— О, Антон, привет. Рада тебя видеть, — к нам подходит молодая девушка. Она распахивает объятия и вцепляется в тело моего парня.

Отчего-то внешность девушки и её приятный голос вызывают у меня лёгкую улыбку. Вот бывает — не знаешь человека, а он тебе уже нравится. Потому что она вся такая красивая, светится, улыбается. Я когда-то тоже такой была. Она влюблена, наверное. Только по этой причине девушки светятся...

— Привет, Витуля. Рад встрече, — в ответ обнимает Антон её. — Сколько это мы не виделись?

— Да лет пять так точно. Встречу неплохо было бы организовать. Что скажешь? — разжимают они объятия и смотрят друг на друга.

— Да я за любой движ. Ой, прости, дорогая. Познакомьтесь, это моя одноклассница Вита Ульянова. А это Ева Высотникова, моя невеста, в будущем, надеюсь, жена.

— Очень приятно познакомиться, — протягивает она мне руку для приветствия. Я даю свою в ответ. Тёплая ладонь соприкасается с моей, но я лишь улыбаюсь.

Раньше... В далёком прошлом мне были неприятны касания незнакомых людей. Чувство отторжения на подсознательном уровне срабатывало моментально. Но был один переломный момент в моей жизни, когда я избавилась от этого чувства. Да и много чего потеряла при этом...

— Взаимно, — улыбаюсь ей искренне. Приятно встретить хороших людей. Особенно когда тысячу лет не была дома.

— Вита, ты пришла одна? Хочешь, присоединяйся за наш столик. Как раз обсудим встречу.

— Спасибо за приглашение, но я не одна. Мой парень отошёл в туалет. Сейчас вернётся.

— Ещё круче. Может, вместе поужинаем? — предлагает Антон. Я ничего не имею против. Компания сейчас мне не помешает. Не будет повода лишний раз думать и возвращаться мыслями в прошлое. Отвлечься — лучший из вариантов.

— Спасибо большое за приглашение, но мы уже собрались уходить. Саше недавно сделали операцию, поэтому утомляемость у него ещё высокая. Говорит, хочет отдохнуть.

Я немного напрягаюсь. Совсем чуть-чуть, чтобы Антон не заметил. Будет период, когда я смогу нормально реагировать на это имя. Пока что сложно, учитывая, что мы домой вернулись.

— Операция? Что-то серьёзное? — спрашивает Антон, а я в это время поправляю волосы, которые прилипли к шее. Немного душно сегодня. Да и состояние у меня странное. Вроде была готова вернуться. Вроде успокоилась и отпустила прошлое. Но вот только что-то всё равно беспокоит. Словно вот-вот что-то случится. Кажется, я снова себя накручиваю. Надо будет по приезде набрать ванну воды и расслабиться.

— Ох, это трудная история. Год назад он попал в аварию на мотоцикле. Чудом выжил. Пришлось собирать хребет по кускам. Он не мог ходить долгое время. Благо, он всё-таки решился на операцию, и она помогла. Да и познакомились мы с ним в больнице. Я помогала ему учиться заново ходить. Так и вспыхнули наши чувства.

— Как романтично, — в голос комментирую я.

— Это точно, — отвечает она мне и подмигивает. — А вот, собственно говоря, и он идёт.

Я поворачиваю голову в ту сторону, куда смотрит Вита и... Моё сердце падает на дно океана, туда, где я плавала всё то время. Тогда, когда захлёбывалась, но училась плавать. Чтобы выжить. Чтобы не умереть.

Этого не может быть. Нет! Нет! Пожалуйста, нет!!!

— Ребята, познакомьтесь, Александр Лисицкий, мой парень. А это Антон Добрынин, мой одноклассник. И Ева Высотникова, его невеста.

Саша смотрит на Антона, а потом переводит взгляд на меня. На секунду мне кажется, что в его глазах что-то мелькает, что-то яркое... Но быстро тухнет.

— Приятно познакомиться, — говорит он вежливо и пожимает Антону руку, а потом касается моей.

Ох, двести двадцать — это ничто по сравнению с тем, как сильно меня бьёт от этого касания. А вот по Саше и не скажешь, что его это цепляет.

— А мы знакомы, — грубо говорит Антон. Ох, хоть бы они не начали драку, как в прошлый раз.

Саша отпускает мою руку и переводит взгляд на него. Долго смотрит. Молчит. А потом, как ни в чём не бывало, убивает меня словами.

— Прошу прощения, если это так. Не сочтите меня бестактным. Дело в том, что год назад я попал в аварию, у меня частичная амнезия. Восстановить память полностью не удалось, и какие-то эпизоды так и не вернулись в мою жизнь. Поэтому я честно вас не помню, — ровным, почти спокойным голосом говорит он.

А я?! Я сгораю...

Как так? Он уничтожил меня — и забыл?

Я бегу. Ноги автоматом переставляю, но скорость свою увеличиваю. Такое чувство, что снова убегаю от прошлого. Но это такой тяжёлый и неподъёмный груз, что мне с трудом удаётся переставлять ноги. Дыхание сбивается, и меня парализует страх.

Сердце гулко стучит в груди, в висках пульсирует. Ветки хлещут по лицу, руки царапает колючий кустарник, но я не останавливаюсь. Нельзя останавливаться. Потому что если остановлюсь — проиграю. Прошлое догонит меня и раздавит. Сделает то, что год назад у него не получилось.

Сзади слышны шаги — тяжёлые, настойчивые, быстрые. Он ближе. Он уже почти настиг меня. И мне так страшно... Только не сейчас. Я не готова. Нужно ещё время.

Я вырываюсь на небольшую поляну и на секунду замираю: куда дальше? Лес будто сжал меня в кольцо. Впереди — только тьма и глухая чаща.

Я бросаюсь вправо, перепрыгиваю поваленное дерево и врезаюсь в чью-то грудь. Сильные руки тут же хватают меня, не давая вырваться. Я отчаянно бьюсь, но он лишь прижимает меня к себе сильнее.

Сегодня он хищник, а я — его добыча и жертва. Я знала это с самого начала, но самонадеянно верила, что от него смогу сбежать. Ведь иногда вера — это всё, что нам остаётся. Ведь только она год назад не дала мне сойти с ума и сгореть от собственной боли и ничтожности. Именно вера помогла подняться на ноги и пойти дальше. Не оглядываясь.

Хотя кому я вру?! Оглядывалась. Ждала его. Верила до последнего, что найдёт. Что обнимет и скажет, что любит по-настоящему. Без фальши, лжи и мести.

— Ты думаешь, сможешь убежать? — горячее дыхание скользит по щеке и возвращает в реальность.

Я дёргаюсь, пытаюсь отвернуться, но пальцы хватают мой подбородок. Глаза горят пламенем. Он чувствует свой триумф и победу. По телу прокатывается волна — неожиданная, резкая, оглушающая.

Его губы накрывают мои так резко, что в первый миг я задыхаюсь. Это не нежность, не игра — это жадность, захват, желание доказать, что я принадлежу ему. Поцелуй рвёт изнутри, в нём нет пощады, только дикое притяжение.

И вдруг — вспышка.

Словно ток по венам. Я помню другой поцелуй.

Точно такой же стремительный, горячий, всепоглощающий. Тогда я тоже не могла дышать, но не от страха, а от того, что растворялась в нём. Каждое прикосновение, каждое движение его губ было для меня всем. Мир исчезал, оставались только мы.

Сейчас всё иначе. Вместо сладкого жара внутри расползается боль. Вместо лёгкости — тяжесть. Но тело всё равно предательски дрожит. Потому что этот поцелуй возвращает меня туда, откуда я так долго пыталась убежать.

Перед глазами — глаза Саши, тёмные, горящие, полные одержимости. Его руки, которые держали меня так, будто без меня он перестанет существовать. Его шёпот, обещающий, что я — единственная.

Сердце будто разрывается на части. Одновременно хочется закричать и оттолкнуть, и прижаться сильнее, лишь бы снова почувствовать ту самую любовь. Но разве она ещё существует? Разве после предательства можно верить?

В груди поднимается лавина — из воспоминаний, боли и всё ещё живой, проклятой любви. Она накрывает меня с головой, не оставляя ни воздуха, ни сил. И я понимаю: как бы я ни старалась, я не стёрла его из себя.

— Стоп! Снято! — голос режиссёра разрезает пространство, возвращая меня в реальность.

Я отталкиваю партнёра и отхожу в сторону. Губы всё ещё горят, дыхание сбито, но внутри пустота. Ничего к нему. Ни искры, ни желания.

Всё, что я чувствовала, — было о Саше. И только о нём.

Я

закрываюсь в гримёрке и машинально падаю на стул перед зеркалом.

В отражении всё та же я. Но не та девчонка, что когда-то мечтала о любви, и не та, что год назад впервые отдалась без остатка. Передо мной взрослая женщина. С ярким макияжем, с идеальной укладкой, в роскошном коротком платье. И внешне никто даже не сможет придраться. Не увидит. Не почувствует. Не поймёт, что творится у меня внутри.

Потому что если заглянуть глубже. Присмотреться — глаза выдают.

Они выжжены.

Я провожу пальцами по губам — они всё ещё горят от поцелуя партнёра по съёмке. Но внутри — пусто. И это пустое место ноет, как старая рана. Я знаю, кому оно принадлежит.

Ох, какая же я эгоистка. Думаю о себе. Своей ране. Своей боли. Уже год прошёл, а я мусолю это. Пора отпустить. Мы через неделю едем домой. У папы юбилей, и меня все ждут. Я должна решиться и встретиться со своими страхами.

Год не была дома из-за НЕГО!

Чёрт, даже имя мысленно произносить больно. Год прошёл, а я всё равно живу им. Его прикосновениями, его глазами, его голосом, который до сих пор шепчет внутри меня. Словно этот человек врос в меня, пустил корни под кожу.

Я закрываю глаза, и воспоминания сами нахлынули: его руки на моей талии, его дыхание на шее, его смех, когда я пыталась оттолкнуть и в то же время прижаться ближе. Его безумная одержимость мной.

Я резко открываю глаза. Вдох. Выдох. Я в Нью-Йорке. У меня съёмки. Я модель. Я иду вперёд, и назад дороги нет.

Тогда почему одно воспоминание о нём по-прежнему способно разорвать меня изнутри?

Я сглатываю, беру бутылку воды и делаю пару глотков. В моих руках была только флешка. И именно она сделала меня моделью. Антон помог с контрактами, агентство продвигает меня, я на пике. Я должна быть благодарна судьбе, что мечта маленькой девочки сбылась.

Но стоит взглянуть на отражение снова, я вижу всё ту же девчонку. Ту, что когда-то выбрала любовь, и за это получила предательство.

И вопрос жжёт сильнее любого прожектора на площадке:

А если бы я осталась? Если бы не сбежала… что было бы сейчас?

Тёплые губы касаются моей шеи, и я вздрагиваю. Откат — и я снова тут. В своём настоящем.

— Любимая, ты была великолепна. — Губы настойчиво двигаются вверх по шее, лаская нежную кожу языком. — Только не надо так играть правдоподобно. Я чуть не сгорел от ревности.

Что мне ему ответить? Сказать, что я специально поддалась поцелую, чтобы...

Чтобы что, Ева? Что с тобой не так?

В тебя влюблён шикарный парень. Который ждал много месяцев, когда ты будешь готова впустить его в свою жизнь. В свою постель. В своё сердце.

И если первые два пункта он всё-таки получил, то с последним — пока без результатов.

Он готов перевернуть ради тебя мир. Готов изменить свою жизнь. Да и изменил. Бросил всё: бизнес, семью, друзей — и просто был рядом. Он лечил твои раны тогда, когда другой, тот, который даже не соизволил извиниться. Не позвонил, не написал, не приехал.

Он достиг своей цели и отпустил тебя. Так просто. А ты... до сих пор не можешь его разлюбить.

Антон поднимает меня со стула так, будто я лёгкая, словно перышко, хотя внутри я — сплошной камень, тяжёлый и холодный. Его ладони сильные, уверенные, и в них нет ни капли сомнения. Он тянет меня к себе, его губы накрывают мои. Страстно. Жадно. С желанием, в котором он не прячется, не играет, а просто берёт.

Я отвечаю. Потому что так нужно. Потому что он — мой парень. Потому что это нормально, когда мужчина, который тебя любит, целует тебя так.

Его поцелуй горячий, насыщенный, уверенный, но внутри меня — тишина. Сердце не срывается в безумный ритм, как раньше. В висках не шумит кровь, и ток не бежит по венам, прожигая кожу. Я жду этого чувства — почти умоляю его появиться. Но ничего.

Вместо этого память подкидывает картинку. Такую же сцену. Такие же губы — только другие. Губы, в которых было безумие. Губы, которые будто умели оживлять меня изнутри.

Потому что то, что происходило со мной за наши безумные два месяца, ни разу не случилось за этот год. Пульс не сбивался с ритма. Мурашки не засыпали всю мою кожу. А ноги не дрожали от желания сорваться и побежать в объятья своего парня. Я не шла на безрассудства. Я не пытаюсь быть лучше, или же оборот, хуже. Я была собой. Но в то же время, словно это вовсе я.

Потому что настоящая я, стала Евой Лисицкой. Женой любимого мужчины. Она поверила ему, потому что чувствовала и видела его настоящего. Его искреннего. Его без маски. Она не позволила сомнениям разрушить всё.

Всё равзрушил он сам!

Поэтому, другая Ева, та, которая сейчас тут, она сбежала. Трусливо. Тихо. Безвозвратно. Она не поверила сердцу. Она поверила фактам.

И я ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда Антон целует меня с такой самоотдачей, я вспоминаю его. Чувствую его. Продолжаю умирать без него.

Антон прижимает меня ближе, руки его скользят по спине, и я слышу, как он срывается дыханием, как будто ждёт, что я тоже потеряю контроль. А я — нет. Я будто за стеклом, будто играю роль.

"Господи, пусть это прекратится," — мысленно молю я. — "Пусть исчезнет эта любовь. Пусть вытравится из меня. Пусть он перестанет жить в моём сердце."

Но чем сильнее я прошу, тем сильнее вспоминаю. Его глаза. Его ладони. Его голос. Его поцелуи, в которых было всё — любовь, боль, отчаяние, ненависть и страсть одновременно.

Я ненавижу его. Я должна ненавидеть. Но в груди всё равно пустая дыра, из которой я не могу выбраться.

Антон отрывается от меня и смотрит в глаза. В его — я вижу огонь, желание, безумие. А видит ли он в моих пустоту?! Или же верит, что я всё-таки однажды смогу его впустить в сердце?!

— Я люблю тебя. Я сделаю тебя счастливой, слышишь?

Я киваю. Потому что он заслуживает хотя бы этого кивка. Заслуживает слов, которых я пока не могу сказать. Заслуживает любви, которой я не могу ему дать.

И всё же — в его объятиях сердце моё бьётся ровно. А в чужих — оно когда-то сходило с ума.

В дверь стучат. Я вздрагиваю, словно вырванная из собственных мыслей.

— Ева, через пять минут на площадку, — заглядывает помощник режиссёра, суетливо сверяясь с планшетом. — Нужно переснять один момент, режиссёр говорит, что ему не хватает динамики.

— Я выйду, через минутку, — выдавливаю я и девушка исчезает.

Антон мягко улыбается, целует меня в висок и, как всегда мило улыбается.

— Я подожду снаружи. Не торопись.

Он выходит, и в комнате снова воцаряется тишина. Только моё дыхание и собственные мысли. Я смотрю в зеркало, в глаза своему отражению.

Я устала.

До невозможности устала таскать в себе эту рану, этот крест. Устала жить прошлым и жевать одно и то же воспоминание, как заезженную пластинку.

Год прошёл. И всё это время я носила его в себе, как яд и как спасение одновременно.

Я должна его забыть. Должна. Он ведь ничего не сделал. Ни единого шага. Ни звонка, ни письма, ни попытки объяснить, оправдаться, бороться за меня.

А ведь я… я бы вернулась.

Я бы простила. И его ложь, и его месть, и ту боль, что рвала меня изнутри. Простила бы всё, если бы он только доказал, что любит. Если бы хоть однажды пришёл, посмотрел мне в глаза и сказал: «Ева, я люблю тебя».

Я ждала этого. Как глупая девчонка. Ждала каждый день, каждый час, каждую ночь, пока время убивало надежду.

Но он не приехал.

Не пришёл.

Не вернул.

Значит… всё, что между нами было, — игра. Жестокая, красивая, до дрожи правдоподобная. Но лишь игра. И свадьба, стала трофеем, финальным аккордом в его мести.

Я провожу рукой по лицу, стирая непрошеную слезу.

Хватит.

Нужно разорвать этот порочный круг. Я не позволю его призраку жить во мне вечно.

Я Ева Высотникова. Я уже не Ева Лисицкая. И я должна уметь отпускать, как он отпустил меня.

Съёмки затянулись. Вместо одного дубля мы пересняли ещё три, «чтобы наверняка» — как говорил режиссёр. Свет прожекторов жёг глаза, грим осыпался от усталости, ноги ныли в каблуках. Но больше всего меня выматывало не это.

Меня выматывал Антон.

Я чувствовала на себе его взгляд. Каждый мой жест, каждый шаг, каждое прикосновение к Вэлу, партнёру по съёмке — всё это отражалось в его лице. Челюсть сжималась, пальцы непроизвольно подрагивали, он будто сам сдерживал себя, чтобы не вмешаться.

И я… я ненавидела это ощущение.

Нет, неправильно. Я ненавидела не его. А то, что рядом с ним во мне просыпалась совесть. Бунтовала. Била в рёбра, шептала на ухо: «Ты эгоистка, Ева. Ты держишь возле себя человека, которого не любишь. Ты кормишь его надеждой, зная, что никогда не дашь ему того, чего он хочет. Это подло».

И самое ужасное — Антон знал. Он чувствовал. Но оставался. Принимал.

И это убивало сильнее, чем любые съёмки.

Когда режиссёр наконец сказал «Снято!» и хлопнул в ладоши, у меня будто с плеч свалился мешок. Съёмочная группа облегчённо засмеялась, кто-то закурил, кто-то потянулся к пиву. Группа «Оторвальд», ради которой мы все сегодня и работали, вынесла на площадку аппаратуру и устроила мини-концерт прямо под открытым небом.

Я снимала на телефон, смеялась, вела прямой эфир для подписчиков. Народ прыгал, орал, танцевал, музыка рвала динамики.

Примерно полгода назад, когда я как раз-таки впервые прорвалась на большой подиум, мне вдруг захотелось поговорить с миром. Я включила прямой эфир, будучи в гримёрке и готовясь к показу. В одно мгновение появилось куча зрителей. Вопросы полились рекой. Я не ожидала такого интереса к собственной персоне. С тех пор я начала вести страничку активнее. Хотя до этого у меня там было затишье. За полгода ни одного поста, ни одного фото. А первое фото после тишины было из личного портфолио. Самое любимое. Именно оно мне помогло познакомиться с агентством, в котором я сейчас работаю.

Флешка, которую я увезла с собой, стала каким-то образом моим личным триггером. Я доставала и прятала её миллион раз. Я смотрела фото и каждый раз собиралась их удалять. Но так и не смогла. Не решилась. А вот в тот вечер, когда я залила снимок в сеть, я хотела поставить таким образом точку в своих страхах.

Утром мне написал какой-то менеджер. Приглашал на кастинг и просил взять с собой своё портфолио. Моё осталось в доме родителей, поэтому, ухватив флешку, я побежала в ближайшую фотостудию и сделала себе новое. Это был отчаянный порыв. Мне нужен был воздух. Нужен был стимул двигаться вперёд.

Вот так я и стала моделью. Не могу сказать, что популярной и высокооплачиваемой. Но разве в этом смысл?! Я нашла то, что помогло мне отвлечься.

Так я встретила Антона. Это было не спланировано. Мы столкнулись на одной из вечеринок. Он прилетел в Нью-Йорк по делам, и партнёры вытащили его на светскую тусовку. Он заметил меня сразу. С тех пор он всегда был рядом. Три месяца я держала его на расстоянии. Ни касаний, ни объятий, ни поцелуев. Он держался стойко. Не давил, не требовал, не заставлял. Наоборот, водил на свидания. Смешил. Помогал в поисках выгодных съёмок. Так он смог подобраться ближе. Вряд ли к сердцу, но к телу уж он точно добрался.

Ночь сменила усталость на эйфорию. Всё вокруг дышало свободой.

И в этот момент я почувствовала, что хоть на час могу забыть о себе. Я отдавалась музыке, отвечала на вопросы подписчиков и благодарила за комплименты. В такие редкие минуты свободы от мыслей я любила растворяться в иллюзии счастья. Внушая себе, что у меня всё хорошо.

Но мир любит рушить такие хрупкие минуты.

Антон вдруг вышел вперёд. Взял у звукорежиссёра микрофон. Под светом софитов его лицо сияло — взволнованное, счастливое, будто он только что сорвал джекпот.

— Друзья! — громко, уверенно сказал он, и шум толпы чуть стих. — Сегодня для меня особенный день. Потому что рядом со мной женщина, ради которой я готов был бросить всё. Женщина, ради которой я живу.

Смех, аплодисменты, подбадривающие крики. Кто-то уже начал скандировать моё имя. Я застыла, в руках телефон задрожал.

Антон повернулся ко мне. Его глаза горели тем огнём, который я боялась. Я не разделяла его волнения, его радости в этот момент. Потому что догадка в одно мгновение проскользнула и плотно застряла в груди. Меня парализовало.

— Ева, любимая… — он опустился на одно колено. В руках блеснула коробочка с кольцом... Та, о которой мечтают миллионы девушек. Та, от которой плачут от восторга и счастья. Та, от которой меня передёрнуло сейчас. Но это та же коробочка, о которой я мечтала в прошлом. Пусть и не получилось сделать так, как положено. — Ты станешь моей женой?

Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то подталкивал меня вперёд, кто-то кричал «Да!».

А я… я ничего не могла сказать.

Меня накрыло лавиной. Шок. Боль. Растерянность. Злость. Всё вместе.

Я чувствовала, как у меня внутри разрывается какая-то тонкая ткань. Я не хотела этого. Не была готова. Это предложение было, как выстрел в упор.

Мой рот открылся, но слова не вышли. Внутри только крик: «Нет! Не смей! Не сейчас! Не так! Я не готова!»

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Я хотела закричать «стоп», сбежать, спрятаться. Но перед глазами были только чужие лица, толпа, хлопки, ожидание. И его глаза. Слишком честные. Слишком преданные.

А я знала правду.

Моё сердце всё ещё принадлежало другому. Тому, кто предал. Тому, кто сломал. Тому, кто не пришёл и не спас. Но вопреки всему этому, я закрываю глаза и говорю твёрдое «да».

А сама возвращаюсь в тот день, когда я уже выходила замуж за любимого.

Я смотрю в его глаза. В эту голубую бездну, которая ещё вчера была для меня целым миром. Моим спасением, моим домом, моей верой в то, что любовь существует. А сегодня… сегодня это ад.

Слова Люды и голос из телефона разрывают меня на части. Они крутятся в голове, будто кто-то специально перематывает плёнку снова и снова, пока я не перестаю дышать.

"Я с Евой, чтобы отомстить Высотникову. Когда она влюбится в меня, я разобью ей сердце..."

Я уже влюбилась. Уже отдала себя всю, без остатка. А он... он только ждал, когда я окажусь в его ловушке, чтобы сломать.

Я чувствую, как с каждой секундой этот яд впитывается глубже, но… рядом стоит он. Мой жених. Тот, ради кого я перечеркнула всё, кого выбрала. Саша не должен знать. Не должен даже догадываться о том, что здесь, за несколько шагов от него, рушится моя вселенная.

Я опускаю глаза, делаю глубокий вдох и заставляю себя выровнять дыхание. Люда молчит. Просто стоит, словно её и не было. Не вмешивается больше. И это даже к лучшему — у меня нет сил слушать её дальше. Да и всё что могла, она уже сделала.

Буду ли винить я её? Это вряд ли. Да мне жутко больно и неприятно знать, что некогда лучшая подруга была в объятиях моего жениха. Что также как и я, смогла почувствовать его жар и тепло. Вкус губ. Но это... Я забуду. Я вычеркну прошлое ради нас.

Его пальцы касаются моей руки, горячие, крепкие. Я так недавно мечтала держать их до конца жизни. А теперь хочу вырваться, хочу сжечь эту связь, которая вдруг превратилась в кандалы.

Почему же так тяжело сделать выбор?

— Ева? Ты в порядке? Нам пора.

Голос мягкий, спокойный. В нём нет ни следа той жестокости, что звучала в записи. Ни намёка на месть. Только он и я.

Я смотрю на него, и сердце предательски дрожит. Я вспоминаю, как он дарил мне цветы без повода. Как ждал после учёбы, лишь бы отвезти домой. Как целыми вечерами мог слушать мою болтовню и только улыбался. Эти воспоминания теплее любого доказательства.

Я делаю шаг к нему. Потом ещё один.

— Я люблю тебя, Саша, — говорю тихо, но достаточно отчётливо, чтобы он услышал. — Очень сильно люблю!

Его глаза смягчаются, на губах появляется лёгкая улыбка, а я, будто в омут с головой, падаю в его объятия. Его руки крепко прижимают меня, губы касаются моих. И всё остальное — запись, Люда, сомнения — отступает на второй план.

Я сама выбираю свой путь.

И этот путь — он.

И моя любовь к нему.

В миг, когда всё должно было рухнуть, я снова поверил в чудо.

Вот так должен был называться этот день. Да, он таким и был. Каждую секунду, каждое мгновение мне было страшно. Я боялся, что она передумает. Боялся, что правда вскроется. Что она меня не простит.

Когда я увидел, как Люда разговаривает с Евой, я уже не верил в чудо. Страх животный вселился в меня. Я думал, что уже её потерял, но свернуть с пути не мог. До последнего должен был верить, что никто и ничто не сможет нас разлучить.

Когда её рука ложится в мою, я наконец-то начинаю дышать.

— Я люблю тебя, Саша. Очень сильно люблю!

Ради этих слов нужно жить. Ради этих слов нужно бороться и не сдаваться. Да, я мудак. Я пошёл по грешному пути, ставя собственные интересы выше других. Я хотел мести. Я хотел боли невинного человека. Я хотел ранить.

Я вёл себя не лучше Эльдара, да и тоже хуже. Я ворвался в жизнь девчонки, не оставляя ей ни единого шанса на спасение. Цель была — влюбить, и я сделал это.

Я не хочу, чтобы она узнала о том, какие игры я тогда вёл. Не сейчас, не в этот день, когда над нами должна звучать только правда и обещания. Это должно остаться тайной. Мне страшно думать, что одна её слеза — следствие моей ошибки, моего расчёта. Я сжимаю её руку крепче, словно хочу придавить эту мысль под кожу.

Правильно ли я поступил? Я, ведь, можно сказать, заставил её. Не силой, а действиями. Я играл, пока сам не заигрался. Честностью тут и не попахивало, больше — коварством... Но я же полюбил. Всем сердцем полюбил её.

— О, Кир, ты и мелкую притащил? — пытаюсь переключиться, хлопаю друга по плечу, делаю вид, что всё нормально. Кирилл — якорь: его смех, его привычные шутки помогают не сойти с ума. Здесь, в этом людском потоке, я пытаюсь выглядеть обычным, тем, кто не трясётся изнутри.

— Типо того. Сказала, хочет наконец-то познакомиться ближе с твоей избранницей.

— Ксюха, давай, дуй к нам, — машу ей рукой, и мы даже останавливаемся, чтобы её подождать.

Малая налетает сначала на меня, потом на Еву. Обнимает и целует её в щёки.

— Ты такая красивая, обзавидуешься, — тараторит, — ой, ну я в хорошем смысле. В общем, ему так с тобой повезло.

— Давай, поговори мне ещё тут, — вполне серьёзно отвечаю я ей. Ещё одна носительница моих секретов.

— Не ссы, всё будет хорошо, — парирует мелкая и снова обнимает Еву.

Мы уже стоим у входа в то самое заветное, хотя и такое стремное помещение. На самом деле Ева достойна сказки. Но за один день эту сказку нам не удалось организовать. Всё вышло быстро, спонтанно и не очень красиво. Но ведь не это самое главное, а то, что мы вместе.

Регистратор сообщила, что очередь немного задерживается и что надо подождать минут пятнадцать. Ева с Ксюшей идут в туалет припудрить носик. И только Люда стоит серьёзная, будто специально держится в стороне, но взгляд её пронзает, будто нож.

— Люда, — я хватаю её за руку и оттаскиваю чуть в сторону. — Что ты сказала Еве?

Мне надо себя контролировать. Надо держаться подальше от неё. Но... нервы сдают, и я уже не могу думать. Страх потерять Еву слишком ощутим. Он прямо витает в воздухе. Мне кажется, что сейчас ворвётся Эльдар. Зайдёт Катя. Люда расскажет Еве. Или Ксюша в туалете поделится нужной информацией. У меня паранойя, но мне кажется, что все против меня.

Люда смотрит прямо, без страха. Ни тени раскаяния, только холод. Она уже сделала свой выбор, и он явно не в мою пользу.

— Хочешь услышать? Я сказала, что ты недостоин её. Чтобы она ещё раз подумала...

Я сжимаю зубы так, что челюсть хрустит. Внутри поднимается злость, горячая, обжигающая. Я привык управлять эмоциями, но сейчас это даётся с трудом. С каждой секундой — труднее.

— Ты вообще понимаешь, что это наш день? Наш с Евой! — шиплю сквозь зубы. — Тебя никто не звал разрушать его.

— А ты понимаешь, что делаешь с ней? — отвечает она резко, но шёпотом, чтобы никто не услышал. — Ты не достоин её, Саша. Ни ты, ни твои игры. Ты использовал её, признайся уже. Не жди, пока она сама поймёт это. Ведь тогда она уж точно тебя не простит.

Эти слова больнее, чем я ожидал. Но показывать слабость я не имею права.

— Знаешь что, — выпрямляюсь и смотрю на неё сверху вниз, холодно. — Убирайся. Немедленно.

— Знаешь... Ты всё равно её потеряешь. Потому что у тебя гордыня. Ты считаешь себя непобедимым. Ты думаешь, что всё продумал. Но даже у Ахиллеса было слабое место. Оно и у тебя есть. И ухожу я не потому, что ты меня прогоняешь. Мне плевать на твои желания. Я ухожу — потому что я причинила боль близкому мне человеку. Я сглупила из-за тебя. И теперь ты выходишь чистым из воды, а я в болоте. Но Лисицкий, правда, всегда выходит наружу. Не забывай об этом.

Она ещё раз бросает в меня презрительный взгляд, разворачивается и уходит.

Я стою, сжимая кулаки, и чувствую, как сердце бьётся быстрее. Нет, я не позволю никому испортить этот день. Никому. Да и что она понимает? Как признаться Еве, что она была игрушкой в начале для меня? Что я планировал ломать её медленно и с каждым днём всё больше причинять боли. Разве такое прощают? Я бы не простил, однозначно. И лишь поэтому тайна должна храниться и дальше.

Девушки выходят из туалета и улыбаются. Ева счастлива. Она не должна страдать и плакать.

— А где Люда? — крутит она головой и осматривается по сторонам.

— Ей позвонили, что-то случилось там серьёзное, — вру я. Отчего-то, когда прогонял её, не подумал, как это воспримет Ева. Она же её подруга. Вот же придурок. Только лишние вопросы возникли.

— Так может, ей нужна помощь?

— Нет, она справится. Малыш, у нас же свадьба, — беру её за талию и притягиваю к себе ближе. — Давай хотя бы в этот день оставим все проблемы и сомнения за этими стенами.

Я притягиваю её к себе, беру за талию и прижимаю к себе сильнее. Хочу защитить. Хочу, чтобы она чувствовала только меня. Чтобы страхи растворялись в её смехе, в прикосновении её губ.

— А как же свидетельница? — спрашивает она чуть робко.

— Малая, будешь свидельницей на нашей свадьбе? — предлагаю Ксюше, и она с радостью соглашается, как будто весь мир — праздник.

— А то, — сразу же отвечает она. — А дружок только этот у вас? Мне бы по симпатичнее хотелось бы, — смотрит она на Кирилла и улыбается.

— Губу закоти. А то сейчас я найду себе получше дружка. Поняла? — отвечает ей Кир.

— Лучше меня ты всё равно не найдёшь, — отвечает Ксюша и берёт Кирилла под руку.

— Молодые люди, ваша очередь, — помощник регистратора выходит и зовёт нас. Время пришло.

Я делаю последний вдох. Сердце ещё стучит в груди, но теперь в этом ритме есть не только страх — есть решимость. Я прошёл через тьму и ошибался, но теперь у меня — она. И я готов сжечь все мосты позади, если это означает сохранить её счастье. Сегодня — наш день. И я не позволю ничему и никому его испортить.

Мы входим в ЗАГС, и у меня перехватывает дыхание, даже давление резко подскакивает из-за нервов. Трусишкой себя чувствую. Потому что казалось бы, вот оно — счастье. Вот та дверь, за которой мы оставим подпись чернилом на белой бумаге, и моя жизнь изменится навсегда. Но вместо радости внутри — хаос. Меня рвёт на части, словно две силы тянут в разные стороны.

Одна — тёплая, светлая, это моё сердце, оно кричит: «Он любит тебя! Посмотри, как он смотрит! Почувствуй, как держит твою руку!».

Другая же — холодная и беспощадная. Это разум, который шепчет: «Слишком много совпадений. Слишком много лжи вокруг. А если всё это было игрой? Если месть — вот его истинная цель?»

Я улыбаюсь, потому что должна улыбаться. Я держусь за руку Саши, потому что не могу её отпустить. Потому что он мой круг в море. Кажется, стоит отпустить руку — и я утону в сомнениях. Но всё равно внутри — дрожь, будто каждое мгновение я стою на краю пропасти. Один шаг вперёд или назад — и всё, мне конец.

— Ева, ты великолепна, — шепчет он мне, и я киваю, стараясь не показать, как больно внутри. Его тёплые губы касаются щёки, я чувствую, как он улыбается. Только это держит. Только это.

Мы с Ксюшей уходим в туалет. Мне нужна передышка. Минутка, чтобы выровнять дыхание. И, благо, Люда осталась там. Потому что будь она рядом, я бы не смогла выстоять. Каждый её взгляд теперь будет напоминать о их близости. Каждый раз я буду об этом помнить.

Стоило двери закрыться, как мои силы иссякают. Я опираюсь на раковину, смотрю на своё отражение — и слёзы сами катятся по щекам. Не остановить. Они вырываются наружу, сжигая лицо солёными дорожками.

Ещё час назад я смотрела в зеркало и видела самую красивую невесту. Самую счастливую девушку. А сейчас? Сейчас только тень от неё осталась.

— Ева! — Ксюша подбегает, испуганно хватает меня за плечи. — Ты чего? Что случилось? Ты же только что смеялась…

— Это… это нервы, — выдыхаю я и закрываю лицо руками. — Просто стресс. Всё слишком быстро. Слишком сложно, — приходится соврать ей.

Она не верит, конечно. Видно по глазам. Но молчит и ждёт, пока я соберусь. Хорошая она, хоть мы и разные. Видно, что боевая. А я? Я за всю жизнь ни разу не сказала против своего. Всегда плыла за течением. И вот сейчас впервые поплыла против, и что? Стою в туалете и плачу, потому что до конца не верю любимому. Это так больно — сомневаться.

— Понимаешь, я отказалась от брата и семьи ради Саши, — наконец признаюсь. Голос дрожит, будто я стою перед приговором. — Эльдар против наших отношений. А я выбрала любовь. Выбрала Сашу. А если я ошиблась? Если всё зря?

Ксюша резко отворачивается, сжимает кулаки. Я вижу, как её трясёт от злости.

— Да они все достали! — срывается она. — Эти парни, которые считают, что им всё можно! Высокомерные, наглые… Думают, что жизнь — их игра, — говорит она слишком эмоционально. Ну, наверное, она тоже с таким сталкивалась.

Я всхлипываю, и она оборачивается ко мне снова, уже мягче. Гладит меня по плечу, поправляет прядь волос.

— Ева, слушай. Ты же сама говоришь — сердце у тебя за него. Значит, надо идти за этим. Ради любви иногда стоит рискнуть. Иногда — даже соврать. Даже пойти на хитрости. Потому что иначе жизнь проходит мимо. Потому что если ты не попробуешь, никогда не сможешь себя упрекнуть за трусость. Даже если будет больно и выбор твой окажется неправильным, ты будешь знать, что сделала всё от тебя зависящее.

Я смотрю на неё сквозь слёзы и киваю. Она права. Я слишком боюсь, но и слишком люблю. Я готова поверить в него. Готова поверить в нас. Я верю, что он любит меня и никогда бы не пошёл на то, чтобы отомстить Эльдару через меня. Потому что это слишком гнусно и мерзко. Поэтому только на этой вере и держусь.

— Спасибо, — шепчу я, а Ксюша вытирает мне щёки и улыбается:

— Ну всё, красавица. Пошли, а то твой принц там без тебя с ума сходит.

Я снова смотрю в зеркало — глаза покрасневшие, но в них есть сила. Я должна верить. Должна. Иначе всё рухнет.

Мир вокруг будто растворился. Всё — шёпоты, взгляды, даже тяжёлое дыхание Саши рядом — слилось в один долгий миг, когда регистратор произносит слова, которые меняют мою жизнь навсегда:

— Отныне вы муж и жена.

У меня перехватывает дыхание. Я не слышу больше слов регистратора, я смотрю на него — на моего мужа. И внутри поднимается такая волна восторга, счастья, трепета, что мне кажется, я не выдержу, просто взлечу к потолку.

Саша берёт меня за руки, и они дрожат — мои от волнения, его от силы, которую он пытается сдержать. Его глаза светятся, и я вижу в них то самое чувство, ради которого я рискнула всем. Ради которого отказалась от семьи, от привычного мира, от себя прежней.

Сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышит весь зал. Каждое его прикосновение откликается во мне вспышкой тепла. И в этот момент я точно знаю: я сделала правильный выбор. Я хочу быть рядом с ним. Хочу делить с ним дни и ночи, радости и страхи. Всё. Потому что любовь сильнее сомнений.

Смех прорывается сквозь слёзы. Я смеюсь счастливо, звонко, как ребёнок, и вижу, как Саша улыбается в ответ — так, будто больше никого нет, только мы двое.

— Жена моя, — шепчет он, прижимая меня к себе.

И я впервые слышу эти слова. Они проникают под кожу, становятся частью меня. Моей новой реальности. Моего будущего.

Я чувствую его губы на своих, и мир исчезает окончательно. Нет никого и ничего, кроме нас. Только это чувство — любовь, такая настоящая, что от неё кружится голова.

Я его жена. Он мой муж.

— Ну, что, молодёжь, готовы праздновать? — после обнимашек с поздравлениями спрашивает Кир.

— А что, есть планы?

— Конечно. Не думал же ты, что я не организую для вас праздник. Обошлись без мальчишника, но не без свадьбы. Погнали, — хлопает он Саню по плечу, а Ксюша меня обнимает. Нравится она мне. Такая приятная. Хотя от Саши и Кира я слышала другое. Особенно от Кирилла. Он сколько раз кричал по телефону на свою свободную сестру, что я сбилась со счёта. А ещё он обещал её придушить в последнюю нашу встречу. Благо ничего такого не произошло. И сейчас они вполне нормально разговаривают.

Вот только их взгляды... Ох, они говорят о многом. Мне кажется, я смотрю на Сашу также, как сейчас Ксюша смотрит на Кирилла.

— И куда путь держим?

— Это сюрприз, друг. Сюрприз.

Саша прижимает меня к машине и впивается в губы. Я чувствую его желание. Вижу это в глазах. Ему вовсе не праздновать хочется. Ему меня хочется.

— Ты рад, что добился своей цели? — сдуру спрашиваю я. Вообще-то я хотела спросить, рад ли он, что мы поженились. Но формулировка вышла совсем другой.

— Конечно. Теперь ты моя жена, — пальцами касается скул, а второй рукой сжимает талию. — А ночью у нас будет брачная ночь, ты рада?

— Рада, конечно. Я люблю тебя.

— И я тебя, Ева Лисицкая. Блин, малыш, до сих пор не верю, что ты моя жена.

— Молодожёны, давайте сделаем фото.

Камера в руках Кирилла щёлкает, пока мы с Сашей позируем. То он целует меня, то обнимает, то просто стоит за спиной. Весь такой сдержанный, собранный, серьёзный. Но я то знаю, что он совсем другой, когда мы остаёмся вдвоём.

Мы едем за город. Машина наполнена смехом, шутками, переговорами Ксюши и Кирилла. А я сижу рядом с Сашей, держу его руку на своём колене и ловлю себя на мысли: я не хочу отпускать. Никогда.

Когда мы въезжаем на территорию загородного дома, я теряю дар речи. Всё украшено в свадебной тематике. Белые ленты колышутся от ветра, гирлянды сияют тёплым светом, на столах — цветы и аккуратные композиции, а в центре сада стоит арка. Настоящая арка, как в кино. Сердце пропускает удар.

— Боже… — шепчу я, прикрывая рот ладонью. — Это… это всё для нас?

Кирилл, гордый, но немного смущённый, поднимает руки:

— Ну… почти. Честно говоря, декором занималась Ксюша. Я так, еду заказал. Но согласись, получилось круто?

— Круто?! — я обнимаю Ксюшу так, что та пищит. — Это… это сказка!

Ксюша сияет. Её глаза блестят от удовольствия, и она делает вид, что отмахивается:

— Ой, ну ерунда. Главное — вы сегодня самые счастливые.

Мы садимся за стол. Музыка играет фоном, мягкая, праздничная. Бокалы звенят, смех не утихает. Еда вкусная, но я почти не ем — во мне не помещается больше ничего, кроме счастья.

Я выпиваю бокал шампанского, потом ещё один. Пузырики приятно кружат голову, но от них ли я пьяна? Нет. От взгляда Саши, который не отрывается от меня. От его руки, которая находит мою под столом. От слов «жена моя», которые он то и дело шепчет на ухо, заставляя щеки гореть.

Мы танцуем. Сначала все вместе, потом только мы вдвоём. Я смеюсь громко, звонко, немного неуверенно держусь на каблуках, и Саша поддерживает меня за талию, не давая упасть.

— Осторожно, малышка, — шепчет он, глядя прямо в глаза.

— Я счастлива, — отвечаю я, и голос дрожит.

Он целует меня так, что мир снова исчезает. И я понимаю: да, я пьяна. Но куда больше я пьяна от счастья, чем от шампанского.

Сегодня я — его. Сегодня он — мой. И пусть весь мир подождёт. А завтра? Все вопросы и ответы будут завтра. Потому что я знаю себя. Я не смогу жить в потёмках. Мне нужен свет. Мне нужна правда. И я её получу.

Вот только кто же знал, что я не справлюсь с этой правдой.

Вечер был прекрасным. Музыка глушила ненужные сомнения, а касания Александра затмевали всё вокруг. Я просто была собой рядом с ним. Просто позволила себе любить его.

Но несмотря на это, за грудной клеткой клокотало и ныло неверующее сердце. Да, оно любило его. Без остатка и с полным самопожертвованием.

Я отдала ему всё, что у меня было. Сейчас он — моё всё. Но если он предаст, я останусь пустой.

Вот как можно разрываться на две половинки и быть при этом целой. Одна слепо верит ему. Другая же хочет знать правду.

И тут возникает риторический вопрос — готова ли я всегда быть слепым котёнком? Идти не знаю куда, не зная зачем, но за ним. Бояться, что однажды предаст, уйдёт, изменит... Боже, да этот список может быть безграничным. А ответов ни на один вопрос у меня нет.

— Малыш, ты такая красивая, — касается он моей шеи губами, — тебе идёт белый цвет, — шепчет и облизывает область уха.

Мурашки вместе со мной целым табуном танцуют хоровод. Они щекочут меня и подталкивают к безумным мыслям. Желание касаться его и быть одним целым настолько велико, что я уже не думаю о друзьях, которые старались для нас. Мне надо в его объятия. Только в них я забываю обо всём. И в первую очередь о сомнениях.

— А что ещё мне идёт? — в глаза его смотрю. Такие красивые. Добрые. Разве в них может быть та ненависть, о которой говорил голос в телефоне?!

— Тебе идёт, когда я в тебе, — бесстыдно сообщает он и впивается в губы. Да так, что ноги подкашиваются, и в глазах разноцветные блики.

— Эй, молодожены, мы вообще-то и домик вам сняли. Не надо прямо тут брачную ночь устраивать, — хохочут Кирилл и Ксюша, которые, как ни странно, тоже танцуют в обнимку. Между ними словно искра сегодня, или же временное сближение. Хотя больше похоже на первое. Как Ксюша смотрит на него. Уф.

— О, домик в самый раз. А то он ли, хочется побыстрее снять с неё уже это платье. Она без него...

— Саша, — перебиваю его, задыхаюсь эмоциями. Это и смущение, и желание. Всё вместе переполняет. А ещё бешено бьётся сердце, эхом пульсирующим отдаёт во все части тела.

— Ну что, малыш, мы же женаты. А они далеко не дети. Да, касатики? Трахаться сегодня будете?

— Да у Кирилла на меня стоит, как всегда, — дразнит Снежка брата. — Мне кажется, ему нужна экстренная помощь. Два носилки, чтобы член внести в меня.

Она вырывается из объятий Кирилла и начинает быстро убегать. Потому что Кирилл, кажется, в бешенстве. Зато Саша заливается смехом и во всю гогочет.

— Дружище, извини, конечно. Но мелкая тебя точно когда-то сделает.

— Тебе капец, мелкая, — орёт он.

— Пф-ф, неужели трахнешь? А, забыла. Тут мимо. Ты же не той ориентации у нас...

Кирилл срывается с места и несётся в её сторону, а Ксюша визжит и убегает от него. Мы с Сашей остаёмся один на один и смотрим друг другу в глаза.

— Саша, скажи мне, ты правда меня любишь и не обманываешь? — всё-таки срывается из губ вопрос. Он вмиг серьёзнее становится. В уголках губ появляется прямая линия. Он напрягается весь.

— Почему ты это спросила? Эльдар что-то снова сказал? Или... Люда? — точно попадает в цель.

— Я просто хочу знать, что наша любовь, её возрождение, это не какая-то игра по правилам. Что это не шахматы, и она не закончится, когда кто-то поставит шах и мат.

— Ева, я не вру тебе. Я люблю тебя, — и целует меня в губы. А потом, подхватив, несёт в наш домик. В уголок, который станет нашим раем, а потом — моим личным адом.

Он быстро опускает меня на пол. Руки нетерпеливые, губы жадные, вздохи обоюдно тяжёлые.

Мы на грани чего-то нового, но в то же время, как будто на краю пропасти. И в любую секунду мы в неё скатимся.

— Малыш, — хрипит он и вжимает меня в стенку. Что-то происходит с ним такое, словно он сам с собой борется. Даже злится, я бы сказала. Потому что нет нежности и грубости, есть острая необходимость в потреблении и получении дозы удовольствия. — Я хочу прямо сейчас.

Руки уже поняли моё платье, а пальцы отодвинули трусики. А ещё его зубы рвали и кусали мою нежную плоть на шее. Мне всё нравилось. Его безумие всегда сводило меня с ума. Потому что я сама, как та самая наркоманка, получала кайф от его жажды. Он заводился сам, наполнял меня этим до краёв.

Дрожащими пальцами он растегивал ремень... Почему дрожащими? Потому что и его, и меня знатно трясло. Лихорадило так, что казалось, мы больны и смертельно неизлечимы друг для друга. Брюки упали на пол и повисли на ногах. Саша обнял одну мою ногу и согнул в колене, а потом резко вошёл в меня, вытесняя воздух из лёгких. Стон ровный, колючий и громкий вырвался из меня, когда он начал двигаться. Быстро, жадно, страстно. Я задыхалась в его движениях, касаниях. По позвонкам стекал пот. У него — по лбу. Но нас это не останавливало. Он как зверь, который накинулся на свою жертву и, изголодавшись, решил растерзать.

Он отодвинул в сторону вырез платья и уже сжимал в руках грудь. Пальцы сжимали соски до боли, но я лишь сильнее впивалась в него. Такое родное и до боли нужное.

Что-то было странное в нашем соитии. Не похоже было на первую брачную ночь в том представлении, которое мне казалось. Это было актом... Мне было страшно даже произнести это вслух. Но почему-то мне казалось, что это было актом наказания. Не болезненным физически, но давящим душевно.

— Мать твою... Ева, — рычит мой личный, любимый зверь. — Ева...

Я приподнимаюсь на носочках, а он сильнее отводит ногу в сторону и сильнее врывается. Я уже где-то не тут. Где-то в пространстве, между небом и землёй. Между адом и раем. Между его любовью и ненавистью. Но я всегда между.

Тело вытянулось струной, все нервные окончания напряглись и в одну секунду отпустили. Мой рот открылся и выпустил воздух вместе с его именем на устах.

Саша ещё сделал два толчка и сам замер, освобождая свою ярость, страсть и любовь в меня. Я же прикрываю глаза и наконец-то опускаюсь на полную стопу. Мышцы болят из-за напряжения, но сладкая нега ещё не отпускает.

Мой любимый муж приходит быстрее в себя и, подхватив меня под попу, несёт в сторону кровати.

— Малыш, открой глаза, посмотри, как они старались, для нас.

Я прикрываю глаза, но голова кружится. Это всё от любви к нему. Но я успеваю увидеть лепестки белых и красных роз на полу и кровати.

Муж спешит, как будто у него ограничено время. Стаскивает платье резко, и в какой-то момент я слышу, как где-то оно хрустнуло.

— Прости, любимая, — целует он уже мою ключицу и тянется к груди губами. Я за секунду забываю о платье и его значимости. Нет, только Саша мне нужен сейчас.

Мне тоже хочется его целовать. Дарить ему страсть. Я хочу почувствовать его вкус. Вобрать в себя. Насытиться им.

И только поэтому я быстро меняю положение. Опустившись на колени, я помогаю ему снять всю лишнюю одежду. Его глаза горят огнём, когда он смотрит на меня так. Такое чувство, что он сам готов меня съесть. И это чертовски заводит. Мир сужается до одной комнаты, в которой сейчас мы.

Я беру рукой его член. Он твёрдый, но в то же время такой гладкий, что хочется касаться и касаться его. Мой язык проходит по всей длине, то и дело зацепляя уздечку, а ещё я сразу же слизываю каплю его возбуждения.

— Ева, возьми его... — нет сегодня в нём терпения. Хотя вроде бы должно быть наоборот. Ведь теперь мы вместе. Муж и жена. Долго и счастливо.

Правда же? Или это акт его прощания со мной?

О нет! В груди завыло и забило барабанами.

И пока Саша вгонял мне в рот свой член, не дождавшись моих действий, я вдруг затряслась от страха. Это же не может быть наша последняя ночь? Или же утром он скажет, что финал. Баста. Комедия завершена.

Его пальцы нырнули в мои волосы и лишь сильнее подтолкнули к гудящей плоти. Я расслабилась и дала ему возможность войти на всю длину. Он был горячий, твёрдый, большой. Но дискомфорта мне не приносил. Наоборот. Между ног снова заныло и защекотало. Тело требовало очередной разрядки. Глаза подняла вверх и посмотрела на него. Его веки дрожали и глаза были почти полностью прикрыты. Он двигал бедрами, задавая темп. А я текла. Мне нужна была его рука, чтобы также, как и он, содрагаться. И когда моя пульсация внизу доходила до края, я придавала пальцами возле влагалища и взорвалась. Так мощно, что меня аж подкосило. Глаза закрылись и хотелось рухнуть от бессилия. Но две руки Саши ухватились за мою голову, он сделал рывок бедрами и кончил с глухим хрипом мне в рот.

В душ мы не пошли. Он подхватил меня на руки, уложил на кровать и вместе со мной накрыл простынёй. Так в обнимку мы и уснули. Мне снилось Средиземное побережье. Крики чаек и шум моря, который как бальзам на душу, окутывал своим шумом. Я словно была в раю. Бегала по пляжу, намочив ноги, и напевая любимую песню. Солнце ярко слепило мне глаза, но я была так счастлива, что даже не пыталась найти очки.

Разбудил меня сладкий поцелуй в губы, а ещё жадные руки, которые трогали меня между ног. Возможно, это был рассвет. Потому в комнате было ещё темно, но лёгкие проблески света пробивались сквозь окно.

— Я люблю тебя, — шептал его голос, когда он входил в меня. Я отвечала на движения и поцелуи, но сама находилась в каком-то полудрёме, так полностью и не проснувшись. Я была где-то между волнами и стонами. Всё вместе это создавало эффект гравитации. Казалось, что парю в воздухе.

— Я тоже тебя люблю, — шептала я, когда он подхватил мои ноги и запрокинул их себе на плечи. Толчки были сильные, а стоны громче. Кто стонал — я или он — непонятно. Но вместе мы летали, в этом я была уверена.

Оргазм накрыл с головой и лишил последних сил. Я отключилась почти сразу, когда почувствовала, как матрац прогнулся рядом со мной.

— Прости, — только и прошептал он, и прижался к моей спине всё ещё возбуждённым членом.

— Иу, — пискнула я, когда он снова вошёл в меня в таком положении.

— Я быстро. Прости, мне тебя мало, — только и повторял он, пока вбивался в меня. Я даже не помню, когда это всё закончилось. Я отрубилась без сил и возможности думать. Просто от чувства полного счастья.

А утром я проснулась одна. Не было ни записки, ни смс на телефоне. Я выглянула из домика в надежде, что Саша сидит на крыльце, но и там было пусто. На мне была только простыня, и я решила не бегать, во избежание недопонимания со стороны других людей.

Взяв в руки телефон, я набрала номер любимого абонента. Музыка заиграла где-то совсем рядом. Как оказалось, телефон валял на полу. Отключив вызов, я подняла телефон и увидела там два сообщения. Первое — от незнакомого номера. Это был Саша. Он написал, что срочно уехал в офис, потому что там облава. А телефон выпал из кармана. А вот второе смс вогнало меня в ступор и решило дальнейшую нашу судьбу.

«Сань, ну выручай. Дай какую-нибудь работу. Может, ещё перед какой-то лохушкой разыграем похищение? Или кому-то из твоих друзей актёр нужен? Ну хоть что-то. Очень нужны деньги».

Я не знаю отчего, но в сердце резко кольнуло. Я никогда не опускалась до уровня ревнивых девиц, чтобы так низко упасть и лазить в телефоне своего парня. Но сейчас... Сейчас словно сработал тумблер. Он включил сигнал экстренной капитуляции принципов.

Я держу телефон дрожащими руками и снимаю с блокировки, после того как он потух. Это смс как-то вогнало меня в ступор. Ничего не видела такого, но... Сердце ёкнуло.

Боже, мы сутки как женаты, а я уже в его телефоне рыскаю и ищу следы измен или вообще непонятно чего.

Пролистав быстро мессенджер, я и не нашла ни одной переписки с девушкой. И только этот абонент «актёр» манит меня. Я нажимаю на их переписку и сразу же начинаю читать. Снизу вверх.

°Саша° «Конечно клюнула. Мы отработали на ура. Теперь она точно в меня влюбится».

°Саша° «Ты на хрена мне вмазал, придурок? Нос разбил».

°Саша° «Приезжай по адресу... Вот фото девушки. Только не перепутай. Она будет не одна».

°Саша° «Ты двенадцатого сможешь? Я узнал их маршрут».

Я читаю, читаю и ещё раз читаю одни и те же строчки. Смотрю на своё фото, которое взято из моей же соцсети. Головой вроде понимаю, но сердцем... Оно не принимает. Оно сжимается и помещается в тиски. Оно кровоточит.

Я поднимаюсь на ноги и начинаю суматошно ходить по комнате. Реальность плывёт, прошлое давит на сознание грузом.

Наша встреча не была случайной. Не была...

Беру в руки свой телефон и, переписав номер этого парня, набираю его. Всё выходит спонтанно, без какого-либо плана. Просто я должна узнать правду.

— Алло, — вяло говорит парень.

— Добрый день, — имени я его не знаю, от этого и теряюсь сразу.

— Я вас слушаю, почему молчите?

— Прошу прощения, я не знаю вашего имени. Мне дал номер мой брат Саша. Сказал, что вы хороший актёр.

— Саша?

— Да, Лисицкий.

— А, Санёк. Конечно. Кого именно нужно сыграть? Вашего жениха? Или как с Саней — воришку?

— Воришку?

— Ну да. Мы с ним придумали план, как он должен был познакомиться с девчонкой. Знаете, рыцарей все любят. Так и вышло. Скромняжка по уши в него влюбилась.

— Странно, он ничего мне об этом не рассказывал, — как я нахожу силы говорить ровно, не знаю, — зачем ему это?

— Я точно не знаю. Вы его лучше спросите. Но как я понял, это что-то связано с местью её брату. Или что-то такое.

Я слышала, как упал телефон. Но звук не пробивал ту глухую пустоту, что разлилась внутри. Я рухнула лицом в кровать и плакала так, будто все эти месяцы слёзы копились в одной точке и сейчас, наконец, прорвало плотину.

Горечь ядовитая текла по щекам и щекотала нос, делая каждое дыхание невозможным. Меня трясло жутко. Казалось, что в комнате резко упала температура, и в помещение ворвалась зима. Холодная и расчётливая, а главное — ненастоящая. Как вся наша жизнь с ним. Всё было игрой с самого начала.

В голове — кадры, перемотанные, как старый киноплёночный ролик. Его руки, как они держали меня на танцплощадке; его голос, который обещал быть моим всем; его глаза, в которые я смотрела и видела дом. И вот теперь на экране — чужие сообщения, расчётливые фразы, снимки моих же фотографий и какая-то игра, разыгранная за моей спиной.

А ещё я вспоминаю ту нашу встречу. Свою совесть, которая вопила, что нельзя так отпускать парня. Что я должна его отблагодарить, ведь он спас меня. Именно с этого всё началось. Он заинтересовал меня. А там в клубе... Он знал, кто я. Он знал это, когда мы ехали в машине к нему. Я так активно тарахтела и рассказывала ему о брате и невестке. А он молчал... Он слушал и кивал, хотя всё это знал. Потому что для него это была игра...

Как он мог? Как так легко поставить на карту моё доверие, мою жизнь, те самые клятвы, что мы произнесли? Он тоже играл? Как далеко человек может пойти ради мести?

Я вспоминала тот момент в ЗАГСе, когда мир вокруг исчезал, и оставались только его ладони и моё «да». И вдруг осознание, что это всё было фальшью. Я — пешка в чужой игре. Трагедия не в том, что он с кем-то спланировал сцену, а в том, что я отдала ему себя, когда он этого хотел. Я отдала всё. И это знание жгло сильнее огня.

Я пошла в ванную, включила холодную воду и уронила лицо под струю, дав слезам и воде смыть налёт вчерашней сказки. Холод впивался в кожу и как бы возвращал меня к реальности: Люда была права. И тот голос в телефоне... Он был груб, жесток и циничен. Он говорил обо мне с такой злостью, словно причина всех бед во мне.

Ноги сами вели к шкафу, куда только вчера я повесила чистые вещи. Мы должны остаться тут на несколько дней... Я одевалась быстро, не теряя ни одной минуты. Я не могу... Я не хочу его сейчас видеть. Он... Он предал меня. Человек, которому я открыла сердце и душу...

Открыв его дорожную сумку, я достала оттуда блокнот. Саша умел не только фотографировать, он ещё неплохо рисовал. Там были наброски рисунков. Почти все они были нарисованы с меня. В основном голые части тела. Это было настолько красиво, что сейчас сердце сжималось ещё сильнее. Всё было продумано. И фотосессия, и первый раз, и встреча... Он втирался в доверие медленно, ломая меня постепенно. И это сработало. Забота его сработала.

Оторвав белый листок, я села за стол и впервые в жизни писала кому-то письмо. В фильмах это выглядело романтично. В реальности... Слишком больно.

Я дрожащими пальцами сгибаю уголок чистого листа и прижимаю его ладонью к столу, будто так он перестанет дрожать вместе со мной. Чернила ложатся неровно, буквы пляшут, и каждая из них будто выдавливается из меня с болью. Я даже свой почерк не узнаю. Словно вовсе не я это всё пишу.

«Саша,

Я всё знаю.

Притворяться больше не нужно. Поздравляю, ты победил. Ты оказался умелым игроком. Но я не виню тебя за это. Виню себя — за то, что позволила поверить в твою игру.

Я перечитала твою переписку с актёром и всё поняла. Услышала чужой голос, который так легко объяснил то, что для меня было всей жизнью.

Для тебя — спектакль, хорошо разыгранная сцена. Для меня — любовь. Я отдала тебе всё, что у меня было. Как же ты, наверное, смеялся, когда понял, что я клюнула.

Ты хороший актёр. Слишком хороший. Настолько, что даже я, всегда осторожная и недоверчивая, поверила. Я верила каждому твоему слову, каждому прикосновению, каждому «я люблю тебя». Я видела в твоих глазах искренность. Но это оказалась фальшь, созданная для меня, чтобы я влюбилась ещё сильнее.

Ты говорил, что любишь. А на деле — ты мстил. За что? Почему мне? Что я сделала тебе плохого? Ответов на эти вопросы у меня нет. И я уже не хочу их знать. Потому что чувства, построенные на лжи, не могут быть настоящими.

Любовь, в которую я так свято верила, оказалась иллюзией.

Ты смог доказать, что доверие — самая хрупкая вещь на свете. Я буду помнить тебя всю жизнь, но не как мужа, не как любимого, а как того, кто научил меня больше никогда не верить словам.

Я не смогу простить. Не смогу забыть. Я слишком много поставила на тебя. Я отказалась от брата, от семьи, от всего ради тебя. А в итоге оказалось, что ты просто красиво играл.

Поздравляю, игра закончилась.

Ты победил!

Прощай.

Ева».

Я перечитала письмо раз, второй, третий. Буквы расплывались перед глазами, а бумага была мокрой от слёз. Руки дрожали. Меня всё так же трясло. Но я уже приняла решение.

Я сложила лист, оставила его поверх нескольких распечатанных фото свадьбы, которые Ксюша сделала из фотоаппарата моментальной печати. Пусть у него будет память. У меня останется только боль.

Я закрыла блокнот, схватила свою сумочку и вышла из комнаты, оставив за спиной не только письмо, но и всю свою веру в любовь.

Кольцо на пальце жгло, словно не золото, а раскалённое олово, которое только-только вытащили из кипящей лавы. Грудь болела. Потому что непослушное сердце ныло. Я не была дома год... Не смогла осилить себя и вернуться в свою комнату. Мне там не место. Ева Лисицкая умерла тогда, в тот день... А позже, когда стала снова Евой Высотниковой, я понимала, что я уже не я. Розовых очков больше нет.

Я так любила его, но он сделал всё, чтобы после я его возненавидела. Но не вышло. Эта чёртова любовь словно специально каждый день отдаёт былью во всех частях тела.

Самолёт снижается и готовится к посадке, а я нервно сжимаю свою руку и смотрю в иллюминатор. Помню, как разбитая на миллион кусков я покидала страну. Даже здоровьем своим рисковала — перелёты были запрещены, но меня было уже не остановить. Я бежала. Сбегала от жуткой, разрывающей боли. Казалось, я уже никогда не восстановлюсь. Не смогу улыбаться и тем более смеяться. О счастье вообще не думалось. Я не справлялась. Вгоняла себя в тьму всё глубже и глубже, пока однажды не открыла глаза и поняла, что больше так не могу.

Не умерла, но и не воскресла. Просто плыла по течению. Захлёбывалась, но каждый раз выплывала. А сколько слёз я пролила? Сколько плакала в объятиях у Антона? Сколько раз он вытирал мои слёзы и сжимал челюсть, потому что знал, что я люблю другого. До сумасшествия. До одури.

Самолёт мягко приземлился, и, когда двери открылись, меня накрыло волной знакомого, одновременно радостного и тревожного чувства. Дома даже воздух мягче, солнце — ярче, и чувства — острее.

Когда мы выходим в зону ожидания, я первой вижу родителей. Слёзы наворачиваются на глаза, и в противовес этому улыбка появляется на лице. Как же я соскучилась. Ком в горле застревает, так сильно выть хочется. Сколько раз мама срывалась и ко мне собиралась лететь? Но я не разрешала. Первые полгода я не могла никого видеть. А после... Боялась, что если увижу кого-то, то снова развалюсь.

Тот карточный домик из иллюзий, который я выстроила, мог с лёгкостью развалиться. Одно сомнение — и я уже не собирусь опять.

Рядом с родителями стоит брат с женой. Когда-то он был для меня кумиром, идеалом... А потом очередная иллюзия разорвала мою реальность. Я не простила брата за ту пощёчину, за слова, которые стали началом всех этих терзаний. Сердце сжимается, когда вижу их вместе, счастливых, словно ничего и не было. Я пытаюсь улыбаться, стараюсь быть открытой, но внутри всё горит.

И лишь когда я вижу маленького Эмануэля, больше сдержать себя не могу. Поток слёз хлынул из глаз. Племянник, едва заметив меня, протягивает крошечные ручки. Я падаю на колени, и моё сердце буквально рвётся наружу от эмоций. Прижимаю его к себе так крепко, что слышу тихий хруст — это мой голос дрожит, и я даже всхлипываю. Он хихикает, обхватывает меня руками.

— Тётя, я скучал, — немного неуверенно говорит. Ох, если бы он знал, как я скучала.

— Я тоже, мой дорогой. Я тоже.

— Моя малышка, — мама прижимает меня к себе, — как же мы скучали.

Когда объятия с племянником закончились, пришла очередь родителей. Папа улыбается, но в глазах видна тревога. Пытается читать меня. Да что тут читать — одни сплошные чёрные линии.

— Давид Дмитриевич, Инна Анатольевна, добрый день, — здоровается Антон с ними и протягивает руку для приветствия отцу, а потом Эльдару.

— Привет, дружище, — приветствует его брат. — Спасибо, что был с ней рядом.

Я резко бросаю взгляд в его сторону. Ну да, Антон же идеально подходит мне на роль жениха. Это же не Саша, которого мой брат растоптал. А потом тюпрошёлся по мне танком из-за брата.

Я понимаю, что надо молчать и не подливать масла в наш вечно горящий костёр. Но я уже не та Ева, которая собирается глотать всё, что они скажут.

— Так это по твоей наводке Антон оказался со мной на одной вечеринке? Браво, братец, не изменяешь себе, — фыркаю я и, не обняв ни Катю, ни Эльдара, иду на выход. И только маленький Эмануэль хватается за мою руку и идёт рядом. Словно чувствует, что мне нужна сейчас поддержка.

Мы садимся в машину, и разговор постепенно переходит к работе. Мама интересуется контрактами, съёмками, предстоящими проектами. Я стараюсь быть максимально открытой, рассказываю о своих успехах, делюсь планами. О предложении от Антона я им ещё не говорила. Но теперь не удивлюсь, если Антон уже сказал брату. А значит, будут знать все. Но пока никто не спрашивает — я тоже буду молчать. Мне сейчас не до этого. Абсолютно.

Катя и Эльдар поехали на своей машине. Эмануэль захотел со мной. Он снова и снова тянет меня к себе. Его смех, его доверие — единственное, что сейчас способно немного смягчить боль. Я держу его за ручки и понимаю: ради таких моментов я должна быть сильной. Даже если сердце ещё не простило его родителей.

Машина едет домой, и я ловлю себя на том, что каждый разговор — это как ходьба по минному полю. Стараюсь не вспоминать прошлое, сосредоточиться на настоящем. Но откровенно говоря, это всё лажа. Не выходит. Я воскрешаю в памяти событие за событием. То и дело раня себя ещё больше. Может, я мазохистка и мне нравится причинять себе боль? Это единственное объективное объяснение.

Мы входим в дом, всё вокруг кажется знакомым и одновременно чужим. Дом родителей, запах кухни, смех Эмануэля — это всё моё, родное. Но рядом — часть того мира, который я ещё не готова принять.

И я понимаю, что эта встреча — только начало. Начало долгого пути к тому, чтобы снова научиться доверять, улыбаться, любить и принимать всех такими, какие они есть. Даже если сердце ещё хранит шрамы.

Я сижу у родителей и чувствую себя пленницей собственного дома. Каждая комната давит на меня, как будто стены сжимаются, а воздух становится плотнее. Тут тихо, слишком тихо, и от этой тишины хочется закричать, убежать или хотя бы проснуться где-нибудь, где есть кто-то рядом.

°Антон° "Ева, давай поужинаем вместе. Хочешь в самый дорогой ресторан тебя поведу? Не забывай, у нас цветочно-букетный период." — много смайликов.

Я читаю эти слова, и сердце щемит, будто это не просто приглашение, а спасательный круг. Он старается. Знает, в каком я сейчас болоте. И со всех сил пытается меня вытащить.

Да, цветочно-букетный период — это, конечно, переборщил. Но в общем это звучит как шутка, и мне хочется смеяться вместе с ним, хочу быть рядом, хоть ненадолго забыть всё остальное.

Я соглашаюсь. Лишь бы вырваться из этих стен, из этого дома, из самой себя. Лишь бы не думать о пустоте, которая сжала грудь и мешает дышать. Мы пробудем тут минимум неделю, а может и немного дольше.

У папы юбилей, пятьдесят — это не шутки. Поэтому предстоит серьёзная организация, в которую будет задействована вся семья. Я не исключение. Но цель моего приезда раньше — это здоровье отца. Мама говорит, что его часто беспокоит сердце. Что он волнуется за меня. И мне пришлось плюнуть на свой эгоизм и вернуться.

И я приехала. С желанием, что смогу снова что-то почувствовать. В надежде, что мир всё ещё умеет быть мягким и тёплым, а не холодным и предательским.

Я собираюсь, накидываю кардиган, быстро поправляю волосы. Сердце бьётся так, что кажется, оно вырвется наружу.

Я бегу навстречу этому вечеру, как ребёнок, который впервые выходит из комнаты после долгого сна. И чем ближе я к ресторану, тем сильнее это странное чувство: тревога, радость, надежда, страх — всё смешалось в один яркий клубок эмоций.

Это как новая альтернативная реальность. Я иногда её создаю в своей голове, чтобы... банально чтобы не сойти с ума.

Когда такси останавливается, на улице уже довольно-таки стемнело. Некоторые пары покидают ресторан, а мы только приехали. Антон протягивает мне руку, и я выхожу на улицу. Ветер слегка приподнимает мои волосы и раскрывает кардиган. Это буря, отголосок моего прошлого. Именно в этом ресторане Саша подрался с Антоном. А после вынес меня и увёз в своё логово, где стал моим первым мужчиной.

— Ты как, любимая? Всё хорошо?

— Да, спасибо. Давай зайдём внутрь, а то прохладно.

— Конечно. Стол я забронировал, так что проблем не будет.

Мы раздеваемся и оставляем свои вещи в гардеробе. Я осматриваюсь по сторонам и ищу хоть что-то схожее с моим прошлым. Но даже тут всё изменилось. Новый дизайн. Новые сотрудники. Новые посетители.

— О, Антон, привет. Рада тебя видеть, — к нам подходит молодая девушка. Она распахивает объятия и вцепляется в тело моего парня.

Отчего-то внешность девушки и её приятный голос вызывают у меня лёгкую улыбку. Вот бывает — не знаешь человека, а он тебе уже нравится. Потому что она вся такая красивая, светится, улыбается. Я когда-то тоже такой была. Она влюблена, наверное. Только по этой причине девушки светятся...

— Привет, Витуля. Рад встрече, — в ответ обнимает Антон её. — Сколько это мы не виделись?

— Да лет пять так точно. Встречу неплохо было бы организовать. Что скажешь? — разжимают они объятия и смотрят друг на друга.

— Да я за любой движ. Ой, прости, дорогая. Познакомьтесь, это моя одноклассница Вита Ульянова. А это Ева Высотникова, моя девушка, в будущем, надеюсь, жена.

— Очень приятно познакомиться, — протягивает она мне руку для приветствия. Я даю свою в ответ. Тёплая ладонь соприкасается с моей, но я лишь улыбаюсь.

Раньше... В далёком прошлом мне были неприятны касания незнакомых людей. Чувство отторжения на подсознательном уровне срабатывало моментально. Но был один переломный момент в моей жизни, когда я избавилась от этого чувства. Да и много чего потеряла при этом...

— Взаимно, — улыбаюсь ей искренне. Приятно встретить хороших людей. Особенно когда тысячу лет не была дома.

— Вита, ты пришла одна? Хочешь, присоединяйся за наш столик. Как раз обсудим встречу.

— Спасибо за приглашение, но я не одна. Мой парень отошёл в туалет. Сейчас вернётся.

— Ещё круче. Может, вместе поужинаем? — предлагает Антон. Я ничего не имею против. Компания сейчас мне не помешает. Не будет повода лишний раз думать и возвращаться мыслями в прошлое. Отвлечься — лучший из вариантов.

— Спасибо большое за приглашение, но мы уже собрались уходить. Саше недавно сделали операцию, поэтому утомляемость у него ещё высокая. Говорит, хочет отдохнуть.

Я немного напрягаюсь. Совсем чуть-чуть, чтобы Антон не заметил. Будет период, когда я смогу нормально реагировать на это имя. Пока что сложно, учитывая, что мы домой вернулись.

— Операция? Что-то серьёзное? — спрашивает Антон, а я в это время поправляю волосы, которые прилипли к шее. Немного душно сегодня. Да и состояние у меня странное. Вроде была готова вернуться. Вроде успокоилась и отпустила прошлое. Но вот только что-то всё равно беспокоит. Словно вот-вот что-то случится. Кажется, я снова себя накручиваю. Надо будет по приезде набрать ванну воды и расслабиться.

— Ох, это трудная история. Год назад он попал в аварию на мотоцикле. Чудом выжил. Пришлось собирать хребет по кускам. Он не мог ходить долгое время. Благо, он всё-таки решился на операцию, и она помогла. Да и познакомились мы с ним в больнице. Я помогала ему учиться заново ходить. Так и вспыхнули наши чувства.

— Как романтично, — в голос комментирую я.

— Это точно, — отвечает она мне и подмигивает. — А вот, собственно говоря, и он идёт.

Я поворачиваю голову в ту сторону, куда смотрит Вита и... Моё сердце падает на дно океана, туда, где я плавала всё то время. Тогда, когда захлёбывалась, но училась плавать. Чтобы выжить. Чтобы не умереть.

Этого не может быть. Нет! Нет! Пожалуйста, нет!!!

— Ребята, познакомьтесь, Александр Лисицкий, мой парень. А это Антон Добрынин, мой одноклассник. И Ева Высотникова, его невеста.

Саша смотрит на Антона, а потом переводит взгляд на меня. На секунду мне кажется, что в его глазах что-то мелькает, что-то яркое... Но быстро тухнет.

— Приятно познакомиться, — говорит он вежливо и пожимает Антону руку, а потом касается моей.

Ох, двести двадцать — это ничто по сравнению с тем, как сильно меня бьёт от этого касания. А вот по Саше и не скажешь, что его это цепляет.

— А мы знакомы, — грубо говорит Антон. Ох, хоть бы они не начали драку, как в прошлый раз.

Саша отпускает мою руку и переводит взгляд на него. Долго смотрит. Молчит. А потом, как ни в чём не бывало, убивает меня словами.

— Прошу прощения, если это так. Не сочтите меня бестактным. Дело в том, что год назад я попал в аварию, у меня частичная амнезия. Восстановить память полностью не удалось, и какие-то эпизоды так и не вернулись в мою жизнь. Поэтому я честно вас не помню, — ровным, почти спокойным голосом говорит он.

А я?! Я сгораю...

Как так? Он уничтожил меня — и забыл?

— Любимый... — режет слух её слова. Это как знаете, тот самый неприятный скрип по стеклу. Резкий и пронзительный настолько, что барабанные перепонки, кажется, сейчас лопнут. — Ребята предлагали посидеть вместе, но я отказалась из-за твоей утомляемости.

Я смотрю на него, и такое чувство, что вижу впервые. На щеке шрам, которого раньше не было. Он не смотрит в мою сторону, а я не могу оторвать взгляд. Скулы сводит, руки и ноги немеют. Он попал в аварию, а я даже не знала об этом. Мне никто не сказал, не написал. Почему? Неужели я настолько была незначимым человеком в его жизни, что все решили промолчать?!

Ком застревает в горле, слёзы уже на подходе, реальность плывёт. Чтобы не рухнуть, я хватаюсь за руку Антона и держусь что есть сил. Он чувствует моё напряжение. Понимает, что мне нужна опора, потому и обнимает за талию. Ему тоже сложно. Перед ним его соперник, которого он даже избить не сможет, потому что это не поможет выкинуть его из моего сердца. Потому что дело не в Саше. Он вон меня благополучно забыл, а я так и не смогла. Не вышло.

— Некрасиво отказываться. Тем более мне жутко интересно, где мы с вами познакомились. Знаете, сложно жить дальше без недостающего пазла. Всегда кажется, что упустил что-то или кого-то, — голос ровный. Смотрит в основном на Антона, но на последних словах перевёл взгляд на меня.

Зачем он это говорит? Если бы только знал, как мне больно слышать его голос. Как мне хочется кинуться в его объятья и прижаться так сильно... Так...

Вита берёт своего парня под руку и продолжает мило улыбаться.

Что я там говорила в начале, когда увидела её? Милая, добрая, влюблённая? Ох, как ты была права, Ева. Она влюблена в твоего парня. Бывшего мужа. В любовь всей твоей жизни.

— Так за ваш стол или за наш? — Саша как специально словами высасывает жизнь из меня. Надо бежать сломя голову, но вместо этого я снова смотрю на него. Сколько нужно смотреть на человека, чтобы насмотреться?

Антон знал об аварии? Эльдар? Родители? Катя? Кирилл и Ксюша?

Почему никто не написал? Почему они решили, что имеют право скрыть это от меня? А ты бы, Ева, приехала после того, что произошло девять месяцев назад? Ты бы смогла опять простить и забыть?

Конечно! Я и сейчас всей душой тянусь к нему. Сердце вон трещит по швам. Я так долго пыталась себя склеить. Сколько раз я оправдывала его в своих мыслях? А сколько винила? Счёт был равен моим терзаниям. А оказалось, он не помнил меня. Любви нашей. Предательства. Боже, за что ты так с нами?

— Не знаю, — начинает Антон. Думаю, теперь ему кажется это не такой уж хорошей идеей, — Нам с Евой...

— Всё в порядке, давайте за наш стол, — пытаюсь говорить я как можно ровнее. Хотя это очень-очень трудно. — Антон выбрал с потрясающим видом на втором этаже. Когда-то это было наше любимое место. Пойдёмте.

Каждый шаг — словно в пропасть. Каждый вдох — отравляющий. Потому что я не воздухом дышу, а дымом, который образуется при пожаре. Больно внутри. Горит и плавится. Потому что вот он. Идёт за мной. Дышит одним воздухом. Но с другой. А я с другим.

Она была с ним рядом, тогда, когда я пыталась склеить себя. Вот и приговор. Мы не сможем быть вместе. Никогда. Даже если он вспомнит... Даже если узнает... Всё равно не сможем. Потому что цена прощения слишком велика. Мы заплатили её... потеряв всё.

"Да и познакомились мы с ним в больнице. Я помогала ему учиться заново ходить. Так и вспыхнули наши чувства"

Она была рядом. Не ты. Она помогала подняться на ноги. Научиться заново ходить. Жить. Любить. А ты, Ева, жалела себя. Плакала о тех мечтах, которым не суждено было сбыться.

Мы садимся за один столик. Я чувствую, как дрожат руки, поэтому крепко держу бокал, который я сразу же попросила у официанта. Мне нужно немного смелости. Совсем чуть-чуть, чтобы найти силы с ним говорить. Так просто, словно мы давние знакомые. Словно и не сломали друг друга. Не уничтожили.

— Чем занимаешься? — спрашиваю я, будто это обычный интерес. Но внутри меня всё кричит: скажи, что скучал, скажи, что помнишь, скажи, что мы — это не был мираж. Наивно посылаю ему свои мысли. Знаю, что это не поможет, но всё равно делаю.

— После аварии ушёл из компании отца, — спокойно отвечает он. — Сейчас занимаюсь тем, что нравится. Фотографирую. Это не навсегда, но пока восстанавливаюсь, могу себе позволить. Открыл студию, а на днях у меня выставка. Приглашаю вас.

Фотограф. Он всегда любил фотоаппарат. Когда-то он и меня любил сквозь призму экрана. Я помню его руки, как он поправлял объектив, как увлечённо щёлкал кадры. Он был влюблён в мгновения, в детали. А теперь это стало его жизнью. Жизнь без меня...

Я делаю глоток вина и чувствую, как пламя обжигает горло. Господи, за что?

— Фотограф? — я всё же нахожу в себе силы вымолвить хоть слово. — Это… это красиво.

— Красиво и честно, — спокойно отвечает он. — Камера не врёт. Если уметь смотреть, она всегда показывает правду.

Его взгляд цепляется за меня на долю секунды. Мне кажется, что он сказал это нарочно. Камера не врёт. А значит, и я не могу спрятаться. Он видит меня насквозь, как и раньше.

— На выставку приходите обязательно, — говорит Вита. Мы уже сделали заказ и сейчас ожидаем, когда нам его принесут. Она тоже пьёт алкоголь, в отличие от Саши. Много смеётся и смотрит на него так... Как когда смотрела я. Как на идеал. — У Саши не только фотоработы. Он и рисует много. Вы просто влюбитесь в эти работы. Но предупреждаю, они 18+. Вам есть восемнадцать, Ева? — подмигивает она мне и смеётся собственной шутке.

Я киваю, не зная, что сказать. Антон напрягается рядом, его пальцы сильнее сжимают мою руку под столом. Он всё понимает. Он чувствует, как я рвусь изнутри. И от этого ему больнее. Я не хочу причинять ему боль. Не имею права после того, как он поднимал меня с колен. Но чёрт... Это же Саша. Я так мечтала его увидеть...

— Ну что, — оживлённо подхватывает Вита, не замечая всей этой игры подводных течений, — предлагаю тост за встречу! Мир тесен, и такие случайности всегда к лучшему.

Мы поднимаем бокалы. Я прижимаю холодное стекло к губам, но пить не могу. Вино кажется горьким, как яд. Я смотрю на Сашу. Он спокоен, уравновешен. Но пальцы его руки, лежащей на столе, дрожат. Совсем чуть-чуть, но я вижу это.

Может, у него что-то болит? Может, ему плохо? Желание вскочить и прижать его к себе ещё больше.

Саша чуть улыбается, когда ставит стакан с соком на стол. Та самая улыбка, от которой когда-то у меня дрожали колени. Сейчас же я еле удерживаюсь, чтобы не закрыть лицо руками. Потому что в груди всё горит.

Вита, сияя, берёт его за руку:

— У Саши талант. Его работы даже журнал хотел выкупить. Но он упрямый, говорит: «Это для выставки, а не для обложки».

— Спасибо, — отвечает он коротко и спокойно, будто это обычный вечер. Но в его глазах мелькает что-то едва заметное, и я ловлю это мгновение, как утопающий хватает воздух.

— Упрямый… — повторяю я тихо, почти шёпотом. И сама себе улыбаюсь сквозь боль. Да, Саша всегда был упрямым. И это его упрямство когда-то ломало меня, а теперь… теперь убивает.

Антон подливает мне в бокал вина, но я не прикасаюсь. И без алкоголя я пьяна. Пьяна от боли, от воспоминаний, от его близости. Ещё минуту назад мне хотелось напиться и забыться, а теперь — нет. Потому что алкоголь не залечит и не поможет забыть. Знаю, проходила.

— И что снимаешь? — спрашиваю я, чтобы заглушить гул в голове.

— Людей, — коротко отвечает он. — Их эмоции. Настоящие. Без масок.

Он снова смотрит на меня. Долго. Так, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как вспыхиваю вся — от щёк до кончиков пальцев. Господи, перестань. Не смотри на меня так. Я не выдержу.

Антон кладёт ладонь мне на колено под столом. Его жест — будто якорь. Я понимаю: он чувствует, как я растворяюсь, как меня тянет в ту самую пропасть.

Но я не могу оторваться. Не могу. Даже если мне это стоит разорванного сердца.

— А чем ты, Ева, занимаешься? Об Антоне я знаю, через одноклассников иногда всплывает какая-то информация, — улыбается Вита и смотрит на моего парня. Или же у меня галлюцинации и паранойя, или же она с интересом на него смотрит. Да ты что угодно сейчас придумаешь, Ева, чтобы очернить её.

— Я модель, работаю в Нью-Йорке.

— Ух ты, здорово. Саша, ты можешь предложить Еве фотосессию. Прикинь, как круто? Новое лицо в твоём портфолио. Что скажете, ребята, вы смогли бы поработать вместе?

Я снова хватаюсь за бокал с вином. Нет, мне однозначно надо влить в себя лекарство или яд. Без разницы. Всё равно вряд ли я сегодня выплыву.

— Если Ева не против, я только «за», — говорит он. — Но уже после выставки. Хочу, чтобы посмотрели мои работы и решили, достоин ли я вас.

Достоин ли я вас…

Звучит слишком двусмысленно. Слишком.

— Кстати, вы так и не рассказали, откуда мы знакомы?

Я жадно хватаю воздух. Мне кажется, температура в помещении зашкаливает. Словно мы в парилке. Я не могу сказать ему правду. Не могу.

— Ты знаешь Эльдара Высотникова? — спрашивает Антон его. Мышцы лица напрягаются всего на секунду, а потом он расслабляется и опирается на спинку стула, словно полностью расслаблен.

— Да, конечно. Он муж моей бывшей девушки. В прошлом у нас была довольно-таки неприятная ситуация. Но это далеко в прошлом. А что?

— Ева его родная сестра, — дальше говорит Антон.

— Да? Я не знал, что у него есть сестра.

У меня заканчиваются силы. Я не могу. Это слишком. Он вспомнил всех. Всех, кроме меня. Я — то чёрное пятно в его жизни, которое он решил вычеркнуть.

Я хочу подняться и сходить в туалет, но перед глазами всё резко плывёт. Антон подхватывает меня и не даёт упасть.

— Ты как? — в глаза мои смотрит.

— Я хочу домой. Отвези меня, пожалуйста.

— Извините, Ева почти не пьёт. Из-за этого и голова закружилась. Хорошего вечера вам, а мы поедем домой, — он обнимает меня за талию. И это единственное, что держит меня на ногах.

— Так вы придёте на выставку? — добивает Саша меня.

— Спасибо, конечно, но у нас свои планы на эти дни и...

Я чувствую, как его ладонь крепче сжимает мою, словно предупреждает: не вздумай соглашаться. Он пытается оградить меня — я это понимаю. Но внутри всё протестует. Я не могу уйти вот так, сдержав дыхание и оставив всё недосказанным.

— Мы придём, — перебиваю я, и слова вырываются слишком быстро, почти поспешно.

Антон оборачивается ко мне — в его глазах немой вопрос, почти мольба. Но я отвожу взгляд. Я знаю: поступаю неправильно, знаю, что этим сама себе копаю яму. Но желание быть рядом с ним, услышать ещё хоть пару слов, увидеть этот взгляд — сильнее меня.

— Отлично, — кивает Саша, и уголок его губ дрожит, будто он пытается скрыть улыбку. — Тогда я пришлю вам приглашение. Надеюсь, не разочарую.

И он снова смотрит на меня. Долго. Слишком долго, чтобы это было просто вежливостью. У меня сердце в груди будто колотится о рёбра, а пальцы немеют под рукой Антона.

Я выбрала пламя. Я знаю, что оно сожжёт меня дотла. Но я всё равно пошла навстречу огню.

Всю дорогу домой я дрожу. Меня словно в воду со льдом поместили. Я не могу поверить в то, что это правда. Что это не сон. Как так? Почему я ничего не знала?

— Ева, ты как? Давай ко мне. Тебе нельзя оставаться одной в таком состоянии.

Он знает, о чём говорит. Видел уже мои нервные срывы. Как ему удавалось вытаскивать меня из той тьмы, я не знаю. Но каждый раз выходило. Наверное, потому что он слишком хороший. Слишком добрый. Слишком заботливый.

— Скажи мне правду. Ты знал? — дрожащим голосом спрашиваю. Зуб на зуб не попадает. И хоть Антон включил печку, меня всё равно трясёт.

— Ева…

— Ответь мне! — кричу я.

— Я узнал три месяца назад. Твой брат мне сообщил. Но он запретил тебе рассказывать. Вся семья переживала за тебя… Ты была на грани. Тебя бы это сломало. Любимая…

— А сейчас меня это не сломает? Думаешь, мне сейчас легко? — тихо шепчу я. Нет сил кричать. Нет сил ни на что. — Он умирал, а меня не было рядом.

— Ты тоже умирала. Забыла?

— Прошу отвезти меня домой. Я хочу к себе в кровать. Пожалуйста, — уже хнычу я.

— Хорошо. Только прошу — не вини меня. Я лишь из-за любви к тебе молчал.

Когда я попадаю в комнату, срываю с себя одежду и вою, как раненый зверь. Бегу в душ, включаю горячую воду и пытаюсь согреться. Но всё напрасно. Я снова ломаюсь. Я думала, что прошла всё это и выстояла. Но увы…

Почему никто не сказал мне? Почему он забыл только меня? Потому что не любил по-настоящему. Потому что можно забыть всё, но не свою любовь.

Я выхожу из кабинки и замираю напротив большого зеркала. Схватив баночку успокоительных, я принимаю две таблетки. Без них я просто не усну. Тем более сейчас. Руки опускаются к животу и трогают небольшой шрам. Он никогда не даст мне забыть, что произошло тогда. Девять месяцев назад.

Я не была в этом городе почти три месяца. И хоть я выросла в нём, и почти всю сознательную жизнь прожила, сейчас я чувствую себя чужой. Словно меня в нём не рады видеть. Да и чему радоваться, если я сама трусливо сбежала отсюда.

Родные не в курсе, что я приехала. Для них я всё так же отдыхаю и пытаюсь вернуться в себя. Для них я просто сбежала от любви, поверив брату, что Александр Лисицкий меня не любит.

Эх, Эльдар, ты такой самоуверенный, что аж блевать хочется. Ты был прав — вот что я ему сказала, когда смогла вообще говорить. А произошло это через неделю после побега.

Я ждала Его. Лежала лицом в подушку, задыхалась от чувств и слёз. И ждала...

Глупо, скажете, просто сидеть и ждать? Наверное, вы будете правы. Просто мне сложно и больно. Что делать — не знаю. К кому обратиться и довериться — тоже не знаю. Люди, которым я доверяла, проехались по мне танком, ломая и стирая до основания. Мои настройки сбились, реальность пошатнулась, я запуталась в этом всём. Мне страшно и одиноко.

Саша, Люда, Эльдар. Каждый по-своему ранил... Хотя кто-то ранил, а кто-то убил.

И так прошёл месяц. Затем второй. Сбежала я в Карпаты. Сила гор и лесов наполняла меня всегда. Правда, в этот раз чуда не произошло, и никакие силы не смогли меня наполнить и вернуть в себя прежнюю. Я словно сломалась. Причём на физическом уровне. У меня не было сил гулять, есть, дышать. Я словно робот, только поломанный. А потом...

Потом мне стало плохо. Еда перестала усваиваться в моём желудке, и даже минимальные силы и те покинули тело. Я просыпалась от жуткой тошноты и первым делом бежала в ванную, чтобы обниматься с унитазом. И лишь спустя неделю я поняла. Задержка, рвота, головокружение. Это не признаки моего бессилия и апатии к жизни, это признаки двух полосок на тесте.

И снова слёзы, шок, апатия, истерики... Мне девятнадцать, и я беременна. Отец моего ребёнка поиграл со мной и бросил. За два с половиной месяца ни разу не позвонил и не приехал. Ему не нужен этот ребёнок.

А мне?

И когда я задала себе этот вопрос, поняла сразу, что этот ребёнок мне нужен больше жизни. Я хочу его. Я уже люблю его. Все свои чувства к его отцу я отдам малышу. Он никогда не будет нуждаться в любви.

Первую неделю я занималась походами по врачам. Я настолько окрепла духом, что казалось, меня уже ничего не сможет сломить. Я сильная. Я справлюсь ради крохи.

УЗИ подтвердило мои догадки, а именно, что ребёнка мы заделали в первую брачную ночь. Я даже уверена, что это было в коридоре. Потому что Саша как одержимый был мной. Как будто злился на меня. Наверное, так и было. Он злился, что пришлось пойти на крайние меры и жениться на мне.

— Нужны данные вашего мужа, — говорит врач, когда заполняет мою карточку. Я стала на учёт, и сейчас мы заканчиваем регистрацию данных. Вот только её вопрос вгоняет меня в ступор. Я нервно кручу обручальное кольцо на пальце и не знаю, что ответить. — Ева?

Я замужем, но без мужа. Вот так сюр.

Эти обычные вопросы заставили меня задуматься о будущем. Я не смогу вечно прятаться в горах. Я не могу вечность не возвращаться домой. Настанет день, и мы снова встретимся с Сашей. Он увидит нашего ребёнка — и всё пойдёт. Будут вопросы, упрёки. Я не хочу этого. И я пришла к выводу, что Саша имеет право знать. Как бы подло он со мной ни поступил, он — отец этого ребёнка. Даже если он не захочет его видеть. Даже если потребует сделать аборт. Плевать. Мне ничего от него не нужно. Если уж станет совсем туго, я попрошу помощи у семьи. А пока...

И вот сейчас я стою у большой многоэтажки и поднимаю глаза вверх. Там, на тринадцатом этаже, я была когда-то счастлива. Там я оставила свою невинность и получила свой первый оргазм. Там я познала рай и впервые в жизни узнала, что такое ад.

Даже погода не рада, что я сюда вернулась. С самого утра льёт дождь. Противный такой. Правда, он не виноват в том, что я нервничаю. В том, что одежда прилипла к телу, и меня лихорадит. Он ни в чём не виноват. Только я. Только он.

Но наш малыш — он не виноват. Он никогда не почувствует моей боли или же какой-то злости на его отца. Я как любила, так и люблю Сашу. Не выходит вырвать это чувство. Не выходит...

Я захожу внутрь и вызываю лифт. Металлическая кабинка столько раз была свидетелем нашей страсти... Сколько раз Саша прижимал меня к этим холодным стенам и ласкал.

По телу расплывётся горячая лава. Эти воспоминания уничтожают меня, но и питают. Без них я уже не я. А без него...

Сейчас я увижу Сашу. Наконец-то. Я так скучала, что только мысли об этом сводят мой желудок спазмом. А сердце заставляет биться быстрее. Я его увижу...

И что бы он ни хотел мне сказать — я выслушаю. Я хочу знать всю правду. Я хочу, чтобы сам признался в своей лжи. Да, мне понадобилось три месяца, чтобы прийти к этому. Но главное, что я пришла. Что решилась рассказать ему о беременности. Главное, чтобы он был дома. Главное, чтобы не прогнал и не заставил пожалеть о том, что я приехала.

Трогаю в кармане ключи и сжимаю сильнее. Они остались в моей сумочке и всё это время будто ждали своего времени. Так что если Саши не будет дома, я подожду его внутри. Подожду...

Каждый шаг к нужной двери даётся с трудом. Страшно. Да, так, что меня аж трясти начинает. Но я не останавливаюсь. Нельзя. Секундное замешательство — и я могу передумать.

Я замираю у двери и трясущимися руками пытаюсь вставить ключ в замочную скважину. Вот только он не подходит. Саша сменил замок. Я должна была принять это как знак, что мне тут не рады, и свалить побыстрее. Но нет же, Ева уже решила, что сегодня она увидит своего мужа — и на этом точка.

Несмело поднимаю руку и стучу в ту самую дверь, за которой моё тело познало удовольствие. Наши готовки ужинов, секс в каждом углу квартиры, то, как Лисицкий ходил голышом и вгонял меня в краску.

В кармане лежит снимок с УЗИ. Я привезла его для Саши. Пусть посмотрит на чудо, которое мы создали вместе.

За дверью слышны шаги. Я напрягаюсь. Он дома. Ещё секунда — и я увижу его. Увижу. Я слышу звук замка, и...

Когда дверь открывается, я вдыхаю побольше воздуха в лёгкие и замираю. Готовлюсь сказать ему привет, но дверь открывает молодая девушка с полотенцем на голове. Меня настолько это шокирует, что я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Добрый день. Вы к кому? — голос её немного растерян. Ха, у неё растерян голос. У меня внутренности разорвало от её вида.

— Вита, кто там пришёл? — а вот этот голос...

— Извините, я, наверное, квартирой ошиблась, — бормочу себе под нос. Хотя выходит довольно-таки громко. Потому что мне орать хочется. Выть.

— А какая вам нужна квартира? — не замечает она моего замешательства.

— Триста семнадцатая, — вру я.

— Ох, тогда вы точно ошиблись. Вам на этаж ниже.

— Спасибо, — всё, что могу ей ответить, и резко развернувшись, иду в сторону лифта. Нажав на кнопку, я смотрю на табло, на котором медленно меняются цифры. Только третий этаж. Я не могу так долго ждать. Потому что я чувствую, что Вита эта не ушла. Дверь до сих пор открыта, а голос Саши всё так же продолжает звать её.

— Вита, быстрее сюда...

Когда хлопает дверь, я резко подрываюсь и начинаю бежать. Ступеньки под ногами скользят из-за мокрой подошвы, в глазах плывёт, дыхание сбивается, и я начинаю задыхаться.

Сколько я пробежала этажей? Четыре? Пять? Он же не поймёт, что это я приходила? Да куда ему до меня и нашего ребёнка? Он не приехал не потому, что посчитал, что я бросила его и предала. Он не приехал потому, что я ему не нужна была. Вон, у него есть Вита для развлечений. А может, ещё какая-нибудь Маня, Дуня...

Резко останавливаюсь и хватаюсь за грудь. Не могу дышать. Задыхаюсь. Словно кислород перекрыли. Голова кружится, и всё перед глазами плывёт. Я пытаюсь ухватиться за перила, но моя рука промахивается — и падаю.

Моё тело вмиг пробивает жуткая, невыносимая боль. Когда тело скачивается по ступенькам, я не чувствую, чтобы что-то сломала. Но боль везде...

— Девушка, вы как? Где болит? — голос какого-то мужчины я слышу словно в вакууме. — Эй, парень, вызывай скорую, у неё кровь.

— Слушай, ну давай укол уже. Горит всё, — раздражённо прошу я.

— Саша, обезболивающее — это не спасение. Нужно сделать операцию. Есть шанс начать ходить заново, — берёт она меня за руку и так доверчиво смотрит в глаза. Думает, что я на такое куплюсь. Резко вырываю руку.

— Или коли, или проваливай, — грубо говорю. Достали уже они меня все. Вся семья. И она тоже.

— Ну чего ты? Я же тебе как медик говорю, что шанс встать на ноги велик. Со связями твоей семьи тебя лучшие хирурги в мире оперировать будут.

— То есть пятьдесят процентов — ты считаешь это большой шанс? Это, твою мать, половина. А значит, есть шанс, что заденут область, из-за которой у меня отберёт всё тело. Ты хочешь, чтобы я овощем был, да?

— Саш...

— Проваливай, я сказал. Достала уже. Больница другую медсестру не может прислать? Почему ты только ходишь? Устроила себе тут хостел. Душ принимаешь, готовишь еду. Может, и жить ко мне переедешь? Или ты думаешь, между нами что-то серьёзное?

— А вот возьму и перееду. А что ты мне сделаешь? Лежишь тут — ноешь...

— Пошла нахер, — принимаю положение сидя и, схватив подушку, швыряю в неё. Боль нарастает и перемешается по всему телу. И пусть я не чувствую ног, боль я чувствую каждый грёбанный день.

Говорят, я летел на мотоцикле двести двадцать, и, не справившись с управлением, врезался в дерево. То, что я остался жив — чудо. Врачи говорили: в рубашке родился. Кроме сломанного хребта — ещё перелом руки и сотрясение. И именно из-за него образовалась частичная амнезия.

Первую неделю я был под постоянной анестезией. Я почти не приходил в себя. А даже если и удавалось вырваться из вечных кошмаров, я ничего не понимал и никого не узнавал. Врачи запретили мне приносить какие-либо фото или рассказывать истории из прошлого, чтобы не дать моему мозгу построить альтернативные воспоминания, то есть выдуманные. А вот когда я начал узнавать родных, тогда уже принесли и альбомы.

Кого-то я узнавал мгновенно. Стоило взять фотокарточку в руки — я начинал рассказывать чуть ли не биографию об этом человеке. Например мой зять Пашка. Как только я взял их свадебную фотографию с Дианой в руки, сразу вспомнил наше знакомство. Вспомнил, как он брал меня на фирму и учил азам бизнеса. А кого-то вовсе не мог вспомнить. Было много фото. На них — много людей. И многие из них — просто красивые картинки.

Диана издевалась надо мной каждый день. Наверное потому, что я вспомнил её самой первой, когда в палату вошла вся семья. Я осмотрел всех, но поздоровался только с ней.

— Привет, Лисёнок, — попытался я улыбнуться, вот только в ответ на это вся семья начала плакать.

И так уже три месяца моего постельного режима. Говорят, когда человек при смерти, он видит свет в конце тунеля, и это пугает его. После пробуждения появляется дикая жажда к жизни. У меня же ровно. Ничего не хочется. Мне даже плевать, что я не могу ходить. Слёзы родных должны волновать, но и тут ровно. Я как рыба, которая плывёт по течению. Главное — чтобы уколы вовремя делали.

В дверь стучат, и Вита идёт проверить, кто там. Укол так и не сделала мне. И за это... блин, убить её хочется. И я не шучу.

— Вита, ты ещё долго? Кто там? Иди сюда скорее, — кричу я что есть силы. Если немедленно не сделает мне укол, я снова буду бушевать. И это закончится, как и всегда, её слезами.

Зачем она ходит сюда и действует мне на нервы?! Как пиявка прицепилась. Зачем я ей такой калека? Что, нормальных нет на горизонте?

— Пока ты не встанешь на ноги, я не уйду. Понял меня? — в одной из ссор выпалила она мне. — Это дело принципа. Хочу посмотреть, как вечно ноющий мальчик наконец-то сделает шаг.

— Да пошла ты, — вот что я тогда ей ответил. Но и она не пальцем сделана. Достойно ответила.

— Я-то пойду. А ты, Лисицкий, валяйся тут. Слабак.

Что ж, не могу отрицать, что слова её меня задели. Потому я решил хоть как-то отвлекаться и попросил её принести мне гири. Ничего не вдохновляло заниматься спортом, но я занимался. Просто чтобы заниматься. И я хочу сказать, что это очень сильно помогло. Когда твои ноги не работают, руки заменяют всё.

Где-то неделю назад, когда я как раз таки выехал из ванной на своём железном друге (он у меня, кстати, поменялся — раньше был мотоцикл, теперь инвалидное кресло), Вита как раз пришла для уколов и всякой белиберды в виде растираний и всякой хуйни, которая никогда не поможет. Но ей не докажешь.

На мне было только полотенце. Одеваться в ванной неудобно. Это я могу сделать только уже в кровати. Вита настояла помочь. Мы ссорились. Потому что я не нуждался ни в чём помощи и уж тем более в жалости. Как так вышло, что мы начали целоваться, я не понял. А потом она остановилась у моих ног и сделала минет. Ну хоть тут у меня не отобрало, и то хорошо. Хотя кому нужен калека с работающим членом?!

Короче, меня это ещё больше разозлило. Да, сначала было хорошо, но отходняк выстрелил где-то в области сердца. Словно я предал себя этим минетом. Или кого-то...

Так что за эту неделю я стал ещё более невыносим.

Вита возится у дверей и с кем-то там разговаривает. А у меня боль жуткая. Мне укол нужен. Немедленно!

— Вита, кто там пришёл? — ору я. Кто бы ни пришёл, она мне нужна. Сейчас же.

— Извините, я, наверное, квартирой ошиблась...

Тихий женский голос пробирает меня до костей. Кожа покрывается мелкими горошинами, и меня передёргивает. Даже на ногах — мурашки. Пусть я их не чувствую, но вижу. А ещё мне вдруг становится плохо. Сердце словно останавливается. А потом резко тахикардия. Бешеный ритм и проблемы с дыханием.

Голос девушки звенит в голове, как колокол, выбивая всё. В висках такая резкая боль. Адская. Сильнее, чем после аварии.

— Вита, быстрее сюда... — еле нахожу силы крикнуть ей. Мне так плохо...

Вита — медик, она сразу видит изменения и звонит в скорую. Проходит минута, и у меня такое чувство, что сердце реально останавливается, потому что я начинаю орать, прижимая к груди руку. Мне уже было так больно, в один момент осознаю, что я что-то потерял. Кого-то.

Я проваливаюсь в какую-то пучину, которая поглощает меня. Но этот голос... Он зовёт. Слова прорезают сознание и лишают возможности что-либо понимать.

— Там внизу ещё девушка, — мужчина говорит явно не мне. — Пётр остался ей помочь. Кажется, у неё открылось кровотечение. Так что срочно ещё одну машину.

"Саша, спаси меня... Саша, ну где ты... Мне так больно... Как ты мог... Предатель... Саша, ты убил нас. Слышишь? Убил!"

Голос уходит всё дальше и становится тише. А я резко начинаю кричать, потому что кажется, у меня действительно останавливается сердце.

— —

Двух пациентов несут на носилках. Молодой парень с признаками инфаркта, хотя по медицинским показателям это не подтверждается. Такое чувство, что сердце разрывается из-за душевной боли. Так говорят, бывает, когда человек теряет близкого человека. На второй каталке — совсем молодая девушка. У неё открылось сильное кровотечение, и скорее всего она теряет ребёнка, о котором никто не знает, кроме неё.

По правую и левую сторону стоят две машины скорой помощи.

Пациенты лежат на каталках, и их собираются поместить в скорую помощь. Они всего в двух метрах друг от друга. Их душевная связь настолько сильна, что они чувствуют боль друг друга. Они настолько близки, что боль одного — убивает другого.

И в одно мгновение происходит небывалое...

— Остановка сердца, срочно дефибриллятор! — кричит первая бригада.

— Твою ж мать! Она умирает! Уж слишком сильное кровотечение, — кричит врач из второй бригады. — У неё остановка сердца! Срочно!..

Снимок УЗИ выпадает из кармана девушки и приземляется прямо в лужу на асфальте. Никто не замечает этого. Все заняты спасением жизни двух пациентов, даже не зная, что третью жизнь они всё-таки спасти не смогут.

Очередное возвращение из кошмара не проходит бесследно. Я просыпаюсь с криком и в холодном поту. Рука автоматически прикрывает рот, не давая возможности кричать громко. Я всегда так делаю. Автоматом. Боюсь, что кто-то услышит мой крик. Или же узнает тайну.

Обычно рядом со мной спит Антон. После того, как я смогла подпустить его ближе, мне спалось лучше. Нет, не так. Спала так же отвратительно. С кошмарами и душевными терзаниями, которые не покидали меня даже во сне. Но просыпалась я в его объятиях, и почти каждое утро вжималась в его грудь со слезами. Это не крик. Не истерика. Это отчаянное желание не быть одной. Потому что одна я уже была.

Тогда когда проснулась в больнице после операции. Документов у меня при себе не было. И когда я пришла в себя, соврала свои данные. Сказала, что сирота и родных нет. Я не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы меня так видели. Не хотела, чтобы Эльдар трогал Сашу. Пусть он забыл меня и уже с другой, я не хочу навредить ему.

Первое пробуждение было с криком, паникой и мольбой.

— Мой ребёнок? — первый вопрос медсестре. Но она опускает глаза, и я всё понимаю.

— Мне жаль, — тихо говорит она.

Я никогда не была везучей. Родиться в семье с достатком не означает быть счастливой или же что удача всегда на твоей стороне. Я всегда чувствовала себя... несовершенной. Мне хотелось больше, лучше... Отсюда появлялись комплексы, и я закрылась в себе. Саша дал возможность почувствовать себя особенной. Он помог раскрыться и поверить в себя. И именно благодаря ему я всё-таки смогла пойти на тот кастинг. Его фото — это единственное, что осталось у меня, и что не давало забыть, что я могу быть сильной.

Так вот насчёт везения. Я пошла к нему именно в тот день, когда шёл дождь. Именно девушка открыла мне дверь, а не он. И именно в тот день при падении нужно было лопнуть моей селезёнке. У малыша не было шансов.

Да и я была в критическом состоянии. Я могла умереть. Хотелось ли мне этого? Да. Я не буду отрицать, что когда открыла глаза, я не хотела больше жить. Мне казалось, что уже нет смысла в моём существовании. Я всё потеряла.

По какой-то дикой случайности, или по проведению самого бога, но со мной в палате лежала молодая девушка, которая училась на психиатра. Она проходила обучение в Нью-Йорке. А в больницу попала с аппендицитом, когда приехала проведать родителей.

Я была в больнице две недели, и все эти дни она не бросала меня. Дарина вытащила меня из собственного ада. Именно с ней я и полетела в Нью-Йорк. Врачи запрещали мне перелёты. Но я не послушала. Дарине нужно было возвращаться к учёбе, а я не могла оставаться одна.

Сейчас Дарина улетела на практику в Швейцарию. Она уже больше четырёх месяцев там. Наверное, из-за того что я осталась одна, я и подпустила Антона ближе. Потому что я не могла больше оставаться одной.

Дарина говорит, что это пройдёт. Что время залечит мои раны. И настанет момент, когда сны станут обычными. Но никто не знает, когда это время настанет. И я не особо верю, что настанет в принципе.

Телефон оживает сообщениями. Я беру его в руки и ахаю, то ли от ужаса, то ли от удивления.

°380...° "Привет. Это Вита. Извини, что сама набиваюсь, но Саша просил передать приглашение. Ждём вас завтра, по адресу..."

Второе смс от Антона. Но я даже не открываю его. Бросаю телефон и резко хватаюсь обеими руками за шею. Массажными движениями сжимаю её.

Саша просил передать.

Саша.

Саша.

Саша.

Перед глазами само приглашение. Оно довольно таки откровенное. На нём обычное фото и надписи. Ну как обычное... Фото голого живота девушки. Плюс грудь, которую девушка сжимает руками, закрывая соски.

Я даже не замечаю, как начинаю ходить по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Что мне делать? Как быть?

Вита — это та самая девушка, которая открывала мне тогда дверь. Я только сейчас это поняла. Значит их отношения длятся уже давно. Меня он заменил ей. Надо оставить их в покое. Не ворошить прошлые раны. Не трогай улей с пчёлами, если не готов быть искусанным. Да и нечестно с моей стороны лезть в их отношения.

ОН МЕНЯ ЗАБЫЛ!

Разве это не достаточный предлог, чтобы отпустить его? Чтобы не мешать. Не лезть. Я ведь этим делаю Антону больно. Он не заслужил. Он единственный знает о ребёнке. Он поклялся, что никогда не расскажет моим близким. Он дал слово. И пока он держит его, я не могу его предать.

Принимаю душ и спускаюсь в гостиную что-то перекусить. Уже двенадцать часов, и я надеюсь, что дома никого нет. Но увы. За столом папа пьёт кофе и читает газету. Мама суетится возле холодильника. Катя нарезает овощи. Эльдар смотрит в окно.

Вся семья в сборе. Меня что ли все ждут?!

Я прижимаюсь плечом к дверному косяку и набираю в лёгкие побольше воздуха. Знаю, это не придаст мне сил, но я хотя бы попробую.

— О, дочка. Доброе утро, — первой замечает меня мама.

— И тебе, мама, доброе. Только оно далеко не доброе, — на выдохе говорю и снова набираю в лёгкие воздух.

— Привет, — говорит Катя, но я ей не отвечаю. В прошлом я её обожала, как и брата. Сейчас... Тут и так всё понятно.

— Что случилось, родная? Тебе не понравилось вчера в ресторане? Это же твой любимый.

— Почему же? Очень понравилось. Мы встретили старых знакомых там.

— Здорово. Тебе полезно общаться. И кто же это был? — мама так воодушевлённо болтает, даже не замечая моего настроения и сарказма.

— Антон встретил одноклассницу. Они долго обсуждали предстоящую встречу выпускников. Она правда была не одна. С парнем. Представляешь, мам, он попал в аварию год назад и чуть не разбился. Чудом выжил.

Ох как меня трясет в этот момент. И это замечают все. У Кати напрягаются плечи, и она перестаёт резать овощи. Папа отрывает взгляд от газеты и тоже смотрит на меня. Мама просто замирает. А Эльдар наконец-то отрывает свой взгляд от улицы и поворачивается ко мне. Именно на него я смотрю дольше всех.

— Значит вы все знали, — делаю я выводы по их выражению лица. — Все знали и ничего мне сказали? — ору я. — Да как вы смели? Кем себя возомнили?

— Ева, — первым хочет сказать Эльдар. Ну конечно. Глава семьи. Именно он решает всё. Это он запретил им говорить.

— Заткнись! — кричу я и хватаю первую попавшуюся вещь и кидаю в него. Чашка летит, но не достигает цели, разбивается где-то на полпути. — Как вы могли не сказать мне?

— Так было лучше для тебя! Он уничтожил тебя. Ты видела себя в зеркало? Год прошёл, а от тебя только тень осталась. На таблетках сидишь. К психиатру ходишь. Думаешь, мы ничего не замечаем? — бьёт он меня словами. А мне плевать, что они знают или думают. Не имели права. Предали. Они ещё хуже поступили, чем он.

Я снова начинаю хватать посуду и швырять в него. В этот раз ему в грудь прилетает тарелка. Чашка летит где-то в окно. Он надвигается быстро и хватает меня в свои объятья. Сжимает до хруста.

— Я тебя ненавижу! — кричу я и захлёбываюсь слезами. — Ненавижу! Всех вас! Никогда не прощу! Никогда!

Я бью его грудь кулаками. Кричу. Плачу.

— Тс-тс, сестрёнка. Успокойся. Так надо было для твоего добра.

— Да что ты знаешь о добре? — тихо, безэмоционально шепчу. — Ты чёртов эгоист, только о себе думаешь. За всех решаешь, — хныкая продолжаю шептать. — Я думала, он меня не любил и не приехал из-за этого. А он в аварию попал. И никто мне не сказал. Никто.

— Ева, я сам не знал. Я узнал месяцев через пять после аварии. Они держали всё в тайне. Оперировали его за границей.

— И всё равно ты должен был сразу мне сказать. Сразу. Я не прощу вас. Не прощу.

Силы покидают тело. Эльдар подхватывает меня на руки и несёт в спальню. Я помню, что меня укрывают, мама сидит со мной и гладит волосы, пока я не засыпаю.

А там, во сне, я снова и снова повторяю одни и те же слова:

"Саша, спаси меня... Саша, ну где ты... Мне так больно... Как ты мог... Предатель... Саша, ты убил нас. Слышишь? Убил!"

И просыпаюсь в больнице одна. Раз за разом. Круг за кругом. Ад за адом.

Снова я просыпаюсь вымотанная и опустошённая. Правда в этот раз со мной в кровати лежит Антон. Он трогает мои волосы, лицо и тихо что-то шепчет. От него приятно пахнет, и меня это успокаивает.

— Проснулась? — он целует меня в щёку и отстраняется.

— Да. Сколько времени? — пытаюсь я ровно спросить. Но голос сел, и из-за сухости во рту каждое слово царапает внутренности.

— Уже утро.

— Ничего себе, я спала, — пытаюсь ему улыбнуться.

— Выспалась?

— Нет, — устало выдыхаю и приподнимаюсь на локти.

— Опять снились кошмары?

— Они знали, Антон, — вместо ответа говорю. — Они все знали. Как они могли предать меня?

Сама мысль об этом отравляет моё сознание. Ни сердце, ни разум не может принять этот факт. Не складывает всё в единый пазл.

— Малыш, они просто не хотели тебя ещё больше ранить. Ты только вспомни себя...

— Я не умерла. Выстояла. А он? Он чуть не погиб, а я не была рядом. А должна была быть... Я же его жена.

— Была, Ева. Ты уже не Лисицкая. И вспомни, это от его адвокатов пришли документы. Ты до последнего ждала...

— А толку что я ждала? — вскакиваю на ноги. Голова кружится, но внутри такая паника и боль, что кажется, если буду сидеть на месте, меня просто разорвёт на мелкие части. И в этот раз уже никто меня не склеит. — Он был прикован к постели. Понимаешь? Отчего бы я тогда не бежала, я его бросила.

— Ева, ты спасала себя. Ты чуть не умерла на операционном столе. Забыла, что твоё сердце остановилось? Из-за кого?

— Он не виноват. Это я... Он из-за меня попал в аварию. А вдруг он ехал искать меня? — всхлипываю. — Антон, он разбился из-за меня. Это я виновата.

Я устало смотрю в окно, слёзы стекают по щекам, но я даже не пытаюсь их стереть. Это не поможет. Не заглушит мою боль и раны.

— Ты не виновата, Ева. — Антон поднимается с кровати и подходит ко мне. Его руки ложатся на мои плечи и успокаивающе гладят. — Это он не справился со скоростью. Это он не справился с управлением. Это он не справился со своими чувствами и эмоциями. Тебя не было рядом.

— Мы в ответе за тех, кого приручили, — тихо шепчу. Так всегда бабушка говорила. Правда, она это говорила, когда я просила кошку. Она объясняла и разъясняла, что если взял ответственность за кого-то, то не смей его бросать, чтобы не произошло.

— Вот именно, малыш. Он тебя приручил, но даже не смог признаться в своём грязном поступке. Сколько можно было бы избежать проблем. Я не буду отрицать и лгать сейчас тебе, говоря, что мне жаль его. Нет. Он растоптал девочку, от которой я много лет сходил с ума. Я держался на расстоянии, я ждал, когда ты созреешь для отношений. Потому что ты слишком ранимая. Слишком эмоциональная. Я боялся напугать тебя. Боялся сломать. Но упустил момент, когда это сделал другой. Моя вина тоже есть в том, что ты так сильно страдала.

— Нет, твоей вины нет. — Я поворачиваюсь к нему лицом и кладу руку на щёку. Он хороший. Он бы ждал меня. Он бы не давил и не шёл на пролом, как это делал Саша. Был ли у нас шанс на отношения с Антоном в том прошлом? Я не знаю. Я тогда не думала об отношениях. Не планировала и тем более не хотела. Просто Саша ворвался в мою жизнь так неожиданно, что я не смогла даже понять, как успела в него влюбиться. Он занял все мои мысли. Занял всё место в сердце. И больше ничего не интересовало меня. Только он. — Ты и так помог мне. Сколько раз ты возил меня к врачу? Сколько раз контролировал моё состояние, когда я в очередной раз срывалась и пыталась выпить больше таблеток, чем разрешил врач? Ты был рядом. Не давил на меня. Просто ждал.

— Ева, я и сейчас жду. Понимаешь?

— Да. Просто я...

— Ничего не говори. Тебе больно, я понимаю. Нужно время. Я буду ждать, сколько ты скажешь.

— Антон...

Я хочу сказать, что возможно это время, о котором он говорит, так и не настанет. Что даже сейчас, когда у Саши другая любовь, я вряд ли смогу его выкинуть из своего сердца. Я хочу признаться ему, что безумно хочу его увидеть. Желание коснуться к нему настолько велико, что я готова плюнуть на гордость и прямо сейчас сорваться и побежать к нему.

Но я не могу этого сделать. Нельзя просто. Антон этого не заслужил. Он всегда честен со мной. Я тоже должна. Но не сейчас. Позже.

— Так, хватит киснуть. Тебе пора есть. Ты и так сильно исхудала. И то, что ты модель, не означает, что должна питаться воздухом. Давай, дуй в душ и пойдём завтракать.

— Я не хочу видеть свою семью, — признаюсь.

— Не проблема. Тут недалеко кафе, помнишь, ты когда-то любила их фирменные оладьи.

— Да. Они божественны, — улыбаюсь ему и вспоминаю, как он возил меня раньше туда.

— Тогда иди в душ. Я жду.

Через полчаса мы уже спускаемся в гостиную. Даже не сомневаюсь, что вся семья будет в сборе. Из того, что я услышала из их разговоров, пока мы спускались, это обсуждение юбилея отца. Да, я обещала, что буду помогать. Но я не в ресурсе. Они тоже обещали мне много чего, но в итоге нанесли удар в спину. Их защита ранила меня сильнее, чем если бы они сказали правду.

— Ева, дочка, как ты? — мама вскакивает на ноги и сразу же идёт ко мне. Её тёплая ладонь касается моей щеки. В её глазах я вижу сожаление. Но это не поможет. Мне не станет легче. — Ева?

— Мы едем с Антоном завтракать, — вот что сообщаю.

— Зачем куда-то ехать? Я сейчас накрою на стол. Мы ждали тебя, ещё не завтракали.

— Не надо меня ждать. Я не хочу сидеть за столом с предателями.

— Ева, — говорит мягко Антон и обнимает меня за талию, тем самым пытаясь успокоить.

— А что, Ева? Разве это не правда? В этой семье всегда решали за меня. Учиться за границу отправили, хотя знали, что я не хотела. Парня мне выбрали. Жизнь расписали. А тут видите ли, Ева влюбилась не в того. Как же я посмела? Да, Эльдар? Я ведь забыла спросить у тебя разрешения. Это ведь ты решаешь, кто кого должен любить, и кто перед кем ноги раздвигает. Надеюсь, хоть у невестки спросил прежде чем пристроиться?

Это был неплохой день. Антон всеми способами пытался развеселить меня и приглушить эту ноющую боль в области сердца. В принципе, если мне удавалось отвлечься, я забывалась. Я ела сладкую вату, которой он меня накормил после кафе. Я кормила животных в зоопарке, куда он меня привёз. Я даже смогла снять прямой эфир. Я улыбалась...

Но стоило хоть на одну секунду сознанию поймать вайб прошлого — и я тухну. Не внешне, внутренне. Я уже давно научилась надевать эту маску. Курсы актёрского мастерства не прошли даром. Только тогда мне казалось, что это круто, что это пригодится мне в работе. А сейчас... Я использую эту игру в жизни чаще, чем в работе.

— Ты как? Устала, небось? — обнимает Антон меня за плечи, и мы вместе смотрим на лебедей, которые плавают в небольшом водоёме. Мне спокойно и тепло в его объятиях. Единственное, что никогда не сможет сделать Антон, — это вырвать мою любовь к Саше. Или же заменить её своей.

— Устала. Отвези домой, пожалуйста. Я хочу отдохнуть.

— Без проблем. Хочешь, вечером посидим где-то? Или ко мне поедем? — его пальцы касаются моей шеи. Он бережно, словно я хрустальная, гладит кожу. И всё было бы не так страшно, если бы не осознание, что ни одна мурашка не появилась на теле. И за грудной клеткой тихо, как в морге, где сердце уже не бьётся ни в одном теле.

— Спасибо, но я хочу побыть одна сегодня.

— Я понимаю, — пытается сказать он спокойно, но я слышу, как ему неприятно. Но ничего не могу с собой сделать.

Машина мягко катится по дороге, фары разрезают сгущающиеся сумерки. В салоне играет тихая мелодия — пианино, тягучее и немного грустное. Она словно подбирает аккорды к моим мыслям.

Я смотрю в окно, но не вижу ни фонарей, ни редких прохожих. Перед глазами только одно — галерея. Какая она?

Сегодня выставка, и сколько бы я ни пыталась вытолкнуть эту мысль, она возвращалась снова и снова.

Антон ведёт машину спокойно, иногда бросает на меня быстрые взгляды. Он молчит, не задаёт лишних вопросов — и это бесконечно ценно. Но именно его молчание заставляет меня чувствовать вину ещё острее. Я будто предательница, которая сидит рядом с ним, а мысленно — уже далеко, в другом мире, где есть только Саша.

Я хочу сказать правду. Хочу признаться, что не могу не пойти туда. Что если я не увижу его работы, не вдохну воздух этой выставки, то сойду с ума. Но язык не поворачивается. Если я произнесу это вслух, это будет означать признание в собственной слабости. И в том, что всё это время я лишь делала вид, будто учусь жить дальше.

Грудь сдавливает. Я невольно глубже вдыхаю, но воздуха не хватает. Смотрю на Антона — его руки уверенно лежат на руле, он чуть нахмурился, сосредоточен на дороге. Такой надёжный, такой настоящий. Тот, кто рядом, кто бережёт и не бросает.

И в то же время — не он. Никогда не он. Боже, за что?..

Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться от этого хаоса внутри. Музыка в машине будто убаюкивает, вибрация дороги лёгким покачиванием успокаивает тело. Но мысли не останавливаются. Между «хочу» и «надо» снова образовалась пропасть.

— Ева, — тихо произносит Антон. Я едва слышу его голос сквозь дремоту. — Спишь?

Я хочу ответить, но силы уходят. Всё, что удаётся, — чуть кивнуть, оставаясь на границе между явью и сном.

Сон накрывает резко. Я падаю в него, словно в воду. И последнее, что чувствую, — тёплая ладонь Антона, поправляющая моё сползающее с плеча пальто. Забота, которая должна греть. Но меня изнутри продолжает жечь другое.

Я засыпаю с единственной мыслью: вечером я всё равно должна быть там.

Я просыпаюсь резко и сразу хватаюсь за горло. Мне во сне кислород перекрыли. Я была в пламени. Горела и плавилась. Миг за мигом. День за днём.

Я осматриваюсь по сторонам и с грустью понимаю, что давно у себя в комнате. Нет огня. Нет обжигающей боли.

Нет боли?

Я сползаю с кровати и подхожу к зеркалу. Снова в отражении — эта немощная, ни на что не способная жертва обстоятельств. Вечно все и вся решают за меня. А я так — пустое место.

Я устала играть по чужим правилам. Устала притворяться хорошей и доброй. Я злая. Я чертовски злая на весь мир и, в первую очередь, на него.

В прошлом он решил отомстить Эльдару через меня. Вот только вряд ли брат осознал всю степень этого. Нет. Только я. Мне досталось и за Катю, и за Эльдара. А Саша... Он растоптал меня и забыл. Стёр из памяти, как ненужную деталь. И я должна принять это. Должна дать ему жить спокойно. Отпустить. Но я не могу. Он вспомнит меня.

Я даю себе время — неделю. Если он не вспомнит меня за это время, значит, он никогда меня не любил. Потому что настоящую любовь не забывают.

Я принимаю душ тщательно. Словно готовлюсь к нашему с ним свиданию. Пальцами натираю кожу головы. Потоки воды расслабляют мышцы, и я наконец-то наслаждаюсь своими мыслями. Я буду выглядеть шикарно. Я же модель. Пусть смотрит, что потерял. Пусть даже если не вспомнит. Я хочу, чтобы всё внимание было сосредоточено на мне, а не на его девушке.

По телу пробегает давно забытое чувство. Я возбуждаюсь до предела. Рука вжимается в холодный кафель, вторая медленно опускает по телу вниз, задевая острые и возбужденные соски. Глаза закрываются и я вспоминаю как мы с ним принимали душ вместе. Как он касался меня. Целовал. Его член вжимался в мою пятую точку, а губы шептали развратные слова.

— Давай принцесса, раставь ноги шире. Вот так вот...

Его голос в моей голове так отчётливо звучит... Рука находит мокрые складочки и раздвигает их. Пальцы повторяют его движения вторгаясь внутрь и теребя клитор, так же агрессивного и жадно, как это делал он. И я взрываюсь в оргазме, при этом слёзы бегут по моим щекам.

Я люблю его так сильно... Несмотря на всю причинённую им мне боль. Несмотря на то, что в подъезде его дома я потеряла нашего ребёнка. Несмотря на то, что он меня забыл... Я всё равно его очень сильно люблю.

И правильная Ева, та, что из прошлого, — она бы отступила. Не лезла в его жизнь. Не разрушала её. Она бы вышла замуж за Антона и родила бы ему двоих детишек. Жила спокойно. Купалась в чужой любви и хранила бы надежду, что свою настоящую любовь она когда-то забудет.

Но я же не она уже. Я — другая.

Взяв в руки бордовый карандаш для губ, я медленно вывожу чёткий контур, словно черчу границы своей новой роли. Сверху ложится красная помада — густая, сочная, вызывающая. Она словно крик: «Я сильна. Я цела. Мне плевать».

До этого я уже нарисовала стрелки — ровные, будто холодные линии защиты, — и густо прокрасила ресницы. Зеркало возвращает мне образ женщины, которая умеет владеть собой и своим взглядом. Но я знаю — это всего лишь маска. Мир моды научил меня держать лицо, даже когда внутри всё рушится. И этот урок я выучила до автоматизма.

Что ж... пусть никто и не догадается, как мне плохо. Я выстояла однажды в аду — значит, выдержу и сейчас.

Для выставки я выбрала оружие — чёрный брючный костюм. Штанины обтягивают бёдра, клёш идёт от колена, создавая правильный силуэт. Пиджак сидит идеально, но под ним — лишь тонкое бельё. Глубокий вырез дерзок, но не пошлый, а на тонкой грани, где притягательность ещё не превращается в вульгарность.

Волосы я стянула в высокий хвост — чётко, строго, почти воинственно. Высокие каблуки завершили образ, прибавив мне не только роста, но и нужной доли хищности. В отражении — женщина-кокетка, готовая выйти в бой за право хотя бы одним взглядом коснуться своей любви. Любви всей жизни.

Готова ли я?

Безусловно.

А вот он... готов ли он?

Чем ближе я подхожу к галерее, тем сильнее сжимаю кулаки. Но и это не помогает спрятать дрожь в конечностях. Сейчас я его увижу. Да, он будет обнимать и целовать другую, но я смогу побыть ещё немного рядом. Я украду частичку его времени, чтобы потом хранить в сердце воспоминания. Да, горькие… но других у нас уже не будет.

Останавливаюсь перед зданием и осматриваюсь по сторонам. Не то чтобы боюсь кого-то встретить из знакомых — просто не по себе. В такие моменты я жалею, что не курю. Сейчас бы смогла немного отвлечься от мыслей и успокоиться. Интересно, брат всё-таки сообщит Антону, что я ушла из дома, или нет?

Честно признаюсь, что хотела уйти незаметно. К сожалению, не вышло. Потому что прежде чем выйти из комнаты, в мою дверь постучали. На самом деле, знала бы я, что это Эльдар, — не открыла бы. Послала к чёрту и ждала, пока он уйдёт.

Я думала, это мама зашла узнать, как у меня дела. Только на неё не могу сердиться. Да, она тоже не сказала мне. Но я уверена — потому что брат запретил. Миллион доводов ей привёл, почему нужно молчать.

— Что тебе надо? Я спешу, — голос звучит холодно, отрывисто. Я даже не поднимаю на него взгляд, потому что знаю: если встречусь с его глазами, то могу сорваться. А я не хочу. Не сейчас. Не перед этой чёртовой выставкой.

— Нам надо поговорить, — он проходит внутрь, как будто это всё ещё его дом, его право входить в моё пространство.

— Мы всё сказали друг другу год назад. Да и вчера, и сегодня вроде нормально поболтали, братишка, — отрезаю я, захлопывая дверцу шкафа. Сердце колотится, пальцы дрожат, но я не дам ему этого увидеть.

— Ева, не начинай. Я понимаю, что ты злишься. Но я пытался тебя защитить.

— Защитить?! — я резко поворачиваюсь к нему, и воздух в комнате будто трескается от напряжения. — От чего, Эльдар? От правды? От возможности хотя бы знать, что он жив?! Что он прошёл через ад, а я даже не имела права об этом узнать?!

Он молчит. Только сжимает челюсть, как делает всегда, когда не может найти аргументов.

— Да ты вспомни, какой ты стала после него, — наконец произносит он. — После всего, что он с тобой сделал, ты бы опять побежала к нему! Я видел, как ты умирала тогда, Ева. И я не мог позволить тебе снова туда вернуться.

— Ты не мог позволить? — я смеюсь, но этот смех — горький, рваный, почти беззвучный. — А кто ты, чтобы решать за меня, брат? Кто дал тебе право играть богом в моей жизни?!

— Я твой брат! — повышает он голос. — И я не собирался смотреть, как ты опять ломаешься из-за него!

— Поздно, Эльдар. Я уже сломалась. Тогда, когда вы все дружно решили, что мне лучше жить во лжи. Что я не выдержу. Что я слабая!

Он делает шаг ближе, но я отступаю. Между нами остаётся метр — как пропасть. Он больше не любимый брат. Он больше не тот, на кого я смотрю с обожанием. Он тот, кто вместо того, чтобы протянуть мне руку помощи, кинул меня на дно ямы, из которой я до сих пор не могу выбраться.

— Ты не понимаешь, — тише говорит он. — Он был не в себе. После аварии у него амнезия. Он даже не помнил, кто он такой. Зачем тебе было всё это видеть? Зачем рвать старые раны?

— Потому что это мои раны! — кричу я. — И я имею право знать, кто их оставил! И помнить, как они болят!

На секунду становится тихо. Мы просто стоим друг напротив друга — два осколка одной семьи.

— Ева, — он опускает глаза, — я просто хотел, чтобы ты жила.

— Я жила, — выдыхаю. — Только это была не жизнь, а выживание. Ты хоть понимаешь, что сделал? Я сегодня иду на его выставку. Знаешь почему? Не потому что хочу увидеть, как он счастлив. А потому что хочу убедиться, что он правда жив. Чтобы отпустить наконец, — говорю это и сама себе не верю. Потому что отпустить его — подобие смерти.

Эльдар молчит. Потом тихо, почти виновато:

— Антону я ничего не скажу. Но ты снова играешь с огнём, сестрёнка.

Я усмехаюсь и беру сумочку.

— Я уже обожглась, брат. До костей. Так что не бойся — мне больше нечего терять.

И выхожу, хлопнув дверью.

А сейчас я стою у дверей галереи, делаю глубокий вдох и выдыхаю. Простые упражнения от моего личного психиатра. Вот бы Дарина была рядом. Она бы взяла меня за руки — и я бы не чувствовала себя так одиноко в этом мире.

Воздух пахнет краской, свежей бумагой, кофе и дорогими духами гостей. Всё будто застыло в мягком, полированном блеске — пол отражает свет софитов, стены — гладкие, белые, на них ряды рамок. Картины, фотографии, лица людей, улыбки… и где-то среди этого всего — он. Я не рассматриваю пока ничего. Я пришла посмотреть на него, а не на работы.

Сердце бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

Шаг, ещё шаг. Каблуки звенят по мрамору, а внутри — будто тишина после взрыва.

Сначала я вижу спину. Широкие плечи, привычный изгиб шеи. Его походку я не спутаю ни с чьей. Даже через толпу. Я застываю, как будто наткнулась на живую память.

Ту, которая, казалось, умерла.

Он стоит возле своей работы — огромный чёрно-белый портрет женщины в движении. Свет и тень переплелись так, будто сама фотография дышит. Я знаю этот взгляд. Эти руки. Эту манеру ловить момент — будто он всё ещё помнит, как я смеялась, когда он снимал меня.

Нет, Ева, не вздумай сейчас реветь.

Только не здесь. Потом.

И вдруг он оборачивается. Словно почувствовал моё присутствие.

Наши взгляды встречаются.

И мир снова останавливается.

На секунду — может, на миг, а может, на вечность — я вижу, как его глаза чуть расширяются. Он будто не ожидал… будто где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло.

Всего одно мгновение — и мне показалось, что он посмотрел на меня как раньше. С восторгом и любовью...

Но проходит ещё одно мгновение, и он просто улыбается. Тёплая, сдержанная, почти профессиональная улыбка, за которой пустота. Нет, он меня не помнит.

— Ева... — произносит он, будто пробует моё имя на вкус.

— Здравствуй, — выдыхаю я, и голос мой звучит ровно, хоть колени подкашиваются. — Поздравляю с выставкой. Тут красиво.

— Спасибо. Не ожидал, что ты придёшь, — он говорит спокойно, но его пальцы невольно касаются шрама на щеке — привычное движение, когда нервничает.

— Просто захотелось увидеть, — делаю шаг ближе. — Твои работы. Всё-таки это моя сфера обитания.

— Они… о жизни, — отвечает он, чуть усмехнувшись. — О том, что всегда можно начать заново.

Я бы рассмеялась, если бы не этот ком в горле. Начать заново? Он начал. А я — всё ещё живу в остатках прошлого.

— Красиво, — тихо произношу я, глядя на снимок. — Ты действительно… талантлив, — слова даются с трудом.

Он кивает, будто не знает, что сказать. Между нами — этот воздух, густой, натянутый, как плёнка на старом фотоаппарате.

А потом я чувствую, как кто-то кладёт руку ему на плечо. Такое обычное движение вызывает во мне бурю протеста. Она касается его как собственница. А ведь он должен быть только мой.

— Любимый, гости хотят сфотографироваться с тобой, — звонкий голос Виты разрывает нашу тишину. — О, рада тебя видеть, Ева.

— Привет. Я тоже, — нагло вру. Потому что как бы я это ни отрицала, я ненавижу её. За то, что у неё был шанс быть с ним рядом. А меня его лишили.

Я выпрямляюсь, отступаю на шаг. Всё. Дальше — её роль. Его настоящее.

Он поворачивается к ней, улыбается, и в этой улыбке — то тепло, что раньше принадлежало мне.

Я сглатываю, поправляю пиджак, делаю ещё шаг назад.

— Не буду мешать, — тихо говорю. — Ты молодец, Саша. Правда.

Он смотрит на меня секунду дольше, чем нужно.

— Спасибо, Ева. Ты все работы смотрела?

— Ещё нет. Не успела.

— Посмотри, пожалуйста, — мягко говорит. — Мне интересно мнение профессиональной модели. И если что-то понравится — буду рад сделать тебе подарок.

— Хорошо, — говорю и отворачиваюсь. Мне хочется уйти прочь. Пройти мимо этих картин, мимо людей, мимо музыки, мимо всего, что было нами. И я это делаю. Несмотря на то, что обещала посмотреть работы. Я не смогу быть с ним рядом. Не выйдет играть роль. Но перед дверью всё же останавливаюсь. Оборачиваюсь.

На мгновение мне кажется, что он всё ещё смотрит в мою сторону. Я нахожу его глазами — и да... он всё ещё смотрит на меня.

Нет, я не уйду.

Сначала я просто смотрю. Механически. Как зритель. Как робот, которому дали задание. Я пытаюсь рассмотреть композицию, свет, контраст.

Но чем дольше глаза скользят по этим полотнам, тем сильнее мир вокруг начинает расплываться. Это сложнее, чем я представляла. Быть рядом... Но в то же время чужими.

Я каждую секунду хочу сорваться и уйти, пока моё внимание не привлекает один рисунок.

Простой карандаш, серый, почти невесомый. Девушка на диване, обнажённая, с раскинутыми волосами, плавный изгиб талии, расслабленные руки. Её лица не видно, но...

Я замираю.

Каждая линия — знакома. Каждый изгиб — будто мой. С той самой фотографии из студии. Где Саша меня снимал.

Нет, это невозможно.

Нет, нет, нет.

Но что если да?!

Я делаю шаг ближе, вглядываюсь.

И холод пробегает по позвоночнику, до самых пяток. Меня будто ударили. В висках начинает пульсировать. Воздуха не хватает. Сердце — не бьётся, а хлещет болью, как кнутом.

Я хватаюсь за край стены, потому что ноги предательски подгибаются.

А потом взгляд сам падает на следующую работу.

Она — почти копия меня. Только без лица.

Тело, обнажённое, но не пошлое — живое, настоящее, дышащее. Грудь, тонкая линия ключиц. Соски упругие, возбуждённые. А на правой груди, прямо возле соска — родинка. Как у меня...

Боже…

Меня выворачивает изнутри.

Мир в очередной раз рушится.

Шов, что я так долго сшивала, расползается. Прямо здесь, в этой глянцевой галерее, под светом софитов, под шёпот публики, под запах кофе и краски.

Я прижимаюсь спиной к стене. Холод мрамора спасает от обморока. Сквозь гул в ушах слышу только свой неровный вдох.

Он рисовал меня.

Я не ошибаюсь. Не могу ошибаться. Эти изгибы, эти детали — их нельзя выдумать. Это не вдохновение, не фантазия.

Это память.

Это его память обо мне.

Он не помнил имени.

Не помнил любви.

Но помнил тело.

Моё.

Слёзы предательски катятся по щекам. Не театрально, не красиво — настоящие, солёные, горькие.

Я вытираю их рукой, но они всё равно текут. Смешиваются с помадой, оставляя алые следы на пальцах.

Боже, почему так больно?

Столько раз за эти дни я мечтала, чтобы он вспомнил. Хоть что-то. Хоть секунду из нашего «до».

В груди — рваная рана, как будто кто-то изнутри медленно выворачивает сердце.

Я хочу уйти.

Я должна уйти.

Мне нельзя здесь оставаться. Потому что я убиваю себя. Закапываю ещё глубже. Потому что мы не можем быть вместе. Как бы я ни хотела. Как бы ни мечтала.

И тут взгляд натыкается на третью работу.

Она — другая.

На ней — девушка спиной, полностью голая, и чудовище. Огромное, звериное существо. И он держит её так, как никто никогда не держал меня — нежно, бережно, с благоговением. Словно она — самое ценное, что у него есть. И девушка вжимается в него так доверчиво. Так, словно он — её мир. Между ними нет страха. Только любовь.

Я не могу оторваться.

В горле застревает крик.

Это мы. Это он и я. Я уверена в этом.

Его внутренний мир, его боль, его любовь — всё, что он потерял, всё, что мы потеряли. Всё тут. В этой картине.

Он не помнит меня разумом, но душа его всё ещё рисует меня.

Колени подкашиваются. Шум вокруг глохнет. Перед глазами плывёт. Люди проходят мимо, кто-то бросает взгляды — неважно.

Мне кажется, что я снова умерла.

Только на этот раз — тихо. Без звука. Всё, что я есть, всё, что я когда-то чувствовала, снова горит.

Я не знаю, как жить буду дальше.

Я не слышу звуков. Ни музыки, ни шагов, ни голосов. Только гул крови в висках, тяжёлый и глухой.

Пытаюсь выровняться, но ноги не слушаются. Ладонь соскальзывает по стене, и я почти теряю равновесие.

— Ева?..

Боже… Этот голос... Он не даёт упасть в пропасть. Не даёт снова утонуть. Он держит меня в сознании.

Я поднимаю глаза.

Саша.

Он стоит в двух шагах, смотрит на меня так... На его лице — тревога, та самая настоящая, человеческая, не выученная. Без маски, без улыбки.

Только этот взгляд, в котором я вижу что-то, что не могу назвать.

— Всё в порядке? — он делает шаг ближе. — Ты бледная.

Голос тихий, но в нём вибрирует что-то… слишком отчётливое волнение для человека, которого он не помнит.

Я хочу ответить, сказать «да», «всё хорошо», «не переживай» — но губы не слушаются.

Горло будто перетянуто ниткой.

— Да, просто… — слова срываются, дыхание сбивается, — голова закружилась.

И в подтверждение этого меня резко кидает к стене. Саша в один шаг оказывается возле меня и подхватывает под талию. Это не объятие. Он едва касается кончиками пальцев.

Но и этого касания достаточно, чтобы весь мой внутренний мир рухнул окончательно.

Это то самое прикосновение. Тёплое, осторожное, чуть дрожащее. Он всегда так делал, когда боялся причинить боль.

— Может, присядешь? — говорит он, и всё ещё держит меня за руку. Его пальцы тёплые, надёжные. А я не могу пошевелиться. Не могу отпустить.

— Я в порядке, — шепчу. Хотя внутри всё наоборот. Я — не в порядке. Я — разваливаюсь.

Он помогает мне прислониться к стене, взгляд всё время не отпускает мой. В его глазах — нечто непостижимое.

Как будто он помнит всё.

Его дыхание неровное. Слишком он напряжён. Он на секунду опускает глаза на мои губы. Всего секунда — а я, как та спичка, вспыхиваю и сгораю. Потому что стоит мне потянуть лицо ближе, и я смогу его поцеловать. Коснуться любимых губ...

— Я… видел, как ты смотрела на те рисунки, — тихо говорит он, и снова смотрит в глаза, — Они тебе понравились?

Я задерживаю дыхание. Он спрашивает это так... будто ему важно знать ответ.

— Понравились, — выдыхаю. — В них… что-то живое. Очень личное.

Саша отворачивается, смотрит в сторону, будто боится моих глаз.

— Кто это? — не выдерживаю и задаю этот вопрос.

— Это моя муза, — произносит он после паузы, — С этих картин началась моя работа. Они — моя душа.

И вот он снова поднимает взгляд на меня.

И я вижу — нет, не просто вижу — чувствую, как этот миг цепляется за реальность.

Я отхожу от него на шаг. Потому что если останусь — не выдержу.

— Ты говорил, что подаришь мне свою работу. Я хочу эту, — показываю на последнюю картину. Там, где зверь и девушка. Пусть в жизни у нас не вышло. Пусть будет хотя бы на картине.

— Я не могу. Это же... — он делает паузу, прикрывает глаза, и вместе с выдохом отвечает: — Ладно. Тебе её доставят домой. Ты же у родителей пока остановилась?

— Откуда ты знаешь?

— Я... Просто предположил.

— Саша, я потеряла тебя. Вот ты где, — снова Вита мешает нам поговорить.

— Да, Ева выбрала работу, которую хочет.

— Эту? — вполне серьёзно спрашивает и показывает на ту самую картину.

— Да, — отвечает он.

— Но она же не продаётся, ты сам сказал. Все три эти работы не продаются.

Он не хочет со мной расставаться — вот что я понимаю.

— Я же пообещал Еве. Не в моих правилах отступать назад.

— Но Саша...

— Вита, ну хватит уже. Ты ставишь меня в неловкое положение перед Евой.

— Да, спасибо тебе, Саша, за подарок. Но мне уже пора.

Силы покидают тело. Если я сейчас не уйду, то просто рухну. А он не должен видеть меня слабой.

Вита прощается и уходит. Я тоже собираюсь уйти, как вдруг он ловит меня за руку.

— Ты придёшь на фотосессию?

Год назад

Телефон зазвонил слишком рано.

Звук будто вонзился в тишину спальни — настойчивый, раздражающий, неуместный.

Я протянул руку, нащупал мобильный, но не сразу взял. Не хотелось. Нажал на кнопку отключения звука и улыбнулся.

Потому что рядом — она.

Моя Ева.

Моя жена.

Моя маленькая вселенная.

Она спала, свернувшись клубком, уткнувшись лбом мне в плечо. Волосы рассыпались по подушке, щекочут кожу. Я осторожно провожу ладонью по её голой спине, чувствуя, как она дышит — ровно, спокойно. Даже во сне тело реагирует на мои касания. Мелкие гусиные точечки — свидетели этого. Я наклоняюсь и целую её спину.

Хочется зацеловать её всю, хочется уже поскорее войти в неё и увидеть, как раскрывает широко глаза и со стоном кончает. Да, эгоистичные мысли, учитывая то, сколько раз мы вчера повторяли эту процедуру. Но чёрт возьми, разве можно насытиться ею хоть когда-то?!

Боже, я никогда не думал, что человек может настолько принадлежать другому человеку. Не телом, не штампом, не обещанием — а каждой клеткой.

Телефон продолжал вибрировать. Я выдохнул, сжал губы, чтобы не выругаться, и всё-таки взял трубку.

— Ну что там ещё?

На том конце — взволнованный голос юриста.

Слова долетают обрывками: офис… пожарная система отключена… кто-то пытался сжечь бумаги… нужно приехать. Он вызвал полицию, но мне надо приехать срочно.

Я слушаю, но сознание будто расщепляется на две половины.

Одна думает, что делать, кого вызвать, как решить. А вторая — не может оторваться от неё.

Она ворочается, сонно прижимается ближе. Тёплая ладонь ложится мне на грудь. Я замираю. Больше всего на свете мне хочется остаться в её объятьях. Но я же виновник всего того дерьма, что творится в офисе. Пожалел этих тварей, что годами воровали у отца. Зря. Крысу надо травить в начале, потому что она, несмотря ни на что, всегда будет крысой.

— Скоро буду, — сухо отвечаю и отключаюсь. Бросаю телефон назад на тумбу и снова смотрю на неё. На эти ресницы, сочные губы, эту маленькую родинку на груди под соском.

Как я вообще жил без неё?

Я помню, как впервые увидел Еву в клубе. Такая светлая. Она сразу притянула меня взглядом. Как яркий луч солнца. Реально, за два года меня ни разу не тянуло ни к кому после Кати. А тут одно мгновение — и она уже привлекла внимание. Надо было тогда ещё познакомиться. Надо было идти не в обход, а прямо. Но я стратил. Я выбрал грязный путь.

Помню её холодный, надменный взгляд и голос, которым она поставила меня на место, когда я её «спас» от грабителя. Помню, как назвал её дикой. Ох, как загорелись тогда её глаза. Как она вспыхнула. Этот румянец... Он до сих пор меня сводит с ума.

А ещё я помню, как внутри что-то хрустнуло. Что-то словно сломалось, или же, наоборот, наконец-то стало на свои места. Я тогда пообещал себе — она будет моей.

Да, через ложь. Через обман. Через грязный план.

Я струсил и побоялся признаться ей в своей подлости. Потому что она видит меня другим. Не знает о существовании моей чёрной половины.

И теперь главное, что она рядом. И в этом — правда. Не обязательно рассказывать ей ту грязь. Она не выдержит. Не простит. Потому что слишком ранимая. Слишком светлая. Слишком правильная.

Я осторожно наклоняюсь, целую её висок.

Я задерживаюсь ещё на минуту. Просто смотрю. Запоминаю. Каждый изгиб её тела, каждый вздох. Потому что внутри — странное чувство. Как будто что-то сегодня пойдёт не так. Как будто не стоит ехать и оставлять её одну.

Я никогда не верил в эти предчувствия, потому целую её ещё раз, только со всей страстью и желанием. Ева отвечает сонно, бурчит и дальше спит. А я трогаю её лицо и всё-таки встаю с кровати.

Принимаю душ, натягиваю рубашку, брюки. Она спит, не просыпаясь. Перед выходом ещё раз оглядываюсь. Сердце кажется, как будто останавливается. Не отпускает. Ноет и требует остаться с женой. Обнять и никогда не выпускать из объятий. Словно нельзя её сейчас оставлять. Словно если уйду — навсегда потеряю.

Нет. Этому не быть. Нас уже никто не сможет разлучить. Как там в ЗАГСе? Пока смерть не разлучит нас. Потому что мы семья. Потому что мы любим друг друга. Потому что я не позволю. Не отпущу её, даже если она сломя голову сама захочет от меня уйти. Даже если узнает правду, я возьму её в охапку и сожму так сильно, что она даже на секунду не будет сомневаться в моей любви. А потом я буду шептать ей на ухо все слова любви. Рисовать её и любить. Раз за разом. День за днём. Год за годом.

Потому что она мне поверит. Она посмотрит в мои глаза и поймёт, что я никогда ей не врал.

Выходя, я улыбаюсь.

Мне кажется, что впереди у нас всё — годы, путешествия, дом, дети, старость бок о бок.

Мне кажется, что я успею сказать ей ещё тысячу раз, как люблю. Что мы успеем ещё пожить друг для друга.

Но как же сильно я ошибался. Потому что всё, что я буду помнить — это вой сирены, мокрый асфальт и руль, вырывающийся из рук.

И последнее, что вижу — свет фар и её лицо, вспыхнувшее перед глазами, будто фотография, сгорающая в огне.

И темнота.

Тяжёлая. Вязкая. Без конца.

Мечтатель... Какой же я глупый и наивный оказался. Сам разложил сети и в них же запутался. Нет, погряз. Полностью. Ушёл на дно и принцессу свою туда же утащил. Не спас от боли и собственного предательства.

Как же глупо всё сложилось.

Покинув свой "рай в шалаше", где оставил спящую жену, я отправился на такси в офис.

Этот день сложился из маленьких оплошностей, которые и привели к большой трагедии.

Первое — я придурок, даже не заметил, что телефон выпал в комнате.

Обнаружил я это уже в офисе. Возвращаться не было времени, потому что в офисе и правда творился хаос. У Борунова, оказалось, были ещё подельники. Два охранника, которые и впустили его в здание, а этот урод закрылся в архиве. И что он сделал?

Поджёг там всё.

Сука, да я бы лучше его придушил собственными руками, чем отдать сейчас в полицию. Он вреда на сотни тысяч принёс. Благо никто не пострадал и офис не сгорел — вовремя приехала пожарная машина.

Я лично вытаскивал его из здания, в этот момент на меня и напал один из охранников. Я не заметил, как из-за спины он подкрался и нанёс удар тупым предметом. Я, блядь, пошатнулся и рухнул на пол. Они в этот момент и попытались скрыться. Благо полиция приехала вовремя.

Все эти разбирательства, куча вопросов. Мне надо было успокоить Еву, чтобы она не переживала, когда проснётся. Отправив ей смс, я пошёл к медикам, чтобы они осмотрели мою рану.

— Да вас сильно задело. Надо проехать в больницу, — говорит мужчина.

— Да какая больница? Меня молодая жена ждёт в кровати. Мы только вчера поженились.

— Поздравляю вас, молодой человек. Но здоровье прежде всего.

— Я после обеда приеду. Обещаю. К ней съезжу, чтобы не переживала, и сразу к вам.

Врач лишь ухмыляется и машет головой в стороны. Думаю, понимает меня, сам же был когда-то молодым. Да и кольцо у него на безымянном пальце сверкает. Точно так же, как и на моём пальце.

Я женат, чёрт его побери!

Эта мысль вызывает в душе такой трепет и нежность, что мне вдруг петь хочется. Смеяться и танцевать.

Я вызываю такси и ничего не подозревая еду к своей принцессе. Голова болит, зараза такая. Но стоит мне сейчас обнять Еву, и вся боль мигом пройдёт.

Я даже умудрился уснуть в машине. Водитель разбудил меня по прибытии. Меня немного штормит, потому что разморило в машине. Да и ночью я поспал мало.

— Ева, любимая, я приехал! — как только захожу в домик, радостно восклицаю. Вот только малышки нет ни в кроватке, ни в ванной. Вместо неё на комоде нахожу письмо. Ещё не прочитав его, я чувствую боль в сердце. Подсознание колоколами бьёт в виски, осознавая, в чём причина. Но я до последнего надеюсь, что это всё неправда.

...Ты оказался умелым игроком... Виню себя — за то, что позволила поверить в твою игру.

— Нет, блядь! Нет!

Я отдала тебе всё, что у меня было. Как же ты, наверное, смеялся, когда понял, что я клюнула.

— Нет, Ева! Девочка моя! Не пиши этого... Блядь! — ору во весь голос.

Но это оказалась фальшь, созданная для меня, чтобы я влюбилась ещё сильнее.

— Ева! Где ты?

За что? Почему мне? Что я сделала тебе плохого?

Любовь, в которую я так свято верила, оказалась иллюзией.

Ты смог доказать, что доверие — самая хрупкая вещь на свете. Я буду помнить тебя всю жизнь, но не как мужа, не как любимого, а как того, кто научил меня больше никогда не верить словам.

Я не смогу простить...

Поздравляю, игра закончилась.

— Нет! — падаю я на колени посреди этого домика и бью кулаками в пол.

Как она узнала? Почему сейчас? Я же хотел её уберечь от этой правды. Хотел защитить. А в итоге сам же потянул за собой.

Как же ей больно сейчас... Я же сам прошёл этот ад. Это же невыносимо... Я должен её вернуть. Я обниму её, поцелую, всё объясню. Она поверит. Она почувствует, что мои чувства — это не фальшь. Это не игра. Это наша с ней реальность.

Я не помню, как очутился на пороге домика Кирилла. Помню только паническую потребность действовать. Как будто всё тело знало: нельзя стоять. Нельзя слушать чужие слова, когда она не рядом. Я вломился в дом, как в огонь — приглашения не надо. Мелкая всё ещё спала на кровати, где-то в ванной слышался шум воды — Кирилл, значит, в душе.

Я схватил ключи со стола так, словно это были ключи от последнего шанса. В руке они казались горячими, и я вдруг подумал, что мог бы сжечь ими весь мир, если бы это вернуло ей хотя бы улыбку. Но ключи не вернут доверие. Я сжал их до боли в ладони и вылетел на улицу.

В машине рука дрожала на руле, сердце — словно молот — билось в висках, и каждый поворот головы грозил обнажить бездну. Я включил зажигание, и мотор рявкнул, как зверь, который знает дорогу к добыче. Дорога домой казалась бесконечной, хотя на самом деле расстояние было смешно маленьким. Но километры растворялись в моей голове — там эхом отдавались её слова.

Те строки из письма. "Ты оказался умелым игроком..." — как нож, который не выпускают из-под кожи.

Я звоню Диане ещё на подъезде. Благо хотя бы рабочий мобильный утащил с собой.

— Диана... — выхватываю я из динамика, голос у меня становится истеричным, я сам не верю, что произношу.

— Саша? Ты почему так кричишь? — в ответ слышу её сонный, испуганный голос.

Я не могу молчать. В голове — вихрь, который давит на слова, и они вылетают наружу, не по порядку, без связки.

— Она... она ушла. Ева всё узнала... я хотел защитить её, понимаешь? Это была месть, да, я признаю, но я... я влюбился по-настоящему, блядь! Я хотел всё объяснить... я не хотел причинять ей боль, Диана, не хотел!

— Саша, замолчи, дыши, — голос сестры стал ровнее, собраннее. — Медленнее. Что случилось конкретно? Кто прочитал? Почему она ушла?

Я рассказываю, и слова — как ледяные капли — ложатся на горячее сердце. Каждая деталь немедленно оживает и режет. Я слышу через неё: "Я не смогу простить", — и меня ломает. Диана молчит, только вдохи её слышны, и потом — хрипотца:

— Я не ожидала, братик. Я... не знаю, что сказать. Как ты мог? Ты понимал, к каким последствиям это ведёт? Ева... она доверяла тебе. Ты вспомни, что пережила Ангелина. Как она страдала. Была сломлена... Ты же поступил ещё хуже. Намеренно пытался её растоптать.

— Я знаю! — ору я в трубку, и звук эхом отскакивает внутри машины. — Я знаю! Я дурак, я мудак. Но, блин, я люблю её! Люблю — и это правда! Я сыграл ужасно, но она стала для меня всем. Я не могу без неё. Диана, умоляю, не оставь меня в этом. Помоги мне. Скажи, что мне делать.

Она вздыхает так глубоко, что мне кажется — у неё ломается что-то внутри. Тишина на другом конце тянется бесконечно.

— Ну ты натворил... — наконец шепчет она. — Ладно. Слушай меня: успокойся, приедь домой. Я сейчас буду. Мы поговорим. Но не звони ей. Не сейчас. Дай ей время. Ведь лучшее, что ты можешь сделать — показать, что ты изменился, а не кричать, не умолять в трубку. Действия. Сделай так, чтобы она увидела это.

Я не хочу ждать. Но что-то в голосе Дианы — твёрдое и взрослее моего — зацепилось за остатки разума. Она права: мои крики ничего не исправят. Только действие.

— Я еду домой, — отвечаю я ровнее, чем чувствую.

— Придёшь — скажу, что делать дальше, — коротко отвечает она, и связь прерывается.

Я давлю на газ, но машина будто прилипла к дороге. Дыхание рвётся, глаза горят. В памяти — её лицо: то, что мне казалось вечно моё — теперь будто бы зеркало, разбитое на миллион осколков. И я понимаю, что не просто поломал доверие — я обманул человека, который любил меня. Это знание прессует так, что хочется кричать до потери сознания.

Но злость — она другая. Она не на кого-то. Она на себя: за трусость, за расчёт, за то, что заменил человеческое чувство на жестокий план. Я хотел отомстить Высотникову, но забыл, что в этой ставке фигурировала не только месть — там была она. Её глаза. Её голос. Её доверие.

По дороге я прокручиваю в голове варианты, как исправить. В голове рождаются пустые обещания — я выдерну их все на свет, покажу доказательства искренности. Куплю столько цветов, что ей надоест; устрою такое, что забудутся все старые боли; потребую у себя искупления — но разве слова перестанут резать? Разве признание в любви смоет то, что было? Мне кажется, нет. Но я должен попробовать. Я не могу иначе.

Подъезжая к дому, я вижу её силуэт у окна — нет, это мне привиделось, сердце дрожит. Я слепо ищу место парковки, машина скользит, и я почти вбегаю в подъезд.

Уже перед дверью в дом я понимаю, что ключей у меня нет. В спешке я попросту оставил их в домике. Я стучу в дверь, в надежде что она там. Но тишина отдаётся грохотом в моём сердце.

Нервы сдают. Я разгоняюсь и начинаю плечом выносить их. Боль физическую почти не ощущаю, только душевную. Она плачет. Ей больно. Я чувствую это.

Я падаю на колени, потому что ноги отказывают держать меня. И снова — паника, боль, осознание, что я потерял не только женщину, но и себя. И в этот момент, когда хочется всё бросить и утонуть в отчаянии, в мозгу включается одно простое решение: не сдаваться.

Я собираюсь, встаю, вытираю щёки кулаком и уже с другим голосом — не тем, что кричал в панике Диане — с голосом, который мне самому кажется странным, спокойным и твёрдым:

Я верну её и всё исправлю.

Эти слова — клятва, вырванная из горла.

Дав себе пару секунд на переосмысление, я вспоминаю, что установил в телефоне программу Еве, дабы всегда видеть, где она находится. Это не из-за ревности, это чтобы не бояться, что с ней что-то случится. Но мой телефон остался в домике. Мне надо быстро его найти и отследить Еву. Главное — найти, всё остальное потом.

Я не послушал сестру и не стал её дожидаться. Дверь мне так и не удалось выбить, но замок уж точно придётся менять. Но это не главное.

Ева — вот что в приоритете.

Вернувшись к машине, я достал из бардачка ключи от своего байка. Так будет быстрее. Любую пробку можно объехать мотоциклом.

На парковке я достал рабочий телефон и отправил сестре смс, чтобы ехала не домой, а на базу, где мы праздновали свадьбу. Также я написал, чтобы не смела никому ничего говорить — ни о свадьбе, ни о побеге Евы. Нельзя, чтобы Эльдар узнал раньше, чем я доберусь до Евы.

Я всё исправлю. Она будет счастлива! Она простит меня! Должна! Я не оставлю её одну в этом горе.

Надев шлем, я запрыгнул на железного друга и выжал газ на максимум. Улица встречала тёплым ветром, но дышать в шлеме было тяжело. Уже через десять минут поездки у меня ужасно начало болеть плечо. Похоже, я его вывихнул, когда пытался снести дверь. А ещё в глазах плыло.

Всё произошло очень быстро. Меня нещадно затрясло, в глазах потемнело. Я летел по дороге, нарушая все возможные правила дорожного движения. Почти выехав за пределы города, я расслабился. То ли головная боль от удара сыграла в этом ключевую роль, то ли моя безалаберность... Я не тормозил, а ведь впереди жилой квартал. Маленький мальчик, лет четырёх, взялся из ниоткуда. У меня была одна секунда на принятие решения. Я дёрнул руль влево — всего одно мгновение, и меня накрывает дикая, сумасшедшая боль. Я помню, как гасло моё сознание. И последнее, что было в моей голове, — это слова Евы: «И только смерть разлучит нас».

Небеса решили за нас.

Значит, я не достоин её прощения.

Плохо помню, как вышла из галереи.

Как спускалась по холодным мраморным ступеням, как ветер бил по лицу, а город вокруг плыл, как смазанная картина.

Всё тело будто чужое. Ватное, пустое. Ноги идут сами, руки дрожат. Я не понимаю, как дошла до дороги, как вызвала такси — просто делала, чтобы не упасть.

— Куда едем? — спрашивает водитель.

Я молчу. Не знаю. Домой? Нет. Только не туда. Если мама увидит — упадёт в обморок. Если брат… я просто не выдержу. Сорвусь, накричу, скажу лишнее, заплачу, а потом буду ненавидеть себя за это.

— В другую часть города, — выдыхаю наконец. — Кинотеатр «Аврора» знаете? Там, где старые дома, возле парка.

Он кивает, включает навигатор. Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как меня трясёт.

Город мимо — размазанные огни, витрины, чужие лица. Всё это как будто живёт без меня. Я внутри стеклянного шара, где воздух густой, и все звуки глохнут.

А внутри только боль. Глубокая, тупая, как будто шов треснул где-то под сердцем.

Я не знаю, сколько мы ехали. Я была не в машине. Я была там, в его галерее, в его объятиях, в его сердце. И если в реальности совпал только первый пункт. Но мне так хотелось, чтобы были и остальные. Хотелось ухватиться за его рубашку и трясти до тех пор, пока он не вспомнит. А лучше — поцеловать, обнять и никогда больше не выпускать из объятий. Но это невозможно. Он счастлив с Витой. А я...

Когда машина остановилась, я долго сидела, не решаясь открыть дверь. Просто смотрела на знакомый дом.

Только сейчас, когда стою у подъезда, понимаю, как это со стороны выглядит. Приехать к парню и плакать в жилетку о бывшем — браво, Ева. Просто аплодисменты стоя. Но... мне больше не к кому пойти.

Совсем.

Я долго стою перед дверью. Пальцы тянутся к звонку и замирают. Сердце бьётся где-то в горле.

Стыдно. Неловко. Но сильнее всего — страшно.

Потому что сейчас я хрупкая, разбитая, и если он просто посмотрит на меня с жалостью — я окончательно сломаюсь.

Щёлк.

Дверь открывается быстрее, чем я решаюсь нажать звонок. На пороге — Антон.

Без рубашки, в спортивных штанах, с растрёпанными волосами и таким взглядом, будто я только что вывалилась из сна.

— Ева?.. — тихо, будто боится спугнуть. Я открываю рот, чтобы сказать что-то вроде «извини, я случайно», но вместо слов вырывается только всхлип.

Он молча делает шаг навстречу. И этого достаточно. В следующую секунду я уже в его объятиях. Не думаю, не сдерживаюсь — просто прижимаюсь к нему, уткнувшись лицом в грудь.

От него пахнет чем-то тёплым, спокойным, надёжным. Но этот запах не имеет ничего общего с любовью. Это больше похоже... Боже, я буду сейчас катастрофично жестокой. Но мои чувства к нему — сугубо как к брату. Так же сильно я любила раньше Эльдара. Так же тянулась к нему. Так же доверяла. Но Антон ведь любит меня по-другому...

— Тише, — шепчет он, поглаживая по спине. — Всё хорошо. Всё уже хорошо, слышишь? Ева, дыши. Прошу, дыши...

Я не отвечаю. Потому что не верю в то, что всё будет хорошо. Вряд ли у меня хоть когда-то уже будет. Потому что ничего хорошего в моём будущем нет. Но в руках Антона я хотя бы могу дышать.

— Ты придёшь на фотосессию? — спросил он меня перед уходом. Но не это меня поразило. Не это оказалось самым трудным. А его касание. Его рука на моей. Тепло кожи. Дрожь. Взаимная и обоюдная. И этот взгляд, полный любви.

Хоть убейте меня и скажите, что я сумасшедшая, я всё равно от своего не отступлю. Я видела в его глазах... Да, пусть это не любовь, но это точно было что-то волнительное, тёплое, дорогое. И я не могу уже без этого. Без него не могу. Буду задыхаться снова. Буду рыдать, скулить и выть, как волчица на луну, но от своего уже не отступлю. Я должна быть уверена, что он уже не любит. Тогда и только тогда я отступлю.

И, наверное, именно поэтому я приехала к Антону. Я хотела сказать ему, что не получится у нас. Да, был шанс. Крохотный, но был. Я верила, что Саша меня предал, использовал, ненавидел. И лишь поэтому я впустила Антона в свою жизнь. Если бы я знала, что Александр Лисицкий не приехал тогда из-за аварии, я бы никогда не перестала его ждать. Я бы бросила всё и просто приехала к нему.

— Я приду, — дрожащим голосом отвечаю.

— Я буду ждать тебя. Завтра в три.

— Антон... — пытаюсь сказать, но голос ломается. Антон обнимает крепче.

— Не надо. Сейчас не надо, Ева.

Я киваю, прижимаюсь ближе. Слёзы текут по щекам, впитываются в его кожу.

Я плачу за всё — за годы, за ложь, за любовь, за ту девушку, которая когда-то верила в «навсегда». И впервые за долгое время — не держу себя.

А Антон просто стоит, не задавая вопросов, не требуя объяснений. Просто держит. Как будто знает: иногда спасти человека можно только молчанием.

Он снова обнимал, пытался рассмешить и поил тёплым чаем. Потом отправил в душ, и я очень боялась, что сам присоединится. Раньше он часто это делал. А я бы не смогла сейчас касаться другого мужчины. Мои пальцы до сих пор помнят тепло кожи любимого... И это жутко страшно — разрываться.

Потому весь этот год я жила в двух состояниях. Первое — ждала, когда он найдёт. Второе — мечтала вырвать эту любовь, что камнем лежала на груди. Вот только оба состояния были самообманом. Ничего из этого не произошло. И вот теперь я вижу его, разговариваю, а нахожусь ещё дальше, чем была. Мы словно на разных планетах.

Благо, Антон не давит. Он чувствует меня лучше, чем я сама себя. Он снова не давит. Снова даёт время. Снова ждёт. А я использую его. И это слишком жестоко. Так нельзя поступать с человеком, который души в тебе не чает. А я поступаю. Потому что слабая. Потому что всё так же эгоистична. Потому что мне страшно оставаться одной.

Трусиха.

Из душа выхожу в его футболке. Антон уже лежит в кровати и клацает телефон. На экране плазмы на паузе стоит диснеевский мультик. Я забираюсь под плед и прижимаюсь к нему.

— Ты всё-таки поехала на выставку? — блокирует он экран телефона и откладывает его в сторону.

— Поехала, — устало выдыхаю, но посмотреть ему в глаза не решаюсь. Потому что снова начну плакать. Потому что так не поступают с хорошими людьми.

— Ева-а, — выдыхает он моё имя. И в этих трёх буквах столько боли... Пусть он и не признает это. Пусть и говорит, что понимает, что ждёт, что всё равно любит. Ему больно! И виной этому я.

— Я знаю, — тихо шепчу и наконец-то решаюсь на этот шаг. Я сажусь и поворачиваюсь к нему лицом. Обхватываю двумя ладонями его тёплые щёки и смотрю в глаза. Мне уже хочется плакать. Уже хочется выть от внутренних противоречий. Тяжело отказываться от руки помощи... А Антон — это не просто рука в океане, это целый спасительный плот, который не давал тонуть. А я эгоистично его использовала. Но пора взрослеть. Пора самой учиться выплывать. А иначе... Иначе я никогда не выберусь с того дна. — Ты хороший...

— Нет, не надо. Не начинай...

— Надо, — перебиваю его я. — Я должна, понимаешь? Это будет честно по отношению к тебе. Потому что я использовала тебя. Тобой пыталась залечить свою рану...

— Не надо, — он убирает мои руки и целует ладошки. Это так мило и... жутко больно. Слёзы уже собираются в глазах. И в этот раз это не истерика. Это осознание, что я всё делаю правильно. Он заслуживает честности. Любви. Счастья. Я ему этого дать не смогу.

— Я люблю тебя, — эти три слова он ждал как мантру. Я уверена в этом. Потому что мне их он говорил каждое мгновение. Но моя любовь — она другая. Не такая, как его. — Я люблю тебя... Но это не та любовь, которую ты ждёшь. Не та, на которую заслуживаешь. Ты мне скорее друг, брат, просто родной человек. Потому что моё сердце занято... Оно всегда было занято им одним. Как я ни старалась... Даже когда думала, что он меня предал. Даже когда потеряла ребёнка. Даже тогда я безумно его любила. Ты же это знаешь, пусть и молчишь. Я не знаю, есть ли у нас с ним шанс... Но это сейчас не главное. Я хочу, чтобы тебя тоже так же любили, как я люблю его, — слёзы душат, пусть я и не кричу. Внутри паника и страх оставаться одной. Я никому не доверяю больше. Меня все предали. И отпустить Антона — это значит остаться снова одной. Но так надо.

— Ева, девочка моя, не рви эти отношения. Всё ещё может получиться у нас. Мы уедем. Далеко. Я сделаю тебя самой счастливой...

— Не выйдет. Потому что ты увезёшь тело, а сердце и душа останутся тут. С ним. А бездушный и бессердечный человек не сможет полюбить. С тобой будет ненастоящая я, всего лишь оболочка. И мы будем страдать. Оба. А я хочу тебе счастья. Хочу, чтобы ты почувствовал, что такое взаимность. Как это — когда любят тебя, а не только ты. Ты прости меня. Ладно? Мне тоже больно это говорить... Я чувствую себя монстром...

— Ты не монстр, малыш. Ты самый светлый человек, которого я знаю. Даже сейчас, когда тебе больно, ты думаешь обо мне. О моих чувствах и моём будущем. Давай я тебя обниму. Иди сюда.

И он обнимает меня. Прижимает так сильно, что я снова срываюсь и плачу.

— Ну всё, хватит плакать. Ложись поудобнее, будем смотреть твой любимый мультфильм. У нас есть ещё сегодня. Не забирай это у меня, пожалуйста.

Эта ночь навсегда останется в моей памяти. Потому что мы были собой. Вроде всё той же парой, но уже не вместе. Антон продолжал обнимать меня так бережно, словно я хрустальная. Он не целовал меня в губы... Но касался щеки, а больше всего целовал в макушку. Разве не этот жест доказывает, что для человека ты ценен?

Я не знаю, что меня ждёт завтра. Не знаю, как выстою перед новыми испытаниями. Но я уверена в одном: сейчас я поступила правильно. Впервые, наверное, за этот год.

Утро было удивительно тихим. Ни боли, ни тревоги, ни мыслей, что сжирали меня изнутри весь последний год. Только ровное дыхание и странное чувство покоя. Как будто кто-то выключил все звуки в голове, оставив только тёплое утро и запах кофе. Наверное, это и есть чувство правильного поступка. Я всё сделала правильно.

Антон уже не спал. Я услышала, как на кухне звенит посуда, как тихо скрипит дверь холодильника, как он с кем-то разговаривает по телефону, вполголоса, с хрипотцой, как будто боится меня разбудить.

А я лежала на диване, закутавшись в его плед, и смотрела на полоску света, пробившуюся сквозь штору.

Солнце щекотало щёку, и я впервые за долгое время поймала себя на мысли: я жива. Просто жива.

Когда я вышла из комнаты, он уже накрывал на стол. Две тарелки, яичница, тосты, клубника и кофе. Всё как будто из какого-то фильма, где у людей не бывает слёз.

Идеальный мужчина. Девушке, которая его полюбит, очень сильно повезёт. Потому что он будет её оберегать от всех невзгод.

Он поднял на меня глаза — усталые, красные, но с улыбкой.

— Доброе утро, — произнёс он, будто боялся спугнуть.

— Доброе, — ответила я и попыталась улыбнуться в ответ.

Мы ели молча. Только ложки звенели о тарелки. Он то и дело смотрел на меня — будто проверял, действительно ли я здесь. Наверное, ждал, что я передумаю. Но я уже решила.

Я чувствовала, как его взгляд прожигает кожу, но не отводила глаз. Потому что знала: сегодня мне придётся сказать ему то, что он не хочет слышать.

— Я отменил рейс, — произнёс он наконец, будто между делом. — Пусть подождут в Нью-Йорке. Мне сейчас важнее быть рядом с тобой.

Сердце сжалось.

— Антон...

— Не начинай, — поднял он ладонь. — Я не могу тебя вот так оставить. Я вижу, что тебе плохо. Пусть всё рухнет там, но я останусь здесь, пока не буду уверен, что ты справишься.

— А если я не справлюсь никогда? — вырывается у меня. — Ты останешься навсегда?

Он вздыхает и поднимается, чтобы поставить тарелку в раковину.

— Если придётся — да.

Эти слова добивают. Потому что я знаю: он говорит искренне. Он действительно останется. Он пожертвует всем, лишь бы не видеть, как я падаю. И именно поэтому я не могу позволить ему этого сделать.

— Антон, — тихо, почти шёпотом, — уезжай.

Он моргает, будто не верит, что слышит это от меня.

— Что?

— Уезжай, — повторяю твёрдо. — Прошу тебя. Не из-за злости. Не потому что не хочу тебя видеть. Просто… я не хочу больше смотреть, как тебе больно.

Он делает шаг назад, как будто я ударила его по лицу. Да, мои слова звучат сейчас жестоко. Но только так он сможет меня отпустить.

— Ты издеваешься? Ты же знаешь, я не брошу тебя. Пусть не любишь меня, но это не означает, что я должен просто оставить тебя одну. Я буду рядом. Буду поддерживать...

— Вот именно, — говорю я. — Потому что ты пожертвуешь всем ради меня. А я этого не заслуживаю. Потому что ты всё делаешь правильно. Потому что ты настоящий. А я... я не хочу снова разрушить то, что ещё можно спасти. Уезжай, Антон. Пока не поздно. Пока я не причинила тебе такую боль, которую ты уже не сможешь простить. Я хочу, чтобы мы остались близкими и родными... Но друзьями. Не врагами. Понимаешь?

Он отворачивается. Долго молчит. Только дыхание сбивается. Он понимает, что я права, хотя изо всех сил старается отрицать.

Потом медленно выдыхает:

— Я всё равно не могу.

— Сможешь, — подхожу ближе и кладу руку ему на грудь. В глаза его смотрю, и на удивление не плачу. Потому что вот эта уверенность в правильном поступке вселяет в меня веру, что я выдержу и это испытание. — Ты сильный. Ты просто привык меня всегда спасать. Но иногда, чтобы спасти другого, нужно сначала спасти себя.

Он берёт мою руку, прижимает к губам.

— Как же я это всё ненавижу. Я не хочу тебя оставлять одну. Но я хочу видеть тебя счастливой...

Слёзы подступают, но я не даю им выйти.

— Тогда сделай это, Антон. Езжай в аэропорт. Пусть хоть один из нас начнёт жить сначала. Пусть хоть один будет счастлив.

Он смеётся, тихо, горько, с надрывом. Я физически ощущаю его метания и боль.

— Знаешь, ты могла бы стать отличным психологом. Только сама себе ты точно не помогла бы.

— Знаю, — шепчу.

Мы стоим в тишине. Только часы на стене отмеряют секунды. А потом он делает то, чего я не ожидала — просто обнимает меня. Без слов. Без попыток убедить. И я понимаю — он всё понял.

Через два часа он стоит у двери с чемоданом. Собран как с иголочки. Я знала, что надо лететь на встречу, но не хотела тогда этот факт принимать. Боялась оставаться одной. Теперь мне не страшно. Вру. Очень страшно. Страшнее, чем вчера, когда сюда приехала. Страшнее, чем утром, когда отпускала его. Но всё правильно.

— Ты точно не против, что я поживу у тебя?

— Нет, конечно. Я даже рад этому.

— Спасибо тебе, — снова его обнимаю. — Спасибо, что понимаешь меня.

— Я всё равно приеду, если пойму, что тебе плохо.

— Это я тоже знаю.

Он улыбается. Но в его глазах — то самое прощание, которое сильнее любых слов. Тот же ком в горле, что и у меня.

Когда за ним закрывается дверь, я долго стою, не двигаясь. Слышу, как уезжает лифт, как щёлкает замок. А потом просто падаю на пол и обхватываю колени.

И плачу.

Не потому что он ушёл.

А потому что впервые за долгое время я отпустила того, кто действительно хотел меня спасти и помочь. И, может быть, именно сейчас я действительно начала дышать. Потому что впервые за долгое время я подумала за кого-то кроме себя.

Ну что мои хорошие! Готовимся к фотосессии. Оставим ребят наедине. Посмотрим, что с этого выйдет.

А пока, приглашаю на скидку в еще двух моих подписках. На книгу "Бывшие. Притворись моей женой" Это последняя скидка перед финалом!

Нервно поправляю пальто и прячу лицо в его ворот. Буря поднялась неожиданно, и теперь подрывает вокруг меня листья и пыль. Что ж, погода со мной заодно. Она чувствует моё душевное терзание, мою внутреннюю борьбу. Мою личную стихийную бурю. Потому что меня разрывает на части. Я не могу представить, как это будет происходить.

Я стою посреди улицы и высматриваю вход в его студию. Но вместо входа я замечаю парня, который перебегает дорогу и приближается ко мне. Он замирает в каких-то пяти метрах от меня и смотрит во все глаза.

Как я буду позировать для него?!

Как?!

Это же не игра. Это не работа. Это не прошлое.

Это он и я...

Те, что впервые вместе зашли на студию.

Девочка, которая боялась вспышки фотоаппарата сильнее, чем экзаменов. Которая боялась снять с себя одежду сильнее, чем уколов. Которая так боялась его разочаровать.

И парень, который прошлой ночью забрал её девственность. Который открыл ей мир взрослой и страстной любви. Парень, который так неожиданно ворвался в её сердце и занял там всё свободное место.

Эти двое — половинки одной монеты. Две стороны одной медали. Они одно целое, которое раскололось пополам.

И вот сейчас, эти двое — уже совсем другие люди. У них разные жизни. Они живут в разных странах. Делят постель с другими людьми. У них своя жизнь, которая не должна была пересекаться больше. Не должна была... Потому что люди, которые окружали этих людей, сделали всё, чтобы эти двое больше никогда не встретились.

Не судьба, — говорили они.

Не достойны, — думали они.

Нельзя, — сказали они и сделали всё для этого.

А эти двое взяли и пересеклись. Столкнулись, сцепились взглядами и...

— Привет, Ева, — даже не замечаю, как он преодолевает расстояние и уже останавливается передо мной. — Ты рано.

— Да вот... — прочищаю горло и смотрю в сторону. — Решила прогуляться перед... кх-кх... фотосессией.

Не могу же я сказать, что после уезда Антона я проплакала более двух часов. А потом просто не могла сидеть на месте. Зарисовав синяки под глазами, я вышла и просто шла. Ноги болят от усталости, но мне хоть бы что. Я тут. Рядом с ним. Смотрю в его глаза...

— Что ж... — прочищает он тоже горло. — Тогда пойдём.

— Пойдём.

Сказать легче, чем сделать. Потому что ноги не слушаются. Их просто-напросто отбирает. И пусть Саша идёт сзади, я чувствую его дыхание. Он близко... Год я об этом мечтала.

— Может, кофе, чай? — открывая студию, пропускает меня вперёд. Я снимаю пальто и вешаю его на крючок. Непослушные руки подрагивают, и я не могу попасть. Саша забирает его у меня и делает всё сам. — Проходи. Я сейчас.

— Визажисты или парикмахеры будут? Какой стиль съёмки?

— Никого не будет. Мы сами. Я бы хотел снять тебя настоящую — без грима, этих масок и мишуры. Если ты, конечно, не против.

— Мне без разницы. Как скажешь, так и сделаем, — бурчу себе под нос. И это правда. Мне плевать, как я буду выглядеть в кадре. Я просто хочу, чтобы он снимал. Кадр за кадром.

— Ева, молоко закончилось, Раф не смогу сделать, — буднично говорит, а я замираю.

— А с чего ты взял, что я люблю Раф?

— Не знаю, — немного теряется. — Просто я его пью и тебе решил предложить.

Дело в том, что Раф — моё любимое кофе. Саша знал это раньше. Сам же он любил чистый чёрный без сахара. А теперь любит Раф...

— Ладно, коль с кофе не задалось, может, приступим. Мне не терпится с тобой поработать.

Свет в студии мягкий, рассеянный. Белый фон, высокий штатив, запах кофе и фотоплёнки — всё как тогда. Только мы другие. Взрослые. Израненные. Осторожные. Чужие.

— Встань сюда, ближе к свету, — тихо говорит Саша, будто опасается разрушить воздух между нами.

Я киваю, машинально делаю шаг вперёд. Каблуки отзываются гулким стуком по полу, и этот звук, как выстрел, разбивает тишину.

Саша берёт камеру, проверяет что-то в ней, настраивает. Я чувствую — взгляд пронзает, даже когда он за объективом. Он молчит, но будто читает всё с моего лица. Каждую дрожь, каждый вдох.

— Хорошо… немного поверни голову. Да, вот так. Замри.

Голос хриплый, низкий. В нём нет профессиональной холодности. Он словно шепчет не модели, а женщине, которую всё ещё помнит телом.

Я поворачиваюсь. Прядь выбивается из хвоста. Саша делает шаг ближе — тихий, осторожный. Его пальцы касаются резинки и стаскивают её, рассыпая волосы по спине и плечам, поправляет прядь у моего виска. Так нежно, будто он касается воспоминания.

— Так лучше, — выдыхает.

Я не дышу. Не могу. Потому что это прикосновение обжигает сильнее любого прожектора.

Щёлк.

Щёлк.

Кадры сменяют друг друга. Я делаю то, что умею — позирую. Настоящая я осталась за дверью студии, сюда вошла пустышка, которая умеет играть на камеру. В ней нет настоящих чувств. Нет воспоминаний о касании этого мужчины. Нет любви.

Я работаю плавно, уверенно, будто тело моё автоматом вспоминает, как надо: как повернуть плечо, как отвести взгляд, как чуть приоткрыть губы.

Потому что если впустить в эту студию хоть частичку чувств — всё закончится катастрофой. Слёзами. Криками и моей явной болью. А так нельзя. Я должна помочь ему вспомнить без слов.

Но я всё равно чувствую, как его взгляд скользит по мне, по каждой линии, по изгибу шеи, по рукам, которые дрожат едва заметно.

— Ева, — шепчет он где-то из-за камеры.

— Что?

— Не закрывайся. Я хочу видеть тебя. Настоящую. Не позу. Тебя.

Настоящую? Если бы он знал, как страшно быть настоящей рядом с ним.

Я делаю глубокий вдох, откидываю волосы, стягиваю блузку через голову.

Под ней — кружевное чёрное бельё. Тонкие лямки, мягкий гипюр, чуть блеска от света.

На секунду я ловлю его взгляд — и вижу, как зрачки расширяются.

Да, он замер. Рука, держащая камеру, чуть дрогнула. Он будто забыл, где находится. Фотограф, который работает в стиле «ню», замер, когда увидел меня в белье. Значит ли это хоть что-то?

— Продолжай, — едва выдыхает.

И я продолжаю. Потому что если остановлюсь — заплачу.

Я вспоминаю, как когда-то покупала такой же комплект. Тогда это было для него. Для первой настоящей съёмки. Но я забыла его дома и тогда осталась без ничего. Он снял меня «ню», говорил, что это не про тело, а про душу. Что я самая красивая, когда не боюсь себя.

Щёлк.

Щёлк.

Я двигаюсь плавно — изгибаю спину, поворачиваюсь боком, опускаю взгляд. Саша подходит ближе, касается плеча.

— Не так. Расслабься, — тихо говорит.

Его ладонь ложится на моё плечо. На секунду — тишина. Только дыхание. Его и моё. Смешанное.

Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются.

Он будто хочет что-то сказать, но не решается.

А я — не должна. Мне нельзя говорить то, что требует сердце. Оно просит кричать о любви. Просит рассказать ему правду. Просит в ответ его любить...

Я не должна этого хотеть. И всё же…

Медленно, почти машинально, я отстёгиваю лифчик. Тонкие бретели спадают с плеч. Ткань падает к ногам. Воздух между нами густеет.

Он перестаёт фотографировать.

Просто стоит.

Смотрит.

И молчит.

Я чувствую на себе этот взгляд.

Я прикрываю грудь рукой, как и положено модели, и продолжаю позировать. Но в моей груди сейчас такой Армагеддон. Сердце стучит гулко, на коже выступают мурашки. И пусть Саша продолжает фотографировать, я знаю, что он смотрит сквозь призму объектива. Но видит ли он сердцем? Или же только глаза видят меня?

Я снимаю юбку и остаюсь в одних кружевных трусиках. Дело не в желании раздеться перед ним. Возбудить. Нет. Я хочу, чтобы он вспомнил это тело. Как обласкал его. Как сводил с ума и сам сходил. Как сильно он жаждал его получить.

— Ты счастлива? — неожиданно спрашивает он. Я замираю и поднимаю устало на него глаза.

— Ты счастлива? — голос его дрогнул, а у меня сердце упало в пятки. В его голосе то ли мольба, то ли надежда...

— Я всего один раз в жизни была счастлива, — с горькой усмешкой отвечаю. Какая же это боль — смотреть на него и не сказать всю правду, о том, что счастлива я была только с ним. — Больше так не выходит.

Вот бы можно было сказать ему правду. Не скрывать больше нашего общего прошлого. Сказать, что я любила его, а он... Надеюсь, и он любил. Ведь если бы не любил, не хранил бы свою музу под десятками замков. Но ведь нельзя... Если он не вспомнит, я навсегда останусь тут, в этом мгновении, которое невозможно будет изменить. Я не могу его заставить вспоминать.

— А ты счастлив? — его глаза поднимаются вверх и ловят мои. Такое чувство, что взгляды скрещиваются навечно. В его тёмных океанах я плавала в любви, а потом тонула... Но это были самые счастливые моменты в моей жизни. Больше не выходит.

— Счастлив ли я? — переспрашивает и скептически хмыкает. — Нет, не выходит, — убивает меня взглядом. Словами. Чувствами, которые вдруг нахлынывают на меня. С головой накрывают.

Не счастлив! Не счастлив! Не счастлив!

— Ты любишь её? Виту любишь?

Я стою посреди фотостудии, на мне только нижняя часть белья, которая оставляет ожоги на моей коже. Оно словно проволокой царапает и приносит боль. Потому что когда-то в прошлом он снимал с меня такой же комплект белья. Целовал, ласкал... А сейчас смотрит только на тело, душу не видит. Для него я модель, с которой он захотел поработать. Для него я — как все. А он? Если бы он понимал, как больно мне двигаться, дышать, быть просто рядом с ним. Вспоминать нашу единственную фотосессию. Помнить её, перематывать и хранить в сердце. Это ведь единственное, что у меня осталось. Как жить без этого?

— А что такое любовь, Ева? — делает шаг он навстречу мне. Клянусь, мне показалось, что это был порыв. Резкий, быстрый, необдуманный. А потом он резко останавливается. Делает глубокий вдох и отворачивается.

— Что такое любовь? — повторяю я за ним. Я задыхаюсь. Кислород вдруг перестаёт попадать в лёгкие. Хватаюсь за голый живот и вжимаю в него ладонь. Все внутренности выворачивает.

— Любовь — это боль. Жуткая. Отправляющая. Лишающая возможности жить без неё. Ты наркоман. Без дозы усыхаешь. Умираешь. А твоя любовь... она травит всех. Но ты умираешь без неё. Раз за разом. Не живёшь — существуешь. Любовь — это самое эгоистичное желание человечества. Каждый хочет её себе. Делает поступки, которые могут убить любимого.

Резко поворачивается он ко мне. А у меня вдруг перед глазами всё плывёт. Он обо мне говорит? Это я эгоистка, чуть не убила его? Он это образно? Или же правда чувствует так? Я убийца в его глазах, а не муза. Помнит или нет, но он точно так чувствует. Пустота в животе вдруг разрастается. Резко, быстро, поглощающе. Она покрывается чёрной сеткой, убивая всё живое внутри. Ноги подкашиваются в коленях, и меня резко бросает в сторону.

— Ева, — за одно мгновение он роняет фотоаппарат и ловит меня. Его руки держат меня за талию, а глаза замирают напротив моих. — Ева-а, — как мантру произносит. В моих глазах слёзы боли предательства. Мы предали друг друга и убили. — Ева-а...

Я дёргаюсь и вжимаюсь губами в его губы. Выходит это спонтанно, резко и до одури мне нужно. Умру, если он меня не поцелует. Мне нужно это. Сейчас. Хотя бы один раз. Умру...

Я врываюсь в этот поцелуй, как в бездну. Без права на спасение. Без воздуха. Без страха.

Губы Саши сначала застывают — он ошарашен, не верит, будто пытается понять, сон ли это или реальность. Но проходит секунда, и всё рушится. Все стены, все запреты, все годы. Он отвечает. Резко. Глубоко. Так, будто хотел этого всю жизнь.

Это не нежность. Это не поцелуй влюблённых — это срыв. Его. Мой. Наш.

Это боль, заключённая в движении губ. Это отчаяние, смешанное со злостью, обидой и той самой любовью, которую мы оба зарыли заживо.

Его руки хватают меня за лицо — грубо, судорожно, будто боится, что я исчезну. Пальцы дрожат. Плечи напряжены. Он прижимает меня ближе, сильнее, до боли в груди, до того, что я чувствую, как его сердце бешено бьётся в унисон с моим.

Я не думаю. Не дышу. Не живу. Я просто есть — здесь, в этом мгновении, в этих губах, в этой оголённой до нерва любви. От него пахнет так же, как раньше — кожей, кофе и чем-то, что я не могла забыть, даже когда старалась.

И когда он чуть прикусывает мою нижнюю губу, я тихо стону. От боли. От счастья. От всего сразу.

Мир рушится вокруг — софиты, фотоаппараты, объективы, голоса за стеной. Ничего не существует. Только он.

Мой ад и моё спасение.

Саша будто сходит с ума. Его пальцы скользят по моей шее, вниз, к ключицам, оставляя следы, которые горят. И я чувствую, как в каждом движении — гнев, отчаяние, любовь, проклятие. Он будто целует меня так, чтобы наказать. Чтобы вспомнить. Чтобы убедиться, что я настоящая. А я… я не сопротивляюсь.

Потому что это и есть мы.

Разрушенные. Грешные. Одержимые.

Наши губы расстаются лишь тогда, когда дышать становится невозможно. Он прижимает лоб к моему, тяжело дышит.

Мы молчим, потому что любое слово разрушит то, что сейчас держит нас обоих на плаву. Пусть иллюзия. Пусть похоть. Пусть этот секундный порыв и помешательство. Но для меня это разряд двести двадцать вольт. Для меня это шанс жить. Он спас...

Я просто провожу пальцами по его щеке — там, где пробивается щетина, где дрожит кожа.

И в этот миг я понимаю: мы — две половины одной боли.

И сколько бы раз мы ни пытались от неё убежать, всё равно возвращаемся, пусть даже неосознанно. К губам, к дыханию, к этому безумному, неправильному нам.

Он снова тянется ко мне — медленнее, мягче. И теперь в этом поцелуе уже нет злости. Только любовь. Голая, раненая, настоящая. Та, о которой мы молчим. Та, без которой невозможно жить.

Какой кошмар!

Я бегу всё по тех же улицах столицы, по которых ещё час назад шла пешком на встречу к нему.

Тогда ещё верилось, что это хоть что-то может значить. Что стоит коснуться к нему и он всё вспомнит. Потому что любовь не забывают. Но вместо этого я чувствую себя полной идиоткой.

Когда тишину студии разорвал грохот двери и весёлый голос девушки Саши, нас обоих словно холодной водой облили. Я отскочила от него, а он... Он раздражённо прикрыл глаза на секунду, а потом резко выпрямился.

Мне вдруг стало так плохо.

— Любимый, ты тут?

Вита вошла в комнату вся при параде. Короткая кожаная юбка, сверху куртка короткая, волосы распущены, яркий макияж. И я... Сижу на холодном полу в одних трусах, я даже грудь не прикрываю. Просто... Я с ума сошла от его поцелуя. Это было... Боже, это было так больно и так сладко одновременно. И мне показалось, что он всё помнит. Что между нами сейчас та самая химия, что и год назад. А потом врывается Вита, а Саша в мою сторону даже не смотрит.

— Как это понимать? — замирает она по середине и уж слишком ядовито смотрит на меня. И пусть Саша стоит в паре метров от меня, мне кажется, она чувствует что-то. Да, в этой студии даже воздух заряжен энергией, которой бьёт, стоит к ней коснуться. — Что здесь происходит?

— Ничего не происходит, — спокойно говорит Александр и возвращается к фотоаппарату. Поднимает его с пола и листает кадры, сделанные со мной. — Мы работаем с Евой.

Работаем...

Да я только что сердце своё чуть не вырвала, так сильно оно рвалось наружу. К нему... А у него ничего не происходит. Боже... Что я тут делаю?! Я сейчас начну плакать, орать, истерить... А у него ничего не происходит.

Я молча поднимаюсь на ноги, хватаю вещи и в ускоренной перемотке начинаю одеваться.

— Ева, мы ещё не закончили, — не глядя на меня говорит. Я же только и чувствую прожигающий взгляд Виты в спину.

— Для меня закончили, — на выдохе говорю. Я тут никто. Вот она его реальность. Его девушка. А я... Просто голая девушка, которая понравилась ему визуально, и ему захотелось ответить на мой поцелуй. Потому что это я поцеловала. Не он...

Я касаюсь нижней губы, которая до сих пор помнит его поцелуй. Нет, это слишком. Я не готова. Я всё та же слабая. Да, есть девушки-воины, которые и в огонь, и в воду ради любви. А я... Я привыкла быть под чьим-то крылом. Чтобы обо мне заботились. Со мной нянчились. Я вовсе не смелая... Я...

Да, я трусиха. И прямо сейчас я отказываюсь бороться. Я вернусь в Нью-Йорк и продолжу своё существование. В этот раз в одиночку. Но я буду строить себя новую. По кирпичику, день за днём. И когда-то... Возможно, когда-то я стану сильной. А пока...

— Спасибо за чудесную съёмку. Фото пришлёшь мне на почту, — хватаю свою сумочку и не глядя на него пытаюсь покинуть комнату. Остался последний штрих: схватить пальто и уйти. Вита стоит в проёме, её руки скрещены на груди, она злобно полирует меня взглядом. Ух... Так смотрит, словно увидела впервые. Больше я не вижу в ней доброты и милоты. Острые скулы, пронзительный взгляд, губы плотно сжаты.

— Ева, — хватает меня за руку Саша. Я не могу к нему повернуться. Не могу. Потому что если я взгляну в его глаза, то клянусь, я умру. Не хочу видеть в них ошибку.

Я. Не. Ошибка.

Наше прошлое не ошибка.

Это было в реальности.

— Ева, не уходи. Давай закончим. Если ты стесняешься Виту, она сейчас покинет студию.

— Я? Да ты охренел, Лисицкий. Я прихожу к своему парню, а он тут с полуголой девицей не понятно чем занимается.

Я прикрываю веки. Хочется выплеснуть всю боль на неё. Хочется дать сдачу. Но я не могу... Нет сил. Я жутко устала что-то кому-то доказывать. В любви не бывает доказательств. В любви всё понятно без слов.

— Вита, это работа. Сколько раз тебе это объяснять?

— Классная работа: пялится на голые сиськи и письки.

Ох, как далека она от мира искусства. Хотя в начале нашего знакомства мне казалось, она так восторгалась талантами своего парня. Хотя, я не могу её судить. Такого красивого парня тяжело не ревновать...

— Вы тут поговорите, а мне пора, правда. Спасибо тебе за отличную фотосессию. Ты талант, — я поворачиваюсь к нему, но в глазах так и не решаюсь посмотреть. Мой взгляд останавливается где-то в районе скул. Всё тех же любимых...

Высвободив свою руку, я схватила пальто и ушла, тихо прикрыв дверь. Эта тишина была секундной, потому что потом, внутри, орало во весь голос подсознание. Оно просило вернуться. Просило рассказать ему правду. Пусть он всё равно не вспомнит, но по крайней мере он будет знать правду. Не будет жить во лжи. Но я не могу.

И вот сейчас, пробежав больше квартала, я ловлю такси. Водитель настоятельно врывается в подсознание, раз десятый спрашивая, куда ехать. Походу моего "просто прямо" ему уже недостаточно.

— Отвезите меня к маяку, знаете где он?

— Насколько я помню, он один у нас в городе.

— Тогда давайте туда.

Ехать домой или к Антону — не вариант. Просто мне сейчас нельзя закрываться в помещении. Я сойду с ума. Я захочу успокоиться, поспать, а для этого мне придётся выпить таблетки. Уверена, ни одна, ни две не помогут. А больше опасно. Знаю, уже пробовала так. И это было ошибкой. Поэтому сейчас я хочу к морю. Хочу в то место, где мы были вместе.

Именно Саша показал мне его. В тот вечер он рассказал мне правду об отношениях с Катей и поступке моего брата. И я поверила ему. Выбрала его. Клялась, что ни за что не передам. А сама... Сама сбежала. Оставила его одного. Он выживал в тот период, когда я была далеко. Без меня. И это понятно, что он выбрал другую, предпочёл забыть и стереть только меня.

Любовь — это боль. Жуткая. Отправляющая. Лишающая возможности жить без неё. Ты наркоман. Без дозы усыхаешься. Умираешь. А твоя любовь... Она травит всех. Но ты умираешь без неё. Раз за разом. Не живёшь — существуешь. Любовь — это самое эгоистичное желание человечества. Каждый хочет её себе. Делает поступки, которые могут убить любимого.

Он прав. Моя любовь травит людей. Убивает. Саша, Антон... Они были рядом, а я нет! В обоих случаях я выбрала себя.

— Девушка, мы приехали.

В такси я ещё просидела минут десять. Как оказалось, я вышла без налички из дома. Пришлось повозиться ещё с переводом на карту водителя.

Покинув такси, я первым делом сделала глубокий вдох. Лёгкие моментально заполнились прохладным морским воздухом. Легче не стало, но появилось чувство какого-то удовлетворения. Словно я тут. На своём месте. Где и должна быть.

Закутавшись сильнее в пальто, я спустилась ближе к морю. Ветер беспощадно бил по лицу. Обжигал, как пламя. Я держалась. Хотелось просто подумать. Попытаться хоть что-то понять из происходящего. Почему моя жизнь такая запутанная? Где конец этим лабиринтам и проблемам?

Я даже не заметила, как слёзы потекли по щекам. Кожу ещё сильнее стало обжигать. Что морю и ветру до моих проблем? Им разве меня жалко? Никому не жалко, и я должна перестать жалеть себя. Потому что взрослая жизнь — слабых ломает. Я уже это проверила на себе.

— Ева, — слышу я голос, которого тут никак не может быть. Это галлюцинация. Это наваждение. Это, чёрт возьми, просто моё самое заветное желание. Чтобы он был тут. Чтобы нашёл. Чтобы вернул меня в свои объятья. — Ева-а...

Я останавливаюсь, но не поворачиваюсь. Не хочу, чтобы эта иллюзия растворялась. Хочу ещё слышать его голос. Пусть он и будет игрой ветра и воды. Мифом моих желаний.

— Ева, — его голос рядом с моим ухом, а руки на талии. Нет, мне давно пора в психушку. Давно пора. — Куда же ты так быстро бежишь? Я не успеваю за тобой...

Нет, боже, прошу тебя, пусть это будет правдой. Пусть это будет он. Потому что его голос... Он из прошлого. Его дыхание сейчас обжигает нежную кожу, куда сильнее, чем ветер. Потому я так сильно его люблю, и ещё минуту назад кричала, что откажусь от НАС. А теперь...

Пусть это будет он. Чтобы обнял и сказал, что в этот раз никуда и никогда не отпустит. Что мы прошли все жизненные испытания. Что мы заплатили свою цену за прощение. Что мы...

— Эх ты, принцесса...

Моё сердце падает в пятки, и я резко поворачиваюсь. Потому что не верю. Всё так же не верю, что это он. Ведь никто не называл меня принцессой, кроме него.

— Са-ша-а, ты настоящий? — мой голос дрожит. От холода зуб на зуб не попадает. Но в груди так горячо. Горит ведь. По-настоящему.

— Я да. А вот ты нет.

— Что? — не понимаю я его.

— Я же просил тебя, покажи мне себя настоящую. Или думаешь, сняла с себя одежду, и смогла этим прикрыть свою душу? Ты же играла на камеру.

— Но... Раз я была там не настоящая. То какая я настоящая?

Мы говорим так, словно не было этого времени порознь. Так, словно он никогда не забывал меня. Так... Словно мы до сих пор полны любви друг к другу.

— Пойдём, я покажу тебя настоящую.

Он переплетает наши пальцы и ведёт меня в сторону маяка. Я ничего не понимаю. На секунду мне кажется, что я всё-таки перед этим приняла таблетки и забыла, и сейчас... Это мой сон.

Краем глаза успеваю заметить байк. Когда я спускалась, его там не было. Получается, он приехал на нём? Хотя Вита тогда говорила, что Саша больше не ездит... Ну, после аварии. Нельзя. Опасно.

— Это твой?

— Мой, — продолжает идти впереди и при этом не отпускает мою руку.

— Но тебе же нельзя.

— Нельзя. Но это единственное, что спасало меня от срывов.

— Срывов?

— Потом. Всё потом, — он резко останавливается, ловит меня за щёки и смотрит в глаза. Мои слёзы уже высохли, но глаза всё равно на мокром месте. Потому что это сон. Сказка. И я очень боюсь, что это не моя реальность. — Я обещал показать тебе настоящую. Сейчас ты её увидишь.

Он открывает дверь ключом, пропускает меня вперёд и заходит следом. Я хочу повернуться к нему лицом и спросить, что всё это значит. Но не успеваю. Потому что перед моим взором открывается совсем другое помещение. Тут сделали ремонт. Красиво, уютно, комфортно. Но внимание привлекают не стены, а фото.

Мои фото!

Их тут десятки. Маленькие. Большие.

В груди будто образуется кровотечение. Кажется, это сердце не выдержало. Разорвалось. От счастья? Это от счастья?..

— Вот тут ты настоящая...

Мне снился сон. Такой потрясающий, что не хотелось просыпаться. Я чувствовал, как сердце переполняется от любви, а душа пела от счастья. А причина в девушке с голубыми глазами и светлыми волосами, на которых солнце играло своими лучами. Она бежала по пляжу впереди меня и всё время оборачивалась, чтобы улыбнуться. Такая яркая, солнечная, счастливая... И меня распирало чувство, что она — моя. Словно всю жизнь я плечом к плечу с ней провёл.

А потом... наступает какой-то апокалипсис. Земля под ногами начинает содрогаться. Небо затягивает грозными тучами, и гром взрывается в небе. Пропасть между нами растёт. Она кричит. Плачет. Я пытаюсь дотянуться до неё. Пытаюсь дать руку. И когда получается, она прыгает ко мне. Так доверительно смотрит в глаза... Ни на секунду не сомневается в том, что я не удержу. И это доверие — сильнее любых слов и клятв. Она верит мне. Слепо. И как только одна её нога касается земли, она начинает улыбаться. Я тоже. Но... снова происходит взрыв в небе, и почва под её ногами начинает проваливаться.

Голубоглазка вмиг проваливается. Я лишь успеваю сильнее сжать её руку. Моё тело тоже падает на землю, и я держу её за руку. Начинается настоящий ливень, и наши пальцы за секунду становятся мокрыми.

— Отпусти меня, — просит она одними губами. Я не слышу её, но понимаю каждое шевеление губ.

Пальцы начинают соскальзывать, силы покидают тело, а она... она не помогает мне. Даже не пытается выбраться.

— Прошу, не надо! Не уходи! — молю я её.

— Так надо, — расслабляет она свои пальцы, и ладошка выскальзывает из моей руки.

— Нет, Ева! — кричу я и резко просыпаюсь.

Рядом начинают пищать датчики. Голова разрывается от боли. Я принимаю сидячее положение, срываю с себя все датчики и снова падаю на подушки. Воспоминания вихрем проносятся в моей голове, создавая жуткую и страшную картину моей жизни.

Точнее — не моей. Её.

— Саша, ты чего? Тебе нельзя! — рядом возле кровати кричит девушка, моя медсестра. Но я не воспринимаю её голос. Посторонние звуки, даже собственная боль отходят на второй план. Потому что перед глазами до сих пор она... моя девочка, которая падает в бездну и просит отпустить её.

Что я наделал?

— Саша...

— Позови Диану. Немедленно, — приказываю Вите, как будто она моя слуга. Да похрен. Ничего не имеет значения, кроме моей Евы. Моей жены.

Мне укололи обезболивающее, и дышать стало легче. Стало? Легче? О-о-о, это я преувеличивал. Ведь с момента пробуждения мне больше ни дня не было легче.

Дверь открылась тихо, без стука. Я даже не сразу понял, что это она.

Диана вошла медленно, будто боялась, что любое резкое движение разрушит мой хрупкий покой. Но какой там покой — внутри всё уже разорвано.

— Ты звал меня, — произносит тихо. Голос усталый, севший. В её глазах то ли тревога, то ли жалость. Может, и то, и другое. Думаю, она и так всё поняла.

Я не сразу отвечаю. Сижу на кровати, прислоняюсь к подушке и сжимаю простыню пальцами. Слишком многое вернулось. Слишком много картинок, запахов, лиц.

Её лицо. Её глаза. Её голос. Её аромат. Её вкус.

— Расскажи мне всё, Ди, — мой голос хриплый, сорванный. — Всё, что ты знаешь. Не ври. Не щади.

Она замирает. Несколько секунд просто стоит у двери, потом подходит ближе.

— Я почувствовала... — шепчет она. — Отчего-то сердце подсказало, что ты вспомнил. Я права?

— Да, — вяло отвечаю. Как я вообще позволил себе её забыть?!

— Я не рассказывала тебе, потому что врачи запрещали. Да и ты... я столько раз подсовывала тебе её фото. Даже рисунок... Но у тебя ноль реакций. Пустота в глазах. И я решила подождать. Подождать, пока ты сам всё вспомнишь. Пока не будет так больно. Но, видимо... поздно.

— Это от неё? — киваю на листок, который Диана держит в руке.

Диана молчит, потом осторожно протягивает мне записку. Её пальцы дрожат.

— Да. Нашли в кармане, когда тебя доставили в больницу. Она была вся в крови, эта бумажка… Я не знала, стоит ли показывать тебе. Её никто не видел, кроме меня.

Я смотрю на неё, но не беру. Сердце колотится так, что кажется, сейчас вырвется из груди.

— Прочитай, — прошу. — Прочитай, шепчу. Потому что я не смогу.

— Саша, может, не сейчас…

— Лисёнок. Прочитай.

Она тяжело вздыхает, разворачивает листок и начинает:

«Саша,

Я всё знаю.

Притворяться больше не нужно. Поздравляю, ты победил. Ты оказался умелым игроком. Но я не виню тебя за это. Виню себя — за то, что позволила поверить в твою игру.

Я перечитала твою переписку с актёром и всё поняла. Услышала чужой голос, который так легко объяснил то, что для меня было всей жизнью.

Для тебя — спектакль, хорошо разыгранная сцена. Для меня — любовь. Я отдала тебе всё, что у меня было. Как же ты, наверное, смеялся, когда понял, что я клюнула.

Ты хороший актёр. Слишком хороший. Настолько, что даже я, всегда осторожная и недоверчивая, поверила. Я верила каждому твоему слову, каждому прикосновению, каждому «я люблю тебя». Я видела в твоих глазах искренность. Но это оказалась фальшь, созданная для меня, чтобы я влюбилась ещё сильнее.

Ты говорил, что любишь. А на деле — ты мстил. За что? Почему мне? Что я сделала тебе плохого? Ответов на эти вопросы у меня нет. И я уже не хочу их знать. Потому что чувства, построенные на лжи, не могут быть настоящими.

Любовь, в которую я так свято верила, оказалась иллюзией.

Ты смог доказать, что доверие — самая хрупкая вещь на свете. Я буду помнить тебя всю жизнь, но не как мужа, не как любимого, а как того, кто научил меня больше никогда не верить словам.

Я не смогу простить. Не смогу забыть. Я слишком много поставила на тебя. Я отказалась от брата, от семьи, от всего ради тебя. А в итоге оказалось, что ты просто красиво играл.

Поздравляю, игра закончилась.

Ты победил!

Прощай.

Ева».

Диана замолкает. А у меня сердце сжимается от боли. Да так сильно, что кажется, в любую секунду остановится. Вот пусть... пусть бы остановилось. Тогда, быть может, я бы так сильно себя не ненавидел.

Тишина такая плотная, что слышно, как где-то в коридоре звенит телефон и как моё сердце ломается.

Я тянусь к бумаге, беру из рук сестры. Бумага мокрая от слёз. Может, от моих, может, от её.

Буквы плывут. Я перечитываю снова и снова, и каждое слово режет кожу.

— Она… ушла… — выдыхаю. — И всё это время я жил, будто её не существовало. Я забыл. Ди, я её забыл. Как можно было забыть... её? Разве любовь забывают?

Она присаживается на край кровати, кладёт ладонь мне на плечо.

— Не надо винить себя. Ты тогда едва выжил. После аварии всё было спутано. Доктора говорили — память может вернуться, но никто не знал когда.

— А она? Где она? — я вскидываю взгляд, почти умоляю. — Что с ней? Она знает, что я не могу ходить?

Диана опускает глаза.

— Я пыталась её найти. Не сразу получилось. Она уехала в горы. И думаю, она ничего не знает. Даже уверена в этом. Потому что мы держали всё в тайне первое время.

— Она одна?

— Да. Сняла дом, почти не выходила. Когда я спросила у соседей о ней, они даже не знали, что в том доме кто-то живёт. Она словно призрак была.

— И ты с ней... ты с ней говорила?

Она качает головой и устало опускает взгляд.

— Нет. Не смогла. Я не имела права. Не после того, как ты... — она глотает ком в горле. — После того, как ты сломал её. А потом просто забыл.

Я зажмуриваюсь. Перед глазами — всё снова: наша свадьба. Брачная ночь. Она, спящая на груди. И моё предательство. А потом яркий свет и за ним полнейшая темнота.

И тишина. Такая приятная. Она и поглотила меня.

Я сжимаю записку, прижимаю к груди, будто пытаюсь вдохнуть её запах через бумагу.

— Я не забыл её. Я просто... потерял. И теперь... теперь не знаю, как жить с этим.

— Может, не всё потеряно, Саш, — осторожно произносит Диана. — Если она где-то там... может, тебе стоит поехать. Сказать ей всё.

— Сказать что? Что я её любил, но выбрал ложь? Что разрушил всё, во что верил? Что забыл её, как будто и не было?

Голос срывается.

Диана не отвечает. Просто смотрит на меня, сжимает моё плечо и шепчет:

— Может, просто скажи ей правду. Она ведь всегда ценила именно это.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом — серый рассвет.

Где-то там, за сотни километров, она. Одна. Среди гор. И я чувствую, как внутри меня рождается одно единственное решение — найти её. Но для начала я должен встать на ноги. Для начала я должен отпустить её, как она и просила. Потому что на старых осколках у нас не выйдет ничего. Я не хочу быть ей обузой. Не хочу жить быть с ней рядом и не понимать... Она меня простила или из-за жалости вернулась?!

— Диана, вызови ко мне юриста и главврача.

— Что ты задумал?

— Я подаю на развод и лечу в Мюнхен на операцию.

Самолёт гудел однотонно, будто перед бурей. Его трясло, меня внутри не меньше. Нервы давали сбой, я держался из последних сил.

Я сидел у иллюминатора, смотрел на облака и впервые за долгое время ощущал… страх. Страх был в каждой моей клетке.

Не за себя, а за то, что будет после.

Меня ждал Мюнхен. Клиника, о которой говорили как о последнем шансе. Врачи обещали чудеса, но между строк читалось совсем другое. Более страшное и разрушительное.

«Ты можешь никогда больше не встать на ноги! Сердце может не выдержать.»

Но я всё равно летел. Потому что должен попробовать. Потому что Ева должна увидеть меня стоящим. Не в кресле, не в постели, не сломанным. А живым. Настоящим. Тем, кого она когда-то любила.

Я хотел доказать себе, что не сломался. Хотел дать нам шанс. Себе шанс — всё исправить.

Когда мы приземлились, меня встретил доктор Шульц, высокий, седой мужчина с усталыми глазами.

Он говорил с отцом, а я не слушал. Я смотрел в окно, где сквозь дождь пробивалось солнце, и думал, что будь Ева рядом, она бы сказала, что это хороший знак.

Операция длилась семь часов. Семь часов ада, для моей семьи. Для меня обычный сон, из которого я просто вернулся живым. Я очнулся под глухие звуки аппаратов и запах антисептика. Сказать, что было больно — ничего не сказать. Боль выжигала изнутри, ломала на части. Но я цеплялся за воздух, за мысли, за Еву. Я знал, что чувствовать боль — это хорошо. Потому что значит, я живой.

Первые дни я не мог даже шевелиться. Главврач утверждал, что всё ок и идёт по плану.

А я злился. Психовал. Не мог быть в неведении. Мне казалось, что они от меня скрывают правду. Тянут время. Врут намеренно.

— По какому, мать его, плану?! Я не чувствую ног! — говорил я Диане. Только ей показывал свою слабую сторону. Она вынянчила меня. С такого дерьма доставала и прикрывала перед отцом, что знала мои все слабые и сильные стороны. Она мой родной брат, только в юбке.

Меня трясло от бессилия, злости, страха.

А потом... в одно утро, когда мне снился очередной кошмар, я резко проснулся и автоматом дёрнул ногой. Даже не сразу понял, что она пошевелилась. Потому что во сне я бегал, и в реальности... Рефлексы вернулись. Чувствительность. Способность шевелить пальцами.

Но самое сложное ждало впереди, когда началось восстановление. Слово красивое, будто обещает что-то светлое. На деле — ад.

Каждое утро превращалось в бой. Учился сидеть. Учился стоять. Учился заново ходить. Я стискивал челюсть, кусал щёку в кровь, но не позволял себе сдаваться.

Больше месяца я был с семьёй в Германии. А потом вернулся домой продолжать реабилитацию. Путь предстоял долгий, но я не сдамся.

Я скучал... Я так сильно тосковал за своей золотовлаской, что нутро выворачивало. Документы с подписью о разводе пришли уже после операции. Я понимал, что причинил ей боль... Снова. Но это было единственно правильное решение. Будь она рядом, я бы не встал на ноги. Потому что корил бы себя и считал это Божьим наказанием. Карой за предательство.

А сейчас... Я всё сделаю, чтобы полностью восстановиться, и поехать к ней. Пусть злится, лишь бы не ненавидела. Потому что последнего я не переживу.

По возвращении Вита снова стала мне помогать. Такая вся спокойная, внимательная, заботливая, но... чужая. Она не Ева и никогда стать ей не могла.

Да и после того, как я вспомнил всё, я не мог позволить себе касаться другой девушки. И пусть мы с Евой уже в разводе, я всё равно храню надежду на её прощение. Маленький, но шанс есть.

Но Вита словно не замечала моего равнодушия. Она всё так же нагло приезжала ко мне домой. Ходила на тренировки. Готовила ужины и даже оставалась ночевать. Для меня она стала подругой. Человеком, который понимает, как мне сложно бороться с собственными демонами. Как я ненавидел себя за каждый провал. За то, что не получалось с первого раза. За то, что нужно много времени на восстановление.

И Вита всё это отлично понимала, так как работала с такими, как я. Но я видел — она ждёт большего. Смотрела слишком долго. Дотрагивалась слишком мягко.

А я…

Я не мог.

— Вита, — сказал я однажды, когда она помогала мне делать шаги вдоль перекладины. — Не надо так.

— Как «так»? — притворно удивилась.

— Как будто я твой. Мы только друзья.

— Я просто хочу, чтобы тебе было легче, — с лёгким смешком отвечала она. — Ну и корона у тебя, Лисицкий. Думаешь, прямо все девушки умирают за тобой. Придержи бразды.

Месяцы тянулись как вечность. Врачи говорили — «вы делаете успехи». А я видел в зеркале просто живой труп, который учится ходить.

Я срывался. Орал. Швырял трость. Ненавидел мир, себя, ту аварию, тот день… Свою несдержанность. Ведь надо было просто дождаться сестру. И всё бы было по-другому. Но я так не хотел её отпускать. А сейчас...

Скучаю...

И всё время — скучаю. До боли. До тошноты. До безумия.

Она не покидала меня, даже во сне. Снилась постоянно. То смеющаяся, то плачущая, то уходящая прочь, снова и снова. Я просыпался в поту, сжимая кулаки, и шептал:

— Прости.

Ровно девять месяцев понадобилось мне, чтобы собрать себя по кускам. Чтобы заново научиться стоять. Чтобы шаг за шагом, через боль, снова почувствовать землю под ногами.

И вот теперь я стою в аэропорту, с билетом в руках и сердцем, которое вот-вот вырвется наружу. Меня ждёт Нью-Йорк.

Ждёт?

Или я тешу себя иллюзией, что могу заслужить её прощения? Что, несмотря на предательство, она будет меня ждать? Будь я на её месте, ждал бы ли я?

Ох! Ждал! Но я не могу судить её. Не могу обвинять. Сам сделал всё, чтобы уничтожить — нас!

Потому что у Евы сейчас другая жизнь. Где нет старых друзей. Где нет родных. И где я, возможно, всего лишь призрак из прошлого.

Всю дорогу я не сомкнул глаз. Смотрел в окно, вспоминал, как она смеялась, как морщила нос, когда злилась.

Как в ту последнюю ночь перед всем этим кошмаром прижималась ко мне, шептала: «Только не отпускай». А я ведь отпустил. Позволил ей уйти. Не сдержал слова. Как и она не сдержала своё... Обещала же верить, несмотря ни на что.

Мы оба совершили ошибки. Каждый заплатил за неё сполна. Но ведь можно всё исправить? Можно ведь?

В телефоне открываю её профиль. Там аватарка, без имени, без лица. Просто картинка — белая, как чистый холст. Она не знает, что это я. Не знает, что каждый её пост я читаю до последней точки. Что каждое фото прожигает меня изнутри, будто иголкой по сердцу. Что в каждый эфир не дышу, когда она что-то рассказывает подписчикам. Собранная такая. Сдержанная. Но живая. Моя...

Ни одного фото с парнем. От одного упоминания о нём. И это даёт надежду. Маленькую... Но даёт.

Я тут лишь для того, чтобы увидеть её по-настоящему. Дышать одним воздухом. И молить о шансе. Одном единственном...

Когда свет погас, а зал замер в ожидании, у меня перехватило дыхание. Я не видел других моделей. Хотя они мелькали картинками перед глазами. Я ждал только её.

И когда она вышла из темноты, я забыл, как дышать. Шаг — мягкий, уверенный. Плечи расправлены. Голова гордо поднята. На ней лёгкое платье, струящееся при каждом движении, как морская волна.

Моя Ева.

Сердце режет, горло сжимает, но я счастлив. Потому что она смогла. Она стала тем, кем всегда мечтала быть. Я не сломал её. Она выстояла.

Моя сильная девочка!

Я помню тот день, когда она дрожала перед камерой, когда боялась взгляда, света, своего отражения. Я просил её верить в себя. И она поверила.

После показа зал взорвался аплодисментами. Я стоял в глубине, в тени, с букетом белых роз. Почему белые? Потому что белый — это начало нового. Нашего нового.

Я ждал. Нервно теребил ствол цветов, то и дело натыкаясь на шипы. Но это отвлекало от желания бежать к ней прямо сейчас. И это «стоять на месте» давалось с огромным трудом, но я стоял. Я ждал этой встречи девять месяцев. Пусть из них — три, неосознанно. Забыв её. Но я ждал. Я пробудился. Я выздоровел. Я готов снова покорять её. Лишь бы ей это было нужно так же, как и мне.

Когда Ева вышла с другими девочками, я ловил каждый её вздох. На секунду она замерла. Прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Её грудь колыхалась под одеждой, то и дело вбирая и выпуская из себя воздух.

Это мгновение было наше. Она словно почувствовала меня. Резко открыв глаза, она суматошно начала двигать головой в поисках кого-то. Я улыбнулся. Это наше притяжение не отнять. Мы чувствовали, чувствуем и будем чувствовать друг друга. Я тоже перевёл дыхание и собрался идти к своей любимой. Девушке, без которой я не смогу жить. Но прежде чем я успел сделать шаг, к ней подошёл он.

Антон.

Я узнал его сразу. Нельзя забыть парня, к которому ты безумно ревновал свою девочку. Та же уверенность, та же ухмылка, тот же взгляд, в котором когда-то я видел соперника.

Он держал в руках огромный букет красных роз. Я не дышал... Но в то же время не мог оторвать от него взгляда. Мысли метались в голове, разрывая мозг на части.

Что он тут делает?

Что он тут делает?

Что?!

Антон подошёл к Еве очень близко. По-хозяйски положил руку на бедро, и она резко к нему повернулась. На секунду мне показалось, что она была разочарована, что это он.

Но мне действительно показалось.

Её губы расплылись в улыбке, а его губы... Он наклонился и поцеловал её. Легко. Нежно. Но так, будто имел на это право.

А она…

Не оттолкнула.

Не отвернулась.

Только что-то шепнула ему на ухо. И он рассмеялся.

В этот миг время остановилось. Гул людей исчез. Люди исчезли. Остались только я, холодная стена за спиной и руки, которые больше не знали, куда деть этот чёртов букет.

Я стоял, как идиот, в тени, наблюдая, как она улыбается — не мне. И понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно.

Я слишком долго молчал. Слишком долго ждал, вспоминал, лечил себя. Я думал о собственной гордости дольше, чем следовало. Надо было ползти к ней. Надо было признаться в собственной никчемности. В том, что забыл и не мог ходить.

Надо было признаться, что я не всемогущий. Что тоже могу быть слабым. И пусть я клялся в тот день, когда Катя выбрала Эльдара, что больше никогда не буду слабым. Что больше никогда меня не увидят растоптанным и сломленным. Увы, эта клятва сыграла против меня.

Я сам себя в этот раз уничтожил.

Я повернулся и вышел. На улице пахло дождём и мокрым асфальтом. Я бросил букет роз в мусорный бак и пошёл прочь.

Не оглядываясь.

Пусть будет счастлива. Даже если не со мной.

Просто пусть будет счастлива!!!

Она заслужила, после того, что я сделал с ней.

А я?

Да плевать, что будет со мной!

Жизнь текла своей чередой. Мир вокруг меня жил, земля крутилась вокруг своей оси, и только я застыл на месте.

Хотя, смотря как на это посмотреть.

Я тоже жил. В каком-то сером мире, где не было проблеска света и ярких цветов. Всё было однообразно и пусто. Но я жил. Я двигался, ходил, даже бегал... Что давалось крайне сложно, но я всё равно это делал.

Потому что пока ты чувствуешь боль — ты жив.

По возвращению я серьёзно занялся фотографией и своими рисунками. Я искал в людях искру. Искренность. Жизнь. Счастье. Всё то, что раньше я видел в ней. Вот только, делая кадр за кадром, я видел пустые взгляды. Боль. Ненависть. Одержимость. Страх. Одиночество. И совсем нечасто встречалась любовь. Она была редкой изюминкой кадра. Чаще она проявлялась в опущенном взгляде девушки. Или её подрагивающих ресницах. Скромной улыбке. Или в касании к лицу. Это было мило, невинно, но по-настоящему чутко.

Я, как одержимый, заполнял свою жизнь чужими кадрами, чтобы забыть её. Но не выходило. Хотя я и старался отпустить.

По возвращению Вита активнее начала врываться в мою жизнь, а я... просто перестал ей сопротивляться. Я не искал любви. Больше не искал...

Потому что невозможно найти то, что навсегда приросло к тебе. Ты не потерял её. Не выбросил. Ты прирос. Насмерть. Пусть это и была обычная камера, которая создана для двоих.

У нас с Витой начались отношения. Она заслужила их. Долго ждала. Помогала. Поддерживала. Дать ей себя — это самое меньшее, что я мог. Поцелуи, секс, отдых, встречи, тренировки. Она просила — я давал. Но это было... Это было моей ценой.

Моей горькой ценой утраты любимой женщины.

Я сделал выбор — неправильный. За что и поплатился. И свой каждый день я платил цену за это сполна.

За два месяца отношений я, казалось, свыкся с её постоянным контролем и желанием всегда и везде быть со мной. С постоянными смс и звонками. С приходами в студию во время моей работы. Меня это жутко бесило и раздражало. Я терпеть не мог, когда без спроса врываются в моё пространство. Мы ссорились из-за этого. Часто. Но, кажись, у Виты была своя цель и своя точка зрения по этому поводу. И она не слышала меня. И не слушала.

И тогда я уходил. Прятался от всех в своём собственном мире. Там, где царила одна женщина. Там, где Ева была центром моего мира.

Я мог по несколько дней быть в маяке. Безвылазно. Мне не хотелось оттуда уходить. Я не мог отказаться от неё тут... Хотя в реальности — отказался. И тогда я садился на мотоцикл. Летал по набережной, ездил в леса, горы, одиночные трассы... Близкие не знали, что я вернулся к своему железному другу. Нельзя. Это была бы масштабная катастрофа, где мне пришлось бы выслушать всё семейство.

И так проходил день за днём. Неделя за неделей. Моя борьба с самим собой. Пока однажды... в самый обычный вечер я не увидел её в холле ресторана.

Год.

Ровно год я не видел её так близко. Не дышал ароматом, который я уловил мгновенно.

Клянусь, мне хотелось закрыть глаза и раствориться в этом самом моменте.

Клянусь, мне не хотелось врать. Но портить её жизнь своей, никому не нужной, правдой — я не хотел.

Клянусь, больше всего на свете, мне хотелось вырвать её из его рук.

Но я продолжал играть роль — одного актёра. Где театр — моя жизнь. А люди — пустые пешки. И только она — моя королева, стоит передо мной сейчас.

А потом я коснулся её руки — и весь мой мир иллюзии рухнул. Ни хрена я не актёр. Ни хрена я не живой. Ни хрена я не могу дышать. Но я всё так же разговаривал, улыбался и слушал её голос. В том ресторане включилась моя светлая и в то же время тёмная сторона.

Первая всячески пыталась быть правильной и не сказать лишнего. Отпустить свою любовь, дать ей право выбора — именно то, чего я лишил её в первый раз. Вторая — хотела сжать руки на шее у Антона и не отпускать, пока он не начнёт хрипеть. А потом, как в первый раз, похитить принцессу и увести с собой. Закрыть нас на десять замков и не выпускать в мир, в котором больше нет НАС.

Когда они ушли из ресторана, я сказал Вите самостоятельно отправить Еве приглашение, а сам уехал по делам.

Но вместо всех дел на свете я отправился к дому её родителей и смотрел на окна её комнаты. Сколько раз я сидел тут, в ожидании или надежде, что свет снова там загорится. Но тогда это была фантазия, сейчас — реальность.

После я поехал на маяк, где провёл всю ночь. Я не сомкнул глаз. Не мог. Когда она перед глазами, а в лёгких её аромат, сон кажется невозможным. Сняв со стены три картины, которые я не хотел показывать миру, я аккуратно запечатал их. Если она придёт, я хочу, чтобы увидела их. Потому что это МЫ. Потому что это отражение жило во мне, когда я не помнил.

Я еле дождался вечера. Верил, что придёт. Даже чувствовал. Слово себе дал, что если она не придёт на выставку — отпущу. А пока... пока ещё боролся сам с собой. Каждое мгновение ловил себя на мысли, что хочу рассказать ей правду. Что дальше жить во лжи невыносимо. Задыхаюсь. Умираю.

И когда она вошла, я сразу это почувствовал. Пусть и стоял спиной. Потому что в районе солнечного сплетения неожиданно начало гореть. Невидимые нити, что соединяли наши души, загорелись. Я резко обернулся.

Ева стояла в каких-то паре метрах от меня — живая, настоящая. Не призрак, не память, не картинка, которую я рисовал сотни раз в своих бессонных ночах. Настоящая. И я не знал — дышать или наконец-то задохнуться.

Свет в галерее резал глаза, шум голосов тонул в моих ушах, и только она — центр моего хаоса, единственная точка, где я мог зацепиться за реальность.

Я видел, как дрожали её пальцы, как едва заметно подрагивали ресницы. Она не играла. Не притворялась. Эта боль на её лице была настоящей.

И я чувствовал — всё это из-за меня. Она не простила. Не смогла отпустить боль и простить моё предательство. И это тормозило. Не давало права ворошить её раны и скрывать снова вены по живому. Мы можем не выдержать. Да ладно мы... Она главное. Она...

Когда я рисовал эти картины, я не помнил её. Но руки, чёрт возьми, помнили. Пальцы, кожа, тело — они всё помнили. И когда я рисовал, я не выдумывал. Я будто копал в глубине себя и оттуда вытаскивал каждую деталь. Её изгиб, родинку, ту особую линию плеча, когда она чуть склоняет голову. Я писал её из памяти сердца, а не разума.

Проклятие и спасение в одном лице.

А потом она едва не упала — и у меня внутри всё оборвалось. Это было, как в тот день… Только на этот раз я успел. Успел подхватить.

Тёплая талия под рукой, дрожащий вдох у самого уха, запах её духов, от которого у меня всегда кружилась голова. На секунду я позволил себе просто держать её.

Чувствовать.

Дышать ею.

А потом вспомнил — нельзя.

Не имею права.

Не после всего.

Но, чёрт возьми, как же тяжело было отпустить.

Я делал это тысячу раз — мысленно, физически, морально. Каждый день, сжимая кулаки, я убеждал себя, что забыл. Но стоило одному прикосновению — и все стены рухнули.

Все эти месяцы — боль, лечение, реабилитация, Вита, фотографии — всё это прах.

Она — моя единственная реальность.

Когда она сказала, что хочет ту картину... ту самую, где зверь держит женщину, я не сразу смог ответить.

Горло пересохло.

Почему именно её? Зачем ей эта боль и наша любовь на картине, раз она счастлива с другим?!

А вдруг нет... Вдруг несчастлива?!

Потому что эта работа — не просто полотно, и это можно было почувствовать только сердцем.

Это — мы.

Моя исповедь.

Моё наказание.

Моё признание в любви, спрятанное в линиях графита и тени.

Я не мог ей отказать. Не имел права. Если бы она просила отдать своё сердце и свою жизнь — я даже на секунду не задумался бы. Пусть только попросит.

Возвращение Виты — как ведро холодной воды на голову. Как всегда — не вовремя, не к месту, но закономерно.

Она разрушила тот хрупкий момент, в котором мы с Евой едва касались грани чего-то слишком настоящего.

Она говорила, а я почти не слышал. Потому что всё внимание было на Еве. Как она опускает глаза. Как напрягается её подбородок, чтобы не дрогнуть. Как делает шаг назад.

Как будто каждый сантиметр между нами — это расстояние, выстроенное из боли.

Я не удержал её тогда. Не имел права. Но, когда она поблагодарила и собралась уйти, я... не смог отпустить.

Пальцы сами нашли её руку.

Тёплую, хрупкую, дрожащую.

— Ты придёшь на фотосессию? — спрашиваю, хотя сам ненавижу этот вопрос. Потому что он выдаёт меня с головой.

Потому что в нём — всё.

Моя надежда. Моя жажда увидеть её снова.

Мой страх, что если она скажет «нет», я снова останусь в пустоте. Она смотрит на меня. И этот взгляд — как нож. Не злой, не холодный — просто настоящий. В нём — всё то, что между нами так и не умерло.

Всё, что мы пытались забыть.

И всё, что, несмотря ни на что, живёт.

Я вижу, как она колеблется. Как борется сама с собой.

Я хочу сказать ей, что не будет больно.

Что просто хочу увидеть её в объективе.

Что мне нужно поймать тот свет, который я потерял.

Но не говорю. Потому что это будет ложью. Будет больно. Будет невыносимо.

Пока она думает, я чувствую, как снова наполняюсь этим сумасшедшим ощущением — будто всё начинается заново.

И если она скажет «да» — я, возможно, не выживу. Но если скажет «нет» — точно умру.

Но если она всё-таки скажет «да», я её больше не отпущу. Пусть только откроет свою душу мне снова. Я увижу её настоящую — и тогда во всём признаюсь.

Скажу, что больше жить без неё не могу. И будь что будет.

Ущипните меня. Хотя нет, не трогайте. Если это сон, я не хочу просыпаться. Никогда. Хочу остаться тут навсегда. Главное — с ним. В этом раю. Да, странном, но нашем собственном. Ведь все стены в моих фотографиях. А в центре комнаты стоит кресло, в котором он сидел, скорее всего.

На меня смотрел? Как часто? Почему не сказал, что помнит?

— Саша? — резко к нему поворачиваюсь. У меня то ли шок, то ли... Я даже не знаю, как описать своё состояние. Шок — это слабо сказано.

— Да, принцесса?

Принцесса... Меня прорывает. Слёзы душат. Лишают возможности говорить, дышать, думать.

— Не плачь, прошу тебя. Не надо... — ловит он мои щёки в свои ладошки. А потом целовать их начинает. Слёзы мои таким способом вытирает.

Мамочки. Если можно умереть от счастья — я готова. Пусть лучше таким будет мой конец. В его руках. С его поцелуями. Зная, что он не забыл.

— Саша, скажи, что это не сон. Прошу... — задыхаясь, шепчу. — Скажи, что если я закрою глаза и открою — ты не исчезнешь.

— Не исчезну, — на выдохе говорит. Ему тоже сложно говорить. Чувствую, вижу, понимаю. — Ева?

— Что?

— Я люблю тебя! Прости меня! Что придурком таким был. Что тебя предал, отпустил, потом забыл. Прости, малыш.

— Не могу простить, — задыхаюсь, но говорю.

— Не можешь? — я успеваю увидеть боль в его глазах и глубокое отчаяние.

— Нельзя простить то, что уже давно простила. Я ждала тебя... Весь этот год... Месяцы... Дни... Секунды. Я каждый миг тебя ждала. А ты не приходил. Я думала, ты не любил...

— Любил! Так сильно любил, что жизнь чуть не отдал, чтобы вернуть тебя.

— А я не знала даже... Никто мне не сказал, что ты в аварию попал. Скрывали от меня. А я умирала в ожидании. Я должна была быть с тобой. Должна! — кричу в истерике. Мои руки, которые до сих пор висели ровно, как у куклы, резко вверх поднимаю и на плечи его кладу. Какой он... Тёплый. Родной. Настоящий.

— Тс-тс, не надо слёз. Мы всё исправим. Я теперь тебя никогда и никому не отдам. Поняла меня? Трупом лягу, но больше своих ошибок не повторю.

— Не надо трупов. Пожалуйста, — хнычу. — Просто будь рядом. Ладно? Мне большего не надо.

— Ева... Чёрт возьми. Как же я скучал... Как же сильно...

Его глаза полыхают огнём. Таким ярким, обжигающим, родным. Если бы он только знал, как я скучала...

Его губы находят мои, и в каком-то диком, страстном рывке поглощают.

Этот поцелуй — не просто прикосновение губ. Это крик, это мольба, это истерика наших душ, которые наконец нашли друг друга.

Он врывается в меня, как буря, как шторм, который год держали за решёткой. Его руки сжимают моё лицо, мои плечи, будто он боится, что я снова исчезну. А я — не сопротивляюсь. Сама держусь за него, как за иллюзию, боясь, что он может раствориться. Поэтому я впиваюсь в него, пальцы сами находят его волосы, цепляются за ворот куртки, за всё, что можно удержать, лишь бы не отпустить.

Мир рушится. Сознание плывёт. Но не в плохом смысле. Наоборот. Я словно растворяюсь в этой атмосфере. В этот момент. В нём. Всё вокруг перестаёт существовать. Нет воздуха, нет мыслей, нет расстояния между нами.

Только мы и этот поцелуй.

Солёный — от слёз.

Горячий — от дыхания.

Больной — от любви.

Он касается моих губ, как человек, который тысячу лет шёл по пустыне и наконец нашёл воду. Пьёт меня, глотает, задыхается. А я — отвечаю. Потому что я такая же. Я тоже умирала. Каждый день, каждую ночь, каждую секунду без него.

Год.

Чёртов год без него. Как я вообще выжила? Не понимаю.

И всё, что мы копили — все слёзы, все страхи, все недосказанные слова — сейчас взрываются между нами.

Губы, дыхание, шёпоты, стоны — всё смешивается в одну сплошную бурю.

Я чувствую, как его пальцы скользят по моим щёкам, по шее, вниз, к спине — осторожно, как будто проверяют, настоящая ли я.

Я настоящая.

Живая.

Его.

Саша наступает на меня, как зверь на охоте.

Да-а-а...

Мой зверь.

С той самой картины.

И вот мы наконец-то соединились, как и должно было быть в самом начале.

Когда моя спина вжимается в стену, Саша отпускает губы и хаотично начинает стягивать с меня пальто.

У него дрожат руки, у меня — не меньше. Я помогаю снять ему куртку. И лишь когда обе вещи падают на пол, Саша ловит моё лицо.

— Я, кажется, с ума сошёл от счастья, — тянет за кофту вверх. — Ты нужна мне. Вся. Я хочу тебя... В тебя... С тобой...

— Боже-е, Саша... Я тоже...

И дело не в потребности самого секса. Нам нужно касаться друг друга. Мне нужно снять одежду не для того, чтобы он посмотрел... Он видел меня в студии. Я хочу снять одежду, чтобы он почувствовал: вот я — настоящая. Его. Без остатка.

— Я люблю тебя, Ева. Клянусь, люблю!

— И я тебя! И я тебя!

Его губы снова ловят мои, и в диком танце наши языки переплетаются. Мы одновременно тянемся к одежде, где можем ухватиться, и помогаем от неё избавиться.

Когда его губы смыкаются на моём соске, я вздрагиваю и даже вскрикиваю. Потому что секс... Он бывает разный. Теперь я могу сравнить. И не партнёров я сравниваю, а чувства... И какой бы ни был хороший любовник — если вы к нему ничего не чувствуете, то никогда не испытаете то, что сейчас проживаю с Сашей я.

— Любимая, как же я скучал...

Саша подхватывает меня и несёт на небольшой диван.

— Сколько я мечтал на этом диване о тебе. Представлял, как буду любить... Любимая...

— Любимый...

Это воссоединение не о похоти. Это не о сексе. Это о двух телах, которые хотят стать одним единым.

Он врывается в меня пусть резко и быстро, но мне не больно. Движения плавные, стоны громкие. Поцелуи рваные. Мы искрим и горим одновременно. И в этом мгновении — всё!

То, без чего жить невозможно. То, без чего мы не могли. То, без чего уже никогда не сможем.

— Ты моя! Только моя принцесса, — чуть отстраняется, чтобы сказать это, глядя в глаза, чтобы вдохнуть и тут же вернуться ко мне. Наши лбы соприкасаются, дыхание сбивается, а я не могу открыть глаза.

— Ева... — выдыхает он между поцелуями. — Боже... как же я без тебя жил...

— Не жил, — шепчу в ответ, губы всё ещё дрожат. — Мы оба не жили.

Он прижимает меня к себе так крепко, что я слышу, как бешено колотится его сердце. В унисон моему.

Две половины.

Две жизни, которые снова сошлись и стали одной.

Нас накрывает одной огромной волной. Она поднимает нас к небу и плавно опускает на землю. Не раня и не разбивая. Только лелея и нежно обнимая.

— Я люблю тебя, — в сотый раз проверяет. — Я люблю тебя! Люблю!

Мы лежим голые среди фотографий, среди прошлого, среди тех теней, что нас мучили — и, наконец, снова дышим. Не разумом. Не телом. Душой.

Его губы снова находят мои, на этот раз медленнее, мягче. Как будто теперь — не страх, а вера. Не отчаяние, а обещание.

Обещание, что больше никогда.

Никогда...

Мы не потеряем друг друга.

— Какого хрена, Саша? Что тут происходит? — не сдерживая своих эмоций, кричу я. Меня и так за эти пару минут, что нахожусь в студии, распирает от злости, и если до этого эмоции более-менее удавалось подавить, то как только дверь хлопает, и Ева Высотникова убегает, меня реально начинает штормить.

— Ты чего разоралась? Приходишь сюда, как к себе домой, ещё и сцену заказываешь, — будничным тоном говорит он. А меня ещё больше рвать начинает.

— Я. Твоя. Девушка. Как ты со мной разговариваешь?

— Точно так же, как и ты со мной. Сколько раз я тебя просил не мешать мне работать? — собирая свою аппаратуру, спрашивает он.

— А что, я не могу прийти к своему парню? Боишься, что застану тебя не только за работой?

— У тебя паранойя. И чем дальше, тем всё сильнее. А если бы я работал хирургом, ты бы в операционную врывалась, чтобы посмотреть, чем я занимаюсь с медсестрой?

— Это совсем другое.

— Послушай, я устал. От отношений наших устал. От тебя, в целом. Я всегда был честен с тобой. Я не обещал тебе огромной и светлой любви. Я предложил взаимовыгодные дружеские отношения.

— Я люблю тебя! — взрываюсь. — Как ты можешь такое говорить? После всего, что мы прошли вместе. Я тебя на ноги поставила, — последний здравый аргумент привожу.

— На ноги себя поставил я сам, — резко лицом ко мне поворачивается. — Да, ты была рядом. Помогала. Подбадривала. Но это не из-за тебя я решил пойти на операцию. Не ты меня уговорила.

— А кто? Она? — вмиг понимаю. — Та, из-за которой ты был прикован к постели? Да она мизинца твоего не стоит. Даже не приехала, — чуть ли не выплёвываю.

— Не тебе судить, кто чего стоит. Ты тоже не так чиста и светла, не надо притворяться больше.

— Саша, — бросаюсь к нему, — не пори горячку. Я буду с тобой всегда. Мы же любим друг друга.

— Вита-а, — тянет раздражённо, — я не люблю тебя. Пойми ты это. Я хоть раз за эти месяцы говорил о любви? Хоть раз обещал жениться? Или же говорил о семье и детях?

— Ты сейчас очень жесток...

Его голубые глаза излучают такую уверенность, что я даже теряю аргументы, которые собиралась ему преподносить.

Он подходит ко мне. Спокойно. Ровно. Без тени сомнения.

Берёт мои руки в свои — тёплые, сильные, и именно в этот момент я понимаю, что теряю его. Навсегда. А я этого не планировала. Уж точно — не отдать его другой бабе.

— Вита… прости, — тихо говорит. А я чувствую, как в груди всё выворачивается. Не от его слов. От интонации. Слишком искренней. Слишком прямой и уверенной. Так говорят только тогда, когда действительно отпускают.

— Прости за то, что был с тобой, когда не должен был. За то, что позволил тебе поверить, будто у нас может быть «мы». За то, что искал в тебе ту, другую. За то, что был эгоистом.

— Замолчи, — шиплю я, но он продолжает, будто не слышит.

— Ты не виновата. Просто я всё время любил другую. Ту, без которой жить не могу. И только сейчас понял — больше не хочу обманывать ни тебя, ни себя. Ни тем более её.

В голове вспыхивает что-то огненное, жгучее. Боль, унижение, ревность — всё смешалось в один бесконечный вихрь. Я вырываю руки из его пальцев, словно обожглась.

— Кто она? — почти рычу. — Кто?! Скажи мне, Саша, кто эта сука, ради которой ты меня выбрасываешь как ненужную тряпку?!

Он не кричит. Не защищается. Просто спокойно произносит:

— Любовь всей моей жизни только что выпорхнула из этой студии. И я не позволю себе снова её потерять.

Всё. После этих слов внутри будто что-то рвётся. Глухой хлопок — и тишина.

— Нет… — выдыхаю, чувствуя, как лицо заливает жар. — Нет, ты не можешь… ты не имеешь права! После всего, что я для тебя сделала.

Он смотрит с жалостью.

С жалостью, мать его.

Это добивает.

Я хватаю ближайшую камеру — ту самую, которой он только что снимал «любовь всей своей жизни» — и со всей силы швыряю в стену.

Хлопок. Треск стекла. Гулкий звон падающего металла. А мне плевать! Рухлядь эту ненавижу. Работу его. Всё, блядь!

— Пусть это будет памятью о твоей великой любви! — кричу.

А он даже не реагирует. Делает шаг к двери. Потом второй. Не оборачивается. Даже не пытается оправдаться.

— Прости, Вита, — только бросает тихо. — Но я должен найти её.

И просто уходит.

Тишина в студии давит на мозги куда сильнее, чем звук только что разбитой камеры. Я стою, задыхаясь от пустоты, и чувствую, как меня захлёстывает волна злобы и отчаяния.

— Думаешь, всё так просто, Саша? — шепчу в пространство. — Думаешь, уйдёшь красиво, а я просто отпущу? Нет. Я слишком много в тебя вложила. Слишком много потеряла времени, чтобы теперь смотреть, как ты возвращаешься к ней.

Я подхожу к разбитой камере, поднимаю кусок объектива. Холодный металл ложится в ладонь. И в отражении треснутого стекла вижу себя — ту, что больше не готова проигрывать.

— Ты ещё вспомнишь обо мне, Саша. Ты ещё пожалеешь, что выбрал её.

Мне кажется, я никогда не была так счастлива, как сейчас. Потому что после бури солнце, кажется, светит ярче, и тепло его куда приятнее. Моё солнце и тепло сейчас обнимает меня и тихо сопит.

Диван маленький, неудобный, но разве нам есть до этого дело? Мне кажется, мы и на полу бы удачно могли разместиться. Потому что внешние факторы не имеют никакого значения, когда рядом центр твоей вселенной. Такой красивый, родной… Незаменимый.

С последним пунктом даже спорить нет смысла. Потому что я прошла год ада… Потому что я искала «заменители»… Их просто не существует. Он — моя единственная любовь, которую я теперь ни за что не отпущу и никому не отдам. Только он. Только вместе. Только до конца.

Я провожу рукой по его щеке и улыбаюсь. Лёгкая щетина немного покалывает, но мне безумно нравится его трогать. Потому что он не иллюзия. Не выдумка. Не моя мечта. Он — это реальность. Такая вкусная и сочная, как наша безумная близость вчера.

До сих пор сложно поверить, что наша с ним сказка в реальности. Что фото, которые я вижу перед собой, были его воздухом. Что он действительно любит меня и помнит. Что боль, с которой я шла по пляжу, исчезла, стоило ему только показать свою жизнь без меня.

Вот она…

Эта комната пропитана одиночеством и болью. Каждое фото — это напоминание о том, как могло быть, но не вышло. Что я и он совершили множество проступков. Ранили друг друга, хоть и безумно любили.

Боже, он тут. Мой. Родной. Любимый. Мне кричать от счастья хочется. Плакать. Молить Бога, чтобы наше счастье больше никогда не заканчивалось. Мы заслужили его. Мы заплатили за него сполна. И теперь никто и никогда нас не разлучит.

Стыдно ли мне перед Витой? Нет. Возможно, я сейчас так думаю из-за эйфории и неожиданно навалившегося счастья, и, к примеру, завтра совесть всё-таки начнёт топить меня. Пусть. Мне не страшно. Я справлюсь с муками совести, потому что я не забирала чужое — я вернула своё. Человека, которого у меня забрали… Лживыми поступками, обманом, недосказанностью, собственной трусостью, глупым ожиданием. Такие слабые аргументы против нашей любви сыграли губительный исход, что привело к нашему расставанию.

— Моя принцесса уже не спит, — открывает он один глаз и прищуривается. — Неужели выспалась?

— Как можно спать, когда внутри разрывает от счастья. Мне петь хочется, — честно признаюсь ему и, наклонившись, легонько целую его в нос.

Вот только мой зверь от такого невинного касания щурится, напрягается и моментально подхватывает меня, опрокидывает и прижимает спиной к дивану.

Кайф.

Какой же это кайф чувствовать его кожу к коже. Взгляд к взгляду. Дыхание к дыханию.

— Ты такая красивая, — почти шёпотом говорит. Его кадык нервно дёргается, а скулы, они… словно в напряжении от желания. — Ты прости, я ещё долго не смогу выпустить тебя из своих объятий.

— А ты не выпускай. Давай это будет наш рай, и мы никуда отсюда не будем выходить неделю. А лучше месяц.

— Ха-ха, я бы с радостью. Но продуктов тут максимум на сутки. А на кофе — мы долго не протянем, особенно если не будем вылезать из постели.

— Последнее предложение весьма заманчивое, господин Лисицкий. Звучит о-о-очень вкусно и соблазнительно.

— Так может, тогда не стоит откладывать? Я безумно соскучился, родная, — проходит языком по моей скуле и опускается ниже, к шее.

— Саша, — почти задыхаясь, зову его. Он отрывается от кожи и поднимает глаза вверх. В них я вижу беспокойство. Наверное, мой голос выдал мои мысли куда быстрее, чем я начала говорить. Просто мне страшно. Безумно. Я боюсь, что за этой дверью нас не будет. Что всё, что сейчас в этих стенах, только тут и останется. Я боюсь его снова потерять. — Что будет с нами, когда мы выйдем отсюда? — мой голос дрогнул и стих.

Саша резко выпрямляется и садится на край дивана. Подхватив меня, он кладёт меня к себе на колени, как маленького ребёнка, которому сейчас будет петь колыбельную. Его движения мягкие, приятные.

— Когда мы выйдем отсюда, ничего не закончится. Мы будем вместе. Всё, что я говорил вчера — правда. Я люблю тебя и больше ни одного дня не хочу проводить без тебя.

— Правда? — то ли у меня сегодня повышенная чувствительность, потому что слёзы собираются в глазах. То ли я просто слишком долго ждала этих слов в реальности.

— Правда, малыш. Хочешь, сегодня перевезу твои вещи к себе?

— Но как? А Вита?

— Да, ты права. Извини. Но с Витой я вчера поговорил — мы расстались. Вопрос с вещами решим чуть позже. Я просто спешу так, ведь больше ни секунды не хочу быть без тебя. Нам так много нужно успеть. Ева, я люблю тебя. Веришь мне?

— Теперь всегда буду верить. Потому что тоже люблю. Потому что без тебя не могу. Не хочу. Не буду.

— Малыш, — тянется он к моим губам. — Я хочу тебя, — прерывисто выдыхает. Словно эти слова самые важные сейчас. — Кажется, я никогда тобой не насычусь.

— Тогда бери, коль хочешь. Не заставляй и меня ждать, — говорю ему в губы и сама целую.

Миллионы атомов, которые копились за этот год в моём теле, теперь разрываются от каждого его касания. Когда губы его спускаются вниз к груди. Когда язык его скользит по ореолу и берёт в плен, всасывая и кусая. Я вскрикиваю от странной тёплой боли и неминуемой страсти, что уже течёт между моих ног. Горю вся.

Саша же кладет меня на кровать и в этот раз опускается ещё ниже. Минует попок, и неожиданно целует шрам. Тот самый...

— А что это у тебя? Раньше не было? — возбуждённым голосом говорит, и пока я думаю, что сказать, он опускает руку вниз и растирает всю мою влагу до самого лобка. И снова целует. Слизывает всё и стонет.

Я знаю, настанет день, и мне придётся ему признаться. Придется сказать правду. Он имеет право знать. Но это будет не сегодня. Потому что мы слишком сейчас уезвимы. Слишком наши раны глубокие и свежие. Когда мы залечим их... Когда будем готовы оголять душу этой болью, тогда и скажу. А пока...

— О боже, любимый...

Его голова уже полностью между моих ног. Его язык властвует над моими нервами, и полностью контролирует моё желание. Пальцы играют с клитором, словно профиссиональный музыкант на фортепиано. А я... Забываю обо всём, кроме мужчины, который сейчас отправляет меня в рай похоти, оргазма и любви.

— О да, моя сладкая. Кончай, — продлевает он мой оргазм пальцами. А потом нависает сверху и входит одним резким толчком. Кажется, мой зверь сорвался с цепи.

Он двигается быстро, ритмично. Губы кусают мои. Поцелуи выходят рваные, грубые и безумно вкусные. Я снова на тонком льду. Тело моё в преддверии нового оргазма. Но я держу глаза открытыми, чтобы любоваться моим мужчиной. Мокрым от пота, возбуждённым от похоти и мягким от любви. Он выпрямляется, подтягивает мои ноги ближе к себе и, запрокинув их себе на плечи, снова входит.

— Родная... любимая... МОЯ... — толкаясь в меня, добивает словами, и я вскрикиваю и кончаю. Моя голова запрокидывается вверх, в глазах — разноцветные блики, а в душе — тот самый рай. Место, где я чувствую себя счастливой. — Любимая, — выныривая быстро из меня, кончает он мне на живот. А потом падает и прикрывает глаза. — Как же хорошо, — полушёпотом шепчет. — Но есть одна проблема — тут нет душа, — смеётся.

— Переживём, — смеюсь в ответ. — У меня в сумочке есть влажные салфетки.

— О-хо-хо, да мы с тобой прямо шикуем, — ухватив моё тело, кладёт сверху себя. — И коль вопрос с чистотой решён, предлагаю незамедлительно стать ещё грязнее. Хочу, чтобы ты вся пропиталась мной.

— Какой ты ненасытный, — улыбаюсь ему, глядя в глаза.

— Я просто так долго об этом мечтал... Сядь на меня. Хочу, чтобы ты была сверху. Смотреть на тебя. Любоваться тобой. Чувствовать тебя...

Одно движение — и он внутри меня. Его руки на моей груди. А я двигаюсь медленно и даю ему проникнуть ещё глубже. Пусть будет так. Пусть будет много секса, страсти и огня. Пусть будет, как хочет он. Лишь бы это не заканчивалось никогда.

Я не знаю, сколько прошло времени, когда мы наконец-то добрались до салфеток. Казалось, что если мы сейчас рассоединимся, то снова потеряем друг друга. И этот страх... Его чувствовали мы оба. От этого и не отлипали друг от друга. Грязные, потные, но такие родные. И словно нет этого года и расстояния между нами. Словно нет тайн, обмана и тревоги. Всё растворилось во вчерашнем дне, когда наши губы снова коснулись друг друга.

— Кофе будешь? — первым приводит себя в порядок Саша.

— Не откажусь. А сладенькое что-то есть? Я жутко голодная.

— Есть только печенье. И то, малыш, если оно не просроченное.

— Эх ты, мог бы и подготовиться к гостям, — улыбаюсь я, когда заканчиваю с одеждой.

— Эх, если бы я знал, что ты хоть когда-то тут окажешься, я бы все супермаркеты для тебя скупил.

Саша возится с кофе, а я подхожу к небольшому окну и смотрю на неспокойное море. Волны разбушевались из-за ветра, но мне так спокойно и хорошо. Словно внутренняя моя буря наконец-то нашла успокоение.

— Саша, а можно тебя спросить? — поворачиваюсь к нему. Он как раз подходит с чашкой ко мне и протягивает ароматный кофе.

— Конечно. Всё что угодно.

— Почему ты прислал документы на развод? Это было сильным для меня ударом, ведь я не прекращала тебя ждать.

— Потому что придурком был, малыш. Я как раз всё вспомнил и не мог позволить себе явиться к тебе жалкой калекой. Думал, что если смогу встать на ноги, то это будет шанс начать всё сначала.

— Так почему же, когда встал, не сообщил?

— Я приехал тогда к тебе на показ. Но ты была уже с Антоном. И я подумал…

— Саша… — нервно ставлю чашку на подоконник и обхватываю его щёки ладонями, — я никогда не переставала ждать. Да, признаюсь, что с Антоном я была, потому что устала. Потому что одна не вывозила. Потому что боль сводила с ума. Но, клянусь, я никогда не переставала ждать. Потому что любила тебя. И сейчас люблю. Очень сильно.

— И я… Я тоже люблю. Прости, что был таким кретином. Что поначалу действительно хотел мстить твоему брату через тебя. Это низко и подло. Я был слеп от ярости. Но, клянусь, всё, что мы пережили с тобой, было по-настоящему. Кроме нашего знакомства. Но благодаря этому я смог узнать тебя настоящую. И полюбить.

После признаний мы немного прогулялись вдоль пляжа. За руки, обнимаясь, целуясь и наслаждаясь нашим идеальным днём. Мир словно перестал существовать, оставив нас наедине с нашим счастьем.

А потом у Саши зазвонил телефон, и снова наше счастье остановилось на краю обрыва.

Мы стояли на песке, ветер только сбавил свои обороты и мы могли насладиться шумом воды. Ева стояла передо мной, а я прижимал её к груди и не мог надышаться ароматом.

Смешно, но помимо её запаха, я слышал свой собственный на её теле. И это сводило с ума. Наконец-то она пахла мной. Моей любовью. Пусть одержимой, но моей.

Я словно сорвался с цепи вчера и сегодня.

За этот год у меня были срывы. Постоянные, сильные, зловещие и грубые. Я кричал на близких мне людей. Я трощил мебель или бил посуду. Я срывался и уезжал на несколько дней, чтобы никого не видеть и не слышать.

Но этот срыв... Он другой. Я наконец-то добрался до самой заветной мечты. До тела. Души. Сердца. Я наконец-то получил её всю. И она приняла меня такого.

Такого неидеального. Пошлого. Грубого. Злого. С кучей ошибок и изъянов. С кучей тараканов в голове. Она просто меня приняла и простила.

И этот срыв был не об агрессии. Он был о любви и всё той же одержимости. Потому что мне её мало. Тогда было мало... А после того как я понял, как это — её потерять и жить без неё... Теперь мне всегда будет её мало.

— Ева, а ты выйдешь за меня снова? — неожиданно для себя спрашиваю. У меня нет с собой кольца, но есть благородные намерения. Я хочу её себе всю. Как можно скорее.

Ева не шевелится, молчит. Наверное, пытается понять, готова ли она снова пройти весь этот путь с таким мудаком, как я.

— Знаешь, — тихо говорит, — идея так себе.

— Почему? — резко её к себе поворачиваю.

— Потому что в первый раз ты делал предложение без кольца. И снова...

— Малыш, — хочу заверить её, что куплю ей какое она только пожелает, но Ева не даёт закончить моё предложение.

— Шучу я, дурачок. Какое кольцо, когда ты снова со мной? Мне ничего не нужно. Только ты.

— Так выйдешь замуж за своего любимого дурачка? — падаю перед ней на колени и снизу вверх смотрю. Есть такая фраза из песни: «Я готов целовать песок, по которому ты ходила». Я раньше не понимал значения этих слов... Наверное, потому что не любил тогда. Не умел ценить. Не берёг. Теперь я понимаю. Потому что терял.

— Конечно, выйду, — падает она тоже на колени и обнимает меня за плечи. — Я и в первый раз не хотела расставаться с твоей фамилией. Она мне идёт. Ева Лисицкая — круто же звучит?

— Ева, спасибо. Боже, я так боялся. Я такой трус в делах, что касаются тебя.

Я прижимаюсь лбом к её лбу и дышу через раз. Потому что я правда трус. Я правда боюсь её снова потерять. Боюсь что-то недосказать. Или недосделать. И это станет причиной её ухода.

В этот раз целую нежно. Мои губы касаются её и соединяются в одно дыхание. В один пульс. В одно сердце.

Наши губы встретились — не как раньше, не как тогда, в том прошлом, где всё рушилось, а как в первый и последний раз одновременно. Без слов, без обещаний, без страхов. Только она и я.

Поцелуй — это был не просто жест. Это был взрыв, признание, мольба, раскаяние, любовь, что выжгла изнутри всё лишнее.

Я тянул её ближе, сильнее, будто боялся, что ветер сорвёт, что она растворится, снова уйдёт в тот дурацкий, холодный мир, где нет нас.

Её губы — мягкие, чуть дрожащие, сладкие, как первая весна после бесконечной зимы.

Я прижимаю её к себе крепче, пальцы впиваются в ткань на её спине, в волосы, в кожу — я хочу запомнить каждую клеточку. Её дыхание становится рваным, и я чувствую, как наши сердца бьются в одном ритме. Этот звук громче прибоя, громче ветра, громче всего, что существует.

Она отвечает на поцелуй. Горячо, отчаянно, будто тоже год прожила на обломках. Наши тела двигаются навстречу — сами, без усилия, как будто всегда знали дорогу друг к другу.

Я чувствую, как снова сгораю изнутри, и всё, что остаётся — она.

Моя Ева. Мой свет. Моя боль. Мой смысл.

Я провожу ладонями по её лицу, по шее, по плечам через ткань — так осторожно, будто она из света и может исчезнуть, если сожму сильнее. Но она не исчезает.

Она здесь. Реальная. Тёплая. Моя.

Я целую её снова — уже глубже, сильнее, с тем самым надрывом, что год жил во мне и рвал изнутри. В этом поцелуе я отдаю всё: злость, страх, бессонные ночи, каждую секунду без неё. И взамен получаю её — дрожащую, тёплую, живую.

Когда отрываюсь, чтобы вдохнуть, лбом прикасаюсь к её лбу.

Она улыбается, глаза блестят. И я понимаю — вот оно, моё спасение.

— Ева, — шепчу, касаясь её губ снова, едва слышно, — если это сон... пусть он никогда не кончается.

Она тихо смеётся, и этот смех — как дыхание жизни. Я не удерживаюсь — снова целую её, теперь медленно, почти благоговейно, будто благодарю за каждый миг.

Я не знаю, сколько времени мы так стояли на коленях друг перед другом — секунду, минуту, вечность. Но впервые за долгие месяцы я не чувствовал боли в спине. Мне комфортно и уютно рядом с ней. Она моё лекарство.

Мы поднимаемся на ноги, вытряхиваем мокрый песок с одежды и снова гуляем вдоль пляжа. Пока нашу тишину и полное уединение не нарушает звонок телефона. И я бы не взял трубку, я бы проигнорировал, если бы звонок за звонком не повторялся.

Когда на экране увидел имя Виты — разозлился. Понимал, что поступаю сейчас по-скотски с ней, но отвечать не хотелось. Наш идеальный мир не хотелось разрушать. И пусть я знал, что по возвращению домой проблемы наши только начнутся — я был готов. Но сегодня... Сегодня я слишком мягок, впечатлителен и добрый. А с Витой так нельзя. Да, она заслужила, чтобы я был с ней таким за то время, пока она помогала мне подняться на ноги. Но потом... Когда я как бы отказался от Евы, Вита стала другой. Вот в прямом смысле слова — другой. Словно подменили. Или же... просто дали волю.

— Кто это?

— Вита звонит, — поворачиваю экран к ней.

— Возьми трубку. Ты должен ответить, — спокойно говорит. Но я не отвечаю, и звонок снова сбрасывается. — Саша, надо расставить все точки над «і». Я с Антоном рассталась ещё утром. Вита тоже имеет право получить ответы на свои вопросы. Она была рядом с тобой всё это время. Она заслужила твоей честности.

Я знаю, что Ева права, но всё равно злюсь и раздражаюсь. Не знаю... словно чувствую какой-то подвох или беду. И когда снова загорается экран телефона — всё-таки отвечаю.

— Что, Вита? — я груб и зол. Да, придурок, понимаю. Но этот придурок только что вернул своё счастье, а его просят вернуться на шаг назад. Я не хочу.

— Нам надо поговорить. Срочно, — голос у неё хриплый и тихий. Словно она много часов плакала. И я сразу же тушуюсь.

— Говори, я слушаю, — тон делаю мягче.

— Нет. Не по телефону. Приезжай.

— Я не могу, — к Еве поворачиваюсь. Точнее, не хочу никуда ехать. Оставлять её больше не хочу.

Я. Хочу. Быть. Только. С. Ней.

Как им всем это объяснить?!

— Если ты не приедешь, я что-то сделаю с собой. Понял?! И это будет полностью твоя вина. Я уже написала записку, где обвиняю тебя в своей смерти. Ты не можешь со мной так поступить. Я была рядом все эти месяцы. Я ничего не требовала взамен. А сейчас... — она дышит прерывисто, — я хочу с тобой поговорить. Это важно.

Наверное, Ева читает всё на моём лице. Возможно, слышит крик Виты в трубку. Не знаю, но она молниеносно реагирует.

— Едь. Скажи, что скоро будешь, Саша. Нельзя, чтобы она что-то сделала с собой, — в голосе любимой я слышу такую тревогу...

Я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. А когда выдыхаю — глаза открываю.

— Ничего не делай, Вита. Я скоро буду. Где ты?

— Я у тебя дома. Жду тебя. Поторопись, — говорит она и отключается.

— Саша, давай быстрее. Езжай, прошу тебя. Она может наделать глупостей. Я не хочу, чтобы наши с тобой отношения начинались с чьей-то смерти. Успокой её. А если не выйдет — вызывай скорую. Или родным её позвони. Ей нельзя быть одной в таком состоянии. Ей больно.

— Ева, прошу, успокойся. Ты слишком взволнована.

— Я успокоюсь, когда ты поедешь и спасёшь её. Я ведь тоже виновата в её состоянии. Мы должны ей помочь. Всё равно на нас это никак не повлияет. Мы всё равно будем вместе. Никто уже нас не разлучит.

— А ты что делать будешь?

— Я подожду тебя тут. В нашем маяке. Со мной всё будет в порядке. Что может случиться за пару часов твоего отсутствия?!

— Ладно. Я быстро. Сейчас сестру попрошу помочь. Не думал, что Вита на что-то такое способна.

Через десять минут я уже ехал на своём мотоцикле спасать Виту от глупых мыслей и поступков. Только я даже представить не мог, что придётся спасать вовсе не её.

Мне не понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Сделав глубокий вдох, я побежала за Сашей. Это единственный шанс проследить за ним. А там я уже подумаю, что с этим всем делать.

Чёртова Высотникова... Где, блядь, делся Антон? Почему не предупредил, что его невеста — бывшая моего Саши?! Моего! Я не собираюсь его никому отдавать.

Я даже не замечаю, как вылетаю из студии. Потому что почти не думаю. На инстинктах, как хищница, бегу за своим мужчиной. Потому что он мой!

Сердце колотилось, адреналин разрывал кровь в висках, а ноги сами несли меня по коридорам, сразу на парковку. Я боялась, что моя медлительность сыграла против меня, и я упустила его. Но, к счастью, он не успел уехать.

Мгновение — и я почти подпрыгнула от злости и ужаса одновременно.

Саша стоял возле незнакомого мне мотоцикла, беззаботно, будто мир вокруг него не существует. И это было странно. Человек, который чуть не умер из-за этой железки... который чуть не остался калекой на всю жизнь... снова садится на него, чтобы поехать за ней. За той, которая виновата во всём.

Ох, лучше б он остался инвалидом. Мне бы было проще дожать его. Ведь они такие ранимые, эти мужчины. Сломлены. Обижены на весь мир. А главное — им нужна помощь таких, как я. Знающих своё дело. Умеющих не только помогать, но и терпеть все их срывы.

Да, Саша был один из таких пациентов. Орал, прогонял, бесился. А сколько он мебели разнёс, посуды разбил... Я молча убирала и просто ждала свой дебют, когда он увидит меня как женщину.

И это произошло. Я пробилась через его броню. Да, началось всё с банального минета, но я не собиралась останавливаться. После этого всё должно было сдвинуться с мёртвой точки. Но... что-то изменилось в тот день. Ему стало плохо, и он попал в больницу. А после неё вернулся другим человеком. Более холодным и чужим.

И я снова ждала.

Не то чтобы прямо сильно. Пока он был в Германии, я не теряла времени и искала новый источник дохода. Потому что потеряла надежду, что с Лисицким что-то выйдет.

Мне надоело работать за три копейки. Надоело видеть этих калек. Всё это изрядно мне надоело. А скольких я мыла, вытирала, убирала блевотину, или же меняла обоссанную постель за ними?! Да я заебалась всё это делать. Я им помогала, а они, когда снова начинали ходить, забывали о моём существовании. Словно я и не была для них и руками, и ногами.

Я пробовала с многими. Программа стандартная до жути, но всегда рабочая. Втираешься в доверие, соблазняешь и вытягиваешь деньги. Больше всего мне нравилось с женатыми. Пока жёны дома, эти сломленные духовно больные наслаждаются моим минетом. А после я шантажирую их этим. Но всё равно это копейки. А я хотела большего.

Саша — идеальный вариант. Красивый, молодой, богатый. Именно о таком я и мечтала. Не надо будет больше всех ублажать. Не надо других пациентов. Будет счастливая, безработная жизнь.

Саша вернулся с Германии и продолжил работу со мной. А я — с ним. У него своя цель, у меня — своя. И пусть он держался на расстоянии, я ждала. Отсутствие секса с ним — не повод опускать руки. Секс я находила спокойно на стороне.

А потом он всё-таки меня подпустил к себе. Не знаю, что изменилось, да и мне было всё равно. Я просто радовалась и была счастлива. Все эти три месяца я действительно кайфовала. Я даже привязалась к нему. Ревновала и боялась потерять такую золотую жилу. Я бросила все свои варианты и сосредоточилась на нём одном.

Но чёрт возьми, я не ожидала, что спустя год, в его жизнь вернётся ОНА. Та, что снова попытается забрать его у меня.

— За тем мотоциклом, — говорю таксисту и сразу тычу купюру покрупнее. Да, я знала, что это безумие. Но иначе я просто не смогу его вернуть.

Такси сорвалось с места, и я следила глазами за его фигурой. Он так спешил к ней. Так стремился догнать её. Вернуть.

Ты тоже подонок, Лисицкий, как и все.

Мотоцикл остановился, и Саша, сбросив с себя шлем, помчался по песку к ней. Он тоже поступил как все. Забыл, что я для него сделала. Сколько сил и времени тратила. Он, как и все, с лёгкостью вычеркнул меня из своей жизни. Словно меня никогда и не было.

Нет, я этого не допущу. И когда Саша скрывается из виду, я покидаю такси.

Ветер с моря растрёпывает мои непослушные волосы, обдувает неприятно лицо и сильно меня раздражает. Хотя не он виной моим нервам. Эта Ева... чёртова сука, которая всё испортила.

Почему я не знала о ней? Почему никто не рассказывал об их отношениях? Саша ни разу не упомянул её имени. Может, он действительно не помнил её, а когда увидел в ресторане — вспомнил?!

Чёрт, так много вопросов — и нет на них ответов. Но я найду. Обязательно! И отвечать на них будет она. Та, которая решила, что имеет право забрать у меня Сашу.

Конечно, я проследила за ними. Я видела, как они скрылись внутри маятника. Зайти я туда не могла. И я ждала. Прошёл час, а они так и не вышли оттуда. И тогда я посмотрела в окно.

Я не могла смотреть долго, но и того, что я увидела, мне хватило.

Конечно же, я сразу увидела два голых тела, которые вжимались друг в друга.

— Шлюха, — прошептала я себе под нос. — Самая настоящая шлюха!

Но не это меня выбесило сильнее всего. Я закипела от злости, когда увидела на стенах «её». Везде. В каждом уголке этого чёртового маяка. Все эти месяцы он сбегал от меня сюда. А я-то думала, где же он прячется. Думала, по бабам другим бегает. А он был тут... в своём мире с Евой Высотниковой.

Вызвав такси, я вернулась домой. К нему домой. Я уже привыкла к этой квартире. К этому богатому миру. К этой жизни. Он мой лотерейный билет. Я честно его выиграла, точнее — заработала. А теперь всё висит на волоске из-за неё.

Душ не помогал. Сон тоже. Я думала… думала… думала...

Надо было действовать быстро и решительно. Потому что у меня один шанс вернуть его. Второй попытки не будет. Он как вспомнил её — так и забудет.

Точно. Мне нужна помощь Антона. Он же скорее всего даже не в курсе, какая шлюха его невеста.

Саша ночью так и не вернулся. Не то чтобы я ждала, но надеялась. Но он остался с ней.

Утром я набрала Добрынина, в надежде, что он мне поможет. Но этот слабохарактерный тоже ни на что не способен. Где они берутся, эти мужики? Сдался, видите ли, он. Отпустил её. Желает счастья. Что за дичь?!

— Привет. Ты где пропал? — начинаю я издалека.

— Привет, Вита. Я в Нью-Йорке.

— Когда вернёшься?

— Пока не знаю. В ближайший месяц не собирался. Что-то случилось?

Хочется заорать и сказать, что его невеста на моём пути случилась, но я пока ещё держу себя в руках.

— А почему невесту свою оставил тут одну?

— Вита, ты что-то не договариваешь. Если хочешь задать вопрос, то задавай его напрямую. Не надо юлить.

— Ладно, коль ты настаиваешь. Почему твоя невеста трахается с моим парнем? Ты не можешь её удовлетворить? Или она просто шлюха у тебя? — слишком громко и резко спрашиваю. Чёрт. Надо было не так и не то спрашивать. Но он просил прямо — я так и сделала.

— Послушай, я понимаю, тебе больно. Но ты должна смириться и отпустить Сашу. Как я отпустил Еву. Раз он не с тобой, значит, он не забыл Еву. Их любовь… она слишком глубокая. Надо принять это.

— Что ты несёшь, придурок? О какой глубине идёт речь? Это я была с ним рядом... Я помогала ему научиться заново ходить. А где была эта?

— Она не знала, что он попал в аварию. От неё всё скрывали.

— Ну пусть бы и дальше скрывали. Зачем рты открыли?! Всё испортили мне. Ненавижу...

— Вита, мне не нравится, как ты говоришь. Ты не в себе. Успокойся.

— Успокоиться? Да сейчас. Конечно. Только знаешь, дружочек, я — не ты. Я не собираюсь так просто сдаваться.

— Что ты задумала?

— Ничего. Не переживай. Пока, — отключаюсь от него. Но Антон снова набирает меня. Я сбрасываю. Но он не сдаётся и снова пытается дозвониться. А я ставлю его номер в чёрный список и начинаю одеваться. Возле моря холодно, я не хочу замёрзнуть и заболеть.

Когда я звонила Саше, я уже была на набережной. Я даже видела их драму. Обнимаются, целуются, падают на колени. Дешёвая опера. Я же собиралась играть по-крупному. На кону слишком высокая ставка.

И как только Лисицкий уезжает на своём мотоцикле, я иду в сторону пляжа. Ева возвращается в маяк, и я иду за ней. Времени у меня не так много. Нужно успеть всё сделать до того, как Саша приедет на квартиру.

— Ну здравствуй, — говорю ей, когда вхожу в их временный рай. Скоро это место станет адом.

Ева подскакивает, словно её поймали на месте преступления. В её глазах читается смесь удивления и тревоги.

— Вита? Что ты здесь делаешь? — спрашивает она тихо, настороженно.

Я лишь усмехаюсь.

— Хотела с тобой поговорить. Лично. Тут, где ты устроилась, ты можешь чувствовать себя в безопасности, но это только иллюзия. Всё, что вокруг тебя — это его мир. Его память, его страсть. Твоя победа временная. Понимаешь?

Я медленно осматриваю комнату, шагая между фотографиями и рисунками. Каждое изображение — это Ева. На каждой линии, на каждой тени, в каждой детали. Она захватила его полностью. А он — болен этой девушкой. И я могу это исправить.

Конечно, меня охватывает дикая и необузданная злость. Он врал все эти месяцы. Притворялся. Он хлестал всех других. Намного. Поэтому и заплатит больше всех. Но не деньгами.

— Пойдём на пляж, — предлагаю я, и пытаюсь голос сделать ровнее, — поговорим там. Тут слишком много тебя. Мне плохо и больно на это всё смотреть.

Она медлит, но кивает. Я веду её к выходу, через узкий коридор маяка, вниз к пирсу. Шаг за шагом её дыхание становится заметно неровным. Я чувствую, как волнение растёт и внутри меня — это не просто злость, а предвкушение того, как я могу взять ситуацию под контроль.

Когда мы оказываемся у края пирса, я останавливаюсь. Ветер дует с моря, волосы разлетаются, и в этот момент мне кажется, что мы на грани мира, где всё решается за секунды.

— Слушай меня внимательно, — говорю я, стараясь быть спокойной, хотя сердце колотится. — Я жду ребёнка от Саши. И ты... ты не можешь вот так взять и всё разрушить.

— Ребёнка? — её голос дрогнул, а глаза нервно забегали. А мне хотелось смеяться. Всегда знала, что если у человека есть совесть, то на ней можно сыграть. — Какой срок?

— Десять недель, — нагло вру я.

— Десять недель... — тихо повторяет она и опускает глаза в пол. Её пальцы нервно теребят край пальто, а я не теряю времени и продолжаю топить её.

— Ты не можешь оставить моего ребёнка без отца. Не имеешь права. Ты свой шанс упустила. Не мешай нам быть счастливыми. Саша... он болен тобой. Ты же видишь. Он помешался. Но ты должна его отпустить. Ради ребёнка, что во мне...

— Десять недель... — словно в бреду повторяет она. А потом решительно голову вверх поднимает и так смотрит на меня... — У меня было двенадцать недель.

— Что? — не сразу понимаю, о чём она.

— У меня был срок — двенадцать недель, когда я вернулась в столицу рассказать об этом Саше. Но ты... ты открыла дверь, и я...

— Я открыла дверь, — про себя повторяю. И вдруг понимаю, что вспомнила её. Та бледная девушка, которая якобы ошиблась дверью. В тот день... да-да. Именно в тот день Саше стало плохо. И да, врач из скорой говорил, что в подъезде девушка с кровотечением... — В тот день ты потеряла его, да?

— Да, — она поворачивается ко мне спиной и продолжает говорить. Такое чувство, что ей просто хочется излить душу. — Он так и не узнал, что я носила под сердцем плод нашей любви. После этого я уехала. Не смогла остаться тут. Не выдержала. Но я ни на секунду не переставала его любить. Даже несмотря на боль. На обиду. На расстояние.

— Пойми, «вы» — это прошлое. А «мы» — это будущее.

— Нет, — резко поворачивается она ко мне. — Я больше не уйду, если он сам этого у меня не попросит. Я больше не брошу его и не предам. Саша хороший человек. Он тебе поможет. И ребёнка своего не оставит, будет помогать. Но он любит меня... всегда любил. И больше никто не сможет нам помешать быть вместе.

Она говорит так уверенно, что я понимаю — она права.

— Дура, — говорю, глядя ей прямо в лицо, — я дала тебе шанс, но ты им не воспользовалась. Жаль, конечно, но и ты меня недооценила. Я тоже не намерена его отпускать.

— Решение в любом случае за Сашей.

— Нет. Мы это решим здесь и сейчас.

— И как ты собираешься решать?

— Когда тебя найдут мёртвой, все вопросы решатся сами, — отвечаю я ей. И пока Ева пытается переварить мои слова, я быстро достаю шприц с лекарством и быстрым движением попадаю ей в руку. А там — дело одной секунды. Глаза Евы расширяются. Она перепуганно смотрит то на меня, то на шприц. А я не теряю нужного мне времени. Всё должно быть похоже на несчастный случай.

— Вечных снов тебе, Ева Высотникова, — говорю я и толкаю её со всей силы в воду. — Отдыхай с миром.

Я снова гнал как ненормальный. Асфальт подо мной летел рваными кадрами, будто мир сам подталкивал меня вперёд, приказывая — успей. Руки выжали ручку газа до конца, пальцы сводило судорогой, но я даже не замечал. В груди что-то рвалось, ломалось, сжималось в один кровавый узел из страха.

Сколько раз я должен Еву потерять, чтобы понять — нельзя оставлять её одну?

Ни на секунду.

Ни на вздох.

Потому что только вместе мы сила. Только когда мы вместе — я жив. Всё остальное — пустота.

Меня трясло. Настолько, что руль прыгал под ладонями. В висках стучало так, будто готово было сорвать голову. Лихорадка опять поднималась — адская, обжигающая, похожая на тот жар, который я чувствовал тогда перед аварией. Но сейчас… сейчас я дожму. Я доеду. Я не сорвусь. И не позволю никому, НИКОМУ нас разлучить.

Ни Вита, ни семья Евы — не встанет между нами.

Судьба тоже.

Да хоть вся вселенная будет против нас — я разнесу её, если придётся.

Телефон в кармане не перестаёт вибрировать, трель отдаёт болью в позвоночнике. Я спешу, но почему-то понимаю — игнорировать нельзя.

Я резко сворачиваю к обочине, так что мотоцикл виляет, чуть не падает. Глушу двигатель, вырываю телефон, даже не глядя.

Антон.

Антон, какого хрена?!

Сжимаю зубы. Холодная волна неприязни поднимается сама собой. Звонит не просто человек — звонит тот, кто когда-то держал Еву за талию. Кто целовал её у меня на глазах. С кем она засыпала все эти месяцы, пока я подыхал без неё.

Он мой соперник, несмотря ни на что.

Мой страх.

Моё прошлое поражение.

Он не может просто так звонить. Что-то случилось.

— Что тебе надо? — рык вырывается сам.

Но в ответ — не холод, не спокойствие, не раздражение.

В ответ — паника.

— Лисицкий, слушай внимательно! — Антон буквально выплёвывает слова. — Мне звонила Вита. Я не знаю, что между вами произошло, но она… она была не в себе.

У меня внутри всё сжимается.

— Я тоже с ней говорил, — прошептал я. — Угрожала… Она угрожала покончить с собой.

— Нет, — Антон перебивает резко. — Она не собирается убивать себя.

Это не облегчение. Это удар. Сначала — неосмысление, и лишь потом — понимание.

— Что? Почему?

— Потому что голос у неё был… — он запинается, словно подбирает слова, — не отчаянный. А… решительный. Холодный. Она звучала так, будто знает, что собирается сделать. И это точно не с собой.

Воздух вылетает из лёгких. Все мышцы будто обрезает.

— Антон… — я впервые за весь разговор говорю тихо. — Ты хочешь сказать…

— Она хочет навредить Еве. Прямо сейчас. Лисицкий, ты слышишь меня? Я уверен. Она была безумно спокойной. Чертовски ровной. И сказала… что «решит вопрос».

Мир вокруг меня побледнел. Дорога исчезла. Осталось только одно слово — Ева.

— Где ты?! Почему ты не с ней?! — кричит он на меня. И я понимаю его. Потому что знаю, что это за чувство — переживать за любимого человека. И пусть Ева не любит его, но он её… Это больно признавать, что он был с моей Евой… Но, по крайней мере, с его стороны это было искренне. — Найди её. Я ведь в Нью-Йорке ещё. Мчу в аэропорт. Уже в машине. Я не успею. Ты ближе. Ты должен найти её. Пойми, Саша — я прошу не как мужчина, который её любит. Я прошу как человек, которому она безумно дорога. Ты же сам всё прекрасно понимаешь…

У меня перехватывает горло.

Антон продолжает:

— И ещё… — он делает тяжёлый вдох. — Я всегда чувствовал, что ты её не забывал. Хоть ты и пытался притворяться. Я видел это. Всегда видел. Хотя и не хотел признавать. Актёр с тебя так себе. Поэтому, пожалуйста… успей к ней.

Внутри всё рвётся на части. Всё, что было во мне — ярость, ревность, соперничество — исчезло. Остался только страх.

Слепой, безумный, первобытный.

— Я найду её, — шепчу я так тихо, что сам едва слышу. — Найду, Антон. Клянусь.

И кидаю телефон в карман. Хватаю мотоцикл и завожу двигатель. И в этот момент — будто кто-то поджигает землю под ногами.

Я лечу. Не еду — ЛЕЧУ.

Сквозь ветер, боль, дым в глазах. Я даже шлем на обочине где-то забываю. Нельзя терять ни секунды. Если Антон прав…

Ева. Ева. Ева.

Только её имя бьётся в голове.

Только бы успеть.

Только бы она была жива.

Только бы я снова не опоздал.

Когда наконец-то вижу пляж, даже дышать становится легче. Песок, холодное море, длинный деревянный пирс, тянущийся в серый горизонт. Я вижу всё это одним взглядом, размытым, как сквозь воду.

Но их — их — я вижу отчётливо.

Две фигуры на самом конце пирса. Одна — прямая, замеревшая, будто натянутый трос. Другая — хрупкая, едва держащаяся на ногах.

С виду они спокойно говорят. Ничего вроде не происходит, и я на секунду расслабляюсь.

Мотоцикл ещё не полностью остановился, когда у меня в груди что-то лопнуло. Я слышу только собственное дыхание — рваное, сорванное, как будто меня бьют изнутри.

И в следующую секунду происходит то, что не должно было случиться.

То, что не укладывается в моей голове.

То, что я буду помнить до конца жизни.

Одна из фигур… Что ж, отрицать бесполезно — это Вита. Её руки вытягиваются вдоль тела и… Моя Ева… Моя девочка… Она летит в воду.

Я даже вскрикнуть не успеваю. Всё происходит слишком быстро. Тело Евы исчезает под пирсом.

— НЕТ!!! — крик вырывается так, что рвёт мне горло. Сердце падает в пятки и оттуда уже не возвращается. Барахтается где-то там, на дне, вместе с моей Евой.

Если…

Нет! Никаких «если». Я спасу её.

Я бросаю мотоцикл там, где останавливаюсь, даже не выключив двигатель. Он падает, грохочет, но мне плевать — плевать на всё. На мир. На шум. На себя.

Я бегу.

Так быстро, что ноги не успевают подо мной. Лихорадка бьёт в виски, мир плывёт, но я лечу вперёд, разрывая воздух. Пирс под ногами стучит, будто сердце отбивает обратный отсчёт:

Поздно. Поздно. Поздно.

Я глубоко вдохнула. Медленно. Чтобы хоть как-то смыть с себя этот напряжённый взгляд семи пар глаз, сверлящих мне спину.

— Боже, я вас умоляю, успокойтесь вы все! Я в порядке, — повторяю уже громче и разворачиваюсь к окну, делая вид, что любуюсь унылым больничным двориком.

На самом деле я просто не хочу смотреть на это собрание. Мой личный Совет Безопасности. Который, кажется, вот-вот начнёт кидаться друг в друга, как минимум кофейными стаканчиками.

Саша, Антон, Дарина, Катя, Эльдар и мои родители... Все стоят за моей спиной и чего-то от меня ждут. Наверное, истерики, крика, слёз... А у меня всё ровно. На душе полнейшее спокойствие. Я бы сказала даже — идиллия, если бы эта толпа перестала дышать мне в затылок.

Я чувствую себя отлично. Странно, но отлично. Конечно, я и сама в шоке с этого. После всех пережитых мной событий, пролитых слёз, потерь... Я вдруг спокойно воспринимаю то, что меня чуть не убили. Что я могла остаться на том дне, без возможности и малейшего шанса выбраться наружу.

Кто бы мог подумать, что девушка, которая в первую нашу встречу вызвала во мне такие приятные эмоции, может попытаться меня убить. Если, конечно, углубиться и попробовать понять её... Нет, не могу и не хочу я это понимать.

Так сильно любила, что готова была убить?!

Я тоже любила... Я прошла собственный ад, когда отказалась от любимого. Да, осознаю, что совершила ошибку. Но я за неё заплатила довольно-таки высокую цену. А ещё... В тот день, когда я постучала в дверь Саши... Я же не кинулась на Виту с ножом, потому что она с моим мужчиной. Нет, я ушла. За что тоже заплатила.

Возможно, если так подумать, мы подло поступили по отношению к Вите, когда до того, как дать ей переварить всё это, мы уже были близки.

Но мы любим друг друга.

Мы изголодались и соскучились.

Нельзя винить человека за то, что он счастлив. И тем более, его нельзя ненавидеть за это. И его нельзя за это убить.

Мои воспоминания о том дне — очень скудные. Точнее, не о дне, а именно о моменте, когда тьма меня поглотила. Я даже испугаться не успела. Всё, что помню, это укол Виты, а дальше — заплаканное лицо Саши. Поэтому я и пытаюсь доказать моим близким, что со мной всё в порядке. Потому что я ничего не помню.

А сейчас я просто счастлива.

Настолько, что хочется смеяться, светиться, петь — и одновременно забиться под одеяло, чтобы никто не видел, насколько мне хорошо.

Потому что он рядом. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду.

За две недели, пока я в больнице, он ни разу не уехал домой. Вещи ему привезла сестра. Он живёт со мной в вип-палате. Он не даёт мне унывать и грустить, потому что рядом. Как я могу плакать, когда его руки на моей талии, а его взгляд — полный тепла и заботы?

И вот даже сейчас, Саша стоит в двух шагах от меня, и я всё чувствую: его нервное дыхание, его дрожащие пальцы, его взгляд — тяжёлый, сосредоточенный, будто он следит за каждым моим вдохом, чтобы, не дай Бог, я не забыла, что надо дышать.

Виту арестовали в тот же день. Недалеко она успела убежать, пока приехала скорая и полиция. Её слова о беременности оказались сказкой. Клянусь, я выдохнула в этот момент с облегчением. Не потому, что я бы ревновала Сашу к этому ребёнку. Нет, я бы тоже принимала участие в его жизни. Потому что это частичка моего любимого человека. Выдохнула, потому что я бы не хотела этому ребёнку такой матери, как Вита. Звучит жестоко, но я так думаю.

И теперь, когда препятствий больше нет. Когда никто нам не мешает. Никто и ничто не сможет нас разлучить...

Вот... я снова улыбаюсь. Эти слова я повторяю себе уже, наверное, сотый раз. И каждый раз по спине пробегает облегчение. Мы вместе. Наконец-то.

Правда, вот что меня немного смущает — взаимодействие всех остальных.

Например, Саша и Эльдар…

Да. Их “разговор” возле моей палаты был слышен, наверное, даже на первом этаже. Хотя я — на пятом.

Драки, слава Богу, не было. Но криков хватило на целую футбольную трибуну.

Я пока даже не представляю, как они собираются общаться друг с другом дальше. Особенно учитывая, что оба считают себя ответственными за мою жизнь. И оба понимают, что накосячили и виноваты. Вот только их характеры... Вряд ли они смогут когда-то друг друга простить.

Но — я надеюсь. Надеюсь, что время затянет старые раны. Что всё станет проще.

Хотя… если честно, мне сейчас на всё это почти плевать. Я слишком счастлива.

Ладно, к этим двум парням мне ещё придётся возвращаться не раз. Наша общая жизнь с Сашей только начинается, а значит — семейные ужины тоже.

А ещё за последние две недели, что я валялась в больнице, я заметила кое-что ещё. Кое-что… милое. И забавное.

Антон и Дарина.

Они так упорно пытаются делать вид, что это “ничего особенного”, что “она просто волнуется как специалист”, а он “просто поддерживает как друг”, что хочется взять их за головы и стукнуть ими друг о друга. А лучше — соединить в поцелуе. Но эти двое... Нет, они так просто не сдадутся. До последнего будут отрицать. Уверена.

Думаю, всё дело не только во мне. Антон всё ещё любит меня, но Дарина ему нравится. А Дарина, как моя подруга и лечащий врач Антона, не может допустить отношения с пациентом.

Да, Антон решил ходить к ней на сеансы. Потому что у моей подруги есть одно волшебное умение — успокаивать людей. Наверное, потому что она сама — спокойствие в человеческом теле. И мудрость, и мягкость. И кому, как не мне, знать, как она умеет лечить чужие души.

Антон забудет меня. Я это вижу в его глазах. В том, как он смотрит на Дарину, когда думает, что никто не видит. В том, как она краснеет, когда он заходит в палату.

Они подходят друг другу. И я, честно, собираюсь им помочь это понять.

— Ева, — раздаётся за спиной голос Саши, хриплый, низкий, настороженный. — Может... присядешь? Ты бледная...

Я улыбаюсь. Не оборачиваясь, просто улыбаюсь.

— Саша... я в порядке.

Мы сидим за столом, и кажется, что время остановилось. Каждое движение — словно нож по коже. Ева рядом, дышит спокойно, улыбается, но у меня — внутри шторм. Три недели прошло с того момента, когда я чуть не потерял её. Три недели, а страх всё ещё сидит в груди, будто застрявший зверь. Я боюсь закрыть глаза ночью, боюсь уснуть без ощущения её тела рядом.

Две кровати в больнице мы сдвинули так, чтобы быть вместе, чувствовать дыхание друг друга. И это желание было скорее моё, чем её. Потому что мне катастрофически её мало. Да и страх теперь руководит мной куда сильнее обычных желаний и прихотей.

Я улыбаюсь Еве, беру её руку, слегка касаюсь пальцами, но внутри всё кричит.

Кричит от страха потерять её снова.

Страх, который поселился во мне после пляжа, не отпускает. Он огромный, тяжёлый, словно кирпичи давят на грудь. И я понимаю: это любовь, но такая жгучая, что может сжечь меня изнутри.

Ещё неделю назад я кричал Эльдару Высотникову в лицо ругательства и обещал уничтожить, если он будет мешать нам с Евой быть вместе. Клялся, что никогда не сяду с ним за один стол.

И вот спустя неделю мы все сидим за этим столом.

Словно это пункт переговоров. Первый шаг к примирению. Не обещаю, что у меня это выйдет, но ради Евы я готов стараться. И дело не в том, что я до сих пор испытываю к Кате хоть какие-то чувства. Нет. Это скорее отголоски их предательства. Воспоминания, которые уже ничего не приносят. Тут дело даже больше в настоящем времени. В том, что Еве никто ничего не сказал. Что никто не подумал о её внутреннем состоянии. Не спросил, любит ли она ещё меня? Смогла бы простить? Просто дать ей выбор. Какой бы ни был этот выбор — но он её.

Я не говорю, что сам поступил правильно. На самом деле я был ещё бо́льшим эгоистом. Не хотел признавать слабость. Не хотел показывать себя ломаным, ничтожным, беспомощным. А всё оказалось куда проще. Я не хотел, чтобы она видела меня калекой. Слабым. Отсюда и согласие на операцию. И реабилитация. И дикое желание — снова ходить.

А всё, что нужно было, — это всего лишь просто ей позвонить. Вот так без подготовки. И тогда бы не было девяти месяцев взаимного одиночества после того, как я вспомнил. И не было бы Антона. Не было Виты. И она бы не попыталась её убить.

Мы бы могли избежать стольких ошибок и боли.

— Катя, передай мне рыбу, пожалуйста, — просит рядом Ева. Она тянется за тарелкой и протягивает её. Я ловлю Еву за руку, останавливая, и сам беру тарелку с рук Кати.

Каждое движение — испытание. Передаю тарелку с едой принцессе, и сердце колотится так, будто готово вырваться. Я вижу её глаза: спокойные, уверенные, как будто весь мир на месте и всё под контролем. Ева улыбается, и эта её улыбка — моё маленькое счастье. Хочу закрыть глаза и просто быть с ней, держать её за руку, не думать о взглядах, о семье, о прошлом. И это будет. Скоро. Когда останемся наконец-то одни.

Я ощущаю её запах, слышу лёгкое дыхание, чувствую тепло кожи, и одновременно внутри меня — лавина эмоций: тревога, злость, ревность, любовь. Всё смешалось, давит, ломает. Но ради неё я готов терпеть всё: холодные взгляды, недоверие, проверки. Всё. Только бы быть рядом.

И когда наши глаза встречаются, я вижу в её взгляде ту же уверенность, что и на пляже. И в этот момент внутри меня что-то щёлкает. Я могу дышать. Я жив, потому что она рядом.

И даже если весь мир против нас, даже если я сам не знаю, как удержать этот баланс, даже если страх сжимает сердце до боли — я знаю одно: я не отпущу её. Никогда больше.

Вечер, как ни странно, прошёл без происшествий. Ни вспышек, ни громких слов, ни того, чего я ожидал, — просто тихое, натянутое перемирие. Словно мы с Эльдаром стояли по разным концам тонкой нити, и каждый знал: дёрни чуть сильнее — порвётся. Поэтому оба держали себя. И всё только ради Евы.

Когда мы поднялись из-за стола и начали собираться, её родители будто намеренно создавали спокойную, мягкую атмосферу. Они окружали Еву заботой, между делом благодарили меня, отец хлопал по плечу, задавал какие-то тривиальные вопросы — словно старались сделать так, чтобы этот вечер стал началом чего-то нового, пусть и хрупкого.

— Спасибо, что пришли, — сказал Давид Дмитриевич, когда мы уже стояли у двери. — Это важно. Для всех нас.

Я кивнул. Не стал говорить, что делал это только ради неё — он и так знал.

Мама Евы обняла её крепко, немного дольше обычного, будто боялась снова потерять. Потом обняла и меня — тихо, осторожно, как будто впервые признала в своём жесте: ты теперь тоже наш, хочешь ты этого или нет.

Мы вышли на улицу. Небо было тёмным, чистым, воздух — прохладным, освежающим. Ева сразу переплела пальцы с моими, словно так мы соединяемся заново после всех этих людей, слов и напряжения.

Когда мы сели в машину, она повернулась ко мне, и в её взгляде было то самое — спокойствие, нежность и что-то такое, что прожигает насквозь.

— Саша… — она тихонько коснулась моей щеки. — Спасибо тебе.

— За что? — хрипло спросил я, не отпуская её ладонь.

— За то, что выдержал. Что не ушёл. Что это всё… — она махнула рукой в сторону дома, семьи, — не испугало тебя. Не отвернуло. — Она наклонилась ближе. — Спасибо, что ты был рядом. Что ты есть.

Слова застряли в горле. Потому что это всё, что я хотел — быть рядом. И всё, чего я боялся — что однажды она скажет «ты не справился».

Но она смотрела на меня так, будто я справился с чем-то куда большим, чем семейный ужин.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Очень. До невозможного.

И в груди что-то сорвалось, рухнуло, разбилось и собралось заново — в одно огромное чувство, которое невозможно было удержать.

Домой мы ехали не спеша. Тихо играла музыка в машине. Ева смотрела в окно и думала о чём-то своём. А я... эгоистично раздевал её уже. Снимал это красивое платье. Потом чулки. Хотя нет. Их оставлю. Сниму только бельё.

Я изголодался по ней. Хотя она и рядом. Но мне всегда мало. Жадина я. Знаю. Главное, что она принимает меня любого.

Утро было замечательным. Мы с Евой сначала приняли душ вместе, а потом готовили завтрак.

Через каких-то три месяца я собираюсь вернуться на фирму отца. Пора снова брать правление на себя. Семья, спасибо ей большое, объединилась и весь год держала бизнес на плаву. Никто из них не сомневался в том, что я выгребусь. Просто мне нужно было время и отдых.

Фотосессии стали тем самым бальзамом для души. Отдушиной, я бы сказал. Я продолжал искать в лицах людей эмоции, чувства… Сейчас мне это уже не нужно. Потому что я всё это нахожу в родном лице. Самом-самом родном. Но пока у нас есть ещё три месяца отдыха. Думаю, сразу после свадьбы мы полетим отдыхать.

Ева пока тоже не хочет возвращаться к своей работе. Говорит, что всё, что ей надо для счастья, теперь у неё есть. Кажись, мы в друг друге видим весь мир. Хотя нет. Не кажись — а так и есть.

Мы жарили яйца — точнее, я пытался жарить, она мешала, обнимая меня со спины и целуя в шею. Мы пинали друг друга бёдром и спорили, кто будет нарезать фрукты. И смеялись. Просто смеялись, будто последний год не был сплошным кошмаром. Будто ничего не угрожало. Будто жизнь наконец-то решила дать нам передышку.

И именно в такие моменты я понимал — ради этого я и живу.

Мы сидели за завтраком, тёплый свет падал на стол, а Ева сияла — по-другому это не назвать.

Она держала чашку кофе двумя руками, болтала ногой под столом и смотрела задумчиво в окно, в котором виднелся Михайловский собор.

— Знаешь… — начала она, всё так же глядя в окно, но с улыбкой, адресованной явно мне. — Я хочу свадьбу.

— Я и так знал, что ты хочешь свадьбу, — усмехнулся я. — Мы же обручены как-никак.

— Нет, — она поворачивает голову ко мне, и, ухватив печенье, кидает его в рот. И с набитым ртом продолжает глагольствовать свои мысли: — Не просто свадьбу. А Свадьбу-у-у. Большую. Огромную. Человек на двести.

Я чуть не подавился кофе.

— На двести? — я заглянул ей в глаза, ожидая подвох. — Ты шутишь?

Ева рассмеялась — звонко, так искренне, что это смягчило любое сопротивление.

— Ага. Хочу, чтобы весь мир знал, какая я счастливая. Чтобы каждый, кто когда-либо сомневался, видел, что мы вместе. Что мы… — она наклоняется ко мне и шепчет: — настоящие. В первый раз мы боялись, что о нас узнают. Тайно расписались. В этот раз хочу по-другому.

Я усмехаюсь, тяну её за руку, и она оказывается у меня на коленях — тёплая, мягкая, живая.

— Если ты хочешь свадьбу на двести человек — будет свадьба на двести человек, — шепчу ей в губы. — Хочешь тысячу — значит организуем стадион.

Она смеётся и целует меня — быстро, по-настоящему счастливо.

— Я люблю тебя, Лисицкий. Даже когда ты паникуешь при слове “торжество”, — хохочет уже вовсю.

— А я люблю тебя, даже когда ты планируешь геноцид моего кошелька, — отвечаю я.

Она шлёпает меня по груди, снова смеётся, а я просто держу её, благодарный миру за эту секунду.

После мы собираемся на приём к Дарине.

В машине мы поём дурацкие песни. Она — громко, фальшиво, но так мило, что у меня сердце тает. Я — вполголоса, стараясь не мешать её “концерту”.

Она делает вид, что это очень важный дуэт, и заставляет меня подпевать. И я подпеваю. Потому что ей хочется. Потому что я могу. Потому что это такая мелочь, но делает её счастливой.

Мы уже поднимаемся в лифте и ждём когда на экране загорится нужный нам этаж.

— После сеанса поедем смотреть площадку для свадьбы! — решает она.

— Уже нашла? Когда успела? — удивляюсь я и перевожу на неё взгляд. Мы как раз остановились на светофоре.

— Нашла. Три. Думаю, нам нужна помощь Дариши. Она скажет, где энергия лучше. А ещё Дианы — она сможет нормально сбить цену, чтобы не сильно таил твой кошелёк. У неё в этом талант.

— Дарина нужна, чтобы объяснить мне, зачем нам гигантская свадьба. Тут без психиатра никак, — теперь моя очередь подшучивать.

— Этого никто уже не объяснит, — смеётся Ева. — Смирись, дорогой, и готовь громкую речь.

— Кажись, мне тоже надо записаться на приём к Дарине. Пусть уже всю нашу семью лечит.

Ева хихикает, целует меня в щёку и забегает в кабинет Дарины.

А я остаюсь в коридоре, пообещал, что заскочу в магазин, куплю ей шоколад, который она любит.

Только собираюсь достать ключи, как телефон резко начинает вибрировать. Номер незнакомый.

Я почти нажимаю “отклонить” — но что-то внутри меня сжимается, и я отвечаю.

— Алло?

Тишина. На пару секунд. А потом — тихий, ровный, пугающе спокойный голос.

— Привет, Саша.

Мороз по коже.

Секунда.

Две.

Не думал, что когда-то смогу испытать что-то подобное из-за неё. Этот холод в грудной клетке… Он давит сильно.

— Нам нужно поговорить, — продолжает она, будто обсуждает прогноз погоды. — Это минимум, который ты можешь сделать. После того, как бросил меня. Предал. Ушёл. Это ты виноват в моём поступке, не я. Ты довёл меня…

Я выдыхаю, сдерживая раздражение. Сдерживая всё. Отрицать не буду, что поступил плохо. Но попытка убийства… жестокого, спланированного — это… Нет, она сама в этом виновата.

— Вита, у нас нет надобности в встрече. Между нами всё закончено. Ты сама определила свою судьбу.

— Не смей говорить так, — шипит она. — Я… Я хочу сказать тебе кое-что. Ты очень будешь удивлён моему рассказу, поверь мне, и…

Манипуляция. Очевидно. Я это понимаю. Но внутри всё равно что-то откликается и требует поговорить. Может, это предчувствие. Может, эта встреча принесёт облегчение. И я по какой-то глупой, инстинктивной причине соглашаюсь.

— Ладно. Я приеду.

— Ты придёшь, Саша, — произносит она уверенно. — Ты должен это сделать.

И связь обрывается. Холод пробегает по позвоночнику.

Она сейчас в безопасности — с Дариной. Значит, всё будет хорошо. Но…

А где-то там… снова приближается гроза. Я это чувствую.

Один только вид здания СИЗО выворачивает мне желудок. Холодная серая коробка. Узкие окна. Сырость, бетон, запах ржавчины. И тишина. Такая, от которой хочется развернуться и уехать к чёрту отсюда.

Я паркуюсь, глушу мотор — и несколько секунд просто сижу, пальцы цепко держат руль, будто это единственное, что удерживает меня от паники.

Ева сейчас сидит в тёплом кабинете Дарины, пьёт чай с мёдом, рассказывает что-то с воодушевлением, наверняка рисует руками, как она любит… А я — здесь.

Из-за той, которая едва не забрала её у меня. Чуть не лишила единого шанса на жизнь. Её. Меня. Нас.

Я выдыхаю. Нужно собраться и зайти. Нужно. Но как же я этого не хочу. Если бы вы только знали.

Дежурный долго сверяет документы, будто сама судьба не хочет пускать меня туда. Но увы, он подтверждает, что всё хорошо, и проводит меня дальше.

Каждый щелчок дверей — как удар по нервам. Каждый взгляд охраны — холодом проходит по позвонкам. Я мужчина, но даже я чувствую страх от этого места. А как же Вита? Что она натворила своим поступком?! Зачем?!

Меня заводят в комнату для встреч — бетонные стены, железный стол, пластиковый стул. Запах медикаментов, сырости и чего-то… кислого. Совсем неприятного и даже тошнотворного. Хочется поднять руку и закрыть нос.

Я сажусь на стул и, сложив руки в замок, смотрю на дверь. Действую как робот. Мысли как будто разбежались каждый по своим делам. А меня запрограммировали просто ждать.

Время тянется долго. Хотя от силы и минуты не прошло.

У меня внутри всё дрожит, будто я снова на том берегу. Снова держу Еву за плечи, снова кричу её имя, снова чувствую, как она не дышит… И этот ужас разрастается, когда думаю о том, кто к этому привёл.

Когда дверь открывается, в неё входят двое. С Виты снимают наручники и оставляют нас одних.

Вита потирает место, где только что были наручники, и смотрит на меня, не отводя глаз.

Она сильно изменилась. Даже не внешне — в ней что-то иссохло. Глаза пустые, кожа бледная, губы искусаны до крови. Волосы собраны кое-как, руки в синяках. Это нервы или её тут обижают?

Она садится напротив, и на секунду мне кажется, что она вот-вот расплачется. Но нет. Собирает лицо в прежнюю маску уверенности. Равнодушие и холод излучает.

— Спасибо, что пришёл, — говорит Вита. Голос тихий, но ровный.

Она смотрит на мои руки — на пальцы, где блестит кольцо, которое Ева тоже надела мне. Сжимает губы.

— Ты женишься на ней, — не спрашивает, констатирует факт. При этом нервно трясёт ногой под столом, пальцы дрожат, взгляд бегает. — Саша… я… — она делает вдох. — Я хотела убить её… По-настоящему. Не вижу смысла приукрашивать этот факт. Мной завладел страх... Я не хотела снова становиться никем. Ведь с тобой я чувствовала себя ровней. Я боялась, что стану пустым местом. Я не хотела этого.

В её глазах раскаяние, доброта и тепло, и мне вдруг не по себе становится. Эта девушка была рядом со мной в такой тяжёлый период. Всегда улыбалась. Поддерживала. Тогда кто та, что пыталась убить другого человека?!

Наступает тишина. Она давит. В груди, хочу я этого или нет, разливается сожаление. Всё вышло не так, как должно. Она не должна была пострадать. И мне жаль... Своей несдержанности и вспыльчивости. Но тогда стоял выбор: догнать Еву или остаться с Витой. И я не мог тут выбирать. Это выбор без выбора. Я и так оплошал перед Евой. Да, перед Витой тоже. Но перед Евой — в десятки раз сильнее.

— Саша, — продолжает она. — Но это не всё, — её лицо снова меняется. В глазах появляется блеск, а на губах язвительная улыбка. Вита так смотрит на меня... Я никогда не видел такой её взгляд. Словно она уже победила. Словно я сижу тут, а она на свободе. Словно передо мной совсем незнакомый мне человек, — Ты помнишь тот день, когда у тебя случился сердечный приступ?

— Да, — коротко отвечаю. Не буду уточнять и рассказывать ей, что именно после него я всё вспомнил.

Еву.

Нас.

Любовь.

И моё предательство.

— В тот день кое-что ещё произошло. Важное. Знаешь, я думала, Ева окажется смелее и расскажет тебе сама всё. Но она трусиха на самом деле. Не понимаю, что ты нашёл в ней?!

— Если ты позвала меня, чтобы оскорблять Еву, то я тогда пойду.

— Ладно, не буду, — недовольно бурчит и поднимается на ноги. В камере есть небольшое окно, к которому она сейчас подходит. Свет из него падает на её лицо. Она прикрывает глаза и продолжает говорить: — В тот день в дверь квартиры позвонили. Помнишь?

— Да.

Я, если честно, смутно это помню. Потому что у меня были жуткие боли, и я звал Виту, чтобы она мне сделала укол.

— В дверь тогда постучала молодая девушка. Бледная, с синяками под глазами. На ней лица не было... Знаешь, кто это был?

Я не отвечаю, поэтому она продолжает. Но до того, как она озвучит следующие свои слова, меня уже накрывает паника. Сердце внутри задребезжало и бешено забилось. А потом резко попало в тиски. Давление на него усилилось. И сердце адски заболело. Как тогда... В те секунды...

— Извините, я, наверное, квартирой ошиблась...

Вдруг всплывает её фраза. Голос. Шёпот.

Это была Ева, в один момент понимаю. Она приходила ко мне. Она хотела встречи. Эйфория накрывает с головой. Она любила. Я и так это знал, но то, что она приходила сама, лишь доказывает это...

А потом... На смену счастью проходит другое ощущение. Страшное. Сердце до сих пор в тисках.

Почему она мне не сказала, что приходила? Сейчас... Когда мы уже вместе?!

Вот... То же самое чувство... Кожа покрывается мелкими мурашками, и меня передёргивает.

— Ты этого не помнишь, но когда скорая приехала... — продолжает Вита, но я её слышу где-то вдали. Потому что собственные забытые воспоминания появляются один за другим.

— Там внизу ещё девушка. Пётр остался ей помочь. Кажется, у неё открылось кровотечение. Так что срочно ещё одну машину.

Девушка... Кровотечение... Моя Ева...

— Да-а-а, я вижу по твоему лицу, — не вижу, но чувствую, как она улыбается. — Ты всё понял правильно. В тот день, на тех ступеньках, твоя дорогая Ева потеряла вашего ребёнка. Как жаль, правда? — ехидничает она.

Дарина что-то ещё говорит, что-то мягкое, умное, спокойное — как всегда. Но я слушаю вполуха. Чай уже выпит и мне пора бежать к любимому. Внутри давно живёт нетерпение. Смешное, детское, греющее — я хочу скорее увидеть Сашу. Обнять.

Хочу поцеловать, услышать его смех, сказать что нашла идеальную площадку для свадьбы, что хочу туда фиолетовые цветы, а он, нравится ему цвет или нет, всё равно сделает вид, что не против. Хочу просто быть рядом. Потому что рядом с ним мне легко.

Но когда я выхожу из кабинета, его нет.

Зато есть Диана, прислонившаяся к стене, как будто ждёт уже давно. Она улыбается — тепло, но в этой улыбке что-то колет. Я это сразу чувствую.

— А где Саша? — спрашиваю я, чуть приподнимая брови. — Неужели сбежал, чтобы не смотреть со мной площадки?

Пытаюсь пошутить, но Диана не смеётся. Только качает головой и прячет взгляд.

— Он отъехал по делам, — отвечает она слишком быстро. — Просил, чтобы ты пока выпила со мной кофе, и рассказала все пожелания невесты.

«По делам». Он никогда так не делает. Никогда не уходит, не сказав мне. Даже если это мелочь. Даже если полнейшая ерунда.

Но я проглатываю колючку в груди и киваю.

— Ладно. Кофе — так кофе.

В кафе тепло. Пахнет корицей и шоколадом. Диана сидит напротив, подперев щёку рукой, внимательно слушает, когда я рассказываю о свадьбе.

— Думаю, арку хочу из живых цветов… вот таких, — я показываю фото. — И лент побольше. Чтобы красиво развевались на ветру.

Диана улыбается и поддакивает:

— Мне нравится. А цвета какие хочешь?

— Сиреневый. Или фиолетовый. Или оба.

— Ага… — она записывает что-то в телефон. — Хорошо. А платье?

— Платье? — я смеюсь. — Платье пока не видела. Но… наверное, пышное. Чтобы прям… ух.

Диана взрывается хохотом. Она легко подлавливает моё настроение. Мы спокойно пьём кофе, заказываем десерт.

Время пролетает быстро, я даже не замечаю этого. Но когда на часах я вижу, что прошло больше часа, что-то в груди сжимается.

Я сначала просто поглядываю на телефон. Потом начинаю проверять звук. Потом открываю наш чат. В сети не был. Ничего не писал. И это странно.

В какой-то момент сердце делает странный, резкий удар — как нож под рёбра.

Диана как раз вышла в туалет, поэтому я набираю Сашу.

— Ну же… ну же, возьми трубку… — шепчу я, ногтем постукивая по столу. Вот только гудки обрываются.

«Абонент не отвечает».

Звоню снова. И снова. И ещё. Сердце чувствует неладное. Оно уже настолько привыкло реагировать на беду, что моментально посылает сигналы.

— Чёрт, — я с силой стираю слезу с щеки. — Диана, скажи мне правду. Где он?

Она как раз возращается к столу, но не успевает даже сесть.

— Диана. — я наклоняюсь вперёд, голос срывается. — Если с ним что-то случилось, я хочу знать. Немедленно.

— Ева… — она крутит браслет на запястье, пальцы дрожат. — Он… Он просто поехал поговорить.

— С кем? — спрашиваю я, чувствуя, как в груди поднимается паника. — С кем, Диана?

Она поджимает губы. Молчит. Кусает губы, и взвешивает все за и против.

— С кем он поехал?

Она выдыхает. Смотрит прямо на меня. И тихим, виноватым голосом произносит:

— К Вите.

Удар. Молния через грудь. Воздух исчезает. Я держусь за стол пальцами так, что белеют костяшки.

— Что?.. — выдыхаю я одними губами.

Мир плывёт. Шум в ушах. Пульс в висках — бешеный. У меня перехватывает горло. На секунду кажется, будто сердце остановилось.

Не знаю почему именно такая реакция... Просто я до сих пор не могу забыть страх в глазах Саши. Как он первые дни в больнице, ночью проверял моё дыхание. Это страшно видеть в глазах любимого человека.

— Почему ты не сказала мне? — я смотрю на неё так, что она отводит глаза.

— Он просил… — шепчет Диана. — Просил не говорить. Не волновать тебя.

Слишком поздно. Я резко встаю. Стул скрипит и едва не падает. Диана следует за мной, при этом я слышу гудки в её телефоне. Саша и от неё не берёт трубку и внутри меня что-то словно надламывается. Мне вдруг так страшно становится. Потому что если она ему сказала...

Я не готова к этому. Не сейчас. Мы только обрели друг друга... Только вдохнули этот воздух, в котором больше нет горечи. Я расскажу ему. Обязательно. Но чуть позже. Когда и он успокоится. Когда не будут боятся уже меня потерять. Когда почувствует уже это опору под ногами.

Мы ехали с Дианой молча. Я смотрела в окно, и просила бога только об одному. Чтобы с ним ничего не случилось.

В машине работал обогреватель, и я словно задыхалась. Хотя до этого дрожала как лист. Сейчас же в жар бросает. Я стягиваю куртку, и немного приоткрываю окно, чтобы втянуть глоток свежего воздуха. Не помогает.

Дорога тянулась как резина, словно намеренно оттягивая момент встречи. И это заставляло меня ещё больше нервничать. Тем более мы не знали, там ли он до сих пор.

Когда машина Дианы остановилась на парковке, я мгновенно покинула её, забыв даже наделать куртку.

Машину Саши я увидела сразу. Рванула что есть сил туда. Не знаю почему, но я была уверенна, что он в ней, а не в СИЗО. Возможно это какое-то шестое чувство, а может просто сердце чувствует его.

Я останавливаюсь возле водительской двери, и смотрю как мой любимый сложил руки на руль и лежит головой на нём. Я замираю и перевожу дыхание. Волнуюсь очень. Пусть лучше он только пришел. Телефон оставил тут, и только из-за этого не брал трубку. Пусть Вита промочит, и не скажет ему правду. Потому что она не имела права раскрыть чужой секрет. Она мне тогда солгала на счёт беременности. А вот, я сказала ей правду.

Саша словно почувствовав меня, поднимает голову и поворачивает в мою сторону. Проходит всего одна секунда, и наши глаза встречаются через стекло окна.

И моё сердце пропускает мощнейший удар.

К горлу подступает ком и в эту же секунду дыхание перекрывается. Мне и спрашивать не надо, что случилось.

ОН ЗНАЕТ!

Я не готова к этому. Это слишком быстро и неожиданно.

Автоматически отступаю на шаг назад и резко отворачиваюсь. Всё что подсказывает мозг мне, это бежать. Спрятаться. Побыть одной. Переосмыслить. Подготовится. Дать мне немного времени.

Я слышу как открывается дверь машины и Саша выходит из неё. Проходит мгновение... Но к чертям всё. Я слышу тяжёлый вздох Саши. И в нём столько боли, что моё сердце в очередной раз готово остановиться. Я поворачиваюсь к нему. Замираю.

Сомнений нет, он знает. Воздух тяжёлый. Вдох нереальный. Вымолвить хотя бы одно слово, кажется невыносимым.

Мне больно. Воспоминания того дня, а главное, дня пробуждения, вернулись в одно мгновение. Бесконечное и невыносимое. Меня поймёт только тот, кто тоже слышал эту фразу: "нам очень жаль", видел этот взгляд с которым на тебя смотрит медперсонал. Но худшее, что может быть... Это пустота внутри. Там, где ещё недавно была жизнь. Новая. Невинная. Святая.

Но я эту боль уже прошла. Я её пережила. Смогла погасить этот дикий, разрывающий на части огонь. Да, она никогда полностью не уйдет. Навсегда со мной. Но жить с этим я уже могу. А он...

— Саша… посмотри на меня, — прошу чуть громче, чем в первый раз, потому что он будто проваливается куда-то глубоко-глубоко под землю.

Он стоит, как сломанная тень. Плечи опущены. Грудь будто перестала подниматься. Смотрит в асфальт — и я узнаю этот взгляд. Я его уже видела. Однажды. Когда он думал, что потерял меня. Это тот же самый взгляд, только сейчас — хуже. Гораздо.

Потому что теперь он думает, что потерял нас.

Я делаю шаг, накрываю ладонями его лицо, поднимаю. Пытаюсь заставить посмотреть на меня.

Но он выдыхает — сломано, пусто:

— Не… могу.

И опускается прямо на холодный асфальт. Просто падает на колени, будто ноги перестали его держать.

У меня сердце в этот момент разрывается.

Я приседаю перед ним, тяну руки, хочу дотронуться, но он закрывает лицо ладонями. Пальцы дрожат. Плечи — тоже. Он не плачет вслух, но я слышу его дыхание — рваное, будто каждое вдыхание причиняет боль.

— Почему ты мне не сказала?.. — хрипит он. — Ева… Боже… почему меня не было там? Почему я не защитил? Почему… почему я не знал?

— Саша… — я беру его руки, осторожно снимаю с лица. Он сопротивляется пару секунд, но потом позволяет. Его глаза красные, полные боли, вины, ужаса. — Любимый… послушай меня.

Он мотает головой.

— Это я… — он шепчет так, будто не дышит. — Это я… нас… — он не может закончить фразу. Словно само слово убил слишком тяжёлое, чтобы поднять.

— Нет, — я резко, твёрдо, уверенно качаю головой. — Не смей так говорить. Это не ты. Не ты, слышишь?

— Ева… — он смотрит на меня так, будто мир рушится у него за спиной.

У меня тоже внутри всё режет, но я больше не могу позволить этой ране течь. Я уже вышла из неё. Я стояла на краю, держалась за воздух, но выбралась. Он — нет. Он впервые столкнулся с этой болью. И я должна быть для него тем, кем он стал для меня — спасением.

— Саша, — я наклоняюсь ближе, обнимаю его за шею, прижимаю лоб к его лбу. — Ты не был виноват. Вообще. Совсем. Я упала сама. Я… испугалась. Я убежала. Я была слабее, чем думала. Это не твоя вина.

Он закрывает глаза, и я чувствую, как горячие слёзы падают мне на щёки, на нос, на губы. Он даже не пытается их сдерживать.

— Прости меня… — выдыхает он. — За всё. За всё, что сделал. За всё, что не сделал. За то, что не услышал, не догнал, не спас… Ева… если бы я тогда… если бы… если…

— Хватит. — Я мягко провожу пальцами по его волосам. — Хватит мучить себя.

Он тяжело сглатывает воздух. Пытается дышать. Пытается хоть как-то удержаться.

— Мне больно, — признаётся он. Почти неслышно. — Здесь… — он кладёт ладонь себе на грудь. — Очень. Я не знал… Я не… Господи, Ева, как ты это пережила одна?..

Я улыбаюсь сквозь слёзы. Маленькой, почти невидимой улыбкой.

— Потому что ты всегда был со мной. Даже когда не был рядом. Ты не понимаешь, но это правда.

Он смотрит на меня так, будто пытается поверить моим словам.

Я кладу его руку себе на живот — туда, где когда-то была маленькая точка жизни. Где остался шрам, который также не даст мне забыть.

— Там уже нет боли, Саша. Я её прошла. Я её отпустила. И ты пройдёшь. Слышишь? Вместе со мной.

Он вдруг тянется ко мне, резко, почти отчаянно — и притягивает в объятия.

Сжимает меня так сильно, будто боится, что я исчезну. Лбом упирается в моё плечо. Дышит горячо, тяжело, неровно.

— Я не смогу пережить, если это повторится… — шепчет он. — Не смогу, Ева… Я так боюсь тебя потерять…

— Тогда, — я касаюсь его щеки ладонью и улыбаюсь через слёзы, — будем беречь друг друга. И будем счастливы. Обязательно. Потому что мы уже столько пережили… Саша, дальше будет только лучше.

Он поднимает голову. Смотрит на меня, как утопающий, нашедший воздух. И тут же хмурится.

— Ты без куртки, — резко говорит он.

Я моргаю, не понимая. Ветер сильный, морозный. А я… правда без неё. Но только сейчас почувствовала холод.

Саша вскакивает, сам ещё шатаясь, хватает свою куртку с водительского сиденья и почти сердито накидывает на меня.

— Замёрзнешь же… — он почти бурчит, но голос дрожит.

— Я в порядке, — улыбаюсь я.

Он прижимает меня к себе сильнее, чем раньше. Практически полностью окутывает своим телом, своей курткой, своей теплотой.

— Не отпущу, — шепчет он мне в макушку. — Никогда больше не отпущу.

— И правильно, — я тихо смеюсь, хотя внутри всё ещё болит. — А если захочешь — я тебе двоих рожу. Или троих. Или футбольную команду… Что скажешь?

Он фыркает — сквозь слёзы, сквозь боль. Но это фырканье такое... настоящее.

— Команду? — его голос глухой. — Ты с ума сошла?

— Ради тебя — могу, — я смягчаю голос, заглядывая в его глаза. — Лишь бы ты снова улыбался.

Он проводит большим пальцем по моей щеке. Осторожно, будто боится сломать.

— Пока… мне хватит одной тебя.

Я обнимаю его крепче.

Мы стоим посреди парковки — двое раненых, двое выживших, двое, наконец-то нашедших друг друга.

И ветер становится тише.

И мир — спокойнее.

И боль — уже не такая острая.

Потому что мы теперь делим её на двоих.

Вокруг меня сейчас тишина, и только волны Тихого океана создают шум. Ветер играет с водой, не давая ей спокойствия. Он то ли дразнит воду, то ли таким образом пристаёт.

Я стою у алтаря и улыбаюсь, посматривая за разыгравшейся волной. За спиной арка из белой ткани и живых цветов, которые мы сами выбирали утром. Я босиком и чувствую тёплый песок. В это мгновение всё идеально. Мир замер вместе со мной и ожидает мою принцессу.

Мы сбежали сюда полтора месяца назад. А до этого… была целая жизнь. Море впечатлений и позитивных эмоций. Именно того, чего нам так долго не хватало.

Сначала была Япония — где Ева смеялась, пробуя уличную еду, и прятала руки в мои рукава. Мы надевали национальные костюмы и разгуливали улицами Токио. На нас смотрели странно, но нам было нипочём. Мы больше не боимся чужого мнения. Не слушаем советы. Живём только друг другом.

Дальше Франция — где мы целовались под дождём, и мне было плевать, кто на нас смотрит. А потом я тащил Еву в отель и укутывал в одеяло, чтобы она, не дай Бог, не заболела.

Италия — мы до хрипоты спорили в маленьких кафешках, кто кого больше любит. Посетили Рим, Флоренцию, Неаполь, Венецию. Это как один большой день, где мы не успевали насмотреться на красоту.

А потом была Испания — где Ева учила меня танцевать.

Господи. Испания.

Мы присоединились к людям, которые посреди узких улочек просто учились танцевать. Со стороны это казалось легко, но у меня получалось ужасно.

— Доверься мне, — шептала она и начинала всё сначала.

— У меня никогда не получится, — ворчал я и громко смеялся.

А она закатывала глаза, прижималась ближе и шептала:

— У нас всё получится. Я уверена.

Мы танцевали. Плохо, криво, смешно — но вместе. Я путался в шагах ча-ча-ча, наступал ей на ноги. Она делала вид, что возмущается, но потом смеялась так, что у меня сердце разрывалось от счастья.

Мы много гуляли и ещё больше — не гуляли — валяясь в постели. И не только валяясь... Мы учились жить заново без страха. Без боли. Без оглядки. Просто любили. Просто жили.

Я даже не знаю, кому было сложнее. Мне или ей. Ева держалась молодцом. Отказалась от занятий с Дариной, утверждая, что полностью исцелилась любовью.

А я?

Я учился жить с этими мыслями. С чувством вины, которое очень часто душило по ночам. Я открывал глаза, нащупывал любимое тело и вжимал в себя, пока Ева крепко спала. Я нырял в её волосы и дышал. Ею же и лечился. Об исцелении говорить пока рано, но я чувствую, что на верном пути. Потому что с Евой по-другому никак. Она справилась, и я не имею права не справиться. Я же глава нашей семьи, мне нельзя раскисать и быть слабым.

И вот сегодня...

Я стою на берегу Тихого океана и ожидаю свою любимую женщину. Самую сильную и невероятную.

Без гостей.

Без камер.

Без чужих взглядов.

Только мы, этот остров и океан вокруг него. Мы решили сделать это без пафоса и шика.

Я слышу её шаги по песку ещё до того, как оборачиваюсь. Я бы узнал их где угодно — даже среди миллионов.

Я поворачиваюсь. И… дыхание сбивается. Сердце стучит быстрее обычного. Оно всегда так бьётся, когда видит её.

Ева идёт ко мне босиком. Лёгкое платье касается колен. Волосы распущены, кожа светится солнцем. Она не просто красивая. Идеальная. Как картинка из крутого голливудского журнала.

И она — моя.

Она подходит ближе. Песок тихо скрипит под её шагами. Останавливается напротив и, как всегда, искренне улыбается.

— Ты дрожишь, — шепчет она.

— Я волнуюсь, — отвечаю честно.

— Вроде ж не первый раз женишься, — шутит моя будущая жена.

— Главное, что последний. Тут без вариантов.

Мы не нанимали никого.

Нет священника.

Нет музыки.

Нет сценария.

Есть только наши слова.

Я беру её ладони в свои. Тёплые. Родные. Настоящие.

— Я не готовил речь, — говорю хрипло. На теле выступили мурашки, стоило коснуться её руки. По позвонкам покатилась капля пота. — Потому что всё, что я знаю — это то, что моя любовь к тебе никогда не угасала, и я уверен, что не угаснет. Я не обещаю быть идеальным мужем, но обещаю стараться.

Она улыбается сквозь слёзы.

— Я боялся любить так сильно. — Я не отвожу взгляд. — Я боялся, что если потеряю — не выживу. И знаешь, что? Я перестал бояться. Потому что страх нас меняет и делает неправильными. Не настоящими. А я хочу быть собой рядом с тобой. Сложно отпустить прошлое и начать дышать на полную грудь, не оборачиваясь. Но рядом с тобой я дышу. Я живу.

Сжимаю её пальцы, как будто она — мой единственный якорь в этом мире. Хотя почему «как будто»? Так и есть.

— Я не обещаю тебе идеальность. Я обещаю честность. Я обещаю быть рядом, даже когда тяжело. Даже когда страшно. Даже когда жизнь будет пытаться сломать нас.

Я делаю шаг ближе. Хотя куда ближе-то.

— Я всё равно выберу тебя. Снова и снова. Каждый день. Каждый раз. Всегда.

Её глаза блестят. Влажные. Настоящие.

Она наклоняется ко мне. Мы почти касаемся лбами.

— Это не репетиция, — шепчу я. — Это самое настоящее обещание, которое я когда-либо давал.

Мы не обмениваемся кольцами. Мы прикасаемся лбами. И этого достаточно.

Море шумит чуть громче, как будто благословляет нас.

И я понимаю:

Она — мой дом.

Она — моя вера.

Она — моя жизнь.

Ева берёт меня за руки крепче. И говорит своё «навсегда», тихо, только для меня. И я знаю так и будет.

А завтра нас ждёт возвращение домой. Большая свадьба. Как Ева и хотела, на двести человек. Будут камеры. Её платье мечты. Все друзья и родственники. Громкая музыка и аплодисменты.

Но это всё будет потом.

Самое важное — уже случилось. Тут и сейчас.

Мы выбрали друг друга и больше — никогда не отпустим.

Саша

Десять лет спустя

Снег тихо падает крупными хлопьями, кружится в воздухе так лениво, словно у зимы сегодня выходной. Я стою посреди двора, в тёплой куртке, и держу в руках огромный снежный ком. А возле моих ног прыгает маленький вихрь в розовой шапке с помпоном. Ну как маленький — мне уже почти по грудь.

— Па-ап! — Злата хлопает в ладоши. — Ещё! Он должен быть огромный! Самый большой в мире!

Я смеюсь. Она невероятно похожа на Еву — те же белокурые волосы, та же улыбка, та же искра в глазах, когда ей что-то нравится. Только характер… о, характер — мой. Упрямый. Взрывной. Но от одного маминого взгляда быстро приходящий в состояние покоя. У Евы талант в воспитании Златы.

— Ты уверена, что этот снеговик поместится у нас во дворе? — поднимаю бровь и с прищуром смотрю на дочурку.

Злата кивает так серьёзно, что я с трудом удерживаю смех. Ко всему относится серьёзно и с особым подходом. Будь то снеговик во дворе, будь то домашнее задание в школе рисования. Перед вами будущий Пикассо, хотя… рисует малышка куда лучше него.

— Папа, мы можем всё! Ты сам всегда так говоришь маме!

Вот тут я хрипло выдыхаю. Да, говорю. И буду говорить, пока хватит голоса. Потому что это наш маленький, но такой важный девиз по жизни.

Мы аккуратно ставим третий ком — голову нашего снежного великана. Она придерживает его тонкими пальцами, а я фиксирую снизу. Снег скрипит под ладонями, воздух пахнет морозом и хвойными ветками от ёлок, которые Ева расставила по всему дому.

Злата отходит на пару шагов, смотрит на наше творение и вдруг объявляет:

— Он будет рыцарем! Маминым рыцарем!

— А почему не твоим? — усмехаюсь.

Она пожимает плечами и тихонько говорит:

— У меня уже есть ты, папа. Другие рыцари мне не нужны.

Удар в самое сердце. Как всегда.

Я опускаюсь перед ней на колено, поправляю выбившуюся прядку из-под шапки. Она такая тёплая, такая живая… такой подарок, что я иногда до сих пор не понимаю, чем мы заслужили это чудо.

Ева родила её в День всех влюблённых. Мир тогда будто затаил дыхание. Я помню, как держал крошечный свёрток, всю такую розовую, шевелящую носом, и думал, что снова люблю больше, чем могу выдержать. Но уже не страшно. Уже счастливо.

Сзади хлопает дверца нашего дома, и я слышу её шаги. Мои любимые шаги.

Ева идёт к нам по снегу, кутаясь в тёплый кардиган, волосы распущены и блестят под зимним солнцем. Она улыбается так, что у меня перехватывает дыхание, будто я снова тот парень, который боялся потерять её больше, чем самого себя. Хотя почему будто? Я и есть тот самый парень, который готов ради неё на всё.

— Ну что, мои художники, — говорит она, подойдя ближе. — Опять творите?

Злата бежит к ней и обнимает за талию. Ева сильнее прижимает дочь к себе и при этом кутается в кардиган.

— Мам, смотри! Это твой рыцарь! Папа сказал, что он будет охранять нас всю ночь!

Ева смотрит на меня через крошечное плечико нашей дочери. Тепло. Глубоко. Так, как смотрит только она. Всегда только на меня.

— Папа это сказал? — она приподнимает бровь. — Тогда я спокойна.

Я подхожу к ним. Обнимаю. Мои девочки пахнут ванилью, снегом и счастьем. А ещё опускаю руку на круглый живот жены. Уже совсем скоро нас будет четверо. Пол ребёнка мы решили не узнавать — точно так же, как и в первый раз. Это будет сюрпризом. Кто бы там ни прятался — мы его очень ждём.

— Ты замёрзла? — шепчу Еве.

— Немного, — улыбается она. — Но в твоих объятиях я согреваюсь.

Мы стоим так, втроём, пока снег тихо падает вокруг. Плотный, белый, как будто мир хочет укрыть нас мягким одеялом.

Прошло десять лет с той первой свадьбы на пляже, где нас слушал только океан. А потом мы вернулись в мир хаоса и отпраздновали ещё одну свадьбу. Огромную, шумную и весёлую. Тамада не прекращал говорить в микрофон, а Ева — плакать. Родители и гости толкали тосты, а я просто любовался женой. Такой нежной, ранимой и счастливой.

Потому что эти десять лет были наполнены смехом, работой, бессонными ночами, путешествиями, ссорами, примирениями, поцелуями, маленькими победами и огромной любовью.

Я смотрю на Еву. На Злату. На наш дом, наш двор, нашего снежного рыцаря — огромного, нелепого, смешного. И думаю: если бы мне дали выбрать всё сначала… я бы снова выбрал их. Несмотря на сомнения, сильнейшую душевную и физическую боль… я бы всё равно выбрал её.

Каждый раз.

Каждый день.

Всегда.

Ева поднимает голову. Легко касается моего подбородка.

— О чём задумался? — шепчет она.

Я притягиваю её ближе и целую в щёку. Вдыхаю любимый аромат и улыбаюсь.

— О том, как мне чертовски повезло с вами. Что безумно тебя люблю.

Злата хихикает. Как всегда проницательная и всё замечающая.

— Папа, мама опять краснеет!

Ева смеётся, пряча лицо у меня в груди. Моя красавица. Моя любимая. Моя настоящая.

— Пойдёмте поставим морковку снеговику и наденем ведро на голову. А потом все быстро в дом согреваться. Ещё не хватало перед Новым годом всем дружно заболеть, — подталкиваю девчонок вперёд, а сам поднимаю запчасти от снеговика со снега.

— Папа, а давай ему наденем мой шарф. Ему должен понравиться розовый, — хихикает мелкая.

— Ты уверена? Что-то я сомневаюсь, чтобы рыцари любили розовый цвет.

— Папа, ничего ты не понимаешь. Сейчас новая эра. Все любят розовый.

Ева хихикает и подмигивает мне. Я же заканчиваю с шапкой и цепляю шарф, который Злата уже стащила с себя.

Закончив со снеговиком, мы делаем несколько семейных фото на память и движемся в наш дом. Там, где я счастлив каждый день. Там, где меня любят и где я люблю. Там, где больше никогда не будут жить сомнения и предательство. Всё это осталось в прошлом. Там ему и место.

А тут есть мы. И мы — СЧАСТЛИВЫ!