене, сердце колотится где-то в горле.

— Это называется контрперенос, — наконец говорит он, сухо. — И это контрпродуктивно.

— А мне нравится продуктивно! — она смеется низко, вызывающе. — Я читала про ваши методы. «Тактильная терапия для снятия тревоги». Мне бы очень сняли тревогу ваши руки. Вот прямо здесь… и сейчас.

Меня передергивает от отвращения и дикой, звенящей ревности. Как она смеет говорить ему такие вещи?

— Вы выходите за рамки терапевтических отношений, — его голос звучит холоднее, но так же вежливо.

— А может, эти рамки просто тесны? — ее голос становится шепотом, сладким и липким, как патока. — Я вижу, как вы на меня смотрите. Оценивающе. По-мужски. Не как врач. Можно я… дотронусь? До вашей руки? Просто чтобы понять разницу. Между мужчиной, который просто муж… и Мужчиной с большой буквы.

Я замираю, не дыша. Что он ответит? Неужели согласится?

Твердые, неторопливые шаги. Его.

— Прием окончен, Марина Сергеевна, — говорит он четко, без эмоций. — Я не могу вам помочь. Рекомендую обратиться к одному из моих коллег.

— Что? Вы… вы меня выгоняете? — Из ее голоса мгновенно исчезает вся сладость, остается только наглая обида.

— Я прекращаю консультацию, которая не имеет терапевтического смысла. Всего доброго.

Дверь в кабинет резко открывается. Успеваю отпрянуть.

На пороге появляется она. Высокая блондинка в обтягивающем платье, с разгневанным, красивым лицом.

Она даже не смотрит на меня, проходя мимо на высоких каблуках, от которой пахнет дорогим, удушающим парфюмом.

А за ней из кабинета он. Владислав Юрьевич. В темных брюках и белой рубашке с расстегнутым воротником. Руки в карманах. На лице маска холодной, почти презрительности. И тут его взгляд падает на меня.

Маска дает трещину. В его серых глазах загорается огонь.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Во мне бушует ураган: облегчение оттого, что он ее выгнал, жгучая ревность к наглой тетке и дикий, всепоглощающий стыд, что я здесь, что он застал меня подслушивающей.

Отчим первый нарушает молчание. Его голос звучит тихо, только для меня, но каждое слово отдается гулким ударом в висках.

— Все же пришла? — он не двигается с места. — Иногда так бывает. Иногда врач и пациент слишком сближаются.

Я не могу вымолвить ни слова. Я просто смотрю на него, чувствуя, как горит все лицо.

Он делает шаг вперед, потом еще один. Так близко, что я снова чувствую его тепло, тот самый пряно-древесный запах.

— Боялась, что я… поведусь на ее игры? — шепчет он. В его глазах горит тот самый опасный, дьявольский огонь, который я видела вчера на кухне. — Не бойся. У меня на такие… дешевые провокации аллергия. Я хочу другого, Лера. Других игр…

Отчим поднимает руку, и я замираю, ожидая прикосновения. Но он лишь поправляет прядь волос, упавшую мне на лоб. Его пальцы чуть касаются кожи виска. Искра.

— О каких играх вы говорите? — спрашиваю, едва дыша.

— Мои игры, — продолжает он, наклоняясь так близко, что его губы почти касаются моего уха, — гораздо сложнее. И партнерша в них должна быть… чище. Натуральнее. Испуганной своими желаниями, а не делающей из них дурацкое шоу.

Он отстраняется, и его взгляд медленно скользит по мне.

— Если хочешь поиграть его, то иди в кабинет. У меня освободилось окно.

Меня словно гвоздями прибили к полу.

— Иди в кабинет, — повторяет. Не просит. Не предлагает.

Это приказ.

Я делаю шаг. Потом еще один. Ноги не слушаются. Прохожу мимо него, задев плечом. Электрический разряд пробегает по телу.

Дверь закрывается за моей спиной. Я слышу, как щелкает замок. Слишком громко в этой тишине.

Его кабинет пахнет им. У стены мягкий, строгий кожаный диван. Его кресло тоже кожаное, царственное.

— Садись, — он кивает на диван.

Я опускаюсь на край. Руки на голых коленках, как у примерной ученицы. Пальцы ледяные.

Он не садится в свое кресло. Остается стоять напротив, опираясь бедром о край стола. Смотрит сверху вниз. От его взгляда спина становится влажной от пота.

— Ты пришла сама, — говорит он. — Это важно. Я не подначивал. Ты. Сама.

Я киваю. Голоса нет.

— Значит, ты готова.

— К чему? — шепот.

Улыбается. Уголки губ приподнимаются, а в глазах — темнота.

— К терапии, Лера. Ты думала, к чему еще?

Я краснею так, что, кажется, воздух вокруг нагревается. Он видит это. Конечно, видит. И улыбается шире.

— Но терапия бывает разная, — его голос становится тише, интимнее. — Есть та, где мы просто говорим. А есть… более глубокая работа. С телом. С доверием. С границами.

Пауза. Он выдерживает ее ровно столько, чтобы я успела представить все, что угодно.

— Ты мне доверяешь, Лера?

Вопрос-ловушка. Если скажу «да», соглашусь на все. Если скажу «нет», признаю, что боюсь, и он спросит почему.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— Хорошо. Честность — это первый шаг к доверию.

Он отталкивается от стола и делает шаг ко мне. Потом еще один. Останавливается в полуметре.

— Сегодня мы сделаем первое упражнение. На снятие телесных блоков. Ты готова попробовать?

Я сглатываю. Горло сухое, как наждак.

— Что нужно делать?

— Для начала снять трусики и отдать мне.

Я замираю. Сердце колотится где-то в ушах, заглушая все остальные звуки. Между ног мгновенно становится влажно.

— Я… — голос срывается. — Зачем?

— Затем, что первая граница, которую ты выстроила — это ткань между тобой и миром, — он говорит спокойно, по-врачебному. — Ты прячешься за нее. Самый интимный барьер. Если мы его не преодолеем, дальше двинуться не получится.

Он ждет. Не торопит. Просто смотрит, как я борюсь с собой.

Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в край юбки. Я не могу пошевелиться.

— Я не буду на тебя смотреть, — говорит он вдруг. — Отвернусь. Ты сделаешь это сама. И скажешь: «Я готова». И тогда я повернусь.

Он медленно поворачивается спиной. Широкие плечи, обтянутые белой рубашкой, темные волосы, идеальная трапеция спины.

Воздух в легких кончается. Я смотрю на его спину и понимаю, никто не заставляет.

Я могу встать и уйти. Он не побежит за мной.

Но я не хочу уходить.

Дрожащими пальцами я подцепляю резинку трусиков. Тонкое кружево, почти прозрачное — купила в прошлом году, дурацкая спонтанная покупка, ни разу не надевала. Будто знала.

Стягиваю вниз по бедрам. Ткань скользит по коже, оставляя дорожку мурашек. Поднимаюсь с дивана, чтобы снять их совсем. Скидываю кеды и стою в одних белых носочках на прохладном полу, сжимая в кулаке влажный комочек кружева.

— Я… готова, — шепотом.

Он поворачивается медленно. Сначала плечо, потом — профиль. Его взгляд падает на мою руку, сжимающую трусики. Потом поднимается выше. Встречается с моими глазами.

— Дай мне.

Протягиваю руку. Он берет кружево двумя пальцами. Рассматривает. Трогает.

Я горю. Стою перед ним в короткой юбке, без нижнего белья, и чувствую, как воздух касается меня там, где никогда не касался.

— Садись, — его голос сел, стал ниже, хриплее. — И раздвинь колени.

Я опускаюсь на диван. Медленно, очень медленно развожу бедра. Воздух холодный. Его взгляд горячий. Между ними моя открытая, беззащитная плоть.

— Смотри на меня, — приказывает отчим. — Не отводи глаза.

Я смотрю. В его серых глазах плещется расплавленное золото. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла.

Вдруг опускается на колени перед диваном. Прямо между моих раздвинутых ног.

— Первое правило терапии, — его дыхание касается внутренней поверхности бедра. — Ты всегда можешь сказать «стоп». В любой момент. Это и есть работа с границами.

Его пальцы ложатся на мои колени.

— Второе правило: если ты не говоришь «стоп» — я продолжаю. Потому что моя задача — довести тебя до конца. До полного снятия блока.

— До конца? — эхо.

— До разрядки, Лера. До оргазма.

Слово взрывается в тишине кабинета. Неприличное. Невозможное. Я никогда не слышала, чтобы его произносили вслух, обращаясь ко мне.

Его пальцы начинают двигаться. Чертят круги по внутренней стороне бедра. Ближе. Еще ближе. Я перестаю дышать.

— Ты такая влажная, — Констатирует факт. — Твое тело жаждет прикосновений. Оно устало ждать, пока разум разрешит.

Его палец касается меня. Не проникает. Просто ложится вдоль, проводит по всей длине, собирая влагу.

Я вскрикиваю. Громко, не сдержавшись.

— Не пугайся, — поднимает на меня взгляд. — Здесь звукоизоляция. Никто не услышит. Ты можешь кричать.

И его палец входит в меня.

Один. Медленно, невыносимо мучительно. Сталкивается с преградой.

— Боже… — выдыхаю я.

Использует природное отверстие, которое нужно для месячных. Я чувствую каждую фалангу, каждую линию на подушечке. Чувствую, как мое тело раскрывается, принимает, обтекает его. Чувствую боль.

— Не бойся, — он двигается внутри меня. Круговые, дразнящие движения. — Ты очень узкая. Девственница. Я аккуратно, не порву. Но тебе нравится, да?

— Да… — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

— Что тебе нравится, Лера? Скажи.

— Ваши пальцы…

— Мои пальцы — что?

— Внутри…

— Внутри — что?

Я всхлипываю. Он продолжает свой медленно, мучительно, и каждое движение отдается пульсацией внизу живота.

— Мне нравится, когда ваши пальцы внутри меня.

— Хорошо, — одобряет он. — Очень хорошо. Еще?

Я киваю, не в силах говорить. Второй палец на моем бугорке. Растягивает меня медленно, бережно. Больно-сладостно. Я выгибаюсь, вцепившись в диван.

— Смотри на меня, — напоминает он. — Не закрывай глаза. Смотри, как я тебя касаюсь.

Я смотрю. На его руку между моих ног. На то, как его пальцы ласкают меня. На его лицо, сосредоточенное, почти отрешенное, но с диким голодом в глазах.

— Близко? — спрашивает он.

— Я… не знаю…

— Знаешь. Твое тело знает. Сжимает мои пальцы, несмотря на боль. Оно хочет кончить. Отпусти себя, Лера. Просто позволь себе.

Отчим наклоняется. И его губы касаются меня.

Кричу, не осознавая себя. Не помню, как мое тело взрывается фейерверком, рассыпаясь на миллион осколков. Помню только его руки, удерживающие меня, его голос, повторяющий:

— Хорошо. Молодец. Тихо. Я здесь.

Когда я прихожу в себя, лежу на диване, укрытая его пиджаком. Он сидит рядом, в рубашке с закатанными рукавами, и смотрит на меня. В его глазах не похоть. Что-то другое. Нежность?

— Это было первое упражнение, — говорит он тихо. — Ты справилась.

Я молчу. Язык не ворочается. Тело пульсирует остаточными спазмами удовольствия.

Он берет мою руку, вкладывает в нее что-то мягкое, кружевное.

— А это твой якорь. Наденешь, вспомнишь, что ты можешь чувствовать. Что имеешь право чувствовать.

Мои трусики. Влажные, смятые.

— Я провожу тебя до такси, — встает. — У меня через десять минут следующий пациент.

— Владислав Юрьевич, — мой голос хриплый, чужой.

Он оборачивается у двери.

— Как называется это упражнение?

На самом деле мне хочется спросить, как все это называется.

Пауза. Его улыбка одними уголками губ.

— Доверие, Лера. Это называется доверие.

Я одеваюсь у него на глазах, и отчим действительно провожает меня до такси.

— Вечером увидимся, — говорит, склоняется надо мной и мимолетно чмокает в губы.

Очень по-мужски. Словно у нас отношения.

Сажает меня в такси и отпускает руку в последний момент.

Дверца щелкает. Я еду домой.

Вечер тянется бесконечно. Он дома. Он с ней. Конечно же, ведет себя как примерный муж.

Я лежу в своей комнате, уставившись в потолок, и мну в пальцах кружевной комочек. Он высох, но мне кажется я все еще чувствую смесь наших запахов на тонкой ткани.

Мама зовет ужинать. Я говорю, что не голодна. Она не настаивает. Она вообще сейчас ничего вокруг не замечает, кроме Него.

Я слышу их голоса из кухни. Ее, счастливый, щебечущий. Его, низкий, ровный. Он что-то рассказывает про свой день. Конечно же, умолчал про пациентку в обтягивающем платье. И про меня.

Про то, как его пальцы были у меня внутри.

Я сжимаю бедра, и там снова пульсирует. Ненасытно. Я думала, после того, что случилось в кабинете, голод утихнет. Станет легче. Но нет — стало только хуже. Теперь я знаю вкус оргазма. И хочу еще.

В одиннадцать мама заходит пожелать спокойной ночи.

— Мы в гостиной, фильм смотрим, — говорит она, сияя. — Влад сказал, хочет провести со мной время. Он такой внимательный…

Я киваю в подушку.

Она уходит. Я слышу, как в гостиной включается телевизор. Голоса актеров, музыка.

Я лежу в темноте. Считаю удары сердца. Сжимаю в пальцах трусики. Уже машинально, как четки.

Проходит час. Полтора.

Я не выдерживаю.

Встаю, надеваю длинную футболку. Она доходит почти до колен. Под ней ничего нет.

Босая, крадучись, иду в коридор. Свет из гостиной падает полосой на паркет. Я замираю у входа, прижимаюсь спиной к стене.

Слышу его голос. Низкий, вкрадчивый.

— … и тогда она говорит: «Доктор, я, кажется, умираю». А доктор отвечает: «Это не смерть, это оргазм. Просто вы с ним не знакомы».

Мама смеется. Слишком громко, слишком нервно.

Заглядываю в гостиную.

Они сидят на диване. Мама у подлокотника, поджав ноги, в своем шелковом халате. А он — расслабленно, широко раскинув руку по спинке дивана. Нога закинута на ногу. В свете телевизора его лицо кажется высеченным из куска мрамора.

Мама зевает, прикрывая рот ладошкой.

— Устала, милая? — он поворачивается к ней. В голосе бархатная забота.

— День был длинный, — она трется щекой о его плечо. — Ты не против, если я тут прилягу? Просто глаза закрою…

— Конечно, ложись.

Она кладет подушку на подлокотник и прижимается к ней, свернувшись в комочек. Он поправляет плед, укрывает ее. Пальцы касаются ее волос, легко, почти невесомо. Мама вздыхает блаженно и закрывает глаза.

Я смотрю на эту руку. Те же пальцы, что были во мне сегодня. Теперь они гладят мою мать.

Ревность ударяет под дых.

Я должна развернуться и уйти в свою комнату.

Но я не могу.

Я стою в темном коридоре и наблюдаю за ним.

Мама дышит все ровнее, все глубже засыпает. Ее рука сползает с его колена.

Он медленно, очень медленно, поворачивает голову. Смотрит прямо на меня.

Я замираю. Сердце пропускает удар, потом — еще один. Он видел меня все это время? Знал, что я стою здесь?

Просто смотрит. В серых глазах читается приказ.

— Подойди, — проговаривает тихо.

Я делаю шаг. Потом — еще один. Пол под ногами кажется зыбучим песком. Я приближаюсь к дивану, и каждый сантиметр расстояния пульсирует напряжением.

Мама спит. Ее дыхание ровное, спокойное. Она улыбается во сне.

Он протягивает мне руку.

Я беру ее. Его пальцы смыкаются на моем запястье, и я чувствую очередной электрический разряд.

Он тянет. Мягко, но неумолимо.

Я опускаюсь на его колени. Совсем рядом с мамой. Сажусь боком, почти падаю, хватаюсь за его плечо, чтобы удержаться.

Его рука ложится мне на талию. Притягивает ближе. Я чувствую его дыхание на своей шее.

— Тсс, — шепчет он, касаясь губами моего уха. — Мама спит. Будем тихо.

По моей спине пробегает табун мурашек. Я вся один сплошной оголенный нерв.

Он смотрит на экран. Актеры говорят о чем-то — я не слышу. Слышу только его дыхание, только биение собственного сердца, только то, как ворочается мама во сне.

Его рука на моей талии начинает двигаться. Большим пальцем он водит по ткани моей футболки, чуть выше бедра.

— Ты без трусиков, — шепчет он.

Не спрашивает. Констатирует.

Я киваю. Горло словно сжала чья-то сильная рука.

— Умница, — его пальцы чуть сжимаются. — Уже научилась.

Его рука скользит ниже. По бедру. По внешней стороне. Медленно, лениво. Потом перебирается на внутреннюю.

Я вздрагиваю. Закусываю губу.

— Тихо, — напоминает он. Его губы у моего виска. — Помнишь, что мы сегодня проходили? Расслабься. Доверься.

Его пальцы касаются меня. Сквозь тонкую ткань футболки. Не проникают. Просто гладят, очерчивают контур, дразнят.

Я впиваюсь ногтями в его плечо. Дышу прерывисто, слишком шумно, наверное.

— Такая мокрая, — шепчет он. — Опять. Тебе мало того, что было?

— Нет… то есть да… я не знаю…

— Знаешь. Скажи.

— Мало, — выдыхаю я. — Хочу еще.

Одобрительный звук. Тихий рык.

Он отодвигает край футболки. Задирает, открывая мои бедра. Прохладный воздух касается кожи, и я вздрагиваю.

Мама переворачивается во сне. Ее рука почти касается его бедра. Она что-то бормочет.

Я замираю. Не дышу.

Отчим не останавливается. Его пальцы продолжают свое путешествие по внутренней стороне бедра, медленно, мучительно медленно. Круги, спирали, зигзаги. Ближе. Дальше. Дразнит.

Мама вздыхает и затихает.

— Видишь? — шепчет он. — Она спит. Ей снятся сны. Хорошие сны. А ты — моя явь.

Его палец касается меня. Вдоль, по всей длине, собирая влагу. Я закусываю костяшки пальцев, чтобы не застонать.

— Моя, — одно слово, от которого еще больше мурашек по телу.

Бросаю взгляд на маму. Лежит, свернувшись калачиком, под пледом. Ее лицо безмятежно, губы приоткрыты. Она такая спокойная. Понятия не имеет, что происходит похабно близко.

— Оближи. Я еще не все твои дырочки познал.

Молча беру в рот его палец.

Убирает. Мокрый весь.

Этот мокрый палец входит в меня. В дырочку, которая не мешает внутренней преградой.

Как так можно? Как?

Я всхлипываю в свои закушенные пальцы. Он двигается медленно, глубоко, ритмично. Каждое движение отдается пульсацией внизу живота.

— Расслабься, — властно. — Пусти меня глубже. Растяну, и станет приятно. Маленькая сучка.

Грубое слово в его устах звучит как музыка. Как молитва. Как приговор.

Мимолетный взгляд на маму, чтоб убедиться, что спит. Она чуть хмурится во сне, будто видит беспокойный сон. Ее ресницы дрожат.

Его палец ускоряется. Он находит ту точку, от которой у меня темнеет в глазах, и давит. Круговыми движениями, безжалостно, все растягивая.

Я чувствую, как волна поднимается внутри. Горячая, неудержимая.

— Не смей кончать, — шепчет он. — Пока не скажу.

Хочу оргазма и боюсь. Вдруг буду шуметь, и она проснется? А он трахает пальцами ее дочь.

Стыд и возбуждение сплетаются в тугой, болезненный узел где-то глубоко внутри.

— Почему… — выдыхаю я. — Почему вы… ты…

— Почему я выбрал тебя? — заканчивает он за меня. Его пальцы не останавливаются. — Потому что ты настоящая. Ты не играешь. Ты боишься, и все равно идешь. Ты сгораешь от стыда, и все равно хочешь. Твои чувства не притворство. Твоя реакция на меня — истина.

Касается губами моей шеи.

— Меня с ума сводит твое желание получить меня, — продолжает отчим. — Получай меня, девочка.

Его большой палец находит клитор. Я почти вскрикиваю. Тут же зажимает мне рот ладонью.

— Тсс, — его дыхание сбилось, стало прерывистым. — Тихо. Мы не совсем одни.

Мама переворачивается на другой бок. Ее рука нащупывает его ногу, гладит сквозь ткань брюк. Она что-то шепчет. Его имя, может быть.

Меня накрывает ужасом. Сейчас она откроет глаза. Увидит меня, сидящую на коленях ее мужа. Увидит его руку у меня между ног. Увидит мое лицо, искаженное запретным удовольствием.

Его палец внутри меня ускоряется.

— Кончай, — шепчет он мне в висок. — Сейчас. Порадуй своего доктора.

Мама открывает глаза.

Секунда. Вечность.

Ее затуманенный сном взгляд скользит по нам. По его лицу. По моему. Вниз, туда, где его рука исчезает под моей футболкой.

— Влад? — сонно. — Ты не спишь?

— Смотрю кино, милая, — его голос ровный, спокойный. А палец внутри моей попки. — наращивают темп. — Спи дальше.

— Ммм, — она трется щекой о его колено. — Который час?

— Поздно. Спи.

Она закрывает глаза.

Волна накрывает меня с головой. Я кончаю беззвучно, кусая в кровь губы, впиваясь ногтями в его плечо. Меня трясет крупной дрожью, тело выгибается, ищет опору и находит только его.

Он прижимает меня к себе, удерживает, гладит по спине. Его пальцы все еще во мне, замедляя движения, продлевая агонию.

Мама спит.

Я падаю в темноту, и на краю сознания слышу его голос. Тихий, хриплый, удовлетворенный:

— Умница. Тихо. Я здесь.

Не знаю, сколько проходит времени. Минуты? Часы?

Я сижу на его коленях, обессиленная, опустошенная. Его рука больше не между ног — она просто обнимает меня за талию.

Мы смотрим телевизор. Актеры смеются, ссорятся, мирятся. Мне пофиг.

— Иди спать, — шепчет он. — Завтра утром обеспечишь мне разрядку.

— Как? — не понимаю. — При маме?

— Ну я же нашел способ удовлетворить тебя, пока она спит. Вот и ты найди, Лер. А сейчас иди спать.

Обнимаю подушку и все прокручиваю в голове то, что произошло в гостиной.

Моя жизнь разделилась на до и после.

Проваливаюсь в сон быстро, как в омут. Тело еще помнит его прикосновения, его дыхание. Я плыву где-то на границе яви и забытья, и вдруг понимаю, что иду по коридору.

Наша квартира. Ночь. Я хочу его. Хочу безумно.

Их спальня.

Ноги сами несут меня туда. Нельзя туда, но я как одержимая. Пол под босыми ступнями холодный, а тело в огне.

Дверь приоткрыта. Я замираю на пороге.

Они спят. Мама на своей половине кровати, отвернувшись к стене, укрытая одеялом до плеч. Ее дыхание ровное, спокойное. А он лежит на спине, раскинув руки, и одеяло сползло до пояса.

Я смотрю на него.

Грудная клетка медленно поднимается и опускается. Темные волосы на груди, которые я впервые заметила еще в кабинете, — это про интим. Про секс.

Мышцы расслаблены, но даже в покое они перекатываются под кожей. Лицо прекрасное. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы.

Он прекрасен.

Я делаю шаг в комнату. Стараюсь даже не дышать громко.

Еще шаг. Я уже у кровати.

Мама не шевелится. Она глубоко спит. А я смотрю на него и чувствую, как между ног становится влажно. Снова. Мне всегда мало.

Опускаюсь на колени у кровати. Прямо рядом с его рукой, свесившейся с матраса. Его пальцы расслаблены. Те самые пальцы, что были во мне. Что делали мне больно-сладко. Что заставляли трястись от возбуждения.

Осторожно касаюсь их губами.

Он не просыпается. Только вздыхает во сне.

Целую каждый палец по очереди. Провожу языком по подушечкам, смакуя солоноватый привкус его кожи. Зажимаю губами, слегка посасываю.

Тихий стон. Его. Он чуть поворачивает голову, но глаза не открывает.

Осмелев, поднимаюсь выше. Опираюсь руками на матрас и переползаю на кровать. Мама спит. Она не видит, как я нависаю над ее мужем.

Убираю одеяло.

Сажусь сверху на его бедра. Чувствую через тонкую ткань его боксеров, как подо мной начинает твердеть. Он реагирует даже во сне.

Медленно тяну резинку вниз. Освобождаю его.

Член встает упруго, тяжело. Я смотрю на него. Такой большой, такой пугающий и такой желанный. Внизу живота все сжимается в сладком спазме.

Наклоняюсь.

Провожу языком по головке. Солоновато-терпкий вкус. Он вздрагивает, мышцы живота напрягаются. Я беру в рот. Медленно. Чувствую, как он упирается в горло, и зажимаю губы плотнее, сглатывая слюну.

Двигаю головой вверх-вниз. Рукой сжимаю основание, вторая гладит яйца.

Я хочу, чтобы он проснулся. Хочу, чтобы он открыл глаза и увидел меня, делающую это.

Вкус становится ярче. Он близко.

Вдруг его рука ложится мне на затылок. Пальцы сжимают волосы, не больно, но властно.

— Лера… — шепот. Хриплый, сонный, но уже осознанный.

Я поднимаю взгляд. Он смотрит на меня. В серых глазах дикая смесь удивления, похоти и чего-то еще. Темного. Опасного.

— Что ты делаешь?

Не отвечаю. Беру глубже.

Он стонет сквозь зубы. Бросает быстрый взгляд на маму — та спит. Потом снова на меня.

— Ты с ума сошла… — выдыхает он, но рука на затылке не отпускает, наоборот, слегка надавливает, направляя.

Я продолжаю. Ритм ускоряется, рот скользит по влажному стволу. Он тяжело дышит, живот ходит ходуном. Я чувствую, как пульсируют венки.

— Близко, — предупреждает он шепотом. — Если не хочешь…

Хочу.

Я сжимаю губы плотнее, ускоряюсь. Рука на затылке сжимается сильнее, он приподнимает бедра навстречу, и горячая волна ударяет в горло.

Глотаю. Давлюсь, но глотаю. Чувствую, как стекает по горлу, как пахнет им, как кружится голова.

Он падает на подушку, тяжело дыша. Я облизываю губы, вытираю тыльной стороной ладони рот и смотрю на него.

Отчим переводит взгляд с моего лица на мои губы. Потом на маму. Та все еще спит.

— Ты…

Не договаривает.

Вдруг мама шевелится. Переворачивается на другой бок. И открывает глаза.

Смотрит прямо на меня.

— Лера? — голос сонный, непонимающий. — Ты что здесь делаешь?

Я замираю. Холодный пот прошивает насквозь.

— Я…

Она переводит взгляд на него. На его голый член, еще влажный после меня. На мои губы.

Ее лицо меняется. Сон уходит, остается ужас.

— Вы…

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, объяснить, но звука нет.

— НЕТ! — кричит она.

И я просыпаюсь.

Резко сажусь в кровати. Сердце колотится где-то в горле. Простыня мокрая от пота, между ног пульсирует дико, нестерпимо. Понимаю, что кончила во сне.

Одной рукой сжимаю простыню, второй зажимаю рот, чтобы не закричать.

Сон. Это был сон.

Смотрю на телефон. Шесть утра. Комнату заливает серый предрассветный свет. Я одна.

Падаю на подушку, тяжело дыша. Между ног все еще пульсируют остаточные спазмы. Я чувствую себя грязной, развратной, но внизу живота разлито тепло, которое я уже знаю.

Это был сон.

Но ощущение его рта на моем… нет, его члена в моем рту, такое реальное. Я до сих пор чувствую вкус. Солоноватый, терпкий, мужской.

Сглатываю, и от этого движения внутри все снова сжимается.

Я схожу с ума.

Закрываю глаза, пытаюсь успокоиться. В ушах все еще стоит мамин крик: «Вы…». Сердце колотится, никак не желая замедляться.

Стук в дверь.

Подскакиваю. Сердце пропускает удар.

— Лера? Ты не спишь? — мамин голос.

Давлюсь воздухом.

— А? Что?

— Открой, дочь. Поговорить надо.

Господи. Она знает. Она все знает. Этот сон был предупреждением.

Я вскакиваю, хватаю халат, накидываю на голое тело.

Открываю дверь.

Мама стоит на пороге. Уже одетая, причесанная, но под глазами тени. Не спала.

— Мам, что случилось?

— Случилось, — она проходит в комнату, садится на край кровати. — Мне кажется…

Я сажусь напротив. Руки ледяные.

— Что кажется? — спрашиваю, сжимая крепче телефон.

— Мне кажется, что у Влада кто-то есть.

Телефон вибрирует.

Сообщение. От него.

«Как ты, девочка моя?»

Сердце подпрыгивает. Пальцы дрожат, набирая ответ.

«Нормально. Мне приснился сон. Про тебя».

Поднимаю глаза на мать.

— С чего ты взяла.

— Он стал отстраненный. И… Лера, женщина всегда чувствует, когда у ее мужчины кто-то есть.

Минута. Две.

«Приезжай в клинику. Через час. Скажи маме, что тебе нужно в университет».

— Мам, прости, мне нужно универ. Сегодня очень строгий препод будет принимать зачет, — вру, видя, как она мучается.

Клиника встречает меня привычной тишиной и запахом дорогого кофе. Та же девушка на ресепшене поднимает глаза.

Меня всю трясет. Я в платье на голое тело.

— Вы к Владиславу Юрьевичу?

— Да.

— Он сейчас с пациентом, но просил проводить вас сразу, как придете. Пройдите, пожалуйста, в кабинет, подождите.

Она провожает меня до двери. Я вхожу и оказываюсь в знакомом пространстве. Тот же кожаный диван. Тот же стол. Тот же запах. Его.

Сажусь на диван, сжимая руки на коленях. Жду.

Секунды тянутся как резиновые. Я слышу приглушенные голоса за стеной, потом шаги, потом щелчок другой двери. Он провожает пациента.

Тишина.

Потом поворот ключа в замке моей двери.

Встаю, не помня себя.

Отчим входит. В темных брюках, белоснежной рубашке с закатанными рукавами. Вид строгий, собранный.

— Здравствуй, — проговаривает тихо.

Закрывает дверь за спиной, щелкнув замком.

— Здравствуйте, Владислав Юрьевич.

Он медленно подходит ко мне. Останавливается в шаге. Смотрит сверху вниз, и от этого взгляда у меня подкашиваются ноги.

— Рассказывай, — тон холодный, почти официальный. — Какой сон тебе приснился?

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают. Как сказать ему, что во сне я сосала его член, пока мама спала рядом? Как сказать, что я кончила от этого, проснувшись в мокрой простыне?

— Ну? — он поднимает бровь. — Я жду.

— Я… не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Я молчу.

Он вздыхает. Садится в свое кресло напротив дивана, закидывает ногу на ногу. Идеальный, холодный, недосягаемый.

— Ты приехала ко мне, Лера. Сама. По моему первому зову. Значит, хочешь продолжения. Но продолжения не будет, пока ты не научишься говорить. Пока не перестанешь зажиматься.

Обида вспыхивает в груди. Я приехала, я рисковала, я соврала матери, а он сидит тут и читает нотации?

Вскакиваю. Сама не понимаю, что делаю. Подлетаю к нему.

— Я приехала к тебе! — выкрикиваю ему в лицо. — Я ради тебя… А ты… ты сидишь и…

Он перехватывает мои запястья. Встает. Теперь я запрокидываю голову, чтобы смотреть на него.

— Что я? — голос низкий, опасный. — Я что?

— Ты… ты играешь со мной! Ты и с ней, и со мной…

— Играю, — спокойно соглашается он. — Потому что это называется прелюдия. Потому что я хочу, чтобы ты научилась получать удовольствие. Настоящее.

— Тебе просто нравится, что я ревную. Что она ревнует.

— Забавная. Наивная. Маленькая девочка, — он наклоняется ближе. — А ну-ка, скажи мне прямо сейчас, глядя в глаза: чего ты хочешь?

— Тебя, — шепчу я.

— Громче.

— ТЕБЯ!

— Что именно ты хочешь меня?

Я задыхаюсь. Слова застревают в горле.

Он ждет.

И тут внутри что-то ломается. Я вырываю запястья из его хватки, толкаю отчима в грудь. Он не двигается, только смотрит удивленно.

— Ты! — кричу я. — Ты бесишь меня! Ты… ты со мной как с куклой! А я живая! Я хочу… я хочу…

Замолкаю, не в силах подобрать слова.

— Ты хочешь, — повторяет он задумчиво. Потом в его глазах загорается тот самый дьявольский огонь. — Хорошо. Получишь.

Разворачивает меня рывком. Я вскрикиваю, когда мои руки упираются в стол. Холод дерева под ладонями. Он прижимается сзади, всем телом.