Я хотела верить, что кошмар умер. Остался там, в прошлом. В ту ночь, когда мне удалось сбежать из ада, оставив за спиной скрип ржавых замков и собственный хриплый шёпот, молящий о пощаде.

Что подонок в маске, державший меня в заточении несколько месяцев, сгнил в темноте вместе с моими слезами, ужасом и тщетными мольбами.

Но он стоял здесь.

Передо мной.

В супружеской спальне, где воздух пах воском, розовой водой и чем-то древним — как гроза перед первым ударом молнии.

В первую брачную ночь.

Только теперь он был моим мужем.

Тем самым человеком, кому я сказала «да» всего два часа назад, сияя от счастья и не зная правды, скрытой под личиной благородства. Мой язык ещё помнил вкус его поцелуя — терпкий, как вино, обжигающий, как обещание. А теперь этот вкус стал ядом.

Герцог Лотар Лантери ещё не понял, что со мной произошло. Из-за чего такая внезапная перемена. Я только что отвечала на его поцелуй, позволяя его губам касаться моей шеи, чувствуя, как тепло его дыхания скользит по ключице.

А теперь застыла в ужасе, словно кролик, учуявший запах хищника.

Мои пальцы, ещё секунду назад с наслаждением блуждающие в темноте по горячей коже его груди, замерли.

Под подушечками ощущалась не гладкость мышц. Не ровный, успокаивающий ритм сердца.

Там была она. Знакомая шероховатость. Неровная, жёсткая, словно обожжённая кожа... Мои кончики пальцев дрогнули.

Нет. Не может быть. Это совпадение. Лотар — герцог, могущественный человек, олицетворяющий правосудие. Он способен за один час изменить судьбу Империи.

А тот... Тот преступник был голодным зверем в маске.

Я попыталась отдернуть руку, убедить себя, что это игра воображения. Что шрамы похожи, но люди разные.

Но сквозь меня прошла волна знакомого ледяного ужаса. Колени подкосились мгновенно, будто кто-то перерезал сухожилия, лишив права стоять. Меня качнуло. Мир вокруг потерял устойчивость, пол ушёл из-под ног, оставляя лишь зияющую пустоту, в которой эхом отдавался только один звук — его дыхание.

Надежда, тонкая как лёд, треснула, ведь тело узнало его на секунду раньше.

Я подняла глаза, словно во сне, молясь, чтобы увидеть то самое чудовище.

Но в свете светильника на меня смотрели ледяные глаза Лотара.

Моя рука дёрнулась, словно обожглась. Я отдёрнула ладонь, но было поздно. Запястья ныли фантомной болью, будто металл всё ещё сжимал их. Мне казалось, что вот-вот на глаза снова ляжет ткань, а его пальцы скользнут по моей щеке с пугающей нежностью.

Я никогда не видела лица похитителя. Но прикосновением узнала бы этот шрам из тысячи.

Это он.

ОН.

Тот самый человек, который три месяца назад держал меня в темноте. Тот, чьё дыхание я чувствовала на шее — тёплое, влажное, с привкусом стали и мяты. Но лица никогда не видела. Только маска. Или темнота под повязкой. Он завязывал мне глаза шёлковой лентой, чтобы я не запомнила его черт, но его прикосновения врезались в память раскалённым клеймом.

Воздух застрял в лёгких, превратившись в тяжёлый, липкий ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Язык стал ватным, во рту — вкус меди, словно я прикусила щеку от страха.

— Что-то не так, любовь моя?

Хрипловатый от сдерживаемой страсти голос герцога Лотара Лантери обжёг слух, заставив нервы натянуться, как струны арфы перед тем, как лопнуть.

Раньше, когда он говорил, мне хотелось закрыть глаза и наслаждаться каждым его словом. Его голос казался мне спасением — низким, бархатным, обволакивающим, как тёплая вода.

А сейчас… Сейчас это было проклятьем.

Магический кристалл под потолком ослепительно вспыхнул, рассыпая по комнате холодный, безжалостный свет.

Резкий свет залил комнату, выхватывая из полумрака детали, которые раньше казались неважными. На полу валялось сброшенное свадебное платье — облако белого шёлка. И теперь оно казалось погребальным саваном.

Рядом лежала фата, кружева которой напоминали паутину. Атласные туфли, расшитые кружевом и жемчугом, стояли носками друг к другу, словно брошенные куклы.

Но я видела только его.

Словно мир сошёлся в одной точке, сжавшись до размеров этой комнаты и невиданной мощи его обнажённого торса. Свет играл на его коже, скользя по рельефу мышц, напряжённых, как натянутые канаты, готовые к бою. Каждая линия тела говорила о силе, о власти, о хищной грации, очарованию которой невозможно было не поддаться.

Не могу поверить, что это он! Не могу! Не хочу!

Сердце вздрогнуло от надежды, которая на мгновенье озарила тьму моей души, но тут же погасла, раздавленная реальностью.

Я смотрела на красавца-мужа. Его волосы, светлые, почти серебряные в этом освещении, были растрёпаны.

Ледяные, бездонные глаза смотрели на меня без тени раскаяния. В них плескалось лишь тёмное, собственническое ожидание, от которого по спине поползли мурашки. Не любовь. Не нежность. Жажда. Голод.

Лотар Лантери. Дракон. Владелец тысячелетнего герцогства.

Один из самых влиятельных людей империи стоял передо мной, не понимая, что не так.

А я знала, что не так.

Перекрестье рубцов, идущее чуть ниже груди, наискосок через рёбра. Крест-накрест. Словно двойной росчерк кинжала, оставшийся на память после какой-то битвы, в которой он победил.

На его груди, на массивной цепи, лежал медальон. Тяжёлый, тусклый, круглый, с таинственной гравировкой. Металл казался старым и мёртвым, но стоило Лотару вздохнуть глубже, как знаки на медальоне вспыхнули янтарным огнём.

Я видела, как его пальцы судорожно сжались вокруг артефакта, словно он пытался удержать что-то, рвущееся из глубины.

Он стоял передо мной, а я не знала, что сказать. Я любила его больше жизни. Два часа назад я счастливо стояла у алтаря, чувствуя тяжесть его кольца на пальце как обещание защиты.

Кружево моего роскошного платья шуршало в памяти: «Как же я хочу, чтобы он быстрее меня снял…».

А гости шуршали шёпотом: «Какая удача! Какой жених! Кто бы мог подумать, что после того позора похищения Сибилла Шенделл сможет найти себе жениха! Но ведь нашла же! И не просто жениха! Великого герцога! Просто невероятно!».

Я была уверена, что судьба смилостивилась надо мной. После того, что мне пришлось пережить, я была уверена: он — моя награда. И при мысли об этом у меня по щекам текли слёзы благодарности и счастья.

Ведь я полюбила. Ведь я была спасена. В его роскошном доме я была уверена, что смогу спать спокойно. Не вздрагивая от каждого шороха, не боясь, что кошмар вернётся за мной. Что он снова похитит. Снова заберёт.

В роскошной спальне повисла тишина. Та, что бывает перед страшной бурей, когда воздух становится плотным и вязким, когда каждый вдох даётся с усилием, когда кожа ощущает перемену давления.

Но буря уже началась.

Буря страха, паники и ужаса, разрывающая грудь изнутри.

— Не прикасайся ко мне, — медленно, словно взвешивая каждое слово, прошептала я.

Я упиралась руками в его грудь. Как упиралась год назад, когда была беспомощной пленницей. Память тела сработала быстрее разума, воскрешая ощущения, которые я так тщательно хоронила в глубинах подсознания: холод металла на запястьях, тяжесть его взгляда сквозь повязку, звук его шагов — медленных, уверенных, неотвратимых.

Слёзы хлынули из глаз. От боли, от обиды, от животного инстинкта самосохранения, который кричал: беги, пока не поздно.

— Сиби, — прошептал Лотар, подаваясь вперёд. Его голос звучал мягко, слишком мягко для человека, совершившего зло. — Я прошу тебя, успокойся… Всё хорошо…

Я шарахнулась назад, спотыкаясь о собственные ноги. Колено глухо ударилось о резную спинку кровати. Боль заставила кость загудеть, но я не почувствовала её. Боль была где-то снаружи, а внутри всё выжигало паникой, словно кто-то плеснул кислотой в душу.

Но прежде чем страх полностью парализовал меня, моя рука нащупала холодный металл подсвечника. Тяжёлый, увесистый, с рельефной рукоятью, впивающейся в ладонь.

Я не знала, ударю ли им.

Но знание, что он у меня есть, вернуло мне дыхание, дало иллюзию защиты.

— Нет, не хорошо! — выкрикнула я.

Господи, кто бы мог подумать, что четыре года назад, когда я попала в этот мир, в тело Сибиллы Шенделл — одной из многочисленных дебютанток империи, девственницы под надзором строгой матушки, что я стану сначала пленницей, а потом женой маньяка.

Что однажды вечером, на балу, мать спросит: «Ты что? Забыла веер в карете?». И когда я буду возвращаться в карету за этим проклятым веером, сильная рука в чёрной перчатке зажмёт мой рот, лишив меня голоса и выбора. И я навсегда запомню вкус кожи и хриплое дыхание моего похитителя, обжигающее ухо.

Я выставила руку вперёд, словно это могло остановить хищника, решившего, что игра окончена. Ладонь дрожала. Пальцы сжались в бесполезную попытку защиты.

— Вот почему ты плевать хотел на слухи вокруг меня, — прошептала я, замирая от ужаса внезапной догадки, которая складывала мозаику в единую картину. — Вот почему, когда к тебе подошёл пьяный барон Марбах со словами: «Я бы задумался на вашем месте, что похититель делал с ней все это время!», ты сказал ему: «Не ваше дело!». А я… Я думала, что это благородство… Я думала, что это и есть любовь, которой… которой плевать на репутацию…

Я нервно сглотнула, чувствуя, как холодная дрожь ползёт по позвоночнику, распрямляя каждый позвонок, заставляя тело напрячься в ожидании удара.

— Не подходи ко мне, чудовище! — прошептала я. Звук вышел сдавленным, будто горло перехватило невидимой петлёй. — Не прикасайся ко мне! Ты не смеешь больше! Никогда! Нет!

Секунда тишины.

Вторая.

Третья.

Старинные часы с золотым циферблатом тикали — громко, как удары молота по вискам. Между нами повисла тишина, густая, вязкая, в которой я слышала только собственное дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного зверя.

А потом — его вдох. Глубокий, медленный. От этого звука по спине поползли мурашки.

Лотар сделал шаг ко мне.

Всего один.

Медленный. Уверенный. Как приговор, который уже приведён в исполнение.

— Догадалась, значит, — прошептал он, делая глубокий шумный вдох, словно вдыхая мой страх.

И в этот момент я увидела: его зрачки сузились.

Стали вертикальными.

Драконьими.

Золотые искры вспыхнули в глубине, сжигая остатки слабой надежды на то, что это ошибка. А ведь она еще теплилась во мне. Как последнее в этом мире, за что я могла ухватиться.

Его рука легла на медальон.

В этом золотом свете его кожа на мгновение блеснула неестественным отсветом — не человеческим, а чешуйчатым, переливчатым, как перламутр под водой.

Медальон вспыхнул сквозь его пальцы, а он сжал его с такой силой, что мне показалось, металл лопнет.

И тут я увидела свет, идущий моей руки. Прямо на коже запястья на мгновенье вспыхнул золотой узор.

Я с удивлением и ужасом посмотрела на руку, которая держит медальон, сжимая так сильно.

Знак на моей руке пропал. Так же стремительно, как и появился. Глаза Лотара стали обычными. И его рука, недоверчиво, с опаской, отпустила свой медальон. Теперь он просто вспыхивал отдельными знаками при каждом вдохе широкой груди.

Он не просто человек.

Он — зверь.

И я — в его логове.

Теперь я его пленница.

Но уже по закону.

Если героине больно — поставь, ей нужна поддержка

— Сиби, давай ты присядешь… — начал Лотар, а в голосе была такая убаюкивающая мягкость, от которой я затаила дыхание.

Он подошёл, а его руки мягко скользнули по моим плечам — тяжело, уверенно, словно ставя невидимую печать. Тепло его кожи просачивалось сквозь тонкий шёлк моей сорочки, и это тепло жгло, как клеймо. Я дёрнулась, словно меня обожгло сквозь ткань.

— Нет! — вырвалось у меня.

Я задыхалась от паники. Я словно ослепла и оглохла. Только его прикосновение. Даже сквозь ткань оно казалось мне пожаром, распространяющимся от плеч к груди, к животу. Внизу, где-то в глубине, что-то сладко и мучительно сжалось — предательски, против воли.

Тело помнило его прикосновения. Помнило, как его пальцы скользили по моей коже с выверенной нежностью, как его губы приоткрывали мои в жадном, медленном поцелуе, заставляя забыть обо всем на свете.

— Я… Я ничего не желаю слышать! Ничего! Ты… Ты… — задыхалась я, пытаясь вывернуться из его рук. Его пальцы лишь чуть сильнее вжались в мышцы — не больно, но неумолимо. Как удав, затягивающий кольца.

Перед глазами пронеслись обрывки воспоминаний, полные унижения и липкого страха. Я словно снова почувствовала холод стальных оков на запястьях, звук его приближающихся шагов — медленных, размеренных, как отсчёт до казни.

Я знала, что сейчас наступит темнота. Сейчас мне на глаза ляжет повязка.

Останется только моё дыхание и его прикосновения. Нежные, мягкие. Я почувствую, как его пальцы скользят по моему телу, как касаются щеки. Как его губы приоткрывают мои в жадном, страстном и медленном поцелуе. Как его язык скользит по моей коже, вызывая внутри смесь желания и отвращения, от которой хочется одновременно прижаться ближе и оттолкнуть.

Я помню, что он всегда молчал. Или говорил шёпотом. И этот шёпот меня пугал.

Он не позволял себе ничего, кроме поцелуев, прикосновений и… Я вспомнила, как мои щеки вспыхнули от стыда, когда в кромешной темноте повязки его руки плавно раздвинули мои колени, заставив задохнуться от поцелуя между ними — не грубого, а пугающе бережного, от которого внутри всё сжималось в сладком ужасе.

— Как же тебе это нравится, — слышала я шёпот похитителя.

О, боже, он убивал меня этими словами. Они звучали, словно издевка. Я проклинала себя от стыда за свое тело, за то, что оно поддавалось умелым ласкам. А потом, когда его шаги стихали, я обещала себе, что буду сдерживаться. Я пыталась его ненавидеть в этот момент. Пыталась подавить нарастающее желание, от которого тело само тянется к нему. И эта битва была самой страшной в моей жизни.

О, господи, мне так стыдно за то, что я пережила.

Когда я была дома, мне во сне чудился его голос, придуманный моим воображением. Тот самый обжигающий кожу шёпот: «Давай, расскажи всем, что тебя похитили… А я расскажу, как тебе это понравилось… Как ты стонала в том кресле… Помнишь?».

Он кормил меня, словно ребёнка, вкладывая ложку в мои губы с терпеливой заботой. Его рука покоилась на моих коленях — тяжёлая, тёплая, собственническая. Роскошная спальня, оборудованная в подземелье, стала моим домом.

А потом… Потом чудо…

Иначе я никак не могла назвать то, что случилось. Я смогла при помощи мыла, которое украла во время купания, выскользнуть руками из кандалов. Я смотрела на свою ободранную кожу, покрытую багровыми ссадинами, и не могла поверить, что я свободна.

Я плакала от счастья за десять минут до свободы. За десять минут до того, как в лицо ударит прохладный весенний ветер, которого я уже не чаяла почувствовать.

Я помнила, как удалялся таинственный охотничий домик. Как я сначала бежала, а потом брела по грязной улице, обнимая себя за плечи, вздрагивая от каждого шороха. Мне везде чудилась погоня — скрип ветки, шелест листьев, далёкий топот копыт.

Босые ноги чавкали в грязи, оставляя тёмные следы, но я была так рада… Так рада всему, что видели мои голодные до красок, новизны глаза: серому небу, мокрой листве, дрожащим отражениям в лужах.

А потом был дом. Слуги переполошились, когда я переступила порог, рыдая от счастья. Я дошла. Я вернулась. Меня уже не чаяли увидеть живой. Поэтому на крики дворецкого выбежали все.

Я готова была сказать правду. Всё, что знаю. И даже отвезти стражу, чтобы показать домик, затерянный в лесу.

— Не вздумай! — послышался испуганный голос матери.

Я помню, как она стояла возле камина, бледная, как статуя.

Её глаза смотрели на портрет отца, которого я не застала. Голос мамы был тихим, но твёрдым, как сталь:

— Репутация, Сибилла. Стоит однажды ее запятнать — это конец. Если узнают о том, что тебя похитили — ты погибла. И мы вместе с тобой. Такие вещи нужно держать в тайне. Тогда еще есть шанс найти тебе приличного жениха! Хотя все уже в курсе о том, что ты пропала! Слухи разные ползут… Эм… Надо будет как-то осторожно… О! Ты… Ты еще девственница?

— Да, мам! — прошептала я, видя, как она удовлетворенно кивает. Мама готова была услышать худшее.

— Тогда мы вызовем магов, чтобы они засвидетельствовали этот факт! Надо будет что-то придумать, чтобы оправдать твое отсутствие… — задыхалась от волнения мама, сжимая каминную полку так, словно вот-вот потеряет равновесие.

— То есть, мы никому не скажем? — опешила я от удивления.

— Тебе придется хранить эту тайну всю свою жизнь! О боги, только бы жених нашелся. Сейчас тебя по-хорошему нужно срочно выдать замуж! — сглотнула мама.

И я молчала.

Глотала правду, как горькое лекарство.

А теперь… Теперь я стою перед ним. В его спальне. В его постели. По закону — его жена.

И он смотрит на меня своими драконьими глазами, в которых пляшут золотые искры, и я понимаю: мое сердце, моя любовь привели меня в ловушку.

— Послушай, Сиби! Голос заставлял меня вернуться из воспоминаний в реальность, в которой тот, от кого я бежала, теперь — мой законный муж.

— Это был не я. Понимаешь? — выдохнул Лотар, проводя рукой по моим волосам. — Это… Это был мой дракон… Поэтому мой род не оборачивается. Потому что дракон настолько силен, насколько безумен. В нашем роду у всех так… К сожалению. Для него нет никаких границ. Никаких преград! И для этого существует вот эта вещь!

Лотар сжал медальон, который вспыхивал, пульсировал в такт каждому его слову.

— Он сдерживает зверя. Понимаешь? Сейчас, когда я хочу наброситься на тебя, взять то, о чем мечтал столько времени, сломать тебя, разрушить и построить заново, только уже моей, он сдерживает мой порыв.

Я видела яркий свет медальона, пробивающийся сквозь его пальцы.

— Иначе бы я бы взял тебя силой. Понимаешь? — послышался вздох. — А я не хочу этого. Есть я. И есть он. Я — клетка для зверя. Когда я тебя увидел впервые, я почувствовал, что значит, под кожей шевелится чешуя. Я не хотел тебя похищать… Для меня, для герцога Лотара Лантери, это преступление. За него я готов бросить в темницу гнить до конца своей жизни!

Я видела, как он едва сдерживает рык.

Беловолосое чудовище правосудия, как его называли за глаза, фигура в черном плаще, внушающая страх и уважение тем, что его приговоры всегда были справедливыми, сам оказался преступником.

— Я хотел просто подойти и… И поговорить… Попросить твоей руки у твоей матушки. Она бы не отказала. Я помню, как ты танцевала с сынком маркиза. Ты не помнишь меня, но в одну секунду вы оказались так близко, что я почувствовал твой запах. И впервые за всю историю медальона зверь вырвался из-под моего контроля… Его желание обладать тобой стало сильнее магии, которая его сдерживает. Послушай… Я прошу тебя…

Он заставил меня смотреть ему в глаза, хотя мне это не хотелось.

— Я смотрел только на тебя, когда ты разговаривала с матерью… Помнишь? — Лотар выдохнул, и его дыхание обожгло меня. — Я не знал, что со мной… Да, я следил за тобой, потому что в этот момент ничто не было так важно, как ты. Я не сводил с тебя глаз… А потом ты поговорила с матушкой и… Вернулась в карету, потому что забыла веер на сидении. И я не смог устоять. Зверь взял надо мной верх.

Он шумно вздохнул.

— Я пытался его остановить.

Секунду мы смотрели друг другу в глаза. Его глаза на мгновенье изменились. Зрачок вытянулся, а я увидела, как призрак чешуи снова покрывает его кожу. Его рука тут же схватилась за медальон, и все прекратилось.

— Я не знаю, что ты хочешь увидеть в моих глазах. Надежду? Понимание? Прощение? — прошептала я, а его силуэт расплылся от слез.

— Хотя бы что-нибудь, что дало бы мне надежду, — послышался шепот. — Я не хотел, чтобы ты узнала меня. Я думал, что мы сможем начать все сначала…

Я смотрела на него, чувствуя, как меня трясет. — Сначала? — выпалила я, задыхаясь от невозможности этого слова. Я смотрела на него так, словно он только что сказал величайшую глупость. — Ты снова меня свяжешь? Снова закроешь глаза? Снова будешь… Аааарх!

Я не смогла договорить. Из горла вырвалось слово — рык отчаяния. Лотар снова схватился за медальон. Я видела, как его лицо изменилось. Словно он боролся сам с собой.

— Нет. Я хочу постараться искупить свою вину перед тобой, — наконец послышался голос.

Его теплые пальцы коснулись моей щеки, а я отвернулась, словно мне невыносимо его прикосновение.

Я чувствовала, как сердце, которое еще недавно любило его так, что каждый стук в груди превращался в слог его имени, все еще любит его. Но разум уже знает правду. Поэтому ледяной рукой правды пытается вырвать из сердца все чувства, что я испытывала к мужу.

— Дай мне шанс, — послышался шепот. Медальон на его груди горел. — Один шанс. Я больше не прошу.

— Нет! — я оттолкнула его обеими руками, а потом прикрыла ими грудь, словно пытаясь защититься, спастись.

И снова в тишине старинные часы сделали хрипловатое: “Тик — так!”.

— Так вот почему ты на мне женился. Ты думал, что раз тогда ты скрыл лицо, скрыл голос, я не узнаю тебя? — прошептала я, сжимая кулаки до боли, чтобы вернуть себя в ужасную реальность.

Лотар не ответил.

— Убирайся! Я… я не хочу, чтобы ты снова ко мне прикасался! Понял? Убирайся! Слышишь? Я… я подам на развод! Клянусь! Подам на развод! Сегодня! — закричала я, а мой голос срывался от отчаяния.

— Нас не разведут, пока я не дам своего согласия, — послышался голос мужа. Сейчас голос напоминал лезвие ножа, спрятанное в складках бархата.

Я почувствовала это лезвие. Словно он показал его на мгновенье, чтобы снова спрятать. И страх сдавил мне грудь.

Тишина длилась ровно один мой вдох.

— Я не дам тебе развод, — выдохнул он.

— Ты… ты просто боишься, что я всем расскажу, да? — голос предательски дрогнул, сорвавшись на шёпот.

Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, которая перекатывалась волнами под кожей.

— О том, что герцог… повел себя, как последний… последний преступник. Ты боишься правосудия? Не так ли? Поэтому ты на мне женился? Чтобы заткнуть мне рот кольцом?

Лотар не моргнул. В его ледяных глазах не появилось ни тени смущения, ни капли вины. Он медленно застегнул манжет на рубашке, каждое движение было выверенным, спокойным. Это спокойствие пугало больше, чем любой крик.

— Правосудия? — он усмехнулся, и звук этот был низким, вибрирующим где-то в глубине груди, словно гул колокола перед казнью. — Сиби, ты забываешься. В Империи нет суда выше моего. Нет закона или приговора, который я не подписывал собственной рукой.

Он сделал шаг ближе, и тень от его фигуры накрыла меня, поглощая слабый свет светильника.

— Я тот, кто отправляет людей на виселицу за убийство. Я тот, кто клеймит позором за неверность слову. Я подписываю приговоры, — его голос стал тише, но каждое слово впивалось в меня, как игла. — И ты спрашиваешь, боюсь ли я правосудия? Я и есть закон Империи.

Холод проник под ребра, сжимая легкие.

Я смотрела на человека, которого еще утром считала своим спасением, и видела перед собой воплощение абсолютной власти.

Всю жизнь мне внушали, что герцог Лантери — эталон справедливости. Что его суд самый честный в Империи. Что он карает виновных без жалости.

И теперь я понимала всю чудовищность иронии.

— Ты нарушил свои же законы, — прошептала я, и слова обожгли горло. — Ты, который карает за меньшее… ты украл человека. Ты держал меня в цепях. Ты…

— Я знаю, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучал отголосок боли.

Маска беспристрастного судьи дала трещину.

— Я знаю каждый закон, который я нарушил. И я знаю, что совершил преступление. Но правила Империи просты. Наказание или искупление? И я выбираю искупление. Я хочу искупить свою вину перед тобой.

Он протянул руку, но не коснулся меня, лишь очертил в воздухе контур моего лица. Его пальцы дрожали. Всего чуть-чуть. Достаточно, чтобы я заметила.

— Услышь меня, — его тон смягчился, но в этой мягкости таилась та же сталь. — Я просто хочу, чтобы ты дала мне шанс. Один шанс. Я большего не прошу. Дай нам время. Я смогу всё исправить.

— Исправить? — прошептала я, вздрагивая от одного этого слова. — Чем? Новым законом?

— Любовью… Заботой… Защитой, — вздохнул Лотар. — Я хочу искупить вину в твоих глазах за то, что случилось… И мне нужен шанс… Я строил свою жизнь, основываясь на твердых правилах. Холодный расчет. Закон. Но ты… Ты стала моим исключением.

— Я не хочу давать тебе ни единого шанса, — прошептала я, отступая назад, пока лопатки не уперлись в холодную панель стены. — Уйди. Прошу тебя... Уйди... Я... Я не могу тебя видеть после того, что было... После того, что ты сделал.

Лотар замер.

На секунду в его глазах вспыхнуло что-то темное, похожее на боль, но тут же погасло, сменившись привычной маской непроницаемости.

Он не стал спорить. Не стал настаивать. Просто медленно, словно давая мне шанс передумать, взял со стула свой черный камзол и вышел из спальни.

Дверь за ним мягко закрылась.

Я осталась одна, прислушиваясь, как его шаги удаляются все дальше и дальше по коридору.

Я закрыла глаза. Память снова воскресила этот звук. Да, это был он. Его шаги. Раньше я была уверена, что узники, которые по шагам могут определить, кто пришел, это вымысел писателя. Но сейчас я бы поспорила! Я даже по его шагам могла угадать, в каком он настроении. И это открытие меня пугало.

На несколько месяцев он стал моим миром. Миром, который я ненавидела. Которого боялась. И который… хотела.

Я со стыдом, жгучим и мучительным, вспомнила, как в какой-то момент внутри меня вспыхнуло чувство, похожее на… любовь.

Это звучит ужасно. Словно кто-то написал это слово кровью на стене, разрешая ей стекать по уродливым кирпичам.

Я что-то читала про это, когда была в нашем мире. Но никогда не придавала значения. Думала: «Вот дура! Ты сейчас серьезно? Полюбить того, кто тебя похитил или взял в заложники? Да ты больная! Что тебе еще сказать!»

Но люди, которые так думают, никогда не были в ситуации, когда твоя жизнь в чужих руках. Тогда в глазах жертвы похититель превращается в бога. Бог или боги, если они есть… Они там, далеко. И они тебя не слышат. А он здесь. Рядом. И он решает, жить тебе или умереть, дышать или нет.

Тишина нахлынула мгновенно, давя на уши.

Тело, натянутое как струна, не могло расслабиться. Мышцы свело судорогой, пальцы впились в предплечья, оставляя багровые полосы от ногтей.

Я сползла по стене вниз, на ковер. И только когда стук сердца перестал отдаваться в висках, смогла сделать полный вдох.

За окном была непроглядная ночь.

Ветер бился в стекла, словно пытаясь ворваться внутрь. По подоконнику хлестал дождь. Где-то в глубине дома, далеко в гулких коридорах, хлопнула другая дверь. Этот звук отрезвил меня.

Я не могу здесь остаться. Если он сказал, что не даст развод, значит, я узница. Сегодня ночью — жена, завтра — пленница навсегда.

Решение пришло не как мысль, а как импульс. Бежать. Прямо сейчас.

Я поднялась на ноги.

Колени подгибались, но я заставила себя двигаться. Вместо платья, лежащего на полу белым саваном, я схватила тяжелое бархатное покрывало с кровати. Накинула на плечи, закуталась, пряча подбородок в ткань. На ногах были атласные туфли — неудобные, скользкие, но босиком по камню и грязи я не дойду.

Дверь спальни.

Рука замерла над ручкой. Страх, липкий и холодный, сжал сердце. А если заперто? Если это ловушка?

Я нажала. Механизм щелкнул мягко, податливо. Дверь открылась.

В коридоре горели лишь дежурные кристаллы, отбрасывая длинные, искаженные тени. Портреты предков Лотара смотрели сверху вниз, их нарисованные глаза казались живыми в полумраке.

Я побежала.

Тишина поместья была зловещей. Роскошь пустого холла, мрамор пола, холодный блеск доспехов в нишах — всё это выглядело декорациями к кошмару.

Я, не слыша своих шагов, скользила вниз по лестнице, цепляясь за резные перила рукой, чтобы не упасть.

Коридоры были пустыми. Слишком пустыми для ночи, когда в доме полно гостей и слуг. Обычно здесь дежурят охранники, но сегодня их не было. Словно кто-то отдал приказ: «Не мешать ей».

Я не стала проверять удачу. Я бежала, боясь, что иллюзия рассыплется, если я оглянусь.

Может, слуги заняты уборкой зала? Но тогда куда делась охрана?

Входная дверь. Огромная, дубовая, с тяжелым железным засовом.

Я остановилась перед ней, задыхаясь. Рука потянулась к засову. И в этот момент память ударила вспышкой.

Тот день. Месяц назад.

Темница. Тяжелый замок на двери логова. Последнее препятствие.

Я помню, как чуть не разрыдалась. А потом, обессилевшая, приложила ладонь к холодному металлу в отчаянии. Помню жжение в кончиках пальцев. Короткую, ослепительную искру, проскочившую между мной и железом. Щелчок. Дверь поддалась.

Тогда я списала всё на удачу. На то, что похититель забыл закрыть дверь. Но сейчас, стоя перед дверью, отделяющей меня от свободы, я знала: это была я.

Что-то внутри меня сломало преграду.

Но я не умела пользоваться магией.

Проверки, необходимые для любой дебютантки, за которые мама заплатила огромные деньги целой магической коллегии в надежде на какой-нибудь особый или редкий дар, заявили: с магией у меня всё плохо.

Я приложила ладонь к засову. Не знаю зачем. Молилась, чтобы та же сила отозвалась.

Искра. Прямо из кончиков пальцев. Засов вышел из пазов с тихим скрипом. Словно металл послушался моей дрожи.

Я вытолкнула дверь наружу.

Ночь встретила меня стеной дождя. Холодные капли сразу промочили тонкую сорочку под покрывалом, ледяной ветер едва сбил с ног. Но я не остановилась. Я бежала.

Гравий хрустел под тонкими подошвами нарядных туфель. Ветер рвал покрывало, пытаясь сорвать его, обнажить меня, но я прижимала ткань к себе, как щит. Дорогу я помнила. Каждый поворот тропы, каждый старый дуб, каждый склон холма. Моя память врезала этот путь туда и обратно, как карту выживания.

Атлас роскошных свадебных туфелек, которыми не уставали восхищаться гости, мгновенно промок и раскис, превратившись в тяжелую грязную тряпку. Примерно на втором километре один каблук подвернулся и хрустнул, едва не сломав мне лодыжку. Я споткнулась, больно ударившись коленом о камень.

Секунда колебания. Я оглянулась на темный силуэт поместья вдалеке.

Я сбросила туфли. Оставила их лежать на обочине, среди пучков травы и комьев грязи, которые разбросали кареты гостей. Дальше я бежала босиком.

Дождь стекал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не замечала. Холод проникал в кости, превращая дыхание в пар, но внутри горел огонь паники. Он не пойдет за мной сразу. Он уверен в своей власти. Он думает, что мне некуда идти.

Но у меня есть дом. У меня есть мама.

Минуты тянулись как часы. Легкие горели, ноги ныли от непривычной нагрузки. Поместье матери возникло из темноты внезапно — знакомый силуэт крыши, свет в окне гостиной, который всегда горел, когда она не спала.

Я подбежала к крыльцу. Через полчаса бега я почти выдохлась.

Я не чувствовала боли в ногах, хотя знала: они наверняка в крови. Холодная грязь забивалась между пальцами, скользила по подошвам, но адреналин глушил любые ощущения.

Я ступала по острым камням и мерзлой земле, не замечая, как режу кожу. Главное — двигаться. Главное — дойти.

Я обрушила мокрый, озябший кулак на дверь. Стук прозвучал глухо, поглощенный шумом ливня.

Тишина.

Секунда.

Вторая.

Внутри загорелся свет. Послышались шаги — тяжелые, уверенные.

— Кто там? — голос Эдгара, дворецкого, пробился сквозь дерево. В нём не было страха, лишь настороженность. Он служил в этом доме дольше, чем я прожила на свете.

Я прижалась лбом к холодной древесине. Силы покидали меня. Я взглянула вниз. Мои ноги были черными от грязи, исцарапанными, чужими. Белые атласные туфли остались там, на дороге, в темноте, ведущей к его дому. Я оставила там невесту. В двери дома стучался уже кто-то другой.

— Я... — выдохнула я, и голос звучал как скрежет камня. Слёзы наконец хлынули, горячие на фоне ледяного дождя. — Это я, Эдгар. Пусти меня... Умоляю...

За дверью повисла пауза. Я слышала, как он возится с замком. Щелчок. Дверь приоткрылась, выпуская полоску теплого желтого света в ночную темноту.

— Миледи? — в голосе старика прозвучал ужас.

Он не узнал меня сразу. Я была больше похожа на утопленницу, чем на дочь хозяйки дома.

Я шагнула через порог, и мир вокруг меня погас.

Тьма не успела поглотить меня полностью. Она лишь накрыла тяжелым влажным одеялом, но голос Эдгара прорвался сквозь нее, как маяк сквозь шторм.

— Миледи!

Его руки подхватили меня, не давая упасть на каменный мозаичный пол прихожей. Пальцы дворецкого, сухие и горячие, лихорадочно срывали с моих плеч мокрое покрывало. Тяжелый бархат, пропитанный ливнем, шлепнулся на пол темной лужей. Меня знобило так, что зубы выбивали дробь, которую невозможно было унять усилием воли.

— К огню. Быстро. Вы вся дрожите! — голос Эдгара потерял свою обычную невозмутимость. В нем звенела настоящая тревога. — Сейчас вам принесут чай. Все хорошо, миледи. Вы дома.

Он не спрашивал, что случилось.

Не интересовался, почему я одна, без кареты, без мужа, в таком виде.

Старый дворецкий просто вел меня, почти нес на руках, сквозь знакомый полумрак коридора. Стены, обшитые темным деревом, плыли перед глазами.

Запах… Этот запах ударил в нос, стоило нам войти в гостиную.

Полироль для мебели, сухая лаванда в саше и древесный дым. За четыре года в этом мире этот дом стал единственным местом, где я чувствовала себя в безопасности. Теперь же я вдыхала этот запах защиты, безопасности, едва ли не плача от счастья.

Эдгар усадил меня в глубокое кресло перед камином и ловко разжег огонь.

Магические поленья вспыхнули не сразу, сначала лишь тлея, источая жар, который больно ударил по озябшей коже.

Я протянула руки к пламени. Казалось, кровь в венах замерзла льдинками, и теперь они таяли, вызывая жгучую, почти нестерпимую боль.

— Вашей матушке уже сообщили о вашем визите, — произнес Эдгар, поправляя плед на моих коленях. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на синеве губ, но он ничего не сказал. — Может, вам принести что-то еще? Грелку? Эм… Еще плед?

Я отрицательно мотнула головой. Мне даже глотать было больно.

В комнату бесшумно вошла горничная Лита с испуганными глазами. Она поставила на столик поднос с фарфоровым чайником и серебряной ложкой.

Пар поднимался от чашки тонкой змейкой.

Лита не задала ни вопроса, но я почувствовала ее взгляд. Он скользнул по моей мокрой сорочке, по грязи на подоле, по отсутствию накидки. В этом взгляде читалось немое, жгучее любопытство, смешанное с жалостью.

Слуги в этом доме знали всё раньше, чем сами хозяева. Она вышла, ступая так тихо, словно боялась, что пол провалится под ее ногами. В дверях она еще раз обернулась. Но, заметив мой взгляд, тут же поспешила выйти.

Я обхватила чашку обеими руками. Фарфор обжигал ладони, но я не отпускала. Тепло медленно возвращалось в тело, размораживая мысли и чувства.

— Ваша матушка сейчас спустится, — объявил Эдгар, стоя в дверях.

Он вошел в дверь, снова превращаясь в безупречного дворецкого.

Но я уже слышала ее шаги. Сначала — цоканье каблуков по паркету второго этажа. Четкое, ритмичное, без единой лишней секунды колебания. Потом — шорох бархата и кружев.

И вот они приблизились к комнате.

— Эдгар, будь так любезен, закрой входную дверь! — голос матери прозвучал из коридора. Резкий, сухой, не терпящий возражений.

Дверь распахнулась. Леди Шенделл вошла в комнату, и воздух словно сгустился. На ней был домашний халат из темно-зеленого бархата, волосы собраны в строгий узел, но даже в этом виде она выглядела так, словно готова была принимать послов.

Ее лицо было бледным, слегка помятым и встревоженным.

Она остановилась посередине комнаты, оценивающе оглядывая меня.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она. Ни приветствия, ни объятий. Только вопрос, в котором сквозило раздражение нарушенного покоя.

Я ждала не этого. Я ждала другого. Я ждала, что она бросится ко мне, обнимет меня, а потом спросит: «Что случилось?» И в ее голосе не будет раздражения или тех самых металлических ноток. Только тепло, участие и ласка.

Я попыталась подняться, но ноги снова стали ватными. Спокойствие ее лица просто поражало. Да если бы моя дочь прибежала ко мне посреди ночи в одной ночной сорочке, насквозь промокшая, я бы… Я бы… Да я бы точно не стояла с таким невозмутимым спокойствием, словно ничего не случилось.

— Я… мама… — голос сорвался, превратившись в хрип. Я смотрела на ее холеные руки, сложенные на груди, и мне хотелось схватить их, потрясти, вывернуть наизнанку эту спокойную маску. — Мама, ты не поверишь… Но это он… Я узнала его…

Слова вылетали сбивчиво, спотыкаясь друг о друга. Я задыхалась, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Мать даже не моргнула. Она лишь чуть сузила глаза.

— Оставь нас вдвоем и закрой дверь, Эдгар! — резко приказала она, не оборачиваясь.

Дворецкий поклонился и тихо притворил створки. Щелчок замка прозвучал неприятно громко. Теперь мы были заперты в этой комнате, словно в клетке.

— Мама, — прошептала я, цепляясь за край ее рукава. Ткань была теплой и приятной, нежной. — Это он. Тот самый человек… Тот, кто похитил меня! Тот, кто держал меня в темнице. Лотар… Это был Лотар.

— Что ты говоришь такое?!

Глаза матери на мгновенье вспыхнули удивлением. Я видела, как напряглись ее плечи, словно она не ожидала этого услышать.

И тут же ее напряженные плечи опустились, словно ее собственные мысли успокоили ее.

— Милая, тебе наверняка показалось, — улыбнулась мама, вздыхая. Впервые за сегодня я видела, как в ее глазах промелькнула нежность и усталость. — Ты переволновалась. Я понимаю. Первая брачная ночь… Это… Это испытание для женщины. Не все мужчины бывают… эм… терпеливыми и нежными. К сожалению!

Она взяла меня за руки, поглаживая мои пальцы. Ее мимолетный взгляд скользнул по портрету моего отца. Того, кого я ни разу не видела живым. Только воспоминания матери и образ, застывший над камином, словно вечный наблюдатель со стороны.

— Но ты должна потерпеть, — улыбнулась мама.

— Но мам! Я не про это! Я… я… — Я задыхалась от слез, которые снова хлынули из глаз, горячие и соленые. — Я узнала его. Моего похитителя! По шраму на груди. По голосу. А он… он не отрицал! Он подтвердил! Он сказал, что это был его дракон, но это он! Он признался, что держал меня в цепях!

Глаза матери расширились. На одно мгновение. Всего на один удар сердца маска дала трещину, и я увидела там страх. Не за меня. За себя. За нас. За наше положение.

Мать медленно высвободила свою руку из моей хватки. Она подошла к камину, поправила щипцами уголек, чтобы искры взметнулись выше. Огонь отразился в ее зрачках.

Но тут же она взяла себя в руки. Плечи расправились, подбородок вздернулся. Она подошла ко мне вплотную, и от нее пахло сухими цветами и чем-то сладким, как карамель.

— Сейчас ты отогреешься, успокоишься, — произнесла она тихо, но каждое слово падало на пол, как камень. — Слуги принесут твое платье. То, синее, дневное. И ты поедешь обратно к мужу.

Я моргнула, не понимая. Огонь в камине вдруг показался ледяным.

— ЧТО? Ты меня вообще слышишь?! Слышишь, что я тебе говорю?! — выдохнула я, и звук получился глухим, будто меня окунули под воду. — Нет… Я к нему не вернусь! Что ты такое говоришь? Разве так можно?!

Я попыталась встать, но мать положила ладонь мне на плечо. Тяжелая, давящая рука не дала мне подняться.

— Сядь, Сибилла.

Ее пальцы сжали мое плечо, а она склонилась к моему лицу.

— Он преступник! — закричала я, и голос наконец прорвался сквозь спазм.

— Тише! Не кричи! Ты же не хочешь, чтобы все слуги были в курсе того, о чем мы с тобой разговариваем? Где твои манеры? Ты же знаешь, что даже у стен есть уши! — произнесла мама. — Я что тебе говорила. Леди говорят тихо. Не стоит посторонним знать, о чем они разговаривают! Ах, сколько я не билась над твоими манерами, все в пустую!

Я осеклась, стиснув зубы.

— Мама, пожалуйста, — я схватила её за холодные руки, но она выдернула их, будто обожглась. — Он тот самый. Тот, кто держал меня в подвале. Я видела шрам.

Мать поправила кружево на воротнике и посмотрела на меня так, словно я сказала нечто ужасно глупое.

— И что ты предлагаешь? Пожаловаться королю? На герцога? На того, кто сам вершит правосудие! На правую руку короля! Как мило! Интересно, что король скажет? О, я накажу его по всей строгости закона! — Она усмехнулась, и звук этот был хуже удара. — Тебя спросят: почему молчала? Почему вышла замуж?

Я молчала, вспоминая, с каким счастьем представляла момент, когда он наденет мне на палец кольцо. Какая же я была наивная!

— Теперь ты жена герцога. Это титул. Это защита. А твои сказки про подвал... — Она махнула рукой. — Это безумие. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть.

— Мама, нет! — Я бросилась к ней, хватая ее за руку.

— Ты должна благодарить меня, — прошептала она мне в ухо. — Он чудовище? Возможно. Но с ним ты — герцогиня. А без него — никто.

Она наклонилась ко мне, и я увидела в ее глазах ту же сталь, что и в глазах Лотара. Только у него она была горячей, как лезвие в огне, а у матери — холодной, как кусок льда.

— Ты думаешь, кто-то тебе поверит? — прошептала она. — Герцог Лантери — опора Империи. Он судья. Он палач. А ты… ты женщина, чья репутация и так висит на волоске. Если ты заявишь, что муж держал тебя в заточении, все скажут, что ты сумасшедшая. Или что ты лжешь, чтобы получить содержание после развода.

— Но это правда! — я вцепилась в ее руки, пытаясь достучаться. — Я клянусь!

— Правда не имеет значения, — отрезала мать, выдергивая руки. — Имеет значение то, что напишут в газетах завтра утром. Если ты вернешься к нему сейчас же, скандала не будет. Если останешься здесь… Мало ли что о тебе подумают соседи! Они ведь увидят карету! И услышат скандал. А я бы не хотела, чтобы твоя и без того не безупречная репутация пострадала еще сильнее!

Она выпрямилась и поправила складку на халате. Словно это было важнее, чем я.

— Я что-то не вижу прежнюю очередь из женихов за дверью! Не вижу и стопки приглашений! — продолжала мама, расхаживая по мягкому ковру, который съедал звук ее шагов. — Ну давай! Усугуби ситуацию! Устрой скандал! Потребуй развод! Тебя совершенно не заботит твоя репутация и репутация семьи!

И тут я не выдержала.

— Разве… Разве репутация важнее моей жизни? — прошептала я.

— Ты недооцениваешь важность репутации! Репутация — это всё! Поэтому ты не оставила мне выбора, Сибилла. Ты пришла сюда, поставив под удар всё, что у нас есть. Так что сейчас ты вытрешь слезы, переоденешься и вернешься к мужу. Ты будешь улыбаться, как улыбаются сотни женщин, за которых сделали выбор родители. И ты будешь хорошей женой.

Я смотрела на нее, и внутри что-то оборвалось. Последняя нить, связывающая меня с этим домом, с этим миром, с иллюзией безопасности. Огонь в камине трещал, пожирая дрова, но мне стало холоднее, чем под ливнем на улице.

— Ты отправляешь меня к этому подонку? — прошептала я, и голос звучал чужим. — Зная, что он сделал?

— Я отправляю тебя к герцогу Лантери, — поправила мать, отворачиваясь к окну, где за стеклом все еще выл ветер. — А что там происходит в спальне… это дело семьи.

Она не смотрела на меня. Она смотрела на свое отражение в темном стекле, проверяя, не растрепались ли волосы.

— Эдгар! — позвала она громко. — Сообщите герцогу, что его супруга сейчас находится у нас. Пусть приедет и заберет.

— Эдгар!!! — закричала я, забыв о приличиях. — Я прошу тебя! Не надо! Не сообщай герцогу, что я здесь!

Старик опустил глаза. Я видела, как сжалась его челюсть, словно ему больно. Так же больно, как и мне.

— Я не могу ослушаться приказа госпожи, — тихо и виновато произнес он. — Простите, миледи…

Дворецкий вышел.

Я осталась сидеть в кресле, сжимая в руках остывшую чашку. Тепло ушло. Остался только горечь на языке и понимание: ада не существует где-то там. Ад — это когда ты стучишься в дверь дома, а тебе говорят, что ты должна вернуться в клетку, потому что репутация важнее всего.

— Не переживай. Он тебя не убьет. Ему нужен наследник, так что сомневаюсь, что он причинит тебе зло, — голос мамы дрогнул, словно внутри нее боролась женщина и леди. Или словно она пыталась утешить себя этой мыслью.

— А если убьет? — прошептала я, сжимаясь в кресле.

— Не убьет, — усмехнулась мама. — Этот человек спас твою честь, когда все женихи отвернулись от нашего дома. Поэтому он тебя не станет убивать.

Она наклонилась ближе, и её голос стал ледяным:

— Если бы я знала, что это он, тот таинственный похититель,.. я бы сама тебя ему отвезла. Ты понимаешь? Я бы своими руками упаковала тебя в карету и отвезла к его дверям.

— Что? — прошептала я, в ужасе от ее слов. Мне показалось, что это сон. Что я сплю. Такое не может быть в реальности.

— Ничего, — усмехнулась мама. — Знаешь, сколько семей хотело бы пристроить ему своих дочерей? Стать женой такого могущественного и влиятельного человека — это несказанная удача! И он выбрал тебя! Из кучи красавиц его выбор пал на тебя! Хотя там было полно девиц посимпатичней и более магически одаренных, чем ты. О такой партии я и мечтать не смела!

Мир вокруг меня рухнул.

— Посмотри на наш дом! Фасад уже потрескался и осыпался… На втором этаже течет крыша. Три комнаты пришлось закрыть… Ты хоть понимаешь, сколько стоит содержание поместья? А слуг? Я и так сократила штат до позорного минимума! Кому скажи, что у нас всего две горничные, — засмеют! — выдохнула мама мне на ухо. — Поэтому будь так любезна. Сделай милость, сделай то, ради чего в тебя вложили столько денег! Стань женой богатейшего человека в Империи!

Последняя опора превратилась в пыль.

Я попыталась рвануться к двери, но тело предательски не слушалось.

— Альберт! Годрик! Удержите ее! — приказала мама, обращаясь к тишине коридора.

Двое лакеев, возникших из тени коридора словно стражи, перехватили меня. Грубые ладони впились в плечи, продавливая ткань едва высохшей рубахи до боли. Меня не просто держали — меня пригвоздили к креслу, как бабочку к пробковой доске.

— Отпустите! — мой голос сорвался на визг. — Мама, не смей!

Мать даже не обернулась.

Она стояла спиной ко мне, глядя на огонь, который уже начинал угасать, превращаясь в кучку серого пепла. Её пальцы нервно теребили кружево манжеты. Я заметила эту дрожь. Мелкую, почти незаметную вибрацию в руке, которая только что отправила меня обратно в ад.

— Ты забыла всё, чему я тебя учила. Ты ведь знаешь, что отличает настоящую леди от обычной девки? — произнесла она тихо, словно оправдываясь не передо мной, а перед своим отражением в темном стекле окна.

Она медленно повернулась. Лицо было бесстрастным, но глаза блестели лихорадочно.

— Леди умеют терпеть любые неудобства с милой улыбкой, — она сделала шаг ко мне, и лакеи усилили хватку, заставляя меня сидеть прямо. — А также у леди должна быть хорошая память на приглашения и людей. И плохая память на проступки мужа.

— За что? — рыдала я, чувствуя, как слезы заливают подбородок, горячие и соленые. — За что ты так со мной? А?

Я смотрела на неё, и в голове всплывали обрывки другой жизни.

Там, в том мире, у меня тоже была мать. Женщина, которая меняла мужчин как перчатки и рожала от каждого ребенка, будучи уверенной, что дядя Валера, дядя Игорь, дядя Славик, дядя Сережа никуда после этого не денутся.

Я была старшей. Бесплатной нянькой, которая всем должна. Полезным неудобством, которое терпят из-за алиментов «этого козла». У меня не было детства. В школе я училась на тройки, за что меня непременно ругали. Как же так? Троечница! Фу такой быть. Но никто не задумывался, что мне просто некогда и негде учить уроки. В нашей скромной однокомнатной квартирке, доставшейся по наследству от бабушки, у меня не было даже своего уголка. Моя жизнь — это пеленки, распашонки и вечный запах дешевого алкоголя и смех взрослых на кухне, мужские ботинки в коридоре и редкие проявления маминой любви, которые я выхватывала, как голодный воробей крошки.

Я сбежала оттуда, когда мне стукнуло восемнадцать, начала новую жизнь, боролась с угрызениями совести, слышала в трубку раздраженный голос матери, мол, я эгоистка, которая думает только о себе. И дрожащей рукой сбрасывала вызов, пытаясь вернуться в нормальное состояние как можно быстрее, чтобы продолжать работать и было чем платить за квартиру.

В детстве я мечтала быть принцессой, мечтала о красивых платьях, о балах и принцах. Иногда я просто закрывала глаза и представляла, как кружусь в танце, а все смотрят на меня.

Глупая детская мечта, которая однажды сбылась.

Все случилось в считанные секунды. Я даже не поняла, что произошло. С утра в подъезде стоял запах газа. Я еще принюхивалась, пытаясь понять, у кого утечка. Не чудится ли мне. А потом… потом хлопок. Оглушительный, страшный. И темнота.

Так я попала в этот мир. Мир карет, платьев, кружев, магии и изысканных манер. И здесь, впервые за всю свою сознательную жизнь, я почувствовала себя дочерью. Единственной. Ценной.

А ведь я должна была задуматься еще тогда. Когда мама решила не предавать факт похищения огласке. Правда расползлась слухами куда более страшными и преувеличенными, но именно тогда я должна была понять: репутация для мамы важнее плоти и крови. Важнее меня.

— Я прошу вас... — прошептала я, обращаясь к лакеям, но они смотрели в пол. Они были слугами этого дома. Их долг — повиноваться хозяйке.

Я попыталась снова встать, упираясь ногами в ковёр, но ладони на моих плечах надавили сильнее, усаживая обратно. Кость заныла. Чувство безысходности накрыло с головой, липкое и тяжёлое, как мокрое одеяло.

Я замолчала. Ждала. Как обречённый ждёт приговора.

Мама расхаживала по комнате нервно, как маятник в старых часах. Шуршание бархата её халата резало слух. Тишина затягивалась, наполняясь ожиданием чего-то неизбежного.

И тут я услышала скрип входной двери. И наконец — шаги в коридоре. Размеренные. Тяжёлые. Уверенные.

Сердце вздрогнуло от ужаса, пропуская удар. Оно почему-то билось не в груди, а где-то в правой руке.

Я вспомнила, как впервые увидела Лотара. Он стоял в дверях гостиной. Чёрный плащ, холодный взгляд, светлые волосы и лицо беспристрастного ангела, который держит в руках меч правосудия.

Мама тогда едва не ахнула, когда услышала предложение. Я помню, как она схватилась за спинку кресла.

А ведь ещё десять минут назад она сокрушалась над тем, что все женихи отказались от своих предложений. И что я умру старой опозоренной девой.

И тут он. Каждое его слово имело вес. Каждый жест был полон величия и надменности. Но стоило ему только посмотреть на меня, как его взгляд, напоминающий холодный клинок, теплел.

Я вспомнила, с какой нежностью он тогда взял меня за руку. Её невозможно было скрыть. И помню, как дрожали мои пальцы, когда он склонился и поцеловал их. Я никогда не думала, что от одного поцелуя меня бросит сначала в жар, а потом в холод.

И сердце прошептало: «Он! Тот самый мужчина, которого я ждала. Но о котором не смела даже мечтать!».

Он мог быть холоден со всеми, но не со мной. Я видела, как он менялся. И это подкупало моё сердце.

Сейчас это всё кажется сном. И вот я проснулась в реальности, которая страшнее любого кошмара.

Я подумала, почему я не замечала этого раньше? Я ведь знала эти шаги наизусть. Тогда, в темноте подземелья, я училась определять по ним его настроение. Если шаги были быстрыми — значит, он зол. Если медленными — значит, голоден. Если они внезапно стихли, он стоит за дверью и слушает моё дыхание.

Раньше я об этом даже не думала. Я не прислушивалась, не пропускала каждый шаг через своё сердце. А теперь этот звук врезался в сознание громче любого крика, потому что я уже знала правду.

Дверь гостиной распахнулась.

— О, господин герцог, — мама тут же присела в реверансе. Движение было выверенным, идеальным. Ни капли суеты. — Простите за неудобство. Моя дочь, видимо... испугалась первой брачной ночи. Знаете ли, она получила очень хорошее воспитание, поэтому некоторые темы ни с ней, ни при ней не обсуждались. Так что, извините.

Я понимала, что это — игра.

Театр одного актёра для публики в лице слуг.

Чтобы кухарке не о чем было посплетничать с соседской кухаркой. Чтобы горничным нечего было обсудить в лавке завтра утром. «Герцогиня переволновалась», «Молодая жена», «Неопытность». Любые ярлыки, кроме правды. Ведь даже этот нелепый слух, который только что пустила мать, в глазах обывателя покажет, насколько я хорошо воспитана. Даже чересчур!

От этого понимания к горлу подобралась тошнота, кислая и едкая.

Он стоял в дверях. Высокий. Идеальный. Недостижимый.

Серебристые волосы, собранные в низкий хвост, ложились на черный плащ, скрепленный знаком отличия главного судьи Империи. Холодный металл символа сверкнул в свете камина. Лотар снял перчатки, медленно, палец за пальцем, обнажая длинные, аристократичные пальцы с перстнем — печатью, которая решила судьбу тысячи людей.

— Ничего страшного, — произнес герцог.

Его голос был ровным, без единой ноты раздражения.

Он улыбнулся.

Это была холодная улыбка, от которой становится страшно не только преступникам, ожидающим приговора, но и окружающим, случайно оказавшимся рядом.

— Все в порядке. Я заберу ее домой, с вашего позволения.

Он подошел ко мне. Воздух вокруг сгустился, пахнущий морозом, сталью и той самой мятой, которая теперь вызывала у меня спазм в желудке.

Я вжалась в спинку кресла, глядя в небесную синеву его пронзительных глаз. В них не было злости. Только спокойствие и терпение. Как у человека, который возвращает свою вещь, временно забытую в другом доме.

— Пойдем, — прошептал он мягко, протягивая руку.

Ладонь была открыта. Приглашение.

Я сжала кулаки, пряча ногти в ладони, не подавая ему руки. Мои пальцы дрожали, но я заставила их замереть. Это было всё, что я могла сделать. Единственный доступный мне акт неповиновения.

Лотар не изменился в лице. Он даже не вздохнул так, как вздыхают терпеливые люди, когда что-то идет не по плану.

— Хорошо, поступим так, — произнес он спокойно.

Он шагнул ближе, игнорируя лакеев, которые тут же отпустили меня, освобождая пространство. Его руки скользнули мне под колени и за спину. Одним движением, без усилия, словно я не весила ничего, он поднял меня на руки с кресла.

Мое тело окаменело. Я не обняла его. Не уперлась. Просто замерла, чувствуя тепло его тела сквозь ткань камзола. Оно обжигало так же, как в спальне. Так же, как в подземелье.

Он повернулся к выходу.

Я видела, как удаляется холл. Как стоит бледный, как смерть, Эдгар. Дворецкий стоял у стены, опустив глаза, и я знала — он слышал весь наш разговор. Он знал, куда меня везут. И ничего не мог поделать.

Бедному старику оставалось только сжимать кулаки от бессилия.

Мы прошли мимо матери. Она уже была в холле, и теперь, когда герцог отвернулся, маска спала. Мать дрожала всем телом. Мелкая, нервная дрожь пробегала по её плечам, по рукам, сжатым в кулаки у живота.

Я поймала её взгляд. В нём не было торжества. Не было радости за «удачную партию». Там была пустота. И страх.

Перед тем как дверь закрылась, отрезая меня от дома, от света, от последней надежды, я увидела, как мама отвернулась. Её плечи вздрогнули. По её щекам, освещенным умирающим огнем старинного камина в холле, текли слезы.

Тихие. Беззвучные.

Дверь захлопнулась, а я увидела карету, которая ждала возле ступеней.

Дождь все еще капал, а я чувствовала, как Лотар склонился надо мной, заслоняя от капель. Его волосы уже намокли. И сейчас, когда капли дождя струились по его лицу, мне показалось, что он плачет.

Хотя, разве может такой человек проливать слезы? Конечно же нет.

Слуга открыл дверцу кареты, а я стиснула зубы, чувствуя, как меня усаживают рядом на мягкое сидение. Он не отпустил меня до конца. Его огромная рука в черной перчатке все еще сжимала мою.

— Почему, когда я прошу у тебя шанс, ты пытаешься сбежать? — констатировал Лотар, чувствуя, как моё дыхание сбивается.

Я закрыла глаза. Слезы высохли на холоде, оставив кожу стянутой.

— Наверное, потому что я не хочу его давать, — прошептала я в тишину между нами.

Он не ответил. Только крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как под его рубашкой, ровно там, где билось его сердце, что-то шевельнулось.

Чешуя. Зверь, который знал, что добыча снова в его логове.

Дверь за моей спиной закрылась, отрезая шум дождя и шепот слуг.

Тишина кабинета обрушилась на меня тяжелым бархатным пологом, но внутри грохотало громче любой бури. Я сделал шаг вперед, и паркет бесшумно принял вес моих сапог. Воздух здесь был иным.

Он не пах воском или розовой водой, как раньше. Теперь он пах ею. Дождем, страхом и тем сладким, дурманящим ароматом, который однажды разрушил мою размеренную, выверенную до мелочей жизнь.

Я подошел к камину, где еще тлели угли. Пальцы дрожали. Не от холода. От напряжения, которое копилось месяцами, сжимая грудную клетку.

Я помню этот бал.

Помню заискивающие приветствия. Десятки дебютанток, которые меня не интересовали. Хотя я допускал мысль, что одна из них вполне может сгодиться для супружества.

Тогда под хрустальными люстрами я чувствовал себя палачом на празднике жизни.

Я помню тот момент с болезненной четкостью. Помню, как повернул голову в сторону. Привычка после череды покушений оценивать пространство вокруг.

И замер.

Кто-то мне что-то говорил, а я, обычно внимательный ко всем деталям, вдруг прослушал. Слова пролетели мимо ушей, а мой взгляд замер на девушке, которая внезапно обернулась, словно почувствовав неладное.

Она стояла у колонны, смеясь чему-то. Рядом с ней увивался очередной пустоголовый щеголь. И вдруг ветер из открытого окна донес до меня этот запах.

Не духи. Не цветы. Что-то древнее, чистое, как гроза над горной вершиной. Мой дракон, спавший в глубинах крови столетиями, рванулся к поверхности так резко, что я поперхнулся воздухом.

Я не боялся ничего в этой жизни. Ни руки с ножом, который устремляется в мое сердце. Ни яда, который я пил с улыбкой, глядя, как бледнеет отравитель. Ни ножа у горла, ни заклинания, летящего в меня. Ничто не могло заставить меня вздрогнуть.

Я ломал руки с оружием, сворачивал шею магам. Но никогда я не чувствовал такого, чтобы мир перевернулся.

Медальон на груди вспыхнул. Не просто нагрелся — он раскалился добела.

Я чувствовал, как металл вплавляется в кожу, оставляя ожоги.

Это был сигнал тревоги.

Драконы нашей семьи были особенными. Они почти не слушались и не подчинялись, обладая такой разрушительной мощью, что некоторых из них история вспоминает с содроганием. «Холодный бич севера», «Проклятье Хладных Земель» — как только не называли нашего предка. И теперь в каждом из нас текла эта проклятая кровь.

Мой прапрадед едва ли не уничтожил целое государство в одиночку. Что под силу далеко не каждому дракону. И после этого был создан медальон. Он передавался по наследству. От отца к сыну, позволяя ему сдерживать дракона внутри.

Но в тот раз магия дала слабину. Впервые за всю историю рода Лантери защита дала сбой.

Я помню, как мир сузился до точки.

Как-то исчезли гости, музыка, обязанности герцога. Растворились в гулком барабане пульса даже слова собеседника.

Остался только запах и желание. Желание обладать этой девушкой. Именно этой. Другие словно померкли на ее фоне, превратившись в безликую массу.

Сейчас же. Немедленно.

Я чувствовал, как кровь закипает внутри, как под кожей шевелится чешуя. Я никогда не чувствовал ничего подобного, но сейчас я понимал, что чудовище оказалось сильнее цепи. И оно вышло на охоту.

Люди вокруг не подозревали ничего. И оно им было не нужно.

Я наблюдал за ней, чувствуя, как улыбка касается уголков моих губ. «Она будет моей…» — ревел голос внутри.

«Боги, только бы не обернулся! Иначе будут жертвы. Я знаю, они непременно будут!» — пронеслось в голове, а я попытался схватить медальон, но не смог.

Сознание слилось с драконом. Мир изменился. Все стали похожими на размытые силуэты, декорации, фон. Кроме нее.

Я не планировал похищения.

Клянусь всеми богами, я не планировал.

— Ты понимаешь, что без веера ты выглядишь глупо и нелепо! Как ты вообще могла оставить его в карете?! — слышал я поучительный голос ее маменьки.

Красавица ускользнула от меня. Растворилась в толпе гостей. Я потерял ее атласное светлое платье лишь на секунду. Но этой секунды было достаточно, чтобы дракон внутри взревел, словно от боли.

Я двигался быстро, видя, как она направляется к каретному парку. Разумеется, их карета стояла не на почетных местах, а там, вдалеке.

Я шел за ней. Как хищник. Пока одна половина души пыталась обуздать вторую, но не могла справиться. Я понимал чудовищность собственных мыслей, но ничего поделать не мог.

Кучера не было. Она открыла дверцу, замерла, прислушиваясь, словно почуяла меня, стоящего позади.

Рядом не было никого. И зверь схватил свою добычу.

Я стал наблюдателем в собственном теле.

Я видел всё. Видел, как он заталкивает ее в мою карету, не давая взглянуть на свое лицо.

Помню холод ее кожи под моими пальцами в том доме в лесу.

Помню, как дракон касался ее с грубостью владельца, а я, запертый внутри, кричал без звука, требуя остановиться. Немедленно!

Но были моменты… Моменты, когда наша воля сливалась. Я становился им. А он становился мной.

Когда я позволял себе прикоснуться к ней, пока она спала. Я проводил языком по линии ее ключицы, и это было словно глоток воды для умирающего от жажды.

Я чувствовал, как он стонет от наслаждения.

Это не было не просто похотью. Это было благоговением. Я изучал ее, как священную книгу, пытаясь понять, что же во мне сломалось, что требует именно эту душу и это тело для целостности.

Дракон хотел большего.

Он требовал метки, полного подчинения, ее первой боли, ее стона, ее тела. Но я держал оборону.

Каждый раз, когда его инстинкт требовал нарушить ее волю окончательно, овладеть ею, я сжимал медальон через ткань, сжигая свою плоть, лишь бы остановить его. Я не стал насильником в полном смысле этого слова. Я оставил ей эту границу. Это было единственное, что я мог подарить ей в темноте.

Иногда мне удавалось перехватить управление. Ненадолго. И я старался держаться.

— Сделайте с ним хоть что-нибудь! Усильте его! — кричал я магам, протягивая семейную реликвию. — И побыстрее!

Я знал, что времени у меня мало. Дракон решил. Она станет его. Он будет у нее первым и последним мужчиной.

Пока маги корпели над медальоном, усиливая его, прошла неделя.

И в один момент я едва сумел сдержаться. Я помню, как скреб до крови дверь. Да, я запирал ее. Запирал ее от самого себя. Чтобы не ворваться и не взять ее.

Кандалы… Она никогда не простит их. Но это были не просто цепи. Эти цепи защищали ее от меня. Когда-то их использовали для особых узников при перевозке. Чтобы их не освободили магией. И близость к этим цепям причиняла магу боль. И эта боль меня отрезвляла.

И вот однажды я вернулся. Дверь была открыта. Замок сломан изнутри. Не силой оружия — магией. Я почувствовал этот отголосок на ее коже, когда держал ее в карете. У нее есть дар. Скрытый, дикий, стихийный. Такой дар сложно было распознать. Он прячется от заклинаний. Но я чувствовал его.

Когда она сбежала, маги принесли мне медальон. Они перековали его заново. И когда я снова надел его на шею, я снова почувствовал, как зверь снова оказывается в клетке.

Это было непередаваемое чувство свободы. Я снова мог дышать. Снова мог думать. Но было кое-что, что осталось внутри. Тяга к ней.

Маги усилили защиту, вложили в металл новые руны, сделали оковы тяжелее. Но это не имело значения.

Пустота в доме стала физической болью. Ее запах выветривался из комнат с каждым днем, и вместе с ним уходила моя способность дышать.

Я стоял у камина и сжал ладонь в кулак, чувствуя, как на груди пульсирует проклятый артефакт. Он знал о моем раскаянии. Он наказывал меня. Ток магии прошел по нервам, заставляя мышцы сжаться судорогой. Но я не разжал кулак. Пусть жжет. Пусть напоминает, что я совершил. Я потерял контроль. Над собой. Над своей судьбой. И над зверем.

Я преступил закон, который сам же и писал. Я украл жизнь, сломал репутацию.

Я сжимал медальон до тех пор, пока в глазах не потемнеет от боли. Я хотел наказания для себя. За то, что не смог удержать зверя. За то, что он погубил ее. За все ее кошмары. За то, как она вздрагивала, когда я касался ее.

Я убивал себя за все, корчась на коленях перед портретами предков и проклиная их за то, что родился таким.

А еще я понимал, что меня все еще тянет к ней.

И вот появилась мысль. Она пришла мне в тишине пустого дома, стала единственной опорой. Я не могу вернуть ей прошлое. Не могу стереть месяцы страха. Но я могу изменить будущее.

Я женюсь на ней.

Не ради титула. Не ради наследника. А ради искупления.

Любовью. Лаской. Нежностью, которую я не смог проявить тогда, когда был слаб, я сумею искупить вину, о которой она никогда не узнает.

Я заберу ее боль. Я стану для нее не тюремщиком, а защитой. Я заставлю ее забыть вкус страха, заменив его вкусом поцелуев. Я сделаю так, чтобы эта история осталась в прошлом, погребенная под слоем памяти. Я поклялся сам себе, что сделаю ее самой счастливой женщиной на свете.

— Я исправлю это, — сказал я тишине. — Клянусь, я исправлю это. Я исправлю твои сны. Сотру все кошмары.

Она не должна была меня узнать. Она ни разу не видела моего лица. Ни разу не слышала мой голос. Только шепот.

Но я ее недооценил.

Она узнала меня.

По шраму. По прикосновению.

Этого я даже предположить не мог. Я не мог даже допустить этой мысли, что она запомнит.

И я почувствовал, как внутри все вздрагивает. Сначала от облегчения. Я знал, что мне всю жизнь придется хранить мою тайну. Я был готов к этому тяжелому грузу на сердце.

А потом от боли.

От боли и ужаса, застывших в ее глазах.

Я мог соврать. Но не стал.

Я всегда был честен до конца. И поэтому уверенно и спокойно смотрел в глаза каждому, кого обрекаю на смерть за тяжкое преступление. Ведь за мной никогда не водилось темных тайн, в которых можно было меня упрекнуть.

И сейчас ее тихий голос разрезал тишину:

— Я не хочу давать тебе ни единого шанса. Уйди. Прошу тебя... Уйди... Я... я не могу тебя видеть после того, что было... После того, что ты сделал.

Я оделся и ушел. Но я чувствовал, как рвется внутри дракон, снова набирая силу. Он требовал запереть ее, но я лишь до боли сжал медальон, пытаясь вернуть себе прежнее самообладание.

“Запри ее!”, - ревел дракон, беснуясь внутри.

“Нет! Она не пленница!”, - возразил я.

И я понимал, что если сейчас поверну ключ в замке, то она снова почувствует себя пленницей, узницей. А я не хотел этого. Она должна понять, что я больше не тот тюремщик.

Она должна почувствовать, что я не держу ее за горло.

Поэтому в ту ночь в доме не было охраны. Чтобы она не подумала, что я снова пытаюсь загнать ее в клетку.

Пусть это будет началом моего искупления. Или началом моей боли.

Карета раскачивалась, словно лодка на волнах штормового моря.

Стук колес по гравию отдавался в висках ровным, гипнотическим ритмом, который никак не мог усыпить — наоборот, каждый удар напоминал: ты едешь обратно. Ты возвращаешься в клетку.

Я сидела в углу, прижавшись плечом к холодной деревянной панели.

Лотар не двигался. Он сидел прямо и смотрел на меня.

Между нами было всего несколько дюймов пространства, но оно казалось пропастью, заполненной густым, вязким молчанием.

Я чувствовала его взгляд кожей, даже не поворачивая головы. Он был тяжелым, осязаемым, как прикосновение руки.

За окном хлестал дождь. Вспышки молний освещали салон, выхватывая из темноты профиль мужа.

Резкий подбородок, сжатые губы, неподвижный взгляд. Он казался высеченным из камня, но я знала: под этой оболочкой чудовище. То самое, которое снилось мне в кошмарах.

Я дрожала.

Мелкая, противная дрожь пробирала до костей. Мокрые волосы прилипли к щекам, тонкая ткань сорочки холодила кожу, но хуже всего было ногам.

Я забыла об этом в суматохе побега, но теперь ступни ныли острой, пульсирующей болью. Порезы от камней и мерзлой земли напоминали о себе каждым толчком кареты. Я поджала ноги под себя, пытаясь спрятать их, но они все равно мерзли и болели.

Лотар шевельнулся. Тень его фигуры накрыла меня, заставив вздрогнуть и сжаться всем телом, словно избегая прикосновений.

— Ты замерзла, — констатировал он. Голос звучал низко, вибрируя в тесном пространстве.

Он начал расстегивать пряжки своего плаща. Золотая защелка щелкнула под его пальцами, а плащ с шелестом сполз с плеч.

Я вжалась в угол сильнее, ногти впивались в ладони. Любое его движение сейчас было для меня сигналом тревоги.

— Не надо, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул, выдавая мою боль.

Он не послушал. Словно мои слова не прозвучали. Или он решил сделать все по-своему.

Тяжелая ткань с его плеч опустилась на меня. Пахло не розовой водой, как в спальне. Пахло дождем, железом, кожей и чем-то диким — запах его звериной сущности. Плащ был теплым от его тела, и это тепло обожгло меня сильнее холода.

— Мне… Мне не нужна твоя забота! — закричала я, сдирая его плащ. — Забери ее обратно!

Я пыталась комом вернуть ему плащ, чувствуя, как меня трясет от его запаха, от его прикосновения.

То, о чем я мечтала еще вчера, теперь казалось кошмаром.

Он опустился на колени передо мной. В тусклом свете светильника его глаза блестели странно — не по-человечески. Он протянул руки к моим ногам.

— Дай мне посмотреть. Я видел у тебя кровь.

Его пальцы коснулись моей лодыжки.

Это было как удар током. Я отдернула ногу, ударив его по руке. Паника накрыла с головой, смывая остатки самообладания.

— Не трогай меня! — выкрикнула я, и звук получился визгливым, сорванным, истеричным. — Убери руки! Не смей прикасаться!

Лотар замер. Его руки повисли в воздухе, так и не коснувшись моей кожи во второй раз. Он не отдернул их резко, не нахмурился. Просто застыл, словно хищник, который понял, что сделал слишком резкое движение и спугнул добычу.

— Пожалуйста, — твердо прошептала я, чувствуя, как боль выливается слезами. Но я вернула себе остатки самообладания. — Не надо ко мне прикасаться. Ни под каким предлогом!

— Это не предлог. Это необходимость! — В голосе послышалась сталь, обернутая в бархат.

— Нет, — почти спокойно произнесла я. Но в моем голосе была твердость.

Он медленно убрал руки, положив их на свои колени. Его взгляд не скользнул в сторону, не стал избегать моего. Он смотрел прямо в глаза, и в этой глубине не было злости. Только усталость. И какая-то страшная, давящая тяжесть.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал он тихо. Каждое слово он произносил с усилием, будто двигал гору. — Я не желаю тебе зла. Я понимаю, тебе очень сложно в это поверить после того, что случилось. Но ты попытайся…

— Поверить? — прошептала я, чувствуя, что меня прорвало. — Ты хоть знаешь, что я чувствовала? Да я была уверена, что ты… ты убьешь меня! Я жила в постоянном страхе… Но это сначала. А потом, потом я надеялась, что убьешь меня! Потому что жить с таким позором я не хотела… Я вздрагивала от каждого шороха, я сходила с ума от ужаса, пока ты никак не мог наиграться со мной… Ты просто… больной! Вот и все! Ты… маньяк! Ты — мой оживший кошмар! Наяву!

Что-то болезненное сдавило мне горло, но я продолжала.

— Я думала, что когда выйду за тебя замуж, я смогу забыть весь этот ужас… Я… я хотела забыть всё. Я думала, что самый могущественный человек в Империи, тот, кто вершит правосудие, сможет меня защитить. А кошмары? Они пройдут. Со временем, когда я пойму, что могу больше не бояться шелеста ветки под окном. Не вздрагивать от звука шагов посреди ночи, — выпалила я, задохнувшись от боли собственных слов. — Ты — худшее, что могло случиться в моей жизни.

Эти слова прозвучали.

Я столько времени носила их в себе, столько раз проговаривала их про себя. И так, и эдак.

— Ты ошибаешься, — наконец услышала я его голос. — Я далеко не самое худшее, что могло с тобой случиться. Поверь мне, я разбирал дела намного страшнее.

— Ах да! Простите, господин Лантери! — Язвительно и горько произнесла я. — Как я могу, живая, здоровая, целая и невредимая, рассказывать о своей боли, когда в мире тако-о-ое творится! Убивают, насилуют, грабят!

Он только что обесценил мою боль.

— Ты никак не пострадала, — произнес Лотар.

Повисла небольшая пауза.

— Ну, за некоторым исключением, — вздохнул он.

Его спокойствие пугало больше, чем крик. Оно было неестественным. Словно он держал себя на коротком поводке.

И тут я почувствовала это.

Воздух в карете сгустился, стал наэлектризованным.

Медальон на его груди, скрытый под тканью рубашки, начал пульсировать. Я видела отблески света сквозь ткань. Чувствовала волну жара, исходящую от него. Это было не тепло человеческого тела. Это было гудение магии, низкое и мощное, как звук гигантского колокола где-то под землей.

И в ответ загорелось мое запястье.

Тот самый знак, что вспыхнул в спальне, когда я схватила подсвечник.

Теперь он не горел огнем, а пульсировал в ритме с его медальоном. Теплая волна пробежала по венам, поднимаясь от руки к плечу, к сердцу. Это не было больно. Это было… приятно. Успокаивающе. Как будто кто-то наконец-то настроил расстроенный инструмент.

Мое тело отреагировало предательски. Дрожь утихла. Напряженные мышцы чуть расслабились.

Словно это золотое сияние внутри шептало: «Он не причинит тебе зла… Он не сделает тебе больно…».

Этот предательский шепот пробирался по венам, разливаясь доверчивым теплом.

Я почувствовала странную тягу к нему, желание придвинуться ближе, чтобы этот теплый поток стал сильнее. Разум кричал о кошмаре, о цепях и темнице, но кровь пела другую песню.

— Убери эту магию! — прошипела я, борясь сама с собой.

— Я не могу, — усмехнулся он. — Это метка истинности. Она навсегда. Это означает, что дракон выбрал тебя… И, видимо, она стала причиной того, что произошло.

Я с ужасом смотрела на это красивое золото рисунка.

Лотар заметил изменение. Его зрачки расширились, поглощая радужку.

— Ты чувствуешь? — спросил он, и в его голосе прорезалась надежда, смешанная с болью.

Я кивнула, не в силах солгать.

— Он затихает, когда ты рядом, — Лотар коснулся пальцами собственной груди, там, где билось сердце под медальоном. — Понимаешь? Это не просто похоть. Это связь. Дракон внутри… он узнал свою пару. Когда ты бежала, он готов был растерзать и сжечь весь мир. Когда ты вернулась… он успокоился…

Я посмотрела на свои ноги. Они все еще были в крови и грязи.

— А я… если я ее не хочу? — прошептала я, и слезы снова навернулись на глаза, горячие и соленые. — Если я не хочу этой связи? Если я хочу, чтобы дракон… сдох?

Лотар поморщился, словно я ударила его. Но он не отвел взгляд.

— Тогда я буду ждать, — ответил он просто. — Пока ты не захочешь. Или пока не поймешь, что это единственное, что держит меня человеком.

Карета замерла. Стук колес сменился шумом дождя, барабанящего по крыше, и скрипом тормозов.

Мы приехали.

Я не стал ждать, пока она придет в себя или начнет сопротивляться.

У нее не осталось сил даже на то, чтобы дышать ровно.

Когда я протянул руки, она не дернулась. Просто устало и обреченно позволила перенести себя через порог, словно равнодушная тряпичная кукла.

Я укутал её в свой плащ, запахнув его вокруг хрупких плеч. Ткань сразу впитала холод её кожи, но под ней уже начинало разгораться тепло, которое я отдавал.

Мне хотелось согреть ее. Хотелось забрать ее боль. Но я не знал, как это сделать…

И сейчас я прижимал ее к себе, как драгоценность. Мне страшно было разжать руки, чтобы отдать ее кому-то.

А дракон внутри рычал: «Не отдавай. Забери. Оставь себе!»

На крыльце уже метались слуги.

Фонари шипели под струями ливня, выхватывая из темноты их испуганные лица. Они видели герцогиню в таком виде впервые.

Босую, грязную, без сознания в руках хозяина, который обычно не выглядел, как растрёпанный мальчишка.

Одна служанка испуганно уставилась на босые грязные ноги, другая прижала ладонь к губам, чтобы сдержать ах. Их взгляды скользнули по ее босым ногам и тут же испуганно метнулись в сторону. Я понимал: утром об этом будет шептаться весь дом. Но при мне никто не смел даже дышать громче обычного.

— Подготовить ванну, — мой голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Теплую. С травами для заживления. Позвать лекаря. Чтобы через десять-пятнадцать минут был здесь.

Дворецкий кивнул, бледный как полотно. Он смотрел на бледное лицо Сибиллы, на ее грязные босые ноги.

— Слушаюсь, ваша светлость, — произнес дворецкий, словно опомнившись.

— И никого не впускать в покои госпожи.

Я посмотрел на стену, прижимая ее к груди. «Гори! Всё гори! Не отдам!» — пронеслось внутри меня мысль. Как росчерк пера, подписывающий приговор.

Сердце вздрогнуло от нежности. Я вообще не знал, что во мне есть нежность. Раньше не наблюдал.

Странно. Раньше я спокойно смотрел на пытки, ни слезы родственников, ни мольбы подсудимых ни разу не трогали мое уверенное в правоте сердце.

А сейчас мне причиняла боль мысль о ее боли.

Я понес ее вверх по лестнице. Она была невесомой. Слишком легкой для живого человека. Это пугало больше, чем её крики в карете. Крики означали борьбу. Тишина означала равнодушие.

Мне захотелось тряхнуть ее. Взять ее лицо в свои руки: «Кричи! Проклинай! Но не будь послушной куклой! Не вздумай уходить в себя!»

Я не раз видел, как люди уходили вглубь себя, сидя на скамье подсудимых, и безучастно смотрели в одну точку, когда решалась их судьба. И знал, что оттуда возвращались немногие.

“Лучше ненавидь! Но не замыкайся! Иначе я начинаю чувствовать себя настоящим монстром!”

А кто я есть? Монстр. Настоящий.

— Ванна готова! — послышались суетливые голоса служанок. — Давайте мы позаботимся о ней.

“Нет!” — страшный рык дракона внутри заставил загудеть мои кости. Я не ожидал такого ответа. А мои руки сильнее прижали ее к груди.

Служанки смотрели на меня, не понимая, в чем дело. Их рукава были закатаны, а я понимал, что нужно отдать ее им. Но не мог.

Глупая ситуация.

Я посмотрел на Сибиллу. Она отключилась. Не то спала, не то провалилась во мрак.

— Кровать! — приказал я, понимая, что не хочу отдавать ее даже кровати. Это означало спустить ее с рук, а я физически не мог этого сделать.

“Соберись!” — зарычал я сам на себя.

И уложил её на кровать, но не ушел. Стоял над душой, пока горничные суетились вокруг, снимая мокрую одежду, омывая теплой водой исцарапанные стопы.

Я видел, как она морщится во сне, когда зелье тревожило раны, но не просыпалась. Её организм просто отключился, чтобы выжить.

— Она уснула, милорд, — прошептала старшая горничная, задержавшись на пороге. — Очень крепким сном.

— Спасибо.

Когда последняя служанка вышла, задув свечи и оставив лишь ночник у изголовья, я сделал шаг к двери. Вышел.

И остановился. Здесь, в коридоре, запах был другим. Здесь не было ее.

“Ты больной!”, — произнес я сам себе. — “Ты сошел с ума. Ты просто одержим!”

Дверь закрылась. Я остался в коридоре. Минута. Другая. Пять.

Я знал, что должен уйти. Оставить её одну. Дать ей проснуться в безопасности, без моего запаха, без моего присутствия, отравляющего ее воздух. Но ноги не слушались. Они сами понесли меня обратно к двери спальни.

“Да, я — монстр. Я — одержимый. Я — сумасшедший!” — прорычал я, злясь на самого себя.

Пусть. Пусть будет так.

Замок поддался бесшумно. Я вошел внутрь, ступая по ковру так тихо, как учил меня отец перед охотой на опасного зверя.

В полумраке комната казалась подводным царством.

Синие тени лежали на стенах, воздух был насыщен ароматом мыла, лекарственных трав и её кожи. Она лежала на боку, поджав колени. Лицо во сне разгладилось, исчезла боль, исчез ужас. Только ресницы отбрасывали длинные тени на бледные щеки.

Я подошел ближе. Остановился у края кровати.

«А если я хочу, чтобы он сдох?»

Её слова из кареты звучали в моей голове громче грома. Они резали больнее любого клинка. Потому что это была правда, которую я сам повторял себе каждую ночь перед зеркалом, глядя на свои золотые глаза.

— Ты не одна живешь с этой мыслью, — прошептал я в тишину. — Я тоже хотел бы, чтобы внутри меня не было этого чудовища, которое толкает меня на безумие. Ты просто не знаешь, что значит быть клеткой для того, кто способен разнести столицу за считанные секунды. А я — клетка. Иногда это кажется мне непосильной ношей.

Голос сорвался. Я звучал как человек, стоящий на краю пропасти.

Мне хотелось коснуться её.

Просто провести пальцем по линии её брови, чтобы убедиться, что она реальна.

Что она не исчезнет, как мираж, когда я моргну.

Но я боялся.

Боялся, что её глаза откроются и в них снова появится тот лед, который убивал меня последние часы.

— Я знаю, я одержим тобой, — признался я шепотом её спящему силуэту. — И то, что я пришел сюда, это преступление. Я нарушаю твоё пространство. Я вторгаюсь в твой сон. Но я не могу не видеть тебя. Может, это единственный способ побыть рядом, когда ты не отталкиваешь меня.

Моя рука дрогнула. Я позволил себе слабость.

Кончики пальцев коснулись её волос. Они были сухими теперь, мягкими, рассыпались по подушке.

Я провел рукой вниз, коснулся кожи щеки. Она была теплой.

В тот же миг метка на её запястье, скрытая рукавом ночной рубашки, вспыхнула, отозвавшись на дракона внутри.

Сквозь тонкую ткань проступило золотое сияние. Вены на её руке наполнились светом, словно по ним текло расплавленное солнце. Я почувствовал отклик в собственной груди — не боль, не жар медальона, а нечто глубже. Тягу.

Её тело расслабилось под моей ладонью. Она невольно подалась навстречу прикосновению во сне, словно во сне искала тепла. Магия между нами сгустилась, стала осязаемой, вязкой, опьяняющей.

— Я ведь не обижу, — шептал я, гладя её лицо, боясь поверить в эту податливость. — Просто поверь мне… Я не требую многого… Я прошу лишь один шанс…

Я смотрел на светящийся узор на её коже, на то, как он пульсирует в такт моему сердцу. В этом свете была надежда. Извращенная, больная, но надежда.

— Что я должен сделать, чтобы его получить? — вопрос повис в воздухе без ответа. — Молчишь? Я понимаю…

Моя рука коснулась ее волос.

А потом я склонился и поцеловал прядь волос.

— Прости за этот поцелуй… — прошептал я, опуская прядь длинных волос обратно на подушку. — Прости…

Я откинул голову, глядя на потолок.

— Если бы ты знала… — прошептал я, делая глубокий вдох. Ее запах наполнил мои легкие, и я совершенно забыл, что хотел сказать.

Она заворочалась. Во сне ей стало жарко.

Я встал, боясь, что она проснется. Дракон внутри дернулся, но я не позволил ему большего. Словно держал дракона за горло рукой, не давая ему права прикасаться к ней.

Рука дернулась, одеяло сползло вниз, открывая её плечо, ключицу, тонкую ткань ночной рубашки.

Материя была почти прозрачной в свете магического ночника. Под ней просвечивали волнующие и отчетливые очертания груди.

Вспышка.

Память ударила меня, как удар тока. Тот дом в лесу. Темнота. Она спала так же, беззащитно. Я помнил вкус её кожи. Помнил, как мой язык скользил по этой самой ключице, как она вздрагивала во сне, не просыпаясь. Помнил запах её возбуждения, смешанный со страхом, который тогда казался мне пряностью.

Кровь ударила в виски. Ткань брюк стала тесной, мучительно натягиваясь от мгновенного, животного желания. Желания не обладать, а поглотить. Растворить в себе.

Я замер, стиснув зубы. Рука на её щеке окаменела.

Внутри что-то щелкнуло. Треснула тонкая льдина человеческого контроля.

Дракон не спал. Он ждал. Ждал момента слабости. Ждал вида её тела, запаха её сна, ощущения её податливости. Он почувствовал мою боль, мое желание и воспринял это как приказ.

Я ведь как чувствовал, что лучше просто идти в свою комнату. Но я не мог не поддаться искушению.

Тьма в углу комнаты сгустилась. Зрачки расширились, поглощая свет ночника. Я почувствовал, как под кожей шевельится чешуя, как меняется ритм дыхания. Воздух вокруг стал тяжелым, насыщенным озоном и древней силой.

Я хотел отдернуть руку. Хотел уйти. Но пальцы сами впились в её кожу чуть сильнее, оставляя следы владения. Сейчас я хотел зарыться лицом в прохладный шелк простыней, в нежное тепло ее кожи, вдохнуть ее запах и прижать ее к себе до боли.

В отчаянной попытке его остановить, я схватился за медальон. Он горел в руке, пытаясь болью заглушить все. Боль. Больше боли.

Зверь вышел на охоту. И в этот раз клетка была открыта.

Дракон внутри расправил крылья. Он чувствовал её близость. Инстинкт шептал, что сопротивление бесполезно. Что она создана для этого.

— Нет, — прохрипел я. Голос звучал чужим, скрежещущим, сквозь стиснутые зубы.

Я отдернул руку. Резко, будто обжегся.

Сибилла во сне тихо всхлипнула. Её брови сошлись на переносице, создавая болезненную складку. Даже в бессознательном состоянии она чувствовала угрозу. Её тело знало: рядом хищник.

И это знание резало меня хуже любого клинка, который когда-либо проходил через мои руки на суде.

Я шагнул назад. Тень от моей фигуры накрыла кровать, и мне показалось, что я снова становлюсь тем монстром из подземелья.

Мир сузился до точки. До запаха её кожи, до биения её жилы под моими пальцами. Дракон бесновался внутри. Этот звук раздирал череп изнутри, превращая мысли в клочья. Я чувствовал, что не удерживаю его.

Разум отключился. Остался только голод. Древний, ненасытный, требующий жертвы.

Я понимал, что происходит.

Я чувствовал, как медальон на груди раскаляется добела. Он прожег камзол, заставив дорогую ткань дымиться.

Но я силой боли пытаясь сдержать прорыв чудовища, пока магия трещала по швам.

Зверь был сильнее. Он чувствовал её покорность во сне, её отклик на метку, и это сводило его с ума. Я тоже сходил с ума. Я готов был выть от желания, от этой муки обладания, которая требовала выхода прямо сейчас.

Медальон пульсировал, отсчитывая секунды до срыва. Янтарный свет пробивался сквозь ткань рубашки, освещая комнату мертвым, хищным сиянием. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжелым гулом.

Я чувствовал, как под кожей перекатываются мышцы, как меняется структура костей, готовясь к трансформации. Дракон не хотел отступать. Он хотел закончить начатое год назад.

Я посмотрел на неё в последний раз.

В полумраке она казалась фарфоровой куклой, брошенной небрежной рукой мастера. Беззащитная. Спокойная только потому, что не видела моих глаз. Если бы она открыла их сейчас, то увидела бы не человека. Вертикальные зрачки уже расширились, поглощая белок. Золотая искра плясала в радужке, готовая вспыхнуть пожаром.

Я не имел права оставаться здесь.

Если я не остановлюсь, я сломаю её. Не просто тело — душу. Я превращу её в оболочку, высосав всю жизнь в этом приступе безумия обожания и страсти.

Каждый вдох, наполненный её запахом — дождем и чем-то неуловимо сладким, как цветущий миндаль, — был пыткой. Это было как стоять посреди пустыни с кубком воды в руке и запрещать себе пить, зная, что следующий глоток станет последним.

Я задыхался от жажды. От жажды ее тела. Ее губ, к которым хотел прильнуть.

Дверь бесшумно скользнула в пазы. Я не оглянулся. Если я посмотрю ещё раз, я не уйду. Если я останусь, я сломаю её. Не физически — магия истинной пары не позволяет убить свою пару. Но я могу сломать её волю. Я могу стереть ту искру сопротивления, которая сейчас горела в ней, даже когда она спала.

Коридор встретил меня холодом. Каменные стены дышали сыростью, и это было облегчением. Холод отрезвлял. Он гасил жар, ползущий по венам. Надолго ли?

Я шел не в свою спальню. Там было слишком мягко, слишком безопасно. Мне нужно было место, где боль станет моей единственной компанией.

Кабинет.

Тяжелые дубовые двери закрылись за моей спиной с глухим стуком, похожим на выстрел. Я не зажигал свет. Магические кристаллы под потолком остались темными. Мне нужна была тьма. Она скрывала то, во что я превращаюсь, когда остаюсь наедине с собой.

Я упал в кресло, но не почувствовал мягкости кожи. Мои руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы ран. Кровь выступила медленно, темная, густая.

— Ты не заслуживаешь её, — прошептал я в пустоту. — Ты не должен снова превращаться в тварь из ее кошмаров!

Голос эхом отразился от книжных шкафов. Тысячи книг молчаливыми свидетелями смотрели на меня. Знания, законы, истории великих родов — всё это было бесполезным хламом перед лицом простого биологического факта. Я был зверем, запертым в человеческом теле. И этот зверь хотел её больше всего на свете.

Медальон остывал медленно. Ожог на груди ныл, напоминая о цене контроля. Я провел пальцами по цепочке. Металл был шершавым, покрытым рунами, которые маги древности вытравили ценой лет своей жизни под угрозой смерти. Они держали меня. Удерживали от страшного шага, после которого не будет даже призрачного шанса.

Метка на её запястье... Я чувствовал её отклик даже через стены. Слабое пульсирование в крови, синхронное с моим собственным ритмом. Она была здесь, в нескольких комнатах от меня, и всё же она была ближе, чем моя собственная кожа.

Это сводило с ума.

Я встал и подошел к окну. Дождь закончился. Небо прояснилось, обнажая бледное лицо луны. Серебристый свет упал на пол, выхватывая из темноты контуры мебели.

В отражении стекла я увидел себя.

Бледное лицо. Светлые волосы, выбившиеся из хвоста. И глаза. В темноте они светились слабым золотым огнем. Не человеческим. Древним.

Я вспомнил её слова в карете. «Если я хочу, чтобы дракон… сдох?»

Желание было взаимным. Я тоже хотел бы вырезать эту часть себя, если бы это не убило меня вместе с ним. Но дракон — это суть моего рода. Это сила, которая позволяет мне вершить правосудие, когда никто другой не может. Это проклятие, которое делает меня защитником Империи.

Я поднял руку и коснулся холодного стекла. Где-то там спала она. Я мог бы пойти туда. Но моё присутствие — это яд, даже если я не касаюсь её.

— Завтра, — сказал я тишине. — Завтра я начну всё сначала. И буду начинать до тех пор, пока она не посмотрит на меня без страха.

Я не ожидал прощения. Я не требовал любви. Мне нужно было время. Время, чтобы она увидела разницу между клеткой и домом. Между тюремщиком и мужем.

Но сначала мне нужно было удержать зверя. А он рвется… Рвется к ней.

Воздух в спальне стал вязким, как смола. Я чувствовал, как меняется структура моего тела — кости наливались тяжестью, кожа стягивалась, готовясь уступить место чешуе. Дракон не просто рвался наружу; он сметал всё на своём пути, опьянённый её запахом, теплом её кожи под моей ладонью.

Обычного давления медальона было недостаточно. Руны на металле гудели, раскалялись, но зверь внутри лишь рычал громче, чувствуя мою слабость. Он понял: я больше не сдерживаю его. Я хочу её так же сильно, как и он.

Эта мысль пронзила меня холоднее стали. Если я сейчас не остановлюсь, я не просто возьму её. Я сломаю её. Дракон не знает нежности, когда голоден.

В памяти всплыло предупреждение главы магической коллегии, сделанное, когда они усиливали защиту артефакта. «Есть одна руна, герцог. Внутренняя. Мы обнаружили ее под основным слоем золота. Наши маги изучили ее внимательно. Это не усмирение. Это… на самый-самый крайний случай. Если вы активируете её, цена может оказаться слишком высока».

Я не помню, как моя рука нащупала скрытый выступ на обратной стороне медальона. Отец никогда ничего не говорил про эту тайную руну. Быть может, он сам о ней не знал.

В последнюю секунду я остановился. Дракон, словно испугавшись, притих, давая мне передышку.

В комнате было тихо. Слишком тихо. Даже свечи догорели, оставив лишь тонкие струйки дыма, пахнущие гарью и воском.

Я попытался пошевелиться. Тело отзывалось тяжелой, ноющей болью во всех мышцах, будто я протащил себя через всю Империю волоком. Но это было не главное.

Главное было внутри.

Я замер, прислушиваясь. Ждал привычного рева. Ждал того низкого, вибрационного рыка, который жил в моей грудной клетке с момента рождения. Ждал жара, который всегда сопровождал каждое мое решение, каждую вспышку гнева или желания.

Тишина.

Неужели испугался? Неужели почувствовал?

Когда я закрыл глаза, прислушиваясь к своим ощущениям, мне показалось, что в этой новой, мертвой тишине я слышу его дыхание.

Я отпустил медальон, глядя на руны, которые вспыхивали одна за другой.

Если я это сделаю однажды, что я не уверен, что он когда-нибудь простит мне это.

Свет проник в комнату не через шторы, а словно просочился сквозь саму ткань воздуха, разгоняя остатки ночного кошмара.

Я открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потолок был высоким, украшенным лепниной, не той, что в спальне Лотара, а более легкой, воздушной. Новая комната.

Хотя, что я удивляюсь. В этом огромном доме комнат превеликое множество.

Я села, и одеяло соскользнуло с плеч. Тело ныло, но не так, как вчера. Я опустила ноги на мягкий ковёр и замерла.

Вчерашний день вспыхнул в памяти осколками битого стекла: правда, боль, страх, дождь, бег босиком по камням, кровь, холод кареты, его руки...

Я инстинктивно сжалась, ожидая боли.

Но ступни были чистыми.

Кожа, ещё вчера изодранная в мясо мёрзлой землёй и гравием, теперь выглядела так, будто я неделю провела в покоях, нежась в ваннах с целебными маслами. Лишь бледные, почти исчезнувшие шрамы напоминали о побеге.

Я вспомнила, как он нёс меня сюда. Возвращал добычу на законное место.

По спине пробежал мороз, несмотря на тепло комнаты. Это заживление было не подарком, а напоминанием. Он коснулся меня. Он лечил меня, пока я спала. Опять вторгся в моё пространство, опять решил за меня, что мне нужно.

Дверь бесшумно приоткрылась. Вошли служанки. Трое женщин, одетых в одинаковые серые платья, двигались словно тени. Они не смотрели мне в глаза.

Я уловила обрывок их шёпота за дверью перед тем, как они вошли — обсуждали. Но стоило мне повернуть голову, как воцарилась мёртвая тишина. Старшая горничная избегала смотреть на мои ноги — словно боялась увидеть следы вчерашнего побега даже на чистой, исцелённой коже. В их движениях чувствовалась напряжённая осторожность, с какой обращаются с хрустальной вазой, которую чуть не уронили.

На подносах парил завтрак, пахнущий свежей выпечкой и травами, от которого желудок скрутило спазмом.

Есть не хотелось. Кусок в горло не лез.

Одна из девушек, самая старшая, внесла платье. Тёмно-синий бархат, глубокий, как ночное небо. Оно лежало на её руках, словно живое существо, готовое обвить меня своими складками.

— Госпожа проснулась, — произнесла она тихо и даже немного ласково, склоняя голову. — Его светлость просили передать, что дом в вашем полном распоряжении. Слуги выполнят любой приказ.

Я переварила информацию. Сердце было заколотилось чаще, но не от страха, а от странного облегчения.

— Где он? — голос прозвучал хрипло, будто я не пользовалась им всю жизнь.

Скажите, что его нет. Я прошу вас. Скажите, что он далеко. Я тогда смогу вдохнуть полной грудью.

— Герцог с утра отбыл по государственным делам в столицу, — ответила служанка, не поднимая взгляда. — Он вернётся не ранее вечера.

Выдох. Воздух вышел из легких дрожащей волной. Его нет. Сегодня я одна в этом огромном, давящем доме. Никаких вертикальных зрачков, никакого запаха озона и зверя.

Только я и тишина.

Настроение тут же встрепенулось.

Нет, я больше не думала о побеге. Я думала о том, что будет дальше. И смутно представляла свое будущее.

Меня одевали молча. Щетки скользили по волосам, распутывая колтуны, пальцы застегивали крючки на корсете. Я смотрела в зеркало на свое отражение. Бледное лицо, тени под глазами, но взгляд... Взгляд стал тверже. Вчерашняя истерика осталась там, под дождем. Сегодня я должна научиться жить снова. Быть сильной. Сильнее, чем вчера.

Когда последнюю шпильку ввели в прическу, в дверь постучали. Не робкий стук служанки, а уверенный, тяжелый удар костяшками пальцев.

Дворецкий, которого я рефлекторно чуть не назвала Эдгаром, вошел, кланяясь. Его лицо было непроницаемым, но в уголках глаз залегли глубокие морщины усталости. Он был не похож на нашего дворецкого. Разве что только морщинками. И мне только предстояло с ним познакомиться.

— Миледи, — произнес он, и в его голосе прозвучала нотка извинения. — К вам прибыла гостья. Ваша матушка, леди Шенделл. Она ожидает в гостиной, но настояла на том, чтобы быть принятой здесь.

Я замерла, потом дернулась. Щетка выпала из рук служанки, звякнув об пол.

Мать? Здесь?

После вчерашнего? После того, как она своими руками отправила меня обратно в клетку, сказав, что репутация важнее моей жизни? После того, как я кричала: «Не отдавай меня ему?»

Горло сжало от слов негодования.

Гнев, горячий и острый, поднялся из глубины живота. Она пришла проверить, хорошо ли меня упекли? Убедиться, что скандал замят? Что ей не придется краснеть перед соседями!

— Пусть... войдет, — произнесла я. Голос не дрогнул.

Эдгар кивнул и удалился, плотно прикрыв дверь.

Я осталась стоять посреди комнаты. Руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони. Я готовила речь. Каждое слово было отточено болью ее вчерашней выходки. Я скажу ей, что она монстр. Что я никогда не прощу. Что она променяла дочь на титул. «О да! Мама! Как я рада тебя видеть! Так же, как ты меня вчера!»

Я почувствовала горечь внутри.

«Знаешь, я думала, у меня есть мама. А я, как вчера выяснилось, не дочь, а актив!» — скрипнула я зубами.

Да! Так и скажу!

В коридоре послышались шаги. Тяжелые, неуверенные. Не тот стук каблуков, каким она встречала меня вчера. Вчера она шла как королева на казнь. Сегодня шагала как преступник на эшафот.

Дверь открылась.

Мать остановилась на пороге. На ней было то же темно-зеленое платье, ведь она просто обожала зеленый цвет.

Я открыла рот, чтобы дать своей обиде поприветствовать ее, но осеклась. Выглядела она не как леди. «Леди должна быть идеальной! Что бы ни случилось!» — повторяла она. Но сегодня я видела, как она нарушила собственные правила. Платье казалось не выглаженным, не расправленным как следует, отчего у него был поношенный вид.

Кружева на воротнике слегка помяты. Но не это приковало мой взгляд.

Ее глаза.

Вчера они были холодными льдинами. Сегодня они были красными, опухшими, веки отяжелели от слез. Под ними залегли темные круги, словно она не спала ни минуты, всматриваясь в темноту своей комнаты. Она выглядела старше. Гораздо старше своего возраста.

Я открыла рот, чтобы выплеснуть накопившуюся желчь, но слова застряли. Ком в горле стал слишком плотным.

Она сделала шаг внутрь и закрыла дверь за собой. Оперлась о косяк, словно ей не хватало сил стоять прямо. Вздохнула, и этот звук был похож на скрип старого дерева.

— Прости меня, доченька… Мне очень стыдно, Сибилла, — ее голос был тихим, лишенным привычной стали. Он треснул на середине фразы. — Я должна была тебя защитить. Даже слуги... Они смотрели на меня. Я видела их глаза. В них было осуждение. Эдгар… Он смотрел на меня так, словно… словно… я совершила преступление в его глазах…

Я знала, что мнение Эдгара было для нее очень важным.

Мама подняла взгляд на меня. В ее глазах плескалась такая боль, что моя броня дала трещину. Я вспомнила, как она плакала, когда дверь кареты захлопнулась. Я думала, это слезы облегчения. А теперь видела, что это были слезы раскаяния.

Ноги сами сделали шаг вперед. Руки поднялись, прежде чем разум успел отдать приказ. Я обняла ее.

Мать вздрогнула, словно от удара, а затем ее руки слабо обвились вокруг моей талии. Она уткнулась лицом в мое плечо, и я почувствовала, как дрожат ее плечи. Тихие, беззвучные рыдания сотрясали ее тело.

— Ты не первая, кто проходит этот путь, — прошептала она, и ее голос звучал разбито, будто стекло, которое собрали обратно, но оно уже никогда не будет целым. — Я тоже однажды его прошла...

Я гладила ее по спине, чувствуя под пальцами тонкую ткань платья и хрупкость костей.

— Я была наивной, мечтала о любви, — продолжала она, отстраняясь и вытирая глаза краем рукава. — Но однажды отец сказал: «Вон твой жених». Я посмотрела на него и едва не заплакала. Он мне так не понравился. Он показался мне таким уродливым, грубым. Даже по сравнению с лакеем, который стоял рядом с ним, держа его плащ.

Она замолчала, глядя в пустоту, словно видела там призрак прошлого.

— Это был твой отец, — выдохнула она. — И все, что мне оставалось делать, — смириться со своей судьбой. Улыбаться так, словно я — самая счастливая девушка на свете, принимать его ухаживания, хотя меня передергивало даже, когда он брал меня за руку…

Я отстранилась, глядя на нее с ужасом. Вся моя жизнь, вся моя уверенность в том, что она любила отца, что их брак был образцом...

— Я думала, что ты любила его, — прошептала я.

— Любила? — горькая усмешка искривила ее губы. — Я любила сына дворецкого, а не его. Про такую любовь говорят: «Брак невозможен. Скандал недопустим!». Ты сама понимаешь, что такая любовь обречена. В нашем мире чувства не имеют веса. Имеет вес только золото и кровь. Так что пришлось похоронить чувства навсегда… Он старше меня на восемнадцать лет...

Она вздохнула, словно вспомнила что-то из того времени.

Ее лицо вдруг изменилось. Мягкость исчезла, уступая место жесткости, которую я знала слишком хорошо. Но теперь в этой жесткости был не расчет, а страх.

Она подошла ближе, взяла меня за руки. Ее ладони были холодными и влажными.

— Я не говорила тебе, но вчера, когда ты уехала... я вспомнила, — ее голос упал до шепота, будто стены могли услышать. — Вспомнила, что было после моей роскошной свадьбы. Когда гости ушли. Когда двери закрылись.

Она сжала мои пальцы до боли.

— Твой отец тоже был не тем, кем казался, Сибилла. И Лотар... — она запнулась, словно боясь произнести это имя. — Лотар не первый в этом доме, кто скрывает зверя под личиной человека.

Мороз прошел по коже, сильнее, чем от дождя вчера.

— Что ты хочешь сказать? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

Мать отвела взгляд к окну, где серое небо давило на город.

— Я думала, что спасла тебя, выдав за герцога. А теперь боюсь, что просто повторила свою ошибку. Только у твоего мужа хотя бы есть оправдание. Он — дракон. Древнейший род. А вот у твоего отца оправданий не было...

Слова матери повисли между нами, тяжелые и липкие, как паутина. Я смотрела на её руки — тонкие, с выступающими венами, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели.

В них не было той уверенной силы, с которой она ещё вчера отправляла меня обратно в логово зверя. Сейчас она казалась сложенной из тонкого фарфора, готового треснуть от любого громкого звука.

— Твой отец был свиньей, — произнесла она, словно выплюнула яд. Голос сорвался на хрип, обнажая гнойник, который она носила в себе десятилетиями. — Я помню запах его пота и пойла... Он повел себя по-паскудски в первую брачную ночь. Но это было только начало...

Я замерла.

В моей памяти всплыл образ портрета в гостиной матери — строгий мужчина с холодным взглядом, чье имя носила наша семья.

Тот, кого мне всегда представляли как эталон. Чья преждевременная смерть стала причиной нашей финансовой стабильности. Поэтому для меня было дикостью услышать от матери такое.

Мать замолчала, глядя в пол, словно там лежали осколки её разбитой жизни. Тишина давила на уши. Я слышала только собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, мешая вдохнуть.

— Он приводил компании, они орали до утра, — продолжила она, и в её голосе не было слез, только сухая, выжженная боль. — Потом завел себе певичку, к которой бегал, как одержимый. И в один вечер поднял на меня руку. Я тогда бросилась к твоей бабушке...

Она сделала шаг ко мне, и я увидела, как дрожит её подбородок. Это была не та леди Шенделл, что учила меня держать спину прямо, когда мир рушится. Это была женщина, которую сломали много лет назад и заставили ходить по осколкам босиком.

— Твой дед настоятельно требовал вернуться к мужу, а бабушка надела мне на шею вот это...

Её пальцы защелкали у ворота платья. Ткань разошлась, обнажая ключицы, покрытые сеткой мелких морщин. Она сняла с шеи цепочку. Не золотую, не богато украшенную, как медальон Лотара. Это был тусклый металл, возможно, серебро, которое со временем почернело. На цепочке висел небольшой камень неправильной формы, оправленный в металл так грубо, словно его вбили туда силой, не особо стараясь с огранкой.

— Она сказала, что оно защитит, — прошептала мать, протягивая мне украшение.

Я не двигалась. Камень казался мертвым, холодным, лишенным того живого пульсирующего света, который исходил от артефакта Лотара. Но когда мои пальцы коснулись металла, по коже пробежал ток. Не магический разряд, а что-то иное. Тяжелое, заземляющее ощущение. Будто этот предмет впитал в себя чужую боль и окаменел от неё.

Я смотрела на камень. Он казался тяжелее, чем должен был быть. В его глубине, в мутной толще, мерцало что-то темное.

— Ты хочешь, чтобы я носила это? — спросила я, чувствуя, как холод поднимается от ладони к запястью. — Чтобы я жертвовала собой ради него? После того, что он сделал?

— Я хочу, чтобы ты выжила, — отрезала мать, и её голос снова обрел сталь. — Любовь — это роскошь для тех, у кого есть безопасность. У нас её нет. У тебя есть выбор. Этот камень — не подарок. Это оружие. И щит. Это — наша семейная реликвия.

— И что я должна делать? — спросила я, разглядывая камень на ладони.

— Твоя боль станет твоим оружием, — прошептала мать, сжимая мою руку. — Дай ему напитаться твоей болью. Он почернеет, когда будет готов. И он сумеет защитить тебя. Тебе нужно будет просто нажать вот сюда…

Я снова разжала руку, видя, как острые грани камня оставили отпечаток на ладони.

— Вот сюда… — прошептала мама, стараясь заглушить свой голос.

Только сейчас я заметила в камне сердцевину из другого камня. Мать прижала палец, как вдруг выскочила тонкая игла, пробив ее палец насквозь. Рисунок камня пришел в движение, словно наполняясь кровью и болью.

— И он отведет опасность, — произнесла она, отдергивая руку и стягивая ворот на шее.

Она отступила назад, поправляя воротник платья, скрывая шею. Словно снова надевала маску.

— Мам, скажи мне, — прошептала я, глядя на нее. — А тот, кого ты любила… Он… Он жив?

Вопрос, словно поймал маму врасплох. Она замерла, а ее губы сжались в тонкую линию.

— Да, жив, — произнесла она. — Ты ночью с ним разговаривала…

— Да? — удивилась я. Я не сдержала эмоций, чувствуя, как у меня вырывается выдох, похожий на: “Ха!”. — Эдгар? Это он?

Мама вздохнула и ее взгляд прояснился.

— Он за тебя очень переживает. И не просто так, — улыбнулась она, а ее губ коснулась улыбка. — У него есть причина любить тебя. И вчера он отчитал меня, как девчонку за то, что я сделала.

Мать кивнула, словно убедившись, что выполнила свой долг. Она повернулась к двери, но на пороге остановилась. Не обернулась. Просто положила руку на косяк.

— Этот подонок не отпускал меня пять лет. Он промотал всё, что у нас было, считая, что это его право, — сказала она в пространство. — Лотар тоже не отпустит тебя. Это в их природе. Владельцы. Хищники. Мужчины с властью, с деньгами, мнящие о себе невесть что. Но помни... — Она наконец взглянула на меня через плечо. В её глазах стояли слезы, но голос был тверд. — Хищник не ест свою добычу, если она перестает пахнуть страхом.

— Почему ты не дала его мне сразу? — спросила я, замирая в ожидании ответа.

— Я видела любовь в его глазах. И даже завидовала. Меня муж никогда так не любил. Он никогда не смотрел на меня такими глазами. Для него я была просто вещью. Я видела, как ты сияла от счастья…

Голос матери осекся.

— И я позволила себе поверить в то, что твой брак будет счастливым… Но я ошиблась.

Мать вздохнула.

— Мне пора. Должна приехать леди Феллин. У нее проблема со шкатулкой. Она не может открыть шкатулку, которая досталась ей по наследству от тети. Магический ключ утерян, поэтому она привезет ее Эдгару.

Я вспомнила искру, которая открывала замки, и замерла, словно мир перевернулся с ног на голову.

— А ты как думаешь, мы выживали? — усмехнулась мама. — Аристократы хорошо платят за такие услуги. Можно сказать, что последние годы нас кормил наш…

Она глубоко вздохнула.

— … дворецкий. Это позор! — Губы мамы дрогнули в нервной улыбке.

Дверь закрылась. Я все еще стояла ошарашенная новостью. Они продолжают играть в условности для общества, хотя столько лет любят друг друга.

Мой отец — не уважаемый дядька с портрета.

Мой отец — простой дворецкий. И впервые я почувствовала, как у меня по щекам потекли слезы счастья. Я любила Эдгара. Он всегда относился ко мне с нежностью и заботой. Куда большей, чем это требовали его обязанности. А сейчас я узнала, что он кормил всю семью. И деньги на мои наряды и содержание поместья добывал он.

Мой настоящий папа жив. Мой папа…

Мне захотелось обнять его. Прижаться к нему. И плевать на условности.

Я осталась одна в тишине комнаты, вытирая слезы счастья. Солнце уже село, и сумерки заползали в углы, сгущая тени. Я подошла к зеркалу. Отражение смотрело на меня чужими глазами. На шее, поверх кружева ночной рубашки, темнел камень. Он не светился. Не пульсировал. Он просто был. Как приговор. Как обещание.

Я провела пальцами по холодной поверхности. В голове всплыло лицо Лотара. Его золотые глаза, когда зверь брал верх. Его руки, которые могли и ласкать, и душить.

Мать права.

Он не отпустит.

Дракон выбрал пару.

Это не любовь.

Это инстинкт.

Слово «инстинкт» показалось мне таким низменным, грязным и приземленным. Таким низким и пошлым. Нет высоких чувств. Есть только тело, которое решает за тебя.

Я опустила глаза.

Смешно. Действительно смешно.

Я себя простить не могу за то, что в какие-то моменты мое тело откликалось на ласку. Я помню этот дьявольский коктейль, который бурлил в моих венах. Адреналин, который бил по глазам, заставлял сердце работать на износ, обострял чувства.

Никто не думает о том, что когда человек понимает — в любую секунду его может не стать, его тело ведет себя иначе. Оно хочет жизни. И тогда инстинкты берут верх. Еда кажется особенной, воздух — сладким, а прикосновение превращается в желание.

Я долго думала над этим, пытаясь найти себе оправдание.

Хотя себя я знаю уже много лет. А он хочет, чтобы я простила его.

Как я могу простить его, если я не могу простить себя?

Я не знаю, что должно случиться, чтобы я посмотрела на Лотара иначе.

Это тупик.

На моей руке ныла фантомная боль от метки на запястье. Там, где кожа помнила его прикосновение. А на шее теперь висел камень, который должен был защитить меня.

Я прижала палец к камню в центре, как вдруг мою кожу пробила игла. На мгновенье у меня перед глазами потемнело.

Острые края оправы впились в кожу, но я не разжала пальцев. Боль была нужна. Камень должен был стать сильнее.

Воспоминание о плене, о страхе, о безысходности заполняли меня, заставляя рыдать. Словно я снова пережила их. Словно это еще не закончилось.

Я видела, как камень начинает чернеть.

— Кушай, кушай, — прошептала я, как шепчут ребенку. — Забирай мою боль. Наполняйся…

Меня словно прорвало. Я упала в кресло, вспоминая каждое прикосновение. Вспоминая свои слезы в темноте. Ах, эта пугающая темнота, словно я… ослепла. Это было самым страшным. Ты чувствуешь себя беспомощной. Как перевернутый на спину жук. Ты не знаешь, что происходит. Не знаешь, откуда последует удар. И вздрагиваешь от каждого шороха и прикосновения. Нервы напоминают оголенные провода. Сердце испуганно сжимается каждую секунду.

Память вспыхнула ожогом. Не лицо его, нет. Ощущение его тяжести сверху. Запах озона и мужской кожи, который тогда казался удушьем, а теперь... теперь от него перехватывало дыхание даже здесь, в безопасности. Я помнила, как мои бедра сами подавались навстречу его пальцам, вопреки крикам разума. Этот стыд был хуже боли. Он был липким, горячим, он жил внутри меня, как второй голос. «Тебе нравится», — шептал он тогда в мою темноту. И самое страшное, что я не могла солгать даже себе. В том аду мое тело нашло свой извращенный способ выжить — через удовольствие. И сейчас, сжимая камень, я снова почувствовала этот отголосок. Предательский жар внизу живота, смешанный с ужасом смерти.

Я отдернула руку, чувствуя, как мне вдруг стало легче. Камень на ладони был черным. Непроглядно черным. Он стал оружием.

Зал Правосудия давил тишиной. Высокие своды, витражи, пропускающие тусклый, болезненный свет, ряды скамей, где замерли люди в ожидании приговора. Воздух здесь всегда пах воском, старой пылью и страхом. Но сегодня запах страха перебивало другое.

Подчиненные застыли в поклонах, а я знал, что сегодня буду решать, кому жить, а кому нет.

Раньше я шел по коридорам с безграничной уверенностью в своей правоте. Но не сегодня. Не в последнее время.

Её запах.

Он въелся в манжеты моей рубашки, в кожу запястий, в самую память клеток. Дождь, земля и что-то неуловимо сладкое, как миндаль в цвету.

Такое чувство, словно она шла рядом. Но в этих гулких черных коридорах ей не место. Как и не место жалости.

Бывало такое, что преступник умеет играть на струнах душ людей. И многие поддаются его очарованию. Хотя все улики против него, в душах судей закрадываются сомнения, а следом даже сочувствие.

Но я твердо был уверен, что внешность не должна стать оправданием чудовищным поступкам. Поэтому убийца ребенка не проведет меня красивым личиком и искренними слезами раскаяния.

Я вдыхал этот призрак-запах каждые несколько минут, теряя нить речи обвинителя. Дракон внутри шевелился, лениво перекатываясь в грудной клетке, словно сытый зверь, которому просто скучно в клетке. Но я знал: это спокойствие обманчиво. Он ждал. Ждал момента, когда я сниму медальон. Ждал ночи. Ждал её.

— Ваше сиятельство? — голос секретаря вернул меня в реальность.

Я моргнул. Передо мной лежали три дела. Два убийства на почве ревности и одно… одно зеркало.

Подсудимый стоял у решетки. Обычный мужчина. Серое лицо, дергающийся подбородок, глаза, в которых плескалась мольба. Он держал девушку в подвале полгода. Кормил объедками. А когда она попыталась бежать, сломал ей шею.

Я смотрел на его пальцы. Такие же человеческие, как мои. Такие же способные сжимать чужую плоть, причинять боль, лишать воли.

«Преступник», — шептал разум.

«А ты сам?» — рычала совесть.

Меня тошнило. Не от вида убийцы, а от осознания собственного преступления. Я, Лотар Лантери, Верховный Судья Империи, сидел на троне из закона и вершил судьбы, пока сам держал в своем доме женщину против её воли.

— Я любил Эмили! — кричал подсудимый, вцепившись в прутья решетки. — Вы… вы не знаете, что это за любовь! Я хотел обладать ею! Хотел… хотел, чтобы она была только моей… Я не знаю, что на меня нашло тогда… Но я до сих пор люблю ее. Прошу вас, ваше сиятельство. Смилуйтесь! Умоляю! Я не убивал ее! Она сама упала и сломала шею! Я клянусь вам! Она просто упала с лестницы, когда бежала! Я не знаю, чем я должен поклясться! Я люблю ее больше жизни… Больше жизни… Мою Эмили.

Смерть пугала больше вечности в темнице.

— Я ведь люблю ее… — всхлипнул подсудимый, глядя на меня, как на бога.

— Приговор, — мой голос прозвучал глухо, словно из склепа.

Зал затаил дыхание. Я знал, что они ждут. Ее родственники, застывшие в предвкушении того, что хоть немного уменьшит боль. Подарит чувство мести. Мать, которую поддерживал мужчина, видимо, брат погибшей, потому что она не могла стоять. Маленькая сестра, которая стояла, как сиротка, прижавшись к брату.

Горстка людей, которые требовали справедливости.

— Смертная казнь через повешение. Максимальная мера.

Послышался вой подсудимого.

— За что?! — рыдал он в клетке. — Нет! Нет! Только не смерть! Я прошу вас! Только не смерть!

Только сейчас я посмотрел на него. Его слова о любви все еще висели в воздухе. И я расслабился.

“До чего ж ты циничный ублюдок!” — усмехнулось что-то внутри меня. — “Если бы ты так любил ее, то ты был бы рад смерти… А сейчас выясняется, что жизнь ты любишь больше! Следовательно, твои слова — пыль! Ведь если бы умерла Сибилла, я бы умер следом. Если бы я случайно убил ее… То я бы не захотел жизни…”

— Потому что ты лжешь, — отчеканил я. В моем голосе появился металл. — Если бы ты любил ее больше жизни, ты был бы рад умереть сейчас. Тебе невыносима была бы даже мысль о жизни без нее. Если бы это была любовь, ты бы плакал от счастья, ведь скоро тебе выпадет шанс увидеть ее снова. И вымолить прощение.

Все удивленно смотрели на меня. В глазах присутствующих скользнуло уважение к каждому моему слову.

Я выводил подпись на пергаменте, и каждая черта казалась мне ударом хлыста по собственной спине. Я подписал ему смерть. Самый суровый приговор, который только позволял закон.

И себе бы я тоже ее подписал бы… Если бы не оставалось хотя бы призрачного шанса, что сумею получить искупление.

Но когда секретарь протянул документ для окончательной печати, я не поднял глаз на осужденного. Не смог. В его взгляде я увидел бы собственное отражение. Тень человека, который считает себя монстром, но продолжает носить маску правосудия.

— Увести, — бросил я, вставая.

Это было невыносимо. Мать убитой зарыдала в голос. И упала на колени: “Спасибо… Благодарю вас, ваша милость!”.

Но ее слезы, словно раскаленная лава, растекались по моему сердцу, которое обычно было непредвзято.

Плащ упал на плечи тяжелым крылом. Я вышел из зала, не слушая всплесков облегчения и ужаса за спиной. Мне нужно было к ней.

Карета казалась гробом на колесах. Стук колес по булыжнику отбивал ритм, совпадающий с пульсом в висках. К ней. К ней. К ней.

Дракон нарастил давление. Жар разлился по венам, заставляя сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы ран. Он требовал почувствовать её пульс под своими зубами, услышать стук её сердца в унисон с его рыком.

Он снова сходил с ума.

— Тише, — прошипел я вслух, проводя пальцами по цепи медальона. Металл был холодным, но под ним кожа горела. — Мы не будем её ломать.

— Нет! — жадно рычал дракон. — Только сломав ее, она станет нашей!

Я придумал эту игру в пути. Подарки. Золото, камни, шелка. Вещи, которые должны были купить прощение. Я знал, что это подкуп.

Но у меня не было другого оружия. Слова для неё теперь были ядом. Прикосновения — ожогом. Оставались только вещи. Мертвые, безопасные вещи.

В ладони я сжимал бархатный футляр. Внутри лежала диадема из черного опала и серебра. Древняя вещь, найденная в сокровищнице предков. Камни не блестели, они поглощали свет, словно маленькие ночи. Она подходила ей. Тёмная, холодная, прекрасная в своей опасности.

Но я сильно не надеялся на драгоценности.

Карета замерла. Я не стал ждать, пока откроют дверь. Вышел сам, едва тормоза скрипнули.

Дворец встретил меня привычной тишиной, но сегодня она казалась звонкой, натянутой, как струна. Слуги шарахались в ниши, прижимаясь к стенам, словно тени. Они чувствовали. Чувствовали, что зверь внутри меня сегодня на коротком натянутом поводке, и любой резкий звук может этот поводок оборвать.

— Где герцогиня? — спросил я первого попавшегося лакея. Голос был ровным, но парень побледнел.

— В… в своих покоях, ваша светлость. С утра не выходила. Пищу принимала, но… мало.

«Мало». Слово ударило под дых. Она угасала. Здесь, в этом доме, полном золота и защиты, она медленно превращалась в призрак.

Я кивнул и направился к лестнице.

Шаги гулко отдавались в мраморе.

Каждый этаж приближал меня к ней, и каждый шаг давался тяжелее. Дракон рвался вперед, нюхая воздух, ловя её след. Она была близко. Запах стал гуще, насыщеннее. Смесь лаванды из её ванн и того самого, природного аромата, который сводил меня с ума.

Я остановился перед дверью её комнаты.

Дерево было гладким, холодным. За ним была она. Моя жена. Моя жертва. Моя истинная пара.

Я поднял руку с футляром. Бархат шершавый под пальцами. Я хотел постучать. Хотел войти и положить эту вещь на стол, сказать, что это не плата, а… что? Извинение? Дань? Дань моей богине?

Внутри груди дракон ударил ребро крылом. Открой. Войди. Возьми. Как это делали предки. Всё просто.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодной поверхности двери. Я чувствовал её присутствие по ту сторону тонкой преграды. Она была там. Дышала. Жила. И боялась меня больше, чем смерти.

— Сиби, — прошептал я так тихо, что звук не долетел бы даже до моих собственных ушей.

Я не постучал. Не сейчас. Сначала я должен был стать человеком. Хотя бы на пять минут. Хотя бы настолько, чтобы она не вздрогнула, увидев меня в дверном проёме.

Я выпрямился, сжимая подарок в руке, словно щит. И сделал шаг назад, давая ей пространство. Давая ей выбор. Даже если этот выбор был иллюзией.

Бархатная коробочка лежала на столе. Два подарка. Один должен был защищать через боль, другой… Я не знала, чего ждать от него. Подарок хищника своей жертве. Золотая клетка в миниатюре.

Лотар стоял у порога. Он вошел без стука, но и без той стремительности, с которой обычно вторгается ураган. Он двигался тяжело, словно каждый шаг давался ему через силу. Воздух в комнате мгновенно изменился: запах дождя, стали и той самой мяты, от которой у меня сводило желудок.

Я не подняла глаз. Смотрела на свои пальцы, сжимающие холодную оправу материнского амулета.

— Сиби, — его голос прозвучал низко, вибрируя в тишине. — Это тебе.

Он положил коробочку на стол и открыл ее.

Я медленно перевела взгляд на коробочку. Черный опал. Прекрасный и мертвый, как кусок застывшей ночи.

— Тебе не понравилось? — спросил он осторожным голосом.

Я подняла глаза.

Лотар стоял слишком близко для моего спокойствия, но слишком далеко для того, чтобы коснуться.

Его руки были сжаты в кулаки по швам, мышцы на предплечьях напряглись, буграми выступая под тканью рубашки. Я видела, как дергается желвак на его скуле. Он сдерживался. Каждой клеткой своего тела он хотел сократить это расстояние, хотел коснуться… А может, и больше, чем просто коснуться, но держал себя на коротком, кровавом поводке.

Внутри меня заметалась паника. «Не зли его. Прими. Улыбнись. А вдруг он сорвется? Вновь заточит? Вновь заберет свет?».

Но гордость, холодная и острая, как осколок стекла, кольнула в грудь.

— Спасибо, — произнесла я. Голос вышел ровным, слишком ровным, словно я говорила с посторонним продавцом в магазине.

Я ожидала всплеска боли, привычного жжения в груди, но внутри было тихо. Пусто. Будто черный камень на моей шее уже высосал страх, оставив лишь вязкую вату отчуждения. Или это было что-то другое? Осознание того, что я больше не беззащитна? Что у меня есть оружие, которое питается моими страданиями?

— Можешь идти, — добавила я, опуская взгляд на камень в своей ладони.

Тишина повисла густая, липкая.

— Давай поговорим, — сказал он. Не вопрос. Требование, обернутое в бархат.

— Нам не о чем говорить, — вздохнула я, поглаживая камень, спрятавшийся в складках платья.

— Есть. Заметь, я не подхожу к тебе. Я не нападаю. — Он сделал полшага вперед и замер, увидев, как я напряглась. — Не надо смотреть на меня, как на палача, Сиби. Я прошу тебя. Не надо так на меня смотреть…

Я усмехнулась. В пальцах я чувствовала шероховатость камня, острые грани впивались в кожу, напоминая о реальности, о защите, о силе.

— А как на тебя смотреть? — я сжала мамин подарок в ладони. — Как на мужа? Я не могу. Прости, но я любила тебя… Так любила, что была самой счастливой невестой на свадьбе. Никогда не думала, что буду так счастлива… До того момента, пока не поняла, кто передо мной.

Слова повисли в воздухе, обвиняющие и тяжелые. Я чувствовала не гнев. Гнев требовал сил. Я чувствовала опустошение. Будто из меня выкачали всю кровь, оставив только оболочку.

— А сейчас я пытаюсь просто смириться со своей участью, — выдохнула я, откидываясь на спинку кресла. — Участью быть женой того, в ком искала защиту, а нашла опасность. Того, кто не сказал мне правду. Я не знаю, как к тебе относиться. Честно. Для меня ты был… образцом правосудия. Защитой, которую я искала. Вот ирония, искала защиты, а угодила в ловушку.

Лотар поморщился, словно физическая боль пронзила его при слове «ловушка».

— Ты не в ловушке, — возразил он. В его голосе прорезалась сталь.

— А где я? — я обвела рукой комнату. Роскошь, шелк, золото. Все это было декорацией к моему унижению.

— Ты хозяйка этого дома. Ты можешь делать всё, что тебе заблагорассудится.

Я рассмеялась. Звук вышел сухим, неприятным.

— Ничего себе. Вот, значит, тогда в подземелье, ослепшая, я оплатила цену, чтобы стать хозяйкой всего этого? — я смотрела на него, и в моем взгляде не было страха, только горькая насмешка. — Дороговато вышло. Если бы мне сказали, я бы не согласилась жить с мыслью о том, что сегодня он меня убьет. Он же не отпустит меня живой. Нет… Он убьет. Только когда? Сегодня? Или завтра? Или чуть позже? Что я почувствую перед смертью? Будет ли это быстро или, наоборот, он растянет удовольствие моими криками?

Я услышала рык. Рык, который мало походил на звуки, издаваемые человеком.

— Я никогда тебе не угрожал, — он подался вперед, и я увидела, как в его глазах вспыхивает золото. Зверь просыпался. — У меня и в мыслях не было тебя убивать! Если бы с тобой что-то случилось, я бы не стал жить…

— Какие красивые слова, — прошептала я, вспоминая свой ужас при мысли, что меня ждет. — Эта темная неопределенность пугала… Держала меня в вечном страхе. Знаешь, как страшно не знать своего приговора? Что будет дальше? Поиграют со мной и выбросят? Хотя бы живую? Или я успею почувствовать последнюю боль, когда руки ломают шею? Вот это настоящий кошмар. И я жила в нем. По твоей милости.

Боль вернулась. Резкая, внезапная. Будто невидимая игла пронзила сердце. Камень на шее стал тяжелее, нагреваясь.

— Это не слова. Это правда, — его голос Лотара дрогнул. — Я, тот, кто привык судить, сейчас чувствую себя подсудимым. Я объяснил, как это случилось…

— Знаешь, многие преступники… Тебе ли не знать? — я встала, сжимая камень в руке. — Прикрываются кем-то другим. Голосами в голове, чудовищем внутри. Вот ты прикрываешься древним инстинктом и чудовищем. Слово «инстинкт» вообще звучит мерзко! Оно какое-то животное… Низкое.

Лотар молчал секунду. Его взгляд скользнул по моему горлу, по камню, по губам.

— А что, если я не человек? — тихо спросил он. — Что, если любовь для меня в первую очередь не лепестки роз, а инстинкт? К тому же инстинкты бывают разными. Инстинкт защищать. Оберегать. Дарить наслаждение.

В этот момент наши глаза встретились. Я смотрела в глаза ему, а он смотрел в мои глаза.

Я чувствовала, что в этих словах есть двойное дно. То самое, которого я боялась. То самое, за которое я себя ненавижу.

Он словно ударил меня поддых, напомнив мне о том, как мои стоны отдавались от стен моей роскошной темницы.

Воздух в комнате наэлектризовался. Мои щеки вспыхнули, обжигая кожу.

Я готова была умереть на месте. Провалиться сквозь землю.

Он заговорил об этом. О том, чего я так боялась. О том, что происходило в темноте, когда я не могла видеть его лица, но чувствовала каждое движение его тела.

— Ты хочешь сказать, что я не сильно страдала, раз стонала от твоих ласк? — выпалила я, теряя прежнее спокойствие.

Ярость вспыхнула внутри меня.

Да как он смеет! Как он смеет напоминать мне о моем позоре! О моей слабости!

Слова вылетели, словно осколки битого стекла, раня меня саму. Я вспомнила те ночи. Предательское тепло, разливающееся по венам. Стоны, которые вырывались против воли. Смесь ужаса и физиологического отклика, который я не могла контролировать.

Его взгляд потемнел. Зрачки расширились, поглощая свет.

— Я немного не это имел в виду, — ответил он тихо. — Но да… Может, и это…

— Как ты смеешь! — яростной змеей шипела я, а меня трясло. — Ты только что попытался отмыться, окунув меня в грязь!

Меня жгло стыдом. Боль вернулась, сильная, пульсирующая. Я почувствовала себя животным, которое загнали в угол. Камнем в моей руке стала тяжелой, словно впитывая эту новую порцию муки. Я хотела кричать, хотела ударить его, но вместо этого просто сжала пальцы сильнее, пока оправка не впилась в мясо.

— Это не грязь! — резко произнес Лотар. — Я не считаю, что ты делала что-то плохое… Ты просто забыла обо всем… Это магия истинности.

Он еще не понял, что я никогда себя за это не прощу! Никогда!

— Уйди, — прошептала я, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Меня трясло еще сильнее. — Пока я не возненавидела тебя окончательно.

Лотар не двинулся с места.

Он стоял и смотрел, как я разрушаюсь, и в его глазах было столько же боли, сколько во мне. Но я не могла этого видеть. Не могла позволить себе понять его. Потому что если я пойму его, значит, я прощу. А я не могла простить. Не сейчас. Не когда камень в руке пульсировал в ритме моего унижения.

— Ты ударил меня больнее, чем ты думаешь, — сквозь зубы прорычала я. — Ты решил унизить меня этим фактом.

Я не контролировала себя. Стыд и отчаяние было таким сильным, что я сгорала в собственном аду. Я готова была сжечь себя заживо, чтобы наказать за то, что позволила себе чувствовать. Тогда, в подземелье…

Он не двинулся с места. Он стоял и смотрел, как я разрушаюсь, и в его глазах было столько же боли, сколько во мне.

Но я не могла этого видеть. Не могла позволить себе понять его.

Потому что если я пойму его, значит, я прощу. А я не могла простить. Не сейчас. Не когда камень не пульсировал в ритме моего унижения.

Её лицо горело. Не от жара комнаты, не от смущения, который она так тщательно прятала за маской ледяного отчуждения.

Это был гнев. Густой, липкий, отравленный унижением. Она смотрела на меня так, словно я только что вывернул её душу наизнанку и показал ей всё то грязное, чего она боялась больше всего.

И вдруг пазл сложился. Щелчок в сознании был громче любого удара грома.

«Вот, значит, за что она себя ненавидит!»

Эта мысль пронзила меня острее клинка.

Всё это время я думал, что её страх — это только ужас перед клеткой, перед моими когтями.

Я не понимал, почему её взгляд иногда становился стеклянным, почему она отстранялась даже от тени моего прикосновения сильнее, чем от боли. Она ненавидела не только меня. В первую очередь она ненавидела себя. За то, что её тело предало её там, в темноте. За то, что отвечало стонами наслаждения на ласки монстра. За то, что позволила себе чувствовать…

И тут её слова, брошенные как вызов, ударили в самую глубь памяти. «Ты хочешь сказать, что я не сильно страдала, раз стонала от твоих ласк?»

Вспышка.

Звук.

Её стон, вырвавшийся против воли. Тот самый, что я слышал сквозь гулкое биение сердца. Тихий, отчаянный, как крик о помощи, но при этом незабываемо сладкий.

Дракон отреагировал мгновенно.

Это не было постепенным нарастанием жара, как обычно. Это был взрыв. Внутри груди что-то оборвалось, словно лопнула последняя струна, удерживающая плотину. Медальон на шее раскалился добела, обжигая кожу до мяса, но боль уже не имела значения. Она была лишь топливом.

Зверь больше не просил. Он требовал.

«Она наша. Она признала это. Её тело помнит. Она хочет».

Я перестал слышать себя. Мир сузился до точки её покрасневших губ, до расширенных зрачков, в которых плескался ужас, смешанный с тем самым предательским откликом, который я только что распознал.

Это был спусковой крючок ловушки.

Я сделал шаг. Потом ещё один.

Она попятилась, но уперлась поясницей в край стола. Бежать было некуда.

— Лотар… — её голос сорвался. В нём не было приказа. Только мольба. Или предупреждение.

Я не дал ей договорить. Зверь слился со мной, и наши желания совпали. Если я мог еще сдерживать свои, то его желания были законом для этого мира.

Я накрыл её собой, заключая в кольцо своих рук, и с рычанием впился в её губы так, словно хотел выпить её дыхание, её душу, её сопротивление.

Я хотел убить ее этим поцелуем и снова вернуть к жизни. И убивал. Медленно, сладко, с рычанием накрывал ее губы своими.

“Пусть они молчат… Пусть не говорят мне ничего… Не сейчас, когда я прижался к ее бедру вздувшимися от желания штанами. Пусть они только будут… Такими сладкими… такими незабываемыми… Потому что это ее губы… И я обожаю их”.

Я чувствовал, как она замерла, как её пальцы впились мне в плечи, пытаясь оттолкнуть, но вместо этого лишь притянули ближе. Словно она тоже не могла противиться истинности.

Мир треснул.

В этом поцелуе не было нежности. Был голод. Древний, ненасытный голод существа, которое нашло свою пару и решило поглотить её, чтобы никогда не потерять. Я чувствовал вкус её слёз, солёных и горьких, смешанных с вкусом её крови, которую я случайно прикусил. Её тело била дрожь, но под ладонями она была горячей, живой, отзывчивой.

Мои руки двигались сами, повинуясь инстинкту, который древнее любых клятв. Я схватил подол её платья. Ткань затрещала, сдаваясь под силой, которой не было места в человеческом мире. Я хотел чувствовать кожу, хотел снова почувствовать её вкус. Хотел её стон. Пусть ненавидит, пусть презирает… Но я хочу её больше жизни… И если бы мне сказали: «Жизнь или она. Я бы выбрал её!»

Я хотел убедиться, что она реальна. Что она здесь. Что она моя.

Я поднял её и уложил на стол.

Мысли в голове стали неотделимыми друг от друга. Я не знал, где начинаются мои мысли и заканчиваются мысли зверя.

Тяжёлое дерево глухо стукнуло, когда её спина коснулась поверхности. Глаза её были широко раскрыты, полные слёз, полные меня. Я видел в них своё отражение — искажённое, звериное, с золотыми всполохами в глазах.

Над ней нависало ненасытное чудовище.

Я был готов сорвать с неё всё. Оставить только кожу и дрожащий воздух. А потом убрать и воздух…

И в эту секунду, когда её платье уже было распахнуто, когда её грудь вздымалась в ритме моего собственного безумного сердца, я увидел её взгляд.

Не страх.

Пустоту.

Смирение жертвы, которая знает, что нож уже занесён. Но в то же время боль. Боль от того, что её тело снова отвечает. Против её воли. В этом подчинении моим правилам не было её желания или воли. Была магия, древняя, как этот мир.

И что-то внутри меня умерло.

Не дракон. Я.

Человек, который клялся искупить вину, а не стать последним кошмаром.

Контроль вернулся резко, как удар тока. Больно. Отрезвляюще.

Я замер, нависая над ней, дыша тяжело, словно после долгого бега. Мои руки дрожали над её телом. Ещё секунда, и я бы совершил то, что нельзя исправить. Я бы вошёл в неё и сломал окончательно.

Я отшатнулся.

Медальон жёг грудь, пульсируя в ритме зверя, который рвался завершить начатое. «Не останавливайся! Она твоя! Возьми!»

— Нет, — прохрипел я. Голос звучал чужим. Яростным.

Я понимал: обычных средств больше нет. Медальон не удержит. Я не удержу. Зверь уже почувствовал её вкус. Он чувствует её слабость, её смятение, и это сводит его с ума. Он видит её податливость. Для него это знак. Бери.

Единственный выход был там. На обратной стороне артефакта. Тайная руна, о которой предупреждали маги. Цена, которая слишком высока.

Я схватил медальон. Металл обжигал пальцы, словно расплавленная лава.

Я нащупал выступ. Тот самый, что отец запрещал трогать. Тот самый, что скрывался под слоем золота веками.

«Прости», — подумал я, глядя на неё. На её распахнутые глаза, в которых теперь мелькнуло недоумение.

Я надавил.

Щелчок был тихим, но внутри моей головы прогремел взрыв.

Руна активировалась.

Не было вспышки света. Не было грохота.

Было ощущение, словно кто-то погасил солнце внутри меня.

Дракон взревел. Последний раз. Он почувствовал, что ему не дадут желаемое. Он почуял опасность. И рванул еще сильнее.

Звук был не снаружи, а внутри черепа, раздирая сознание на части. Он бился о стенки новой клетки, понимая, что это не клетка. Это гробница. Запечатанная со всех сторон. Без выхода. Без воздуха. Гробница для него.

И потом… тишина.

Абсолютная, мертвая тишина.

Голос в голове исчез. Жар, который грел меня всю жизнь, исчез. Осталась только ледяная пустота в грудной клетке. Словно кто-то вырезал кусок плоти вместе с сердцем.

Я стоял, сжимая в руке остывающий металл, и пытался вдохнуть. Воздух казался разреженным, ненасыщенным.

Я сделал это. Не ради себя. А ради нее. Ради того, чтобы не ломать ее. Она ведь не простит… Нет… И я сам себя не прощу.

И тут до меня дошло.

«Вот, значит, что сделал отец. Вот почему он так рано умер, хотя драконам суждена долгая жизнь…»

Он убил зверя внутри, чтобы защитить тех, кого любил. Чтобы не стать угрозой. Он передал мне медальон не как наследство силы. Он передал мне как гробницу для дракона.

Да, отец прожил долго. Но потом я стал замечать, что он стареет. Стремительно. Как обычный человек.

И теперь я знал разгадку этой загадки. Он запечатал дракона в гробницу.

Я медленно поднял голову. Мир вокруг казался чуть менее ярким. Контур её фигуры на столе расплывался, теряя четкость. Темнота подступала с краев зрения, словно черная вода.

Но мне было всё равно.

Я смотрел на неё. На живую. На целую.

Я сделал это не для себя. Я не искал облегчения. Я выбрал вечную тишину внутри, чтобы она могла жить в безопасности. Это самая большая жертва, которую я мог ей принести.

И тут я почувствовал удар. Магия, черная как ночь, ударила в меня в лицо.

Его губы были не просто горячими — они были обжигающими, словно расплавленный металл.

Поцелуй не спрашивал разрешения, он требовал, захватывал, подавлял.

Я чувствовала, как воздух выходит из легких, уступая место его запаху — озону, стали и тому древнему, звериному аромату, от которого у меня всегда кружилась голова.

Мое тело ответило ему раньше, чем разум успел выстроить защиту. Это было предательством. Чистым, низким предательством собственного тела.

Пока мой разум кричал от ужаса, требуя оттолкнуть его, мои бедра сами подались навстречу, желая его тяжести. Метка на запястье вспыхнула, пульсируя в ритме его сердца, которое колотилось где-то между нами, сдавливая грудную клетку.

Я чувствовала его власть.

Она была осязаемой, как физическое давление. Она давила на плечи, заставляла склонить голову, обнажая беззащитную шею.

В этом было что-то извращенно-сладкое, что-то, что заставляло стыд ползти по коже липкой волной. Я была живой игрушкой в руках хищника, и самое страшное было не в том, что он мог меня сломать. А в том, что мое тело хотело этого. Хотело быть сломленным им. И сейчас тело больше всего хотело, чтобы он снова выпустил когти.

«Нет», — пронеслось в голове, но голос потерялся в шуме крови.

Он поднял меня. Мир перевернулся, и твердая поверхность стола впилась в спину сквозь ткань платья. Холод дерева контрастировал с жаром его ладоней, которые скользили по моему телу, словно проверяя границы владений. Его глаза… В них не осталось ничего человеческого. Только золото, только вертикальные зрачки, пожирающие меня.

И в этот момент стыд достиг пика. Он был острее страха. Осознание собственной податливости, этого предательского жара внутри, когда разум должен был быть холодным как лед, ударило сильнее пощечины.

Я не хотела быть его жертвой, которая наслаждается цепями.

Рука сама нащупала холодный камень. Подарок матери. Оружие, которое должно было защитить меня от него.

«Возвращаю тебе мою боль», — подумала я, и в этой мысли не было защиты, только отчаяние.

Я хотела, чтобы эта связь оборвалась. Хотела, чтобы он остановился. Чтобы этот голод в его глазах погас. Но больше всего на свете я хотела, чтобы он почувствовал всю мою боль. До конца.

Я сжала камень в кулаке.

Лотар дернулся.

На, получай… Я больше не беззащитная жертва! Нет… Я могу за себя постоять!

Я давила на камень, ослепленная собственной болью.

Звук, который издал Лотар, нельзя было назвать криком. Это был хрип, полный такого нечеловеческого страдания, что у меня внутри все похолодело.

Он отшатнулся от меня, словно его ударило током. Его руки, только что сжимающие меня с собственнической силой, взметнулись к лицу.

— Ааарр… — вырвалось из его горла.

Это не просто защита. Это не щит.

В моей руке была его жизнь. Я чувствовала это.

Я чувствовала эту связь — тонкую, натянутую нить, идущую от камня к его груди. Я могла убить его.

Просто сжать пальцы сильнее, послать туда еще боли, еще тьмы, еще смерти. Камень жаждал этого. Он вибрировал, требуя финального аккорда.

«Нажми», — шепнул внутренний голос. Голос матери? Мой собственный? Или голоса всех женщин, которые однажды сжимали его в руках? Неважно.

«Он не выдержит твоей боли! Ее никто не выдержит!» — шептало что-то внутри.

Я сделала шаг вперед. Мои туфли бесшумно утонули в ковре. Теперь я возвышалась над ним. Над герцогом. Над судьей. Над чудовищем, которое держало меня в клетке.

Он опустил руки.

Глаза были закрыты. Веки дрожали.

— Сиби… — его голос был хриплым, сорванным. — Ты здесь?

В этом вопросе не было приказа. Только вопрос потерянного человека.

И в этот момент я почувствовала власть. Настоящую. Не ту, что дают титулы или золото. Власть над жизнью и смертью.

Я держала его сердце в своей ладони, сжатое в черном камне. Я могла прекратить этот стук. Прямо сейчас. Никто не узнает. Несчастный случай. Герцог не справился со своим даром.

Меня не трясло от страха перед ним. Меня трясло от осознания себя.

Он стоял, согнувшись пополам. По щекам, пересекая бледную кожу, текли две алые полосы. Кровавые слезы. Он не видел меня. Он не видел угрозы. Он даже не пытался защититься. Его пальцы снова вцепились в собственные глаза, раздирая кожу вокруг. Между его пальцев проступило темное. Нет, не темное. Красное.

Густая, алая кровь текла по его бледным щекам, оставляя страшные следы. Кровавые слезы.

И это меня отрезвило.

Камень выпал из моей ослабевшей ладони. Он упал на пол с глухим, тяжелым стуком, но я едва услышала его. Я задохнулась, глядя на кровавые слезы на полу.

— Лотар? — мой голос прозвучал как скрип несмазанной двери.

Ужас, холодный и липкий, сковал мои конечности. Я не думала, что камень может так… так убивать. Я хотела защиты. Я не хотела видеть, как он корчится от боли. Я не убийца. Боги, я не убийца!

Я думала, что он посмотрит на меня, вытрет кровь. Он же дракон. Для него это — пустяк!

Но кровь все еще текла. И глаза не открывались.

— Нет… — прошептала я, сползая со стола. Ноги подкосились, и я упала на колени рядом с ним.

Я должна была поднять камень. Быстро. Пока он не пришел в себя. Если дракон внутри увидит, что у меня есть оружие, он отнимет его!

Но я не могла отвести взгляд от его рук. От крови, которая капала на дорогой персидский ковер, впитываясь в ворс темными пятнами.

Я протянула трясущуюся руку к полу, нащупывая холодный металл амулета. Пальцы сомкнулись на нем, а я подняла камень и спрятала себе в декольте.

И уже потом подняла глаза на него.

Лотар стоял неподвижно. Его руки медленно опустились от лица. Они были испачканы кровью. Но самое страшное было не в крови.

Его глаза были закрыты. Плотно. Веки дрожали, словно он пытался открыть их, но не мог. А по ним, сквозь ресницы, все еще текла алая влага.

— Лотар? — позвала я снова, и в этот раз в моем голосе звенела паника.

Он же уже как бы должен восстановиться… Все знают, что драконы обладают невероятной регенерацией.

Он не ответил. Даже не повернул голову на звук. Вместо этого он сделал шаг. Неуверенный, шаркающий шаг. Его рука выставилась вперед, пальцы растопырились, ощупывая пустоту.

Он искал опору.

Его ладонь наткнулась на край стола, на который он только что положил меня. Он оперся на него всем весом, словно человек, который внезапно потерял почву под ногами. Его голова опустилась. Плечи сгорбились.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, звонкая тишина, в которой было слышно только его прерывистое дыхание и капание крови на ковер. Кровь испачкала серебро волос, а я не знала, что делать.

Я сидела на полу и смотрела на него. На могущественного герцога. На дракона, который внушал ужас всей Империи. Сейчас он казался сломанной куклой.

И тут до меня дошло. Осознание ударило меня сильнее, чем тьма ударила его.

Он не моргал. Он не смотрел на меня. Он искал руками то, что всегда было перед его глазами.

— Ты… — я не могла выговорить это. Язык стал ватным. — Ты не видишь?

Эта страшная догадка пронзила меня уже после того, как вопрос сорвался с моего языка.

Он не ответил. Он просто стоял, опираясь на стол, и кровь продолжала течь по его лицу, словно цена, которую он заплатил за то, чтобы не стать чудовищем для меня.

— Нет. Я больше не вижу, — послышался глухой голос.

Боги… Нет! Я задохнулась от ужаса и страха.

— Погоди! Ты же дракон! Ты же… — начала я, сбиваясь от того, что в голову лезли самые странные и страшные мысли.

Я ослепила его.

— Я больше не дракон. Я… почти обычный человек, — послышался глухой голос. — Несколько минут назад. За пару секунд до твоей магии, я похоронил в себе дракона… Чтобы не причинить тебе новую боль.

Тишина.

Я не могла поверить в такие роковые совпадения. Он пытался усмирить зверя. А я пыталась защититься. И теперь…

А что теперь?

Только сейчас до меня дошло, что магия камня ослепила его. Не убила. Хуже. Сделала его слепым.

Мысль была такой дикой, такой невозможной, что я рассмеялась. Звук вышел истеричным, коротким и сразу же оборвался. Нет. Не я. Это камень. Это магия.

И тут же голос, беспощадный, как голос внутреннего судьи, произнес слова, похожие на приговор:

— Но ты сжала его. Ты направила эту тьму. Виноват не камень. А ты.

В груди похолодело. Настоящий, ледяной ужас, от которого немеют пальцы. Я смотрела на свою ладонь. На камень, который все еще пульсировал, словно живой, был не таким черным, как раньше. Словно часть тьмы вырвалась наружу.

Мысль прокралась в сознание тихо, как змея.

Я могла убить его.

Если бы я не остановилась. Если бы я не выпустила камень из рук. Если бы я продолжила давить, кормить его своим страхом, своей ненавистью… Он бы не просто ослеп. Он бы умер. Прямо здесь. На моих глазах.

А что было бы потом…

Боже, меня саму ноги не держат… И сердце…

Я схватилась за грудь, словно пытаясь вернуть сердце обратно в грудную клетку.

Я посмотрела на его спину. На широкие плечи, которые сейчас дрожали. Он был беззащитен. Великий герцог, вершитель правосудия, человек, который держал меня в клетке, сейчас не мог даже найти дорогу к стулу без помощи рук.

Если дракона в нем нет… То, получается, он… он. Нет! Нужно позвать целителя… Быстро!

Меня затрясло. Не от холода. От осознания того, кто я сейчас. Я не была жертвой. Не сейчас. В эту секунду я была палачом. Я стояла над поверженным врагом с оружием в руках.

Разве я лучше его?

Он держал меня в заточении. Да. Он пугал меня. Да. Но я… Я только что отправила его во тьму. Я видела кровь. Я слышала его крик. И часть меня, какая-то темная, гнилая часть внутри, почувствовала удовлетворение. Месть. Сладкий привкус того, что ему тоже больно.

Я сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на свои ладони. Они были чистыми. Никакой крови. Но мне казалось, что я чувствую ее запах. Запах его крови на своих пальцах.

Лотар сделал еще один шаг. Неуверенный. Его нога задела край ковра, и он чуть не потерял равновесие. Рука метнулась в воздух, пытаясь найти опору, но нащупала только пустоту.

Он покачнулся.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулась вперед. Мои руки перехватили его локоть, поддерживая его, не давая упасть.

Он замер. Его пальцы сжались на моей руке. Крепко. Слишком крепко.

Сейчас мне хотелось повернуть время вспять.

— Ты не ушла, — прошептал он. В его голосе не было обвинения. Только удивление. И что-то еще… Облегчение?

— Я… — Я запнулась.

И тут дверь открылась, а на пороге появились слуги. — О, боги! Господин! Что с вами! — послышались испуганные голоса. Они напугали даже меня своей громкостью.

Только сейчас я поняла, что прошло с момента удара всего секунд двадцать-тридцать. Просто для меня время растянулось.

— Срочно! Лекаря! — закричал дворецкий, а его голос осип от ужаса. — Быстро за лекарем!

Тишина, повисшая после того, как слуги выскочили за дверь, оказалась громче любого крика.

Она давила на уши, набивалась в рот сухой ватой, не давая сделать полный вдох.

Я осталась одна с ним. С человеком, которого только что лишила зрения. С существом, чья кровь теперь темными кляксами впитывалась в ворс модного мохнатого ковра.

Меня трясло.

Мелкая, противная дрожь пробирала до костей, заставляя зубы выбивать дробь, которую я судорожно сдерживала, прижав кулаки к губам.

В голове пульсировала одна мысль, острая, как осколок стекла: он расскажет.

Стоит ему только махнуть рукой, и стража ворвется в комнату.

Меня свяжут. Бросят в темницу.

А потом… виселица. Позор. Клеймо. И веревка на шее.

Я опустилась в ближайшее кресло, ноги вдруг стали чужими, ватными.

Мир вокруг поплыл, теряя очертания. Тошнота подступила к горлу кислым комом. Я согнулась пополам, вцепившись пальцами в подлокотники, пытаясь удержать сознание внутри черепа и ужин в желудке.

Рук и ног я почти не чувствовала.

«Надо было давить сильнее, — шептал внутри голос, холодный и чужой. — Надо было убить. Тогда бы он точно никому ничего не сказал. Мертвые не говорят. Мертвые не судят».

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам ползут горячие слезы. Но я дрогнула. Проявила слабость. Проявила милосердие там, где должна была проявить холодную расчетливость выжившего. И теперь поплачусь за это.

Жизнью. Свободой. Всем.

В коридоре послышался топот.

Тяжелый, сбивчивый.

— Господин лекарь, сюда! — слышала героиня голоса слуг.

Дверь распахнулась, впуская поток света и запах лекарственных трав, спирта и старого пергамента. Лекарь — незнакомый седой мужчина в строгом сюртуке — ворвался в комнату, словно ураган. Но, увидев картину, замер на пороге.

Его взгляд скользнул по окровавленному лицу герцога, по закрытым глазам, откуда все еще сочилась алая влага. Лекарь побледнел, рука дрогнула, выпуская на пол сумку с инструментами. Звук упавшего кожаного саквояжа прозвучал как выстрел.

Я задышала так, как дышат те, кому только что озвучили смертный приговор. Я дышала в ладонь, словно это было единственное мое спасение.

— Ваша светлость… — голос старика сорвался на хрип. Он опомнился мгновенно, подхватывая сумку и бросаясь к Лотару. — Что произошло? Кто это сделал?

Я перестала дышать.

Воздух застрял в легких, превратившись в сгусток паники и страха.

Каждый мускул моего тела напрягся, ожидая удара. Обвинения. Указания пальца в мою сторону.

Лекарь осторожно, дрожащими пальцами развел веки Лотара, заглянул внутрь, потом достал какой-то кристалл, светящийся тусклым голубым светом. Провел им перед лицом герцога. Реакции не было.

— Глаза сильно повреждены… — пробормотал лекарь, больше самому себе, чем нам. — Это магия, да? — Он резко повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло подозрение. — На вас напали?

Ледяной пот прошиб меня мгновенно.

Капельки влаги выступили на лбу, стекая по вискам.

Меня тошнило от нервов, желудок сводило спазмом.

Я прижала ладонь ко рту, пытаясь унять лихорадку, чтобы не выдать себя звуком.

Одно его слово.

Одно движение Лотара. И стража ворвется сюда через минуту. Меня свяжут, бросят в гнилую камеру, где крысы будут грызть солому вместе со мной. Потом позорный суд. И ужас веревки, затягивающейся на шее под приговор, который порадует беснующуюся толпу зевак.

Я смотрела на Лотара. Он сидел неподвижно, опираясь рукой о стол. Кровь запеклась на его щеках, делая лицо похожим на маску древнего воина. Он мог сказать правду. Имел полное право. Я атаковала его. Я использовала артефакт. Я покалечила вершителя правосудия.

“Боже мой, я не хотела… Не хотела…”, - пронеслось в голове.

Лотар медленно повернул голову. Он не видел ничего. Но я понимала. Его слепота меня не спасет.

— Нет, — произнес он. Голос звучал глухо, лишено привычной бархатной силы, но удивительно ровно. — Никто на меня не нападал.

Лекарь замер с бинтом в руках.

— Что? Но как же…

— Это я случайно сломал медальон, — продолжил Лотар, нащупывая пальцами тяжелую цепь на шее. Металл был тусклым, мертвым. — Так получилось. Магия вышла из-под контроля. Обратный удар.

Я выдохнула.

Наверное, слишком громко.

Звук получился похожим на всхлип.

Я смотрела на него, как на божество, которое сохранило мне жизнь одним словом. Слезы благодарности потекли по щекам.

Он прикрыл меня. Защитил ту, которая только что пыталась его уничтожить. В груди что-то надломилось, тяжелое и колючее, уступая место жару стыда и благодарности, смешанных в невыносимый коктейль.

Лекарь нахмурился, снова склоняясь над герцогом.

Он водил руками перед его лицом, проверяя рефлексы, но Лотар не моргал. Не реагировал.

— Я вообще-то весьма удивлен, ваша светлость, — произнес лекарь, выпрямляясь и вытирая руки платком. В его голосе звучало искреннее недоумение, смешанное с профессиональным страхом. — У вас, как у дракона, все должно было восстановиться. Регенерация — базовое свойство вашего рода. Даже при магических ожогах ткани затягиваются за часы. Но я не вижу никаких процессов восстановления. И это странно…

Он замолчал, ожидая объяснений. Я тоже замерла, вцепившись взглядом в профиль мужа.

Лотар усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, искажая окровавленное лицо.

— Дракона больше нет, доктор. Я сказал вам: медальон сломан. Зверь умер. Вместе с ним ушла и сила, которая позволяла мне исцеляться. Теперь я… почти обычный человек.

Лекарь отшатнулся, словно ему сообщили о конце света.

— Но это невозможно… Род Лантери…

— Возможно, — отрезал Лотар. — И это окончательно. Лечение бесполезно. Вы можете лишь перевязать раны, чтобы остановить кровь. Идите.

Лекарь помялся, явно желая задать еще тысячу вопросов, но взгляд герцога — пусть и пустой — заставил его склонить голову.

— А еще лучше, осмотрите мою жену. Мне кажется, помощь сейчас больше нужна ей. Я слышу ее всхлипы. Дайте ей что-нибудь успокоительное…

Тишина, обрушившаяся на комнату после щелчка закрывшейся двери, оказалась тяжелее свинца. Она давила на перепонки, набивалась в рот сухой, горькой ватой.

Я сидела в кресле, прижав ладони к лицу, и почувствовала, как внутри меня все рвется на части. Мир не просто треснул — он разорвался на острые, режущие осколки, каждый из которых носил имя моей вины.

Даже сейчас, когда из его глаз текла кровь, когда он не видел ничего, кроме вечной ночи, он пытался позаботиться в первую очередь обо мне. Эта мысль жгла хуже любого огня.

— Мадам, вы как себя чувствуете? Вас магия не зацепила? Не обожгла? — голос лекаря звучал теперь как эхо из прошлого, далекого и невозвратимого.

Он суетился вокруг меня. Старик трясущимися руками ощупывал мои плечи, заглядывал в глаза, искал следы ожогов на коже. А я была настолько плоха, настолько раздавлена увиденным, что не могла поднять на него взгляд.

Я боялась, что он увидит в моих зрачках отражение того монстра, в которого я превратилась секунду назад.

— Вот, это настойка, которая позволит вам немного успокоиться. Это безопасно. Просто несколько капель в чай, — он протянул мне крошечный флакон из темного стекла. — Я посмотрю, что может вам помочь, милорд… Поищу, поспрашиваю…

Я не смогла его удержать, выпустив на ковер. Лекарь вздохнул, поднял его и поставил на столик.

Когда дверь за лекарем закрылась, мы остались одни. В воздухе повис густой, металлический запах крови, смешанный с ароматом лекарственных трав и озоном.

Я убрала ладони от лица. Слезы размывали контуры комнаты, превращая мебель в бесформенные тени.

— Прости, — прошептала я. Голос сорвался, звучал чужим, хриплым. Я проклинала материн подарок, проклинала камень, лежащий сейчас у меня на груди под тканью платья. Он был холодным, мертвым грузом, оттягивающим кожу. — Прости меня...

Слова путались, теряли смысл. Что значит «прости» для человека, у которого отняли свет? Что значит раскаяние для той, кто только что держал в руках жизнь и смерть?

— Ты мог меня сдать... — я сделала шаг вперед, но ноги были ватными, словно набитыми песком. — Ты мог сказать, что это я. Это ведь была я.

Мой голос дрожал, разбиваясь о тишину. Я ждала обвинения. Ждала гнева. Имела на них полное право.

Лотар оперся на ручки и встал с кресла. А потом протянул руку. Движение было неуверенным, пальцы слегка подрагивали в воздухе, ловя потоки воздуха, определяя пространство.

— Иди сюда, — послышался его голос.

Тихий, лишенный привычной громкости. Но с властной нотой и болью, которая осталась у человека, потерявшегося в темноте.

Я послушно встала. Зубы стучали друг о друга, меня лихорадило.

Слезы текли по щекам, горячие и соленые, падая на воротник платья.

Я бережно взяла его за руку.

Его пальцы были холодными, но стоило мне коснуться их, как они сжались вокруг моей ладони с судорожной силой. Я всхлипнула, не в силах сдержать звук.

— Ты плачешь? — спросил он. В его голосе не было упрёка. Только удивление. И какая-то бесконечная, тихая печаль.

Это было так очевидно, что скрыть не было никакой возможности. Мое тело предавало меня каждую секунду глухими рыданиями, которые не скрыть никакими другими звуками.

Лотар потянул меня к себе. Я послушно шагнула, спотыкаясь о собственные ноги. Я почувствовала, как напряглись мышцы под его рубашкой. Ему требовались усилия, чтобы просто удержаться вертикально.

— Ты мог меня отдать страже... — прошептала я, чувствуя, как он прижимает меня к себе.

Я не соображала ничего. Холод ветра и раскачивающаяся петля виселицы все еще стояли перед глазами, наложенные на реальность. Я видела себя в камере, видела суд, видела его подпись на моем приговоре.

Лотар прижал меня к себе. К груди. Я слышала стук его сердца — ровный, человеческий, без прежнего звериного гула. Он больше не был драконом. Он отдал эту силу, чтобы не причинить мне вреда.

Если бы я знала… Я бы не воспользовалась материнским подарком. Но я не знала. Это… это глупая, ужасная случайность. Роковое стечение обстоятельств.

Я понимала, что для дракона такая рана — вопрос нескольких часов. Но для человека…

— Ты имеешь на это право, Сиби, — сказал он тихо. Его губы касались моих волос. — После всего, что я сделал… Если бы ты убила меня сейчас… Это было бы справедливо.

В его словах было принятие. Он взвешивал свою жизнь на весах и понимал, что чаша вины перевешивает.

— Помоги мне сесть, — попросил он. Не приказал. Попросил.

Я кивнула и тут же вспомнила, что он не сможет этого увидеть.

Я бережно провела его к креслу. Он опускался в него осторожно, словно человек, который забыл, как работает его собственное тело. Каждое движение давалось ему через преодоление. Он протягивал руку, ощупывая воздух, ища опору там, где раньше видел ее глазами.

Когда он наконец устроился, он откинул голову на спинку. Его лицо было бледным, искаженным болью. Кровавые слезы высохли, оставив темные, ржавые дорожки на коже, похожие на трещины на фарфоре. Теперь на его глазах была повязка. Белоснежный бинт. И она ничуть не портила его ледяной красоты. И внизу живота что-то предательски заныло. Эта повязка… Боже, что со мной?

Во рту все пересохло. Эта беззащитность красивого чудовища пугала, завораживала, вызывала чувство между желанием и жалостью.

Мне показалось, что я сошла с ума. Я смотрела на него, понимая, что чудовища больше нет. Есть он. Раненый. И эта мысль вызывала мучительную жалость и… желание. Коснуться его. Но что-то останавливало меня. Страх. Перед его сильной рукой, все еще способной убить одним движением.

Все, видимо, я совсем сошла с ума.

Я стояла рядом, не зная, что делать. Руки чесались. Хотелось вытереть эту кровь, которая подсохла на щеках. Хотелось исправить то, что я натворила. Но я не могла. Никакие слова не вернут ему свет.

Я опустилась на колени перед ним. Ковер был мягким, но мои кости ныли от холода, пробравшегося под кожу.

Сейчас, я даже не знала почему, мне хотелось быть ближе. Наверное, это благодарность за его ложь и страх, что как только я отойду от него, он расскажет правду. Какие ужасные мысли вертятся у меня в голове.

По телу пробежала лихорадка слабости. Но я пыталась успокоиться.

— Почему? — спросила я. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и ненужный. — Зачем ты солгал лекарю? Ты ведь мог сказать правду?

Я не знаю, зачем я спрашивала его об этом. Наверное, потому что внутри все еще неверие сжимало сердце. Я до сих пор не могла поверить в то, что он не обвинил меня.

Лотар повернул голову в мою сторону, на мой голос. Его закрытые веки дрогнули.

— Зачем? — послышался голос. Он протянул руку, а я дрожащими руками взяла ее, не помня себя. — Если бы это не случилось, я бы не смог держать тебя за руку.

Удар пришел не как физическое касание.

Это было словно раскаленное копье, вонзившееся прямо в сознание. Магия. Чёрная, плотная, вязкая. Она ударила мне в лицо, и мир вспыхнул белым пожаром, который мгновенно сменился абсолютной, непроницаемой тьмой.

Боль пришла с опозданием. Сначала исчезло зрение, потом пришло осознание потери, и лишь затем нервы завопили о помощи.

В глазницах словно рассыпали битое стекло. Каждое движение век отдавалось острой резьбой, будто под веки насыпали раскаленного песка.

Я закричал. Звук, вырвавшийся из моего горла, не принадлежал человеку. Это был хрип загнанного зверя, который понял, что капкан захлопнулся навсегда. Я инстинктивно вскинул руки к лицу. Под пальцами было мокро. Горячая жидкость текла по щекам, густая и липкая. Но это были не слезы. Я узнал запах крови.

Я попытался сделать шаг назад, чтобы опереться о стол, но нога наткнулась на ножку кресла, которого здесь быть не должно. Меня качнуло. Равновесие, всегда такое надежное, вдруг исчезло. Без точки опоры в поле зрения тело потерялось в пространстве.

— Лотар? — её голос пробился сквозь звон в ушах.

Звук шел откуда-то справа. Или слева? В темноте направления смешались. Я повернул голову, пытаясь сфокусироваться на голосе, но глаза, бесполезные и болезненные, не могли ничего ухватить.

Ее голос дрожал. В нём не было торжества победы, только леденящий душу страх.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно залитыми свинцом. Под ними пульсировала тупая боль, отдающая в виски. Я давил на них, пытаясь выдавить хоть искру света, хоть тень контура, но внутри черепа была лишь черная вата. Ничего. Пустота. Не было верха или низа. Не было расстояния. Только звук её дыхания где-то рядом.

Паника, холодная и острая, кольнула в живот. Не за себя. За неё.

Я слышал её дыхание. Оно было сбивчивым, рваным, словно за ней была погоня, и сейчас задыхалась от нехватки воздуха. Я улавливал каждый вдох, каждый хрипловатый выдох. Она стояла совсем близко, я чувствовал запах её страха — кислый, резкий, перебивающий аромат лаванды и крови.

Она боялась. И того, что сделала, и того, что будет дальше.

“Ты не должен вести себя как тряпка. Ты слышишь. Она сама едва живая!”, - стиснул зубы я до боли.

Я должен быть спокоен. Спокоен.

В коридоре уже слышался топот ног. Слуги. Лекарь. Шум нарастал, как приближающаяся буря.

— Ваша светлость! — голос дворецкого прозвучал где-то слева, слишком громко для моих обострившихся слухов. Я поморщился от звукового удара, словно меня ударили по ушам.

Я опустил руки. Кровь продолжала течь, оставляя соленые дорожки на губах. Нужно было говорить.

Нужно было контролировать ситуацию, даже если я не видел, где находится дверь, а где стена.

Я протянул руку вперед, чтобы нащупать опору, но пальцы царапнули пустоту. Стола не было там, где я его помнил. Или это я сдвинулся?

Темнота и полная дезориентация.

“Успокоился!”, - нарычал я на себя.

И, наверное, это единственное, что заставило меня взять себя в руки. Ты должен быть спокоен. Ради нее.

— Нет… — мой голос прозвучал глухо, чужой. — Никто не нападал.

Я почувствовал, как замер воздух в комнате. Они ждали объяснений.

Она ждала приговора. Я слышал, как часто бьется её сердце — где-то справа. Оно колотилось так сильно, что, казалось, я мог ощутить вибрацию кожей.

— Это медальон, — солгал я, и вкус лжи был горьким на языке, смешиваясь с железом крови. — Магия вышла из-под контроля. Обратный удар.

Я повернул голову туда, где, как я предполагал, стоял лекарь.

— А еще лучше, осмотрите мою жену. Мне кажется, помощь сейчас больше нужна ей, — приказал я, и в моем голосе прорезалась сталь, привычная команда, не терпящая возражений. — Я слышу ее всхлипы. Дайте ей что-нибудь успокоительное.

Если я ее чувствую, то дракон еще есть внутри… Он ее чувствует. И хочет не меньше меня.

Я слышал, как она всхлипнула. Тихо, подавленно. Этот звук резанул меня больнее, чем потеря зрения. Она плакала. Не от боли физической, я знал это. От тяжести вины.

Комната опустела, когда слуги увели лекаря, чтобы приготовить средства. Мы остались одни. Тишина снова сгустилась, но теперь она была другой. Не давящей, а напряженной, как натянутая струна.

Я слышал её движение. Шорох ткани. Неуверенные шаги. Она шла ко мне.

Я выставил руку вперед, ладонью вверх. Жест слепца, просящего подаяния. Мне было стыдно за этот жест, но я не мог найти её иначе.

Её пальцы коснулись моей ладони.

Они были холодными. Ледяными. Дрожащими.

Я сжал их. Нежно, но крепко, чтобы она не выдернула руку. Чтобы почувствовала: я здесь. Я не исчез.

В ее прикосновении не было любви. Я знал это. Я чувствовал, как напряжены её мышцы, как она готова отдернуть руку в любую секунду. Она делала это из жалости. Из чувства вины. Она думала, что должна поддержать того, кого покалечила.

Но мне было всё равно.

Пусть это будет вина. Пусть это будет страх. Пусть это будет милосердие палача к жертве, которая выжила. В этот момент, когда мир вокруг меня погрузился в вечную ночь, её рука в моей стала единственным источником света.

Я провел большим пальцем по её костяшкам, ощущая тонкую кожу, пульсацию вен под ней. Она была живой. Она была здесь. Она не убежала.

Я попытался встать с кресла. А потом сделал шаг в ту сторону, где, как мне казалось, стоял лекарь. Нога задела край ковра, и я едва не споткнулся. Пришлось судорожно взмахнуть рукой, чтобы не упасть. Пальцы наткнулись на холодный камень камина. Вот он. Значит, я стою спиной к окну. Я мысленно составил карту комнаты: камин слева, стол справа, она где-то между.

Голова начинала гудеть. Мозг, лишенный основного потока информации, лихорадочно пытался обработать звуки. Каждый шорох ткани, каждый скрип половицы становился событием. Это изматывало.

Я слышал, как она всхлипнула. Тихо, подавленно. Этот звук резанул меня больнее, чем потеря зрения.

Она плакала. Не от боли физической, я знал это.

От тяжести вины.

И я обнял ее, вдыхая запах ее волос.

Я провел ладонью выше, по её запястью, по рукаву. Мне нужно было «увидеть» её через пальцы. Узнать, цела ли она. Ткань платья была гладкой, под ней дрожало тепло тела.

Губы сами дернулись в подобии улыбки. Боль в глазах пульсировала, кровь засыхала на лице, превращая кожу в маску, но внутри разливалось странное, тихое тепло.

Я поднял свободную руку и коснулся её щеки. Кожа была влажной от слез. Я провел большим пальцем по её скуле, запоминая форму лица заново. Для меня она больше не была картинкой. Она стала рельефом. Теплым, живым рельефом под моими пальцами. Моим драгоценным рельефом.

— Почему? — спросила она. — Зачем ты солгал лекарю? Ты ведь мог сказать правду?

Её голос был рядом, совсем близко.

Я повернул лицо на звук.

— Зачем? — ответил я негромко. — Если бы это не случилось, я бы не смог держать тебя за руку.

Это была правда. Если бы я остался драконом, она бы никогда не подошла добровольно. Если бы я не ослеп, она бы видела во мне угрозу. А сейчас… Сейчас я был просто человеком, который нуждается в ней, чтобы сделать шаг.

В моем голосе не было горечи, только странное, извращенное счастье.

Я чувствовал, как она замерла. Как её дыхание снова сбилось. Она не знала, что ответить.

Теперь я не мог видеть ее бледное лицо, красивые глаза, волосы. Теперь оно навсегда останется у меня в памяти.

Теперь в моем мире существовало только прикосновение.

«Держи меня, Сиби, — мысленно попросил я, и в этом просьбе было больше мольбы, чем во всех моих молитвах за последние годы. — Просто держи. Пока я не привыкну к новому миру!»

Я не сказал ей, что этот новый мир мне не нужен без неё. Что если её рука исчезнет, тьма станет абсолютной. Что её вина была лучшим подарком, который я мог получить. Как бы жестоко это ни звучало. Потому что вина привязывает крепче любви. Может, это даст шанс.

Я знаю, что сейчас ее трясет. Я это чувствую. Но разве мог я мечтать, чувствовать, как она прижимается ко мне? Это шок, паника, ужас.

Я знал, что они пройдут. Сейчас она не осознает своих поступков. Она послушна своей вине.

И пока она стояла рядом, сжимая мою ладонь в своих дрожащих пальцах, я понял: я готов был ослепнуть снова. Лишь бы она не отпускала.

Она держала мою ладонь. Я чувствовал, как её пальцы теплеют. На секунду мне показалось, что она останется. Что тьма больше не страшна, пока мы вместе. Но потом я услышал, как сбивается её дыхание. Как учащается стук сердца. Она испугалась собственной смелости.

И отпустила.

Я услышал, как удаляются ее шаги. Звук удалялся: вот он у двери, вот уже в коридоре. Я хотел крикнуть, попросить остаться, но горло сжало спазмом гордости.

И мир померк окончательно.

Коридор казался бесконечным туннелем, выложенным черным мрамором.

Каждый мой шаг отдавался гулким эхом, словно я шла не по полу, а по пустой бочке. Воздух здесь был тяжелым. Или просто мне было тяжело дышать.

Я зажала ладонь в кулаке, чувствуя, как острые грани материнского амулета впиваются в кожу. Он был холодным. Подозрительно холодным для камня, который только что совершил ужасное.

Казалось, он высасывает тепло из моей ладони, заменяя его ледяной пустотой.

Что я наделала?

Я ведь думала, что он просто отбросит его… Или еще как-нибудь приведет в чувство.

Но таких последствий я не ожидала.

Мысль пульсировала в висках синхронно с ударами сердца. Я ослепила его. Не просто ранила — стерла ему мир. И он… он прикрыл меня. Солгал врачу. Спас от виселицы ту, что превратила его в инвалида.

Желудок свело спазмом. Меня согнуло пополам прямо на лестничном пролете. Я оперлась рукой о холодные перила, чувствуя, как подступает тошнота. Горло обожгло. Я не могла оставаться здесь. Не могла просто сидеть сложа руки.

Я выпрямилась, вытирая ладонь о бархат платья. На ткани осталось темное пятно. Кровь? Или просто тень?

Я соображала туго.

— Карету, — мой голос прозвучал хрипло, словно я проглотила горсть битого стекла, расцарапав себе горло в кровь.

Я спустилась в холл, где замерли слуги. Они смотрели на меня с тем же выражением, с каким смотрят на пожар.

— Мне нужна карета! Немедленно!

Дворецкий — не Эдгар, местный, лантериевский — сделал шаг вперед. Его лицо было бледным, но маска невозмутимости еще держалась.

— Мадам, — он поднялся ко мне по лестнице. Служанка тут же подала ему плащ. Теперь он протягивал плащ мне. Ткань была тяжелой, теплой. — Сейчас подадут карету. Может, вы наденете плащ? На улице ветер…

Я даже не посмотрела на ткань. Мне было все равно. Холод снаружи ничто по сравнению с тем льдом, что застыл у меня в груди.

— Нет, — я отмахнулась, словно отгоняла назойливую муху. От всего лишнего. От заботы, от тепла, от лишних движений.

— Позаботьтесь пока о нем, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Он… ему нужна помощь.

Дворецкий замер. В его глазах мелькнуло понимание. И даже уважение. Хотя я его не заслужила.

— Карета для мадам! — распорядился он, и его голос прорвал оцепенение слуг.

Я выдохнула. Воздух вышел рваным клочком, словно я поперхнулась им.

Я не могла просто сидеть сложа руки. Я должна ехать к маме. Только она знала, что это за камень. Только она знала, как обратить вспять то, что я натворила.

Быть может, она сможет мне помочь? Или хотя бы скажет, что это не окончательно. Что драконья кровь восстановит зрение. Или какое-нибудь зелье.

Карета ехала слишком долго. Каждая секунда ожидания растягивалась в мучительную вечность.

Когда наконец дверца распахнулась, я забралась внутрь, не дожидаясь, пока дворецкий или кто-то из слуг подсадит меня, как полагается этикетом. Подол платья застрял в дверях, ткань треснула, но я даже не оглянулась.

Слуга выбежал следом за мной, растерянный, с протянутой рукой, но я уже кричала адрес кучеру.

— Дом леди Шенделл! Трогай!

Слуга так и остался в растерянности маячить на ступенях, уменьшаясь в окошке, как и само поместье.

Карета неслась домой. Колеса стучали по булыжнику, и каждый удар отдавался в моих зубах. Меня качало, но я не чувствовала тела. Паника еще глушила меня, глушила звуки вокруг. Стук копыт превратился в гул, ветер за окном — в шипение змеи.

Я не могла сосредоточиться ни на чем.

Взгляд скользил по бархатной обивке, по теням, пляшущим на стенах, но не мог остановиться ни на чем.

Я пыталась дышать глубоко. Вдох. Выдох. Но воздух казался слишком плотным, словно вода. Легкие горели.

В ладони пульсировал амулет. Он больше не был просто камнем. Он стал частью меня. Тяжелым, холодным грузом, напоминающим о цене, которую заплатил Лотар. Я гладила его большим пальцем, чувствуя шероховатости оправы.

Прости. Прости. Прости.

Я задыхалась этим словом, захлебывалась им.

И вот показалось знакомое поместье. Ограда, ворота, силуэт дома на фоне серого неба. Карета еще не успела затормозить, как я уже дернула ручку дверцы.

— Стой! — крикнула я, но кучер не успел.

Я вылетела из кареты, даже не дав ей остановиться полностью. Ноги подкосились, но я удержала равновесие, инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Гравий хрустнул под подошвами.

Я стучала в дверь, как одержимая. Костяшки побелели. Стук звучал глухо, требовательно, нарушая тишину уютного предместья.

Дверь открылась быстрее, чем я ожидала.

На пороге застыл запыхавшийся и изумленный Эдгар.

Я поняла, что он бежал к двери, по его дыханию, по тому, как он поправлял воротник на ходу. Дверь распахнулась, и удивленный взгляд дворецкого замер на мне.

Он выглядел старше, чем вчера. Или это свет так лгал? Морщины у глаз стали глубже, плечи сутулее.

— Позови маму, — прошептала я, и в этом шепоте было больше мольбы, чем в любом крике.

Я шагнула вперед и обняла его. Крепко, словно родного.

Эдгар опешил. Его руки повисли в воздухе. Его еще не обнимали с порога. Он еще не знал, что я уже в курсе их тайны. Что я знаю, кто мой настоящий отец. Я чувствовала, как напряглись его мышцы под жесткой тканью ливреи. Как замерло сердце под моей ладонью, прижатой к его груди.

— Ми-ми… леди… — начал он, но я уже отстранилась.

На секунду я почувствовала боль от мысли, что все это время вместо “доченька” он должен называть меня “миледи”. Чтобы ни у кого не возникло сомнений по поводу моего происхождения.

Мне нужно было движение. Мне нужно было куда-то деть энергию, которая сжигала меня изнутри. Я прошла в гостиную, не оглядываясь.

Здесь пахло лавандой и старой бумагой. Знакомый запах безопасности, который больше не казался безопасным.

Горничная метнулась ко мне с подносом.

— Чай, миледи? Вам нужно согреться…

— Нет, — я отказалась от чая, даже не посмотрев на чашку. Пар поднимался над фарфором, размывая очертания комнаты. — Не нужно ничего.

Я расхаживала по гостиной, отказываясь от тепла, от заботы, от иллюзии покоя. Мои шаги отдавались гулко на паркете.

Не заслужила. Я так для себя решила. Я приехала сюда не чай пить.

Я считала шаги. Один. Два. Три. Поворот. Один. Два. Три.

Если я остановлюсь, меня накроет. Если я сяду, я почувствую тяжесть вины и вспомню кровавые слезы на его лице.

— Сибилла?

Голос матери прозвучал с лестницы. Я замерла. Обернулась.

Она стояла на верхней ступеньке, держась за перила. На ней был тот же зеленый халат, что и вчера, но теперь он казался не таким аккуратным, словно она накинула его наспех, не давая горничной шанса его поправить. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было удивления. Только страх.

Она знала. Еще до того, как я открыла рот, она уже знала, зачем я приехала.

— Мама, — я сжала амулет в кулаке так сильно, что металл впился в кожу до боли. — Ты не представляешь, что я натворила…

Я разжала дрожащий кулак. На моей ладони лежал черный камень, пульсирующий тусклым, болезненным светом, словно раненое сердце.

Мать сбежала по лестнице, вбегая в комнату.

— Ты убила его? — прошептала мать, глядя мне в глаза.

— Я ослепила его, — голос звучал чужим, плоским, будто его выдавили из меня под прессом. — Я воспользовалась медальоном. Я хотела защиты… А вышло…

Я подавилась словом. Мне буквально не хватило воздуха.

Мать не бросилась ко мне. Не обняла. Не спросила, как я себя чувствую. Она отшатнулась, словно я держала в руках не камень, а заряженный пистолет, направленный ей в лоб.

Её лицо, еще минуту назад искаженное раскаянием, побелело. Не той благородной бледностью, которую она культивировала годами, а мертвенной, восковой бледностью трупа.

— Ты не понимаешь… — прошептала она, и в её голосе не было жалости к Лотару. Только липкий, удушающий страх. — Ты не понимаешь, что ты сделала! Теперь он не просто муж, которого можно усовестить. Ты сделала его слепым! Ты покалечила Верховного Судью Империи!

Я и правда не понимала, куда она клонит. В голове звучало лишь: «Можно ли как-то все вернуть как было?».

Она задохнулась. Рука метнулась к спинке кресла, пальцы впились в резное дерево так, что костяшки побелели. Она хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Он может уничтожить тебя… — выдохнула она, и в её глазах плясала паника. — Нас всех.

Дверь распахнулась. Эдгар вбежал в комнату из коридора. Его взгляд метнулся от матери, цепляющейся за мебель, ко мне, стоящей с черным камнем в руке.

— Останься, — прошептала мать, не отрывая от него взгляда. Она глотала воздух с трудом, каждое дыхание давалось ей как преодоление. — Я ей сказала правду. Про нас. Про неё.

Эдгар замер. Его плечи опустились, словно с них сняли невидимый груз, но тут же напряглись снова. Он посмотрел на меня. В его глазах не было осуждения. Только бесконечная, тихая печаль и тревога.

Это меняло всё. Раньше мать была холодной леди, которая отправляла меня обратно в клетку ради репутации. Теперь она была сообщником. Мы все держались на тонкой нити тайны.

— Нет. Он не сказал никому… Он не сказал, даже когда доктор спросил его о том, как это вышло, — прошептала я, и мои колени наконец подогнулись. Я опустилась на ковер, чувствуя, как холод пола проникает сквозь ткань платья. — Он солгал. Ради меня.

— Да! — голос матери дёрнулся, стал визгливым. Она тут же одумалась, боясь, что получилось слишком громко, и понизила голос до хриплого, взволнованного шёпота. — Но сейчас он может передумать! В любой момент! Он человек, Сибилла! Ослепленный, униженный человек! Может, он уже подписал документы о твоем аресте! Может, стража уже выехала! За тобой!

Я сжалась в комок. Страх, холодный и острый, пронзил живот. Виселица. Темница. Позор. Это было не просто словами из книг. Это было реальностью. В этом мире это было более чем реально.

Эдгар сделал шаг ко мне. Его руки в белых перчатках осторожно обняли меня. Он не спрашивал. Он просто закрыл меня от взгляда матери, стал щитом.

— Не пугай её, Эллида! — произнёс он тихо, но в его голосе прозвучала сталь. — Малышка трясётся. И ей и так страшно. Ну всё. Тише… Сейчас всё решим…

Мать вздрогнула от имени. Она редко позволяла ему называть себя так при мне. Границы рушились вместе с нашим миром. Рушилось всё… Мир вокруг рушился осколками.

— Я хочу знать, могу ли я это исправить? Может, может, бабушка говорила что-то об этом? Как сделать всё как было? — задыхаясь и путаясь в мыслях, прошептала я, с мольбой глядя на мать.

Ну скажи… Ну скажи… Прошу тебя. Скажи, что это можно вернуть назад…

— Принеси чай, — прошептала мать, хватаясь за грудь. Её пальцы судорожно сжали ткань халата. — Пожалуйста, Эд… А не то я умру… И проверь, не подслушивает никто из слуг? Закрой двери.

Эдгар кивнул. Его взгляд задержался на мне секунду дольше, чем нужно. В этом взгляде было обещание: я вернусь, я защищу. Затем он вышел, плотно прикрыв дверь.

Щёлчок замка прозвучал как выстрел. Мы остались одни. Тишина в комнате сгустилась, стала вязкой, наполненной запахом старых лекарств и увядших цветов.

— Слушай, — голос матери стал хриплым, лишённым эмоций. Она смотрела не на меня, а на портрет над камином. На строгого мужчину с холодным взглядом. Моего «отца». — Добей его. Не оставляй… Я добила… своего мужа.

Она кивнула на портрет.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Холод пробрался под кожу, замораживая вены.

— Ты… ты убила его? — прошептала я. В ушах зазвенело. — Ты говорила, что у него сердце не выдержало. Что он просто… умер.

— Да, я убила его. Своими руками. При помощи этого медальона. — Она повернулась ко мне. В её глазах не было раскаяния. Только холодная решимость человека, который однажды уже переступил черту. — Иначе бы он убил бы тебя. Тебе было два года. И кто-то из его родственников напел, что ребенок на него не похож. И он решил устроить проверку. Притащил какую-то фамильную штуку. И устроил магическую проверку. Нас спасло, что проверку он проводил в одиночестве. Мало ли. Не хочется быть посмешищем!

Мать захлебнулась болью воспоминаний. Она провела рукой по горлу, словно там все еще была петля.

— Я захожу в комнату, а он… Это было ужасно. Я думала, что не переживу. «Да как ты смела! Я выброшу на улицу! Твоего выродка!» — слышала я его голос. Он хотел вышвырнуть тебя на улицу. Потому что не собирался кормить лишний рот. Потому что брезговал чужим ребенком. Хотя ты называла его папой и тянула к нему руки. Он оттолкнул тебя: «Иди к своему настоящему отцу, выродок маленький! Я не твой отец! Магия точно показала!». И он собирался выбросить тебя в грязь. В нищету. Но я не дала.

Она сделала шаг ко мне. Её тень накрыла меня.

— Он ударил меня, когда я встала между вами. Сказав, что со мной будет отдельный разговор. Он еще был пьян к тому же. И тогда я воспользовалась медальоном. Он упал на ковер, и мы были спасены. Не только мы, но и репутация.

История пробегала мурашками по коже, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Я не могла поверить, какие тайны скрывает дом Шенделл. Под слоем лака и респектабельности гнила кровь. Мы были не аристократами. Мы были выжившими. Убийцами.

— Так что убей его, — прошептала мать. Она наклонилась, её пальцы коснулись моего подбородка, заставляя поднять взгляд. — Убей, пока не поздно. Не верь ему. Не вздумай пожалеть.

Я дрожала и не могла остановить дрожь. Мои зубы стучали друг о друга.

— Ты дрожишь, словно совершила преступление, — мать вырвала камень из моей ослабевшей ладони. Она проверяла черноту, вращая его в пальцах. — Но ты лишь воспользовалась оружием, которое я тебе дала. Ты все сделала правильно.

— Он ослеп, мама! Из-за меня! — выкрикнула я, и слезы наконец хлынули, горячие и соленые. — Он не защищался! Он стоял и позволял мне это сделать! Я должна все вернуть все, как было.

Я сбивчиво ей все рассказала.

— И сейчас он беззащитен. Дракон уснул. Он не сможет защитить себя. — Мать смотрела на меня в упор, и в её глазах не было ужаса, только прагматизм. Холодный расчет, который всегда пугал меня больше всего. — Слушай меня внимательно. Сейчас ты вернешься туда. И закончишь начатое.

— Ты с ума сошла?! — я отшатнулась, словно она предложила мне выпить яд.

— Я сошла с ума много лет назад, когда пожалела своего мужа однажды. И что я получила? Годы унижений. Страх. Жизнь в золотой клетке и вечно пьяную скотину, которая вытирала об меня ноги. — Она сжала мое плечо. Её пальцы были холодными, но хватка железной. — Лотар Лантери — герцог. Если он умрет сейчас, без наследника, его титул и богатства перейдут к вдове. К тебе.

Она произнесла это так просто, словно обсуждала погоду.

— Ты будешь свободна, Сибилла. Богата. Никто не посмеет тронуть вдову Великого Герцога. Ты сможешь жить открыто. С такими деньгами ты можешь плевать на репутацию и условности. Ты всегда будешь желанным гостем на любом мероприятии. Даже если будешь вести себя как последняя распутница. Богатство и титул превращают любое преступление в милую особенность. Ты сможешь жить как хочешь. С Эдгаром. Со мной. Без оглядки на сплетни. Или выйти замуж по любви! Как решишь!

— Ты предлагаешь мне стать убийцей? — Я смотрела на неё, и мне казалось, что я вижу её впервые. Не мать. Хищницу.

— Я предлагаю тебе стать хозяйкой своей судьбы. — Она выпрямилась, поправляя воротник. Маска леди Шенделл возвращалась на место, скрывая трещины. — Он причинил тебе боль. Он держал тебя в клетке. Разве это не справедливо? Око за око. Тьма за тьму.

Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Но мне казалось, что я вижу на них кровь. Кровь Лотара. Кровь отца.

— Он защищал меня, — прошептала я, но голос звучал неуверенно.

— Он защищал свою собственность, — отрезала мать. — Не путай. У тебя есть выбор, дочь. Либо ты возвращаешься и становишься жертвой ослепленного зверя, который рано или поздно сорвется. Это он пока не осознал, что произошло. Погоди… Он подумает… И тогда тебе не сдобровать! Либо ты берешь власть.

Она положила черный камень мне обратно в ладонь. Он был тяжелым. Тяжелее, чем раньше. Словно впитал в себя вес двух смертей.

— Подумай об этом, — сказала она тихо. — Пока Эдгар не вернулся. Пока стража не приехала. Решай, кто ты. Жертва… или вдова. Мертвые не рассказывают правду. Мертвые уносят тайны в могилу.

Я смотрела на камень. В его глубине мерцала тьма. И в этой тьме я увидела отражение своих глаз. Испуганных. Но в них уже теплилась искра чего-то нового. Чего-то страшного.

За окном завыл ветер. Где-то вдали, в направлении поместья Лантери, вспыхнула молния.

Я сжала камень.

Мать стояла напротив, и её взгляд был холоднее, чем любая магия, заключенная в этом проклятом артефакте.

Она ждала. Ждала, что я стану вдовой.

Ждала, что я сделаю выбор в пользу власти, а не его жизни.

— То есть, это никак нельзя обратить вспять? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. В нем не было надежды, только отчаянная попытка найти хоть какую-то зацепку. — Магия дракона... Бабушкины слова... Нет никакого способа вернуть ему свет?

Мать покачала головой. Движение было едва заметным, но оно упало на меня тяжелее каменной плиты.

— Никак, — произнесла она. — То, что умерло внутри него, не воскреснет. Ты ослепила человека, Сибилла. Не зверя. Человека. И это навсегда.

Её слова звучали приговором. Не ему. Мне.

Я стала тем, кто лишил света Верховного Судью Империи. В любом другом случае это означало бы эшафот. Но здесь, в этой гостиной, пахнущей старой пылью и увядшими цветами, это означало лишь одно: я связана с ним навсегда. Узами вины, которые крепче любых брачных клятв.

Я не ответила. Не смогла. Просто развернулась и вышла из комнаты, сжимая камень так сильно, что грани впивались в кожу, напоминая о том, что я сделала.

В дверях я едва не столкнулась с Эдгаром. Он стоял там, словно тень, ожидая окончания нашего разговора. В руках он держал поднос с остывшим чайником.

— А чай? — спросил он тихо. Его голос дрогнул. — Вы же... вы не выпили ни глотка.

Я посмотрела на него. На морщины у его глаз, которые сегодня казались глубже, чем обычно. На седые пряди, выбившиеся из безупречной прически. Он выглядел уставшим. Не так, как слуга, который много работал. А так, как человек, который несет слишком тяжелый груз.

— Мне пора, — прошептала я, обходя его.

Он сделал шаг в сторону, преграждая путь. Не грубо. Мягко. Но настойчиво.

— Миледи, — он опустил поднос на столик в коридоре. Фарфор звякнул, звук прозвучал слишком громко в тишине дома.

— Давай ты не будешь звать меня “миледи”, — я подняла на него взгляд. — Понимаешь? Мне нужно вернуться. Я должна... исправить это.

Эдгар вздохнул.

— Я не могу, не смею называть вас иначе, — улыбнулся он.

Он не стал меня удерживать. Не стал говорить о безопасности или о том, что герцог может быть опасен. Он просто посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было осуждения. Только бесконечная, тихая печаль и что-то еще... Что-то теплое, что я не чувствовала уже очень давно.

— Слушай свое сердце, — прошептал он.

Его рука поднялась, словно он хотел коснуться моего плеча, но замерла в воздухе. Дворецкий не имел права касаться хозяев без необходимости.

— Твоя мама много пережила. Страх делает людей жестокими. Иногда он плохой советчик. Просто слушай сердце. Что оно скажет, то и есть правда... Даже если это будет неудобно. Даже если это будет больно.

Я замерла. Сердце. Оно билось где-то в горле, тяжелое и гулкое. Оно не кричало «беги». Оно не шептало «убей». Оно тянуло меня назад. В темноту. К нему.

Я сделала шаг вперед и обняла Эдгара. Крепко. Прижимаясь лицом к его жесткому камзолу, пахнущему стиральным порошком и чем-то родным, домашним. Он замер, его руки повисли вдоль тела, но через секунду он осторожно, почти невесомо, положил ладонь мне на затылок.

— Спасибо, папа, — прошептала я так тихо, что сама едва услышала.

Его тело напряглось. Я почувствовала, как под моей щекой дрогнули мышцы его груди. Он не сказал ни слова. Не подтвердил. Не отверг. Но когда я отстранилась, я увидела, как по его щеке скатилась слеза. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони, словно это была пыль.

— Карета готова, — произнес он хрипло. — Я распоряжусь, чтобы вас проводили.

Я вышла из дома, не оглядываясь. В карете было темно.

Колеса стучали, отмеряя секунды, которые приближали меня к нему. Я не бежала от него на этот раз. Я возвращалась. Не потому что меня заставили. А потому что я знала, что должна искупить свою вину.

Поместье Лантери встретило меня гробовой тишиной. Слуги шарахались в стороны, увидев меня, словно я была призраком, вернувшимся с того света. Я не стала ничего объяснять. Не стала спрашивать, где он. Я знала, где он.

— Как он? — спросила я дрогнувшим полушепотом у дворецкого. — Он никого не хочет видеть, кроме вас, — прошептал дворецкий и осекся. Неловкая пауза повисла перед тем, как дворецкий стал извиняться.

— Понятно, — кивнула я, похлопав его по рукам.

Я поднялась по лестнице. Каждый шаг отдавался в висках. Дверь в его спальню была приоткрыта. Я толкнула её.

В комнате пахло лекарствами, кровью и озоном. Тот запах, который всегда сопутствовал ему. Но теперь к нему примешивался запах лекарства. Неприятный, напоминающий о произошедшем.

Он сидел в кресле у камина. На его глазах была повязка. Белоснежная, контрастирующая с его бледной кожей. Он не повернул голову на звук шагов. Он просто сидел, неподвижный, словно статуя, у которой украли зрение.

Меня затрясло. Вина накрыла с головой, горячая и липкая.

— Я... я здесь, — прошептала я. Голос сорвался. Я прислушалась к себе, как говорил Эдгар. Сердце билось часто, болезненно. — Я... я искала способ... Я...

Я сделала шаг вперед. Паркет скрипнул под моей ногой. Он вздрогнул. Его пальцы сжались на подлокотниках кресла.

Он что? Спал? Или нет? Теперь понять это было непросто.

Я подошла ближе. Остановилась рядом. Моя рука поднялась, но замерла в воздухе. Я боялась взять его за руку. Боялась, что мое прикосновение обожжет мою израненную душу. А потом испугалась, что он отдернет руку. Но сердце шептало: «Возьми».

Я коснулась его пальцев. Робко. Осторожно. Словно готовая отдернуть руку в любую секунду.

Его ладонь была теплой. Живой.

Он медленно повернул ладонь и сжал мою руку. Крепче, чем я ожидала. В этом жесте не было агрессии. Было отчаяние. Якорь в темноте.

— Давай так, — произнесла я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу. — Я буду с тобой, пока... пока не удастся вернуть тебе зрение. Это... это мой долг. Ухаживать за тобой.

Я говорила эти слова, вкладывая в них твердость, которой не чувствовала. Я говорила о долге, о вине, об искуплении. Но внутри, глубоко под слоем страха, шевелилось что-то другое. Что-то теплое и пугающее.

— Договорились, — выдохнул он. Его голос был тихим, лишенным прежней металлической нотки.

— Я никуда не уйду, пока ты не поправишься. Это — моя вина. И я должна её... искупить, — прошептала я, пытаясь попросить у судьбы сил. Вина давила на меня плитой. Но я пыталась дышать под ней.

Он поднес мою руку к своим губам.

Зачем? Зачем он так делает? Сердце вздрогнуло.

Я почувствовала тепло его дыхания на коже, шероховатость губ. Меня пронзило током. Я сжала челюсть, потому что боль рвется наружу — не физическая, а та, что разрывает грудь на части. Я не должна была чувствовать это. Не сейчас.

— Спасибо и на этом, — прошептал он, отпуская мою руку.

«Я должна помочь ему. Или ухаживать за ним, пока доктора не смогут ему помочь. Способ ведь есть! Наверняка есть!», — лихорадочно думала я, убирая руку в складки платья, чтобы скрыть дрожь.

Я смотрела на него. На повязку. На то, как он напряженно вслушивается в тишину, пытаясь понять, где я нахожусь. Я пыталась представить, что он чувствует. Мир без ориентиров. Мир, где пространство потеряло форму.

— Тебе больно? — спросила я тихо-тихо.

— Нет. Уже не больно, — он слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к собственным ощущениям. — Просто чувство такое, что я потерялся в пространстве. Будто я в лодке посреди океана, и нет ни звезд, ни берега.

— Давай ты поспишь? — шепнула я, делая шаг ближе. — Завтра доктор придет и посмотрит. Я думаю, что способ вернуть тебе зрение существует. Я уверена.

Это была ложь. Я не была уверена. Но ему нужна была надежда. Хотя бы крошечная искра.

— Я помогу тебе дойти до кровати.

Я протянула ему руку снова. Он принял её, опираясь на меня всем весом. Он был тяжелым, твердым, реальным. Мы сделали несколько шагов. Он споткнулся о ковер, но я удержала его.

У кровати я попыталась помочь ему снять камзол. Мои пальцы коснулись пуговиц.

Он остановил мою руку. Его хватка была железной.

— Я слепой, а не беспомощный, — услышала я в его голосе сталь. Тень прежнего герцога. — Я справлюсь.

Он раздевался сам. Движения были неуверенными, медленными. Он искал одежду руками, ощупывал ткань. Это было мучительно смотреть. Я стояла рядом, сжав руки в кулаки, чтобы не броситься помогать снова. Чтобы не унизить его окончательно.

Когда он остался в одной рубашке и штанах, я помогла ему лечь. Он опустился на подушки, и его тело наконец расслабилось. Тьма, казалось, сгустилась вокруг него, но дыхание стало ровнее.

— Спасибо, — прошептал он уже на грани сна.

Я отступила в тень комнаты. Села в кресло в углу, откуда могла видеть его силуэт. Я сидела там, не двигаясь. Слушала, как выравнивается его дыхание. Как стихает скрип кровати.

Когда я услышала ровный звук сна, я тихо встала. Я не ушла. Я просто подошла к окну. За стеклом была ночь. Такая же черная, как та, что теперь живет внутри него.

Я посмотрела на свою ладонь. Там, где он поцеловал меня, кожа все еще горела.

— Помни о долге! — прошептала я себе. — Я буду с ним до тех пор, пока он не сможет видеть. Если надо, я стану его глазами. А потом… потом я попрошу развод. Уйду. Наверное…

— Вы идете спать, госпожа? — голос горничной прозвучал словно из-под воды.

Я вздрогнула, вырываясь из оцепенения. Девушка стояла в дверях, опустив глаза. В её позе читалась привычная покорность, но теперь, когда я вгляделась внимательнее, я увидела там и нечто иное. Осторожность. Они все знали. Слуги всегда знают больше, чем говорят. Я вздрогнула при мысли, что они могли что-то заподозрить.

Теперь я понимала, что хозяйка в этом доме — я. По крайней мере, пока он беспомощен. И эта власть давила на плечи тяжелее любого титула. Я должна была научиться быть хозяйкой. И сиделкой.

— Нет, — отмахнулась я. Голос прозвучал хрипло, неуверенно.

Она кивнула, взгляд её скользнул по кровати, где неподвижно лежал Лотар. Его дыхание было ровным, но слишком тихим для дракона. Или для человека, который привык занимать собой всё пространство. Теперь он казался меньше. Словно темнота съела часть его величины.

Дверь тихонько прикрылась, отрезая меня от коридора. Щелчок замка прозвучал тихо, словно боясь потревожить покой.

Я осталась одна. С ним. И с этой давящей, ватной тишиной.

Что ж. Надо понять. Нельзя заботиться о человеке, если не знаешь, в каком аду он существует.

Я подошла к креслу, в котором он сидел последние часы, и опустилась в него. Посидела минуту, слушая, как бьется мое сердце. Потом встала.

— Глупость, — прошептала я в пустоту.

Но руки уже тянулись к лицу. Я глубоко вздохнула, набирая в легкие воздух, пахнущий лекарствами и его кожей, и плотно зажмурилась.

Тьма не пришла постепенно. Она ударила. Словно кто-то выключил свет не в комнате, а внутри моего черепа. Мгновенно потерялась глубина. Исчезли ориентиры. Комната, которую я едва знала, превратилась в минное поле.

Я сделала шаг. Нога повисла в воздухе, не находя опоры секунду дольше, чем положено. Желудок неприятно сжался. Инстинкт кричал: «Открой глаза! Немедленно!». Это было физическое требование безопасности, заложенное в мозгу миллионами лет эволюции. Лишение зрения воспринималось телом как смертельная угроза.

Я запретила себе. Веки остались сомкнутыми.

— Так, — выдохнула я. — Где стол?

Я вытянула руки вперед, словно слепая нищенка. Пальцы дрожали. Воздух казался плотным, сопротивляющимся. Я шла медленно, шаркая ногами по ковру, чтобы не споткнуться.

Чувство было ужасное. Липкое. Словно я снова была в том подземелье, но теперь меня не держали цепи. Меня держал собственный страх. Я не видела угрозы, и поэтому воображение рисовало её везде. Каждый шорох — шагом приближающегося врага.

— Ай! — простонала я, ударившись бедром о твердое дерево.

Боль вспыхнула резкая, горячая. Я отшатнулась, инстинктивно открывая глаза, но тут же снова зажмурилась. Нет. Нельзя.

— Угол стола, — прошептала я, растирая ушибленное место. — Запомнили.

Сердце колотилось где-то в горле. Это было больно. Обидно. И страшно. Но я сделала всего три шага. Он жил так уже несколько часов. Сколько времени прошло с момента, как погас его мир?

Я ощупала стол. Гладкий лак, острые грани. Потом попыталась направиться к двери. Нога задела что-то мягкое, но твердое внутри. Кресло. Спинка оказалась ниже, чем я ожидала. Я чуть не перелетела через него, потеряв равновесие.

Меня замутило. Не от боли, от дезориентации. Вестибулярный аппарат сходил с ума, не получая визуального подтверждения положения тела в пространстве. Я прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь успокоить дыхание.

Так, запомнили. Кресло.

Каминную полку я нашла сразу. Она выступала из стены, холодная и неумолимая. Я провела пальцами по резьбе. Здесь он стоял, когда вошел врач. Здесь он искал опору.

Я шла дальше, вдоль стены. Обои шершавые под подушечками пальцев. Текстура стала моими глазами.

Еще одно кресло! Сколько же тут кресел... Понаставили, понимаешь! ловушек для слепого.

Потом я чуть не перевернула низкий столик. Нога зацепилась за ножку. Я успела ухватиться за край, чтобы он не упал. Шум мог разбудить его.

Страх, что он проснется, пронзил меня острее, чем ушибы. Не потому что я боялась его гнева. А потому что хотела, чтобы он поспал и не хотела, чтобы он понял, что я пытаюсь примерить его боль на себя. Это было слишком интимно. Слишком похоже на признание.

Так я дошла до двери, ощупывая косяк. Только когда пальцы нашли холодную ручку, я позволила себе вдохнуть.

Открыла глаза.

Свет ударил больно. Черные мушки заплясали перед зрачками, сужаясь и расширяясь. Чувство реальности вернулось ко мне медленно, словно я всплывала с глубины. Ноги стали ватными. Я оперлась о стену, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

Это так страшно. Боги, как он это выдерживает? Как он сохраняет это спокойствие, эту сталь в голосе, когда внутри, наверное, все кричит от ужаса потери контроля?

Я вышла в коридор. Свет светильников казался слишком ярким, неестественным. Я поправила платье, стирая с лица следы слез. Я не должна позволять себе слабость. Не сейчас.

В холле было пусто. Часы мерно отсчитывали секунды. Я направилась к комнате дворецкого. Все комнаты дворецких располагались приблизительно в одном и том же месте. Дворецкий по правилам спали отдельно от остальных слуг.

Свет под дверью отсутствовал, но я знала — он не спит. Они никогда не спят, пока хозяева не улягутся окончательно.

Я постучала. Тихо.

Дверь открылась почти сразу. Дворецкий стоял в жилете, без сюртука. Его лицо было непроницаемым, но глаза внимательно изучали меня.

— Госпожа? — он слегка поклонился. — Чем могу быть полезен?

— Мне нужна помощь, — прошептала я. Я была не уверена, что делаю. Может, это даже неправильно. Может, это оскорбит его гордость. Но я не могла оставить острые углы там, где он ходит.

— Какая, госпожа? — удивился дворецкий. В его голосе не было подозрения, только готовность.

Я оглянулась на коридор. Тишина.

— Мне нужно обить мягким острые углы в его комнате. Стол, камин, ножки кресел. Но тихо. Так, чтобы он не заметил, пока спит. — Я сделала, подбирая слова. — Мне нужны подушки. Или плотная ткань. Вата. Что-то, что смягчит удар.

Дворецкий моргнул. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Он понял. Он понял, что я не просто исполняю долг. Я пытаюсь защитить хозяина.

— Сейчас сделаем, — кивнул он тихо. — Есть специальные чехлы для мебели. Из бархата. Мы используем их, когда в доме маленькие дети. Они не будут бросаться в глаза.

— Спасибо, — выдохнула я. Плечи опустились. — И... никто не должен знать. Кроме вас.

— Разумеется, госпожа.

Он закрыл дверь. Я осталась стоять в коридоре. В руке я сжимала край платья, словно спасательный круг.

Я вернулась в комнату. Лотар не шевельнулся. Я подошла к кровати, глядя на его лицо. В полумраке оно казалось высеченным из мрамора. Повязка на глазах казалась слишком белой, слишком чистой на фоне этой темноты.

Я села в кресло рядом. Теперь я знала, где оно только и ждет, чтобы перевернуться. Я знала, где угол стола. Я знала, где подстерегает опасность.

— Я буду твоими глазами, — прошептала я в тишину.

Это не было клятвой любви. Это было признание вины. И обещание, что я исполню свой долг.

За окном начинало светать. Серый рассвет скользнул по полу, не достигая кровати. Я сидела, не смыкая глаз, слушая его дыхание. И впервые за все это время мне не хотелось бежать. Мне хотелось остаться. Чтобы, когда он проснется в темноте, он не чувствовал себя одиноким.

Ведь я хорошо знала, что такое темнота и ужас одиночества.

Тьма не была пустой.

Я не видел ее, но ощущал кожей, как она давит на веки, тяжелая и непроницаемая. Сон не приходил. Он обходил меня стороной, словно я был прокаженным, недостойным забвения.

Вместо сна пришли звуки. Мир сузился до акустики. Я слышал, как дом дышит: скрип балок под весом ночи, шорох крыс в стенах, далекий стук капель дождя где-то за стеклом. Но важнее всего был другой звук. Я искал его, вслушиваясь и пытаясь понять, где он. Этот звук означал, что она рядом.

Дверь приоткрылась. Петля не была смазана — едва заметный визг, который резанул по слуху, как ножом по стеклу. В комнату вошли двое. Я узнал их по шагам. Тяжелая, уверенная поступь дворецкого и легкая, крадущаяся походка Сибиллы. И шелест ее платья. Она старалась ступать бесшумно, но я улавливал малейшее смещение воздуха, когда она проходила мимо.

Они говорили шепотом, но в моей новой реальности шепот звучал громче крика.

— Сюда... — ее голос дрогнул, став тише. — Я здесь ударилась...

Пауза. Я представил, как она проводит рукой по воздуху, указывая направление.

— Мадам, а откуда вы знаете, где можно удариться? — в голосе дворецкого проскользнуло недоумение, смешанное с осторожностью.

В комнате повисла тишина. Даже дом, казалось, затаил дыхание, ожидая ответа.

— Я... Я ходила по комнате с закрытыми глазами, — выдохнула она.

Эти слова ударили меня сильнее, чем магия камня, выжигавшая глаза. Воздух в легких стал ледяным. Она ходила здесь вслепую. Намеренно. Чтобы понять? Чтобы почувствовать то, что чувствую я? Или чтобы найти опасные места, которые я не вижу?

В груди, там, где раньше бушевал огонь дракона, теперь зияла ледяная пустота. Но в этот момент, под тяжестью ее признания, в самой глубине этой пустоты что-то шевельнулось. Не жар. Не рык. А глухой, отдаленный толчок. Будто где-то под землей, в заброшенной шахте, упал камень. Дракон не умер. Я запер его в склепе внутри себя, завалил вход рунами боли, но он был там. И он услышал ее.

Зверь откликнулся на ее жертву. Тупая далекая боль пульсировала в ребрах. Или, может, это был призрак знакомого чувства? Я не понял, что это. Оно продлилось ровно мгновенье. Слишком мало, чтобы понять. Я сжал пальцами спинку кровати, дерево жалобно скрипнуло под напором моей силы. Мне хотелось встать, подойти к ней, ощупать ее лицо, убедиться, что она цела, но я остался лежать. Я не имел права нарушать эту тишину.

Послышался шелест. А я не мог понять, что происходит в комнате. Чем-то шелестели. Пришли еще люди. Слуги. Они почти не разговаривали. — Сюда, — слышал я ее тихий голос. — И вот сюда... — Как прикажете, госпожа... Наконец шорохи стихли и шаги удалились.

Дворецкий поклонился — я услышал шорох ткани, вспоминая его привычное движение — и вышел, плотно закрыв дверь. Щелчок замка отсек внешний мир.

Осталась только она. Я слышал ее дыхание. Слышал шелест ее платья и легкие шаги по ковру.

Кресло рядом скрипнуло. Она села. Я почувствовал тепло, исходящее от ее тела, словно от небольшого очага в ледяной пещере. Потом послышался ее вздох — усталый, тяжелый, наполненный виной, которую она носила на своих хрупких плечах.

— Ложись спать, — произнес я. Мне нужно было, чтобы она отдохнула. Ее силы были на исходе, я слышал это в каждом ее движении. Они замедлялись. Изредка я слышал глубокий вдох, переходящий в тихий стон усталости.

— Ты... Ты что? Не спишь? — в ее голосе мелькнуло удивление.

— Я пытался. Честно, — заметил я. Сказать ей, что я слушаю каждый ее вдох? Что я боюсь шевельнуться, чтобы не потерять ощущение ее присутствия?

Воздух между нами сгустился. Я почувствовал движение ее руки. Она протянула ее через пространство, разделяющее нас. Ее пальцы коснулись тыльной стороны моей ладони. Кожа к коже. Тепло передалось мгновенно, словно ток пробежал по венам, пробуждая замерзшие нервы.

— Я здесь, — услышал я ее голос. Он был близко. Слишком близко.

— Я знаю, — шепнул я. Я не мог видеть ее глаз, но знал, что они сейчас полны той же тьмы, что и мои.

Пауза затянулась. Она не убирала руку. Ее большой палец осторожно провел по моему запястью, туда, где пульсировала вена.

— Я заказала красивую трость... — прошептала она вдруг, словно признаваясь в чем-то постыдном. — На всякий случай... Чтобы ты не спотыкался... Ты сможешь ею ощупывать предметы... Это... это на случай, если мне придется куда-то уехать...

Забота. После всего, что я сделал. После того, как она лишила меня света, а я спас ее от виселицы. Этот мир сошел с ума, или же мы просто нашли свой собственный язык в темноте.

— Я привыкну, — произнес я. Голос звучал тверже, чем я чувствовал. — А ты ложись спать. Тебе нужно набраться сил.

Она не ответила. Она просто сжала мою руку. Крепче. Мне так хотелось верить, что она боялась, что я растворюсь во мраке. Я не двигался. Я боялся спугнуть этот момент. Ее тепло стало якорем. Единственной точкой отсчета в мире, потерявшем даже очертания.

Прошло время. Я измерял его не часами, а ритмом ее дыхания. Оно становилось медленнее, глубже. Напряжение покидало ее тело. Пальцы на моей руке расслабились, тяжесть ее ладони увеличилась. Она уснула. Прямо в кресле, держа меня за руку, словно ребенка, который боится ночных кошмаров.

Ирония судьбы была горькой на вкус. Она боялась моих кошмаров, а я боялся ее пробуждения.

Я медленно, неохотно высвободил свою руку. Она зашевелилась во сне, пробормотала что-то неразборчивое, но не проснулась. Я замер, прислушиваясь. Тишина снова накрыла комнату, но теперь она не давила. Она охраняла ее сон. И сейчас я понимал. Я стал почти полностью беспомощным. Настолько, что я не смогу ее защитить. Слепой дракон так себе защитник. — Почему ты это делаешь? — прошептал я, а мой шепот превратился в шелест дыхания. — Потому что все еще любишь или потому что чувствуешь вину передо мной?

Сон ушел неохотно, оставив вместо отдыха тяжелую, ноющую ломоту в суставах.

Я открыла глаза и первые несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потолок был чужим. Все вокруг было непривычным. Затем память вернулась ударом под дых: поместье Лантери, вчерашний день, кровь на ковре и его глаза под белой повязкой.

Я попыталась пошевелиться и зашипела от боли. Шея затекла так, словно вместо позвоночника у меня железный прут. Я спала в кресле. Всю ночь.

Мой взгляд скользнул к кровати. Огромной, широкой, манящей мягкостью перины.

Там было место для двоих. Там было тепло. Но я не легла туда. Даже когда сон сморил меня, даже когда веки стали свинцовыми, я осталась здесь, на жестком бархате кресла.

Между нами должна была оставаться граница. Кровать — это территория примирения, доверия, близости. А у нас было только совместное проживание в аду, который я же и создала.

Он лежал на кровати. Прекрасный, как падший ангел. Белоснежные волосы разметались по подушке, заставив меня затаить дыхание.

В нем не было прежней угрозы.

Только усталость, запечатленная в расслабленных чертах. Чудовище было наказано. Ослеплено. Обезврежено.

И сейчас передо мной лежал не всемогущий герцог, не дракон, способный сжечь город. Передо мной был мужчина. Тот, чье дыхание я вдыхала в подземелье с ужасом и… богом клянусь, с наслаждением. Эта мысль обожгла сознание сильнее стыда.

Я ненавидела его за прошлое, но мое тело помнило его тепло. Химия между нами не исчезла вместе со зрением. Она стала гуще, вязче. Как яд, который медленно отравляет кровь.

Я любила его? Или просто искала у него защиты? Я не знала. Знаю лишь, что пока он спал, он принадлежал мне. Беззащитный. Мой.

“Я здесь до тех пор, пока он не сможет видеть!” — напомнила я себе о собственном обещании.

“А если это навсегда?” — пронеслось в голове.

Кулаки невольно сжались. Меня пугало это слово “навсегда”. Но в то же время я понимала. За свои поступки нужно отвечать. И я должна искупить вину. Заботой. Пониманием. Помощью.

Лотар спал. Его дыхание было ровным, но непривычно тихим.

Я поднялась, разминая затекшие плечи, и подошла к окну. Серое утро давило на стекла. В комнате пахло лекарствами и вчерашней кровью, несмотря на то, что слуги успели вычистить ковер.

Я сделала шаг назад, к кровати. Воздух здесь был насыщен его запахом — мята, сталь и что-то древнее, что теперь казалось приглушенным.

Метка на запястье не горела, скрытая тканью рукава, но я чувствовала странное тягучее тепло, исходящее от него. Не магию. Просто жизнь.

Рука поднялась сама, словно управляемая чужой волей. Пальцы замерли в миллиметре от его щеки. Хотелось провести по линии скулы, убедиться, что он реален. Что это не сон. Что я не превратила его в призрак.

Но стоило кончикам моих пальцев ощутить жар его кожи, как его ресницы под повязкой дрогнули. Не открылись. Просто дрогнули. Я заметила это… И испугалась. Он знал. Он чувствовал мое присутствие даже в этой вечной ночи. Я отдернула руку, словно обожглась.

— Ты уже проснулся? — голос предательски дрогнул, сорвавшись на шёпот.

Он медленно повернул голову на мой голос.

— Сиби? — в его голосе была хрипотца сна. — Который час?

— Раннее утро. Тебе нужно умыться.

Я подошла к кровати. Он уже садился, ощупывая пространство вокруг себя длинными, бледными пальцами. Движения были осторожными, выверенными, но в них читалось напряжение человека, который боится потерять ориентир.

— Я помогу, — сказала я, прежде чем он успел отказаться.

Он замер, руки зависли в воздухе.

— Не стоит беспокоить слуг, — добавил он, а в его голосе была мрачность, словно он о чем-то думал, но не говорил мне. — Чем меньше людей знает об этом, тем лучше. Поверь.

— Я не буду звать слуг, — отрезала я, чувствуя, как в голосе звенит обида. — Я… я сама.

Это было не предложение помощи. Это было мое наказание.

Я помогла ему встать. Его тело обрело вес, став тяжелым и реальным сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Он опирался на меня, и эта вынужденная зависимость обжигала ладони хуже огня. Каждый его шаг давался через внутреннее сопротивление, через гордость, которая кричала от унижения. Я чувствовала, как напрягаются мышцы его спины под моей рукой, как он внутренне сжимается, сталкиваясь с неизвестностью пространства, которое еще вчера принадлежало ему безраздельно.

В ванной было душно. Я пустила воду, регулируя температуру локтем, пока он стоял у раковины, опустив голову. Пар начал заполнять комнату, смягчая углы, скрывая зеркала, создавая иллюзию, что мы одни во вселенной. Здесь не было герцога и жертвы. Были только мужчина и женщина, разделенные виной и притяжением.

— Сними рубашку, — попросила я. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

Он послушался. Движения были медленными, ощупывающими. Ткань скользнула по плечам, открывая спину. Сейчас, при рассеянном свете, они казались картой его боли, написанной на живом теле. — Это что? — прошептала я, глядя на его спину. Моя рука коснулась шрамов.

— Следы от неудачных покушений. Не все раны хорошо заживали. Но отдать должное дракону, — послышался голос.

Между его лопатками появилось напряжение, готовое в любой момент перерасти в защиту, даже когда защищаться было нечем.

Я намочила губку. Вода стекала по его коже темными, извивающимися струйками. Я начала осторожно, с плеч. Мышцы под моей рукой дрогнули, как струна под пальцами музыканта.

— Холодно? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Нет, — ответил он. Голос вибрировал в грудной клетке, отдаваясь в моих пальцах. — Просто... непривычно.

Я обошла его спереди. Избегала лица. Повязка была сухим, белым пятном в центре моей вселенной, напоминанием о преступлении.

Я боялась задеть её, боялась, что вода просочится внутрь, причинит боль, которую я уже никогда не смогу забрать назад. Мои пальцы скользили по его груди, по животу, смывая остатки сна и вчерашнего ужаса. Мыло делало кожу скользкой, податливой.

Под моими ладонями было живое, горячее тело существа, которое могло бы сжечь город, но сейчас стояло неподвижно, позволяя мне касаться себя.

Ниже было полотенце, которое он схватил, видимо, чтобы не смущать меня. Он нащупал его на столике, обмотав свои бедра. Движение было инстинктивным, мужским.

Мне стало спокойней, но лишь на секунду. Хоть мы и были женаты, я старательно избегала взгляда вниз, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Но воздух вокруг сгустился. Запах мыла перебивал другой запах — мужской, терпкий, с нотками озона и разогретой кожи.

Когда я приблизилась к шее, его дыхание изменилось. Стало глубже, чаще, срываясь на хрипловатый вдох. Я почувствовала, как под кожей забился пульс — быстрый, живой, бьющийся прямо у моих губ.

Мои руки были мыльными, скользкими. Одна ладонь случайно задела его ключицу, чуть ниже горла. Большой палец скользнул по яремной впадине. Медальон на шее покрылся пеной.

Лотар резко вдохнул. Звук был похож на рык, заглушенный в самом горле. Его рука метнулась вперед, нащупала мое запястье. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы удержать. Зафиксировать.

— Сиби, — выдохнул он. В этом звуке было столько сдерживаемой силы, столько темного голода, что у меня перехватило дыхание.

Я замерла. Вода капала с губки на его грудь, сбивая пену, оставляя чистые дорожки на коже. Мы стояли вплотную. Я чувствовала жар, идущий от его тела, словно от раскаленной печи. Он не видел меня, но знал, где я. Каждой клеткой. Его пальцы на моем запястье были крепкими, горячими, оставляющими следы даже сквозь кожу. В этом прикосновении не было угрозы, но была собственническая тяжесть, от которой ноги стали ватными, а внутри разлилась тягучая, липкая истома.

— Почему ты дрожишь? — его голос опустился до бархатного шепота, который скользнул по моим нервам. — Ты все еще меня боишься? Даже сейчас? Когда я беззащитен перед тобой?

— Это вода, — солгала я, и голос предательски сорвался. — Просто платье немного промокло… Вот и прохладно…

— Нет, — он провел большим пальцем по внутренней стороне моего запястья, туда, где пульсировала вена, считая удары моего сердца. — Это ты. Ты реагируешь на меня.

Он задумался.

Меня пробило током. Слова ударили больнее пощечины, потому что были правдой. Я хотела отдернуть руку, разорвать этот контакт, но не смогла. В этой тишине, наполненной только шумом воды и нашим сбивчивым дыханием, границы стирались. Я была палачом, ухаживающим за жертвой. Он был монстром, позволяющим себя мыть. И в этом извращенном ритуале было больше интимности, чем в любой брачной ночи. Больше признания, чем в клятвах.

Его рука скользнула ниже, случайно задев край полотенца. Я опустила глаза и увидела, как полотенце приподнялось, обнажая линию бедра. Я почувствовала, что мне мало воздуха, что голова закружилась, когда осознала, как он старается скрыть желание, которое я чувствовала кожей. Оно исходило от него волнами, плотное, осязаемое. Он был возбужден. Слепой, раненый, униженный — и все еще желающий меня.

Эта мысль обожгла сознание. Страх смешался с возбуждением, создавая гремучую смесь, от которой внутри все сжалось в сладком спазме. И я рада была, что он ничего не видит.

— …за… закончим, — прошептала я, вырываясь. Голос звучал как мольба.

Я быстро смыла пену, почти грубо завернула его в полотенце. Мои пальцы дрожали, когда я застегивала пуговицы на его чистой рубашке. Он стоял неподвижно, позволяя мне одевать себя, как куклу. Это унижение для него было хуже боли, но он принимал его от меня. Потому что это была я.

Я вывела его обратно в комнату и усадила в кресло у камина. Он сразу выпрямился, пытаясь вернуть себе осанку герцога, несмотря на слепоту. Но я видела, как тяжело поднимается его грудь. Видела, как сжались его кулаки на подлокотниках.

В комнате пахло им. И мной. И нашей виной, которая теперь висела в воздухе гуще, чем дым от камина. Я отошла к окну, пряча руки в складках платья, чтобы он не увидел, как они продолжают дрожать. Чтобы он не увидел, что я все еще чувствую на коже жар его тела.

Я попытался моргнуть, но это не изменило ничего. Мир сузился до звуков и запахов. Скрип дерева, шорох ткани, далекий стук капель где-то за стеклом. И она. Ее дыхание.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному телу. Внутри зияла ледяная дыра там, где раньше ревел зверь. Дракон молчал. Я вдруг вздохнул и осознал, что, скорее всего, он умер. Я убил его, чтобы спасти ее. Но вместе с ним ушла и моя сила. Моя броня.

Мысль, холодная и острая, как лезвие бритвы, полоснула сознание.

Сейчас я не Верховный Судья. Не Дракон Севера. Я слепой человек в огромном доме, полном слуг. Сколько тех, кого я отправил на виселицу, чьи семьи жаждут мести?

Если весть о моей слепоте распространится... Это будет не просто сплетня. Это будет приговор.

— Не стоит беспокоить слуг, — сказал я, когда она предложила помощь. Голос прозвучал глухо в собственном ухе. — Чем меньше людей знает об этом, тем лучше. Поверь.

Это была не просто просьба. Это была стратегия выживания. Каждый лишний свидетель — потенциальная утечка.

Каждый слуга — возможные уши врагов. Только она. Моя жена. Моя жертва. Мой палач. Только ей я мог доверить свою жизнь сейчас. Ирония была густой, как кровь, и горькой, как желчь.

Я позволил ей вести себя. Каждый шаг был испытанием. Пол под ногами казался зыбким, воздух — слишком плотным.

Я цеплялся за ее руку, как утопающий за соломинку, и ненавидел себя за эту слабость. Ее ладонь была горячей, живой. Она пульсировала в ритме, который сбивал мой собственный.

В ванной воздух стал влажным и горячим. Пар обволакивал лицо, смягчая контуры реальности, которой я больше не видел. Я слышал, как льется вода. Этот звук раньше был фоном. Теперь он был картой пространства.

Когда ткань рубашки скользнула с плеч, я почувствовал холод воздуха на коже. Но сразу же вслед за ним пришло тепло ее рук.

Губка, шершавая и мягкая одновременно. Вода, стекающая струйками, оставляющая мокрые дорожки там, где касались ее пальцы. Я замер, сжимая челюсти, чтобы не выдать дрожь, проходившую по телу от одного ее прикосновения.

Это было ошибкой. Глупой, смертельной ошибкой.

Я думал, что смогу контролировать себя. Что после потери дракона я стану просто человеком. Но тело помнило. Кровь реагировала. Каждое скольжение ее ладони по моей груди, по животу, по шее посылало разряды тока прямо в пах.

Я чувствовал, как кровь приливает к коже, как мышцы напрягаются. Возбуждение поднималось волной, тяжелое и неумолимое. Оно было некстати. Оно было опасно.

Я незаметно одернул полотенце, прикрывая бедра, молясь, чтобы она не заметила этой реакции. Но это превратилось в пытку. Ткань терлась о чувствительную кожу, напоминая о том, что я хочу. Что я голоден. Что я все еще хищник, даже без клыков и когтей.

Ее дыхание изменилось. Оно стало чаще, поверхностнее. Я улавливал этот сбой в ритме. Она чувствовала то же самое. Ее руки дрожали, когда она смывала пену. Она сдерживалась. Я слышал, как она сглатывает, как напрягается воздух вокруг нее.

Мы стояли вплотную. Два сломанных существа в комнате, заполненной паром. Я хотел прижать ее к себе. Хотел вдохнуть этот запах мыла и ее кожи, смешанный с запахом страха и желания. Хотел забыть о темноте, растворившись в ней.

И в этот момент, глубоко в груди, что-то шевельнулось.

Не боль. Не жар. Это было похоже на отголосок. Призрачный рык. Вибрация, которая прошла по ребрам и затихла, не успев родиться.

Я замер. Что это? Память тела? Фантомная боль утраченной силы? Или зверь не умер, а лишь затаился в глубине, в самом ядре моей души, запечатанный руной, но живой?

Я не понял. Но этот мгновенный всплеск заставил меня задохнуться. Желание стало невыносимым. Оно смешивалось со страхом, с виной, с этой новой, пугающей зависимостью от нее.

И вдруг, сквозь туман вожделения, ко мне пришло понимание. Оно ударило резко, как пощечина.

Тьма.

Я стоял здесь, не видя ничего. Не зная, где стена, где дверь, где она будет стоять через секунду. Каждый звук был угрожающим. Каждый шорох мог означать удар. Я чувствовал себя обнаженным. Уязвимым. Я боялся сделать шаг, чтобы не упасть. Я боялся ее прикосновений, потому что не мог предугадать их.

Меня душила неизвестность.

Боги...

Она прожила так в моем плену. Сколько? Я не помню. Я потерял счет времени.

В темноте подземелья. С завязанными глазами. Не зная, кто войдет в дверь. Не зная, коснется ли ее ласковая рука или холодная сталь. Не зная, когда придет боль.

Я думал, что дарил ей безопасность в том доме. Я думал, что моя защита окутывает ее. Но я, уступив зверю, запер ее в том же аду, в котором тонул сейчас сам. Только у меня была надежда на рассвет. А у нее не было даже этого.

Меня скрутило от тошноты. От осознания масштаба своей жестокости. Я причинил ей боль, которой сам не мог вынести и несколько часов.

—...закончим, — прошептала она. Ее голос сорвался.

Я позволил ей завернуть себя в полотенце. Грубая ткань впитала воду, но не могла впитать жар, который она оставила на коже. Я стоял неподвижно, пока она застегивала пуговицы на рубашке.

Ее пальцы касались моей груди через ткань. Быстрые, нервные движения. Она старалась закончить быстрее. Старалась не дышать на меня.

Но когда она добралась до ворота, когда ее руки поднялись к моей шее, я почувствовал ее дыхание.

Горячий выдох обжег кожу у ключицы. Короткий, прерывистый. Запах ее волос, влажных от пара, ударил в нос.

В этот момент я понял, что слепота забрала у меня зрение, но обострила все остальное до предела. Я чувствовал ее страх. Я чувствовал ее желание. И я чувствовал свою собственную гибель в каждом ее прикосновении.

Я не двигался. Я боялся, что если я сделаю вдох, то втяну ее внутрь себя и уже не смогу выдохнуть. Тьма вокруг сгустилась, но теперь она не была пустой. Она была наполнена ею.

— Пойдем, — тихо сказала она. Я кивнул. Мне не нужно было видеть дорогу. Мне нужно было только чувствовать ее руку в своей. Пока она вела меня, я был в безопасности. Пока она была рядом, тьма не могла меня поглотить полностью.

Но я знал: как только она отпустит мою руку, я останусь один. В темноте. С призраком дракона в груди и с осознанием того, что я полюбил свою узницу. И зверь сейчас не при чем. То, что я чувствую к ней, — это не инстинкт. Это — мои чувства.

И это осознание было страшнее любой физической слепоты.

Вскоре пришел лекарь.

Если честно, я его не ждала. Но дворецкий осторожно сообщил, что лекарь приехал. А я вспомнила вчерашнее обещание, и что-то внутри взорвалось надеждой.

Старик выглядел так, словно сам нес на плечах груз чужой боли. Его сумка, потертая временем и дорожной пылью, раскрылась на столе, явив миру арсенал надежд: склянки с мутными жидкостями, сверкающие холодным металлом инструменты, свитки с заклинаниями, чернила на которых давно выцвели.

— Будем пробовать, — буркнул он, избегая смотреть мне в глаза. Казалось, он боялся увидеть в моем взгляде обвинение. Или мольбу. — Я нашел несколько хороших рецептов… Но все надо пробовать…

Следующий час превратился в изощренную пытку, замаскированную под лечение.

Комната наполнилась запахами, от которых становилось дурно: горькая полынь, сера, озон и сладковатый аромат гниющих цветов.

Я стояла в углу, вцепившись пальцами в мягкую спинку кресла, пока ногти не побелели. Каждый звук отдавался в моем теле физической болью.

Лекарь подносил к глазам Лотара светящиеся кристаллы. Они гудели, вибрировали, рассыпая вокруг мертвенно-бледный свет.

Доктор медленно, осторожно снял повязку. Я отвернулась. Я боялась смотреть. Он открыл глаза, а я не выдержала и взглянула. В глазах была тьма.

Просто черная тьма. Ни зрачков, ни белков, словно пелена.

— Н-да, — заметил доктор, а по его озадаченному выражению лица было понятно, что такое он видит если не впервые, то далеко не каждый день.

Я сжала в руке медальон, пробивая свой палец. Боль медленно перетекала в камень. Не знаю зачем, но я хотела, чтобы сейчас ее стало меньше.

— Теперь вижу, что тут темная пелена, — заметил доктор. — Даже не знаю, что вам сказать, ваше сиятельство… Давайте-ка попробуем вот это!

Я замирала, ловя каждое движение ресниц герцога. Тишина. Ни вздрагивания, ни попытки моргнуть. Свет умирал, встречаясь с его непроглядной ночью.

Потом были зелья. Густые, темные, пахнущие железом и старой кровью. Лотар пил их без возражений, хотя я видела, как напрягается его челюсть, как ходуном ходят желваки. Его тело выгибало дугой. Он кашлял, а я кривилась, пытаясь представить их вкус. Но он не жаловался. Просто пил, судорожно сжимая подлокотники кресла. Его костяшки побелели, дерево жалобно скрипнуло под напором силы, которой больше некуда было выйти.

— Видите ли вы вспышку? — спрашивал лекарь в очередной раз, и в его голосе звучала усталость человека, который уже знает ответ.

Мое сердце пропускало удар. В эти секунды я молилась всем богам, в которых никогда не верила. Я готова была отдать что угодно — годы жизни, кровь, саму душу — лишь бы услышать одно слово. Лишь бы эта черная полоса, разделившая нас, оборвалась. Я представляла, как он моргнет, как в его глазах снова появится тот ледяной огонь, как он посмотрит на меня... Даже если в этом взгляде будет гнев. Любой взгляд лучше этой пустоты.

“И тогда я смогу спокойно уйти. Попросить развод! Я смогу его оставить. Мне не придется быть его сиделкой… Он сможет видеть, и… мы просто разойдемся”, — твердила себе я, делая глубокий вдох.

Но каждый раз следовала тишина. Густая, вязкая, давящая на уши.

А потом короткое, жесткое:

— Нет.

Воздух становился вязким от невысказанных слов.

Лекарь прикладывал холодные металлические пластины к его вискам.

От заклинаний, которые он шептал, кожа на моих руках покрывалась мурашками, а свечи в подсвечниках начинали гореть синим пламенем.

Магия пульсировала в комнате, тяжелая и бесплодная.

Лотар сидел неподвижно, словно изваяние, высеченное из мрамора и боли. Только иногда, когда боль становилась невыносимой, его пальцы дергались искать опору и находили лишь пустоту. Или мою руку, если я оказывалась рядом.

К концу осмотра лекарь выглядел раздавленным, проигравшим. Он упаковывал инструменты медленно, словно оттягивая неизбежный приговор. Звук защелкивающейся сумки уже не сулил ничего хорошего.

— Магия, которую я увидел... она специфична, — наконец произнес он, не поднимая глаз. Он застегивал ремни на сумке, и его пальцы дрожали. — Она не просто повредила глаза. Она просто… пелена. Я могу попробовать обратиться к архивам Магической Коллегии. Там есть древние труды... забытые ритуалы… Но, честно сказать, я такое вижу впервые! За всю свою практику!

— Сколько времени потребуется? — спросил Лотар.

Его голос был ровным, без эмоций, но я слышала в нем что-то новое. Надлом. Тонкую трещину в той стали, которой он всегда себя окружал. Он не спрашивал «смогу ли я видеть?». Он спрашивал «сколько мне ждать во тьме?».

— Неделя. Может, две. — Лекарь наконец поднял взгляд, и в его глазах плескалось сочувствие, которое хуже безразличия. — Я не обещаю результата, ваша светлость. Я… Я ничего не могу обещать…

— Делайте что должны, — отпустил его герцог.

Даже сейчас я видела его величие.

«Он увидел мир моими глазами. Там, в заточении. Эту беспомощность. Этот страх. Эту потерю пространства и времени!» — пронеслась мысль.

Камень на моей ладони был уже черным, как самая безлунная ночь.

Когда дверь за лекарем закрылась, в комнате повисла тишина. Не та, что бывает в пустом доме, а та, что наполнена присутствием двоих людей, связанных общей бедой. Я смотрела на спину Лотара. Он сидел неподвижно, но я чувствовала, как он дышит. Каждый вдох давался ему с усилием, каждый выдох был облегчением.

Он о чем-то задумался.

Я сделала шаг вперед. Паркет скрипнул, и он мгновенно повернул голову на звук. Точно. Без ошибки. Его мир сузился до звуков и запахов, и я занимала в этом мире слишком много места.

— Сиби? — позвал он. Не вопрос. Констатация факта.

Я подошла ближе и опустилась на колени рядом с его креслом. Моя рука накрыла его ладонь, сжатую в кулак. Он не отдернул ее. Наоборот, его пальцы разжались, переплетаясь с моими. Его кожа была горячей, влажной от напряжения.

— Он вернется, — прошептала я, и слова звучали как ложь, даже для меня самой. — Он найдет способ.

Лотар усмехнулся. Уголок его губ дрогнул, искажая бледное лицо.

— Я бы не сильно надеялся.

Он поднял нашу сцепленную руку и прижал ее к своей щеке. Ткань повязки была шершавой под моими пальцами. Под ней скрывалась пустота, которую я создала. И боль от этой мысли пронзила меня насквозь, заставив вздрогнуть.

— Пока я чувствую тебя, — его голос упал до шепота, вибрирующего у меня в кости, — я не совсем во тьме.

В его словах не было упрёка. Только страшная, обнажённая правда. Я сжала его ладонь сильнее, чувствуя, как по моим щекам текут слезы. Они падали на наши сплетенные пальцы, горячие и солёные.

— Прости меня, — внезапно произнёс он.

— За что? — спросила я, удивлённо глядя на его грудь.

— За темноту, — послышался тихий голос. — За страх, который жил в ней. За то, что я даже представить не мог, что такое тьма вокруг. Что происходит, когда мир — это звуки и прикосновения. Теперь я вижу мир твоими глазами. И считаю, что должен попросить у тебя прощения. И не важно, кто виноват. Я с себя вины не снимаю. Зверь виноват в том, что забрал тебя, похитил и заточил. А я виноват в том, что не смог ему сопротивляться. Или сопротивлялся, но не с яростью и отчаянием, как должен был.

Я не знала, что ответить. Я была уверена, что такие, как он, никогда не просят прощения. Они лишь ждут, когда другие забудут. Они ослепляют подарками, оглушают титулом, давят властью, но никогда не просят.

— Я… Я не знаю, — прошептала я в растерянности. — Я не уверена, что готова тебя простить… Понимаю, что это прозвучало жестоко, но… Я… Я еще здесь. С тобой… Если я не простила, это не значит, что я уйду и брошу тебя… Нет. Это значит, что я…

Я посмотрела на потолок и шумно вздохнула. Мне сложно было выразить словами всё, что я чувствую.

— Я и не прошу простить меня сейчас. Это было бы… странно, — послышался голос. — Я прошу лишь… рассмотреть возможность прощения. Когда-нибудь. В будущем.

В комнате пахло лекарствами и нами. Нашей виной. Нашей болью. И чем-то еще. Чем-то, что рождалось только тогда, когда мир вокруг погас, оставляя лишь тепло его кожи под моей ладонью.

Сумерки сгущались за окнами, превращая знакомый пейзаж в размытые пятна серого и черного. Комната погружалась в полумрак, но свечи никто не зажигал. Лотар не просил света, а я не решалась.

Мне казалось, что будет правильно, если я не буду зажигать свечи. Я хотела чувствовать эту темноту, которая стала для него единственным миром.

Воздух был густым, пропитанным запахом лекарственных трав, воска и той едва уловимой металлической нотой, которая теперь всегда сопутствовала ему — запах крови, засохшей на бинтах.

Я сидела в углу, сложив руки на коленях, и слушала его дыхание. Оно было ровным, но слишком осторожным, словно он боялся, что любой громкий вдох может разрушить хрупкое равновесие этой ночи.

Мы не разговаривали. Я ждала, что начнет он. Он, видимо, ждал, что начну я. И это взаимное ожидание было очень тяжелым.

Стук в дверь прозвучал резко, как выстрел.

Лотар мгновенно напрягся. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались, дерево жалобно скрипнуло. Он повернул голову точно на звук, несмотря на повязку, скрывающую глаза.

— Войдите, — произнес он. Голос был спокойным, но в этом спокойствии звенела сталь.

Дверь открылась. В комнату ворвался поток света из коридора и вместе с ним — фигура мужчины. Я узнала этот силуэт: секретарь Судейского совета, человек, который всегда носил новости, пахнущие чернилами и чужими судьбами.

— Ваше сиятельство, — начал он официально, делая шаг вперед. Его голос дрогнул, когда он запнулся. — Вы не явились на заседание... Судейский совет послал меня, чтобы я осведомился...

Он замолчал. Я видела, как его взгляд скользнул по лицу герцога, задержался на белой повязке, контрастирующей с бледной кожей.

Секретарь побледнел. Его рука, державшая портфель, бессознательно дернулась вниз, словно он хотел спрятать его за спину. В комнате повисла тишина, настолько тяжелая, что казалось, ею можно задохнуться. Он не знал, куда смотреть. На руки герцога? На повязку? На меня, сидящую в тени?

— Я пока что не смогу заниматься делами, — услышала я уверенный голос Лотара. В нем не было просьбы. Только констатация факта, холодная и окончательная.

Секретарь сглотнул. Я увидела, как кадык ходит под его воротником.

— Вы хотите сказать, что правосудие подождет? — выдохнул незнакомец. В его голосе проскользнул ужас. Для Империи остановка правосудия была равносильна концу света.

Я поднялась. Тень от моего платья скользнула по полу. Я вышла из угла, приближаясь к креслу Лотара. Он знал, где я. Всегда знал.

— Правосудие не должно ждать, — произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Но оно может прийти сюда.

Секретарь перевел взгляд на меня, словно только сейчас заметил.

— Думаю, будет правильно, если я… я… выступлю доверенным лицом, — продолжала я, кладя ладонь на спинку кресла Лотара. Я чувствовала тепло дерева, впитавшего его тепло. — Принесите дела сюда. Я буду читать. Он будет решать.

Лотар резко повернулся ко мне. Даже сквозь повязку я ощутила тяжесть его неодобрения.

— Я не хочу, чтобы ты лезла в эту грязь! — его голос стал строгим, жестким. В нем прорезалось то самое властное начало, которое когда-то пугало меня до дрожи. — Это не твое дело, Сиби.

Я посмотрела на его профиль. На сжатые губы. На напряжение в челюсти. Он пытался защитить меня. От себя? От мира? От того, что творится в его залах суда?

— Поверь, я видела своими глазами много грязи, — заметила я тихо. В горле пересохло, но я заставила себя продолжить. — И думаю, что меня это вряд ли напугает. Несите дела... Мы постараемся все разобрать.

Я сжала спинку кресла, в котором сидел Лотар. Дерево было гладким, отполированным временем и руками предыдущих владельцев. Под моей ладонью чувствовалась вибрация его мышц. Он был напряжен, как струна.

Секретарь посмотрел на нас обоих. В его глазах мелькнуло сомнение, но взгляд герцога, направленный в пустоту, был весомее приказа.

— Как скажете, — пробормотал мужчина, пятясь к двери. — Я... распоряжусь.

Дверь закрылась, отрезая свет и чужие глаза. Мы снова остались одни. В темноте. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Напряженной. Будто после грозы, когда воздух еще дрожит от разрядов.

Лотар молчал. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Я стояла рядом, не убирая руки с кресла. Мне нужно было чувствовать опору. Ему, возможно, тоже.

— Я понимаю, что причиной грязи, которую ты видела, был я, — произнес он наконец. Он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из глубины себя, где они ржавели от стыда. — Если бы я мог, то присудил бы сам себе высшую меру наказания за то, что сделал.

Я вздрогнула. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как гильотина.

— Высшую? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти неслышно.

— Да, казнь через позорное повешение, — твердо произнес Лотар.

В его голосе не было страха смерти. Было принятие. Холодное, расчетливое принятие вины. Он действительно считал себя достойным петли.

Мое сердце сжалось от боли. Физической, острой боли, словно кто-то пропустил крючок через грудную клетку и дернул. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла картина: он стоит на эшафоте. В простой рубахе. Без герцогского плаща. Толпа внизу. Веревка на шее. Его голова склоняется...

Нет.

Мне хотелось крикнуть. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этого приговора. Я крепче сжала спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Дерево казалось единственным, что удерживает меня в реальности.

— Я... — наконец произнесла я задумчиво. Слова искали путь сквозь ком в горле. — Я не думаю, что это заслуживает высшей меры...

Я смотрела на него. На белую повязку. На то, как он сидит, словно король, потерявший королевство, но не потерявший достоинства.

— Почему? — его голос был хриплым, уставшим. В этом вопросе не было надежды. Только искреннее непонимание.

— Потому что... — начала я. И осеклась.

Что я могла сказать? Потому что я все еще люблю тебя? Нет, это было слишком сложно, слишком запутано. Потому что ты нужен мне? Потому что без тебя я тоже погибну? Потому что я сама виновата?

Сердце шептало. Я слышала его стук в ушах, громкий, требовательный. Я вспоминала слова папы Эдгара, сказанные вчера в коридоре: «Слушай сердцем». Но что оно говорило сейчас? Оно не кричало о справедливости. Оно ныло от жалости. От странного, извращенного чувства общности.

Я сделала шаг ближе. Моя юбка зашуршала по ковру.

— Я не хочу тебя оправдывать, — прошептала я. — И себя не хочу оправдывать.

Я почувствовала, как в глазах щиплет. Слезы не текли, они стояли горячей пеленой, мешая видеть его четко, даже когда он был так близко.

— Я вообще не знаю, как правильно... — голос дрогнул. — В жизни бывает столько всяких ситуаций, когда не понятно, как правильно поступить... И... это... это самая неприятная часть жизни, наверное.

Я замолчала. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь в ней не было осуждения. Было только понимание того, что мы оба застряли в лабиринте, где стены построены из наших ошибок.

Дела привезли через два часа. Огромная стопка, которую нужно рассмотреть. Я дергала плечами, словно пытаясь приободрить себя. Меня пугала не бумажная волокита, а судьбы. Реальные судьбы людей, спрятанные за сухим канцелярским языком между пыльных страниц уголовных дел.

Секретарь ушел, оставив после себя запах старой бумаги и тревоги.

Дверь закрылась, отрезая нас от остального мира, и тишина снова обволокла комнату, но теперь она была иной — наполненной ожиданием.

На столе перед Лотаром выросла стопка пергаментов, перевязанных суровыми нитями. Дела. Правосудие, которое не могло ждать, даже если его вершитель погрузился во тьму.

Я стояла за его спиной, чувствуя исходящее от него напряжение. Оно было физическим, как жар от раскаленной печи. Лотар сидел неподвижно, пальцы лежали на подлокотниках кресла, белые костяшки выдавали силу, с которой он сжимал дерево. Его повязка казалась слишком ярким пятном в полумраке кабинета.

— Читай, — произнес он тихо. Голос был ровным, но в этой ровности скрывалась усталость, тяжелая, как свинцовый плащ.

Я обошла стол и села напротив. Бумаги шершавые на ощупь, все это пахло чем-то неприятным, тревожным. Я развернула первый свиток.

— Дело номер сорок один. Обвиняемый: крестьянин Томас. Преступление: убийство сына барона Марбаха.

Я сделала паузу, наблюдая за ним. Лотар не моргнул под повязкой. Он просто слушал. Его мир теперь состоял из звуков, и мой голос стал в этом мире компасом.

— Продолжай, — сказал он.

Я начала читать подробности. История была грязной, я бы даже сказала, банальной в своей грязи. Сын барона попытался насильно взять дочь крестьянина. Отец вмешался. Вспыхнула драка. Удар ножом. Смерть.

Казалось, что сухие строчки скрывали настоящее горе. Горе отца, который вмешался, чтобы спасти свою дочь.

Я дочитала дело до конца, видя между строк всю картину. “Виновный не отрицает своей вины. И сказал, что если бы ситуация повторилась, то сделал бы это еще раз”.

Этими словами заканчивается очередной протокол допроса.

— Закон однозначен, — произнес Лотар, когда я закончила. — Смерть за смерть. Статус жертвы не имеет значения. Убийство есть убийство.

— Но это была защита, — возразила я. Голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Он защищал своего ребенка. Разве закон не учитывает обстоятельства? Не должно же быть так, что закон приравнял разбойника, пырнувшего ножом прохожего ради монет, и отца, который обязан защищать своего ребенка.

Лотар медленно повернул голову в мою сторону. Пустые глазницы повязки смотрели сквозь меня.

— Закон не учитывает эмоции, Сиби. Иначе это будет не правосудие, а милость. А милость субъективна.

Я понимала, что сейчас мы играем в богов. Мы решаем, кому жить, а кому умереть. И мой голос важен. И я понимала, что должна защищать человека, чьи мотивы мне совершенно понятны. И да, я даже одобряю его поступок. Девушку потом ославят на всю округу, она будет всхлипывать в комнате, вспоминая, как по ее телу шарили противные руки. Сломанная жизнь, разбитая судьба… И все ради прихоти какого-то аристократишки.

— А справедливость? — я подалась вперед, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее. — Если ты отправишь его на виселицу, ты убьешь отца, который просто хотел защитить свое. Разве это не то же самое, что сделал... тот зверь, когда похитил меня?

В комнате повисла тишина. Воздух стал вязким, наэлектризованным. Я поняла, что зашла слишком далеко. Я сравнила его с тем, кем он был в подземелье. И от этой мысли я осеклась. Зря я это сказала.

Лотар медленно выдохнул. Его пальцы разжались, оставляя на темном дереве влажные следы.

— Ты видишь параллели, — произнес он. Не вопрос. Констатация. — Ты думаешь, я не вижу? С некоторых пор, когда я выношу приговор, я смотрю в зеркало.

— Тогда измени приговор, — прошептала я. — Дай ему шанс.

Лотар молчал долго. Слишком долго. Свеча на столе затрещала, фитиль согнулся, бросая пляшущие тени на его лицо. Казалось, он борется с чем-то внутри. Не с драконом — того больше не было. А с собой. С тем человеком, который привык быть карающим мечом безжалостного правосудия.

— Хорошо, — наконец сказал он. Голос упал на стол, как камень. — Смертная казнь заменяется пожизненными работами на благо Империи. Пусть живет. Но пусть помнит цену.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение покидает плечи. Я повлияла на него. Я изменила судьбу человека, даже не видя его. Но радость была горькой. Потому что я знала, впереди еще столько дел, столько судеб. Смогу ли я изменить и их?

Лотар медленно поднял руку и коснулся повязки. Движение было неуверенным, словно он забыл, где находится его лицо.

— Ты думаешь, это искупление? — спросил он тихо.

— Что? — я не поняла.

— Я не знаю жалости. Ни к другим. Ни к себе. Себя я уже казнил.

Я замерла. В его голосе не было надежды. Только холодная, расчетливая пустота.

— Лотар... — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Я решил, и я убил в себе дракона. Я привел приговор в исполнение. Казнил зверя за то, что он посмел сделать с тобой, — голос Лотара стал холодным, отстраненным, словно он зачитывал себе самому смертный приговор. — Именно поэтому я не смогу восстановить зрение.

Мир вокруг меня покачнулся. Звуки комнаты — треск свечи, шум ветра за окном — отступили на задний план. Остался только его голос. И эти слова.

Я смотрела на его повязку. Белая ткань казалась теперь саваном. Не для него. Для той части его, которая делала его им. Для силы, которая пугала меня, но которая была сутью Лотара Лантери.

Он медленно опустил руку и нашел мое плечо. Его ладонь была тяжелой, горячей. Сейчас мне было бы проще, если бы в его словах была надежда. Если бы он сказал, что маги попробуют еще, что есть шанс. Но в его тоне была окончательность. Он понимал, что без дракона все впустую. Маги вряд ли что-то смогут... У меня было такое чувство, ледяное и липкое, что он прав.

Под его пальцами я чувствовала, как напрягаются мышцы его шеи. Он не ждал жалости. Он констатировал факт.

— Ты... пожертвовал собой, — прошептала я. Голос дрогнул.

— Я восстановил баланс, — ответил он. — Преступник казнен.

Он убрал руку. Между нами снова возникла дистанция, невидимая, но непреодолимая.

Я сидела, сжимая в руках пергамент, и смотрела на него. На человека, который добровольно вырезал из своей души кусок, чтобы не быть опасным для меня. И в этот момент я поняла, что не могу принять эту жертву. Не так.

Если дракон мертв, Лотар останется слепым навсегда. Обычным человеком в мире, где правит магия и сила. Он станет уязвимым. Его враги съедят его заживо. А я... я останусь здесь. Навсегда. Привязанная к нему виной, которая никогда не иссякнет.

Нет.

Внутри меня шевельнулась мысль, опасная и холодная. Если я хочу исправить ошибку, я должна вернуть все как было. Не для него. Для себя. Чтобы я могла уйти с чистой совестью. Чтобы я не была калекой, сломавшей жизнь другому.

Если дракон не умер... Если его можно вернуть...

Я опустила глаза, скрывая взгляд.

— Я найду способ, — сказала я тихо.

— Не надо, — отрезал Лотар. — Это окончательное решение.

— Я сказала, я найду способ, — повторила я, и в моем голосе прозвучала сталь, которой не было раньше.

Я встала. Ноги были ватными, но я заставила себя сделать шаг к двери. Мне нужно было в библиотеку. Мне нужно было найти книги о родах драконов. О ритуалах. О том, как умирают они и как воскрешают.

Я не хотела спасать его ради любви. Я хотела спасти его, чтобы получить право уйти. Чтобы искупить вину не жизнью рядом с ним, а возвращением ему того, что я отняла.

— Отдохни, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Я вернусь.

Я вышла в коридор, и тишина дома накрыла меня с головой. Но внутри уже горел огонь. Не надежды. Решимости. Я узнаю про дракона больше. Может, он не умер? Может, можно его вернуть? Тогда я смогу уйти от Лотара, исправив свою ошибку. И это будет единственным правильным решением. Для нас обоих.

Я понимала, что какая-то часть души не хотела уходить. Не хотела его бросать. Я остановилась в коридоре, чувствуя, что потерялась не только в чужом огромном доме, но и в самой себе.

Спасибо дворецкому, который помог мне найти библиотеку. Я чувствовала себя слепой, тыкаясь, как котенок, во все двери подряд.

— Прошу, мадам! Она полностью в вашем распоряжении! — услышала я голос позади себя, входя в святая святых.

Библиотека герцогов Лантери напоминала склеп для знаний.

Воздух здесь стоял спертый, пропитанный запахом сухой кожи переплетов, пыли и времени, которое застыло между страницами.

Я бродила вдоль высоких стеллажей, водя пальцами по корешкам книг, словно слепая, ищущая опоры. Хотя именно зрение сейчас было моим главным оружием и проклятием.

Мне нужно было знать. Правда, какой бы горькой она ни была, казалась лучше этой вязкой неопределенности, в которой мы застряли.

Я нашла нужную книгу в дальнем углу, за секцией с древними трактатами о магических существах. Том был тяжелым, холодным, а я не сильно рассчитывала на успех. Страницы шелестели, как сухие листья под ногами идущей смерти. Я искала раздел о драконьих родах, о связи истинных пар и о том, что происходит, когда зверь умирает внутри носителя.

Текст был написан сухим, безэмоциональным языком древних магов, но строки горели перед глазами. Я наткнулась на раздел «Смерть внутренней сущности».

Я читала про драконов древности. Про то, как видит мир дракон. И о том, что драконью сущность сложно игнорировать. Что в какие-то моменты он силен и полностью подчиняет себе разум, а в какие-то, наоборот, притаился, уступая место здравому смыслу.

То, что я читала, напоминало мне о подвале. И я понимала, что сейчас, разобравшись в этом вопросе, видя живые примеры драконов, которые разрушали целые города, мне вдруг стало неловко.

Наверное, потому что я меряла все по себе. Человеческими мерками.

Я листала дальше.

Да, такое тоже бывало, когда дракон становится человеком. Это могло быть заклинание или проклятье.

Мой палец скользил по строчкам, а я увидела, как он дрожит.

“Дракона не так-то просто убить. Поверьте, эта гадина живучая, как популяция крыс в бедных кварталах. Так что убедитесь, что он действительно мертв!” Надежда вспыхнула перед глазами, заставляя жадно читать дальше.

Существует лишь два способа убедиться, что дракон действительно погиб, а не затаился в глубинах души, ожидая момента слабости носителя.

Первый — близость. Во время единения истинных пар метка на теле женщины реагирует на пробуждение зверя в мужчине. Если дракон мертв, метка останется холодной и не вспыхнет. Если жив — она вспыхнет, и цепь инстинктов разорвет любую человеческую волю.

“Единение — это то, о чем я подумала?”, — пронеслось в голове. И в этот момент по телу пробежал жар желания. Я вспомнила, как мыльная вода стекала по сильному телу, как меня опьянял его запах. И как дрожь прокатывалась по спине волнами, когда я чувствовала его хриплое дыхание близко.

Я перевернула страницу.

Второй — угроза. Драконья сущность не может игнорировать смертельную опасность для своей пары. Никакие магические оковы, никакие жертвы не удержат зверя, если жизни истинной грозит гибель. Он вырвется, чтобы защитить.

Я закрыла книгу. Хлопок обложки прозвучал в тишине библиотеки как выстрел.

Патовая ситуация.

Что-то мне прямо тревожненько.

Чтобы проверить первое, я должна лечь с ним в постель. Отдаться ему полностью. Но я знала себя. Знаю свое тело, которое предавало меня каждый раз, когда он касался меня. Если я позволю этому случиться сейчас, когда он беззащитен, когда я чувствую эту болезненную связь вины и заботы… Я не смогу уйти после. Это станет точкой невозврата. Я привяжу себя к нему навсегда, добровольно надев цепи, которые хотела бы разорвать.

Второй вариант был еще страшнее. Подставить себя под удар? Создать ситуацию, где мне будет угрожать опасность?

Мне кажется, это не просто рискованно. Но и даже бесчеловечно. Кричать слепому, что меня убивают, — звучит ужасно! И играть с чужими чувствами таким образом — последнее дело.

Это игра с огнем, где на кону не просто моя жизнь, а его рассудок. Если дракон жив, он вырвется. И тогда все его жертвы, вся его боль, вся его слепота окажутся напрасными. Он снова станет тем монстром, которого я боялась.

Хорошо, если дракон вырвется. Что будет? Он разрушит половину города? Или… я снова окажусь в его власти, в подвале, с повязкой на глазах и жадной рукой, которая скользит по мне: “Мое!”.

Это слово было как молитва, которую он постоянно повторял шепотом. Словно другие слова для него закончились.

Я снова окажусь беззащитной узницей. И мои кошмары снова станут явью.

Готова ли пожертвовать всем ради того, чтобы вернуть ему зрение? А если и готова, то как это сделать? Так, чтобы…

Мысли сбились.

Я сидела в тишине, сжимая края тяжелого фолианта, и чувствовала, как внутри нарастает паника. Чем дольше я остаюсь здесь, чем глубже погружаюсь в его мир, тем больнее будет отрываться. Каждый день, проведенный рядом, каждый его вдох, каждое доверительное движение в мою сторону накладывали новый слой на мою душу. Я становилась частью его тьмы. А я принимала его тьму.

Иногда голос шептал мне: “Ну, не обязательно мама и папа познакомились на балу, папа подарил маме цветочки, писал стихи и ухаживал за ней, чтобы сделать предложение. Не у всех так бывает. Далеко не у всех. Может, ваша история начинается по-другому?”.

Но я не могла остаться навсегда. Я не была готова стать женой в полном смысле этого слова. Не сейчас. Не когда между нами лежала пропасть из крови и невысказанных слов.

Я убрала книгу на полку, тщательно восстанавливая порядок, словно пыталась скрыть улики. Затем вернулась в его кабинет.

Лотар сидел в кресле у камина. Он не двигался, но я знала, что он слышал мое приближение. Его голова чуть повернулась на звук моих шагов.

— Тебя долго не было, — произнес он. Голос был ровным, но в нем сквозила тень напряжения.

— Искала информацию в библиотеке, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нужно было уточнить некоторые детали по правовым нормам. Просто я в них… эм… плаваю…

Это была ложь. Но он не стал проверять. Слепота научила его доверять звукам, а не смыслам.

— Я знаю, что ты не уточняла правовые нормы, — послышался голос. — Но ты имеешь право не отвечать, что ты искала. Ты не узница. Скорее сейчас я — твой узник.

Я промолчала, не зная, что ответить.

Мы продолжили разбирать дела. К счастью, следующие свитки не содержали таких леденящих душу историй, как первое дело об убийстве. Это были споры о земле, мошенничество с поставками, мелкие кражи. Сухие цифры и факты. Я читала, он выносил вердикты. Я подносила бумагу, ставила его руку, вкладывала в нее перо. И видела, как он оставляет подпись.

Его ум оставался острым, как бритва, даже когда глаза видели лишь вечную ночь.

“Он доверяет мне…”, — пронеслось в голове. — “Настолько, что позволил влезть в свои дела… Не кому-нибудь, а мне…”.

Я стиснула зубы, принимая эту мысль.

К вечеру я почувствовала себя вымотанной. Голос охрип от чтения, глаза слипались. Но я не могла оставить его одного. Не сегодня.

Ужин прошел в молчании. Слуги подавали блюда бесшумно, чувствуя напряженную атмосферу. Лотар ел мало, больше прислушиваясь к звукам вокруг. Я помогала ему, когда нужно было нарезать мясо или налить вино, но старалась не касаться его лишний раз. Каждое прикосновение сейчас отдавалось электрическим разрядом, напоминающим о прочитанном в библиотеке.

Когда мы вернулись в спальню, я помогла ему раздеться. Это стало ритуалом. Мои пальцы расстегивали пуговицы, снимали ткань, и я чувствовала тепло его тела, шрамы на коже, ритм сердца. Он стоял покорно, позволяя мне обслуживать себя, но в его позе читалось напряжение человека, который ненавидит свою беспомощность. Его кулаки сжимались, белели. Я видела, как челюсть сжимается так, что его тело гудит от напряжения.

— Ты можешь идти в свою комнату, Сиби, — сказал он, когда я уложила его на кровать и натянула одеяло. — Ты и так делаешь больше, чем нужно. Отдохни.

— Я останусь, — ответила я тихо. Но твердо.

— Потому что должна? Или потому что хочешь?

— Я… — потерялась я. — Я не знаю.

Последние слова были такими тихими, как писк мыши.

Он ничего не ответил. Просто кивнул, и его лицо расслабилось.

Я подошла к креслу в углу, тому самому, где спала предыдущие ночи. Оно было жестким, неудобным, но безопасным. Я села, укутавшись в плед, и посмотрела на кровать.

Он лежал на боку, повернувшись в мою сторону. Дыхание было ровным. Повязка на глазах казалась белым пятном в полумраке.

Мне хотелось лечь рядом. Не для близости. Просто чтобы чувствовать тепло. Чтобы не было этого расстояния в несколько метров, которое казалось километрами. Но страх сдерживал меня. Риск того, что я не смогу уйти утром. Риск того, что мое тело снова предаст меня, оказавшись в непосредственной близости.

Я смотрела на него и думала о прочитанном. О драконе, которого он убил внутри себя.

Разве этого недостаточно?

Дела, которые мы разбирали сегодня, заставили меня взглянуть на правосудие другими глазами. Закон суров, но он должен быть соразмерен. Лотар наказал себя страшнее, чем любой суд. Он отнял у себя силу, защиту. Он убил часть своей души.

Разве наказание должно длиться вечность? Разве я имею право требовать от него вечной кары за преступление, которое совершил зверь, а не человек?

Сомнение закралось в сердце, тихое и настойчивое. Я смотрела на его руки, лежащие поверх одеяла. Сильные, красивые, теперь беспомощные. Он не пытался коснуться меня. Не требовал. Не настаивал. Он просто ждал, пока я решу.

Я поднялась. Плед соскользнул на пол. Я подошла к кровати и замерла у края.

— Лотар? — позвала я шепотом.

Мне казалось, что сейчас мой голос может спугнуть все, что угодно. Любой шорох, шелест, знак может заставить меня передумать.

— Я слышу, — ответил он сразу. Он не спал.

— Можно я… просто лягу рядом? Мне холодно в кресле.

Пауза затянулась. Я слышала, как изменилось его дыхание.

— Если только ты этого сама хочешь…

Я аккуратно поднялась на кровать, стараясь не касаться его. Легла на край, на спину, глядя в потолок. Ткань простыни была прохладной.

Через минуту я почувствовала движение. Он медленно, осторожно протянул руку.

— Можно, я просто обниму тебя, — услышала я шелест его голоса.

Он впервые спросил разрешения. Не взял, не сгреб, а спросил разрешения.

— Да, — прошептало сердце раньше, чем я успела все проанализировать и найти тысячу причин, почему нет.

Его пальцы нашли мое плечо, затем скользнули выше, к шее, и наконец обняли меня. Не требовательно. Мягко. Он притянул меня к себе, так что моя голова оказалась у него на груди.

Я слышала стук его сердца. Ровный, человеческий. Без звериного гула.

Он глубоко вздохнул, и его тело расслабилось. Через несколько минут его дыхание стало тяжелым и равномерным. Он уснул.

Я лежала в его объятиях, чувствуя запах его кожи, тепло, исходящее от него. Меня тянуло к нему магнитом. Это было не желание в чистом виде. Это было стремление к целостности. Как будто мы были двумя частями одного разбитого сосуда, и только вместе мы могли держать воду.

Но вопрос висел в воздухе, отравляя покой. Он уже спал. А я хотела понять, работает ли метка? Сможет ли она проступить? Если она мелькнет хотя бы на мгновенье, это будет означать, что дракон жив. Но я не знала, как это сделать.

Тишина в спальне была осязаемой, плотной, как бархатная ткань, натянутая между нами. Я лежала на спине, чувствуя тяжесть его руки на своей талии. Его дыхание было ровным, глубоким, отмеряющим время в этой абсолютной темноте, которая стала его новым миром.

Я не спала.

Сон обходил меня стороной, словно я была проклятой, недостойной забвения.

Вместо этого в голове пульсировала одна мысль, занозой засевшая после чтения древних трактатов в библиотеке. «Дракон не умирает просто так».

Моя левая рука лежала поверх одеяла. Запястье ныло тупой, знакомой болью.

Там, под кожей, скрытая рукавом ночной рубашки, должна была быть метка. Но я не чувствовала ее.

Мои пальцы скользили по коже, а я прислушивалась к ощущениям. Я хотела почувствовать хоть отголосок тепла, дающего надежду.

Золотая вязь, связывающая меня с существом, которое теперь называло себя человеком, никак не проявлялась. Тишина.

Книга говорила об единении. О близости, способной разбудить зверя. Но я не была готова к этому. Не сейчас. Не когда между нами лежала пропасть из моей вины, его вины и наших жертв.

Но было другое. Прикосновение.

Я повернула голову. В темноте его профиль был лишь чуть более светлым пятном на фоне подушки.

Белая повязка на глазах казалась призрачным сигналом маяка в черном море ночи. Он спал. Грудь поднималась и опускалась с невозмутимым спокойствием спящего ребенка, а не хищника, который всю жизнь держал оборону.

«Если он спит, зверь тоже спит», — подумала я, и эта мысль обожгла сознание стыдом. Я собиралась воспользоваться его беспомощностью. Снова. Но на этот раз не чтобы ранить, а чтобы понять.

Я медленно, стараясь не нарушить воздух вокруг нас, высвободилась из его объятий. Ткань простыни зашуршала слишком громко, и я замерла, затаив дыхание.

Ритм его дыхания не сбился. Он спал.

Моя рука дрогнула в воздухе. Пальцы казались чужими, холодными.

Я протянула их к его лицу. Это было похоже на ритуал. Как будто я была жрицей, пытающейся вызвать духа из глубин подземного мира, или наоборот — заклинательницей, проверяющей, надежно ли заперт демон.

Кончики пальцев коснулись его щеки.

Кожа была горячей. Живой. Не той обжигающей жарой, что исходила от него в моменты гнева или пробуждения силы, а мягким, человеческим теплом. Я провела подушечкой по скуле, ощущая жесткую щетину, которая кололась, как сухая трава. Он не шевельнулся.

Сердце заколотилось в горле, глухо ударяя в ребра. Я скользнула ниже, к линии челюсти. Здесь, под ухом, пульсировала артерия. Спокойно. Ровно.

Моя метка на запястье молчала. Ни тепла, ни вспышки. Ничего.

Разочарование, острое и кислое, подступило к горлу. Значит, книга права? Значит, он действительно убил эту часть себя? Ради меня. Ради того, чтобы я могла спать спокойно в соседней комнате, не боясь, что ночью в дверь войдет чудовище.

Но рука не слушалась приказа остановиться. Она жаждала продолжать. В этой темноте, где глаза были бесполезны, осязание обострилось до предела. Каждый миллиметр его кожи рассказывал историю, которую он никогда не произнесет вслух.

Я переместила ладонь на шею. Кожа здесь была тоньше, нежнее. Под моими пальцами пробежала дрожь. Не его — моя. Я почувствовала, как внутри меня самой откликается что-то древнее, голодное. Я почувствовала или мне показалось, но кожа на месте метки нагрелась. Может, мне очень хотелось, чтобы так случилось?

Вроде бы тепло.

Едва заметно, словно кто-то провел рядом зажженной спичкой.

Я замерла. Дыхание Лотара осталось прежним.

«Спит», — убедилась я. И это разрешение сняло последние оковы страха.

Я подалась ближе. Одеяло соскользнуло с его плеча, открывая линию ключицы. В полумраке, привыкнув к отсутствию света, я различала контуры его тела. Шрамы. Их было много. Карта битв, которые он вел не только с врагами Империи, но и с самим собой.

Мои пальцы поползли ниже, по груди. Тот самый шрам — проклятье, по которому я его узнала.

Мышцы под кожей были напряжены даже во сне. Твердые, как камень. Я коснулась центра груди, там, где раньше сиял медальон. Сейчас там была только кожа и ровный стук сердца. Медальон съехал на подушку. Осталась только цепочка, которая словно стянула горло.

Я прижала ладонь к его сердцу.

Тук. Тук. Тук.

Мой ритм сбился, пытаясь подстроиться под его. Это было интимнее любого поцелуя. В этой тишине, когда мир сузился до точки соприкосновения наших тел, не было ни герцога, ни жертвы. Были только мужчина и женщина, связанные невидимой нитью, которая становилась все тоньше и опаснее.

Я забыла про метку. Забыла про цель проверки. Желание просто чувствовать его стало сильнее любопытства. Это было колдовство. Я касалась его, и казалось, что я забираю его боль в свои ладони, растворяю её в своем тепле. Или, может быть, наоборот — передаю ему свой страх, свою вину.

Моя ладонь легла на его сердце целиком. Оно билось спокойно, но под моими пальцами кожа становилась все горячее. Будто мой холод будил в нем огонь.

Я наклонилась ближе. Его запах ударил в нос — сон, кожа, тот самый терпкий аромат озона, который всегда сопутствовал ему, даже когда он был человеком. Этот запах вызывал во мне противоречивую реакцию: желание бежать и желание прижаться сильнее.

Мои пальцы скользнули ниже, по рельефу пресса. Он вздохнул. Глубоко, протяжно. Его рука на моей талии дрогнула, пальцы слегка сжались, словно во сне он пытался удержать что-то ускользающее.

Я замерла, ожидая, что он проснется. Что золотые глаза вспыхнут под повязкой, что зверь рыкнет, почуяв мою близость.

Но он лишь повернулся ко мне, притягивая ближе. Его лицо уткнулось в изгиб моей шеи. Горячее дыхание обожгло кожу, заставив меня судорожно вдохнуть.

— Сиби… — прошептал он во сне. Голос был хриплым, низким, вибрирующим у самой моей ключицы.

Это имя прозвучало как молитва. Как приговор.

Я почувствовала, как внутри него, в самой глубине, где он запер свою сущность, что-то шевельнулось. Не рык. Не ярость. Тоска. Голодная, вековая тоска зверя, который чувствует свою пару, но не может выйти из клетки.

Словно на мгновенье я почувствовала это. Как вспышка перед глазами.

“Тебе могло показаться… Ты просто очень сильно хотела этого!”, — вздохнула я.

Меня затрясло. Не от страха. От осознания масштаба того, что он сделал. Он держал эту мощь внутри, сдерживал её ценой собственной боли, чтобы не напугать меня. А я лежала здесь, касалась его и чувствовала, как мое тело отзывается на этот скрытый огонь.

Я должна была отдернуть руку. Должна была отползти на свой край кровати, напомнить себе о границах. Но вместо этого я положила вторую ладонь ему на плечо. Прижалась.

Сейчас мне казалось, что его рука и его дыхание просят прощения у меня. А мои руки и мое дыхание просят прощения у него.

Внезапно странный звук разорвал тишину.

Я дернулась и подскочила. Звук был слишком громким для спящего дома. — Тише, — послышался хриплый шепот. — Лежи…

Он втянул запах, но тут же поморщился. А потом медленно встал…

— Ты куда? — испуганным шепотом произнесла я, понимая, что что-то не так.

— Просто лежи, — прошептал он, поднимая палец вверх. — Я слышу голоса. Незнакомые. В доме.

Я лежала, не смея пошевелиться, боясь, что даже шелест простыни прозвучит как выстрел в этой звонкой темноте.

Во рту был вкус страха. Я не могла описать его, но страх вдруг стал осязаемым.

Лотар лег на кровать и замер рядом, обнимая меня. Его дыхание, еще секунду назад ровное и глубокое, стало поверхностным, почти незаметным.

Он не просто слушал — он впитывал звуки кожей, улавливая малейшие вибрации воздуха, недоступные моему слуху.

Я не слышала шагов за дверью, не слышала скрипа половиц в коридоре, но холод, вдруг поползший от его тела, сказал мне всё без слов. Беда была здесь.

Я пока не могла понять, когда и кто. И эта неизвестность душила меня страхом и тревогой.

— Может, разбудим слуг? — спросила я едва слышно. — Чтобы они умерли первыми? — спросил Лотар.

Время растянулось, превратив каждую секунду в мучительную вечность. Комок тошноты подступил к горлу, жгучий и кислый. Я сглотнула его усилием воли, чувствуя, как холодеют пальцы. Нервы натянулись, как струны, готовые лопнуть от любого неверного движения.

Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко внутри, вдруг взвыл. Моя рука сама потянулась к вырезу платья, туда, где под тонкой тканью и кружевами корсета прятался холодный камень. Материнский амулет.

Я обхватила его ладонью. Грань впилась в кожу, знакомая боль пульсировала в такт сердцу. В этот момент я почувствовала себя не беззащитной жертвой, а хищником, затаившимся в засаде. Камень отзывался на мой страх тяжелым, темным гудением.

— В столе, — голос Лотара прорезал тишину. Шепот, сухой и резкий, словно удар хлыста. — Нож. Принеси его. Только тихо и быстро.

Я кивнула, забыв, что он не видит.

Медленно, стараясь не нарушить воздух вокруг нас, я высвободилась из-под его руки. Ткань простыни предательски зашуршала, и я замерла, превратившись в слух.

Лотар не шевельнулся, но я ощутила, как напряглись мышцы его спины. Он прикрывал меня своим присутствием, даже лежа неподвижно.

Ноги стали ватными, колени дрожали, когда я ступила на холодный пол.

Я двигалась на ощупь, направляясь к массивному письменному столу у стены. Каждый шаг давался с трудом, словно я шла по дну глубокого озера. Пальцы нащупали холодную ручку ящика. Я потянула медленно, миллиметр за миллиметром, молясь, чтобы петли не скрипнули.

Внутри пахло металлом и старой кожей. Моя ладонь наткнулась на рукоять. Кинжал. Тяжелый, с лезвием из серебра, которое тускло переливалось даже в темноте, пронизанное магией. Оружие гудело, словно предчувствуя кровь.

Я вернулась так же бесшумно, как ушла. Лотар протянул руку, не ошибшись ни на дюйм. Его пальцы сомкнулись на рукояти. Это движение было плавным, уверенным, привычным. В том, как он взял оружие, не было ни капли сомнения человека, потерявшего зрение.

Было только хладнокровие профессионала, для которого тьма — не препятствие, а среда обитания. Это спокойствие передалось мне, хоть и на мгновение успокоив бешеный стук сердца.

— Если что — полезешь под кровать, — его голос был едва слышен, но в нем звенела сталь. — Быстро. Не рассуждай.

— А ты? — выдохнула я, и мой голос предательски дрогнул. — Ты ведь не видишь...

— За меня не переживай, — отрезал он, и в темноте я почти увидела его усмешку. — Ранят, так ранят. Убьют, так убьют. А пока делаем вид, что спим. Пусть сработает неожиданность.

Я послушно легла обратно, прижимаясь к его боку. Его тело было горячим, твердым, как скала.

“А вдруг его убьют?” — пронеслось в голове. — “А вдруг его убьют? Сейчас?”

И этот страх за него заставил меня вжаться в него сильнее. Я закрыла глаза, хотя это ничего не меняло в кромешной тьме, и прислушалась. Его сердце билось гулко, мощно, отмеряя время до неизбежного. Тук-тук. Тук-тук. Это был ритм войны.

Щелчок.

Звук был едва уловимым, словно вздох ветра, но для Лотара он стал громом. Дверь приоткрылась.

Не скрипнула, не заскрипела петлями — кто-то умелый обошелся без шума.

В комнату ворвался чужой запах.

Пот, дешевое железо, сырость подвала и злоба. Их было несколько. Я почувствовала, как изменилось дыхание Лотара. Оно стало глубже, насыщая кровь кислородом перед рывком.

Мои легкие сжались. Я слышала биение собственного перепуганного сердца, которое казалось оглушительным в этой тишине. Тени сгустились у порога. Они вошли. Легкие шаги, распределенные по комнате. Они думали, что мы беззащитны. Они думали, что спящие слепой герцог и испуганная женщина — легкая добыча.

Ошибка.

Лотар среагировал мгновенно. Это не было движением человека. Это было вспышкой. Он метнулся с кровати, не вставая в полный рост, а скользя низко, как змея. Я не увидела взмаха руки, только услышала короткий, влажный звук, похожий на разрыв плотной ткани.

Кто-то охнул. Звук оборвался на полувдохе, превратившись в бульканье. Тяжелое тело рухнуло на пол рядом с кроватью, забившись в конвульсиях. Я увидела в слабом свете луны, пробивающемся сквозь шторы, темную лужу, расползающуюся по ковру. Мужчина с рассеченным горлом.

Остальные застыли. Я почувствовала их шок, их мимолетную растерянность. Они ожидали спящих жертв, а встретили смерть в темноте.

Я не помню, как мы встали. Я вообще плохо помню, что делала, подчиняясь движению руки Лотара.

— Еще трое, — прошептала я, считая шаги. Мои пальцы впились в амулет так, что костяшки побелели. Лотар одним движением задвинул меня за свою спину. Его плечо стало для меня стеной.

Ужас смешался с восхищением. Как они посмели? Как они посмели прокрасться в логово льва? Даже если он слепой, он не теряет смертоносной силы. У него еще остались зубы и когти.

— Что? — голос Лотара прозвучал спокойно, почти скучающе. Он стоял прямо, держа кинжал наготове, его лицо было обращено туда, где стояли враги. — Не ожидали?

— Ты казнил Роба! Моего брата! — выкрикнул один из них. Голос дрожал от ярости и страха. В нем звенела обида человека, потерявшего родню.

Лотар слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к тону.

— Мне знаком твой голос, — произнес он, и в его словах не было угрозы, только констатация факта, холодная как лед. — Ты отделался тюрьмой. Как сейчас помню. Грабеж с убийством. Я был к тебе милостив. Обещаю. Больше не буду.

В воздухе запахло озоном. Магия кинжала в его руке реагировала на его волю. Они бросились на него одновременно, понимая, что в одиночку им не справиться. Блеснули клинки.

Я отшатнулась, невольно закрыв глаза, хотя видеть это было хуже, чем слышать. Я знала, что нужно прятаться, но не могла. Все происходящее словно оглушило меня. Мне захотелось закричать. Пронзительно и громко: “Мир! Остановись!”

Но мир сузился до звуков стали, хрипов и тяжелого дыхания. Я сжимала камень, чувствуя, как он нагревается, впитывая мой ужас, готовый вспыхнуть черным огнем. Но я не использовала его.

Пока что я была лишь свидетелем того, как слепой король защищал свою королеву в собственной спальне.

Он чувствовал их. Даже в темноте. Словно годами отточенный рефлекс не давал ему пропасть. Теперь я понимала, откуда эти шрамы на спине. И откуда этот шрам на груди.

“Возьми себя в руки!” — я до боли разодрала себя, чтобы вернуть себя в реальность. Хотя мозг продолжал твердить: “Это сон!” И правда. Чувство было как во сне.

— Куда, мразь? — послышался хриплый рык. Я опомнилась, вжимаясь в стену. Лотар перехватил нападающего, с силой сжимая ему горло. Выпученные глаза каре-зеленые смотрели на меня с ужасом. Сзади Лотара подбирался еще один. И я закричала. Камень среагировал мгновенно, выбросив вперед сгусток тьмы.

“Господи, хоть бы я попала! Хоть бы его не зацепило!” — сумбурные мысли взорвали голову.

Послышался жуткий кашель. Совсем близко. А клинок довершил начатое.

— Все… все закончилось? Да? — дрогнувшим голосом прошептала я, не веря собственным ощущениям. Мне казалось, что все не могло закончиться. Мысль о том, что мы оба живы, медленно вползала в голову, а я не могла радоваться. По глазам бил адреналин, сердце колотилось в горле и висках. Мне вообще казалось, что я теперь — сплошное перепуганное сердце. — Да, — послышался хрипловатый голос. — Все закончилось. Я сглотнула и пошатнулась. Мне даже стоять было тяжело. Я схватилась за спинку кресла, потому что ноги меня не удерживали. Мне нужно пара секунд тишины, чтобы понять, что опасность миновала.

Я проснулся не от звука — от изменения давления воздуха. Кто-то нарушил границу моего пространства. Кто-то переступил черту, за которой стояла она.

Сон не ушел, его выжгли. Резкий запах чужого пота и дешевого металла ворвался в спальню раньше, чем скрипнула дверь. Я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному нутру.

Ждал привычного жара, который предшествует ярости и разрушительной мощи дракона. Ждал, как в груди вспыхнет древнее солнце, как чешуя проступит под кожей, давая силу, скорость, звериную ярость. Угроза ей была идеальным ключом для клетки, которую я сам же и запер.

Но внутри было тихо. Ледяная, мертвая тишина. Дракон спал. Или умер. Я остался один на один с темнотой, без брони, без когтей. Только человек. Слепой человек против тех, кто ходит в ночи.

Паника могла бы сковать мышцы, но вместо нее всплыло другое. Голос учителя. Старого наемника, который учил меня держать клинок раньше, чем титул лег на плечи.

«Ты удивляешься, зачем тренироваться ночью, юный герцог? А я объясню! Убийцы редко приходят днем, мальчик. Ночь — вот их время. Ночь вообще удивительная штука. Она словно создана для того, чтобы скрыть преступления. Но она же и выдает их. Если умеешь слушать».

Я умел.

Моя рука сама нащупала холодное серебро кинжала на столе. Знакомая тяжесть рукояти вернула ощущение контроля. Тело помнило. Мышцы напряглись не от страха, а от готовности. Рефлекс, отточенный годами тренировок в полной темноте, сработал быстрее мысли.

Когда они вошли, я уже не лежал. Я стал тенью среди теней.

Первый выпад я почувствовал кожей — смещение воздуха слева. Удар клинка пришелся в пустоту. Мой нож ответил коротким, сухим тычком. Хрустнула гортань. Тело рухнуло тяжело, мешком с песком. Запах крови ударил в нос, густой и медный.

Я ждал, что сейчас внутри взвоет зверь. Что убийство разбудит его. Что боль или адреналин станут искрой.

Но ничего не произошло. Только усталость. Только человеческий ритм сердца, стучащий в висках.

На мгновение, когда второй нападающий замахнулся на меня, в груди что-то кольнуло. Острое, обжигающее ощущение, словно кто-то приложил раскаленное железо к ребрам. Я замер на долю секунды, ожидая трансформации.

Но жар исчез так же быстро, как появился. Фантом. Эхо того, чего больше нет.

Пришлось полагаться только на себя. На слух, на обоняние, на память тела.

Битва в темноте — это танец слепых. Здесь нет красоты, только эффективность. Я слышал их дыхание — сбивчивое, испуганное. Они не ожидали, что «слепец» сможет двигаться так быстро. Они рассчитывали на легкую добычу, на перерезанное горло спящего герцога.

Ошибка.

Когда последний упал, тишина вернулась. Я не убивал его. Но я почувствовал магию рядом. Совсем близко. Словно пронеслась стрела. Значит, его убила она. Я почувствовал его за спиной. Но мои руки заняты другим.

Маленькая Сиби убила человека. Убила. Потому что он пытался убить меня. Тишина — она была другой. Тяжелой, липкой от смерти.

Я опустил кинжал. Рука не дрожала. Но внутри была пустота. Я выжил. Но не потому, что я — дракон. А потому, что я — убийца. И это знание холодило хуже стали.

— Сиби, — позвал я. Голос прозвучал хрипло, сорвано.

Никакого ответа. Только тихий, сдавленный звук. Всхлип.

Я бросился на всхлип, забыв о слепоте, споткнулся о ковер, но удержал равновесие, ударившись о стол.

Но вместо болезненного удара — мягкость. Я ощупал ее пальцами, понимая, что это она приказала сделать обивку острых углов.

Для меня. Чтобы я не ударился.

Мои руки метнулись вперед, ощупывая пространство, пока не наткнулись на ткань ее платья. Она сжалась в комок, дрожащая, хрупкая.

Мои пальцы заскользили по ее плечам, шее, лицу. Я проверял. Целостность. Тепло. Жизнь.

Кровь на моих руках пачкала ее кожу, я чувствовал ее липкость. Но под ней она была невредимой.

— Ты цела, — прошептал я, и это было единственной молитвой, которая имела значение.

Она не отвечала словами. Только тихий плач, который разрывал мне грудь сильнее любого клинка. Эти слезы были хуже крови врагов. Они означали, что ей было страшно. Что я не смог укрыть ее от ужаса полностью.

Я притянул ее к себе, игнорируя липкую влагу на груди. Моя ладонь легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. Я гладил ее, пытаясь передать через прикосновение спокойствие, которого сам не чувствовал.

— Ты просто испугалась... — Голос звучал мягче, чем я ожидал. В нем не было стали, только усталое облегчение. — Все хорошо. Я рядом.

Она вжалась лицом мне в грудь, и я почувствовал, как горячие капли пропитывают ткань рубашки.

— Я все еще могу тебя защитить, — сказал я, и в этом признании была вся моя гордость.

Рано меня списали со счетов. Рано решили, что без зверя я становлюсь слабым. Да, я лишился зрения. Да, я запер свою силу в склепе внутри себя. Но я не стал слабее.

Я обнял ее крепче, чувствуя, как ее дрожь постепенно утихает, подстраиваясь под ритм моего дыхания.

— Я все еще могу защитить свою женщину, — повторил я тишине, словно клялся самому себе.

Тьма вокруг осталась непроницаемой, но пока она была в моих объятиях, она не казалась такой абсолютной. Я был ее щитом. Даже слепым. Даже обычным человеком.

Тела нападавших лежали на полу темными бесформенными кучами, но я старалась не смотреть туда. Мой мир сузился до кусочка кровати, где сидел Лотар, и до моей собственной левой руки, которую я лихорадочно терла правой ладонью.

Ткань рукава была сдвинута. Кожа запястья — чистой.

Я прищурилась, хотя в темноте это не имело смысла. Я водила пальцами по тому месту, где еще недавно пульсировала золотая вязь метки. Где она должна была вспыхнуть огнем, стоило лишь возникнуть угрозе моей жизни.

Ничего.

Ни тепла. Ни вибрации. Ни следа.

Только гладкая, бледная кожа, холодная на ощупь.

Комок подступил к горлу, горький и колючий. Только что нож был в дюйме от моей шеи. Я чувствовала запах смерти так близко, что он осел на языке привкусом меди. И ничего. Зверь не рыкнул. Клетка осталась закрытой.

— Получается… — голос сорвался, превратившись в хрип. — Дракон и правда умер?

Лотар сидел неподвижно. Его повязка казалась ослепительно белой в сумеречном свете, пробивающемся сквозь шторы. Он медленно повернул голову на мой голос. В его движениях не было той хищной грации, что раньше. Теперь это была осторожность человека, идущего по минному полю.

— Я не знаю, — выдохнул он. В этом звуке была усталость, глубже океана. — Я не чувствовал его. Хотя… должен был. В момент удара… мне показалось, что я почувствовал что-то вроде эха. Отголосок в пустой комнате. А почему ты спрашиваешь?

Я молчала. Слова застряли, потому что признание казалось слишком громким для этой тишины. Я опустила руку, прижимая запястье к груди, словно пытаясь разжечь угасший уголь.

— Я хотела бы вернуть тебе зрение, — прошептала я наконец. — Если бы он был жив… если бы метка сработала…

Лотар вздохнул. Звук получился болезненным, словно каждый вдох давался ему через силу. Он протянул руку в мою сторону. Его пальцы нашли мое плечо, скользнули выше, к шее, и замерли на щеке. Его ладонь была шершавой, горячей.

— Ты просто чувствуешь себя виноватой, Сиби, — в его голосе звучала тихая, разрывающая сердце боль. — И поэтому ты рядом. Ты позволяешь себя обнимать. Ты терпишь меня. Я это понимаю. Я не требую от тебя ничего большего. То, что ты даешь мне сейчас… это и так слишком много после того, что я сделал.

Его пальцы дрогнули на моей коже. Он ожидал, что я отдерну голову. Что я напомню ему о пропасти между нами.

Но адреналин, бушевавший в крови минуту назад, оставил после себя странную ясность. Смерть прошла так близко, задела нас обоих своим ледяным крылом, и вдруг все условности показались пылью. Что значила моя гордость перед лицом его слепоты? Что значила моя обида перед его жертвой?

— Но я понимаю, что это сделал не ты, — выдохнула я, закрывая глаза. Его большой палец начал гладить меня по голове, успокаивающе, ритмично. — Я сначала познакомилась с ним. Со зверем. В темноте, когда не видела лица. А теперь вот… знакомлюсь с тобой. И ты… ты другой. Такой человек, как ты, никогда бы так не поступил добровольно.

Я осеклась. Сказала лишнее. Признала, что вижу в нем человека, а не монстра. Но отступать было некуда.

— Я выбрала искупление, — произнесла я, и голос звучал чужим, нервным, хриплым от непролитых слез. — Я хотела искупить свою вину. Даже если для этого понадобится целая жизнь. Я готова.

Лотар замер. Его рука скользнула с моей щеки на подбородок. Он осторожно, словно боясь разбить хрупкое стекло, поднял мое лицо к себе. Его невидящие глаза под бинтами были обращены туда, где должно было быть мое лицо.

— А если вины нет? — прошептал он. — Ты сама мне сегодня говорила, что нужно видеть не букву закона, а судьбы людей. Разве твоя судьба — быть наказанной рядом со мной?

— Ну как нет? Есть, — вздохнула я, чувствуя, как внутри что-то надламывается.

— Твоей вины в этом нет, — его шепот коснулся моих губ раньше, чем поцелуй. — Это было справедливо.

Он поцеловал меня.

Это не было похоже на те поцелуи в подземелье — жадные, требовательные, словно он хотел поглотить меня. И не похоже на те редкие касания, что были раньше — осторожные, полные вины.

Это было похоже на молитву.

Его губы были сухими, обветренными, но невероятно горячими. Я ответила ему, и мир вокруг рухнул, оставив только нас двоих в этой темной комнате, среди запаха крови и смерти.

Его губы все еще горели на моих, словно след, оставленный раскаленным железом. Вкус крови, смешанной со слезами и солью страха, стоял во рту металлическим привкусом, но он не отталкивал. Он опьянял.

Словно тело, почувствовав дыхание смерти, тут же захотело жить и чувствовать.

Мне казалось, что мои чувства обострились настолько, что любое его прикосновение становилось ожогом. Болезненным и сладким.

Комната все еще хранила дыхание смерти. Тени в углах казались гуще, словно впитали ужас последних минут. Но здесь, в этом маленьком пространстве между нашими телами, смерть отступала. Она не могла выжить там, где я не могла сдержать стон наслаждения от простого прикосновения.

Лотар не отстранился. Его ладонь, тяжелая и горячая, лежала на моем затылке, пальцы запутались в волосах, придерживая меня так бережно, словно я была сделана из тончайшего фарфора, который он боялся разбить, но не мог перестать касаться.

— Сиби, — выдохнул он в мою кожу. Его голос вибрировал у меня под ключицей, низкий, хриплый, лишенный прежней командной стали. Теперь в нем была мольба. — Если бы ты знала, как я хочу тебя… Как я хотел тебя тогда…

Он простонал, потому что я коснулась пальцами его кожи. Его дыхание сбилось. Он задышал глубоко и тяжело, словно одно мое прикосновение способно было заставить его почувствовать тот самый момент расслабления после страстной бури.

Я знала, о чем он просит. Не просто остаться в комнате. Остаться в его жизни. Принять его таким, какой он есть.

— Я здесь, — прошептала я, прикасаясь к нему. Он не мог сдержать стона. Словно в каждом моем прикосновении была магия. — Я никуда не уйду.

Боже, как мне это нравилось. Нравилось, как он замирает, глотает воздух, словно ему его не хватает. Я чувствовала власть. Власть над тем, кто только что при мне убил трех человек, даже не видя их.

И эта мысль свернулась внизу живота тугим и сладким узлом, заставляя прерывисто вздохнуть и податься к нему бедрами. Словно одно соприкосновение с ним успокоит этот жар.

Он дрогнул. Едва заметно. Герцог Лантери, гроза Империи, человек, перед которым трепетали убийцы, дрожал от моего прикосновения.

Он опустил руки, шумно, сквозь зубы и стон втянул воздух, прижимая мои бедра к своим, словно давая мне почувствовать, насколько сильно он меня хочет.

Я думала, жар немного утихнет. Я слепо надеялась на это. Но нет. Жар внизу живота стал невыносим, а я простонала так, что мой стон напоминал всхлип.

“Боже мой, как я его сейчас хочу…”, - пронеслась в голове единственная мысль.

Мои бедра терлись об него, словно умоляя о том, о чем я вслух никогда бы не попросила.

— Ты как сон перед смертью, — прошептал он. — Как бы я хотел сейчас увидеть тебя…

Он снова поцеловал меня, заставив мир разбиться на осколки. Это было ужасно, кощунственно… В комнате, где лежали мертвыми те, кто пришел убить нас. Но сейчас это не имело значения.

Я сделала шаг назад, разрывая поцелуй, но не отпуская его рук. Мои пальцы нашли пуговицы на его штанах. Пальцы слушались меня с трудом — адреналин все еще гулял в крови, заставляя руки трястись.

— Тише, — он накрыл мои ладони своими. — Не торопись. У нас есть вся ночь.

Его прикосновение было уверенным, несмотря на слепоту. Он вел мои руки, направляя, подсказывая ритм.

В полумраке его торс казался высеченным из мрамора. Шрамы — старые и свежие — пересекали кожу, как карты забытых битв. Но самым ярким пятном была белая повязка на глазах. Она контрастировала с бледной кожей, напоминая о моей вине, о цене, которую он заплатил.

Я провела ладонью по его груди, огибая шрам на ребрах. Кожа под моими пальцами была горячей, живой. Сердце билось часто, сбивчиво, реагируя на каждое мое движение.

— Твои руки дрожат, — заметил он, и в его голосе проскользнула тень прежней усмешки. — Боишься меня? Или себя?

— Себя, — честно призналась я. — Боюсь, что это неправильно. Боюсь, что я использую твою… слабость.

Лотар резко выдохнул. Его руки опустились на мою талию, сжимая ткань платья так сильно, что костяшки побелели.

— Это не слабость, Сиби. Это доверие. Я отдаю тебе свою жизнь. В любом виде.

Он потянул меня к себе, и я уткнулась лицом в его шею. Запах… Боги, этот запах. Не озон и не гроза, как раньше. Сейчас он пах просто мужчиной. Теплом, кожей, едва уловимым ароматом мыла и чем-то глубоким, первобытным, что не исчезло даже вместе с драконом. Это был запах дома. Единственного места, где я могла быть в безопасности, даже если источником угрозы когда-то был именно он.

Его пальцы нашли застежку на моем платье. Медленно, словно изучая механизм на ощупь. Ткань разъединилась с тихим шелестом. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, заставляя мышцы сжаться, но тут же его ладони накрыли мои плечи, согревая.

— Ты прекрасна, — прошептал он в темноту. — Я не вижу тебя, но я чувствую… Ты сияешь. Как маяк в этой черной бездне.

Он опустил меня на кровать. Перина прогнулась, принимая наш вес. Я легла на спину, чувствуя, как матрас пружинит под его коленом, когда он навис надо мной. Он не давил всей тяжестью, опираясь на локти, но его присутствие заполняло собой все пространство, вытесняя воздух, мысли, страх.

Его поцелуй опустился на мое горло. Не жадный, как в подземелье, и не осторожный, как в первые дни после слепоты. Это был поцелуй человека, который нашел воду в пустыне. Он скользил губами по коже, выписывая невидимые узоры, запоминая каждый изгиб, каждый пульс.

Я запустила пальцы в его волосы. Они были мягкими, шелковистыми, контрастируя с жесткостью его тела. Он замер, когда я коснулась его головы, словно это прикосновение было для него важнее всего остального.

— Сиби… — его голос сорвался.

Он поднялся чуть выше, его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Он не мог видеть моего ответа, но он чувствовал его. Чувствовал, как учащается мое дыхание, как подается навстречу ему мое тело.

Его ладонь скользнула вниз, по моему животу, задерживаясь на бедре. Тепло его руки разливалось по мне, тяжелое, вязкое, словно расплавленное золото. Я выгнулась ему навстречу, и он тихо зарычал — звук, который вибрацией прошел через его грудь в мою.

В этом не было насилия. Не было того животного голода, который пугал меня раньше. Было нечто иное. Глубокое, тягучее желание соединиться, стереть границы между «я» и «ты». Мы были двумя осколками одного разбитого зеркала, и только в этом сплетении тел мы могли стать целыми.

Когда он вошел в меня, мир сузился до точки. Не было ни комнаты, ни трупов за дверью, ни прошлого, ни будущего. Было только это мгновение. Боль и удовольствие сплелись в единый узел, затягиваясь все туже. Я вцепилась ногтями в его плечи, чувствуя, как напрягаются мышцы под моей ладонью.

Он замер, давая мне привыкнуть, его дыхание обжигало мое лицо.

— Посмотри на меня, — прошептала я, хотя знала, что он не может.

— Я смотрю, — ответил он тихо. — Я вижу тебя лучше, чем когда-либо видел глазами.

Он начал двигаться. Медленно, ритмично, словно отмеряя время до конца света. Каждое движение было вопросом, каждое мое касание — ответом. Мы говорили на языке, который не требовал слов. Язык вздохов, шелеста перины, стука сердец, сливающихся в один громкий ритм.

Я чувствовала, как внутри меня нарастает волна. Она поднималась от самого низа живота, захватывая ноги, грудь, горло. Страх исчез. Вина растворилась. Осталось только ощущение полета, падения в бездну, где нас поймает только он.

Лотар ускорился, его контроль давал трещину. Его пальцы сжимали мои бедра, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать мне об этой ночи. Он прятал лицо в изгибе моей шеи, его стоны становились громче, глуше, отчаяннее.

И тут я услышала рычание. Оно словно поднималось откуда-то из груди.

Я на мгновенье застыла, понимая, что метка на руке горит. Золотое сияние проступало через кожу, словно отзываясь на рык.

— Дракон, — прошептала я, вздрагивая. Но было уже поздно.

— Ты мой приговор, — выдохнул он, беря мое лицо в свои руки.

В движениях появилась власть, граничащая с жестокостью безумия. Я понимала, что это уже не он. Что это зверь. Тот самый, который пугал меня в подземелье. И сейчас я в его власти.

— Я хочу тебя больше жизни, — послышалось рычание. Это говорил не он. Это говорило чудовище. — Не бойся меня. Ты для меня всё…

Волна накрыла нас одновременно. Мир вспыхнул белым светом, хотя вокруг была только тьма. Я закричала, заглушая звук его именем, а он прижал меня к себе так сильно, словно боялся, что я растворюсь в воздухе.

Я замерла, чувствуя, как пелена с глаз начинает спадать. Я лежала в его руках. И чувствовала, как когти скользят по моей коже, касаясь метки.

Как тогда в подземелье.

Лотар повернул мою голову к себе, как вдруг я почувствовала на губах поцелуй. Не жестокий. Нет. Нежный, медленный, словно он упивался мной.

— Не бойся меня… — прошептал он, отстранившись на миллиметр от моих губ и давая почувствовать жаркое дыхание. — Я полностью в твоей власти…

Он вдыхал меня, а я чувствовала, как в животе что-то затрепетало в тот момент, когда он оставил поцелуй на моем вздрогнувшем животе.

Мы лежали неподвижно, слушая, как выравнивается дыхание. Пот остывал на коже, превращаясь в приятную прохладу. Его рука все еще лежала на моей талии, тяжелая, собственническая.

Я повернула голову, глядя на его профиль. Повязка немного сбилась, но он не поправлял ее. Он казался спокойным. Впервые за все время я не видела в его лице напряжения, боли или ожидания удара.

— Ты спишь? — тихо спросила я, придя в себя.

— Нет, — он повернул голову на мой голос. Его невидящие глаза встретились с моими. — Я слушаю, как бьется твое сердце. Оно говорит мне, что ты жива. Что ты здесь. Этого достаточно.

Я протянула руку и коснулась его щеки. Он прижался ладонью к моей руке, целуя запястье. Там, где только горела метка дракона, теперь была только гладкая кожа.

— Дракон проснулся, — прошептала я.

— Я уже в курсе, — послышался глубокий вздох.

— Мне кажется, это повод для радости. У тебя появился шанс, — прошептала я.

— Какой? Видеть, как ты замираешь от ужаса? — прошептал Лотар. — Или снова жечь себя медальоном…

— Я думаю, что стоит попробовать дать ему шанс, — прошептала я, понимая, что это прозвучало странно. — Интересно, а почему он не проснулся, когда мне угрожала опасность?

— Наверное, потому что он был уверен, что я справлюсь сам, — послышался вздох.

— Знаешь, — прошептала я, сглатывая. — У каждого из нас есть темная сторона… И он — твоя темная сторона. Ты должен просто попробовать его принять.

— Ага, и он разнесет половину города, — прошептал Лотар.

— Я не думаю, — прошептала я. — Потому что я ему не позволю.

Он притянул меня ближе, укрывая одеялом. Его тело стало для меня щитом, стеной, отделяющей от всего мира. Я закрыла глаза, слушая ровный стук его сердца. В этой темноте, в его объятиях, я наконец-то перестала бояться теней. Потому что самой главной тенью теперь был он. И он принадлежал мне.

Проснулась я не от звука, а от изменения тяжести на матрасе.

Лотар пошевелился.

Его рука, всю ночь лежавшая на моей талии словно якорь, сползла вниз, пальцы нервно сжались в ткань простыни.

Я замерла, боясь спугнуть хрупкий момент покоя. За окном серело утро, рассеивая ночные кошмары, но в комнате все еще витал тяжелый запах крови.

Я повернула голову. Белоснежная повязка, бинтовавшая его глаза последние дни, съехала на шею, обнажив закрытые веки. Кожа вокруг них была темной.

— Ты уже проснулась? — его голос прозвучал хрипло, будто горло пересохло за ночь.

Я взглянула на часы на стене. Стрелки показывали, что мы спали всего несколько часов. Но мое тело чувствовало себя так, словно прошло несколько лет. Организм, выживший после ночи насилия и смерти, решил, что этого перерыва достаточно.

Его веки дрогнули. Тень пробежала по лицу, исказив черты гримасой напряжения.

— Как глаза? — прошептала я, садясь и подтягивая одеяло к подбородку. Холод утреннего воздуха касался обнаженных плеч, напоминая о том, что мы живы.

— Еще не знаю, — выдохнул он, и в этом звуке была усталость человека, который вел войну внутри собственной головы.

— Попробуй их открыть, — я сама не поняла, зачем прошу об этом. Может, хотела убедиться, что тьма отступила.

Веки снова дрогнули. Он стал медленно, с видимым усилием приоткрывать их. Я затаила дыхание, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Я смотрела на него, как на человека, идущего по краю пропасти.

— Ай, — простонал Лотар, резко зажмурившись. Его рука метнулась к лицу, закрывая глаза ладонью.

— Ты видишь? Да?! — Я задохнулась, хватая его за запястье. Кожа под моими пальцами была горячей.

— Пока еще не очень. Я пока что просто вижу свет... Очень яркий. — Он поморщился, словно свет резал его по живому. — Будто кто-то включил солнце перед глазами.

— Сейчас, — прошептала я, вскакивая с кровати.

Босые ступни коснулись холодного паркета.

Я сделала шаг и чуть не споткнулась. Нога угодила во что-то мягкое и тяжелое. Я отдернула конечность, подавив крик.

Возле кровати, свернувшись калачиком, лежал труп одного из ночных гостей. Его глаза были открыты и смотрели в потолок с немым укором. Я перескочила через него, стараясь не смотреть на застывшую кровь, растекшуюся по узору ковра.

Мои руки задернули тяжелые бархатные шторы. Луч света, пробивавшийся сквозь щель, исчез. В комнате воцарился спасительный полумрак, пахнущий пылью и безопасностью.

— Попробуй теперь, — шептала я, возвращаясь к кровати. Внутри я все еще не верила счастью. Оно казалось слишком хрупким, словно стекло, которое вот-вот треснет.

Внезапно в дверь постучали. Ритмично, уверенно. Не так стучат убийцы.

— Войдите, — выдохнул Лотар, откидываясь на подушки.

Я успела нырнуть под одеяло, натягивая его до подбородка, чтобы не смущать входящего своей наготой и присутствием в постели хозяина.

Дверь открылась. На пороге стоял дворецкий. Я ожидала, что он побледнеет, увидев картину ночи в виде трупов на полу. Я ждала крика, обморока, паники.

Но дворецкий посмотрел на пол с хладнокровным спокойствием человека, который ежедневно выносит мусор. Его взгляд скользнул по телу убитого, не задерживаясь на деталях.

— Я сейчас прикажу вынести мусор, — заметил он буднично, а потом поднял глаза на Лотара. — Господин. Садовник в прошлый раз ругался. Он говорит, что места в саду уже нет. Куда прикажете их... эм... упокоить?

Я замерла под одеялом. Упокоить. Как будто это были опавшие листья, а не люди, пытавшиеся нас убить.

— Пусть ищет, — вздохнул Лотар, и в его голосе не было ни капли удивления. — Если не влезут в землю, пусть жгут. Мне все равно.

— Хорошо, я ему передам.

Дворецкий сделал знак рукой. Несколько лакеев вошли в комнату. Они действовали слаженно, словно грузчики. Через минуту тела исчезли, оставив после себя лишь темные пятна на ковре, которые потом ототрут служанки. Жизнь в доме герцога продолжалась. Смерть здесь была просто частью быта.

Лотар снова попытался открыть глаза. На этот раз он не зажмурился сразу, но его лицо побелело.

— Больно... Слишком светло... — произнес он, и в голосе сквозила детская беспомощность, контрастирующая с его образом.

— Ничего страшного, — кивнула я, садясь рядом и осторожно касаясь его щеки. — Регенерация — процесс небыстрый. Ты сам говорил, что драконья кровь лечит, но требует времени.

— Я пока не чувствую дракона, — тихо сказал он. — Только боль. Он вчера проснулся, и больше я его не чувствовал…

— Главное — он жив. Давай я помогу помочь тебе дойти до ванной... — предложила я, понимая, что ему нужно смыть с себя ночь.

Вот это я зря сказала.

Спустя час мне срочно нужен был тот, кто поможет мне самой выйти из ванной.

Пар стоял стеной, размывая границы реальности. Зеркало в золотой оправе запотело так, что на нем можно было писать. Я провела пальцем по поверхности, оставляя чистую полосу, и увидела свое отражение — растрепанное, с расширенными зрачками.

На полу валялись мокрые полотенца. Вода плескалась у моих ног. Лотар стоял под душем, опершись руками о плитку. Вода стекала по его спине, омывая шрамы, делая их серебряными в полумраке.

Я подошла, чтобы подать ему мыло, но поскользнулась на мокром кафеле. Мои руки инстинктивно вцепились в его плечи, чтобы не упасть. Мы оба потеряли равновесие.

Он поймал меня, прижав к влажной стене. Вода хлестала по нам обоим, сбивая дыхание.

— Я не думала, что мыть тебя вдруг станет таким опасным занятием, — выдохнула я, чувствуя, как его дыхание обжигает мою кожу.

— Но я бы не сказал, что это плохо... — улыбнулся он, и эта улыбка была хищной, живой.

Его руки скользнули по моей мокрой коже, оставляя следы огня. В этом не было насилия. Было подтверждение жизни. Мы выжили. И теперь тело требовало доказать это любым доступным способом.

Когда Лотар смог видеть более-менее четко, а это случилось на четвертый день, я решила навестить маму и Эдгара. Наконец-то я приехала не в истерике посреди ночи. А как полагается герцогине. Спокойно, с достоинством, в роскошном платье из темно-синего бархата, которое скрывало милые сердцу синяки — воспоминания о том, что он, при всей нежности, не всегда соизмеряет силу в момент близости.

Карета остановилась у знакомого крыльца. Дом казался меньше, чем я помнила. Будто я выросла, а он остался прежним.

— Ты жива? Как у тебя дела? — прошептала мама, встречая меня в гостиной. Она глядела на меня так, словно я была призраком, который может раствориться в любую секунду.

Эдгар стоял позади ее кресла, как ангел-хранитель. Его руки были сложены на спине, но я видела, как напряжены его пальцы.

— Я слушала сердце, поэтому у меня все относительно хорошо, — вздохнула я, глядя на папу. В этом слове не было страха. Только принятие. — Можно вопрос? Почему вы не поженились?

Мама моргнула. Эдгар слегка покачнулся. Вопрос застал их врасплох.

— Сама подумай, — мама нервно поправила кружево на воротнике. — Если я выйду замуж за дворецкого, это будет скандалище! А у меня дочка! И скандал недопустим! Я же не настолько глупа, чтобы портить репутацию невесты?

В ее голосе звенела старая сталь, но теперь она казалась ржавой.

— Но сейчас я замужем, — заметила я, проводя рукой по подлокотнику кресла. — Сейчас моей репутации уже ничего не угрожает. Ты сама говорила, что есть предел для слухов. Обычно он заканчивается там, где начинается титул герцогини. И что я все равно буду желанной гостьей в любом доме.

Мама вздохнула. Она смотрела на меня, и я видела, как в ее глазах борются две женщины: та, что боится мнения света, и та, что хочет быть счастливой.

— Ну ведь посмотри на нас, — заметила она, и по голосу я слышала, что она уже обдумывала это, возможно, годами. — Мы уже не молоды. Морщины, седина... Что скажут люди?

Она посмотрела на Эдгара. Тот кивнул и улыбнулся. В этой улыбке было столько тепла, сколько не было во всем этом доме за последние десять лет.

— Мне кажется, что уже поздно, — заметила она, а я впервые услышала в ее голосе вздох сожаления. Настоящего, человеческого.

— Поздно — это когда кто-то умер, — ответила я жестко. — А пока вы живы — не поздно. Время — это просто иллюзия, мама. Ты учила меня этому, когда заставляла ждать подходящего жениха годами. Но решать вам. Жду приглашения на свадьбу.

Я встала. Платье шелестело, напоминая о моем новом статусе.

— Может, тебе нужна помощь? — спросил Эдгар, сжимая спинку кресла. — Деньги? Защита?

Помощь? Нет. Она мне больше не нужна. Я за эти дни повзрослела лет на сто. Я уже не та маленькая девочка, которая бежала с криками домой к маме, ища защиты. Я сама научилась жить с монстром. И даже любить его. А иногда… Боже, мне опять стыдно об этом говорить… Но мне нравится, когда он монстр. Но об этом никто никогда не узнает. Кроме него самого.

— Помощь не нужна, — улыбнулась я, подходя к ним и обнимая обоих. Мама пахла лавандой, Эдгар — старой бумагой и домом. — А вот любовь нужна всегда. Не прячьте ее.

На нас сурово с портрета смотрел тот, кто так и не смог стать хорошим мужем. Мой «отец». Его взгляд был холодным, но теперь он не пугал меня. Это была просто картина. Масло на холсте.

— Мне пора в зал правосудия, — произнесла я, отстраняясь.

— Зачем? — ужаснулась мама. — Ты же герцогиня! Твое место — в салоне, на балах!

— Как зачем? — удивилась я, поправляя перчатку. — Я — доверенное лицо супруга. Можно сказать — личный секретарь. Сидеть дома, ждать у моря погоды — это не мое.

Конечно, претендовать на большее я не могла. На какой-нибудь чин, например. Женщин к таким вещам не допускали. Считалось, что это — не женское дело. Не предусмотрено законом Империи. Но зато я знала, что иногда могу влиять на наказание. Что-то вроде маленького адвоката дьявола. Я видела дела раньше, чем они ложились на стол судьи. Я могла шепнуть слово о милости. Я могла спасти кого-то от виселицы, потому что знала, каково это — жить в темноте. И что значит «не было выбора».

Жизнь уже вынесла мне свой приговор. Пожизненно с ним. Без права на апелляцию.

Я вышла из дома и села в карету. Лотар ждал меня. Он был моим тюремщиком, моим спасителем, моим мужем и моим преступлением. Хотя, в некоторых преступлениях мы были соучастниками.

Эх, такой приговор даже обжаловать не стану.