Холод. Вода. Резкий вдох.

Сверху — голубое небо. А здесь — свинцовые волны, тяжелые, дикие. Они бьют по лицу, утягивают на дно, словно решили разложить меня между молотом и наковальней. Того и гляди — раздавят!

Я не понимаю, что происходит. Издаю сдавленный крик, мгновенно захлебываюсь. Вода ледяная, колючая, она не просто обжигает, она жжет.

Я выныриваю, как в лихорадке, и тут же работаю руками и ногами, так быстро, словно внутри меня завелся новый мотор. Откуда силы?

Будто я не пенсионерка, а олимпийская чемпионка.

Новый вдох сродни чуду, воздух сладкий, аж слезы на глазах. Их тут же смывает речная вода.

Нет, я не сдамся. Я этой реке еще покажу!

Под ногами внезапно дно. Мокрый ил скользит между пальцами, мерзко, вязко, но опора! Это уже роскошь. Впереди заросли рогоза, осока, все ходит ходуном, ветер гонит воду, шепчет мне что-то, но я не слушаю.

Пытаюсь выбраться. В ступни впиваются корни, камни и еще невесть что. Волны силятся утащить обратно, но я сильнее, а до берега уже недалеко.

Как я оказалась в реке?

Грудь ходит ходуном. Дышу часто. На ходу откидываю с лица налипшие волосы.

Помню, как собирала грибы за дачным участком. Помню скользкий после дождя склон оврага и неудачный шаг. Дальше — тьма. А теперь это. Что бы «это» ни было.

— Господи Святый! Дрена опять в реку полезла! — послышался женский голос. Певучий, со странным таким окающим говорком.

Я повернула голову и увидела в просвете между травой трех женщин на берегу. Одежда их напоминала нечто из исторического музея: длинные холщовые юбки, рубахи с вышивкой, платки, повязанные по-деревенски. Они смотрели в мою сторону с явным осуждением.

Я оглянулась, но в воде окромя меня никого не наблюдалось.

— Девоньки, не подскажете… — я уже добралась до мелководья и хотела было спросить, где нахожусь, но тут в голове сложились сразу несколько моментов.

Первое — в отражении водной глади (а волны уже поутихли) была вовсе не я. Вернее я, но лет на тридцать, а то и сорок моложе.

Второе — на мне не моя одежда. Ни любимой футболки, ни грибных треников, а что-то длинное с юбкой, к ногам прилипшее.

И третье. Кажется, Дрена, это я и есть.

— Совсем умом тронулась баба, прости Господи, — произнесла старшая из женщин, принимаясь креститься. В какой-то мере я была с ней согласна. Иначе, как это все объяснить? — После смерти мужа и дитяти совсем блаженной стала.

— Она и раньше-то с головой не дружила…

Я стояла по колено в воде, пытаясь осознать произошедшее. Стержень рациональности, выкованный годами работы в НИИ, не давал панике захлестнуть меня окончательно.

— Скажите, пожалуйста, какой сейчас год? — спросила я первое, что постучалось в голову. Голос мой звучал иначе. Молодой, но надломленный.

Я, наконец, выбралась на берег.

Женщины переглянулись. Младшая, кругленькая, с румяными щеками, прыснула в кулак.

— Год? — старшая нахмурилась. — 1858-й от Рождества Христова. Ты чего, Даренушка, совсем память отшибло?

1858 год! Я едва устояла на ногах. Коленки задрожали уже не от холода, а от осознания. Мне вспомнились лекции по истории в техникуме, скучный учебник, но сейчас бы я от него не отказалась.

Александр II, крепостное право, до его отмены еще три года!

— Спасибо, — пробормотала я, пытаясь собраться с мыслями. — Я просто... голова кружится.

Средняя из женщин, худая, с острым носом и недобрыми глазами, фыркнула.

— Вечно у нее голова кружится, — кинула подружкам, а после уж ко мне обратилась, куда как громче и сильно раздраженно. — Работать кто за тебя будет, а? Старшая прознает, что ты опять в воду залезла, розгами драть велит.

Розгами? Меня? В моем возрасте... то есть, в моем прежнем возрасте? Внутри поднялась волна возмущения, но я затолкала ее поглубже. Ситуация требует анализа, а не эмоций.

— Идем, горемычная, — старшая женщина взяла меня под руку с неожиданной добротой. Осторожно так. Правда в лицо заглянула опасливо, словно я броситься на нее могла в любой момент. — Порошка правду говорит, нечего тебе тут плескаться. Простынешь, кому польза? Никому.

Я пошла за ней, отжимая на ходу подол платья. Ноги шли легко, без привычной тяжести в суставах. Молодое тело! Как странно и непривычно.

— Ты хоть помнишь, где твоя изба-то? — спросила моя провожатая.

— Н-не совсем, — призналась я честно.

— Господи помилуй, — вздохнула она и снова перекрестилась. — Ну пойдем, покажу. На самом краю, помнишь? Где муж твой покойный, Гришка, жил. Земля ему пухом.

— И не лень тебе с ней возиться, Евдокия, — поморщилась Порошка, та самая, остроносая. Но Евдокия на нее только рукой махнула.

— Случится у тебя горе такое, я погляжу, каковой у тебя голова станется, — шикнула она и повела меня дальше по тропке.

Порошка с младшенькой ушли в другую сторону.

По дороге я украдкой разглядывала все вокруг. Дело ли? Взяла и очутилась в прошлом! А что со мной там, в настоящем сделалось?

Подумалось о том, что тот овраг, что за дачей-то пролегал, в эти годы аккурат и мог быть рекой. Правда сие ни в коем разе не отвечало на вопрос о моем перемещении в другое время. И уж тем более в молодое тело.

Но пока у меня были проблемы более насущного характера — я продрогла насквозь. Будем действовать постепенно. Решать проблемы по мере поступления и возможностей. Это куда более эффективно, чем впадать в панику.

Да. Так и поступим.

Тропинка привела к деревне — десятка полтора бревенчатых добротных изб, раскиданных вдоль единственной улицы. Вдалеке виднелась барская усадьба — белый двухэтажный дом с колоннами.

Ни линий электропередач, ни следов самолетов воздухе, ни отзвуков шоссе вдалеке. Ни-че-го.

Мужики в домотканых рубахах косились в нашу сторону. Бабы судачили у колодца. Куры копошились в пыли. Прошлое. Настоящее прошлое, а не реконструкция.

— А где мы находимся? — осторожно спросила я. Раз они меня за блаженную принимают, можно ведь это попользовать? — В какой... губернии?

— В Тверской, где ж еще, — ответила Евдокия, косясь на меня и головой качая. Ну ничего, потерпи, милая. — Село Высокое, имение господ Строгановых. Барыня-то, Анна Павловна, третий месяц как в Петербург уехала, а нонче молодой барин, сын ейный, прибыть должен. Может уже и прибыл.

Мои мысли неслись вскачь, пытаясь уложить всю информацию в единую картину. Я — Светлана Петровна Кузнецова, 65 лет, инженер-технолог в прошлом, пенсионерка в настоящем... то есть в будущем. А сейчас я, по всей видимости, крепостная по имени Дарья, которую все зовут Дреной, молодая вдова, потерявшая ребенка и считающаяся блаженной.

Мозг фиксировал факты, и я заставляла себя сосредоточиться только на них. Эмоции сейчас мне не к месту.

— А я тоже крепостная, да? — спросила я как бы между прочим. Так, на всякий случай.

— Ох, совсем у тебя с головушкой худо, — снова сочувственно вздохнула Евдокия. — Ну уж точно не вольная. Прачка ж ты. Куда ж еще блаженную приставить?

Ага, значит стирка. Черная работа. А когда-то я руководила технологическим отделом, проектировала автоматизированные линии...

Мы подошли к избе на краю деревни. Та была небольшой, но такой аккуратной, с соломенной крышей.

— Вот, — сказала женщина. — Обсохни, переоденься. А завтра к заре чтоб была в людской, репу чистить да капусту шинковать. Барин обед собирать станет, гости съедутся. Работы много будет.

— Спасибо тебе, Евдокия, — я чуть сжала ее руку, прежде чем отступить. Та меня взглядом проводила, вздохнула да отправилась восвояси.

Когда она ушла, я прошла через сени и осмотрела избу. Земляной пол, печь, грубо сколоченный стол, лавка, сундук с какой-то одеждой. В углу — закопченная икона с лампадкой. Нашелся и небольшой чуланчик, а недалеко от стола — дверца в подпол. Не сказать, чтобы зажиточно, но все ж крестьянская хата.

Первым делом я развела огонь в печи. Руки помнили, как это делается. Дрова, лучина, огниво... Вот так дела! Я даже не сильно задумывалась, пока разжигала. Конечно, я видела в детстве, как бабушка растапливала печь в деревне, куда нас вывозили на лето. Но то ж когда было? А тут раз, и словно моими руками кто другой руководит, али подсказывает, как и что надобно.

Прямо легче стало, не придется начинать с нуля всему учиться.

В сундуке нашлась сухая рубаха и юбка. Одежда была грубой, но чистой. Я переоделась, развесила мокрое платье у печи и присела на лавку.

Так. Нужно собраться с мыслями. Я инженер, человек практичный. Истерика и паника — непозволительная роскошь.

Я оказалась в прошлом, в чужом теле, в чужой жизни.

Я крепостная крестьянка в России середины XIX века.

Моя репутация "блаженной" дает некоторую свободу действий, но и ограничивает возможности. У меня нет денег, влияния, связей, только знания из будущего. Но это уже больше, чем здесь есть у многих.

Что ж, инженер всегда должен уметь работать в непредвиденных условиях. А я всю жизнь решала производственные задачи. Это просто еще одна, хоть и необычная. Скажем так, задачка со звездочкой.

Прорвемся.

Прежде чем вернемся к истории, предлагаю немного разглядеть нашу героиню и место, куда она попала!

Усадьба господ Строгановых

Село Высокое

И сама наша Светлана Петровна

А ныне Дарьюшка. Она же Дарёна.

**А вы знали, что в России середины XIX века ношение кос имело важное социальное значение: незамужние девушки носили одну косу, часто украшенную яркой лентой, что символизировало их свободный статус. После замужества женщина должна была заплетать волосы в две косы и укладывать их вокруг головы под головным убором (кокошником или повойником), что указывало на ее новое семейное положение и было символом супружеской жизни.

Посмотрели? Представили? А теперь можно и к истории вернуться)

Я подошла к маленькому мутному зеркальцу на стене. Совсем затертое, неровное, но все лучше, чем водная гладь. Пальцы слегка подрагивали, когда я потянулась протереть его. Но то нервы. С ними я как-нибудь совладаю. Только немного времени себе дам, отдышусь и успокоюсь.

Из отражения на меня смотрело одновременно знакомое и незнакомое лицо. Молодое, изможденное, с темными кругами под глазами. Светлые волосы, заплетенные в растрепанную косу. Впалые щеки, потрескавшиеся губы. Лет двадцать пять, не больше. А то и меньше может статься, если в порядок привести.

— Ну, здравствуй, Дарья, — прошептала я своему отражению. — Придется нам как-то уживаться.

В голове было звеняще пусто. Вот я смотрю на себя молодую. Но то и не я вовсе. Странно так. И сознание рассеянное.

Глаза прикрыла, ладонями по щекам провела, себя воедино собирая. Думай, Светлана, думай.

Усмехнулась. Светлана ли теперь? Нужно к новому имени привыкать.

Глаза к потолку возвела. Дощатый кстати. Паутины вон висят по углам. Фу, в самом деле.

Эти-то паутины меня в сознание и привели. Мне же ведь теперь здесь жить! Огляделась сызнова. Да-а-а… Уютом здесь и не пахло. Но хорошо, остальное убранство вроде чистое все. И на том спасибо.

Уют можно и самой создать. Не известно еще, удастся ли мне обратно воротиться, а значит, нужно здесь устраиваться.

В голове начал формироваться план. Для начала надобно адаптироваться, понять правила этого мира. Я, конечно, кой-чего из истории помнила, но никогда глубоко в нее не погружалась. Но тут поможет репутация блаженной. Главное, чтобы расстройство от прошлой Дарены мне не досталось. Но покамест чувствовала я себя хорошо и вполне обычно.

А вот как разберусь, что к чему, можно будет прикинуть, куда мои знания пристроить.

Я снова повернулась к зеркальцу и на этот раз ободряюще улыбнулась отражению. В конце концов, у меня есть одно неоспоримое преимущество: я знакома с технологическим прогрессом. И, возможно, смогу немного... улучшить настоящее. Не зря же я сюда попала?

— Ничего, — сказала я вслух своему отражению. — Советские инженеры и не из таких передряг выбирались.

Я пошевелила поленья в печи. Странно, что отлично помнила, где кочергу взять, да и как вообще с печкой обращаться. Откуда — сама не знаю, но, видать, память тела помогала.

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я замерла, не зная, что делать. Стук повторился, настойчивее.

— Дарья! Отворяй, не то хуже будет! — раздался грубый мужской голос. — Управляющий велел тебя в барский дом вести немедля!

Сердце заколотилось. В барский дом? Уже? Евдокия же про завтра говорила.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник громадный мужик в грязных сапогах и потертом кафтане. За ним я разглядела еще двоих.

— Так вот ты где, ведьма, — процедил он, делая шаг ко мне. — Никулишна давеча видала, как ты с речным чертом говорила да заговоры над водой творила. А нынче река вышла из берегов, пол-огорода смыло! Барин приехал, и ему уже доложили, что это твое колдовство!

Я попятилась. В голове мелькнула паническая мысль: ведьм в России жгли?

— Пойдем-пойдем, — он схватил меня за руку с неожиданной силой и безо всяких церемоний. — Барин Александр Николаевич сам тебя допросит.

Меня повели через всю деревню. За руку детина этот держал ох как крепко, я даже поморщилась.

Сейчас, в разгар рабочего дня, людей на улице было немного. В основном ребятишки малые, да старики. Но даже те, кто по пути встречался, смотрел с осуждением. Не плевали, конечно, вслед, а у пары кумушек я и печаль различить успела. Но вступиться никто так и не решился.

В какой-то момент мне надоело, что наглец этот вот так грубо меня волочит. Я руку из его хватки дернула, да с силой.

Он на меня зло глянул, но, кажись, удивление во взоре промелькнуло.

— Сама пойду, — сказала ему резко. И взгляда не отвела. Этот нахмурился, но настаивать не стал.

Дальше по дороге до господского дома шли на расстоянии друг от друга. Я впереди, а конвоиры мои позади.

На лестнице стоял сухонький дядечка. Управляющий, он же приказчик. Одетый в кафтан и брюки, он дополнил свой образ еще и шейным платком. Глазки его были маленькие и мутноватые, светло голубые. Волосы реденькие. И весь он был какой-то… Чеховский*.

— Вот, Семен Терентьевич, привели, как вы велели, — мой провожатый указал на меня рукой. Тон его мигом сменился на заискивающий, со мной-то он иначе разговаривал.

Семен Терентьевич смерил меня взглядом, сморщив при этом лицо. Губы его упорно напомнили мне при этом куриную гузку.

Как пить дать, все здесь происходящее — итог местных суеверий, недалекости и сварливости. Но я подавила в себе возмущения. Не время пока. Не перед этим человеком мне объясняться.

— Нашли крайнюю, — едва слышно пробурчал под нос Семен Терентьевич, неожиданно для меня. Неужто он недоволен не мной, а тем, что меня сюда притащили? — Идем, милочка.

Я кинула быстрый взгляд на довольно скалящихся мужиков. Эти, почитай, уверены, что мне теперь зададут жару. Правда считают, что прошлая Дарья с чертями якшается или просто гадливые такие?

Мы прошли через тяжелую дубовую дверь, украшенную резными узорами. В прихожей оказалось прохладно. После влажной духоты лета на улице, здесь было прямо отрадно. Слева висело большое зеркало в золоченой раме.

Я невольно поглядела на себя мимоходом, поправила юбку. Высокая, стройная… даже худоватая. На фоне местных дородных баб, коих увидать успела, так и вовсе, наверное, доска доской.

Мягкие солнечные лучи скользили по ковровым дорожкам мимо открытых дверей анфилады. Здесь моего носа коснулся едва уловимый аромат чая. Но Семен Терентьевич повел меня дальше.

Коридор, где я успела рассмотреть портреты хозяев. Строгановы, вот кто жил здесь. Целый род, похоже. Мужчины и женщины разных возрастов строго следили за мной с портретов. Я даже плечи невольно назад отвела, приосанилась. Подумаете, какие важные.

Я едва успела остановиться, когда приказчик Семен Терентьевич резко остановился посреди коридора и повернулся к двери, что была слева от него.

Он уже потянулся ее распахнуть, но все же поглядел на меня и заговорил тихо:

— Барину не перечь, в пол смотри, соглашайся, что не скажет.

Я брови выгнула недоуменно. А если меня в измене короне сейчас обвинять станут, мне тоже глаза в пол потупить?

Приказчику-то я кивнула, но на деле решила действовать по ситуации.

Семен Терентьевич снова покачал головой, недовольно, пофырчал, но в дверь постучал, а после и раскрыл тихонько.

— Александр Николаевич, позвольте?

— Проходи, Семен, — тихий баритон отозвался из комнаты. Спокойный, но со внутренней силой.

Тихо усмехнувшись собственным мыслям, я шагнула следом за приказчиком.

Мы оказались в просторном кабинете. Лаковое дерево мебели, паркетный пол, окна распахнутые. И полки книг. Много-много книг. Похоже, об образовании владелец кабинета радел на славу.

Сам он сидел тут же, за большим столом. Молодой, точно не старше тридцати. Волосы темные, хитро-модно подстриженные. Лицо приятное, даже, я бы сказала, симпатичное. Сейчас, правда, меж бровей залегла хмурая складка.

Его шейный платок был развязан, сюртук неряшливо скинут на соседний стул. Жилет, надетый поверх рубашки, расстегнут. Похоже, барин был на чем-то сильно сосредоточен.

Перед ним лежал ворох бумаг, который, похоже, занимал его куда больше, чем мы с приказчиком вместе взятые.

— Вот скажи, Семен, что за басурманство? Пятое июля — продано шесть поросят. Один рубь за голову. Шестое июля — куплено восемь поросят. Один рубь за голову. Породы не указаны, так подозреваю, самые, что ни есть обычные. Это что за поросята-кочевники? Вчера продали, сегодня купили? — он потряс листом бумаги, не отрываясь от записей. — И на что нам сто пятьдесят стаканов соли и четыре бочки мыла? Вы решили устроить банный день для всей губернии?

Семен Терентьевич краснел на глазах. Мне даже неловко стало. Вроде человек-то в летах, и пусть бы барин его отчитывает по делу, но не перед прачкой же. Мне даже кашлянуть захотелось, чтобы внимание привлечь.

— Александр Николаевич, — сдавленно, но весьма настойчиво позвал приказчик, — я привел вдову Гришину, как вы велели.

Лишь тогда барин голову и поднял. Мы встретились с ним взглядами. Карие глаза его смотрели на меня с невероятной живостью. Он оценивающе пробежался по моей фигуре, но не тем похотливым взглядом, какой часто себе позволяют мужчины, а скорее заинтересованно. А быть может оценивал мое состояние.

— Дарья, проходи, — поманил он меня, и повернулся к приказчику. — Спасибо, Семен, тогда с бумагами позже. Пока можешь быть свободен.

Семен Терентьевич кивнул, явно с облегчением, и покладисто вышел из кабинета. Дверь тихо закрылась.

Я же прошла вглубь и присела на стул, куда указал мне барин.

Он постукивал пальцами по столу, губу кусал. Явно мялся и не знал, как лучше начать разговор.

— Я хорошо знал твоего мужа, — начал он. А меня коснулась догадка. Видать, он только прознал, что среди крепостных его горе случилось. Евдокия ж упомянула, что он токмо вернулся. Вот и решил к себе молодую вдову позвать.

Мне и правда как-то грустно сделалось. Поникла немного, а к горлу ком подкатил невольно.

Потерять мужа и ребенка, дело ли… Бедная Дарьюшка, что пережила такое. Может, потому и не сдюжила душа ее, ушла из тела и мне место уступила?

Мой вздох барин расценил, как ответ на свои слова. Сел рядом, на соседнем стуле, но на приличном расстоянии.

— Не стану бередить твои раны, за три месяца ты, наверное не шибко успела посвыкнуться, — а сам глядит на меня, пока слова подбирает.

И видно ведь, что неуютно ему этот разговор вести. Но… заботливый? Похоже, печется о своих душах. За это захотелось ему галочку поставить. Жаль, личного дела нет.

— Может надобно тебе чего? Ты не стесняйся, говори.

Со всеми ли он такой?

— Благодарствую, барин, — я покачала головой. — Вроде как есть все.

Александр Николаевич чуть прищурился. Не знает, похоже, как подступиться.

— Не стану настаивать, — все ж выдохнул он, — но ты знай, коли что понадобится али обижать кто станет, сразу приходи. Не молчи.

— Конечно, барин, спасибо, — все так же учтиво отозвалась я.

Пауза затянулась. И я не удержалась:

— А про реку вы меня не спросите?

___________________________

*а знаете ли вы… В XIX веке крепостные в усадьбе обязаны были обращаться к барину только на «вы» и отвечать кратко, не глядя в глаза. За лишние вопросы или эмоции могли наказать — даже если барин проявлял сочувствие, расстояние между «господином» и «душой» всегда строго сохранялось

Барин глаза раскрыл пошире. Явно мой вопрос стался для него неожиданностью.

Я нарочно спросила его прямо в лоб. Понятия не имею, как у них тут заведено и устроено. Чутье, конечно, подсказывало, что надобно себя поскромнее вести, но я ж блаженная? А так проверю границы дозволенного. На будущее пригодится.

К тому ж, если я и правда планирую свои знания и опыт вводить в местный антураж, надобно нащупать, как отнесется к этому сам барин. А то, глядишь, он сам охоту на ведьм возглавляет.

Александр Николаевич не осерчал. Отвернулся в сторону. Кулак сжатый ко рту поднес и кашлянул в него. То ли улыбку спрятал, то ли недоумение. Глазами на меня стрельнул, хитро так. Чует, что я глумлюсь немного?

— А ты, стало быть, что о том думаешь?

На это у меня ответ был уже заготовлен:

— А что мне о том думать, Александр Николаевич? — я нарочито простодушно плечами пожала, подол латаной юбки пальцами теребя. — Про меня по селу ерунду распускают, обидно даже. А река так опосля дождей извечно из берегов выходит, надо огороды просто дальше переносить.

Барин улыбнулся, уже открыто. Глаза его, карие, темные, потеплели.

— Твоя правда, Дарья. Я так старшим и сказал. — Он откинулся на спинку стула. — Вижу, тебя хоть и блаженной кличут, а голова светлая, не хуже образованного человека рассуждаешь. Может, и впрямь тебе Господь вместе с испытаниями особый дар даровал... — В голосе проскользнула нотка задумчивости. — Ну, коли больше нечего спросить, можешь ступать.

Я не стала задерживаться. Поднялась, поклонилась, сложив руки под грудью, как помнилось из всяческих исторических сериалов. На даче-то, пока вечером делами занята, по телевизору чего только на фон не включишь.

Надеюсь, что все положенные пиететы соблюла.

Выпрямившись, я на выход отправилась, больше не решаясь поднять глаза. Лишний раз выказывать невежливость в отношении барина не стоит. Проверила уже границы дозволенного.

Но прежде чем успела к двери потянуться, та сама распахнулась с таким грохотом, что медная ручка стукнулась о стену, оставив вмятину в обоях с цветочным узором.

Едва меня не сшибив, в кабинет размашистым шагом вошел мужчина. Высокий, широкоплечий, в темно-синем мундире с золотыми эполетами. Усы его презабавно стремились вверх по гусарской какой-то моде. От него пахло терпким одеколоном, кожей и лошадью. Видать, верхом прибыл.

На меня он лишь мельком бросил чуть брезгливый взгляд, будто на таракана, случайно заползшего на паркет. Я, опомнившись, тут же опустила взгляд, прижавшись к стенке.

Этот товарищ мирным не выглядел. Выправка вон какая, военная, а агрессивностью за версту несет.

Знала я таких в прошлой жизни. Приходили к нам работать. Крови попили у меня не мало.

— Александр Николаевич, я говорил, что вы заняты, но Дмитрий Павлович... — приказчик, который возник позади высокого гостя, мялся в дверях, словно провинившийся школьник.

— Господин Шаховский, — Александр поднялся со стула. Я заметила, как изменилось его лицо. Из сочувствующего барина за какой-то миг он превратился в жестокого помещика. Спина выпрямилась, подбородок чуть приподнялся.

Маска ледяная. Взгляд такой острый сделался. Посчастливилось мне, что на меня он так не глядел. Даже директор в моем НИИ, когда нас за срыв проекта распекал, так не умел смотреть. Аж холодом по хребту.

Впрочем, на господина Шаховского это не возымело особого эффекта. Он стянул с руки перчатки из тонкой лайковой кожи и демонстративно-лениво протянул моему барину руку. Перстень с крупным рубином сверкнул на его указательном пальце. Тот пожал в ответ, но мне показалось, что длилось это рукопожатие чуточку дольше, чем должно.

Будто силой мерялись или терпением.

— Значит это правда, — продолжил господин Шаховский своим тяжелым голосом. Словно брезгует слова произносить, чеканит их, как монеты.

— Что именно? — в тон ему отозвался барин, выгнув черную бровь.

— Блудный сын вернулся в отчий дом, — губы его скривились в подобии улыбки, обнажив безупречно белые зубы. Он смерил взглядом Александра Николаевича. Этак с головы до пят прошелся и обратно, задержавшись на расстегнутом жилете и свободно свисающем шейном платке. — Я полагал, что губернией будет заниматься ваша маменька. Или вы наконец наигрались в революционера и решили вспомнить о своих обязанностях?

— Маменька приняла решение остаться в Петербурге. Там ей климат больше по нраву, — Александр Николаевич улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Что же до моих… игр. Позвольте спросить, что так обеспокоило вас в моем появлении? Разве не вы всегда говорили, что душам потребна твердая мужская рука? Или вы свои слова на уездных собраниях забыли?

Шаховский хмыкнул.

— Мне лишь любопытно, как долго продлится ваш... визит в родовое гнездо. Помнится, в прошлый раз вы задержались всего на три недели, прежде чем снова умчаться в столицу к своим... друзьям.

Тут приказчик заметил мою скромную персону, все еще жмущуюся к стене и едва ль не с открытым ртом внимающую барской перепалке. Резким, каким-то даже конвульсивным кивком он указал мне на дверь. Глаза его, испуганные, красноречиво кричали: "Беги, дура! Не видишь — господа промеж собой дела решают!"

Я поспешно отвесила еще один поклон, хотя на меня уже никто не смотрел, и юркнула за дверь. От греха подальше. Последнее, что услышала, как Александр Николаевич вполголоса произнес:

— А может быть, Дмитрий Павлович, на этот раз я вернулся навсегда… У вас это вызывает особые чувства?

Семен Терентьевич остался возле кабинета. Видать опасаясь, к чему сей увлекательный разговор может привести.

У меня ж вовсе сложилось ощущение, что встретились два льва. Один молодой и резвый, а другой постарше и более матерый. Впрочем, судя по выправке Александра Николаевича, он приезду этого Шаховского даже не шибко удивился. И уж точно не испугался.

Кто ж он такой? Сосед быть может? Точно из барей.

Пока размышляла обо всем, уже и к выходу подошла, но тут снова до меня донесся аромат чая из раскрытых дверей, что вели в анфиладу. Да, я бы сейчас от чашечки не отказалась. Вряд ли ведь у крестьянки обычной подобное водится.

Впрочем, положение свое я понимала, потому продолжила путь к выходу, как вдруг с той же стороны послышался и детский вскрик.

Я вздрогнула, оглянулась. Ребенок заплакал, но я не слышала, что-то кто-то пытался его успокоить или еще какой-то суеты положенной.

Оглянувшись, я убедилась, что кроме меня никого здесь. Ох, ну была-не была. Я шагнула в сторону раскрытой двери. Я миновала гостиную с позолоченной мебелью и зеркалами в пышных рамах, затем небольшую библиотеку, где книги в кожаных переплетах строго выстроились на дубовых полках, и оказалась в уютной чайной комнате с окнами в сад.

Небольшая гостиная в пастельных тонах, в центре — стол, накрытый к чаю. И возле него стоит девочка лет семи. Волосики светлые, локоны тугие держат атласные ленты. Одета она была в батистовом платье цвета бледной сирени с вышитым воротничком и манжетами, в туфельках из сафьяновой кожи с перламутровыми пряжками, те так и поблескивали солнечными зайчиками. Настоящая фарфоровая куколка.

Ну, вернее почти. Она-то и ревела, да так, что уже вся покраснела.

— Что с вами случилось? — поспешила я к ней с явным беспокойством.

Она приоткрыла глаза и указала на подол платья. Тот был мокрый, похоже, девочка вылила на себя чай?

— Обожглась? — я тут же потрогала ткань. Горячая. Малышка кивнула.

И где, спрашивает, все мамки-няньки? Почему ребенок один с кипятком возится?

Не тратя больше врямя, я задрала ей подол и осмотрела коленки. Машинально оценила ожог как поверхностный, первой степени. При испытаниях новых производственных линий чего только у нас в НИИ не случалось, уж насмотрелась.

Кожа у нее уже покраснела, но выглядело все не так страшно, как могло бы. Подол платья-то многослойный. Пока пропиталось, уже и остыть успело.

— Давай-ка вот так, — я схватила кувшин с водой, та была довольно прохладной. Без лишних церемоний прихватила и хлопковую салфеточку. Намочила ее и приложила к коже девочки. — Садись лучше.

Я подтолкнула ее к низкому пуфу и продолжила промакивать покрасневшую кожу. Чем еще охладить тут можно, не придумала.

Малышка плакать перестала, только всхлипывала теперь.

— Ну как, получше? — сдается мне, она больше испугалась.

Девочка кивнула, разглядывая меня уже с интересом.

— Ты почему одна здесь?

— А я няньку обманула. Она думает, я у пристани прячусь, — голос оказался звонкий. И носом она еще при этом так шмыгнула, ну совсем не по господски.

Я сдержала улыбку. Вот проказа маленькая.

— Противная она ужасненько. Вечно про свои этикеты мне рассказывает. Даже не покушать с ней нормально, — похоже, девочка решила излить мне душу.

— Сочувствую, — я вытерла ее коленки сухим краем салфетки. Красноты уж почти и не было. — Не болит?

Девочка кинула взгляд на колени, словно уже и забыла, что с ней что-то приключилось. Помотала головой.

— Вот и славно.

Я оглянулась на стол. Чай оставил на скатерти желтое пятно. Девочка проследила за моим взглядом и буквально на глазах вся скуксилась.

— Вот точно Марьяна ругаться станет, — малышка снова едва не хныкала.

И так жаль мне ее стало.

Я сложила влажную салфетку и положила ее с другой стороны стола. А мокрое пятно заставила тарелками со сластями. Пришлось немного повозиться, чтобы не так заметно было, но в конце концов ежели не приглядываться… Пятно на платье оттереть, правда, не особо вышло.

— Наталья Николавна! — послышался высокий взволнованный голос со стороны парадного входа. Мы с девочкой переглянулись, обе с явным волнением.

Что сделает нянька, если обнаружит меня здесь? Можно ли вообще крепостной вот так по господскому дому разгуливать? Что-то подсказывало, что нет…

Я наскоро в последний раз вытерла щечки девочке, приложила палец к губам, давая ей знак не шуметь. Та закивала понятливо, а я поспешила юркнуть за высокую декоративную ширму, что стояла в углу комнаты.

Можно было, конечно, дальше по анфиладе пройти, но кто знает, куда оно меня выведет и не встречу ли я там кого еще.

Едва я затихарилась, как в гостиную зашла няня.

— Ох, Наталья Николавна, вот вы где, — стук каблуков прошелся по моим нервам. — Что же вы здесь? Я вас ищу-ищу! Разве подобает такого поведение юной барыне? Негоже, ох как негоже.

Наталья Николавна в ответ только сердито сопела. А я напротив дышала потише.

— Я вас всюду обыскалась. Пора пить чай, — няня, насколько я могла судить, была женщиной молодой и довольно властной по отношению к ребенку. Тон у нее такой был, что даже мне поспорить хотелось ради противоречия. Вот ведь ментор.

— Не хочу чай! — юная барыня капризно топнула ножкой.

— Наталья Николавна!

— Не хочу и не буду! — маленькие ножки торопливо затопали в противоположное направление. Интересно, малышка специально уводит свою надсмотрщицу?

Когда они обе, под квохчание няни, скрылись в соседней комнате, я не стала ждать. Выглянула из-за ширмы и торопливо покинула гостиную. До самого выхода мне никто более не повстречался.

Зато когда я выходила через парадную дверь, то обнаружила, что недалеко от мраморной лестницы, в тени раскидистой ивы, все еще стоят мои конвоиры.

Едва заметив меня, они переглянулись, усмехнулись и двинулись в мою сторону.

— Ну что, юродивая, объяснил тебе барин, как с чертями якшаться? — тот, что за руку меня вел, вперед выступил. На меня глядит свысока, детина здоровенная, у самого соломинка в зубах, а в бороде курчавой крошки с обеда застрявши. Дружки его за его спиной посмеиваются. Один высокий и тощий, другой пониже, но тоже худосочный, лицо все в оспинах.

Я себя мысленно к спокойствию призвала.

— Объяснил, — протянула с сожалением. Надрыва еще в голос добавила, вздохнула, голову опустила.

Спорить с мужиками этими себе дороже. С них станется на женщину и руку поднять, коли чего не по их смолвишь. А мне тут жить еще, лучше не нарываться в первый же день.

Детина обернулся к дружкам и усмехнулся довольно. Те его поддержали.

— Что, и выпороть велел?

Я едва заметно зубы сжала. Вот ведь какой, он еще и сам пороть бы вызвался, небось, коли волю дай. Злой да жестокий.

— Нет, — я головой покачала, взгляд не поднимая. — Пока не велел.

Мужик этот ко мне шаг сделал, что в нос потом ударило. Да, день нынче жаркий, но от него ж как от быка несло. Похоже, чистоту и гигиену товарищ сей не уважает.

Я едва не дернулась отодвинуться.

— Смотри мне, коли что, я барину сразу доложу! — Еще и пальцем указательным у меня под носом потряс.

— Микула, ты почему не на покосе? — со стороны дома послышался окрик приказчика.

Как же вовремя он появился! Еще чутка, я б точно взгляд подняла. И там Микула этот никакой покорности уже бы не обнаружил. И тогда точно быть беде.

Он тихо рыкнул, словно его оторвали от жутко важного дела, фыркнул, палец от моего лица убрал.

— Ждали дальнейших распоряжений, Семен Терентьевич, — ох, смотрите, как заискивающе, однако, мы говорить-то умеем.

Я назад отшагнула и посмотрела на приказчика. Тот выглядел еще кислее, чем когда встретил меня в первый раз.

— Не придумывай Микула, иди делом займись. И Прохора с Михеем с собой забери. Иш…

Микула коротко поклонился, улыбнулся с готовностью. Меня взглядом прострелил и отправился восвояси.

— Не артачилась бы ты, Дрена, по-пустому, — вздохнул Семен Терентьевич, спустившись со ступеней и оглядываясь на господский дом. — Микула, конечно, не самый смирный, но работящий, и под началом у меня ходит. В случае чего, приструнить могу. А тебе одной с хозяйством не сладить. Вон, изба твоя скоро набок завалится совсем...

Я на него глянула чуть подозрительно. “Не артачилась бы”?

— Он же тебе проходу не даст, коли отказывать продолжишь, — добил меня приказчик.

Я едва не поперхнулась. Это что же, детина этот таким макаром Дарью обхаживал? О времена, о нравы.

— Ты вдовая, он тоже, жили б в одной избе, — он наконец все же глянул на меня. Нос свой вострый наморщил. — Ну что глазами хлопаешь, аки корова в поле. Иди уже, болезная.

Меня просить дважды не пришлось. Поклонилась, все ж он приказчик, и поспешила с глаз долой.

Я все лучше понимала иерархию этого мира. И не нравилось сие дело мне вовсе.

Микула — из крестьян посильнее, работник на подхвате у приказчика. Приказчик Семен Терентьевич — доверенное лицо барина, но насколько его власть простирается я пока не понимала. Похоже, что достаточно, потому как Микула его послушал с первого раза.

А я, вдова деревенская, лакомый кусок для одиноких мужиков, кто вдовый или еще какой не такой, что женой нормальной обзавестись не смог. И изба у меня есть, и хозяйство налажено, только руки мужские нужны. Другой вопрос, что мне такое «счастье» даром не сдалось…

Главное, чтобы барин о том думать не стал. А то станется и приказать. Чего двум вдовым по одиночке шарохаться, правда?

Да уж, вот еще одна задачка подоспела.

Возвратилась я к избе самостоятельно, благо от барского дома до моей лачужки путь близкий. Спуститься с холма через парк, а дальше уж и первые жилые дома.

Пока шла, успела все приметить, как на ладони разложить. Само поместье — на холме, величественное, со строгой подъездной дорожкой, все вокруг стругано-прилизано, ни соринки. За холмом же, будто в другом мире — речка быстротечная, та самая, в которой я сегодня и оказалась с утра по-великой своей удачливости.

А вот деревня с хозяйством заметно припрятана: высокие деревья затеняют избы да коровники, чтобы знатные баре, приезжая, любовались на подстриженные аллеи и имение господ Строгановых, а не на быт крепостной. Все для блеска, для фасада, а жизнь настоящая, труд, заботы, спрятаны за изгородями.

Сама деревенька тоже не малой оказалась. Вернее село, потому как в центре его возвышалась церквушка. Небольшая такая, но купола позолотой покрытые, вон как поблескивают в солнечном свете. В ту-то сторону шла, я и не рассмотрела ничего. С конвоирами не до того было. А теперь, с холма спускаясь, все передо мной.

Я через центр идти не решилась — время послеобеденное, сумерки не за горами, народ возвращается с полей. Нечего мне сейчас нарочито на глаза попадаться. Наобщалась за день, дайте выдохнуть.

Простым путем пошла, по окраине. Местные, кто меня замечал, издалека поглядывали, но подойти не спешили. Ну и ладно, расположение их я еще проработаю. Вдовы, коли верно мне помнится, на селе особым положением пользовались — ни к рядовым бабам, ни к барышням не отнесешь. А я ж еще и блаженная…

Для начала зашла в избу. Пить хотелось — сил нет. В сенях хотела разуться, но вовремя вспомнила, что пол-то не доски. Помялась с ноги на ногу. Лапти-то, конечно, не самая удобная обувь, но что поделаешь.

Внутрь прошла, печь уже догорала, угольки там только и остались. Платье вот, что я утром развесила, вовсе не просохло, потому как в доме было даже прохладно. Вывесила его на улицу и вернулась.

В деревянном ведре на лавке нашлась водица. Там же и ковш плавал. Я эту водицу-то понюхала, но пить как-то не рискнула. Сколько она тут стоит? Инженерское мое, современное нутро требовало воду эту хотя бы прокипятить.

А то и вообще за свежей сходит. Но у колодца сейчас точно кумушек не счесть. Пока шла с холма, видела. Придется обождать.

В дверь постучали.

— Даренка! — в проеме показалась русая голова. Девушка лет шестнадцати-восемнадцати, пышнотелая, щеки алые, веснушки по всему лицу. Вся такая деревенская, как из учебника наглядное пособие. Одета еще не чета мне, и сарафан у ней, и бусы на шее. — Во, нашлась-таки, а я уж думала, нет тебя. А я тебе молочка принесла парного, едвась из-под коровки. Вечерняя дойка ух какая вышла!

Она без церемоний прошла в дом и поставила на стол крынку с молоком. Обернулась с видом суровым. Презабавно это смотрелось на ее розовощеком лице с веснушками.

— Ты, говорят, сегодня опять в реку мырять ходила? — И смотрит на меня, руки уперев в дородные бока. — Опять чего нашло?

А я молчу. Чего тут скажешь? Откуда ж знать мне, чего Даренушка в реку полезла.

— Ты это дело прекращай, а тось тебя и с прачек снимут. Откуда тогда грошей брать бушь? Совсем с голоду помрешь. У тебя ж ни скотины, ни огороду толкового.

— Больше не буду, — пообещала осторожно.

— Ой знаю я твои “не буду”, я ж тебе толдычу, бросай эту дурость, Даренушка, погоревала, да пора бы и жить снова начинать, ну-сь?

Очень ей, видать, хотелось, чтобы речи ее на меня эффект возымели.

— Спасибо за молоко, — я решила перевести тему. Может и резко с излишком, но причитания мне тут тоже ни к чему. К тому ж, я и понятия не имела, кто эта девица-краса. В каких отношениях с Дареной, а значит и со мной.

— Ой, да пожалуйста, — она рукой махнула, но видно, что приятно было ей благодарность мою услышать.

С улицы окрик послышался:

— Витка!

— Ой, все, кличут уже, небось потеряли. Ладно, побежала я.

Дверь за ней хлопнула, и изба погрузилась в привычную тишину.

Я осталась одна. Крынка тяжелая, тепловатая — свежее молоко, я такое только в детстве пробовала.

Взяв глиняную кружечку, зачерпнула. К лицу поднесла — запах такой… Молочный. Нежный, приятный. Отпила немножко, прижмурилась. Теплое, густое, сладкое, настоящий вкус, не то что магазинное из пакетов, где химию чуешь за версту. Посидела у стола, смакуя.

Вот и жажду утолили. За водой значит попозже схожу уже, там может и народ подразойдется.

По привычке протерла стол, после с веником прошлась, заодно и паутинку с угла собрала. Дверь приоткрытой оставила, пусть проветрится в избе, а то воздух какой-то затхлый. А окна, оказалось, и не открывались вовсе. Еще и вместо стекол пленка какая-то натянута, небось внутренности чьи-то. Я это как обнаружила, даже языком цокнула. Да, это не моя современность.

Глянула по сторонам: посуда простая, деревянная и глиняная, без затей. Лавки у стен, сбитые крепко. На окне — глиняный кувшин да светец под лучину.

Вот тебе и все убранство.

По сундукам, а их всего три тут было, я тоже прошлась. В одном нашлось мужское, да детское. Видать… от почивших. Я их с грустью оглядела, сильно перебирать не стала. Еще один сундук с явно нарядной одежкой. Тут и сарафан какой-то хитрый, убор головной затейливый с бусинами, и рубаха с вышивкой. Может, свадебное, а может и еще на какой повод. А вот в последнем, откуда я уже доставала рубаху с юбкой сегодня, нашелся еще комплект, пара сарафанов и другая одежда повседневная.

С этим тоже стоит разобраться. Все женщины, что я сегодня заприметила, носили сарафаны поверх рубахи с юбкой. Я ж без оного щеголяла весь день. Принято ли оно так?

Белье нижнее и вовсе не обнаружила нигде. И сама-то смекнула, что без труселей весь день расхаживаю. Стыд-то какой. К каким-то аспектам здешней жизни я готова была привыкать, но вот к подобным, ну нет уж.

Как выдастся возможность, нашью себе белья, а пока что мужские порты приспособила под юбку. Закатала только штанины и пояс подвязала, чтоб не свалились. Под юбкой все равно не видать, что там.

Когда дома все осмотрела, уже темнеть стало. Ну, теперь можно и по воду сходить, до колодца.

Прихватила пару ведер. В сенях вот еще коромысло было, и я даже вроде как помнила телом, что с ним следует делать и как пристраивать, но взять так и не решилась. Этакой оглоблей нужно сперва потренироваться в управлении. А по пол ведерка и так донесу.

Думала, к ночи народу у воды не останется. После тяжелого-то трудового дня честной народ должен разойтись. Но ошиблась я, как водится. Как вышла на главную улицу, так и поняла, что у колодца людей полным полно.

Подумалось сперва развернуться, воротиться обратно, но и попить ведь захочется, и ополоснуться. А утром как без воды? Нет, пришлось идти.

Подошла ближе, а на меня и не смотрят, что мне на руку. Я и сама бочком по краю. А то кто ко мне обратится, а я ни имен ни чинов не ведаю. Как с кем общаться стоит? Понятное дело, что прятаться всю жизнь я не собираюсь, но уж лучше за работой с ними сперва столкнуться, пока каждый делом своим занят. А не когда праздно отдыхают и только и ищут себе новой потехи. Потехой становиться я не собиралась.

Колодец тут старый, добротный. Не цепной ворот, как у зажиточных, и не просто бадья, а сделанный по-журавлиному. Высокий столб, на нем длинный рычаг. Один конец с глиняным грузилом, другой — с ведром на веревке. Столб в землю вкопан, так что вся конструкция смотрелась, будто замерший аист.

Но не это привлекло мое внимание. И в моей современности такое видела во всяких местах музейных. А то, что вокруг столпотворение.

Бабы охают, спорят промеж собой, но вокруг чего именно мне не видать было. Пока не подошла. А как подошла, так сама губы поджала, чтобы не ругануться словцом покрепче.

Одно из бревен колодезных съехало насторону, из-за чего балка подъемная, шея журавля, перекосилась и застряла. Но это еще не самое дурное.

Мальчонка лет семи, щуплый, чумазый, сунул руку между всей этой конструкцией. Может под ним бревно-ьто колодезное и съехало как раз, как знать. Но прищемило его. Ни туда, ни сюда не вырваться. Если балка назад пойдет, ему всю руку зажатую проскребет, а то и вовсе поломает. Дальше продавить — эффект будет схожий. Угораздило ведь!

Сам стоит, по лицу слезы льют, кожа, видно, уже и так содрана.

— Надо ведро вылить! Пусть поднимется! — решила вдруг одна из женщин, пошла уже из оного воду вылевать.

— Стойте! — остановила я ее. Не видит что ли, что если так сделает, балка в обратную сторону двинется.

Все на меня обернулись.

— Ой, блажная пришла, — скривилась на меня одна из них. — Шла бы ты Дарена, по своим делам, не видишь, беда у нас.

Интерес ко мне сразу потеряли. Но я опередила ту, что собралась ведро трогать.

— Говорю не надо, хуже только сделаешь, — шикнула я на нее решительно. Той лет тридцать на вид, лицо солнцем переженное, губы сухие, но смотрит с живостью.

— А ты никак лучше знаешь?

— Ой, Зойка, не трогай ты ее, и ведро не трогай, за Митюхиными уже Агафья пошла, — вступилась другая.

— Ой, Михей опять с Прохором бормотуху свою доставать собирались, уже и накатить успели, небось, дождешься, агась.

А ребенок на фоне все подвывал.

Я глаза прикрыла, мысленно до трех сосчитала. Осмотрелась. У колодца с другой стороны стояла прислоненная коса. Видать с поля кто-то шел, так тут и притулился.

Я к ней подошла, ведра на землю поставила, а вот косу с собой прихватила. Древко-то у нее плотное, крепкое, то что надо.

— Разойдитесь-ка, — велела этим сварам.

— Ой девки, за косу взялась!

— Да что ты делаешь, дурная баба! — опять Зойка зашипела. Я на нее глянула строго, что та на пол шаге остановилась.

— Никак руку ребенку отсечь собралась, — зашептались промеж собой, — ой, зовите мужиков, совсем блажная умом тронулась.

— И Веру кликните! Мамку зовите!

— Ну-ка цыц, — шикнула и на них. Стоят, глазенками на меня сверкают, а сами-то больше никто не подходят. Всего их тут пятеро собралось, охают, а ребенку помочь не могут.

Я к нему подошла потихоньку. Малец и сам от меня пятиться принялся, но куда там, с зажатой-то рукой.

— Не бойся, — я присела перед ним. Косу на землю положила. — Я помогу. Но делай все, как скажу, ясно?

Мальчишка на меня уставился неожиданно ясным взором. По серьезному, по мужски так. Губу дрожащую зубами прикусил и кивнул решительно.

Я поднялась. Взяла косу и древко ее под меж бревном и журавлем сунула, в по диагонали от руки мальчонки. На манер рычага. Потянула на себя, но сил не хватало, чтобы балку хоть на сколько сдвинуть. А если более резко приложусь, боюсь, поедет она вверх али вниз, и тогда снова худо станет.

Нет, одной тут не совладать. Вздохнула, ну да что делать.

— Ну что стоите? — обернулась я к притихшим этим мазелям. — Помогать будете?

Они меж собой стали переглядываться.

— Двое держите балку журавля, чтобы не двинулась она ни вверх, ни вниз, иначе ребенка раздерет всего. Остальные со мной за древко тяните, только плавно. И сами смотрите на острие не напоритесь.

Ну теперь посмотрим, только ли вздыхать они горазды, или делом помогать станут.

Мальчонка затих, а кумушки меж собой принялись переглядываться. Я ж на них смотрю, взгляда не опускаю, как и решимости. Сейчас если затушуюсь, они точно не решатся. А так, коли они во мне уверенность углядят, так может и сами в себе силы почувствуют.

Одна из них все ж неуверенно ко мне шагнула.

— Марфа, ты чего? — зашептала на нее подружка. Но та обернулась сердито.

— Пока Агафья с мужиками придет, могет еще хуже статься, надо вызволять парня, — сказала, как отрезала. Я ее словам усмехнулась. Вот правильно. Значит, не только я о том подумала.

— Но она ж блажная… — вслед ей все еще пытались вразумить.

— Вечно чего придумает…

— Сейчас вот нужное придумала, — оборвала их Марфа, через плечо кинув. И теперь уже ко мне вплотную приблизилась. — Говори, чавось делать удумала.

Я объяснила ей, куда давить следует и для чего, простыми словами постаралась, и Марфа меня поняла прекрасно.

— А ведь дело говоришь, — она и сама теперь балки все эти разглядывала. Обернулась снова к шепчущимся своим подружайкам: — ну-ка ходьте сюды, вместе-то точно сдюжим.

Те потоптались, но Марфа не я, ей уже отказывать им не с руки было, похоже. Надобно будет разузнать, чем она занимается или какую роль в местной общине занимает, что и посмелее прочих оказалась и остальные за ней потянулись. Подошли, встали кругом.

— Ой, вот вечно ты лезешь, Егорка, куда не надобно, — пожурила одна из них мальца. Та самая, что решила вначале, что я косой ему руку решила оттяпать.

— Ты со своими поучительствами обожди, а, — шикнула на нее Марфа. — За косу бересись.

Еще двое балку журавля придержали, а мы уж втроем налегли на косу. Идти оно не хотело, уж прямо воспротивилось. Косой двигать — дело не шуточное. Древко резало ладони, пальцы аж налились розово. Марфа со всей силы навалилась, щеки у нее аж загорелись. Я думала, что все, не вызволим, но тут журавль чутка в сторону шелохнулся.

— Как почуешь, что свободнее стало — тяни, — приказала я мальцу. Тому дважды повторять не пришлось. Еще чутка мы надавили, как он уж заелозил. Ободрал-то кожу, но раз! И рука его на свободе. По лицу пот и пыль, от слез дорожки на щеках. Зато глаза светятся. Косу подхватили, убрали от греха подальше. Кто-то тихо выдохнул “Слава Богу”.

— Егорушка! — с другой стороны площади мчала к нам женщина. Платок с головы съехал совсем, коса растрепанная.

— Маменька! — ребятенок, руку баюкая, к ней бросился. Захлебывается, но не ревет, как волчонок подвывает.

— Ты что ж куда опять полез-то? — та еще сперва и тряпкой какой-то по хребту его огрела, а после тут же к себе притянула, обнимать стала, руку разглядывать.

Я усмехнулась, на эту картину глядя. Прочие бабы тоже к ней подойти поспешили, рассказывать принялись, что тут произошло. Я ж журавлиную шею вверх потянула. Та об бревно колодезное прошкрябала, но вылезла наружу. За ней и ведро на веревке.

Подумала даже, что стоит и бревно попытаться на место поставить, но для такой работы и мужики в деревне сыщутся. Я ж в свои ведра водицы налила.

— Это ты ловко придумала, Даренка, — Марфа ко мне воротилась. Я к ней повернулась с ведрами в руках. Стоит, смотрит на меня внимательно. — Поотпустило тебя, гляжу?

— Поотпустило, — кивнула я. Хотя и не шибко разумела, от чего именно.

— Вот и славно, ты ж ведь как с Гришкой сошлась почти нормальная сделалась, помнишь? Не то что до свадьбы. Мы ж уже и порадовались всем селом, а потом горе такое…

Она сказала сперва, но осеклась тут же. И теперь, видать, ждала, что я что-нибудь этакое выкину.

— А что ж до свадьбы-то не так было? — я ж решила, пока она с толку сбита, в лоб ее спросить. Надо ж мне понимать, с чего в селе меня блаженной кличут.

Марфа фыркнула, посмотрела на меня искоса. Руки под грудью сложила. Но, похоже, на лице моем вполне красноречиво отобразилось выжидающее ее ответа выражение.

— Ну ты даешь, Даренка, — головой покачала. — Ты ж вечно то конец всему сущему предрекала, то в исподней сорочке на реку бегала, то песни по ночам петь принималась. Нет, красиво, конечно, спору нет, но жутенько. А людям-то спать надобно, все ж на поле спозоранку. А ежели не это, так вечно в мыслях своих хаживала.

Я ее выслушала внимательно, покивала.

— Так то я словно во сне была все время. А теперь, от горя видать, в голове как переключилось чего. Может и будет чего немножко иначе, — заключила я. Марфа на меня еще шире глаза распахнула.

После на колодец поглядела, фыркнула еще разок.

— Ну, хорошо, ежели так. Заходи, коли по-людски поговорить захочешь.

На том она со мной распрощалась. А я восвояси отправилась.

Теперь хоть немного понятнее сталось.

Но не успела я дойти до дома, как дорогу перегородил Микула. Вот принесло, кого не ждали.

— Неужто и ты на что сгодилась? — голос его басовитый вызвал во мне желание поморщиться. Но сдержалась. Попыталась вот обойти его сторонкой, но не дал. Выступил влево, снова перегораживая мне дорогу.

— Пропусти, Микула, — попросила я, все еще в глаза ему не глядя. Ведра руки оттягивали.

— А ты мне не указывай, чем заниматься, — усмехнулся он. И через зуб щербатый на дорогу сплюнул.

Я медленно вдохнула. Выдохнула. Нет, так просто в покое он меня не оставит. Подняла все ж взгляд на него, голову тоже, подбородок задрала. Вроде и выше он меня, а я свысока глядела.

— Я не указываю. Я прошу дать мне дорогу, — тон похолоднее сделала. Взгляд и того горше.

Микула того явно не ожидавший, прищурился. Поближе ко мне шагнул. Думал дрогну? Ан-нет. Я на месте осталась, не шелохнулась даже.

— Ты, гляжу, иначе говорить стала? Осмелела вдруг? На твоем месте другая баба себя б покладистей вела. Одна живешь, чай.

— Пусть бы и одна, справляюсь, как видишь. — Угрозу в голосе его я проигнорировала. — Али ты помочь сильно жаждешь?

Брови на лице его вверх взметнулись. Я ж невольно отметила про себя, что коли он красноту свою питейскую и припухлость с лица вывел бы, воздержавшись от барматухи, так мог бы и за симпатичного сойти. Черты-то вон правильно-мужицкие, волевые. Бороду с рыжиной тоже в порядок бы привести.

Хотя… мне-то что до этого? Отвязался бы, да и только.

— А что ежели так? — он вдруг весь переключился с агрессивности на какой-то иной лад. Тут уж я его взглядом оценивающим пробежала. Нарочито так.

— А почто мне такой помощник? Хамит, гадости говорит, силой пугает. — Я говорю, а он все глаза круглее делает. Теперь главное было и нажать с силой, и не передавить… — Маменька всегда говаривала, что коли мужику больше похвастать нечем, так он и начинает, что рукой на бабу замахиваться, что перед мужиками силушкой бахваляется, удаль свою показывает. А на деле-то, тю…

Я еще и фыркнула напоследок. Ну не станет же он меня лупасить при людях вот так посреди улицы?

Не стал. Оторопел правда. Выпрямился, глазами на меня сверкает.

— Это ты на что намекаешь, блажная? Опять невразмумятицу свою мелешь?

— Да почему ж? Прямо тебе говорю, что мне такой помощник в избе не нужен.

— Отшила тебя Дренушка, Микула! — послышалось со спины женским голосом. Следом и смехом раздалось. Слушают, значит. И тут не знаешь, как оно лучше. То ли я его сейчас при посторонних принизила, то ли на людях ему гонор свой показала. Как бы то ни было, и как бы он то ни воспринял, грозилось оно мне проблемами, судя по сжатым его кулачищам.

Но все ж роль овечки смиренной, кою можно шпынять, была не по мне. Попыталась ведь уже смирением и взглядом “очи долу” его отвадить, но с такими сие методы не работают.

На кумушек за спиной моей Микула глянул зло, но те как смеялись промеж собой, так и продолжили. Видать, не боятся его?

— Коли захочешь иначе пообщаться, тогда и заглядывай, — обозначила я и обошла его все ж по дуге. У самой-то спина взмокла от таких разговоров и в горле пересохло. Но на сей раз Микула меня останавливать не стал. Взгляд его, правда, я еще долго ощущала.

В избу воротившись, я плотно закрыла дверь. На всякий случай еще и на засов. А то что там кому в голову взбредет?

Час уже был поздний. Я налила в большой чугун воды из одного ведра и поставила греться в печке. А покамест отправилась на поиск снеди. На столе и полках ничего шибко съедобного не было. В мешочках травы всякие, кои я откуда-то знала. Ромашка, зверобой, душица, да много чего. В своей прошлой-то жизни я их ни собирать, ни хранить не умела. Да и зачем, когда в аптеке все купить можно? А тут…

Странное дело, когда в голове знания возникают, которых там быть не могло. Но невольно я ощутила сему благодарность. Потому как иначе б точно здесь бы не выжила.

Ну или еще более блаженной бы репутацию заимела.

Та же самая странная память подсказала, что лючок в полу ведет в погреб. Туда-то я и спустилась. И выдохнула с облегчением. Еды тут мне на полгода хватит. Ящик со свеклой, репой, кучкой сложена морковь, мешочек с картошкой в стороне. Кочаны капусты горкой у стены, рядом кадка с квашеной капустой, бочка с солеными огурцами. Под потолком на веревочке подвешена рыбка сушеная, поблескивает чешуей. В других бочонках — грибы соленые, морковь квашеная, моченые яблочки. На грубо сколоченном стеллаже подвешены мешочки сушеных ягод, бусы грибов, вязанки лука и чеснока. На полках — с маслом пара маленьких горшочков, с травами сушеными пучки, соль вот тоже нашлась. В углу — ларцы с ржаной мукой да овсом, а рядом плошка с топленым салом, прикрытая тряпицей. На крючке, в холщовой тряпке, висел небольшой кус сушеного мяса. То ли свинина, то ли еще что-то. Тут мне память тела не подсказала. Муж, видно, еще при жизни заготовил, потому как помнится мне, что крестьяне мясом не балованы были.

Я собрала понемножку того, что прям сейчас съесть можно, заодно овса прихватила, будет каша на утро.

Провозилась я до самой темноты глубокой. Пока поела, пока на кашу заготовила, пока помылась. Сложнее всего с косой оказалось. После моих речных купаний волосы-то толком в порядок не привела, вот и промучилась, распутывая деревянным гребнем. Промыть бы, но час уже поздний, потому я лишь расчесалась как следует и снова в косу собрала.

Спать пришлось на полатях, на соломенном тюфяке, прикрытом домотканым холстом на манер простынки. Подушка набита мякиной, жестковата, зато пахнет сухим сеном. Сверху — стеганое одеяло. Ничего мягкого, но тепло и сухо, а большего в крестьянской избе и не жди.

Глаза закрывая, я гнала от себя прочь мысли о том, где очутилась. Но те, паршивки, то и дело пробивались через броню моего самообладания. Не по себе мне было, грустно и муторно. В душе даже больно чутка, от тоски по привычному миру. Всплакнуть что ли?

С этими мыслями я и уснула.

А пробудилась от крика петухов соседских. Ну здравствуй, новый день.

Каша теплая в горшочке оказалась невозможно вкусной! За ночь-то натомилась, и даже ничуть не пригорела, чего я, признаться, опасалась. С кусочком сливочного масла, да чуть сушеных ягод, та оказалась нежной, сладковатой, что я и сама не заметила, как всю мисочку одолела. Запила отваром из ромашки, чаю то в крестьянской избе не водилось. Привела себя в порядок, да засобиралась на свою работу. Евдокия-то что вчера сказала? В господские кухни идти…

Судя по тому, что солнышко только вставало, час был немилосердно ранний. Но все село уже не спало. Люда на улице было еще поболе, чем я вчера видала. Кто в поле собирался, стояли возле телег, ожидая остальных, кто уже по хозяйству хлопотал.

Ребятня вот тоже, кто не совсем малой, как погляжу, со скотиной возились. Там девчушка курей кормит. Те квохчут, едва ли не в ведерко к ней лезут, пока она его до кормушки несет. Там мальчонка свиней из хлева в загон выгоняет, видать, убираться у них собрался. А хрюшки-то! Холеные, бока такие, ух! И розовые все, пусть и чумазые, но не слишком. Видно, что ухаживают их, в заботе содержат.

Слева раздалось громогласное мычание. Я аж подскочила от внезапности. Повернулась, а на меня глядит коровушка, глазки такие огромные, влажные, прямо в душу мне смотрят.

— Зорька! Ну куда опять выперлась! — за ней уже спешила деваха с полотенцем наперевес. — Васька еще не пришел, подождешь! Ой, Даренка! Доброго тебе утречка!

Она меня увидала, полотенцем мне приветственно помахала.

— И тебе доброго. — Я улыбнулась в ответ, кивнула. Знать бы еще кто это.

— В господские кухни идешь?

Снова кивнула ей. Может, она тоже туда собирается?

— А Витка сейчас тоже выйдет, — и будто ее слова подтверждая, показалась из избы вчерашняя моя молокодарительница. Сегодня, правда, сарафан на ней был попроще, да без бус, но все ж ладно гляделась она.

— Ой, маменька, а чего Зорюшка, опять на двор вышла?

— Как видишь, — маменька явно была недовольна сим замечанием. — Кто-то давеча, видать, коровник закрываючи вниманием обделился.

Витка фыркнула и заметила меня.

— Ой, Дренка, и ты тут! — Она поспешила выйти со двора через низенькую калиточку. Ко мне в два шага подскочила, под руку ухватила и потащила вперед по дорожке.

— Пойдем скорее, пока маменька опять свару не затеяла, — шепнула она мне на ухо, а после уже матери через плечо: — Пока, маменька!

Я усмехнулась, но говорить ничего не стала. Картина-то обычная.

— Ой, как думаешь, будет сегодня в кухня Кузьма? — спросила, а сама меня под руку вести продолжает. Похоже, с Дареной они подружками были? Хотя Вита и помладше.

— Может и будет, — ответила ей на всякий случай, хотя знать не знала, кто такой этот Кузьма. Но, похоже, для девчушки он представлял особливый интерес.

— Хорошо бы… — мечтательно протянула она. — Маруська слышала, что родичи его сватов собирают. Может ко мне придет?

Ага, значит точно не ошиблась я. Вот времена разные, а у девчонок молодых все об одном в голове. Хотя сколько ей лет? Я пригляделась искоса. Как и вчера видела, дала б ей что-то около семнадцати. Значит самый уже положенный для замужества возраст.

— А вот к тебе когда сваты приходили от Гришиных, как оно было? — она меня вдруг врасплох застала. И что я могу ответить?

Но, похоже, задумчивость мою Вита восприняла по своему.

— Ой, зря наверное спросила… — она руку мою чуть покрепче сжала. — Прости глупую, Даренушка. Не хотела тебе сердечко бередить.

Она меня даже потянула слегка, в лицо мне заглядывая. Сама краснеет вся на глазах. Щеки вон пылают уже, румянец на шею сползает.

— Ничего, все в порядке, — успокоила я ее. И решила, как, пожалуй, мне можно из всего сего выкрутиться. — Честно говоря, плохо я помню, что со мной делалось. Я ж вчера чуть не утонула в речке-то. А как там оказалась и сама не помню. И до того почти ничего не припоминается. Как во сне, понимаешь?

Вита нахмурилась и даже остановилась.

— Как же так, ничего не припоминается? Вовсе ничего что ли?

Я пожала плечами.

— Видать хворь моя, что мысли путает, вся в это ушла. А теперь, я точно бы очнулась.

Вита еще какое-то время на меня глядела. Внимательно так, с оценкой.

— А ведь и правда. И говоришь ты чуть иначе как-то. И держишься.

Она меня с ног до головы оглядела. Снова под руку взяла и мы отправились дальше по дороге.

— Мож и к лучшему это. Чтоб боли такой не чувствовать.

— Может, — согласилась я с ней.

По пути до барского дома, нам кто только не встретился. И со всеми Вита была горазда пощебетать. Местные ее любили, хотя на меня косились зачастую. Без раздражения или злости, но этак подозрительно.

Когда ж мы миновали парк господский, Вита повела меня к заднему ходу в имение. Тут нашлась дверка для слуг. И хорошо ж, что я ее встретила, потому как сама точно заплутала бы. А так до кухни добрались в два счета. Та расположилась в отдельном флигеле. Оно и верно, иначе б запахи, пары и дымочки по всему барскому дому отсюда бы распространились. Я еще на подходе их ощутила.

Да, вытяжку бы им производственную толковую.

Внутри как очутились, я и вовсе обомлела. Да, масштабы аккурат на небольшой ресторан.

Шагнула через порог и будто в другой мир попала.

Шум, гам, жар такой, что сразу вспотела. Печь не одна, целых три, здоровенные, краснокирпичные, у каждой устье распахнуто, огонь пышет. В котлах что-то бурлит, шипит, пузырится. Запахи — аж голова закружилась: мясо жареное, капуста тушеная, сладкий дух свежего теста, и все это перемешано с дымом и паром.

Вдоль стен — длинные столы, дубовые, в пятнах теста и муки. Женщины в сарафанах и рубахах работают без остановки: одни морковку чистят целыми ведрами, другие тесто месят локтями, третьи ножами шлепают капусту так, что только хруст стоит. На головах у всех повязки да платки, рукава закатаны по локоть, щеки красные, волосы прилипли ко лбу.

Ближе к печи двое мальчишек-подростков бегают с ведрами — воду подливают да дрова подкладывают.

С полок свисают связки лука, мешки с крупами прислонены в углу. А еще — котлы, сковороды, шумовки, половники, все висит рядами, блестит медью и жестью.

Я стою, смотрю, и мне не кухня видится, а прямо производственный цех. Только не на электроэнергии, а на бабской силе и дровах. Конвейер живой: каждая занята своим делом, но все складывается в единый процесс.

— О, вот и помощницы, — одна из работниц нас заприметила. — Вон брюква с картошкой, надо начистить, потом за кулебяки возьметесь.

Просить нас дважды не пришлось. Я руки ополоснула там же, где и Витка, да устроилась на низеньком табурете, ухватила предложенный ножичек и взялась за дело.

— Смотрите, блажной нож дали, как бы чего не вышло, — фыркнула одна из девиц, что месила тесто. Соседка ее локтем пихнула и на меня покосилась.

— Смотри, чтобы у тебя самой чего не вышло, как в тот раз, когда ты угольков в пироги натрясла, — шикнула на нее Вита, рядом со мной устраиваясь. Она-то правда не тихо говорила, а так, что вся кухня услышала. На то в ответ и другие поусмехались.

Девица на Виту глянула угрюмо, но перепалку продолжать не стала. А мы ж с защитницей моей переглянулись с улыбкой.

Чистить овощи работа не мудреная, знай себе чикай ножичком. Руки у меня молодые, ловкие, так что особливого труда сие не создает. Пока чищу — слушаю разговоры, кто чем живет. Все равно ж промеж собой болтают.

— Слышала, Авдотья-то седьмым беременна, — говорит та самая, что меня зацепить пыталась, своей соседке по столу. Высокая, волосы в куцей косице торчат из-под платка крысиным хвостиком. Ладно… может она просто мне не понравилась, но коса у ней и правда потоньше была, чем у прочих.

— Она ж в прошлый раз едва разродилась! — удивилась ее собеседница, тоже молодая девка. — И ее, и детенка едва спасли, повитуха ж ей строго настрого…

— Говорит, так Бог послал, значит надобно. А я думаю, что муж ее просто разумом обделенный.

— Все тебе Маня умом обделенные. Не лезла бы к людям.

— Да разве ж я лезу? — фыркнула она. — Авдотья сама рассказывает. Ходит пузо наглаживает, хотя там и не вмдвть еще ничего.

У других разговоры были попроще. Кто о вчерашнем покосе, кто обсуждал рецепты, которые готовить сегодня надобно. Кто и просто сплетничал, но я к тому уж не прислушивалась.

— Ой, Даренушка, как ты резво справляешься! — вдруг удивилась Витка, поглядев в мой мешок. С брюквой я уже почти закончила, пора было приниматься за картофлю. У ней же самой едва треть ушла. Я уже хотела потянуться ей на подмогу, как в кухню зашла серьезная женщина.

Разговоры все мигом стихли, все еще усерднее работать принялись, приосанились. И я тоже ощутила что-то вроде желания подсобраться. За компанию. Знала я таких людей, от них за версту тяжелой властностью веет. И не знаешь, какой тебе попадется, то ли то самодур-начальник, то ли справедливый управленец.

В ней почти два метра росту. Платье ее выглядело несколько иначе, чем привычные селу сарафаны. Из темно синей ткани тяжелой, с белоснежным передником, длиной по щиколотку. На голове у ней был повязан белый крахмальный чепец. Волосы под него убраны аккуратнейшим образом. А фигура, особливо коли взять в учет ее высоту, смотрелась и вовсе монументально. Грудь дородная, руки, плеч разворот, в бедрах широкая. Настоящая русская баба. Такая точно и коня на скаку… и бревно голыми руками переломит.

— Агафрена Степановна, доброго утречка, — к ней тут же подскочила юркая девчонка, что и мне до того задание выдала. — Все чередом идет, как было велено. Каши готовеньки, пирожков первую партейку уже поставили. К обеду и щи сготовятся, и кулебяки, и салаты нарежем.

Агафрена Степановна опустила на нее свой внимательный взгляд. Слушала, кивая на очередное блюдо.

— Замечательно, к завтрему тоже надобно обсудить. Барин Александр Николаевич изволит устроить званый ужин для ближнего круга. Приедут баре с окрестных имений.

— Ох, да как же так! Это же надобно успеть! — всплеснула в сердцах руками девчушка. Видать, она на кухне была за старшую, хотя и выглядела совсем молоденькой.

— Успеете, Зоя, успеете, — мягко покивала Агафрена Степановна. Голос ее грудной обволакивал даже меня, на расстоянии сидевшую. Да, очень обстоятельная женщина. И, похоже, пользуется уважением, а не страхом. — Порося завтра утром заколют, надобно будет сготовить.

— Ох, и правда баре съедутся, — Зоя, похоже чутка суетная девчушка, теперь ручки на груди сложила. В словах ее мне чудилась легкая паника.

— Опять всю ночь будем тут хлопотать, — проворчала Маня, сотоварка ее снова в бок локтем пихнула. Видать часто у Мани язык кости терял.

— Ой, Агафрена Степановна, — зато Витка, похоже, управляющую, али кем она тут считалась? Главной хозяйкой? — А нам-то с Даренкой еще в прачечную наверняка надобно, коли такое событие.

Агафрена нас будто только обнаружила, повернулась, брови выгнула слегка удивленно, заприметив мое занятие. Поглядела внимательно на почти пустой мешок брюквы и миску полную начищеных овощей. Лицо ее при том оставалось внимательно-собранным.

— Виталина, и ты здесь, Дарья Никитишна, — о как, и мне кивнула вдруг. И с чего так почтительно? По имени-отчеству? Я в ответ головой качнула. — Почему не в прачечной?

— Так барин же приехал, Зойка просила подмоги, нас и назначили. — Отозвалась Витка. На то Агафрена повернулась к своей суетной помощнице.

— Ой да, Агафрена Степановна, каюсь, побоялись, что не успеем.

— Заканчивайте дело и заступайте на стирку. Сегодня в гостевых покоях будут покрывала снимать, простыни, все в стирку пойдет. Работы невпроворот.

Вита принялась с особым рвением управляться со своей брюквой. Я ж уже взялась за картофель. Агафрена с Зоей что-то еще обсуждали, а я даже немного заинтересовалась. Первый раз же буду наблюдать, как к приезду барей имение готовят.

Вита все кряхтела. Ножик ей, похоже, был великоват. Неудобно. Тут бы им какие овощечистки приспособить, а то дело ли ножом кромсать столько овощей. К кому интересно можно было бы с тем обратиться? К кузнецу?

Пока раздумывала, как объяснить кузнецу свою задумку, сама не заметила, как и картофель дочистила. Вита к тому времени только с брюквой управилась.

— Давай-ка, — я часть корнеплодов от ней к себе отсыпала.

— Ой, Даренушка, прости, пожалуйста, коли б знала, что не выпечкой заниматься, а за эту пакость посадят, я бы ни за что к Зое бы не попросилась, — шепотом призналась она. — Еще и тебя приманила.

— Мне не в тягость, — улыбнулась я ей.

Вместе быстро закончили, отдали другим девчонкам готовое, да сами отправились в прачечную. Я, конечно, задумалась, кто ж заместо нас на кухне помогать станет, но Зоя уже кого-то другого звать отправила одного из пацанят. Ну, значит управятся.

Прачечная располагась тут же рядышком, в другой части флигеля. На подходе уже я поморщилась тихонько. Запах шел, мммм… будто мало мне было жара от печей в кухне, так тут еще и смердило сыростью и золой. Как вошла, словно в баню угодила, только без веников и радости. Пар клубился под потолком, в печи ревели огоньки, да в чугунах белье кипело, перекатывалось в мутном щелоке.

Две женщины, закатав рукава выше локтей, таскали мокрые скатерти и простыни, пар от них валил столбом, на щеках у всех краснота, волосы мокрые прилипли ко лбу. На лавках били белье вальками — тяжелые доски так и грохали, будто кузнец работал по наковальне. Другая пара катала мокрые холсты по бревну, наваливаясь всем телом.

У двери мальчишка таскал ведра со свежей водой. Вода ледяная, аж пар шел от рук, когда он плескал ее в корыто. А прачки, будто не чувствуя холода, полоскали и выворачивали белье — пальцы красные, распухшие, но никто и не думал жаловаться. Кряхтели, ухали, но и только.

Сушили прямо тут же. На жердях под потолком белели простыни, капли с них падали вниз, на земляной пол. Запах стоял тяжелый — зола, мокрый холст, дым от печи.

— Долго глазеть будете? — раздался над нами хриплый, властный голос.

Из-за чугунов вышла баба лет пятидесяти, крупная, плечистая, волосы убраны под темный платок. На ней длинный серый сарафан, поверх — холщовый фартук, насквозь мокрый. Лицо в красных пятнах от жара, руки жилистые, словно канаты. Монументальность у них здесь среди управляющих, видать была чертой общепринятой.

— Работать пришли — так за дело, — оглядела нас сурово. — Будете филонить, вдвое работы найду.

Она ткнула пальцем в сторону корыта:

— Вот вам простыни, выжимайте да полощите. Живо!

Я взялась за мокрое полотно и чуть не выронила. Тяжесть, как мешок цемента! Воды с него хлынуло, будто из ведра, руки сразу затекли. А кругом женщины работали так, будто это самая обыденная вещь на свете.

Я только зубы сжала. Инженер инженером, а тут настоящая каторга. Да, на кухне-то теперь работа отдыхом показалась.

Я принялась выкручивать белье вместе с Витой, гадая, как бы к этому делу половчее подступиться.

Вода из простыней лилась непрерывной струей, руки жгло от тяжести, пальцы будто выворачивало. Я ощущала, что и раньше это делала — для меня прачечная дело не новое. Тело-то помнило. Теперь и понятно стало, чего руки такие постаревшие, хотя годков мне не шибко много. Но ведь как же нерационально все устроено! Сил сколько уходит, время, а толку… Да тут бы один толковый валик на рычаге, и полдела облегчено!

Мы тянули, выжимали, снова полоскали. Корыт тут было несколько, и белье приходилось гонять из одного в другое. Сначала в щелок, потом в чистую воду, потом еще раз. Плечи ломило, спина горела. Женщины привычно ухали да кряхтели, словно это сама жизнь такая и никакой другой не бывает.

— Эй, Дрена, не засни, — окликнула меня одна. — А то опять скажут, что в облаках летаешь.

— Ишь ты, — вторая хмыкнула, — глянь, держит корыто-то по-новому. Совсем как мужик!

Захохотали, но никто всерьез не придал значения. Ну да, блаженная, ей простительно.

После полудня Матрена, наконец, махнула рукой.

— Ладно, довольно. Хватит вам на прка что. Ступайте, отдохните, вечером опять за работу возьмемся.

Мы с Витой вышли на двор. Воздух свежий, прохладный, после прачечной казался блаженством. Я присела на лавку у стены, вытянула руки. Пальцы дрожали, будто не мои. Вита рядом что-то щебетала, но я ее едва слушала.

Взгляд сам собой ушел к господскому двору. Там как раз появился Александр Николаевич. Возвращался верхом откуда-то, за ним в поводу шел лакей с другим конем. Барин остановился у крыльца, сказал пару слов, и люди тут же засуетились. Голос у него звучный, даже сюда донесся, хотя и слов не разобрала.

Женщины во дворе, заметив его, замолкли и уставились. Кто с интересом, кто с робостью. Любопытствовали до молодого? Конечно, еще и холостой.

Он скрылся в доме, девки захихикали и зашептались, а я опустила взгляд вниз. На песке под ногами пальцем начертила круг, потом линии… как лопасти колеса. В голове сразу зашумело. Барабан, вода, движение. Всего-то и надо, чтобы река тянула вместо наших рук.

— Дренка, ты чего это? — Вита заглянула через плечо.

Я поспешно стерла рисунок ладонью.

— Так, балуюсь, — отмахнулась, словно ничего там и не было.

А у самой в мыслях уже шумело, будто колесо в реке закрутилось. Даром ли я в НИИ полжизни проработала? Я посмотрела на свои красные руки, на Виту, что рядом тяжело дышала и ручкой обмахивалась, взмокшая. На других девок с их опухшими пальцами и усталыми лицами. Не зря же меня сюда забросило, верно?

Отдыхать, впрочем, долго нам не позволили. Покушать вот только и успели чутка — с кухни принесли вареные яйца, хлеб да лука. От последнего я отказалась, только покосилась на Виту, как она смачно его откусывала и в соль макала.

— Ой, какой сладкий, — она еще и причмокивала, сок луковый едва ль не по подбородку тек. Я с сомнением фыркнула и невольно поморщилась. Да, предпочтенья чужие иногда могут странноватыми казаться.

— А ежели тебе жених твой по пути домой встретится? — я не удержалась, хмыкнула. Но Витка не из капризных была, усмехнулась своим голоском высоким.

— Ну и что с того?

— А от тебя луком разит, — пояснила чуть более открыто.

Она на меня уставилась, едва ль рот с этим самым луком не раскрыла. Видать смысл до нее дошел, принялась хлебом закусывать.

— Что, прям смердит? — она принялась дышать себе в ладошки и принюхиваться. Покраснела еще, отчего веснушки на ее чуть пухленьком лице сделали еще ярче.

— Да уж к вечеру выветрится, — успокоила я ее. Не думала, что так разволнуется. Даже как-то совестно стало. Вот кушала себе спокойно, а я ее одернула. Но от лука у самой уж из глаз текли. — Доешь его спокойно, потом хлебом закусишь.

— Нет уж, Кузьма сегодня после обеду должен на кухни работать воротиться, так что я должна быть при параду. — Она в меня глазками стрельнула. — Спасибо, что сказала.

Я улыбнулась ей, мы доели нехитрую снедь, а тут уж и Матрена воротилась и нас позвала снова за работу.

До самого вечера пришлось возиться в прачечной. У меня уже не то что пальцы все раскраснелись, а и спина отваливалась, и руки плетьми усталыми вдоль тела болтались, точно гуттаперчевые. Когда с последним тяжеленным покрывалом было закончено, а выжимать его аж в вчетвером пришлось, иначе бы и не подняли, я выдохнула с облегчением.

Да, такой труд тяжкий точно нужно пересматривать. Не дело это, чтобы люди этак горбатились. Валек этот тяжелый, щербатый чутка, коим приходилось по белью, разложенную по бревнам волохать, тоже весил столько, что уж от него одного все внутри отваливалось. Но выжимать все это богатство барское было еще горше. Особливо тяжелые покрывала на огромные господские кровати. И подумалось мне, что отжимная машина будет первым, что я здесь придворять стану. Понять бы еще, дозволит ли Матрена.

Ну, а коли не дозволит, пойду к барину Александру Николаевичу. Чай, за спрос-то денег не берут?

Уже по пути домой мы тихо переговаривались. Вернее я больше Витке поддакивала, погруженная в свои мысли о том, как бы собрать выжимную машину. А главное, когда, ведь тут токмо один выходной в неделе.

Токмо… Словеса местные резали порой мое сознание странностью своего звучания. Я уж и сама стала замечать, что и говорю, и думаю по здешнему. За стиркой, пока руки-то заняты сегодня были, голова свободно работала. Успела обдумать всякое. И походило на то, что память тела меня всяк разно одолевала. И подсказывала многое, что как делается из привычной ему работы. Особливо ежели не мешать и не удивляться, откуда сие знаю. И вот в речи моей, даже мысленной, подспорнее думалось на том же старинном для прежней меня диалекте. Впрочем живости ума это у меня не отняло. И все схемы в голове вставали ясно и споро. А то, что я при том могла их на местный лад перекраивать, так еще и сподручнее.

— Ой, теть Дуня! Здрасти! — Витка замахала рукой женщине, что шла от колодца с двумя ведрами на коромысле. Это была Евдокия, та самая, что меня вчера с реки до избы провожала.

— И тебе не хворать, Виталинушка, — та заулыбалась, к нам приблизившись. Опустила ведра на землю, охнула, разгибаясь. — Как день прошел, чего нового?

— Да вот говорят завтречка барин гостей собирает, пир будут закатывать, в кухне, да в постирочной работы, хоть волком вой, — поделилась девица.

— Да, слышала, — Евдокия на меня поглядела. — А ты как, Дарена, после вчерашнего отошла?

— Отошла, — я улыбнулась ей, кивнула благодарственно. — Спасибо, что подсобили.

— Ой, Дренка сегодня прямо молодцом держится, в облаках так не витает, как обычно. Даже в кухне когда подсобляли, быстрее меня управилась!

Евдокия даже бровки свои приподняла, губы выгнула в нарочитом удивленном уважении.

— Вот-те на!

— После купания в голове прояснилось, — усмехнулась я. Пусть на это все списывают.

— Хорошо, коли так, — Евдокия снова за коромысло взялась. — Ну ладно, пора мне, завтра-то идете?

Я покосилась на Виту. Куда идем, интересно, на работу?

— Так конечно, теть Дунь, — отмахнулась моя подружка. — Кто ж родительскую субботу пропускает. Батюшка на панихиде всех замечает. И кого не было тоже.

— Твоя правда, — усмехнулась Евдокия.

Вита вдруг на меня покосилась, вместе с Евдокией к слову. Они похоже ждали от меня горестных вздохов, ведь в этот день вроде как положено усопших поминать. Ну я и вздохнула. Да… Странное чувство. Вроде как и мое горе, а чужое.

До дома я так и дошла о том рассуждая в мыслях. Вита-то раньше от меня отделилась, матушка ее уже на пороге поджидала. Меня приглашать к себе стали, но я сослалась на усталость и отправилась домой.

Как мне себя вести завтра? Не плакать же через силу. А может дать Витке-болтушке волю порассказывать всем вокруг, что у меня и память поотшибло, и в уме прояснилось. Так, пожалуй, и вернее будет. То, конечно, могут и с осуждением принять, но всяк так себе жизнь на будущее упрощу. Как спросит кто чего, а я — ой, не помню, памяти-то нетуть.

Даже усмехнулась.

В доме очутившись у себя, я пошарила по полкам. Хотелось расчертить схему будущей выжимной машины и обдумать из чего оную можно собрать. Но, как и стоило ожидать, ни бумаги, ни карандаша захудалого, в избе крестьянской не водилось. Да тут и книжки-то не было ни единой. М-да, не весело однако.

Пришлось снова выйти на двор и там уж, на земле утоптаной я принялась чертить свои задумки. Так мне всегда думалось легче. К тому моменту, как темнеть уже стало совсем, я собрала идею воедино. И уверилась в том, что надобно мне найти местного кузнеца, потому как и металлические детали понадобятся.

Спать ложилась хоть и уставшая, но довольно-предвкушенная. Смущало, правда, завтрашнее церковное событие, но и его я как-нибудь пережить сумею. Глядишь, и кузнеца там отыщу, познакомлюсь.

Утром проснувшись, я принялась хлопотать по хозяйству. Тело мое проснулось само, ровно перед тем, как петух соседский горланить принялся. Первым делом пришлось сходить за водицей. Колодец, к моему удовлетворению уже привели в порядок.

По пути встречаю уже знакомые лица. Кого вчера видала, пока Витка с ними лясы точила, кто в кухне, кто в прачечной мелькал. На меня все так же чутка косились, но я не придавала тому большого значения. Репутация у Дарены здесь уже сложилась, дело ли, вести себя не так как другие? А посему не мне с этим бороться. Я-то стану вести себя по своему, а люди уже пусть свои выводы делают.

Дома наскоро подмела, убрала в сундук просохшее, наконец, платье. Позавтракала и стала собираться, как в избу постучали.

— Даренушка? — голосок Виталины, звонкий, спутаться было сложно с кем-то еще. Я голову вскинула, как раз пыталась платок на голове завязать, как у местных видела, да что-то неаккуратное выходило.

— Здесь я, — откликнулась через плечо, но девица-краса уже и сама в избу зашла, в сенях стояла и на меня глядела через открытую дверь. Я ее как увидела, едва не охнула.

Ну красота! Сарафан на ней бордовый, с рисунком замысловатым из мелких цветочков, явно вышитым умелыми пальчиками. Под ним — рубаха белая, тоже с вышивкой тонкой, да изящной, под цвет сарафан. В косе хитрая лента вплетена, а сама-то коса, через плечо вперед переброшена, толстая, прямо загляденье, заплетена туго, аккуратно. Я как-то и не обращала внимания, что волос такой толстый у нее.

— Это что за красота? Вот так доброго утра! — не удержалась я от теплого слова. Витка на это засияла еще ярче.

— А вот, — она еще и за подол пальчиками уцепилась и этак отвела его в сторону, чтобы я полюбоваться сумела. Но тут лицо ее немного омрачилось. — А ты-то что ж сама?

— А что я? — я себя взглядом окинула. Обычный сарафан, темно-зеленый,, неброский такой. И рубаха под ним простая. То же, что и вчера носила.

— Ой, Даренушка. Ты ж на панихиду идешь. Какое-никакое, а все ж событие, разве ж можно так? — она еще и ладошку к щеке прислонила.

Я улыбнулась ей виновато.

— Ох, Вита, совсем ничего не смыслю я в этом, может ты мне поможешь? — главное побольше жалостливости в голос добавить. Впрочем, этой девчонке только дай волю. Вон как глазки загорелись!

Принарядила она меня, но не слишком. Все как положено почтенной вдове. Темный сарафан, она его из “выходного” сундука достала. Ткань добротная, однотонная, теплого коричневого цвета. Рубаху тоже другую достали, с вышивкой по краю рукава. А еще передник холщевый, я и не думала даже, что так его носят, на праздники-то. Но судя по вышивке, не для хозяйственных дел он и правда предназначался.

А вот платок она мне белый вытащила. Я даже удивилась, что такое ведь на свадьбу положено.

— Вита, а оно к месту будет? На панихиду-то? Траур все ж таки…

Та на меня глаза округлила.

— Даренушка, так белый-то к трауру и носят… *

Спорить я не стала. Вот как интересно прошлое с настоящим моим… Ну тем, что в будущем… отличается.

Я поправила платок на голове, чтобы туже закрыл волосы. Косу Вита мне велела заплести просто — без ленты, без украшений, только кончик перевязала черной тесьмой. Так и положено вдове, подсказал внутренний голос. Никакой показухи, все строго да смиренно. Волосы под платком и не видать почти. А вот у самой Витки коса сияла — тугая, гладкая, лента алая в нее вплетена, да и платочек цветной сдвинут к затылку, чтоб та коса на всю округу красовалась. Сразу видно: девка на выданье, ей и радостно показаться людям, а мне нынче — смирение держать да покой соблюдать.

Когда вышли из избы, прихватив с собой кутьи**, улицы уж тоже гудели, народ направлялся к церкви в центре села.

Пока шли, я все больше разглядывала, как остальные оделись, не слишком ли броско я выгляжу? Но нет, и правда событие это многих принарядило.

К церкви дошли, как и вчера, с Виткиными переговорами со всеми встречными. Но теперь и я уж, осмелев немного, стала с ними здороваться. Кому доброго утра пожелаю, кому покиваю на рассказы. Все внимание, конечно, на Витку было, но и я за ней не хотела совсем уж безмолвной обузой выглядеть.

В церкви теснота стояла такая, что яблоку негде упасть. Женщины в платках прижимались друг к дружке, мужчины теснились ближе к притвору. Воздух тягучий здесь был. И ладан, и дым свечной, все это в полумраке и свете от дрожащих со сквозняку фителей.

— Ой, Маланья, гляди, все ж пришла, — шепнула соседка за моей спиной. Про меня что ль? Я едва не фыркнула. Вот ведь…

— А как не прийти, родительская ж суббота, грех пропустить, — ответила та, крестясь поспешно.

Мы с Витой пристроились в стороне. Она косу поправила, улыбнулась своей соседке.

— Авдотья, а ты-то как? — тихонько спросила у нее. Я покосилась невольно. Это ли та самая Авдотья, про которую вчера на кухне судачили? Живота-то беременного и правда пока не видать. На лицо женщина выглядела приятной. Такая теплая умиротворенность в ней чудилась.

— Да все так же, — вздохнула та, — младшенький кашляет, даже и не знаю, что делать. Все уже перепробовали.

— Молись, — вмешалась другая женщина, — батюшка нынче за здравие деток помянет, авось отступит хворая.

— А я к тебе вечерком липы еще занесу, — шепнула Вита напоследок.

Я слушала их украдкой, и сердце щемило. Сколько у них горестей простых, житейских, но тяжелых. Даже простая болезнь за неимением лекарств толковых, может статься бедой для целой семьи.

Отец Василий вышел к амвону, бороду поправил, взглядом окинул паству. Полный, с круглым лицом, на котором проступал вечный румянец, он двигался тяжеловато, но голос у него разнесся звучный, обволакивающий, так что сразу смолкла вся церковь.

Вита тихо толкнула меня локтем.

— Гляди, Даренка, батюшка на тебя смотрит, — прошептала, сама покраснев.

Я только опустила глаза, чувствуя, как отец Василий действительно задержал на мне взгляд. Головой покачал, бороду погладил, губы тронула едва заметная улыбка.

Псалмы певчие тянули тонко, печально. Люди то крестились, то склоняли головы. И даже ребятишки, что вертелись у дверей, смолкли, боясь громкого слова.

Служба тянулась, а я стояла, слушала, и все во мне словно колыхалось, и чужое горе, и память тела, что будто знала, за кем здесь плачут. Странное чувство двойственное. Вроде и не по кому грустить, а внутри щемило.

Когда же служба подошла к концу, свечи стали догорать, народ потянулся к выходу. Мы тоже двинулись вслед за всеми. Вита болтала с Авдотьей, смеялась сквозь усталость, а я шла рядом, молча, вслушиваясь в их речи. Теперь вся толпа, словно единым потоком, направилась к кладбищу, и нам тоже надлежало следовать.

На кладбище разговоры вели приглушенные, почти шепотом. Никто покой усопших нарушать не хотел. Над могилами стояли кресты — новые и старые, покосившиеся, почерневшие от дождей, кое-где подпертые жердями. Где-то побогаче были, из цельных досок и с табличками. А коли дальше смотреть, так на окраинах и из простых жердей сооруженные.

Земля меж рядов была утоптана, кое-где пробивалась сухая трава. На некоторых холмиках виднелись венки из еловых лап, давно посеревшие, на других свежие пучки ромашки и васильков.

Я пошла вдоль, чуть потерянная. Вита осталась с Авдотьей позади, они с другими женщинами споро направлялись к ряду ближнему, а мне что ж? Сердце подсказывало, что не здесь лежат Даренины. Спрашивать же, где могилки моих родичей, было как-то неловко. Хоть и твержу, что память у меня отшибло, все равно неудобно.

К счастью, не успела я растеряться совсем, как рядом возник батюшка.

— Дарья Никитишна, — отец Василий поравнялся со мной и пошел рядом. Шел он неторопко, но шаг у него был уверенный, будто земля сама его держала. Полный, с круглым лицом и вечным румянцем на щеках, бороду ладонью поглаживал привычно. В глазах же — живость, и взгляд мягкий, но внимательный, как у человека, что много чего понимает. — Здравия тебе.

— И Вам, батюшка, здравия, — я поклонилась, не останавливаясь.

— Слыхал я, давеча тебя Евдокия снова из речки вытащила, — сказал он негромко. Голос звучный, но мягкий, будто окутывал, и в то же время таил в себе стальную ноту. — Никак в хмарь такую надумалось тебе купаться?

Я вздрогнула от его внезапно цепкого осуждающего прищура. Вот вроде глазами глянул, а я мигом на себе ощутила, точно прошило насквозь. Слова вроде заботливые, а смысл иной: не без укора, да и подозрение явное. Понимал ведь, что могла я из себя жизнь пытаться выжать. Только это ж не я, а прежняя Дарена… Но кто ему про то скажет?

Потому и ответила просто, ровно:

— Сама не ведаю, батюшка. В голове туман был раньше, а теперича прояснилось. — И добавила, чтобы разговор повернуть в нужную сторону: — До того мутно было, что даже к могилкам родным тропки найти теперь не могу, не вспомню никак. Будто жизнь прежняя вся туманом подернулась. Бабы на селе говорят, что от горя такое случится могло.

Отец Василий бороду снова погладил, покачал головой.

— С горя и не то бывает. Только смотри, доченька, чтоб враг лукавый не спутал в мыслях твоих. Ты ведь и сама иной раз не ведаешь, что творишь…

Я вздохнула, сложив руки на животе.

— Да вроде и получше стало, батюшка. В прачечной и Марфа вчера сказала, мол, я не так в облаках витаю.

Он посмотрел испытующе, прямо в глаза, и я выдержала тот взгляд. Будто проверял, не лгу ли. И все же в конце концов губы его тронула усмешка. Точно понимал он сам, что чего-то я утаиваю, но делиться сим не намерена. Но допытываться не стал. Видать, понял, что ничего дурного не мыслю.

— Ну и слава Богу, — кивнул он напоследок. — Помни только: блаженные иной раз мудрее здравых бывают. Господь через них знамения являет. Так что держись в смирении, а там видать будет.

Сказал и перекрестил меня широким, размеренным жестом. Указал мне дальшую дорогу. После чего шагнул к другим женщинам — там уж его звали, про детей больных плакались.

Я облегченно выдохнула, когда он отошел. Сердце стучало, будто после допроса. А взгляд его, хоть и ушел, все равно будто за спиной ощущался.

— Уф, Даренка, — Витка тут же подскочила, за руку ухватила. — А я уж боялась, что он тебя начнет спрашивать да расспрашивать! Батюшка строгий, хоть и добрый, только уж больно приглядывает. — Она чуть понизила голос и уж едва ли не шепотом продолжила: — А как спросит чего, я перед ним и вовсе теряюсь. Он словно прямо в душеньку мою глядит каждый раз. Все-все видит!

— Вижу, — коротко согласилась я. Мы как раз подошли к той могилке, где покоились родные Дарены.

Вита тихонько поклонилась, губами что-то прошептала. Наверное, молитву какую. Я же голову только склоняла, не зная слов, но в груди отзывалось странное чувство. Тоска тягучая разливалась под сердцем.

Перед глазами нежданно встали образы — мужчина с темной бородкой, крепкий, с глазами добрыми. И мальчик, белобрысый, пухленький еще. Я их и не знала вовсе, а сердце все равно рвалось. Вот оно, горе Дарены. Настоящее. Муж и дитя лежат здесь, в этой сырой земле, и никакие мои знания, ни время, ни века не поднимут их.

Я опустилась на колени, ладонью коснулась холодной земли. И неожиданно почувствовала, что могу… отпустить. Отпустить взаправду и свое прошлое в мире, который покинула. И родных, кои там остались и тоже наверняка по мне теперь плачут. И душу Дарены, что меня на свое место устроила.

— Спите спокойно, — прошептала я едва слышно. — Дарена с вами… а я теперь здесь судьбу отыщу. И людям на подмогу приду, не переживайте.

В ответ мне словно ветерком подуло ласковым. Травы вокруг могилки чутка покачнулись. Почудился мне в том ответ одобрительный и благодарственный.

Слезы подступили к глазам, но не горькие, не жгучие. Светлые, легкие. Словно не плач, а очищение. И вместе с тем в груди разливался покой.

Теперь я знала: прежняя Дарена обрела покой. А я могу жить дальше, неся память о ней внутри себя наряду с благодарностью за новую жизнь.

Я поднялась, улыбнулась и стало легче дышать. Будто тяжесть, что давила на плечи все эти дни, отвалилась, и я выпрямилась, подняла голову выше, чем раньше. Теперь внутри меня была такая непоколебимая уверенность, что я на своем месте оказалась, что ничто ее покачнуть не сумеет. Пусть бы мир этот нов для меня и непрост вовсе, а я и здесь людям помогать сумею. И себя обрету несомненно.

Вита тронула меня за локоть.

— Как ты, Даренушка? — в лицо мне заглянула неуверенно. В глазах ясных беспокойство.

— Все хорошо, Вита, — я чуть сжала ее пальчики. — Все хорошо.

Она мне ласково улыбнулась, кивнула, хотя и заметила слезы на моих глазах. Но, похоже, выражение лица моего было уверенным в том, что я молвила.

С кладбища мы пошли вместе. Народ расходился кто группками, кто поодиночке, кто-то еще оставался у могил. Женщины отдавали узелки с кутьей мальчишкам-соседям, чтоб раздать сиротам. Все чинно, смиренно. Наши узелки Вита уже тоже пристроила, чтобы помянули.

Когда уж с кладбища выходили, я глянула на Витку украдкой, губу покусала, и все ж решилась:

— Вита, а не могла бы ты меня с кузнецом познакомить?

Она аж споткнулась.

— С кузнецом? Почто он тебе?

— Ухват переломился, может поглядит он, — я легко пожала плечами. — Подсобит чем.

Она нахмурилась, губы поджала.

— Странная ты, Даренка… Ишь чего удумала. С кузнецом у нас не всякий и разговаривать-то решается. Строг он, сердит.

— А ты сведи, — попросила я, — а там уж я сама разберусь. Говорила ж ведь, что не помню ничего толком. Вот и его тоже.

Вита покачала головой, но видно было, что отказать не может.

— Ну ладно. Живет он тут недалече. После стирки к нему и зайдем. Только гляди, язык держи за зубами, кузнецу пустое болтать не любо.

Я кивнула, а внутри у меня уже вырисовывались давешние схемы.

— Не боись, я осторожно.

К прачечной явились мы одни из первых с Виталинкой. Многие еще, видать, на кладбище обреталися. Матрена встретила нас как и вчера — шумно и сердито. Но мне так показалось, что это в ее характере, а не на нас направлено. Просто строгая она, да жесткая. И немудрено с такой-то работой. Коли верно я поняла, та всю жизнь в прачечной обретается. Во влаге здешней да жаре закалилась.

Мы с Витой взялись за работу. Как и вчера стирки — не перестирать. Я еще пуще уверилась в надобности здешние уклады менять и грубую силу заменять техникой инженерной мысли.

Витка, как и я, кряхтела от усердия, видно было, как девчушке здесь тяжко. Между делом я даже поинтересоваться у ней решила, чего она себе другую работу не подыщет, ведь хорошо со всеми общалась, не уж-то не пристроит кто куда? В ту же кухню.

— Вот теперь точно верю, Даренушка, что ничегошеньки ты не помнишь, — фыркнула девчонка после моего вопроса. — Провинилась же я. Тебя меж прочим защищавши.

Я едва ль не выронила простыню, кою мы с ней в четыре руки после щелока выжимали. Вот так новости.

— Ты не серчай на меня, — я ей в глаза заглянула и промолвила тихонько, хотя в прачечной и так было довольно шумно, а прочие своими разговорами увлечены казались. — Но я ж говорила…

— Что не помнишь ничего, да, знаю, — продолжила за меня Вита и отмахнулась. Она не выглядела сердитой или обиженной. Похоже, и правда приняла мысль о моей внезапной амнезии. — Хотя странно это все, конечно.

Она еще и фыркнула смешливо напоследок, но эдак беззлобно, что и я в ответ улыбнулась.

— Так что случилось-то? — любопытство глодало меня, как собака кость маслюкает.

— Так я ж в кухне раньше работала, — все же заворчала та. Кажется, не нравилось ей о том рассказывать, но обида та словно бы и не на меня направлялась, а на ситуацию, что тогда получилась. — Ты туда тож на подмогу приходила частенько. Когда Гришка еще… — она на меня покосилась, не скривлюсь ли печально, но продолжила, — в общем там мы с тобой знакомство и стали водить. Я ж уже тогда видала, что ты хоть и не от мира сего, а беззлобная душа. Пусть бы работу и делала не шибко споро, а все на совесть. Ну вот а Манька уже и тогда тебя цепляла. Надоело мне на то глядеть, шикнула я на нее. А она давай пуще прежнего. Ты вот тоже вступилась, а она как тебе в космы вцепится! Я ее половником так огрела, что она аж осела. Думала, все, окочурилась. Струхнула… В общем в итоге меня с тобой вместе и отослали оттудова. Зойка-то пыталась заступиться, она ж все видела, но я и сама решила, что не хочу в том змеюшнике обретаться. Тут хоть тяжко, а все спокойнее.

Она улыбнулась напоследок. А я призадумалась. Вот оно как сталось… Пусть бы и говорила Вита, что тут ей легче, но мне в том чудилось, что это из чистого упрямства и гордости.

А коли она по моей вине тут, значит мне с тем придется разобраться. Я даже осмотрелась вокруг с другого ракурса. В прачечной работали тетки крепкие, приземистые, широкоплечие да с ручищами. А Вита была девонькой хоть и ладной, но словно бы мягонькой такой, нежной. Как солнца утренний лучик, теплый, игривый. Не дело ей тут прозябать.

Хотя ж разве бывает так, что у крестьян жизнь легкая?

Когда закончили с очередной партией белья, Матрена велела вынести парочку корыт просушиться на солнышке. Мы с Виткой выбрались на воздух и словно заново родились. После парилки прачечной ветерок показался благословением. Я выпрямилась, разогнула спину, да и огляделась.

Во дворе уже стояла суета — поместье к вечернему пиру готовилось. Из кухни шел такой аромат, что у меня живот предательски заурчал: жаркое, пироги, специи, все вперемешку. По двору бегали мальчишки, носили блюда, а поварята через окна подавали целые противни в людскую. От жара там дымком тянуло, да таким вкусным, что язык можно было проглотить.

У заднего крыльца суетились лакеи — кто ковер встряхивает, кто перила натирает до блеска. У калитки возились двое конюших, проверяли сбрую — скоро гостей встречать.

— Глянь, — шепнула Вита, — барин с сестрицей вышли!

Я глянула — и точно. Александр Николаевич стоял у лестницы, отдавал распоряжения. При нем малышка, что я давеча видала. Платьице на ней снова как на куколке, а локоны сегодня в непростую прическу собраны и все лентами атласными перетянуты, ну просто загляденье! На нее смотрели, как на явление чудное — вся сияет.

Барин говорил негромко с Агафреной Степановной и Семеном Терентьевичем, но властно, и от его голоса все вокруг будто живее становились.

— К семи, чтоб все готово. Лампы зажечь заранее. Музыкантам место вон там оставить, у колонны, — велел он и помощники его согласно кивали.

— Вот тебе и хозяин, — пробормотала Вита. — Сколько ни гляжу, все у него ладно да складно выходит.

Я же не ответила, только смотрела, как он стоит в этом суматошном дворе — спокойный, собранный, словно вокруг не людская кутерьма, а отлаженный механизм. И подумалось мне, что такие люди и правда умеют управлять. Это у них точно на роду написано.

В какой-то момент он по мне взглядом мазнул. Сперва даже и не остановился, чего уж, сколько лиц тут, да и кто я такая? Но уж в следующий миг сердечко у меня невольно дрогнуло. Взглядом он ко мне воротился и улыбнулся легко, словно приветствуя. Я кивнула невольно, растерянная. С чего такое?

— Ладно, — выдохнула Вита, она уж того не видала, белье поправляла на веревках. Я к ней и повернулась. — Пойдем, а то Матрена за проволочки уши открутит.

Я кивнула, снова покосилась на барина, но тот уж другими делами занят был. Вот и хорошо, нечего смущать меня своими приветствиями нексташними.

К концу дня я вся вымокла и снутри, и снаружи. За работой уже не до мыслей было о барских взглядах. Влажность в прачечной царила несусветная, вентиляцию бы толковую вывести, чтобы и щелоком не дышать и паром постоянным от котлов. Руки уж поднывали сызнова, когда выходили мы из этого пекла. Потому и к кузнецу направлялась я со всей решимостью.

— Ну что, проводишь меня к кузнецу? — напомнила я Виталине.

Та вздохнула, покосилась на своих знакомиц, что собирались в саду засесть, дабы на господ издалека поглазеть, но кивнула мне.

— Ты меня проводи просто, а там уж я сама справлюсь.

— Ох, вот надобно тебе к нему, Даренушка? — покачала головой.

— А к кому ж мне еще с поломанным ухватом обратиться? — говорить о том, что я сама его и переломила, я уж не не стала. И что едва ли живот себе не надорвала, совершая сие кощунство, тоже.

— Так новый бы выспросила у Семена Терентьевича. Разве ж он откажет?

— Вот еще, и этот починить можно. Пойдем, — я ее под руку подхватила. Вита повела меня вдоль улиц.

Когда уж выбрались мы за огороды, Вита все вертелась, то ремешок поправит, то волосы, будто неспокойно ей.

— Ну вот, — показала она на закопченную постройку с приоткрытой дверью, откуда вырывался жар и глухо звенело железо. — Тут он и есть, Гаврила-молот. Только ты… сама уж с ним, ладно? Боюсь я его. Как глянет, у меня сердце в пятки проваливается.

Я улыбнулась. Ну чего в самом деле? Не съест же он? Чай, кузнец, а не людоед. Но настаивать не стала, а Витке только то и надобно, шмыгнула обратно той же тропкой.

Я осталась одна. Призадумалась, как половчее к нему подступиться, но все сводилось к тому, что я сего человека не знаю вовсе. Потому лучше, наверное, по ситуации решить. И действовать, как наитие потянет.

Собралась, платок поправила на голове да пошла вперед.

Пламя в кузне шипело и дышало, будто живое. Чудилось даже, что вот-вот выскочит из раскрытой двери или окошка вон того под крышей. Воздух густой, теплый, звенящий от ударов молота. Внутри работа шла, звонкая, спорая.

Я дверь поширше распахнула, шагнула внутрь и будто попала в иной мир. В углу жаровня, от нее жаром тянуло сухим, не то что в прачечной. Угли багровели ярко, мерцали. Запах здесь царил железа, дыма и пота — тяжелый, но какой-то правильный, честный. Как подобает в кузне. Так, наверное, оно мне и представлялось.

Гаврила стоял у наковальни, спиной ко мне. Широкий в плечах, спина — как скала. Руки загорелые, сильные, в черных пятнах копоти, рукава-то закатаны до локтей, но все ж под тканью видно, как мышцы бугрятся тугими жгутами. Рубаха на нем влажная вдоль спины да потемневшая от жары, волосы взмокшие, прилипли к вискам. Он поднял молот и ударил — звон прошелся по воздуху, и искры, будто стая золотых мошек, взвились к потолку.

Я застыла у порога. Вот так картина, точно из русских сказок.

Гаврила же, похожу, меня сразу почуял. Повернулся, глянул на меня. Взгляд серо-стальной, колкий, внимательный. Не злой, но такой, что сразу чувствуешь — мимо него ничего не утаишь.

— Что, ухват не выдержал? — сказал он хрипловато, и только тогда я поняла, что все еще держу тот самый поломанный ухват в руках. Держу, а сама под взглядом этим пошевелиться не могу. Точно что-то первобытное в поджилках пробудилось и сковало всю мою фигуру.

Теперь-то мне ясно стало, чего Витка его так боялась.

Я-то думала преувеличивает Витка, чувствительная натура, но стоило ему оборотиться, как поняла: нет, вовсе не напрасно ушмыгнула прочь егоза.

Он стоял против света, огонь за спиной его широко пылал живой стеной. Точно сам Гаврила в пламени стоял. Видать, привычный к жару-то. Суровый, красивый по-мужицки, безо всякой мягкости. Скулы острые, как вырубленные, брови темные, борода короткая его облику суровости надбавляла лихо. А глаза — серые, как каленое железо, в глубине которых тлело опасное тепло. Алое, как если клинок над пламенем подержать, не для слабых. Вот вроде и отсветы просто, а чувство создается, что оно и правда внутри его сути тлеет.

Он глядел на меня прямо, по очевидности ожидая моего ответа. Не мигая. Да вот слова у меня в горлышке где-то и затерялись вдруг от духа его.

Во взгляде его не было ни злобы, ни приветствия, только ожидание, когда я, наконец, отомру и отзовусь. А я невольно думала, что Гаврила-Молот был как сама земля — терпеливый, но если уж двинется, то не остановишь. Может потому к нему и относились с опаской, что кожей чуяли — не забалуешь. Хиханьки-хахоньки не разведешь. И может потому у меня самой окончательно дыхание сбилось, когда он ко мне шагнул.

Думала, не сдюжу, попячусь. Но заставила себя ровнехонько стоять. И взгляд не отвела. Вот ведь каких людей только за жизнь свою не встречала, а чтоб вот такую удаль на себе прочувствовать, такого и не припомню.

— Да вот, — я все ж заставила себя отмереть. — Надломился.

Гаврила подвесил молот на крюк на стене и ко мне подошел. Я и тут не шелохнулась, вернее не попятилась. А ухват ему протянула.

Дома пришлось и правда повозиться, чтобы металл-то переломить, сделано было на совесть. Но вот Гаврила в руки его взял, покрутил, разглядывая. И на меня снова уставился.

И сразу мне ясно стало — понял! Все-то он понял, что это я нарочно сломала.

Но ни единая черточка на лице его не дернулась. Ни улыбки, ни усмешки, ни фырканья понятливого.

Отошел к дальней части кузни, мой ухват положил на стол, а сам другой подхватил, с оным ко мне и воротился.

— Металл не любит, когда его силой берут, — протянул мне новый. — Этот возьми и больше ерундой не страдай.

— А ты, стало быть, умом его одолеваешь? — я взяла новый, но даже не глянула. Так и смотрела кузнецу в самые очи. Точно бы силой взглядов мы мерились. И коли я сейчас потуплюсь, то и разговора дальше вести не получится.

А мне надобно ему удочку закинуть, да подловить на интересе.

— Не шибко ли дерзко молвишь для бабы-то? — говорит ровно, а все равно чутка с угрозой будто бы. Мол, язык придержи, родненькая.

Но я уж от первого впечатления оправилась, да напомнила себе, для чего сюда вовсе явилась. Уж не кузнецу глазки строить, а по делу молвить.

— А коли баба, так и молвить нельзя, стало быть? — Я-таки оглядела ухват, который он мне вручил. Увесистый, с толстой ручкой. Да, такой точно не переломлю. На миг даже совестно стало и затея вся с поломкой глупой показалась. Можно было и заранее помыслить-то, что кузнец с опытом поболе моего, сразу почует, что не сам металл переломился.

— Ты мне голову не морочь, — голос его приглушенный тихому рокоту был подобен. — Говори зачем пришла.

Вот теперь-то и наступит испытание талантов моих. Уж сумею ль я простому мужику сказать так, чтоб не болтовню услышал бабью, дурость в помыслы пришедшую, а чертежом в голове нарисовал механизм с моих слов?

Главное, чтоб не послал с какими-нибудь криками: «Женщинам с такой мудростью к батюшке идти надобно».

Я вдохнула поглубже. Сейчас-то все и решится. Либо насмех меня поднимет и выпроводит, либо вовсе разозлится, либо…

— Мне надобно, чтоб ты сделал несколько железных вещей, — настроилась, говорю ровно, в глаза ему гляжу по-серьезному. — Ось нужна, к оной чтобы рычаг присоединялся. На ось будет надета деревянная балка. Пониже — вторая, тоже на оси. Обе они с другой стороны соединятся ремнем, потому надобны засечки. И втулки внутри валов, чтобы крутились ладно и без шибко большого усилия. Прачка я, работа тяжелая, что спина скоро надвое треснет, а с такой машиной станем белье выжимать не своими руками, а меж валов оных пропуская.

Он слушал меня молча, с прищуром, но чем дальше я говорила, тем тяжелее становился его взор. Под конец губы в бороде курчавой сжались в тонкую линию. Осуждающе так, недовольно.

— Ты мне сюда пришла указы раздавать? — В голосе металл зазвенел, да уж вовсе не тот, что прежде. Опасный такой, угрожающий.

— Не указы, — ответила я спокойно, хотя сердце под ребрами ухало, как его молот по наковальне. — Просто делом делюсь.

— Делом, говоришь, — он фыркнул, отвернулся, провел ладонью по бороде. — Ишь, у прачек, значит, нынче ум за разум зашел? Машину она задумала...

— Работа нелегкая, чего спины гнуть, коли можно упростить сие дело?

— А ты бы с бельем поласковей, глядишь бы и полегчало.

— Спина все одно болит, — отозвалась я настойчиво. — Не только моя, всякая. Ты б сам поглядел, как мы корыта эти тягаем, да как выжимаем простыни-то. Руки горят, плечи ломит. И от щелока пальцы шелушатся.

Он глянул исподлобья.

— Ты мне жалобы-то свои зачем несешь? Я что, хозяйка твоя, али Терентьич?

— Нет, — я выпрямилась. — Ты кузнец. А значит, руки твои могут помочь.

Он хмыкнул, глухо, будто изнутри груди отозвалось.

— Помочь, значит… И с чего это?

— А с того, что никто больше не сделает. У нас в селе все крутится как сто лет назад. А я хочу, чтоб легче стало, чтоб девки после стирки не валились как подкошенные. Разве плохо, если дело спорее пойдет?

Он молчал. Лишь кивал еле заметно, будто примерял мои слова к чему-то внутри себя.

— Откуда ж ты такие речи знаешь? — проговорил, будто бы и не у меня спрашивая, едва слышно. А после снова на меня взглядом своим пронзающим воззрился. — Словно не прачка вовсе, а мастеровой с чертежом.

Я улыбнулась краешком губ. Уж не послал восвояси до сих пор, можно понадеяться, что и дальше сладится.

— Так ведь и зовут меня, батюшка, «блаженной», — фыркнула я уже легче. Чуть со смешинкой, а еще больше с легким вызовом. — Разве не слыхал? Вот и мысли в голову лезут не такие, как у всех. Может, Господь шепчет, а может, просто дурная я.

Он прищурился, но уж не с усмешкой, а будто размышляя. Плечи его чуть опустились, взгляд потяжелел. Вот он — миг решающий.

Молча отвернулся, прошел к дальнему столу, где валялись куски железа, молотки, какие-то железные обручи. Я на месте застыла, и уйти не решаясь, и переспросить о решении его мялась. Что, ежели спугну думу в его голове?

Выдохнула. Ухватом по бедру постучала в раздумье.

— Эй, блаженная, — бросил он через плечо, продолжая что-то выискивать.

Я встрепенулась. Шагнула к нему. Никак все ж решился?

Гаврила повернулся ко мне ликом своим угрюмым, держа в руке кусок пергамента и маленький уголек.

— Нарисовать сможешь? — спросил он.

Я замерла, а потом кивнула.

— Сумею.

И в груди-то у самой теперь полыхнуло, точно в топке его печи кузнечной.

Начало положено.

Подошла к столу поближе, уселась на крепкий табурет. Гаврила уже разжигал масляную лампу. Поставил ее предо мной, чтобы, стало быть, видеть мне получше, да чертить сподручнее.

Подумалось на секундочку, что тут бы линейку хоть, транспортир какой, но тут же едва затрещину себе не втрехала. Нет, это уж явным перебором станет. Откуда крестьянка могла подобные инструменты знать, а уж тем более уметь пользовать?

Потому чертить я стала схематично, не шибко аккуратно, чтобы выглядело чутка попроще. Безо всяких инженерных приемов, вроде выносок или засечек каких. Подумалось еще подписать, что где, но тут тоже вопрос — а знала ли вовсе Даренка грамоту-то? Тут тоже зазря лучше не рисковать.

Гаврила стоял за моим плечом своей фундаментальной фигурой. Жар от него шел, точно из печки, а может от печки оно и шло? Али слишком близонько он склонялся, что мне так ощущалось, поди ж разбери. Но было немного неловко. Однако ж увлечен он был единственное, что моим чертежом.

— Это что за прачка такая… — пробурчал он едва слышно под нос себе. А я фыркнула.

А вот такая.

И пары минут не прошло, как я, наконец, закончила.

Я к Гавриле развернулась и подвинула ему листок.

— Вот рычаг, за оный крутить станем. Сюда белье, а вот в этих валиках аккурат втулка внутри и требуется, — пояснила я, указывая поочередно на детали своего недочертежа.

Гаврила хмурился все шибче. Лицо его, и без того жестко-суровое, сделалось вовсе каменным. Промеж бровей глубокая морщина залегла. Но в глазах его я уловила тонкий проблеск интересу. Взгляд его бегал по листку, изучая детали. И я узнавала такой взор — Гаврила уже прикидывал в уме, как это станет работать.

— Хм, — протянул он задумчиво, перевел взор свой с рисунка на меня. — А ты точно из прачек будешь, не с барского дома какого сбежала?

— Бог с тобой, — отмахнулась я, — разве ж не знаешь, что я всю жизнь в этом селе прожила?

— Работы у меня вдосталь, чтобы еще следить за всеми.

Он повертел рисунок и так и этак, и снова ко мне:

— А может шепчет тебе кто в ухо?

Тут уж я едва не опешила. Глазами моргнула. Поднялась с табурета.

— Меня может блаженной и кличут, но уж точно не одержимой.

Гаврила был на добрую голову меня выше, потому пришлось мне свою задрать лихо, чтобы в лицо ему глянуть со всей строгостью и осуждением.

Он прищурился, глядя сверху вниз, и уголок рта у него чуть дернулся, будто то ли усмешка мелькнула, то ли просто оценивающе на меня смотрел.

— Блаженной… — Он глаза чуть сузил, все примеряется. Снова на чертеж поглядел. — Ну-ну.

Я уж приготовилась, что он сейчас рассмеется, сплюнет или скажет что-нибудь вроде “баба с глупостями”. Но вместо того он пошел к другой стене, где всякие штуки у него висели-стояли: и пруты железные витые в бочке, и кругляшки всяческие на крюках подвешенные, точно детали от колес каких, оси и еще невесть что.

— А не больно умная ты для прачки? — спросил он негромко, перебирая пруты и приглядываясь попеременно к моему рисунку.

— А коли и так, разве ж есть в том что дурное? — ответила я не моргнув. — Руки у меня не железные, а от стирки болят. Вот и думала, как сделать полегче. Думать-то это ж не грешно, а коли иначе считаешь, пойдем у батюшки спросим.

Я, конечно, голову ему морочила. А ну как в крестьянских-то реалиях батюшка и правда мог посчитать идеи мои бесовскими.

Но Гаврила шумно выдохнул через нос, пару прутьев вытянул, на руке взвесил. Отставил оные в сторону.

— Чудная ты, — бросил он через плечо. — Девки по осени на хороводы глядят, а ты железяки чертишь.

— А я уж нагляделась. Вдовая я, — я решила оборвать его дальнейшие подколки. Ишь, поглядите на него. Только бы уколоть чего.

Однако ж при упоминании статуса моего, он снова на меня через плечо поглядел. Уже как-то внимательнее, точно про себя еще чего подмечая.

Еще какую-то штуку с крюка снял, похожую на ручку, да токмо какую-то гнутую. Вернулся к столу, с коим рядом я все еще стояла. В шаге встал передо мной. Огромный, плечистый, тяжелый такой. Взгляд снова колким сделался, аж отступить захотелось. Но я себя в руках держала крепко. И в лицо его смотрела прямо, открыто.

На секунду между нами повисла тишина.

— Завтра к вечеру, — произнес он наконец. — Приходи. Может, и надумаю, что с твоим чудом делать. А может — нет.

— Я приду, — ответила я так же ровно, будто то и не кузнец суровый передо мной, а сосед какой.

Он кивнул коротко, повернулся к своим железкам, а я вышла, чувствуя, как сердце стучит в груди быстро-быстро, будто я не разговор в кузне вела, а в бой ходила. И на губах непрошено теплилась тихая улыбка.

Знала бы только, чем мне сия встреча обернется.

Домой добиралась, как в тумане. Думок в голове крутилось видимо-невидимо. Что, ежели Гаврила и правда сможет мне этакую вещицу смастерить? Как я ее потом в прачечную-то пристрою? Это ж надобно у Матрены разрешения выспросить?

Али у кого повыше? Семен Терентьич али сам барин?

Аж головой покачала. Нет, для начала надобно задумку в жизнь воплотить, опробовать, а уж опосля и страдать о том, как ее в прачечной пристроить, это уже дело десятое.

Как на меня при том люди глядеть станут, и вовсе мыслить не хотелось.

Пока шла до дома, поняла вдруг, что на селе как-то тихо сделалось. Люди-то конечно здесь и там попадались, но все как-то реже, чем прошлые деньки. Но тут до слуху моего донесся звук музыки из-за деревьев, со стороны господского дома. Вот вроде и далече, а эхом оно разносилось по всей долине, не зря ж усадьба на холме стоит. Я в ту сторону поглядела, прислушалась.

Мелодия тоненькая, едва-едва слышимая но приятная. Видать, танцы там выводят, а крестьяне, вестимо, кто на подмоге, кто просто поглядеть отправился издалека. Вблизь-то точно никого б не пустили, а здравый смысл подсказывал, что и наказать могли за такое любопытство.

Мне на миг тож мелькнула мысль, сходить, хоть издали одним глазком посмотреть, как дом господский в огнях на фоне неба ночного переливается, а из окон открытых музыка льется, но я от этого быстро отказалась.

Только шагу прибавила, от соблазнов избавляясь.

Изба моя, на краю села стоявшая, сегодня показалась мне какой-то особливо отчужденной. Как и я сама. Похоже, лишь теперь начала я соображать да усваивать, где и как оказалась. После того, как душу Дарены отпустила с миром, так и сама собой в больше степени себя ощущать стала.

В сенях пахло квашеным и хлебным, странно знакомо и уютно. Но на душе все равно неспокойно — то ли от встречи с кузнецом, то ли от мыслей, что теперь делать. По избе уже второй круг пошла, всего подряд пальцами касаясь, точно впервые подмечала утварь и обстановку. Пока в окошко не постучали.

Вот и славно. Будто бы из оцепенения меня вытянуло.

— Дарена! — шепнула знакомо Витка. То ли думала, что я сплю уже, то ли не уверена, что я вовсе дома.

Я прошла в сени и приоткрыла дверь.

Вита пыталась через мутное окошко углядеть, что внутри, света то я не зажгла еще. Но на скрип двери входной она обернулась.

— Ох, Даренушка, ты тут? — спрашивает, а у самой облегчение на лице черным по белому писано. И правда, похоже, боялась она, как моя встреча с кузнецом пройдет.

— Как видишь, — я ей улыбнулась. — А ты чего? Час-то уж поздний.

На улице и правда сумерки густые уже заделались, время к ночи шло, честным крестьянами пора по лавками.

Витка мне протянула горшочек, коий в руках держала.

— Молока вот еще принесла.

— Так я еще вчерашнее не израсходовала, — возразила я, но кувшин взяла. Раз уж дают, не отказываться же. Уж лишним не будет.

— А это свежее, вечернее. Такое грех не пустить в дело, — хмыкнула она и, переглянувшись со мной, хитро подмигнула. — Чтоб на утро к каше — аккурат по свежему маслицу.

— Вот спасибо, дорогая, — искренне улыбнулась я еще шире. Это, конечно, тоже та еще работа, масло-то раздобыть. Но в мыслях уже всплыло, как оное делать надобно.

— Все хорошо у тебя-то? — спрашивает, а в глазах блеск не шутошный. Вот уж точно не ради молока пришла. И забота ее мне внезапно так приятна стала, потеплело на душе.

— Хорошо Виталинушка, все в порядке. Коли беспокоишься за разговор с кузнецом, так ничего там страшного не было.

— Ухват-то починит?

Я кивнула.

— Даже новый дал, — я указала взглядом на новый ухват, что придя в избу, оставила за порогом в сенях.

Вита покивала понятливо.

— Ну, тогда завтречка расскажешь, чего там было, о чем балакали, а то пора мне, маменька туда-обратно отпустила.

— Беги, родная, беги, — попрощалась я ей вслед, сама-то Вита уже к калитке направлялась. Вот шебутной юркий носик.

Я проводила взглядом покуда хватило и воротилась в избу.

Сон не шел, мысли все крутились. Я взвесила в руках кувшинчик… Ну уж коли не спится, так лучше руки к делу приложить. Масло — оно и успокоит, и к хозяйству впрок. Может того ж кузнеца задобрить.

Сняла со стены свою невеликую маслобойку — узкую, гладко выструганную, старенькую, но крепкую. Установила ее на лавке у печки, чтоб тепло от огня под руку шло. Сливки с отстоявшегося горшка я аккуратно деревянной ложкой сняла — белые, густые, жирные, с запахом парного молочка. Потом и свежее молоко Виткино подлила, чтоб пожирнее да побольше масла вышло.

Устроилась на лавке. Опустила толкач в кадку — глухое “хлоп” раздалось по избе. Стала взбивать ритмично, не торопясь: вверх-вниз, вверх-вниз. Сливки шлепают по стенкам, размеренно так, ритмично, голову мне в порядок приводя.

Вот отродясь таким не занималась, а руки-то все знают, все помнят. Даже и не представляю, как бы выкручиваться пришлось, коли б память тела мне не досталась.

Пена поднялась быстро, белая, как облако, а потом стало потяжелее — сливки начали схватываться. Руки устать не успели, а в голове уже яснее стало. Так и сидела в тиши — только я, теплое пламя печки и тихий глухой стук толкача в маслобойке.

Еще немного — и вот уже на стенках отлипают желтоватые крупинки. Масло берется, комочками собирается. Я слила пахту в глиняную плошку, собрала масло деревянной ложкой в чистую тряпицу и обжала аккуратно, чтоб лишняя влага вышла. Потом опустила в ведерко с холодной колодезной водой — чтоб схватилось да не таяло.

В доме запахло по-доброму, молоком да свежим маслом. Сердце от этого запаха оттаяло, мысли успокоились. Все-таки домашняя работа — лучшая отдушина.

Спать улеглась успокоившись. Сдюжу, все сдюжу, и люду местному помогу.

А утром уж собиралась за Витой и в прачечную, как в дверь с силой постучали. Памятуя, что в прошлый раз за сим следовало, к двери я подходила с опаской.

— Кто там? — вопросила на всякий случай, прежде, чем отпереть. Сама на ходу платок повязывала.

Не гости это, не соседки с добрым словом. Так стучат, когда “по делу”.

— Дарья Никитшна! — тонкий мальчишеский голосок донесся снаружи. — К Семену Терентьичу велено! Прямо сейчас!

Вот дела. И что понадобилось то приказчику спозаранку? Никак с Микулой чего опять решать?

Наскоро умывшись ледяной водой из рукомойника, я отчаянно подумала о зубной щетке с пастой, но окромя липовой палочки размочаленной, тут благ не находилось.

— Погоди минутку, — кинула через дверь, приводя себя в порядок. А уж когда все ладно было собрано, волосы под платком оказались, а сарафан приглажен, вышла на улицу.

Мальчишка топтался у калитки, сам босой, ноги в утренней росе блестели. Глазенки бегают — любопытство душит, видно, но слова лишнего не скажет.

— Чего же стряслось-то? — буркнула я под нос, запирая дверь. Он только плечами пожал, не его это дело знать.

К Терентьичу путь недальний, но казался длиннее любого другого. Только вот с вечера душеньку успокоила, а тут опять. Одни сплошные нервы. Может, и не стоит мне так по всякому поводу переживать?

Воздух был прозрачный, звенящий, как только и бывает ранним утром в деревне, петухи где-то перекликались, пар от травы клубился. Но внутри меня клубился иной туман — тревожный, как бы ты его не отгоняй.

Двор у приказчика был просторный, добротный: крыльцо подметено, лавки у стен, в сторонке жернова и сбруя аккуратно сложены. На крыльце, чего уж я не ожидала, стоял Гаврила. Опершись о притолоку, мрачный, как грозовая туча, но взгляд внимательный. И Семен Терентьич рядом — сидел на лавке, спина прямая, на коленях мой чертеж.

— Подходи, — сказал приказчик негромко, даже не поднимая головы. А я все равно ощутила, как будто холодом обдало. Не то чтобы грубо, просто в его голосе звучала холоднючая такая привычка приказывать.

Я подошла ближе, не спеша, стараясь держать голову ровно. Старая Дарена, пожалуй, по лавкам бы спряталась от такого, но я не она. Теперь уж и стыдно пятиться.

Терентьич поднял мой чертеж, повернул на свету, будто проверял, не чудо ли это, не бесовщина ли какая.

— Это, значит, твое? — спросил он коротко и взгляд глазок своих мутноватых на меня обратил.

— Мое, — ответила я ровно.

Он глянул на меня прищуром, потом на Гаврилу. Тот чуть кивнул, подтверждая.

— Ты мне вот что скажи, — Терентьич подался вперед, оперся локтями в колени. — Откуда ты такое видала?

Тон у него был не угрожающий, а испытующий, как будто на весах меня взвешивал. Точно гадал, баба ли перед ним несмышленая, блаженная ли или нечто другое.

— Да ниоткуда, — я пожала плечами, на лицо маску спокойствия натянула. Главное тут силу духа показать ровно настолько, чтобы и уважили, и за вызов не приняли. Мужики-то, они такие, с них станется и из вредности бабе наперекор пойти. — В голову пришло.

— В голову, значит… — он перевел взгляд снова на бумагу. Пальцем провел по линиям. — Рычаг, ось, втулки. Не бабьи это мысли, Дарена Никитишна.

Сердце внутри дрогнуло, но с лица я ничего не показала. Губы чуть в улыбке скривила:

— Так и блаженные иной раз чуднее скажут. Али не знаешь?

Терентьич хмыкнул, а я промеж тем на Гаврилу покосилась. Стоит, на меня не глядит. Молчит, точно камнем скован. И вот почто он попер к приказчику? Как мне сие расценивать? Сдать решил? Неужто нельзя было просто с вечера отказать?

— Много нынче чудных пошло, — пробурчал приказчик, мое внимание к себе возвращая. — То одно им в голову стукнет, то другое.

Гаврила вдруг пошевелился. Руки на груди скрестил, прокашлялся.

— Я ее выслушал, Семен Терентьич, — заговорил он наконец хрипловатым голосом. — Смысл в ее словах есть. На бред не похожий. Ежели железо не переводить попусту — можно и попробовать. Там немного надобно.

Терентьич хмыкнул снова. Вот дела. Так это, стало быть, Гаврила дозволения спрашивать пришел?

— А коли не выйдет? — приказчик с Гаврилы на меня поглядел и обратно. Оценивал, примерялся.

— Выйдет, — ляпнула я прежде, чем успела подумать. Голос прозвучал звонко и твердо. Я аж сама подивилась и кончик языка прикусила.

Оба мужика посмотрели на меня одновременно. Один — прищуром, другой — тяжело. Но оба солидарно — мужики говорят, а я влезла.

Но вообще, пущай привыкают.

— А коли нет? — продолжил приказчик, уже ко мне обращаясь. — Кто за казенное железо ответ держать станет? Или ты думаешь, оно у нас с неба падает? Его с двора к двору считают. На него у барина счет, а на барина — у управы.

Я стиснула зубы покрепче, с мыслями собираясь. Отступать была не намерена.

— А коли выйдет — всем полегчает. — Я в другую сторону его повела. На кой думать о неудаче, когда удача на горизонте маячит? — Бабы в прачечной усердней работу поведут, коли легче будет. Сейчас-то силам откуда взяться, когда так гнуться приходится, да тяжести такие таскать?

Гаврила в меня взгляд вперил, явно осуждающий. И я-то его понимала, стоит ли разве бабе вдовой, у коей даж мужика за плечами на стоит, столь настойчиво спорить с приказчиком? Чай, не с мальчонкой дворовым разговор веду. Но сейчас, коли все решится в пользу моей задумки, все в селе иначе крутиться начнет.

Уверена я, что эта машина — лишь первый шаг. И потому такой важный.

— Смело ты говоришь, — протянул приказчик. — Не по-бабьи.

— А коли едва слышно роптать стану, кто ж меня услыхает? — парировала я, и на языке у меня это само выкрутилось, будто я всю жизнь с такими, как он, спорила.

Он уставился, губы поджавши, отчего щеки его наморщились. Головой качает, чертежом моим по колену постукивает.

— Ладно, — сказал наконец. — Попробовать можно. Но коли не выгорит, ты сие дело оставишь и работать, как все станешь. Без этих твоих блажных выкрутасов.

Гаврила кивнул сдержанно, то ли подтверждая, то ли попросту на ус мотая.

— Поняла. Спасибо, Семен Терентьич, за дозволение, — ответила я тихо, спокойно напоказ. Согнулась благодарственно.

Он на меня махнул и перевел взгляд на кузнеца:

— А ты, Гаврила, гляди в оба. Ишь, чего надумали — машины им подавай… — сказал вроде с насмешкой, но не зло. Так, будто сам до конца не решил, смеяться ему или гордиться.

— Погляжу, — ответил коротко и весомо кузнец.

— Ну все, тогда ступайте, — он отдал чертеж Гавриле и сам с лавки поднялся.

Я на кузнеца поглядела. Думала, что ему теперь говорить. Осудить? Или спасибо сказать?

Но тот за меня решил, от стены оторвался и направился сам к выходу со двора.

— Вечером в кузню приходи, — сообщил по ходу и был таков.

Я фыркнула. Ишь, какой грозный.

К прачечной шла, чувствуя, как где-то внутри греется странное чувство. Страх не ушел, но под ним уже теплился жаркий костерочек надежды.

В прачечной уж все были на своих местах. Витка меня ждала у двери, нетерпеливо выглядывала, силясь разглядеть средь тех, кто в прачечную или на кухни направлялся. А как меня углядела, рукой махать принялась.

— А ты чего же сегодня и мимо меня не прошла? — после обычных приветствий чутка обиженно протянула Вита. — Я-то тебя уж не дождалась, думала ты тута, а пришла — нет.

Она чуть ближе подалась, прежде чем я хоть что ответить успела. За рукав меня ухватила и зашептала заговорщицки:

— Никак с Микулой все ж с утра встречалась? — а в глазках любопытных такой восторженный вопрос светится, что я, не удержавшись, в кулак прыснула. Тут бы обидеться за эдакие намеки, но это ж Витка…

— Бог с тобой, Виталина, — мягко пожурила подружку. — Ты там уже чавось себе напридумывала? Не стыдно ли?

— А чегой-то мне стыдиться? — Она еще и спинку выправила. Но хватило ее на миг буквально. Серьезная мина с лица сползла, и снова та шкодливая девка воротилась. — Ну а где была-то?

Мы зашли в прачечную, и тут отправились к своим лавкам, где уже ждали тюки белья. После вчерашнего-то застолья и скатерти, и полотенчики, салфеточки, чего тут только не было…

— Да к Семену Терентьевичу ходила, — отмахнулась я, принимаясь разбирать тот тюк, что нам оставили.

— Ого? — Вита следом за мной подошла к скамье. — С утра пораньше?

— Так сам он и вызвал.

Похоже, последнее еще пуще раззадорило этот любопытный нос.

— Полно, бабоньки, лясы точить! — гаркнула вдруг Матрена. Я ее взгляд мигом поймала на себе. С прищуром такой, сердитый. — Работать-то кто будет?

— Потом расскажешь? — шепнула Вита, помогая мне разбирать белье. Я кивнула.

В прачечной уже стоял пар — густой, мокрый, с резким запахом щелока и нагретого льна. Воздух был влажный и горячий, словно в парной. Стены от сырости тут уж давно потемнели, потолок капал редкими каплями. У больших медных котлов, кои, мне кажется, вовсе никогда не гасили, клубились белесые туманы. Кто, интересно, ночью-то за ними приглядывает?

Мы с Виткой подтащили свой тюк к длинному корыту. Я первым делом плеснула туда горячей воды из бадейки, потом Вита добавила щелок. Мутная жидкость сразу пошла по воде белыми разводами, а от нее в нос ударило щипучим запахом золы. Перемешали деревянными палками, и можно было приниматься за работу…

Одна бадья, вторая, выполощи да развесь. Это еще хорошо, тут хватало места, чтобы прям в корытах больших выполаскивать, а то, слыхала среди разговоров, как бабы охали — раньше и на речку полоскать ходили. Мостки на речке до сих пор были целы.

— Смотри, накликаешь, что барин упомнит, как в прежние-то времена тут и прачешная на всю округу работала. С соседних имений и то стирку присылали. — Ворчали ей в ответ.

— Полно болтать, — прерывала Матрена. — А то и правда упомнит.

К полудню спины у всех гудели, руки ныли, а пар над прачечной стоял сплошным облаком, будто над кузницей. Бабы шмыгали носами, кашляли, кто-то ворчал, кто-то пел вполголоса, чтоб скуку разогнать. А я все больше уверялась в правильности своей задумки.

Как вышли обедать, я аж ноги вытянула на лавке-то. Сегодня, правда, нас позвали обедать в людскую, так что посидела недолго. Дом этот стоял в стороне от барских строений, невысокий, бревенчатый, но крепкий. Внутри тепло, сухо, стены почернели от дыма и времени, под потолком сушились пучки трав, а в углу полыхала большая печь с чугунной плитой. От нее шел ровный жар, пахло капустой, кашей и квасом — привычный, деревенский дух.

У длинных лавок вдоль стен уже расселись конюхи да поварята, гомон стоял, как на ярмарке. Большой чугунок со щами поставили на скамейку у печи, а рядом котел с кашей. Каждая из нас принесла свою ложку. Кто за поясом носил, кто в узелке. Щи разливали поварешкой, кашу — деревянным ковшом, и пар от них поднимался густой и пахучий.

Мы с Витой пристроились на краю, рядом с приоткрытой дверью, где сквознячок чуть разгонял жар. На скамье тесно, локти упираются, шум, смех, кто-то шутку бросает, кто-то хлеб в щи макает.

Болтать о личном здесь было несподручно, потому мы с Виткой, да с другими, кто рядышком уселся, болтали ниочемшину. Заметилось мне при этом, что тут на меня особливо косо не глядят. Может то из-за Витки, что ярким лучиком тучи надо мной разгоняла, а может тут собрались просто те, кому дело до моей блажести не было, но обед проходил весело и приятно.

Однако ж стоило подумать мне о том, как на горизонте возник тот, кого и не ждали.

Микула явился собственной персоной. Встал передо мной, ноги широко расставив, руки на груди скрестил. И глядит сверху вниз с этакой демонстративной брезгливостью. Губу вон вверх сморщил.

— Значит мне отказываешь, а к кузнецу по ночам шастаешь? — пробасил, да так, что вся людская стихла.

От этакой наглости я едва рот не раскрыла. Кашу уже доедала, так и та поперек горла встала. Вот надо было ему мне аппетит портить?

С собой все ж совладав, под взглядом его выжидающим, я преспокойно себе поднялась. Микула при том ни на шаг назад не отступил, только скривился пуще прежнего, а в глазах его черти заплясали. Это он меня еще в бесноватости обвинить пытался?

Я поглядела на остатки каши у себя в плошечке. Эх, жалко добро-то переводить, но разве ж иначе тут разберешься?

Губу пожевав, я на него взгляд вскинула снова. Стоит, молодчик. Ноги расставил, плечи вон широченные, а в ручищах сила какая! Его бы да в правильно русло, а он чем занимается? За мной пригляд ведет, опорочить пытается, так еще и прилюдно.

Нет, я таких охламонов привычна на место ставить.

— Что, язык проглотила, нечего в свое оправдание смолвить? Пропащая ты баба… — начал он. И продолжить хотел, да токмо куда там.

С кашей-то на голове не шибко поговоришь. Особливо, когда она по лицу течет и по затылку за ворот капает.

Сказать, что обомлел Микула, когда я на него плошку вывернула, так и вовсе ничего сказать. Кажись, не ожидал такого.

И все кто в людской, тоже. Ежели до того все попросту притихли, так теперь тишина и вовсе стала гробовая. Даже муха не жужжала.

Микула моргнул, пальцами по лицу провел и на кашу воззрился, точно поверить не мог, что я подобное сотворить решилась. Я прям-таки видела, как вместе с пониманием на лице его свекольным цветом разливалась злость.

— Ах ты!.. — прохрипел он, с ярости аж осипнув. И за руку меня как ухватит! С силой такой, что меня пошатнуло, ногами об лавку стукнулась, благо ни на кого из девок не налетела.

Пальцы его, будто клещи, сжали мне запястье до боли. Вверх дернул, к себе подтаскивая. А детина-то здоровенный, я ему лицом даже в грудь ткнулась, как он меня встряхнул. Дыхание еще с перегаром отдает, не иначе как с утра то ль от горя хряпнул, когда узнал, что я к кузнецу в вечеру ходила, то ли для храбрости.

— Отпусти, Микула, — процедила зло, когда он лицо свое переляпанное ко мне опустить надумал. — По-хорошему прошу.

Но он, кажись, по-хорошему понимать не собирался. Лицо его, и без того краснющее, перекосило. Глаза щуром на меня сверкают. Губы в ниточку сложил.

— Стерва… — выдохнул он, снова меня встряхивая. Да с этакой силой, что я зубами клацнула. — Думаешь, раз вдова, все дозволено? И мужика позорить?

Я потверже ногами в пол уперлась, чтобы этот гад меня не мотал боле. Но куда мне против такой горищи мышц и ярости? Он уж руку занес, чтобы, стало быть, по лицу меня приложить, али еще как. Я приготовилась взаправду отбиваться, как вдруг Витка вмешалась.

Ох, мамочки.

— А ну, пущай! — и сама промеж нами втиснулась. Мелкая, а загородить попыталась. Саму потряхивает, а все равно ж полезла. — Ты что творишь дурень! Блажную колотить при всех вздумал?!

Да так звонко она и с возмущением, что люди кругом тоже зашевелились. Кто-то рядом вскочил, кто-то крякнул, заворчали, заохали. А дальше и вовсе завертелось.

Пара конюхов вон подскочили. Один, Сенька, дернул Микулу за плечо.

— Ты, чай, совсем барматухи своей перепил, в людской бабу душить задумал? При людях?

И что-то мне показалось, что возмущения там было поболе не от самого Микулиного действа, а от прилюдности. Даже бровки мои дернулись в изумлении.

Микула что-то в ответ рявкнуть хотел, но не успел. Тут уж и остальные подключаться принялись. Скамьи заскрипели, когда люд подниматься принялся. Загудело, точно в пчелином улье.

— Скандал при еде затевать!

— Такое затевать прилюдно, дело ли?

— Ну-ка пусти ее!

— Пусти! — Витка снова взвизгнула, но теперь уж не тряслась, а еще и на руке его повисла, мою из его пальцев выковыривая. А Сенька вместе с парой других парней его от меня уж тоже теснили.

Микула дергался, ругался сквозь зубы на чем свет стоит, кашей измазанный, но тут уж не на его стороне сила была.

— Ну, Микула, — протянула одна из поварих, — опозорился ты знатно. Баба тебя плошкой, а ты и сорваться решил? Срамота.

— Тихо! — рявкнул чей-то весомый голос у входа. И людская разом осеклась, будто косой по воздуху прошли.

В дверях стоял пожилой мужчина. Я его еще не видывала, но вид он имел, сразу понятно, солидный. Взор спокойный, степенный такой. Спину держит прямо, но не напоказ, а этак по особенному, точно стержень внутри него. Волосы перетянуты кожаным ремешком. Рубаха светлая подпоясана. Еще и свет через дверь открытую его облик обрисовывал.

— Кто буянит? — выговорил сердито, по людской взглядом блуждая, всех собравшихся обводя.

Староста дворовый — мелькнуло в голове понимание. Вот он кто. Второй человек на селе после приказчика. Ну… не считая самого барина, конечно.

Шум и гам стихли мигом, все дружно обратно на места присели и носы в кашу уткнули. Только Микула, у стены стоя, дышал шумно, и щеки его все не остывали.

Я Витку от себя толкнула обратно на лавку. Еще не хватало ее во все сие дело примазать. Дважды просить не пришлось, та мышкой юркнула обратно и затерялась среди подружек.

Так и остались мы стоят с Микулой вдвоем.

Староста на нас поглядел со всем вниманием. Оценил и плошку пустую у меня в руке, и перемазанный вид Микулы.

Вздохнул, словно дети мы были нерадивые. Горестно так.

— А ну-ка, ты, — староста ткнул в Микулу пальцем, — и ты, вдовица, — указал на меня. — Живо к приказчику. Сию минуту. Разбор будет.

Староста довел нас до дома приказчика и велел обождать во дворе. Мы с Микулой, как два школяра провинившихся, стояли по разные стороны крыльца.

Микула кое-как по пути листом лопуха оттерся, хотя все больше по волосам кашу размазал. Мне уже поступок правильным не шибко казался… Это в мое изначальное время такое могло бы легко с рук сойти. Посудачили бы, это да… А тут?

Но жалеть о том, я точно не жалела. Вот как нужно все сделала. Прятать глаза от него я боле не собиралась. Пусть бы и чутка детский жест, но чем мне еще пронять его было? Как обратить внимание на простой факт, что со мной так обращаться нельзя? Что за грубость его я могу так же ответить.

— Заходите оба, — староста вышел из избы и кивнул нам на дверь. Проводил взглядом хмурым, но с нами не пошел.

У приказчика в горнице было душновато, пахло бумагами, мышиным духом и теплой смолой от потрескавшихся рам. В углу тикали старые часы, а под ногами нашими скрипел досками пол, будто и он был недоволен, что его тревожат.

Утром-то я только на улице побывать успела, теперь же вот, и в избе честь поимела.

Семен Терентьич сидел за своим столом с конторкой. Писал что-то длинным пером, выводил аккуратно и неспешно. На нас он сразу внимания не обратил, заканчивал свое дело. В конце поставил подпись, это я догадалась по размашистому росчерку, песочком присыпал, дождался, пока высохнет, да ссыпал его обратно в специальный коробочек.

Только после этого поднял на нас взгляд. Вздохнул тягостно.

— Что-то мне чудится, Дарья Никитишна, что я вас теперь почаще вижу, чем жену родную.

Я взгляд отвела. Ну что тут скажешь?

— Молчишь? Ну-ну, — проговорил он своим вязким, тихим голоском, подперев подбородок узловатой рукой. — А я ведь говорил, что добром не кончится…

Микула, перемазанный кашей, стоял, переминаясь, как мальчишка у учителя. Я — напротив, выпрямившись, хотя внутри комок тревоги уже рос. Даже пальцами в подол сарафана вцепилась. Тяготность события прямо кожей ощущалась. Если утром я готова была вовремя рот раскрыть, то теперь во взгляде Семена Терентьевича не было никакой заинтересованности. Только раздражение.

Как бы он мою идею теперь не отменил из-за этой выходки.

— Говорил я, — протянул Терентьич, от меня взгляд отлепляя и на недруга моего теперь уставляясь, — что ты, Микула, к этой бабе липнешь, как репей. А ты, баба, — он ткнул в мою сторону пером, — к неприятностям липнешь так же. Вот и свиделись снова.

Он щурился, словно на солнце, хотя свет шел сбоку. Его глаза скользили по нам, ничего не упуская. И злобу Микулы, и мою неловкость с опасливостью. Приказчик, как ни крути, наши судьбы в кулаке держит.

— А теперь, — он вздохнул сухо, — мне тут в людской сцены устраивают. При еде. Это ж кто мне теперь отчитываться будет? Ты? — он повернулся к Микуле. — Или ты? — уже ко мне. И не дожидаясь ответа, махнул худой рукой. — Никто. Конечно, никто.

Микула шагнул вперед, губой этак дернул, словно оскалиться хотел по звериному.

— Так и что ж это… — голосом злым, недовольным, — баба по ночам к кузнецу шастает, а потом мужиков кашей поливает. Так и не выпорете ее, что ли?

Терентьич повернул к нему голову медленно, с едва заметным прищуром.

— Ты язык-то прибери, Микула. А то так и до конюшни недалеко. Я-то знаю, куда она ходила. А вот ты, как водится, только языком чешешь.

— Как знаете… — ага, кажется, опростоволосился ты, добрый молодец.

Тот покраснел, но отступать не стал.

— А все ж... так нельзя, Семен Терентьич. Баба... как мужик, ей слова нельзя сказать.

— Да ну, — Терентьич склонил голову набок, в голосе зазвенела тонкая насмешка. — Слово то может и можно, а поклеп творить, это уже не по мужски. Еще и силу применять решил. Вот есть у тебя силушка, Микула, есть… А вот ума, как вижу, опять не завезли.

Микула на этом весь как-то подсобрался, точно и на Семена Терентьича мог бы броситься по желанию. Аж покраснел весь снова, затрясся. Мне даже страшновато сделалось. Но приказчику то, похоже, было нипочем. Он потер виски тонкими пальцами, как человек, уставший не от труда, а от чужой глупости.

— Знаете, — продолжил он уже тише, глаза прикрыв. Вдохнул, выдохнул. — Вы мне оба со своими склоками поперек горла.

Он откинулся на спинку стула.

— Выпороть… — произнес он, как будто пробуя слово на вкус. Я вся захолодела. — Это было бы, пожалуй, справедливо. — Он перевел взгляд на меня. Не злой, а холодно оценивающий. То ли прикидывал, сколько сдюжу, то ли реакции от меня ждал. — Женщина, что на мужика с плошкой... не то, чтобы обычное дело.

Микула повелся на это слово, как собака след поймавшая.

— Вот! Вот я и говорю — выпороть ее! Чтобы другим неповадно!

— Тсс, — приказчик приложил палец к губам. — Ты, Микула, помалкивай. Я решу. Не ты.

Тишина навалилась, из груди весь воздух выдавливая. Часы тикали громко, и я чувствовала, как пот скатывается по спине.

Я ждала решения приказчика. Выказать хоть какое-то нетерпение али как-то начать спорить заранее не рисковала. А ну как еще пуще рассердится. А так… Так у меня было шибкое ощущение, что он таким образом меня проверяет.

Может, хочет понять, сама ли я по себе склочная или дело в Микуле.

Вот как шестым каким чувством чуяла.

А Семен Терентьевич, вот шел бы в самом деле в массовики затейники. Вон как драматичную паузу выдерживает.

— Хотя тут коли выпороть, станут судачить, что Семен Терентьевич, значит, баб одиноких обижает. К тому ж барин велел за вдовой Гришиной приглядывать, — протянул он наконец. И на меня “зырк” глазом. Мол, что, испугалась уже? То-то же.

Я-то урок усвоила. Сглотнула вот, глаза опустила.

Зато Микуле все нипочем.

— Да Семен Терентич, да ну как же так? Это ж как на меня люди глядеть станут, ежели бабе такое с рук сойдет?

Приказчик явно недоволен был такому противодействию со стороны подручного своего.

Языком цокнув, он поднялся из-за своего стола. Вышел быстрым шагом.

— А ну-ка, пошли за мной.

Я на Микулу покосилась, тот на меня ухмыльнулся. Дурно так. Что мне опять тягостно сделалось.

— Оба! — рявкнул через плечо приказчик. Да звучно так, что я даже и не ожидала такого от его сухопарой фигуры.

Мы вышли на улицу, двор пересекли и зашли за дом. Тут я скривилась. Запах стоял — мама не горюй. А все потому, как на краю огорода громоздилась такая куча навоза, что высотой едва ль не с мой рост.

И сразу в мыслях вся картина выстроилась, потому когда Терентьич протянул мне перчатки и лопату, я взялась за них безропотно. Только платок на голове потуже перетянула.

— Эт че это? — А вот Микула, как и прежде, соображал туго.

— Эт тогой-то, — фамильярно фыркнул на него приказчик. — Нонче барин из столицы привез новомодную фразу — исправление трудом. Вот этим вы и займетесь. Говорят, что труд человека облагораживает. Вам, вестимо, своей работы мало, потому теперь еще и тут работать будете, под моим, стало быть надзором. Чтобы времени на всякие глупости не оставалось.

Взгляды, коими мы с Микулой обменялись, были красноречивей любых ругательств. Впрочем, злиться право имели мы оба.

— Вон туда, — приказчик протянул спокойным своим голоском и ткнул костлявым пальцем на огород за забором. — Все аккурат к вечеру раскидать по грядкам. А коли не справитесь… Ну что ж. Утром продолжите.

— Да мы ж после работы! — пробурчал Микула, но тихо, под нос, чтобы не накликать беду.

— Значит утром нужно будет до работы успеть, коли сегодня не справитесь, — отозвался Терентьич, будто издеваясь. — Это ж вам польза. Телеса ваши не знают, куда энергию девать. А так — дело, польза, да и язык прикусите.

Я взяла лопату, примерилась. Земля вокруг навозной кучи уже промята, влажная, пахнет тяжело, в горле дерет. Микула же скривился так, будто его на эшафот повели. Да что ты, голубчик, не видал такого? Или думал, наказание за хабалистость твою и враки, кои из тебя льются, тебе как с гуся вода будет?

— Вы работайте, а я на вас с окна поглядывать стану. Не дай Бог сызнова собачиться начнете. Тогда уж обоих выпорю, — напоследок уверил нас приказчик, и отправился по своим делам.

Работа спорилась, если не думать, чем именно занят. Лопата тяжелая, руки скользят, воздух липкий, от навоза пар поднимается, теплый, влажный. Пот стекает за ворот, спину ломит.

Микула ворчит, я молчу.

Жалко только, что в прачечной Витке придется в одиночку заканчивать. Ну да большую часть белья мы с ней перестирали, там токмо полотенчики маленькие оставались.

Микула все поначалу злобно косился, пытался то толкнуть плечом, то поддеть словцом. Но понемногу его жар поугас. Видать, навоз на мужиков действует отрезвляюще.

— Чего ты лыбишься? — огрызнулся он, когда я краешком губ улыбнулась.

— Радуюсь, что не я одна страдаю, — проворчала я себе под нос едва слышно.

Но он услышал. На миг замер, а потом прищурился. Глаза у него сузились, губы скривились так, что даже без слов стало ясно — задело.

— Погоди, — процедил он тихо, с глухой злостью, — закончится эта навозная комедия — не так улыбаться станешь. Ты думаешь, Семен Терентьевич завсегда за тебя заступаться станет?

Лопату свою он воткнул в кучу с такой силой, что грязь брызнула в стороны. Ни шагу ближе не сделал, но от его голоса у меня мурашки по спине прошли.

Нет, не пойдет так дело. Надобно решать сей вопрос здесь и сейчас. Ходить по деревне и оглядываться я точно не собиралась.

Я смотрела на него прямо. Глаза у него полыхали злостью, но я видела и кой-чего еще. Обиду и уязвленное самолюбие.

— Микула, — процедила я тихо, но так, чтобы каждое слово звенело. — Ты думаешь, что силой все можно взять. Но вот скажи… за все это время, ты чего этим добился?

Он нахмурился, губы дернулись, но смолчал. Только брови свои кустистые нахмурил. И борода шевелилась, от того, что желваки у него на скулах играли.

— Да ничего. — Я решила продолжить, раз уж он не дернулся никоим образом. Даже сама шагнула ближе. — Теперь приказчик на тебя зуб точит, староста на тебя косится, а люди… люди смеются. Вон как в людской глядели, не видал? Не жалость ты вызвал. Не уважение. Смех.

Щеки у него дернулись.

— А если и дальше так себя вести станешь, — продолжила я, — то и вовсе тебя здесь терпеть не станут. Ни я, ни другие. Потому что силой бабу не возьмешь, а уважение не кулаками зарабатывается. Али сам не знаешь, что в селе у нас насильно замуж не выдают?

Последнее уж ради словца добавила, рискнула. В противном-то случае, уже б давно у него в женах ходила. А коли до сих пор ни приказчик, ни барин сам не указал, значит, шанс в цель попасть есть.

Микула на то шумно втянул воздух, будто хотел рявкнуть, но… только нос наморщил зло.

По взгляду поняла — слова мои ударили туда, где болело у него пуще всего прочего. По гордости. Но теперича не так, как в людской, а иначе. Глубже быть может.

— Подумай об этом, Микула, — я перехватила лопату поудобнее и повернулась обратно к куче. — Пока не поздно. Мы можем просто перестать портить друг другу жизнь.

Он молчал. Но я чувствовала, как его взгляд сверлит мне спину — тяжелый, злой и, хотелось бы верить, растерянный.

Только бы по хребту теперь той лопатой не получить.

Солнышко уже почти скрылось за лесом, когда мы с Микулой воткнули в землю лопаты. Куча была разобрана, хотя мне в то верилось с трудом. Незнамо сколько потов сошло с меня от этой адовой работы. А запах, казалось, не только в одежду впитался, но и под кожу въелся, поди теперь отмой. С тоскою вспомнилась мне горячая ванна с ароматным мылом, и пена пушистая, густая. И свечечки всяческие с приятными запахами.

Пришлось силой из мыслей все сие вытряхивать. Забудь, Светлана, и прошлое, да и имя свое тоже. Теперича ты Даренка, и такие блага простые нонче для тебя недоступны.

Микула на протяжении нашей совместной работы, больше не проронил ни словца. Все только пыхтел, поглядывал искоса, фыркал что-то на свои же собственные мысли. Но молчал. И я даже не знала, радоваться тому или печалиться. С одной-то стороны может и правда чего обдумает. А с другой… С другой не надумал бы еще пакости какой.

— Ну, вот и закончили, — произнесла я, стягивая перчатки. Ладони все взопрели под ними, так еще и натерла. Представляю, чтобы с ними сталось, коли б вовсе без оных.

— Угу, — согласился Микула. Сам на меня не глядит.

Я губу пожевала. Поглядела на него, да и решила, что Бог ему судья.

— Ну, я пошла тогда. Дела еще есть, — посмотрела на него в последний раз и отправилась со двора. Глядел ли он мне в след али нет, то мне уж было не ведомо.

Провинность я свою отработала, виноватой себя не ощущала. И хотелось бы надеяться, что Микула тоже какие-то выводы внутри головы своей сделал.

Хотелось отправиться домой и вымыться как следует. Все ж смердело от меня знатно. И навозом, и потом, наверняка, все ж не на полатях разлеживала. Но солнышко уж вовсе за горизонт спряталось, по земле сумерки расстелились, а в потемках по деревне не шибко походишь.

Потому я сразу отправилась к кузнецу. Тем более, что от дома приказчика до него было совсем близко.

— Гаврила? — позвала, в кузню заглядывая. — Ты тут?

Гаврила стоял за столом, к чему-то склонившись. Я поспешила поближе подойти, с сердечком замирающим. Уж больно походило…

— Сделал… — выдохнула я, не веря своим глазам. — Все сделал.

Передо мной стояла моя задумка. Все точь в точь, как на чертеже было. И валики деревянные, и опоры, на кои они крепятся, и ручка для вращения — все на месте!

— Как видишь, — усмехнулся Гаврила. Но тут вдруг принюхался и скривился откровенно. — Ты что, в навозной куче валялась?

Я головой покачала отрицательно.

— Работала, Гаврила, работала.

— Ты ж из прачек, нет разве? — и кривится себе дальше. Ничего ж себе, неженка нашелся! Можно подумать, от него не смердит после дня в кузне!

— Ты лучше расскажи, как дело твое идет? Проверял? Работает?

— Как я твои задумки проверять должен? Может мне еще одеяло свое постирать ради этого?

Я усмехнулась. Ладно, уж проверить и сама смогу.

— Есть хоть чего, чтобы намочить можно было? — поинтересовалась, по сторонам осматриваясь.

— Ты себя бы намочила сперва, не то, почитай, вся кузня мне сейчас навозом твоим просмердит. Пойдем-ка.

Я бровки вскинула в откровенном недоуменьице. Но за Гаврилой вслед направилась.

Мы вышли на задний двор. Тут и избушка стояла небольшая. И еще чуть подальше, почти на кромке леса уж, расположилась крохотная банька.

— Сходи-ка умойся. Чай свою-то баню топить не будешь, а у меня завсегда вода подогрета.

Я поглядела на него уж с откровенным недоумением. Он еще и чистоплотный, оказывается. Хотя с него-то станется. Кузнец как-никак. Работа тяжелая, потная. И хотя странно то было, для крепостного-то кузнеца, но гигиеной, видать, он не брезговал.

— А супруга твоя не скажет чего? Что в вашей бане чужая баба намывается?

Гаврила усмехнулся как-то криво.

— Нет у меня жены.

Я дернулась едва заметно. Вот так дела! А я сплоховала. Голова после дня сегодняшнего вовсе не работала толком.

Уточнять, была ль она у него али вовсе мужик холостым ходит, я не решилась. А ну как станется, что горе какое недавно случилось, а я расспрашиваю. А он и так весь колкий, так и подумаешь, что под кожей у него рубцы давние.

Завтра лучше у Витки спрошу.

— Прости, что-то совсем ум за разум заходит, — улыбнулась ему неловко.

— Холстину в предбаннике возьмешь, — только и смолвил он мне напоследок и отправился обратно в кузню. Посмурнел.

Я, губы поджавши, головой покачала. Весь он такой, но чуется мне, что за сей колкостью куда глубже и больше разглядеть можно при желании. В нем тишина глухая, железная, как в кузне, когда огонь потушен, а жар в углях все еще живет. И стоит в этот жар подкинуть топлива какого, как разгорится пуще прежнего. И неизвестно еще — обожжет али согреет.

Банька у него топилась по черному, это я сразу поняла, едва об стену отерлась и еще шибче чумазой стала. Но вода в котле и правда была почти горячей. Пар стоял густой, заполнял нос, оседал в груди приятной влажной тяжестью, обволакивал плечи, скользил по коже. Как будто весь день грязи и тяжести можно было тут смыть без остатка.

Я скинула одежку, налила воды в кадку и намылась не без удовольствия. Дурной запах с себя смыть это и правда благо. Уж что говорить, что от пота и лицо блестело неприятно, и волосы незнамо во что превратились.

Когда вылила на себя последний ковш воды, мне даже на миг почудилось, будто все куда проще. Будто бы это просто деревня, просто вечер, и никто не шепчется за спиной. Ни кузнец, ни Микула, ни приказчик, да даже сам барин не страшен. И жить тут и правда можно. Чутка по иным правилам, конечно. Непривычным, но человек-то существо, так сказать, адаптивное.

В общем из баньки я уже затемно вышла, но довольная донельзя. Рубаху пропахшую надевать не стала, только сарафан натянула, а поверх уж холстину, коя тут полотенце заменяла, накинула. И волосы ею прикрыла и плечи нагие.

Так и пошла обратно к Гавриле в кузню. Погляжу, как машина работает, а там уж и домой огородами проберусь. Видок-то, конечно, не сильно подобающий.

Ночь села на землю плотным синим покрывалом, луна пряталась за кромкой облаков. Воздух влажный тянул холодом от реки, что за пролеском пролегала. Но опосля теплой баньки холодок этот был даже приятным, остужающим. Шаги мои по утоптанной дорожке глухо шуршали.

Я ж была по уши погружена в свои мысли.

Предвкушение поглядеть на машину подстегивало меня семимильными шагами лететь к кузне обратно. Это ж первый этап на пути к местному прогрессу! Восторг, почти какой-то детский, предвкушенческий, накручивал меня в тугую пружинку.

Даже холстина слетела чутка с головы, но я ее на ходу поправлять стала. Неудобственно было, аж жуть. А как в кузню, через задний-то ход, где дверь едва приоткрыта была, протискивалась, та и вовсе уцепилась за какой-то гвоздик и потянулась долой. Даже одно плечо оголилось, а с волос мокрых, что в косу свободную были заплетены, так и вовсе соскользнуло.

Я дернулась, пытаясь поправить полотно, но холстина, как назло, зацепилась крепче.

Смешно, да. В обычный день я бы хмыкнула и пожурила Гаврилу за гвозди. Ну что в самом деле такое. Кузнец же! А гвозди торчат почем зря. Так ведь и пораниться можно.

Но сердце вдруг бухнуло в ребра, будто предчувствие догнало раньше мысли.

Первым я увидела Микулу. Он стоял в дверях у другой стороны — смурной, мрачный, как дождевое облако. Смотрит на меня, кривится. Ноги расставил, руки на груди скрестил. Взгляд тяжелый, липкий. Как будто не просто глядит, уже мысленно костерит меня почем зря самыми располедними словами.

Приказчик с ним рядышком на меня глазами хлопает.

А барин, Александр Николаевич, стоит рядом с моей придумкой и самим, стало быть, кузнецом. Оба на меня глядят.

Александр Николаевич — с изумлением. Чутка возмущенным, непонимающим. Глаза блестят в свете фонаря, брови вверх уползают.

Гаврила — с осуждением. Щеки его залило тенью, губы сжаты в тонкую линию. И я вижу: не ожидал он, что все случится именно так.

Вся эта сцена вспыхнула мне клеймом по коже. Барин у машины, Гаврила с его осуждением, приказчик рядом, Микула с кривой ухмылкой. А я босая, с мокрыми волосами, холстина сползла, плечо на виду, дыхание сбилось.

Время точно замерло и сжалось все до звона у меня в ушах. Я наверняка знала, что едва оно отомрет, и ничего уже не будет, как прежде.

Барин стоял у стола, спиной к огню. Свет от фонаря очерчивал линию его плеч, лицо наполовину оставалось в тени. Не зверь и не судья — хозяин, у которого все под контролем. И в том спокойствии чувствовалась сила. Та, что не требует громких слов.

Все ждали, что он скажет. А я и подавно.

— Дарья, — вымолвил он, и от одного только имени, что он как-то особливо мягко произнес, стало мне жутковато. — А я уж думал, мы тебя не дождемся.

Странно было, что он меня не Даренкой кликнул, а прямо таки полным именем. Дарья. От того поджилки мои еще шибче все стиснулись.

Я сглотнула. Это не насмешка. А точно бы предупреждение. Мол, все сейчас серьезно будет.

— Я... — начала было я, но притихла, когда взгляд его на меня оборотился снова. По волосам открытым заскользил, что золотом, небось, в свете огня поблескивали, по плечу обнаженному бесстыдно.

Я холстину-то снова дернула. Та с треском от гвоздя отцепилась. Снова меня прикрыла. Но момент уж упущен. Перед четырьмя мужиками чужими в этаком виде показалась.

Поди теперь отмойся. Уж лучше бы навозом воняла, право слово.

Барин мой жест поспешный заметил, конечно. Поди тут проигнорствуй, когда я с этакой силой дергаю. Уголок его губ дрогнул тепло, не насмешливо. Он был доволен, что застал меня врасплох. Но не потому, что хотел унизить. А потому, что теперь игра шла на его поле.

— Вот она, — произнес он негромко, и взгляд его вновь поднялся ко мне. — Та, из-за кого кузнец наотрез отказался что-либо объяснять.

Микула вскинулся, как собака на запахе крови. Вот ни-че-му его жизнь не учит.

— Дарья у нас теперь мастерица! Ночами шастает, а потом…

— Микула, — сказал барин негромко. Без гнева. Но так, что в кузне тут же стало еще тише. — Хватит.

Он даже не посмотрел на него, но Микула осекся. Барину не надобно было ни громких слов, ни жестов каких. При нем сам воздух иначе ощущался. По-барски.

Я наконец, справилась с холстиной. Прикрылась, как надобно. И вовремя.

Александр Николаевич шагнул к моей машине. Оглядел ее со всех сторон. Ручку покрутил.

— Ты придумала это? — спросил, к ручке примеряясь.

— Я, — сказала я. Голос мой прозвучал ровно, хотя сердце ухало так, будто я на стене стою перед расстрелом.

— Покажи. Как она работает?

Никакого “можешь ли” или “позволь”. Приказ, произнесенный так, что мне и в голову не пришло ослушаться. Я шагнула к вальцам, крутнула ручку. Механизм скрипнул, вал задвигался. Все как надобно.

— Белье нужно проложить вот здесь, — я указала на щель меж валами. — А после, как начнем крутить, с другой стороны его вытягивать. Так влага выходить станет.

Барин хмыкнул, голову то к одному плечу прикладывая, то к другому. То на машину поглядит, то на меня, стало быть.

— Удивительно, — проговорил он наконец, как человек, которому подарили нечто неожиданное, но полезное. — У меня, выходит, в имении ходят прачки с инженерным складом ума. Экая невидаль.

Хорошо хоть с ведьмами меня не сравнил. А то вон Микула точно бы то и ляпнул, коли б ему слово дали. Или что черти мне нашептали в уши.

Приказчик переминался с ноги на ногу, не зная, как себя вести. Гаврила вовсе застыл камнем. Если б не дышал, я бы вовсе его за статую приняла.

Александр Николаевич сам снова потянулся к ручке. Я даже не успела убрать руку, от чего пальцы наши соприкоснулись на миг. Меня аж ознобом пробило.

Для верности я еще и пару шажочков назад сделала. И холстину под подбородком изнутри посильнее рукой сжала. Приходилось же ее придерживать.

Александр Николаевич тем временем сам уж стал ручку крутить и следить за тем, как все движется. В конце хмыкнул, головой качнул.

— Мы с тобой еще поговорим, — добавил он задумчиво, оставляя, наконец, мою машину в покое. — Завтра. Утром. И об облике твоем тоже. Не дело это…

Он оглядел меня, словно холстины на мне и не было до сих пор. Выпрямился, кивнул приказчику и боле ничего не говоря, вышел. Микулу приказчик следом вытолкал. От греха подальше.

— Ну Дарья, — протянул Семен Терентьевич напоследок, языком цокнул и тоже кузню покинул.

Тишина повисла. Густая, глухая.

Казалось, даже звук от моего сердечка колотящегося громко излишне разносится.

— Доигралась, — только и подытожил Гаврила.

И вот с одной стороны ничего дурного-то не случилось, а с другой…

Ох, как не хотелось мне внимания барина.

Гаврила посмурнел шибче грозовой тучи. Стоял теперь, упершись руками в стол, на щеках росчерки черные, от работы. Рубаха до груди расстегнута. Смотрит на меня, как медведь, которого посредь зимы разбудили.

— А кто меня в баню отправил? — фыркнула я на него. Сама к косяку дверному спиной прислонилась в поиске опоры. — Навозом ему смердило…

Гаврила губы еще шибче подажал, аж борода шевельнулась.

— Коли б знал я, что ты удумаешь воротиться в холстину обернувшись… — рыкнул он, взглядом меня прошивая. — Женщина ночью в кузне. Босая, — он кинул взгляд на мои ступни. Ну а что… Лапти тоже все в навозе, не захотелось мне их надевать. Отмыть бы сперва. По траве-то, да по земельке утоптанной, всяк приятнее, чем в грязном топать. Вот и стояла теперь, пальцы на на ногах поджимая и сверкая голыми щиколотками. — Да еще с голыми плечами, простоволосая…

Он ладонью этак по лицу провел, точно смыть с себя хотела все увиданное.

— Теперь все село языки развяжет, — подытожил Гаврила.

— А я по твоему на чистое тело грязную рубаху натягивать должна была? — я упрямо на него посмотрела, нарочито твердо. — Сам сказал “сходи умойся”, так что нечего теперь тут на меня напраслину возводить. Оба хороши… А ты и вовсе мог бы предупредить, что не один тут.

Последнее добавила уж чутка помягче, все ж и сама вину свою чуяла.

— Будто бы я того ожидал, — мрачно отозвался кузнец. — Уж не думал, что они сюда гурьбой явятся. Ты мне тут своими машинами проходной двор скоро устроишь. Начнут приставать, кому не лень. То покажи, то объясни, — бормотал он себе под нос уже, ворчливо так, но беззлобно, что у меня невольно улыбка легла на губы. — А я не люблю, когда по голове лезут, коли я не звал.

Я от косяка отделилась, уж в ногах большую устойчивость чуя. Холстину злосчастную обернула понадежнее, и теперь уж сама подошла к Гавриле.

— Как бы то ни было, и чего б они тут не увидали, а у нас с тобой совесть чиста, так ведь? — я легко его плеча докоснулась. Гаврила на то взгляд поднял, на руку мою посмотрел, что я тут же убрала от него оную. А ну как подумает еще, что я и правда на него виды какие имею. Пальцы в кулачок сжала и к груди прижала.

Гаврила кивнул, серьезно мне в лицо глядючи. Ну, вот и славно.

— Ну, а коли так, давай делом займемся.

Думать о том, что все это, небось, Микула заварил, мне вовсе не хотелось. Я-то уж понадеялась, что он уймется, а тут вон как вышло. Он наверняка барина сюда и вызвал.

Я подошла к машине, крутанула ручку решительно. Валики послушно закрутились. Гаврила, конечно, мастер, такую штуку за день всего соорудить! И ведь где-то валики нужного размера сыскал. И даже втулки металлические правда внутри имелись. Крутилось-то все ладно, но теперича нужно было опробовать.

— Надобно чего-то испытать, — я закрутила головой по кузне. Гаврила вздохнул тяжко, но тут же выделил мне моток ветоши какой-то. Я намочила оный в бочке с водой и сунула край меж валиков.

Закрутила, но те оказались шибко далеко друг от друга.

— Да… — протянула я, чуть склоняясь к сей картине. — Незадача.

— А ты думала, с первого раза все сладится? — усмехнулся Гаврила. — Я уж и сам о том подумал, что белье-то вы разное туда совать станете.

Я губу закусала, раздумывая, как валики можно по высоте регулировать. Не знаю, есть ли у них тут гайки какие? Может по бокам накручивать? Но тут Гаврила принес клочок бумаги с угольком и принялся передо мною чертить.

— Вот такое, стало быть, — как закончил, придвинул мне его на столе. Я в удивлении брови выгнула. Эка интересная задумка.

Штырь от верхнего валика прижимной пружиной станет держаться, а крутиться за счет нижнего, стало быть. Сверху еще и ручечка будет, чтобы закручивать все это дело.

— Интересно выглядит. Еще бы сами валики обернуть чем, — задумчиво продолжила я. — Чтобы прижималось туже.

— Войлоком? — предложил Гаврила. Я на него глянула искоса. Поглядите, как в работу включился! Вот он, инженерный характер!

— Можно и войлоком.

Мы оба помолчали. Напряжение после моих щеголяний в виде не шибко подобающем еще не улеглось, но стало чутка полегче. Разговор о деле все ж растопил неловкость.

Растопил, да не до конца. Не укрылось от меня, что Гаврила все еще смурной. И на меня не глядит никак. Может, конечно, для него такое привычно вполне было, но я все ж хотела чутка облегчить наше с ним общение. Все ж коли дело сладится, нам и дальше работать придется.

— Войлок у меня есть, — буркнул он. — От старых бурок. На утро управлюсь. А то барин, небось, завтра уже руками трогать начнет.

— Твоя правда, — я еще немного ручку покрутила, понаблюдала, как ремешок, что валики соединял, крутится. Натянут, как надобно, риски высечены. И все ж решилась добить сей разговор. — Я ведь не собиралась внимания привлекать. Просто… хотела работу облегчить.

Гаврила глухо усмехнулся.

— Ну да, а вышло, будто специально барину на глаза полезла.

Я вздохнула тяжко, посмотрела на него с нарочитым красноречием.

Гаврила то выдержал и еще пуще на меня:

— Готовься, будут теперь сказывать: “прачка в холстине ночью к кузнецу заявилась, а барин все видел”.

— Вот спасибо, успокоил, — тут уж я чутка слова процедила. А что, радоваться-то нечему. — Может и не станут.

Теперь уж Гаврила на меня поглядел с красноречием во взоре.

Да… Коли бы не Микула, был бы еще шансик на тихое завершение сегодняшней встречи. А теперь.

— Будет, как будет, — махнула я рукой. — В селе токмо дай повод посудачить.

— Что, и взглядов косых не побоишься?

— Так на меня всю жизнь косо глядят. Али забыл, что я блажная?

Гаврила на то лишь усмехнулся.

— Значит, говоришь, просто в голову пришло? — я уже стояла на блестящем паркете барского кабинета. Здесь снова все собрались, что и вчера. И Гаврила, и Семен Терентьевич, и Микулу на кой-то сюда позвали. Ну, и я, стало быть.

Александр Николаевич держал перед собой лист с моим чертежом. Он уж несколько минуток кряду крутил его в руках, отчего у меня поджилки все сильнее скручивало. Не потому, что я стыдилась али боялась собственного изобретения. А потому, как совершенно неясно мне было, как барин реагировать на него станет.

Конечно, в селе об Александре Николаевиче и о маменьке его, нынче в Петербург уехавшей, говаривали исключительно вещи положительные. А сам-то барин и вовсе за границей бывал множество раз и интересовался всяческим прогрессом. Но то разговоры, а каков он на деле?

Я ведь лишь раз его и видела, в то самое первое утро. И пусть бы тогда он мне показался человеком благоразумным, с одной встречи делать итоговый вывод опрометчиво.

— Все так, барин, — кивнула я. Сегодня платок на моей голове держался крепко, подвязанный под убранной косой. Уж сколько раз я все проверила в своем облике перед выходом из избы, словно на свиданку прихорашивалась.

— И много ли там еще подобных мыслей обитает? — он кинул на меня взгляд с хитринкой. Вопрос-провокация.

Но и я рисковать привычная.

— Есть немного, — ответила уклончиво, но так, чтобы понять дать, что это все не случайность.

Александр Николаевич покивал. То ли моему ответу, то ли каким своим мыслям.

— Александр Николаевич, позвольте сказать, — Семен Трентьевич, что стоял чуть позади меня рядом с Микулой, выступил вперед. Барин кивнул. — Дарья Никитишна только лишь труд облегчить хотела. Я тому сам свидетель. Никакого злого умыслу.

— Долго ли село простоит, коли крестьяне возжелают от работы отлынивать? — протянул барин. И вроде и ровно так, с выдохом, а все ж показалось мне, что уголок губы его дрогнул. Раздраженно али улыбку сдерживал?

Из меня слова рвались, но я зубы стиснула. Не тот век, не то время. Сейчас приказчик молвит, а мне, стало быть бабе, надобно молчать. По крайней мере пока не соображу в какую сторону барин мыслит.

— За тем я уж пригляд веду, вы не подумайте, — это уж приказчик на свой счет воспринял.

— Не сомневаюсь, Семен, не сомневаюсь, — отозвался барин. И вот все мой чертеж разглядывает. Да что там так долго рассматривать-то можно? Простой совсем рисунок, а он глядит так, точно там какое буйство красок или смысл потаенный.

— Вы когда ко мне вчера с Микулой явились, — продолжил он, — я решил, что брешете. Прачка, стало быть, и чертежи рисует.

Я покосилась на Микулу, тот стоял рядом, сопел, но глядел точно в пол перед собой.

— А тут вот, правдой оказалось. Еще и машину собрать успели. И все без господского ведома. Нехорошо, Семен.

— Не серчайте, барин, — Микула даже без дозволения вступился. Поклонился вот, шапку свою мнет в руках. — Семен Терентьевич из лучших побуждений. Я его с толку сбил, настроил на дурное…

И замолчал. Я ж вздохнула. Значит, и правда Микула не угомонился вчера. Еще и приказчика подбил к барину идти.

— Гаврила, а ты чего скажешь? Один молчишь. Ведь выходит и на тебя дурное думали, что со вдовой дела непонятные затеваешь, — Александр Николаевич все ж положил лист на стол. Откинулся на спинку стула. Глядит, взгляд соколий, пронзительный, в самую душу насквозь. Тут поди соври, и пытаться не хочется.

Я даже подивилась. Вроде ведь и молодой он, наш барин-то. А во взоре опыта и умудренности под стать профессору какому.

— А что мне говорить? — Гаврила, как обычно, басом своим размеренным, заполнил все помещение. — Что до чужих умыслов, так мне они неведомы. Перед собой я чист и перед Богом. А кто за моей спиной шептать станет, так я ему растолкую, что к чему, — и на Микулу зыркнул. — Задумка мне показалась правильной. Выполнить не сложно. У приказчика дозволения получил. Сделал. А что баба придумала, что мужик, по мне все едино. Коли у человека в голове разум присутствует, надобно на благо пользовать.

Сказал ровно, спокойно. И такая благодарность у меня в груди за слова его правильные расцвела, что аж потеплело. Честно сказал, не побоялся, заискивать не стал. Мне даже захотелось на Микулу взгляд уничижительный бросить, но сдержалась. Да и не о том мысли в голове были.

Александр Николаевич теперь на меня смотрел. И тут уж я не знала, радоваться или плакать. Потому как во взоре его разгорался странный интерес.

— Правильно ты молвишь, Гаврила. Только помни, что драки в селе караются, — барин чуть вперед подался, точно идея ему какая в голову пришла. Локтями о стол уперся, пальцы в замок сцепил. — И раз в голове прачки разум обитает такого интересного складу, вот вам на двоих задание — запустите-ка снова старую мельницу. Нынче урожай пшеницы обещает быть богат. Молоть много придется. И коли так, то надо труд облегчать не только в прачечной.

Я щеку изнутри прикусила. Это, стало быть, дозволение?

— Александр Николаевич, а в прачечной? — тихонько подала голос.

— А что в ней?

— Могу я там отжимную машину опробовать? И, быть может, еще чего в голову придет… — ох, ходила я по невозможному тонкому льду. По самой кромочке ножичка острейшего.

— Ну, если все успевать станешь и не в ущерб работе, — он еще и бровку этак выгнул. Словно вызов мне тем самым бросил.

— Не в ущерб, — тут уже у меня стальные нотки прорезались. Александр Николаевич на это улыбнулся, Семен Терентьевич в кулак кашлянул, а я тут же взгляд опустила. — Все успею, барин, — добавила уже более кротко.

— Ладно, отжимную опробуй, а с остальным, коли что в голову придет новое, сперва ко мне подойди. Все, свободны, — он повелительно махнул рукой и взялся за какие-то свои бумаги.

Микула вроде как хотел еще чего сказать, но Гаврила на него так наступил и к выходу оттеснил, что у засранца не осталось боле намерений. Вышел, кулаки сжимая.

Я дождалась, пока мужчины через двери протолкаются и сама уж к выходу шагнула, когда услышала тихий смешок Александра Николаевича.

А обернувшись, выходя, снова поймала на себе тепло-карий интересующийся взгляд.

День пролетел, что и оглянуться не успела. После встречи у барина Семен Терентьевич ревностно проследил, чтобы я отправилась аккурат в прачечную.

Микула, будь он неладен, все пытался ко мне подойти, но приказчик то сразу пресек. Видать, понял, что подручный его то и дело устраивает непонятные проблемы всем на головы, так недолга и полетит с плеч у кого. Потому с собой его увел, поручение дал, стало быть.

Меня ж в прачечной поджидали уже. Я то видела по взглядам заинтересованным, да слыхивала по разным шепоткам. Но в открытую никто не спешил выспрашивать, да и вообще от работы меня отвлекать. К тому ж и старшая следила ревностно.

Только с Виткой и успевали шептаться.

— Суров барин то был? — переживала девчоночка. Но я ее заверила, что все хорошо прошло.

Пришлось, правда, объясниться, что с кузнецом никаких шашней я не имею. И то встречи были единственное ради дела. Витка ж, зная меня получше, чем я саму себя, поверила сразу.

— Я так и подумала. Всем нашим так и отвечала, что нечего Микулу слушать. Он-то понарассказывает небылиц, чтоб тебя опорочить. Пороченную-то бабу проще замуж взять.

Об этом я тоже думала, и выводы от нашего с Микулой общения были не утешительны. Коли он после той моей речи не угомонился и ни на что путное не воодушевился, то и ждать от него в будущем изменений не стоит.

За работой думалось преотлично. Пока выполаскиваешь то ту, то эту вещичку, руки заняты, а голова-то свободна. Вот и размышляла я… Коли выжимную машину пристрою, дальше можно и стиральные опробовать. Тут кстати придется и мельница местная. Раз уж речка такова, что может ей лопасти толкать, то почему б не раскрутить течением стиральный барабан? Взять бочку, пристроить к ней лопасти. Заложил внутрь белье со щелоком и пущай себе крутится. Всяк лучше, чем руками молотить.

Но сию идею я пока решила приберечь. Сперва наперва, надобно отжимную машину зарекомендовать. Показать, что та и правда на благо создана.

И что-то подсказывало мне, что пока с мельницей не разберусь, барин меня шибко слушать не станет.

А мне то надобно.

Ежели сперва я не жаждала барского внимания, то теперича, раз ему на глаза попавшись, понимала — тут либо все сразу заворачивать и дурочкой блажной прикинуться. И забыть о том, чтобы мастерить чего. Прозябнуть в крепостной жизни.

Либо показать себя с нужного качества. Зарекомендовать, поманить идеями. А уж после… После все зависит от самого барина. Я его пока что близко-то не знала, но надеялась, что коли местные о нем хорошего мнения, сторгуемся с ним об условиях.

Вольную ту же получить… Хотя, я-то знаю, что через три года и так крепостное право отменят, а значит нужно чего более выгодное для себя сыскать.

Замуж я не рвалась, а значит остается лишь личное благосостояние.

И то, что я сумею его себе обустроить пусть бы внутренне и вызывало сомнения, но амбиции их перекрывали.

С работой закончили уже через часок после обеду. Сейчас-то, когда в имении жил один барин с сестрою, а после званого ужина все уже было перестирано, работы нам, прачкам было немного. Я даже подивилась, зачем нас столько на эту работу ставить, но потом вспомнила, что раньше тут куда большие прачечные были, что с ближайшего городка возили всякое сложное на постирку. Это я еще в первые дни услышала.

Закончив же со своей работкой, я попрощалась с Витой и поспешила к Гавриле. Кто б чего мне вслед не подумал, а задание у меня было определенное.

В кузне работа шла полным ходом. Гаврила что-то молотил на наковальне.

Рубаха сегодня у него оказалась снята. Видать, упарился работать-то. И я, признаться, от сего зрелища обомлела. Не скажу, что воспринимала я Гаврилу хоть с какой-то толикой интересу, как-то даже не задумывалась. Но стоило этакую картину увидать, как аж дыхание сперло.

Плечищи широкие, руки мышцами бугрятся. Молот-то тяжеленный, поди помаши, а он им вон как легко орудует. По спине тоже жгуты под кожей тянутся. А промеж лопаток капельки пота стекают. Талия при том узко сходится, тугим поясом передника обтянутая.

Дальше уж взглядом я скользить не стала. И так бесстыдство какое!

Взгляд отвела, но он, зараза, сам так и тянулся еще подглядеть. Да, такого Аполлона я в своей жизни не видывала.

Аж глаза прижгло. То ли от жара из горнила, то ли стыдом.

Прокашлялась нарочито громко, внимание к себе привлекая. Гаврила, наконец, обернулся.

— Пришла, — смолвил так, точно приговор ему зачитали.

— А ты, стало быть, надежду питал, что и не явлюсь вовсе?

— Может и питал. Разумная-то баба струхнула бы.

Я носом фыркнула. Оскорбить меня силится? Не выйдет.

Я прошла через кузню, аккурат к своей выжимной машине. Гаврила ее уж доработал. Пружина, вернее дуга, стояла на месте, а вот войлок был намотан как-то странно.

— Рвется, когда крутить начинаешь, — сообщил Гаврила, подходя ближе. Я нахмурилась. Войлок же, ну, конечно… Он при намокании тянется.

Надобно что другое выдумывать. Или плотнее какой-то взять.

Весь вечер мы с Гаврилой перебирали его запасы, пока не нашли, наконец, плотную холстину. Вот как сразу-то не догадалась? Ее ж здесь пользовали аккурат заместо полотенца. Воду вбирает в себя хорошо, а сохнет потом быстро. В два-три слоя намотать и отлично!

За окошком уж вовсе стемнело, когда мы сумели закрепить холстину на валиках этаким образом, чтобы при прокрутке оно нигде не цеплялось. Я настояла на том, чтобы опробовать механизм.

— Только ты бы накинул чего, окромя передника, — а еще настояла на том, чтобы Гаврила все ж облачился в рубаху. А то мне на него глядеть все неудобственно было. Приходилось голову задирать, чтобы только в лицо смотреть.

Тот, казалось бы, только теперь и смекнул, в каком виде все это время щеголял. Я даже спрятала улыбку, когда среди его отдающей рыжиной бороды разлился алый румянец. Вот поди пойми. От слов моих смутился или рассердился, что указываю?

Как бы то ни было, а облачился он вовремя. Только снял передник и голову через рубаху просунул, как в кузню ввалился Микула.

Я зубами скрипнула. Амбре барматушное разлилось в воздухе.

Ох, чую, сегодня что-то точно будет… и вовсе не только разговор.

Гаврила, глядя на пришедшего, только зубами скрипнул и вздохнул. Прямо так тяжечко, что мне совестно сделалось. Вот ведь жил себе человек, тихо-спокойно, а тут я на него свалилась со своим прихвостнем и другими непотребствами.

— Даренка! — прорычал Микула неровным голосом. Взглядом мутным обвел кузню и на меня уставился. Прищурился еще. Точно иначе видел плохо. — Опять ты тут!

Я ждала, что он еще и икнет для полноты картины. Вот прям так оно и просилось. И вот с одной стороны не по себе делалось, все ж здоровенный он был, а с другой, ну донельзя комичная ситуация складывалась.

Нет, ну вот чего он ко мне прицепился? Не уж-то других вдовых баб нет на деревне? Вроде здоровый детина, ручищи вон, косматый, как тут любят, борода есть. Еще и с приказчиком водится.

— И что с того? — спросила я, а сама шажочек-другой от него подальше сделала. Мало ли что этому дурню в голову взбредет? — Барин дал добро, чтобы мастерить мою задумку. Вот мы тем и занимаемся.

Микула шагнул вперед, пошатнувшись. Глаза его, мутные от браги, стали вдруг подозрительно ясными.

— Занимаетесь? — зашипел он, вытянул еще перст свой карающий в мою сторону. Ох, совсем из ума выжил. Вот и жалко его с одной стороны, а с другой себя еще жальче. — Совсем из меня дурака делать решила? А то не знаю я, чем баба с мужиком наедине заниматься могут! Видел вчера!

Мы с Гаврилой переглянулись. Я удивленно, точно сама у него интересовалась, что ж мы тут вчера такого делали. Гаврила — сердито. Разборки все эти у него чай в печенках сидели.

— Каждый в меру своей испорченности мыслит, — фыркнула я. Гаврила пока в стороне стоял, но я уж замечала, как он сопеть стал. И как взгляд быстрый бросил на молот, что остался лежать на наковальне.

Охо-хо, вот такого тут точно не надобно.

— Шел бы ты, Микула, по добру — по здорову, — тихо и холодно проговорил Гаврила. Я щеку изнутри прикусила. Вступился? Или просто устал от брехливого этого засранца.

— А ты не лезь! — рыкнул Микула, приближаясь ко мне. — Я к ней пришел.

И вдруг меня за руку как хватит повыше локотка. Я поморщилась, но вырываться не стала. Незачем пока провоцировать. И не токмо его самого, но и Гаврилу. Коли начну сопротивляться и полудраку затею, что из этого выльется?

— Сколько можно бегать от меня, Дарена? — он к моему лицу придвинулся, а я отвернулась, поморщившись. Запашок был не самый приятненький. — Вдовая баба не должна одна куковать. Негоже это. Особливо, когда кандидаты есть.

— А ты мне не указ, Микула. И никакой не кандидат, — ответила твердо, хоть внутри все похолодело. — Я сама решу, когда и за кого мне идти.

— Решит она! — загоготал Микула. — Да ты крепостная! Что ты можешь решать? Вот я с приказчиком уже обговорил, он не против нас повенчать.

— Да ты пьян в стельку! — возмутилась я. — Какой приказчик? Какое венчанье? Да я скорее в реке утоплюсь!

Сказала быстрее, чем подумала. И резковато, должно быть. Вон как лицо Микулы побагровело. Он дернулся ко мне, сжал пальцы на локте так крепко, что я вскрикнула.

— Дурная баба! Я тебе честь оказываю, в дом свой зову, а ты нос воротишь! Да еще с кузнецом этим хороводы водишь!

— Отпусти! — я дернулась, но хватка у него была железная.

— Пойдешь со мной сейчас же. Разговор у нас будет, — прорычал Микула, потянув меня к выходу.

И тут между нами как тень выросла высокая фигура Гаврилы. Огромная ладонь кузнеца легла на запястье Микулы, сжимая его с такой силой, что тот охнул и разжал пальцы.

— Она сказала — отпусти, — произнес Гаврила тихо, но в этой тихости было столько угрозы, что даже мне стало не по себе.

Едва Микула от меня отцепился, Гаврила его руку отшвырнул. Да так, что гад этот пьяный еще и пару шажков назад сделал.

— Ты что ж, кузнец, бабу мою защищать вздумал? — Микула еще хорохорился, плечи вон как выровнял, грудь колесом выпятил, и челюсть нижнюю тоже. Видать, пытался выглядеть грозно.

— Она не твоя баба, — так же спокойно ответил Гаврила. — И никогда твоей не будет, коли сама того не захочет. Али не знаешь, какие у нас на селе порядки?

Микула скривился, словно от зубной боли.

— Так-то оно! Сразу видно, сам на нее виды имеешь! Думаешь, я не вижу, как вы тут уединяетесь?

— Мы работаем, — процедил Гаврила. — Мы делаем то, что барин велел. А ты мешаешь. Иди проспись.

— Не уйду без нее! — Микула вновь потянулся ко мне, но Гаврила встал между нами, грудь к груди с противником.

— Уйдешь, — сказал кузнец так уверенно, что даже я поверила.

Микула резко дернул кулаком, целясь Гавриле в лицо, но тот, словно ожидал этого, перехватил его руку в воздухе. Сжал так, что что-то хрустнуло.

Микула охнул. Я едва не присела.

— Слушай меня внимательно, Микула, — голос Гаврилы стал еще глубже. И нотки в нем зазвучали вовсе иные. Опасные такие, с угрозой уже откровенной. — Ты сейчас уйдешь отсюда своими ногами. И больше никогда не будешь донимать Дарью. Никогда. Понял меня?

— А не то что? — процедил Микула сквозь зубы. Вырваться он не пытался, хотя видно было по сбледнувшему лицу искаженному, что от боли едва не корчится. Умудрился еще и чуть вперед податься. Но ежели росту он был Гавриле почти вровень, да и по ширине плеч мало уступал, то вот в стати…

Было в Гавриле что-то фундаментальное, недвижимое. Что взглянешь раз на обоих и сразу ясно становится, кто из них в прямом-то столкновении в выигрыше останется.

— А не то в следующий раз я не просто твою руку перехвачу. Я ее сломаю, — тихо пообещал Гаврила. — И лицо твое перекрою так, что родная мать не узнает. А теперь — вон отсюда.

Он отпустил руку Микулы и слегка подтолкнул его к выходу. Тот отшатнулся, потирая запястье, злобно зыркнул на меня, потом на Гаврилу.

— Это не конец, — прошипел он. На пол сплюнул. — Ты еще пожалеешь, кузнец. И ты тоже.

Последнее уж ко мне обращалось.

— Прочь, — повторил Гаврила. Не вымолвил, а пророкотал. Точно тучи грозовые столкнулись.

Когда дверь за Микулой закрылась, я выдохнула и прислонилась к стене. Руки мои дрожали. Да и не только они.

Не привыкла я к такой откровенной агрессии. Чтобы вот так свободно свою силу на меня проявляли. Все ж общество, к коему я была привычна, советское-светское. Там, быть может, и позволяли себе такое за закрытыми дверями, но я в такие переплеты никогда не попадалась. Мужчины мне в жизни встречались мягкие и воспитанные. Со мной всегда почтительно обращались. Коли то, конечно, не начальники были… Но и те разве что словом могли угрозу какую посулить. А тут?

Кожа от пальцев забулдыжных до сих пор горела. Осознание пришло в полной мере, какой занозой Микула может статься. Словами простыми не проймешь его. Жаловаться идти?

— Спасибо тебе, — прошептала я, поднявши взгляд на Гаврилу.

Гаврила повернулся ко мне, и лицо его в отблесках угасающего горнила казалось вырезанным из камня. Во взоре плескалось отражение пламени, от чего у меня внезапно дух перехватило.

Но вот он брови свел сурово и очарование момента все мигом улетучилось.

— Не благодари, — покачал головой сердито.

Я примолкла. Сердится. Как пить дать — сердится. И что втянут оказался во все это. И на меня, и на Микулу.

Но что тут попишешь. Я от своих целей в угоду какому-то пьянчуге отказываться не собиралась. И пусть бы перед Гаврилой совестно, что втянула его, а все ж так, как должно быть.

Он подошел ко мне. И мне пришлось немало самообладания приложить, чтобы на месте остаться. Злость-то в нем все еще клокотала, вестимо. Брови вон как сдвинул.

Но он вдруг ухватил меня за руку. Мягко так, чего ну никак от ручищ его огромных не ожидалось. Рукав вверх потянул, до самого плеча почти задирая, благо тот свободного совсем крою. Локоть мой к свету потянул.

— Больно? — а сам ощупывает.

— Переживу, — отмахнулась я, борясь со странным диссонансом от сего прикосновения. Огромный, как медведь с его лапищами, а касается вон как мягко.

Еще пуще стало неловко. Во рту пересохло мигом.

— Приложи холодное, — отсоветовал он все так же угрюмо. — Завтра меньше болеть будет.

Он осмотрелся, нашел какую-то медную пластину и мне к коже ее пристроил. Я зашипела от холодного касания, но подхватила.

— Спасибо, — улыбнулась ему. А после губы еще шире потянулись сами собою от одной мелькнувшей мысли. Ее-то я и озвучила: — А знаешь, кажется, ты первый раз сказал мне больше двух предложений подряд.

Борода вкруг рта Гаврилы едва заметно дрогнула. Брови все ж разошлись от переносицы.

— Не привык попусту языком молоть.

— А зря, — улыбнулась я. — У тебя это неплохо получается.

Гаврила покачал головой, выдохнул, точно тур перед забегом.

— Дарена, — он снова сделался серьезным. — Этот Микула, он опасен. Не ходи больше одна по селу. Хотя бы пока все не уляжется.

— Я не боюсь его, — фыркнула я упрямо. И ведь брешила, оба мы понимали. Да только и у меня кой-какая гордость имелась.

— А стоило бы, — отозвался Гаврила почти обреченно. — Я провожу тебя до дома. И завтра встречу у прачечной.

— Это еще зачем? — пришел мой черед удивляться. Разве ж станет Микула при чужих людях на меня столь откровенно бросаться?

Но тут же встала передо мной сцена из людской. Станет. Еще как станет.

— Мельницу осматривать пойдем, — напомнил Гаврила. — Барин же велел.

— Ах да, — кивнула я. — Мельница.

Гаврила накинул на плечи кожаный жилет, забросил в горнило еще угля и жестом пригласил меня к выходу.

— Идем. Поздно уже.

Когда мы вышли из кузни, ночь уже кутала село тьмой, в которой лишь кое-где мерцали огоньки в избах. Но рядом с молчаливым кузнецом мне почему-то не было страшно. Наоборот, впервые за долгое время я чувствовала себя защищенной.

Странно. Никогда бы не подумала, что буду благодарна Микуле. Ведь если бы не его пьяный визит, я бы так и не узнала, какой Гаврила на самом деле. И что он готов встать на мою защиту.

А может быть, узнала бы. Просто немного позже.

На следующий день Гаврила и правда встретил меня возле прачечной. Кумушки тут же зашептались-засудачились, но одного хмурого взгляда кузнеца стало достаточно, чтобы с тихим хихиканьем оные примолкли.

— Ох, Даренушка, — нарочито громко завздыхала Вита, которой я уж все рассказала. — Бедолажка ты наша, с одной работы на другую. Ни отдыху, ни продыху.

Я едва глаза не закатила на этакую демонстрацию. Уж как она сочувственно это обыграла, словно я и правда на каторгу собиралась.

— Виталинка, — шепнула я ей на ушко, — не переигрывай. Я мельницу иду смотреть, а не мешки с пшеном таскать.

— Все равно, — торопливым шепотом ответила она мне. — Ты ж сама говорила, что не хочешь, чтобы про вас с Гаврилой слухи по селу ползли.

— Все равно поползут.

А если вернее, то уж каждая собака дворовая, наверное, кости нам перемыла.

— Ну может хоть не так споро. — А после снова во весь голос: — Что же это делается! Цельный день сперва в прачечной, теперича еще и на мельницу!

Я сжала губы, чтобы улыбку не выказать. Нет, конечно, после стирок я порядком умоталась, а выжимную нашу надо еще разок опробовать, прежде чем мы ее тут поставим. Но все ж не настолько смертельно я упахивалась в этом месте, чтобы так уж страдать.

Впрочем, стоило Виталинушке отдать должное. Уж как сочувственно она роптала, что теперь и другие прачки на меня и кузнеца уже не столь хихикая косились.

— Может, тебе все ж поговорить с приказчиком? — одна из них даже меня за плечико огладила.

— Нет, все хорошо, правда, — улыбнулась я, заканчивая с развешиванием белья. Сегодня мы постельку стирали, вот где б для пододеяльников подошла бы моя машина. — Да и раз дали работу, значит считают, что по силам.

Женщины еще обсуждали, когда я, завершив дела здесь, отправилась к Гавриле. Он стоял поодаль, прислонившись плечом к стене прачечной. Глядел куда-то в сторону. Рубаху сегодня что ли чистую надел? Али я просто привыкла его в кузне видеть закопченным, но словно бы посвежевшим выглядел. И бороду подстриг что ли? Какой-то не такой сегодня.

— Здравствуй, Гаврила.

— Здравствуй. Закончила? — спросил своим деловитым басом, когда я к нему приблизилась.

— Как видишь, — кивнула я, улыбнулась вот. — Пойдем?

Он, больше ни слова не говоря, от стены оторвался и пошел по дороге. Я следом. Признаться, где располагалась мельница, я знать не знала. Предполагала, что где-то на речке, в ту сторону-то мы и направились, но где именно?

— Далеко идти-то? — решила все ж попробовать разговор завести.

— Недалече.

Какой многословный.

— А что с той мельницей не так?

— Придем — сама увидишь.

Я вздохнула разочарованно. Да, ежели вчера он хоть как-то разговорился, то сегодня сызнова в свою нору спрятался. Ну и пусть, коли ему так хочется.

Мы вышли за село и направились к реке через небольшой пролесок. Я уж слышала шум, журчание ее с плесками и шорох течения, но тут мы сошли влево с основной дорожки. Тропочка тут была, даже угадывалась старая дорога, но, похоже, по оной давно никто не шастил. Трава пробилась, подзаросло.

— Давно она стоит-то?

Гаврила шел чуть впереди, потому как место здесь было не широкое. Он обернулся на меня через плечо. Ух, какой смурной.

— Года три, почитай.

— И как же вы все это время зерно мололи?

— Руками, вестимо. — Он пофырчал что-то, но все ж продолжил. — Прошлые года, когда барыня имением управлялась, зерно больше на продажу сдавали. А в этом году барин распорядился поболе запасти в муку, да и урожай выдался богаче.

Вон оно как. Кажется и правда Александр Николаевич о том говорил.

Не прошло и десятка минут, как мы вышли к излучине реки. Течение здесь ух, какое было. Камни, порогами выпиравшие, создавали водяные горки, отчего зрелище сие еще более масштабным виделось. Река бурлила опасно, закручивалась водоворотами, бурунами пенистыми вздымалась. Невольно подумалось мне, что коли б я в этом месте себя обнаружила в свой первый день, то вряд ли сумела бы выплыть.

Мельницу я увидела почти сразу. Огромные лопасти ее стояли пустыми, без положенной натянутой меж ними ткани. А колесо, которое по всему, очевидно, должно было водой крутиться, стояло недвижимым.

О работе мельниц я имела сугубо теоретическое познание. И то сложено было из собственных соображений. И вот глядя на представленную картину, я очень надеялась, что колесо просто заблокировано где-то внутри мельницы. А не сломано.

Потому что одно дело починить часть внутреннего механизма. И совсем другое этакую бандуру, которая еще и в столь быстрой водице.

Впрочем, раздумывала о том я рановато. Проблема заключалась совсем в ином, как оказалось. Едва мы приблизились вплотную и чутка мельницу обошли, стало понятно, и в чем тут дело.

— Ураган был страшный, — сообщил Гаврила, явно узрев мои выпученные в удивление глаза.

Дерево, а ему, видать, уже за сотню-другую лет было, со стороны пролеска попросту рухнуло на мельницу. Часть стены и крыши обвалилась. И через дыру эту видно было и огромные каменные жернова, по которым ствол тянулся, и механизм сам, из деревянных шестерней сложенный, который теперь где деревом пронизан был, где вовсе сломан. Даже, я бы сказала, самым что ни есть вандальным образом раскурочен.

Я едва за голову не схватилась. А ведь это все еще и стояло сколько времени!

— А почему дерево сразу-то не убрали? — я едва не криком возмутилась. Кощунство какое! Это ведь и дожди туда заливали, и снегом! Деревянные части-то наверняка сгнили!

— Барыня сказала, что тут мастеровые нужны. Чтобы еще больше не поломать.

— И что? Они за столько времени так и не доехали?

— Я кузнец, а не барский приказчик, — проворчал в ответ Гаврила.

Ясно. Не доехали значит. А теперича мы заместо этих мастеровых задарма будем с этой радостью возиться. Интересно, нам хоть помощников выделят? Ну, барин… поставил задачку.

Впрочем, походив кругом, да поохав, я с первым возмущенным удивлением справилась. И стало казаться мне, что это задачка со звездочкой.

Александр Николаевич человек не простой. И не глупый. Каким бы сильным не был Гаврила, барин должен понимать, что в одиночку, пусть бы и с моей помощью, с этаким делом не справится. Нет, в теории-то, конечно, можно дерево распилить на мелкие части, вытащить оттуда, стену заново возвести и внутри все привести в порядок. Но сколько на то уйдет времени?

Второй раз мельницу я обходила уже с хитрым прищуром. Ну уж нет, Александр Николаевич. Ежели вы мне проверку устроить решили, то я не глупее вас буду. А по опытности, почитай, и побогаче, пусть бы и не этого времени.

Решила я, что коли с этой мельницей управиться нам велено, то для начала понять нужно, что за работы тут придется совершать. И начала я в уме раскладывать все по полочкам:

Первым делом — дерево убрать, тут без лесорубов не обойтись. Распилить-то надобно с умом, чтобы вовсе не рухнула оставшаяся часть мельницы.

Потом — крышу и стену восстановить, а значит, плотники нужны.

Далее — проверить, все ли жернова целы, не треснули ли. Коли треснули, то новые заказывать, а это наверняка уж денег стоит немалых.

И самое важное — механизм отладить, колесо проверить, не повредилось ли, лопасти починить. Тут уж либо мы с Гаврилой сами управимся, либо мастеровых по мельницам вызывать. Но хотелось мне самой эту задачку решить.

— Гаврила, я внутрь гляну. Нужно понять, что там с механизмом, — сказала я решительно и направилась к двери мельницы.

Он нахмурился, даже бороду свою рыжеватую потеребил.

— Небезопасно это. Стропила могут не выдержать.

— Так я осторожно буду, — отмахнулась я. — Без этого никак. Ежели барин с нас мельницу спрашивает, то мы должны знать, что да как.

Гаврила тяжело вздохнул, но двинулся следом.

— Тогда вместе пойдем. Гляди под ноги, доски прогнившие могут быть.

Внутри мельницы было мрачно и сыровато. Еще бы! Столько времени с дырой в крыше стоять! Как тут еще птицы гнезд не навили. А еще разруха тут царила страшная! Все валялось где-как. Там сломано, тут треснуто, здесь раскурочено. Даже мысль мелькнула, а не проще ли будет новую мельницу поставить, чем эту чинить?

— Да, дела… — протянула я. И по сопению Гаврилы поняла, что тот со мной солидарен.

Лучи света пробивались сквозь дыру в крыше, освещая искалеченный механизм. Я осторожно ступала, обходя разбросанные обломки. Паутина серебрилась в солнечных лучах, цеплялась то за лицо, то за волосы, отчего у меня мураши по плечами бегать начинали. Ох, не любила я пауков!

— Да уж, — пробормотала я, разглядывая шестерни. — Половину деревянных зубцов выбило, часть сгнила. А вот эту железную часть можно восстановить.

— Это вал главный, — подал голос Гаврила. — Его я сам смогу выковать, коли потребуется.

Я склонилась над жерновами, осматривая их со всех сторон.

— Жернова целы, это хорошо. А вот колесо водяное... — я выглянула в пролом стены, где виднелось колесо. — Нужно будет разобрать, проверить каждую лопасть.

— Дарена, там балка ненадежная, — предупредил Гаврила, когда я направилась дальше. Та тянулась к другой части помещения, но по бокам прогнившие доски уж много где поотваливались.

О том меня Гаврила, видать, и предупредил, только поздновато. Балка затрещала громко, я закачалась, руками балансируя. В сторону-то тоже не ступишь. Гаврила ко мне потянулся даже, назад стащить, видать хотел, но балка опасно громкости прибавила.

— Стой, не двигайся, — рявкнул он так, что я коли б и хотела, после такой команды и шагу бы не ступила. Вот так голос.

Я застыла, опасливо оглядывая балку. Трещина впереди меня обозначилась. Я осторожно назад ступила, но спиной вперед-то по балке поди погуляй. Я, чай, не цирковая артистка. Соскользнула нога, равновесие тотчас испарилось, я замахала руками точно птичка.

Поспешила еще шажок назад сделать, но все бестолку. Полетела влево, в щербатый деревянный провал

Только и успела вскрикнуть да зажмуриться, уж готовая, что сейчас бок болью дернет. Но вместо твердых досок и острых щепок меня встретила железная хватка Гаврилы. В последний миг он подскочил, выбросил руки вперед и поймал меня прямо в воздухе.

Рывок, и мы уже заваливаемся в другую сторону. Стремительно так, что у меня перед глазами все помутнело. Гаврила, меня-то ухватив, и сам дернулся и едва не свалился в провал. Но успел развернуться всем телом, прижимая меня к груди, и мы грохнулись на относительно целый участок пола, он — спиной, я — сверху на него.

Удар был такой, что у меня дух вышибло. Глаза я открыла не сразу, а когда открыла — оказалась нос к носу с Гаврилой. Глядела прямо в карие его очи, настолько близко, что даже золотистые крапинки в них разглядеть сумела. Его борода щекотала мне щеку, а сердце его колотилось так сильно, что я чувствовала.

— Жива? — спросил он хрипло, не отрывая от меня взгляда.

— Ж-жива, — заикаясь, пробормотала я.

Мы лежали так, боясь шелохнуться, слушая, как потрескивают балки над нами. Его руки все еще крепко обнимали меня поперек спины, словно он боялся, что я вновь полечу куда-то. А я… Дурости в голову лезли только. Надо про мельницу думать, а мне вдруг тепло стало, что аж до щек добралось.

Наконец скрип утих, пыль осела, и Гаврила осторожно приподнялся, помогая мне встать. Я поспешно отстранилась, отряхивая юбку и стараясь не смотреть ему в глаза.

— Спасибо, — пробормотала глухо. Платок на голове поправила, а то вовсе сбился, все волосы наружу. Ой, увидь нас сейчас кто, точно бы судачить начали. Хорошо, если не в рупор рассказывать всему селу.

— Говорил же — небезопасно, — проворчал Гаврила, но голос его на сей раз был как-то помягче.

Я решилась взглянуть на него. Он стоял, потирая плечо, на котором, видимо, легла основная тяжесть при падении. На щеке у него виднелась царапина, а в бороде застряла щепка. Не думая, что делаю, я протянула руку и осторожно вытащила ее.

— Ты ушибся, — сказала тихо.

— Пустяки, — отмахнулся он, но глаз не отвел. Смотрел на меня так, будто впервые видел.

Я смутилась и отступила на шаг. Щепку отбросила, но пальцы точно прижгло.

Сходили на мельницу.

Я перемялась с носка на пятку, нарочито-деловито оглядывая пространство. Вот уж не думала, что меня-то такая ситуация смутит этаким образом. Но слишком давно я мужской теплоты не чуяла. Слишком давно меня никто не кидался спасать. А Гаврила еще, с его фундаментальным спокойствием, и вовсе с толку сбивал вечно. Хотелось его расшевелить, чисто из спортивного интересу.

Я чуть отвернулась, усмехнулась сама себе. Ну, Дарья-Светлана, вот так мысли у тебя в голове. Видать гормоны тела молодого заиграли.

Уж в себя придя, я снова на Гаврилу глянула.

— Спасибо тебе, правда, — теперь уж смущения во сне не осталось. Поглядела я на него с теплотой сердечной. Поклонилась чутка. Гаврила издал уже привычным ставший “хмф”.

— Пожалуйста. Но больше не лазай, куда не надобно.

— Постараюсь, но обещать не стану.

Еще один хмурый “хмф” стал мне ответом. Я ж руки в бока уперла, снова осмотрелась.

— Ладно, мне уже ясно, тут работы не на двоих, даже если ты силен, как три мужика. Тут артель нужна.

— Я это и без осмотра знал, — проворчал Гаврила. — Потому и удивился, что барин нас двоих послал.

— А я, кажется, понимаю, что задумал Александр Николаевич, — улыбнулась я. — Пойдем к нему, доложимся.

К барской усадьбе мы подошли, когда солнце уже клонилось к закату. По дороге особо не болтали, оба были в свои мысли погружены. Ну, вернее я-то о мельнице думала, стараясь не вспоминать, как Гаврила изволил меня словить. А сам кузнец и без того немногословен.

У крыльца стояла пара лошадей, запряженных в легкий экипаж — видно, гости у барина. Приказчик Семен Терентьевич нашелся тут же, он стоял рядом с конюхом, видать отдавал указания. Но заприметив нас, махнул ему рукой и зашагал в нашу сторону. Суетливо так, недовольно.

— Что ж вы в таком виде к барину? — зашипел он, под руки нас хватая и уводя в сторону от главного входа в усадьбу. — Это ж про него молва пойдет, что у него крестьяне себе позволяют заявляться на поклон без уважения!

Я только сейчас заметила, что вся перепачкалась в пыли и паутине, пока лазила по мельнице. Да и Гаврила выглядел не лучше. Да, неловко слегка, но мы ж не на поклон, мы по делу.

— Дело срочное, Семен Терентьевич, — ответила я. — Барин велел о мельнице доложить.

Приказчик пробурчал что-то неразборчивое, но все же повел нас через черный ход в дом, а после указал ждать в прихожей у кабинета.

— Тут обождите, — сказал он и исчез за дверью.

Я вздохнула. Да, вот как бывает, когда ты в крестьянском теле. Сиди, да жди, когда господа удосужатся тебе время выделить. Впрочем, и в прежнем мире в кабинет начальства так просто не попасть было.

Я принялась поправлять одежду. От пыли отряхнулась, паутинки поснимала.

— В волосах еще, — ворчливо указал Гаврила. А когда я не сумела ее отыскать, сам потянулся снять.

Это почему-то нас обоих снова смутило. Уж как школьники, ей-богу. Видать все после того разу. Непривычно тут в такой близости постороннему мужчине и женщине оказываться, вот и пыхтим теперь, почем зря. Ладно, пройдет со временем.

Ждать пришлось недолго. Вскоре дверь кабинета отворилась, и оттуда вышли двое мужчин в добротных сюртуках. Один высокий, с седеющими бакенбардами, второй помоложе, с аккуратной бородкой и острым взглядом. Они о чем-то оживленно беседовали с Александром Николаевичем.

— Так мы договорились, Александр? — спросил тот, что постарше. — К осени все будет готово?

— Непременно, Павел Игнатьевич, — ответил барин. — Я свое слово держу.

Я глаза потупила, чтобы взором с ними не меряться. Не положено.

Когда гости удалились, барин обратил внимание на нас.

— А, вот и вы! Что ж, проходите.

Мы зашли в кабинет и остановились напротив письменного стола. Я краем глаза заметила какой-то договор, но написан тот был витиеватым почерком, да еще и вверх тормашками, прочитать мне его не удалось. Хотя интересом тронуло.

Семена Терентьевича барин отпустил. Приказчик на меня покосился выходя, но ничего не сказал. В кабинете барин уселся за стол и посмотрел на нас с легкой усмешкой.

— Неужто уже справилась с мельницей, Дарья?

Я почтительно поклонилась.

Вот и начинается игра. То ли шахматы, то ли поддавки. Поди разбери. Одно лишь понятно, коли я тут победу не возьму, или хотя бы вничью не сыграю, так и останусь местной прачкой. Бесправной с блажными мыслями.

— Никак нет, Александр Николаевич, — я подняла взгляд и посмотрела прямо ему в глаза. Барин сидел опершись локтями на стол, взирал на меня с любопытствующим интересом. По всему выходило, что Гаврила интересовал его мало, иначе почему бы он его сперва не спросил? — Мы осмотрели мельницу и пришли доложить, что работы там на целую артель.

Барин чуть выгнул темную бровь. Приподнял голову, сложил руки перед собой и снова едва заметно дрогнул уголками губ.

— Вот как? И что же вы предлагаете?

Я набрала воздуха в грудь. Момент был решающий.

— Позвольте сказать, Александр Николаевич. Мельница в плачевном состоянии — дерево повалилось на крышу, механизм частью сломан, частью сгнил. Но... — я сделала паузу, — дело-то спешное. Урожай вот-вот поспеет, а молоть зерно будет нечем.

— Это я и сам знаю, — нетерпеливо проговорил барин. — К чему ведешь?

— К тому, что мастеровых все равно вызвать надобно, да не просто так, а с нашим присмотром. Гаврила в кузнечном деле смыслит, железные части сам может выковать. Лесорубы по уму разберут поваленное дерево. Плотники с деревянными частями подсобят. Жернова с первого взгляда целы, но лучше бы их осмотреть, когда там ходить можно будет. Полы сгнили, перестилать придется. А я... я помогу с механизмом разобраться, как собрать его правильно.

Барин фыркнул, голову чуть влево наклонил, будто бы получше ко мне взглядом примеряясь. Задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Ты хочешь сказать, что крепостная прачка разбирается в мельничных механизмах?

— Что хотела сказать, уж сказала, — твердо ответила ему. — Коли надобно, могу сперва на чертежах показать. Все равно их делать придется, чтобы работа ладно шла и все по плану.

Александр Николаевич перевел взгляд на Гаврилу:

— А ты что скажешь, кузнец?

— Правду говорит, — коротко ответил тот. — Одним нам не справиться, тут много рук надобно, чтобы управиться к сроку.

Барин откинулся на спинку кресла и неожиданно рассмеялся.

— А ты хитра, Дарья Никитишна! Я ведь специально вас туда послал — думал, станете выкручиваться, что никак ее починить нельзя. А ты все обернула так, что выходит — это я должен мастеровых нанять, а вы лишь присмотрите. Еще и сама требуешь, каких надобно.

Я опустила голову, скрывая улыбку. По улыбке его делала выводы, что гневаться барин не изволит.

— Каждый человек должен своим делом заниматься, — сообщила я спокойно. — Для того и есть мастера. А коли один все на себя взвалит, то каша получится, еще и непутевая.

Я все же посмотрела на него снова. И словно мы одни в этот миг оказались. Александр Николаевич точно вглубь меня заглядывал. И взором спрашивал — “да кто ж ты такая, прачка Дарья?”

А я тот взгляд держала с достоинством. Даже с вызовом. Пусть теперь сам разбирается, кто я.

Поскольку на сегодня час уж был поздний, а у барина еще дела намечались, решено было отложить прочие обсуждения до завтра.

— Да, не думал я, что все прям так завяжется, — задумчиво протянул Семен Терентьевич, провожая нас из дому. — Как же ты теперь выкручиваться станешь?

Мы шли все втроем, уж спускались по крыльцу служебного выхода.

— А что же мне выкручиваться? Есть работу, кою надобно сделать, — я плечами пожала. — Возьмем да сделаем. Тем более, что барин еще и подарок обещал, если все сладится.

Александр Николаевич и правда под конец разговора пообещал обдумать, сколько нам за работу выделить. И чего именно. Я-то и не знала, как тут с этим обстоит, но себе галочку поставила мысленную — разобраться.

И так легко сделалось после осмотра мельницы и этого разговора, точно гору с плеч сняла. Теперь я собой стать смогу, а не чужой судьбой прикрываться. Мне как воздух нужна была вся эта деятельная деятельность. Проектировать, продумывать, воплощать — это было в моей природе.

Стоило отдать судьбе должное, что она поселила меня именно сюда, к такому прогрессивному барину. А могло ведь и иначе сложиться. А ну как попала бы к какому-нибудь узурпатору, что и головы поднять не позволит, вот и сидела бы. Либо битая, либо прибитая… Голос новаторский, его-то поди приглуши.

Гаврила, по другую сторону от меня идущий, вздохнул по медвежьи. Я и на него покосилась. Да что они в самом деле так переживают?

— Сделает она… — Семен Терентьевич цыкнул языком. — Это тебе не картинку выдумки нарисовать мелком. Барин же с тебя чертежи потребует грамотные.

Я молча улыбнулась. Ну и пусть требует. Уж я-то ему начерчу, как надобно.

Тут, конечно, могут мысли возникнуть, откуда я все сие ведаю. Но мало ли чем меня озарило в последней беде? Да и народ, он такой, дай повод для сплетен, а они сами все придумают. Потому и решила я отпустить ситуацию. Барин на моей стороне, похоже. По крайней мере никакой угрозы я от него не ощущала. Интерес разве только. Да и самой уж любопытно стало, куда все это привести может.

Мы уже прошли барский двор, миновали конюшни, где лениво перекрикивались конюхи, готовившие лошадей на ночь. От свежего сена пахло так сладко, что я невольно замедлила шаг, вдыхая полной грудью. Хорошо-то как! Воздух здесь иной, не то что в моем времени — чистый, напоенный ароматами трав и цветов.

— Ты, все ж-таки, осторожней будь, — вдруг сказал Семен Терентьевич, глядя куда-то в сторону. — Барин-то он добрый, это, я погляжу, ты раскусила. Но и требовательный. Коли что не так выйдет...

— А чего ж ему не так выйти? — я с любопытством взглянула на приказчика. — Мы ж не одни делать станем. И Гаврила в механике смыслит.

Гаврила хмыкнул.

— Я в железе смыслю, не в механике, — проворчал он своим басом. — А тут дело тонкое.

— Вот-вот, — подхватил Семен Терентьевич. — Барин-то, он ученый. Книжки немецкие читает, про машины разные. А ты...

— А я что? — я вскинула подбородок. — Думаете, коли я баба, да еще и прачка, так в голове у меня пусто?

Приказчик закашлялся, явно подавив желание что покрепче высказать. А вот Гаврила снова бросил на меня один из тех своих взглядов, от коих нутро переворачивалось. Будто видел насквозь.

— Не в том дело, — продолжил приказчик. — Мало ли что привидится тебе в голове, уж к этому-то привыкли. А как до дела дойдет?

— А вот как дойдет, там и посмотрим, — мне словно вызов бросили снова. Спева Александр Николаевич, теперь вот Семен Терентьевич. Ну ничего, уж с мельницей-то я справлюсь, посмотрят еще.

Приказчик еще что-то повздыхал, Гаврила ему вторил угрюмым сопением. Я же налегке направилась в село.

— Доброго вечера, — попрощалась напоследок. Гаврила меня проводить дернулся, но я отмахнулась. Тут пройти-то всего ничего, да и людей еще на улице полно. А про нас с ним и так уж судачат.

В спину мне взгляды не то осуждающе, не то недоуменные впились. Ну и пусть. Я ж блажная. Аж веселость какая-то неуемная проснулась. Не хватало еще обернуться и язык этим двоим смурным сопунам показать. Но я сдержалась. Но мысли этой улыбнулась.

По селу пока шла, решила, что по пути как раз дом Виталины, может, с ней поговорить удастся, чтоб без лишних ушей. Уж очень мне захотелось поболтать с тем, кто меня осуждать и отговаривать не пытается.

Но уже на подходе к дому подружницы, поняла — что-то не то.

Виталинка сидела на лавочке под окном. С ней рядом — маменька, обнимает, по голове гладит. А Витка плачет, платком слезы утирает. С головы его даже стащила, коса растрепалась.

Я недоуменно поспешила к ним.

— Вита? — позвала ее через заборчик. Та голову вскинула, меня углядела и еще шибче плачем зашлась. Маменька ее снова утешать взялась.

Меня холодом пронзило. Если при моем появлении она еще больше плачем зашлась, значит моя вина в том есть? Али превратно себе толкую?

Как бы то ни было, маменька меня прочь гнать не торопилась, потому я поспешила к калитке, толкнула ее, а после по тропочке прямо к девице.

Что ж такое случилось?

— Витушка, что случилось-то? — спросила я, опускаясь на лавку рядом с ней.

Виталина только громче зарыдала, уткнувшись в платок. Евдокия Степановна, маменька ее, погладила дочу по спине и посмотрела на меня с горестным вздохом.

— Сердце девичье разбилось, — пояснила она. — Ты уж утешь ее, Дарена. Может, тебя послушает.

Я кивнула, хотя и не шибко понимала, в чем тут дело. Но Евдокия Степановна, показалось мне, что даже с каким-то облегчением, поднялась и ушла в дом. Я приобняла девчоночку за плечи.

— Вита, ну что стряслось-то? Кто тебя обидел?

Виталина подняла на меня заплаканное лицо. Глаза ее, обычно ясные да веселые, сейчас покраснели и опухли от слез.

— Сваты приходили, — всхлипнула она. — К Матрене Филипповой. От Кузьмы.

— От какого еще Кузьмы? — не поняла я.

— Да с кухни который! — всплеснула руками Виталина, точно это очевидно было, а я глупости спрашиваю. — Ну, тот, что хлеб печет у барина. Молодой, да статный такой. Помнишь, на Троицу с нами хороводы водил?

Я смутно припомнила широкоплечего парня с кудрявой шевелюрой. А после смекнула, что о нем-то Витка и говаривала уж прежде с этаким придыханием. Тот тоже, как мимо прачечной ходил, все ее глазами выслеживал, улыбки дарил. А теперь что, стало быть, к другой сватов отправил?

— Ты из-за этого так убиваешься? — осторожно спросила я. — Приглянулся он тебе?

Виталинка горестно кивнула, вытирая слезы.

— Еще как приглянулся! Третий месяц уж встречаемся украдкой, — вот тут я едва рот не раскрыла. Это Витка-то? Тайком? Да, плохо я пока ее знаю, видать. — Он мне и цветы полевые носил, и яблоки из барского сада. Говорил, что я девка ему по сердцу... А теперь вон как вышло! — и она снова залилась слезами.

— Погоди, Вита, — я пыталась разобраться. — Если между вами все ладно было, чего ж он к другой сватов заслал?

— Сам-то он, может, и не хотел, — всхлипнула Виталина. — Да только родичи его всем заправляют. Матрена-то из семьи зажиточной, у отца ее хозяйство ого-го. А я что? Маменька да братец малой. Приданое всяк беднее будет.

Я задумалась. Как-то дурно выходит, и правда.

— А сам Кузьма? Что говорит?

— Да как я узнаю? — вздохнула подруга. — Сегодня только о сватах прознала, а к нему не побегу же! Не по-девичьи это, да и людей постыжусь. А он... он, верно, и не подойдет теперь. Раз уж сваты к Матрене ходили — значит, все решено.

Я погладила ее по растрепавшейся косе.

— Не плачь, Витушка. Может, все не так, как кажется. Ежели он тебя любит, то и свататься должен к тебе, а не к этой... как ее...

— Матрене, — хлюпнула носом подруга.

— Вот-вот, к Матрене этой. А ежели не любит, так и плакать о нем нечего.

Но мои слова только усилили плач страдалицы.

— Ох, Даренушка, легко тебе говорить! А как же мне теперь? Я ж его всем сердцем полюбила. Коли ты любила хоть раз, то поймешь.

Я вздохнула. В своей прошлой жизни любила ли? Да, пожалуй, думала, что любила. Как и многие — до первой серьезной ссоры. Но как объяснить это Виталине? Для нее любовь — это на всю жизнь, как в сказке.

— Давай-ка вот что, — решилась я. — Утри слезы и спать ложись. А я завтра разведаю, что к чему. И не нужно, чтобы весь двор видел твои красные глаза.

— Да как разведаешь? — недоверчиво спросила Виталина.

— А вот это уж моя забота, — улыбнулась я хитро.

Виталина вытерла слезы и посмотрела на меня с надеждой.

— Правда разузнаешь?

— Правда-правда. А теперь марш отдыхать! Завтра работы полон день, да и мне еще с мельницей возиться. Вот прачечной свидимся и все расскажу. Утром не жди меня на дороге.

Я еще немного посидела с Виталиной, утешая ее как могла, а после отправилась домой. В голове уже созрел план. Семен Терентьевич, как приказчик, всегда знал обо всех сватовствах — ведь крепостные без его ведома и жениться-то не могли.

Спозаранку я к нему и отправилась.

Семен Терентьевич, как я и рассчитывала, был ранней пташкой. Я застала его во дворе усадьбы, где он отдавал указания конюхам.

— Доброго утра, Семен Терентьевич, — поклонилась я.

Он обернулся, удивленно приподняв брови.

— И тебе доброго, Дарена. Что-то ты рано. Неужто с мельницей какие мысли пришли?

— Это после обеда, — я головой покачала. — Есть еще другое дело... личного характера.

Приказчик отослал конюхов и повернулся ко мне.

— Ну, говори, что за дело такое, — а у самого в хитрых глазах уже интерес плещется. Да, вот вроде приказчик человек серьезный и строгий, а вон у самого как очи заблистали, когда интригой пахнуло.

Я приняла смиренно-несчастный вид, думала еще белы рученьки заломить, но решила, что это уже слишком.

— Правда ли, что вчера сваты от Кузьмы к Матрене Филипповой ходили?

Семен Терентьевич моргнул разок, кхекнул, явно раздосадованный моим вопросом. Ждал чего другого?

— А тебе-то что за печаль? Аль сама на пекаря виды имеешь?

— Не я, — покачала головой, сохранять театральную драму становилось тяжко. Хоть бы и репетировала в уме, как упрашивать его стану. Все ж не мое это. Выдохнула, и уже спокойнее ответила, по деловому: — Подружка моя, Виталина. Она по нем сохнет, а тут новость такая — вот и льет слезы.

— А-а-а, — протянул приказчик с пониманием, — вон оно что. Ну, сваты и впрямь были. Только не от Кузьмы.

— Как не от Кузьмы? — я не смогла скрыть удивления.

— От семьи его. Но не по Кузьме, а по его старшему брату, Фоме. Он в городе служил, недавно вернулся. Вот ему и присмотрели невесту.

У меня от сердца отлегло. Значит, Виталина зря убивалась!

— А сам Кузьма? Он, стало быть, еще свободен?

Приказчик усмехнулся.

— Свободен-то свободен, да только долго ли? Парень видный, работящий. Мать его уж и для него невесту приглядывает, все ко мне с пирогами захаживает, чтобы получше подсказал.

Я закусила губу. Надо было действовать быстрее, пока матушка Кузьмы не увела его от Виталины.

— Семен Терентьевич, а скажите... — я сделала вид, будто смущаюсь, — а ведь Виталина хорошая девка, правда? Работящая, скромная. И собой пригожая.

Приказчик прищурился.

— К чему клонишь, Дарена?

— Да все к тому же, — ой, была-не была. Ну их, все эти полунамеки. — Кузьма Витку мою привечает, цветы ей носит. И ей он люб. Так отчего бы им не сойтись? А свадьба в имении — оно ж и барину прибыль.

Семен Терентьевич задумчиво потер подбородок.

— Хм, может и так... Только сдается мне, мать Кузьмина зажиточную невесту хочет. А у Витки твоей приданого-то — кот наплакал.

— Зато руки золотые, — возразила я. — И нрав ласковый. А как она за меня вступилась перед всем народом? Коли за подругу горой, то какой верной женой любимому мужу станет? Да и барин, может, не поскупится на приданое, коли у нас с мельницей сладится. Я бы замолвила словечко.

Приказчик хмыкнул.

— Ловкая ты, Дарена. Все продумала, гляжу. А что мне с того будет, коли я похлопочу о твоей подружке?

Я едва не поперхнулась. Вот оно что! Семен Терентьевич хочет выгоду из этого извлечь. Ну приказчик! Хотя, наверное, я бы и разочаровалась в нем, коли б о том речь не зашла.

— А что бы вы хотели? — осторожно уточнила я.

Он усмехнулся.

— Да ничего особенного. Просто когда барин тебе за мельницу отблагодарит — не забудь и про меня. Я ведь тоже мог бы возразить против твоей затеи, а не стал. Так что... по-доброму-то мы с тобой квиты будем, коли я за твою Витку похлопочу, а ты потом и обо мне не забудешь при деле.

Я с облегчением выдохнула. Так вот в чем дело! Семен Терентьевич просто хотел убедиться, что и он что-то получит от нашего успеха с мельницей.

— Договорились, — кивнула я. — Так что насчет Кузьмы и Виталины?

— Ладно, — приказчик рукой махнул. — Потолкую с Кузьмой, да и матушке его намекну, что барин нашу Виталину отличает, приданое может хорошее даст. Там глядишь, и сладится дело.

— Спасибо вам, Семен Терентьевич! — я не смогла сдержать радостной улыбки.

— Да чего там, — отмахнулся он. — Сама потом Витке своей объяснишь, что к чему. Но пусть пока не радуется особо — всякое случиться может.

— Конечно-конечно, — заверила я его.

— Тебе в прачечную-то не пора?

Я поклонилась и поспешила по работе. А сама мысленно руки потирала. Лишь бы все ладно прошло! Вот и еще одна причина с мельницей все как следует устроить!

В прачечную я поспешала в приподнятом настроении. Пусть даже и придется держать в уме долг перед Семеном Терентьевичем, но все одно — радость от Виталининого будущего счастья сердце мое наполняла прямо солнечным светом. Понятное дело, что еще не все наверняка слажено, но теперь явно шансов у моей подружки куда боле, чем прежде.

Работа в прачечной шла своим чередом. Я в кои веки появилась даже чуть раньше положенного, чем заслужила одобрительный кивок от прачечной старшой, Матрены Кузьминичны. Старуха была строга, но справедлива. За дело ругала, за старание хвалила. Правда, лишь взглядом да скупым кивком, но и то хорошо.

— А ты чего такая довольная? — шепнула мне Глашка, тощая белобрысая девица, подавая охапку мокрого белья. — Виталина с утра чуть не плачет, а тебя, гляжу, распирает. Небось ее горе — твоя радость.

— Язык-то прикуси, — шикнула я, принимая стопку. Говорить о Виталининых делах при всех не собиралась. А Глашка, так и вовсе первая сплетница на селе, только дай ей повод языком помолоть.

Но Глашка не унималась.

— Поди, опять со своими чудачествами к барину бегала, — хихикнула она. — Все грезишь вольную получить?

Я зубы стиснула и промолчала. Спорить с дурой — себя не уважать.

— Ну и молчи, молчи, — обиделась Глашка. — А только болтают, что тебя барин к мельнице приставил. Вот смеху-то! Баба, и такое дело!

— А ты бабу синонимом глупости-то не делай. По себе не суди, — вырвалось у меня. Еще и слово пристроилось такое не крестьянское. Ай, ну и пусть. — Я может, и другому обучена.

Глашка аж задохнулась от возмущения. А я, схватив белье, поспешила к веревкам. Тьфу, не удержалась! Зато злость выплеснула, а то пристала ведь!

Как назло нас с Витой сегодня в разные задачи поставили. Она за глажку взялась, в соседнем помещении. Потому свидеться удалось только к обеду.

Подружка выглядела все такой же печальной, хоть и не плакала уже. Она лишь иногда тяжко вздыхала, отчего мне так и хотелось поскорей обрадовать ее. Но я решила обождать обеденного перерыва, когда сможем поговорить без лишних ушей.

— Ну что, Вита? — мы наконец устроились под старой ивой у ручья с нехитрой снедью на салфеточке. — Так и будешь убиваться?

Она пожала плечами, поковыряла корочку хлеба. Видать, не шибко надеялась, что я и правда чем помочь смогу. А я-то думала, она расспрашивать станет, что да как мне удалось.

— А что мне остается? Не пойду ведь я сама к нему... Да и не о чем теперь говорить.

Я загадочно улыбнулась.

— А вот и есть о чем. Ты ешь давай, а я пока расскажу кой-чего интересного.

Виталина подняла на меня покрасневшие глаза.

— Ты что, узнала что-то? Говори скорей! Только не шути, Даренка.

Я оглянулась — не слышит ли кто, хоть и знала, что остальные прачки разбрелись кто куда. Кто домой на обед побежал, кто с другими девками под навесом устроился. Кто в людскую ушел.

— Сватались-то не от Кузьмы вовсе, — сообщила я негромко, точно мы заговорщицы какие. Еще и склонилась поближе к Вите. — А от брата его старшего, Фомы. Тот в городе жил, а сейчас вот вернулся.

Виталина даже ложку выронила, меня за руку ухватила.

— Да ну! Не может того быть!

— Может-может. Я сама у Семена Терентьевича выведала. К тому ж, мы с ним сговорились кое о чем...

— О чем еще? — Виталинка вся вперед подалась. В глазах — надежда плещется. — Дарена, не томи!

Я улыбнулась. Впервой за весь день на лице девчушки появились краски, глаза заблестели.

— Семен Терентьевич обещал поговорить и с Кузьмой, и с матушкой его. Намекнуть, что ты девка пригожая, работящая. И что барин, ежели дело сладится с мельницей, может и приданым тебя одарить.

Виталина всплеснула руками.

— Какое такое приданое? Откуда?

— А это уж моя забота, — подмигнула я. — Барин мне вроде как награду обещал, коли мельница заработает. Вот я и поделюсь. Что мне, жалко для подруги? Ты меня сколько поддерживала. И вступиться не струсила перед Микулой.

— Ой, Дарена! — Виталина бросилась мне на шею. — Ну что за человек ты! Столько для меня делаешь!

— Да будет тебе, — я чуть смущенно высвободилась из ее объятий. — Подруги же мы. Вот только Семен Терентьевич сказал, чтоб ты покамест не радовалась шибко. Мало ли что случиться может. Может, Кузьма твой и вправду на другую заглядывается?

— Нет! — Виталина решительно мотнула головой. — Он же мне намедни говорил, что хочет со мной жизнь связать. Только мать его все против. Мы, мол, бедны, и брать от нас нечего.

— Ну вот, значит, коли мать уговорить, то все и сладится, — я поднялась, отряхивая юбку. — Давай-ка заканчивай обед, и снова за работу. А я после прачечной к барину пойду, насчет мельницы.

— Удачи тебе, Дарена, — Виталина светилась от счастья. — И спасибо тебе, от всей души!

Остаток дня пролетел как один миг. Я все думала о том, что предстоит говорить с барином, как объяснять ему свои идеи по мельнице. Наконец, когда последняя рубаха была развешана сушиться, старшая отпустила нас.

Простившись с Виталиной, я поспешила к барскому дому. Теперь, когда для подруги все устроилось, можно было сосредоточиться на главном — мельнице. Ведь от нее теперь зависело не только мое будущее, но и Виталинино счастье.

Только отойдя от прачечной я встретила Гаврилу. Совсем позабыла, что он меня провожать намеревался. А сам он, видать, тоже только что освободился — рубаха была чистая, волосы приглажены, но борода все равно топорщилась рыжим огнем.

— Ну что, готова? — пробасил он уж привычно-спокойственно. Глядит прямо, брови хмурены. Но теперь-то я знала, что он завсегда такой.

— А что тут готовиться? — усмехнулась я. Все они, видать, боялись, как я с чертежами обращаться стану. Как их вовсе создавать намерена, будучи прачкой. А я и не переживала. Главное механизм как следует продумать. Я его, конечно, разглядеть-то успела, но все ж опыт по мельницам у меня будет впервой.

Гаврила только головой покачал, да бородой шевельнул. Видать, губы поджал недовольно.

Ну да ничего, скоро все вы малех очухаетесь. Боле свои навыки я сдерживать не собиралась. И будь, что будет.

Мы подошли к служебному ходу в барском доме. Я уж смекнула, что через главный частить не стоит.

Семен Терентьевич встретил нас у самого порога. Вид у него был недовольный, будто кислого хлебнул.

— Ну наконец-то! — проворчал он, оглядывая нас с ног до головы. — Я уж думал, вы до ночи тянуть станете. У меня, значит, дел других и нету, как с вами возиться?

— Сказано было — прийти после работы, — пожала я плечами, — вот мы и пришли.

— После работы, после работы, — передразнил приказчик раздраженно. Вот, видать, человек-настроение. Что-то не задалось у него днем? Утром-то вроде нормальный был. — А время-то какое? Ужин скоро. Александр Николаевич с сестрицей трапезничать будет, а вы тут со своими затеями.

— Сами звали, — буркнул из-за моей спины Гаврила.

Приказчик только рукой махнул.

— Ладно, пойдемте уж. Барин в кабинете ждет. И, Дарена, ты это... поаккуратней в разговоре-то. Не забывайся.

Я усмехнулась. Вот вечно они меня одергивают, будто я какая невоспитанная. А сами потом удивляются, что из меня порой словечки выскакивают не по-крестьянски.

Да любому бы надоело! Я уж и так мыслям течь позволяю, как ежели и сама бы крестьянкой росла, да и в слух так же молвлю. Спасибо памяти сего тела. Иначе б меня точно куда-нибудь бы сдали. Попробуй, поди, постоянно за языком следить и не позволять привычной благовоспитанной и заумной местами речи наружу носу не казать. А так само выходит. Правда все равно замечать за собой стала, что как привычного прежнему миру касаюсь, то и думать иначе хочется.

— Само собой, Семен Терентьевич, — кивнула я покладисто.

Семен Терентьевич покачал головой и повел нас через дом. Мы прошли мимо парадной залы, поднялись по лестнице на второй этаж. Путь мне уже казался почти привычным. И вправду же, зачастила. Другие-то крестьяне и вовсе могут за всю жизнь в барский дом не попасть. Я уже как на работу сюда шастаю.

— Стучите и входите, — кивнул приказчик на дверь в конце коридора. — А мне еще работы по горло. Расчеты за неделю закончить надо, а то барин осерчает.

И не дожидаясь нашего ответа, двинул прочь по коридору, бормоча что-то о странных барских причудах и о том, что баба с чертежами — это уж совсем ни в какие ворота.

Я переглянулась с Гаврилой. Тот нахмурился, но кивнул на дверь, мол, давай, стучи.

Я расправила плечи, поправила платок, пригладила выбившуюся из-под него прядку, и только потом решительно постучала.

— Войдите! — раздался голос барина.

Я толкнула дверь и переступила порог. Александр Николаевич по своему обыкновению сидел за столом с кипой бумаг.

— А, мои умельцы! — он отложил перо и поднялся нам навстречу, улыбаясь своей елейной улыбкой. — Проходите, не стесняйтесь. Гаврила, ты можешь сесть вон там, — он указал на кресло у стены. — А тебе, Дарья, лучше здесь устроиться, — барин указал на стул подле стола. — Сейчас мы и поглядим, на что ты горазда.

Я присела на краешек стула, сложив руки на коленях.

— Вот, — барин придвинул ко мне лист бумаги и карандаш. — Давай, рисуй мне свою задумку. Как мельницу чинить собираешься.

Я взглянула на лист — он был размером с мою ладонь, не больше. Карандаш тоже был невеликий, хоть и остро заточенный.

— Александр Николаевич, вы меня уж простите за дерзость, — начала я осторожно, — да только как же я на таком клочке всю мельницу изображу с механизмом?

Барин поднял брови.

— А тебе что, больше места надо?

— Так мельница, она большая, — пожала я плечами. — Механизм сложный. Кабы я игрушку какую рисовала, то и этого бы хватило. А тут такое дело...

Гаврила за моей спиной шумно выдохнул. Видать, испугался, что я барина прогневлю. Но тот, на удивление, не рассердился, а только с большим интересом на меня глянул.

— Ты что, чертежи рисовать умеешь? — спросил он.

— Я же не знаю, как это у господ называется, — я скромно потупилась. — Но ежели потребно все точно изобразить, чтоб по рисунку работать можно было, то да, умею.

Александр Николаевич переглянулся с Гаврилой, и я заметила в его взгляде все растущий интерес.

— И что тебе для этого нужно? — спросил он.

— Ну... — я задумалась, словно вспоминая. Ну не стану ж называть инструменты нужные прямо в лоб? — Лист бумаги большой. Стол ровный... А, и еще та штука, — я показала руками круг, — которой круги ровные рисуют. И та, что углы меряет.

— Циркуль и транспортир? — барин уже не скрывал удивления. Брови на лице молодом вверх дернулись. А несколько прядок с челки на лоб упало.

— Не знаю, как оно называется, — я нарочито пожала плечами. Даже забавно это все было.

Александр Николаевич посмотрел на меня с явным сомнением. В голове у него ну точно не вязалось ожидаемое с действительным. Но все ж он поднялся и подошел к шкафу, отпер его маленьким ключом и достал сверху деревянный ящик. Внутри оказался целый набор инструментов — тут были и циркули разных размеров, и линейки, и транспортиры, и еще какие-то приборы, названий которых я даже не знала.

— Вот, — сказал барин, ставя ящик на стол. — А для чертежа...

Он подошел к другому шкафу и извлек большой лист плотной бумаги.

— Сойдет? — спросил он, расстилая его передо мной.

— Отлично, — кивнула я. — Только вот...

— Что еще? — барина явно забавляла ситуация.

— Простите, барин, но на коленках мне не нарисовать, — я смущенно улыбнулась. — Может, стол какой найдется?

Александр Николаевич оглядел свой кабинет. Его стол был завален бумагами, а других подходящих здесь не имелось.

— Пожалуй, нам лучше перейти в библиотеку, — сказал он после паузы. — Пойдемте.

Мы с Гаврилой поднялись и последовали за барином. Дверь в конце коридора вела в просторную комнату, чтобы уставлена книжными стеллажами. У окна имелась и пара мягких кресел и рабочий стол со стульями. Тут было светло и просторно, в самый раз для работы.

— Вот, — Александр Николаевич расстелил лист бумаги на столе и закрепил его по углам. — Теперь у тебя есть все необходимое. Давай, покажи, что умеешь.

Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Гаврила встал рядом, и оба уставились на меня выжидающе.

Я глубоко вдохнула. Ну, Дарена, думаю, пришло время показать, на что ты способна. Взяла в руки карандаш, оглядела инструменты, выбрала самый подходящий циркуль и примерилась к бумаге.

Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как муха о стекло бьется. Барин и Гаврила, казалось, даже дышать перестали, наблюдая за мной.

И я начала чертить.

Первые минуты работать было чутка нервозно. Уж больно остро ощущались взгляды обоих мужчин. Впрочем, всякий раз, берясь за такую работу, я всегда выпадала из реальности. Мозг автоматически переключался в режим "делай", и все сомнения отступали. Словно кто-то другой водил моей рукой.

Так и теперь вышло.

Начала я с того, что расчертила лист на квадраты — чтобы масштаб выдержать. Заметила, как барин подался вперед с явным интересом.

— Это для чего? — не выдержал он.

— Чтоб все ровно было, Александр Николаевич, — я даже не подняла головы. — Каждый квадратик — это сажень по жизни выходит.

Я принялась набрасывать общий контур мельницы — точно такой, как видела вчера. Сначала каркас, потом основание, крышу. Рисовала быстро и схематично, но при том, уверенно, словно всю жизнь чертежи делала.

Так-то в общем-то оно и было. Поди сдай проект новой раздаточной линии, не расчетрив ее вдоль и поперек.

— Гаврила, — вдруг сказал барин, — ты когда-нибудь видел, чтобы кто-то так рисовал?

Гаврила кашлянул.

— Не доводилось, — хрипло ответил он.

Александр Николаевич обошел стол и встал по другую сторону, глядя на меня в упор.

— И где ж ты этакому обучилась, Дарена?

Я подняла глаза, встретившись с его испытующим взглядом. Выдержала, хотя он точно камни мне на плечи оным накладывал. Хорошо еще, что я сидела при этом.

— Говорят, Бог дал, — ответила, вложив в голос всю крестьянскую простодушность, на какую была способна. — Всегда что угодно нарисовать могла, прям как вижу. А чертить... — я запнулась, подбирая слова, — да вот как после горячки было, так сны разные снились. И видела я во сне, как такое рисовать.

Барин прищурился, явно сомневаясь. Он ведь образованный человек, не какой-нибудь деревенский увалень. Поверит ли, что сон научил крепостную инженерным чертежам?

Я б точно не поверила.

— Продолжай, — только и сказал он. Но появилась в его взоре уж совсем иная острота.

Я вернулась к работе, стараясь не думать о том, как странно все это выглядит со стороны. Вычертила с помощью циркуля большое колесо, которое вода крутит, потом вал, шестеренки. Руки помнили, как это делается — пусть даже последний раз я держала в руках чертежные инструменты лет пятнадцать назад. А в этом теле и вовсе сего не было.

Гаврила подошел ближе, теперь нависая над плечом. Теплый такой, что меня аж обдало. И странно яблоками пахнуло. Впрочем его приближение почему-то меня слегка успокоило. Странное дело.

— Смотри-ка, — пробормотал он. — Тут ось-то сместилась. Я и не приметил.

— Верно, — кивнула я, добавляя пометку на чертеже. — И крепление разболталось. Вот тут, видишь? — я указала карандашом на точку соединения. — Его надо будет заново сделать.

Я так увлеклась, что даже забыла, что говорю с кузнецом на равных, будто он мой коллега по проекту. Александр Николаевич сделал шаг к стеллажу и оперся на него, внимательно наблюдая за нами.

Я продолжала чертить, добавляя детали. Большое водяное колесо, система передач, жернова... И при этом делала пометки, указывая, что нужно заменить, а что можно оставить. Писала как можно короче, печатными буквами, надеясь, что всякие “яти” в этих словах не надобны.

Впрочем, когда крестьянка впринципе знает буквы и цифры, коих знать не должна, правильность письма, думаю, в последнюю очередь будет волновать окружающих.

— Вот тут, — я очертила механизм подъема заслонки, — все проржавело. Надо новый сделать. А тут, — карандаш скользнул к системе шестерен, — если поставить зубчики чуть под другим углом, то и молоть сподручней будет.

Я вдруг поймала себя на мысли, что говорю умные слова вслух, и запнулась. Обернулась — и наткнулась на взгляд барина. Темно-карие глаза смотрели непроницаемо, словно он решал какую-то сложную задачку в уме.

— Ну что? — спросила я, пытаясь изобразить обычную крестьянку. — Худо вышло?

— Напротив, — медленно ответил Александр Николаевич. — До того хорошо, что мне интересно, не обучал ли тебя кто-то.

— Да кто ж ее обучит? — вмешался Гаврила, и я была ему благодарна. — У нас в селе грамотных не водится, кроме вашего дому.

Кажется, кузнец и сам готов был в затылке чесать, глядя на результат моих трудов.

— Я сирота, Александр Николаевич, — поддержала я кузнеца. — Мамка моя тоже прачкой была. Где ж мне учиться? Это уж Бог, видать, меня умом одарил. — Я стыдливо опустила глаза, надеясь, что выгляжу достаточно смиренно.

Понимала, что все это до ужаса рискованно. Что все непонятное в эти времена запрещали, изгоняли и с лица земли русской стирали в основном. Я-то и вовсе не человек ученый с именем громким. Но ведь почву прощупала сперва. Не должен барин меня под плаху отослать.

Я подняла на него взгляд. Александр Николаевич на меня в ответ уставился. Какое-то время молча мы мерились, но потом он взглянул на Гаврилу, и снова на меня, уже мимолетно. Подумал и кивнул, словно принимая какое-то решение.

— Ну что ж, — он снова скрестил руки на груди. — Продолжай. Я хочу видеть весь чертеж.

Я с облегчением вернулась к работе. В течение следующего получаса я методично прорисовывала все детали мельницы, те, что смогла разглядеть, и те, что по моему разумению там должны были находиться. Иногда Гаврила подсказывал что-то — несколько раз он даже брал у меня карандаш и поправлял какие-то мелочи, которые я описала неверно.

Странно, но казалось, будто мы работали вместе всегда. Я даже не заметила, как Александр Николаевич опустился в кресло, наблюдая за нами издалека.

Когда солнце начало клониться к закату, я наконец выпрямилась и облегченно выдохнула. Чертеж был готов — со всеми пометками и деталями.

— Вот, — я отложила карандаш. — Ежели по этому рисунку делать, то мельница снова заработает, да еще и лучше прежнего.

Александр Николаевич торопливо поднялся. Гаврила отступил от стола, давая барину возможность рассмотреть чертеж.

Барин долго разглядывал мою работу, водя пальцем по линиям, вчитываясь в пометки, сверяясь с каким-то внутренним знанием. Наконец он поднял голову и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Скажи-ка мне, Дарена, — голос его был тих, но тверд. — Кто ты на самом деле?

Сердце мое дрогнуло. Вот она, расплата за хвастовство! Я решила прикинуться еще более наивной.

— Как кто? Прачка ваша, Александр Николаевич, — я даже голову склонила. — Я ж с детства тут, вы меня, может, и не помните, а я-то помню, как вы в село наведывались, когда еще батюшка ваш жив был.

Выражение лица барина стало еще более задумчивым. Он переглянулся с Гаврилой.

— У нее талант, барин, — сказал кузнец с неожиданной твердостью. Мне даже чуть странно показалось, что он так меня выгораживает. — Мозги ясные. Что ж теперь, талант-то прятать?

Александр Николаевич помолчал, затем кивнул.

— Сдается мне, Гаврила, что ты прав, — сказал он спокойно. — У нашей Дарены и в самом деле необычный талант. Что ж, тем лучше для всех.

Он повернулся ко мне.

— Мы в понедельник начнем работу над мельницей. За день я просмотрю твои... как ты их назвала? Чертежи? — в глазах его мелькнула усмешка. — А ты пока подумай, кого из мужиков стоит привлечь к работе. Такое дело в одиночку не осилить. Лесорубов я привезу, к сроку будут здесь.

— Да, Александр Николаевич, — я с облегчением выдохнула. Гроза миновала! — Все сделаем, как вы велите.

Барин сделал знак Гавриле, и тот подошел к нему. Они о чем-то тихо переговорили, пока я собирала инструменты. Затем Александр Николаевич хлопнул кузнеца по плечу и повернулся ко мне.

— Можешь идти, Дарена. А чертеж оставь, я еще посмотрю.

Я поклонилась и двинулась к двери. Краем глаза заметила, как Гаврила с сомнением посмотрел на барина, но тот кивнул, мол, иди.

Выйдя в коридор, я перевела дух. Кажется, пронесло. Но что теперь? Барин явно заподозрил неладное. Надо быть осторожнее. Или... а может, и не надо? Может, стоит хотя бы ему приоткрыть правду? Но нет, что за глупые мысли...

Я спустилась по лестнице, чувствуя странную смесь тревоги и удовлетворения. Еще никогда после попадания в это время я не ощущала себя настолько в своей стихии. Но вместе с тем никогда не была так близка к разоблачению.

Что ж, теперь только время покажет, как все обернется.

Во дворе уже смеркалось. Я потянулась, разминая затекшие плечи. От долгого сидения в одной позе спину ломило, но на душе было легко, будто груз какой с плеч сняла. Пусть барин и заподозрил что неладное, но вроде бы все обошлось.

Я уже собралась было домой, когда на крыльце позади послышались тяжелые шаги. Обернувшись, увидела Гаврилу. Он спускался, щурясь на закатное солнце.

— Уходишь уже? — спросил он, остановившись рядом.

— А что мне тут делать? — пожала я плечами. — Время-то уже позднее.

Гаврила почесал бороду, словно решаясь на что-то, а потом сказал:

— Пойдем, провожу. Негоже девке одной по сумеркам шастать.

Я хотела было сказать, что не боюсь, но вспомнила про Микулу и кивнула. Мы зашагали прочь от усадьбы, молча, пока не оказались на дороге, ведущей к селу. Никого вокруг не было — только звуки затихающего дня: стрекот кузнечиков, шелест листвы, где-то вдалеке собачий лай.

— Так кто ты такая? — вдруг прямо спросил Гаврила.

Я споткнулась от неожиданности.

— Ты о чем?

— Сама знаешь, — он остановился и повернулся ко мне. В сумерках его лицо казалось суровым, почти грозным. Глаза только поблескивали. — Видел я, как ты чертила. Это не талант. Этому учат в господских домах.

Я сглотнула вставший в горле ком. Вот и попалась.

— Да с чего ты взял? — попыталась отшутиться, но даже сама смекнула, что выходит уж больно натянуто. — Может, я и впрямь от Бога такой дар имею.

Гаврила покачал головой. “Хмф” его снова прозвучал сердито.

— Не юли, — осадил своим басом твердым. — Я не глупее барина, хоть и неученый. Господские чертежи в руках держал, когда для них железо ковал. И вижу, что ты не простая прачка. Может, беглая чья? От господ своих сбежала да у нас схоронилась?

Я опешила от такого предположения. Беглая? Гаврила думает, что я беглая крепостная от каких-то других господ?

— Да ты что?! — воскликнула я. — Какая еще беглая? Тут вся деревня знает, что я Дарена, дочь Никитки, что всю жизнь на барина стирала!

— А до горячки-то какая была, когда супружник твой жив был? — прищурился Гаврила. — Вот я и думаю... Какие б чудачества ты ни выкидывала, а разумом, уж прости, не блистала. Я ж тебя даже не узнал сперва, когда ты ко мне в первый раз в кузню заявилась. Держалась-то вовсе иначе, чем прежде, пусть бы и видел я тебя не часто. А теперь вдруг и машины выдумываешь, и чертежи рисуешь, и речь у тебя местами не по-нашему выходит.

Я прикусила губу. Ах, какая же я дура! Надо было тише себя вести! Но нет, решила выпендриться...

— Сам говоришь, что все до горячки. Уж сколько я всем говорила, что опосля последнего купания в речки, точно по новому голова заработала.

— Опять юлишь.

— Ой, ну тебя, — чуть раздраженно фыркнула я, хотя у самой поджилки все стянуло. — Что, теперь все это барину расскажешь?

Гаврила задумчиво поскреб бороду.

— А что рассказывать-то? Догадки одни. Да и ладно бы ты для худого дела свои умения применяла. А так... может, и на пользу все выйдет.

Я немного расслабилась. Кажется, кузнец не собирался меня выдавать... во всяком случае, пока.

— Тут вот еще одна закавыка выходит, — продолжил он, когда мы снова двинулись по дороге. — Барину-то нашему сейчас нельзя оплошать. И с мельницей в том числе.

— Это почему?

— Слыхала про Шаховского? — Гаврила покосился на меня. — Ну, помещика соседнего?

Я покачала головой. Кажется, до горячки Дарена не особо интересовалась господскими делами.

— Шаховской — сосед наш, верст на десять отсюда. Богатый, что твой царь. Все норовит наши земли к своим прибрать.

— И что, может? — я удивилась. Разве так просто забрать чужое имение?

— Долги, — коротко ответил Гаврила. — У старого барина, батюшки Александра Николаевича, долги были. А молодой барин, вишь, только-только управлять начал. Денег больших покамест нет. А Шаховской, он хитрый. Все ходит, зубы заговаривает, а сам, видать, только и ждет, когда имение с молотка пойдет.

— Так вот почему мельницу нужно запустить, — протянула я. — Чтобы деньги приносила?

Гаврила кивнул.

— Мельница — дело прибыльное. Весь округ к нам хлеб молоть возил. А теперь вон, к Шаховскому ездят, за пятнадцать верст! И денежки ему за помол платят.

Я присвистнула, но тут же осеклась. Не по-бабьи это — свистеть-то. Но Гаврила вдруг остановился и как-то странно на меня посмотрел.

— А ты случаем не от Шаховского здесь? — спросил он внезапно, и голос его резанул острым подозрением.

— Что?! — я аж поперхнулась от возмущения. — Да ты что такое говоришь?

— А что мне думать? — он шагнул ближе, нависая надо мной. — Чертишь как обученная, говоришь иначе, мысли у тебя не бабьи... А Шаховской, он хитер. Ему что стоит подослать кого, чтоб барину навредить?

— Да как тебе такое в голову пришло?! — я едва сдерживалась, чтоб не перейти на крик. — Я же мельницу хочу починить! Какой вред?

Возмущение мое ярко полыхнуло. Щеки прижгло со злости. Я со всем сердцем, во благо села, так сказать. На добрых началах! А меня в каком-то подлоге обвинить пытаются! Да и кто?! Гаврила? Я-то уж решила, что он мне станет каменной стеной, тем, кто поддержать всегда готовый.

Думала, на возмущение мое охолонится, но он упорно продолжил:

— А может, ты нарочно что не так начертила? Может, мельница из-за твоих чертежей вовсе не заработает, а только хуже станет? Или деньги уйдут, а толку не будет?

Я аж задохнулась от обиды. И ведь только что, казалось, мы с ним почти понимать друг друга начали! А Витка? Он про нее, конечно, знать не знал, но мне все равно обидно сделалось! Разве б стала я ее в это дело вмешивать, коли бы зла желала?

— Ты сам видел мой чертеж, — прошипела я. — Сам же сказал, что все верно!

Взгляды наши сошлись в нешуточном поединке. Снова внутрь меня заглядывал кузнец. Искал что-то в самой душе.

— Верно, — наконец, кивнул он. Даже немного плечи опустил и отступил на пол шажка. — Пока все верно. Но кто знает, что дальше... Шаховской, он жадный до чужого. И хитрый. Я вот что подумал — а что, если он прознал про тебя? Ты в уединении жила, на краю деревни. Что стоило ему к тебе кого направить, да натаскать на подобные рисования?

— Да не знаю я никакого Шаховского! — выпалила я. — Никогда его не видела! И ко мне не присылал никого! Абсурд какой, Гаврила! Ты сам-то слышишь, что говоришь?

Я от таких обвинений не то что опешила, в осадок выпала! Вот-те на! И это ведь еще додуматься надо!

— А блажь моя, что, сама собою на этом фоне рассосалась? Или он еще и денег вложил, чтобы меня вылечить? Али микстуру волшебную привез из-за границы?

Я сама уже на Гаврилу наступила. Но тот остался на месте недвижимый.

— Ладно, — выдохнул тяжко, точно это я его сейчас тут почем зря обвиняла, а не наоборот. — Может, и так. А только за тобой я приглядывать стану. Негоже барина подводить, особенно сейчас.

— Да следи сколько хочешь! — фыркнула я надменно, ступая дальше по дороге.

В молчании напряженном дошли до околицы, где тропинка сворачивала к моему дому, а дальше шла дорога к кузне.

— Спасибо, что проводил, — сказала, на кузнеца не глядя, все еще обиженная его подозрениями.

— Ты все ж не думай, что все такие понятливые. Раз уж умом Бог не обидел, так хоть будь осторожнее. И помни: коли задумала чего против барина нашего, я первый буду, кто тебя остановит.

— Не задумала я ничего такого, — процедила я сквозь зубы. — Сама в этом селе выросла, сам знаешь. Что мне от Шаховского-то?

Гаврила кивнул, постоял еще мгновение, словно хотел что-то добавить, но потом махнул рукой.

— Ну, бывай. Завтра встретимся, надо к понедельнику все продумать.

— Ага, — согласилась я. — До завтра.

Я смотрела ему вслед, пока высокая фигура не растворилась в сумерках. Потом медленно побрела к дому, размышляя о разговоре.

Так вот в чем дело! Он думает, что я могу быть подослана Шаховским, чтобы навредить барину. А я-то, глупая, уж размечталась, что он ко мне проникся уважением. Как же! Скорее, теперь он станет следить за каждым моим шагом, не доверяя ни единому слову.

И ведь как обидно — я действительно хотела помочь, сделать мельницу лучше прежней. А теперь что? Теперь каждое мое действие будет под подозрением.

Ну и пусть! Я ему докажу, что он ошибался. Мельницу мы восстановим, да еще как! И этот недоверчивый кузнец первый признает, что был неправ.

Утро выдалось на диво ясное и солнечное. Не в пример моему настроению. Я проснулась ни свет, ни заря, долго ворочалась, а после лежала, глядя в потолок. Все о вчерашнем размышляла.

Щеки снова начинало припекать, едва в голове эхом отзывались слова Гаврилы. Обвинения! И как он только решить мог, что я с этим неведомым мне Шаховским связана?! Ума не приложу. Надо ведь этакую историю придумать! Да Гавриле бы книжки детективные писать, там бы точно убийца был не садовник…

В конце концов поднялась я разбитая и сердитая. Принялась по хозяйству хлопотать, уборка-то завсегда успокаивает. Постаралась переключить мысли незваные. Сегодня ж еще выжималку надобно установить в прачечной, опробовать ее, наконец.

Я, признаться, волновалась. Одно дело — самой проверять или барину показывать, который в прогрессе кой-чего смыслит. Другое — людям все и сразу напоказ выставить. А уж тем более бабам, которые всю жизнь руками белье выкручивают. Еще и относятся ко мне не шибко с доверием.

С такими мыслями смурными я и собралась. Перекусила, вышла из дому. Утренняя роса еще на травке серебрилась. Солнышко вот лица моего коснулось, теплое. Точно по щеке погладило и нашептало чего ласковое. Выдохнула я ему в ответ. Воздух-то до чего здесь вкусный!

Даже остановилась ненадолго, на лес глядя. Лето было в разгаре, листва сочная, зеленая, в утренних лучах еще ярче кажется. Кукушка где-то в глубине леса счет ведет. Дятел постукивает. Стрекозы, кузнечики. А вон и белокрылая бабочка-капустница. И такая эта природа яркая, первозданная, умиротворенная, но при том деловитая! И пчелки трудятся, и жучок-червячок каждый по своему делу ползет. У каждого своя роль, свое дело и место.

Вот и у меня таковое имеется! И мне то лучше известно, как и что мне благо принесет!

С таким настроем решительным я по дороге и двинулась. Настроение мое немного выправилось.

Подходя к прачечной уж издалека увидала массивную Гаврилину фигуру. Он стоял у двери, рядом на телеге — наша выжималка, укрытая рогожкой. Вот ведь как мысли сходятся. Только подумала, что надобно сегодня испытать ее, а он тут как тут.

Заметив меня, он кивнул, но вчерашняя хмурость с лица его не сошла. Эх, видать, до сих пор меня в шаховских заговорах подозревает.

Ну и ладно, пусть себе. Дело покажет, кто я такая.

— Доброе утро, — поздоровалась я, как ни в чем не бывало.

— Доброе, — коротко отозвался кузнец. — Семен Терентьевич передал повеление от барина — с машиной закончить. Чтоб к понедельнику о мельнице больше думать.

И в глаза смотрит. Хоть не отворачивается.

— А чего стоишь? Матрены Кузьминичны нет еще? — уточнила, заприметив, что дверь в прачечную заперта.

— Никого нет, час-то ранний. Ключи приказчик выдал, — он достал из кармана связку. — Мы с тобой первей установим, опосля уж и прачки придут, проверять будем.

Кивнув, я помогла снять рогожку. Наша отжимная машина предстала во всей красе — два валика из твердого дерева, обтянутых плотно, рукоять для вращения, механизм, чтобы двигалось все слаженно. Все это крепилось на крепкой деревянной станине.

Гаврила отпер дверь и вкатил тележку внутрь. Тут уж я огляделась, прикидывая, куда б ее половчее поставить.

— Давай вон там, — указала на свободный угол рядом с деревянной лавкой, где обычно складывали выжатое белье. — Чтоб сподручнее было.

Гаврила кивнул, и мы приступили к установке. Работа споро пошла. Я держала, направляла, а он крепил и подкручивал.

Гаврила все пыхтел себе под нос. Видно было, как ему не нравится то, что мы тут делаем. Да того распыхтелся, что я-таки не сдержалась:

— Ну что ты все вздыхаешь?

Он на меня взгляд поднял, свой этот фирменно-тяжелый, “хмф” выдал и все ж ответил:

— Да вот жили прачки без этаких нововведений, работали. А тут мы им такую приблуду водрузили.

Я аж фыркнула и хмыкнула разом. Он не просто меня за шпионку Шаховского принимает, так еще и самих моих изобретений не понимает. Спрашивается, а чего тогда перед барином голову мою светлую нахваливал?

— Гаврила, ты вот кузнец, — начала я терпеливо, — тебе легко говорить. У тебя руки сильные, они для такой работы созданы. А у баб прачечных? Видал, какие мозоли да трещины на руках? А спины как болят эти тяжести таскать. Поди выкрути покрывало с барского дивана! Его и в четыре руки поднять тяжко.

Он нахмурился шибче, но промолчал.

— А вот эта штука, — я погладила выжималку, — поможет и белье быстрее выжать, да куда суше, и женщинам здешним труд облегчить. Чем плохо?

— А чем хорошо, что баб без работы оставишь? — возразил он. — Ежели эта твоя машина сама все делать станет, прачек меньше понадобится.

Вот казалось мне, что он на моей стороне, а как теперь зароптал, так глаза и открылись. Я аж рот приоткрыла от удивления.

— Не оставлю я никого без работы, — настояла я уверенно. — Просто у прачек будет время и на другие дела. Может, они больше белья постирают. Или лучше его вываривать станут да выбеливать. Или на другое что сил хватит.

— Все-то у тебя просто, — головой покачал. — А я видал уж, как одни меньшие перемены, к другим, большим, приводят. И не всегда сие благо.

Я хотела его уверить, что прослежу, чтобы моя машина именно что на благо сработала, но тут дверь прачечной распахнулась и на пороге появилась сама старшая, Мартена Кузьминична.

Ну что ж… Здравствуйте.

Старшая остановилась в дверях. Лицо ее сперва показалось растерянным, видать не ждала, что дверь открытая, да еще и мы тут. А после как подобралась, как насупилась. Лицо ее строгое приобрело деловитое выражение.

— Это что здесь такое? — грозно вопросила она. — Что еще за диковина? И почему в прачечной моей кузнец орудует?

Я стойко выдержала ее первую атаку. Матрена женщиной была громкой, угрожающей, но ее натура мне уже стала понятна. Подмечала я и как она прачек меж работой распределяет, и как подсказывает как чего сподручнее. И как щелок разводит сама, чтобы ровно в той пропорции, что и белье отстирывает и руки до кости не разъест. И кипяток завсегда имелся, чтобы не в ледяной водице стирали. Так что может она и грозной была с виду, но о работницах под своим началом заботилась, как умела.

— Доброе утро, Матрена Кузьминична, — я поклонилась. — Барин разрешил нам поставить выжимную машину. Для белья. Схему из-за границы привез, вот приладили.

Я покосилась на Гаврилу. Он мою задумку понял. Рискованно, конечно, имя барина в это дело впутывать. Но схема у машины простая, что тут может не так пойти?

— Для белья, говоришь? — она подошла ближе, разглядывая устройство. Вот поди угадай, слова о барине ее успокоили, али и правда заинтересовалась. Но уж коли все ладно пойдет, я ей потом признаюсь тихонечко. — Это ж надо, до чего народ додумался. А как ею управлять?

Я прикусила щеку изнутри, чтобы улыбку и выдох облегченный не выказать. Подошла ближе и принялась объяснять.

— Вот сюда мокрое белье кладешь, аккурат промеж валиков, — показала я, после закрутила прижимную дугу. — Вот, как сжалось оно, начинаешь рукоять крутить. Валики вертятся, белье меж ними протягивается, вода выдавливается и вниз стекает. Белье выходит выжатое. А если несколько раз пропустить, так можно и почти сухое. И не шибко мятое.

Матрена осмотрела машину со всех сторон, покрутила за ручку, головой покивала.

— А ну как застрянет? Или порвется?

— Не застрянет, — тут уж и Гаврила подключился. Конечно, мастерил-то он, потому к делу сему тоже причастен и репутацию свои портить всяк не хочет. — Если тяжело пойдет, вот тут ослабить можно. Или вовсе вытащить.

Он показал, как управляться с прижимной дугой, чтобы валики разошлись обратно.

Страшая покачала головой.

— Всю жизнь руками крутили, а тут баловство этакое, — протянула она, но скорее к себе обращаясь.

Гаврила на меня покосился, мол, “вот и я о том говорил”. Но я лишь глаза закатила.

Ничего, привыкнут.

В этот момент в прачечную стали подтягиваться и другие работницы. Сначала по одной, а после и всей толпой окружили диковинку.

— Это что ж такое? — спросила Глашка, тыча пальцем в машину. — Неужто правду говорили, что Дарена-то с кузнецом не милуется, а какую-то штуковину мастерит?

Гаврила ее взглядом пришиб, как та только под пол не провалилась? Вот ведь языкастая! Но ей все ни по чем! Суетится кругом, разглядывает, на тяжелый Гаврилин взгляд ноль внимания.

— Это — выжимная машина, — сообщила я собравшимся. — Белье отжимать.

— Ой, да куда нам такое, — рассмеялась одна из молоденьких болтушек. — Мы и так справляемся!

— Сначала пробуй, потом суди, — пробасил Гаврила.

Вот никак его не пойму. То наедине мне выговаривает, то при людях защищает и на мою сторону встает. Как сие понимать вообще? Голова ж скоро кругом пойдет.

На помощь нам пришла Виталинка. Она как раз вошла в прачечную и протиснулась сквозь толпу.

— Ой, Дарена! Это та самая, про которую ты рассказывала? — С радостью всполошилась она. На лице уже ни капли былой грусти. Похоже, и у ней все наладилось. И глаза, вон, не красные. — Дай-ка гляну!

Я с благодарностью ей улыбнулась. Что ж, теперь осталось прилюдно запустить и показать, как это удобнее, чем руками жамкать.

Я взяла одну из простыней, вместе с Витой мы быстренько организовали таз с водой, намочили ее. Девицы кругом все перешептывались, я то и дело слышала смешки из этой толкучки. Но Матрена наблюдала, не вмешивалась и не ругалась, потому и остальные не смели выказать недовольства, не решили еще всей гурьбой, как на сие чудо реагировать.

— Давай-ка, вот сюда, — кадку с простыней мокрой мы подставили под машинку. Я сложила ткань примерно пополам и заправила один край меж валиков, придавила дугой. — Вот так кладешь, а теперь…

Я крутанула ручку. Простыня поползла между валиками, а с другой стороны стала выходить заметно суше. Вода стекала обратно в лоток, а подсушенную часть Витка подхватывала. Мне подумалось, что надобно бы еще какую полочку приладить, чтобы тазик ставить, в коий отжатое будет складываться.

— Ишь ты! — воскликнула одна из прачек. — И правда отжимает!

Я усмехнулась. А то! И продолжила пропускать простыню, пока вся она не прошла через валики.

— Вот, — сообщила я не без гордости, протягивая, так сказать, готовый продукт, Матрене Кузьминичне. — Извольте пощупать.

Старшая взяла простыню, пощупала, в руках покрутила.

— Да-а-а, — неохотно протянула она, на меня взгляды задумчивые кидая, — и правда хорошо выжало. Руками бы так постараться пришлось. Но все равно на солнце вешать надобно.

— Конечно, — кивнула я. — Только теперь сушиться будет куда быстрее. Часа три-четыре и уж сухо будет. А как легко мы управились?

— И споро! — поддакнула Виталина. — Ой, а можно мне покрутить?

Я с готовностью уступила ей место.

— Глядите-ка, девоньки, — довольства у ней было не занимать. — Да тут и силы-то почти не надобно!

Постепенно и другие прачки стали подходить, пробовать. Кто-то еще ворчал, что лучше по старинке, стало быть, руками. Но большинство уже заинтересовались.

Даже Матрена опробовала.

— Ну, что я вам скажу, — подвела она после того, как сама пропустила через выжималку несчастную простыню. — Диковинка, конечно. Но рукам и впрямь легче. Тут только глядеть надо, чтоб ровно шло.

Я едва сдержала победную улыбку. Это была высшая похвала от смурной старшой!

Гаврила, видя, что его присутствие больше не требуется, откланялся. У него-то и своя работа имелась.

— Ну ладно, Дарена, — сказала Матрена, когда все прачки разошлись по своим местам и принялись за обычную работу. Меня даже по плечику похлопала. — Придумала ты штуку полезную, не спорю. Да только смотри, чтоб у барина из-за твоих выдумок беды не вышло.

Еще и пальцем погрозила назидательно.

— Какая ж беда от выжималки? — я поглядела на машинку. Теперь ей пользоваться станут, а ежели одной не хватит, так мы и вторую поставим.

— Да не от выжималки, — Матрена рукой махнула. — А от мельницы. Говорят, ты теперь за мельницу взялась.

Вот те раз! Все уже знают. Хотя разве ж в селе чего утаишь? На одном краю кто чего шепнет, на другом уже через минутку о том вслух говорить станут.

— Барин велел помочь, — я не стала отпираться. Вроде ж не секрет, так уж ладно. — Там дерево упало, все поломало.

— Помогать барину — дело правое, — согласилась Матрена, покивала. И словно бы иначе на меня поглядывать стала. Прежде-то строго и этак свысока даже, а теперь словно спеси в мою сторону поубавилось. — Да только не вздумай еще чего мудреного выдумывать. Мельница — дело серьезное. Испортишь — отвечать придется.

Нет, ну похоже сговорились они с Гаврилой! Что ж меня все обвинить пытаются, что я чего-то попортить собираюсь? Хорошо хоть здесь в шпионки не записывают.

— Да уж не испорчу, — заверила я ее. — Мы с Гаврилой все как следует сделаем.

— Ну-ну, — Матрена Кузьминична еще раз окинула взглядом выжималку. — Ладно, ступай к своей работе. А я на эту машину приглядывать буду. Мало ли, что с ней станется.

Я поклонилась и пошла к своему обычному месту, головой только качнула едва заметно. Вот ведь…

Ну и ладно. За работой отвлекусь. Мне сегодня нужно было не просто белье стирать, а еще и заплаты на некоторых кусках ставить. Работа кропотливая, но не сложная.

К полудню мы с нашей стиркой чуток припозднились — все то и дело отрывались, чтобы поглазеть на выжималку или попробовать еще разок пропустить через нее какую-нибудь тряпку. Однако Матрена Кузьминична, хоть и сама с интересом наблюдала за машиной, все же следила, чтобы работа не стояла.

Когда пришло время обеденного перерыва, я, как то уж было обычно, устроилась под старой ивой у ручья. Только собралась перекусить принесенной с кухни снедью, как ко мне подбежала Виталина. Глаза ее сияли, щеки раскраснелись.

— Дарена! Дареночка! — она плюхнулась рядом со мной, едва не опрокинув мой горшочек с молоком. — Ты не поверишь!

— Что такое? — улыбнулась я, глядя на сияющую подругу. Уж так точно лучше, чем когда у нее очи все красным красны и печаль со скорбью вселенской душеньку топят.

— Кузьма! — выдохнула она. Вроде и шепотом, а вроде и криком. Еще и за руку меня ухватила, в лицо заглядывает. Точно я от одного этого имени должна была все понять. Я бровки выгнула вопросительно. А хохотушка эта захихикала. Сразу я почуяла, чем тут дело веет. — Он... он вчера вечером ко мне подошел, когда я от колодца шла. И мы говорили! Не таясь, представляешь! Раньше-то все за околицей встречались, а тут не побоялся он, что все село о том узнает, что он со мной разговоры ведет!

— И что? — я с нетерпением ждала продолжения.

— Он сказал, что никого, кроме меня, не хочет! — Виталина прижала руки к груди. — Сказал, что матушка его ворчит, мол, бедная я, приданого нет... Но он все равно настаивать будет, чтоб на мне жениться! Сказал, сам к приказчику пойдет!

— Ой, Вита! — я обняла подругу. — Вот здорово!

— А еще... — Виталина отстранилась и достала из-за пазухи алую ленточку. — Вот, подарил! Сказал, чтоб в косу вплетала, чтоб все видели, что я его девушка.

Я разглядела ленту — шелковая, красивая. Не дешевая вещица.

— Откуда у него такая? — спросила я.

— В город ездил с обозом, — объяснила Вита. — Там и купил. На ярмарке.

— Молодец какой, — улыбнулась я. Вот и правда ведь есть за что похвалить. — Значит, и вправду любит.

— А я все думаю, — Виталина понизила голос, — может, это после того, как Семен Терентьевич с ним поговорил? Ты ведь просила его, да?

Вот уж не знаю, успел ли приказчик с ним чего обговорить али нет, но чего уж теперь. Главное, дело на лад пошло!

— Просила. Но не думаю, что только из-за этого. Кузьма же не дурак, он бы не стал на нелюбимой жениться только потому, что приказчик посоветовал. То ведь не приказ какой. Тут дело в тебе, Вита. Он тебя и раньше любил, просто матушки боялся.

Я уж не стала дополняться, что мог бы и посмелее быть, коли и правда люба, а не за маменькиной юбкой прятаться. Но вспомнив того Кузьму, поняла… Добрый он. Вот прям на лице написано. Разрывался, видать, чтобы и маменьке, кою наверняка любит, больно не сделать, и самому счастье с любимой обрести.

— А теперь уж, видать, и ее не боится, — счастливо вздохнула подруга. Вот с чьего лица теперь мечтательность рисовать можно было. — Вот мы вчера-то говорили, а он такой серьезный. Говорит: "Виталина, тебе со мной жить хочется?" А я что могла ответить? Конечно, хочется! А он тогда и сказал, что у него тоже только я на уме. И что матушку он уговорит, пусть хоть год ругается. А нет — так и без ее благословения обойдемся.

— Ну, до этого лучше не доводить, — заметила я. Все ж для молодых в это время одобрение родичей часть немаловажная. — С матерью-то ссориться — плохая примета для семейного счастья.

— И я так думаю, — согласилась Виталина чуть серьезнее. — Но все равно, так радостно, что он готов ради меня и с матушкой поспорить!

Я снова обняла подругу, искренне радуясь за нее. Хоть что-то хорошее происходит! А то сплошные подозрения да недоверие.

— Так, значит, барин тебя еще и к мельнице приставил? — спросила она, когда мы за обед принялись. Вот точно мысли мои про чужие подозрения прочитала! — Правду бабы болтают?

— Правду, — кивнула я надеясь, что хоть Виталина меня ни в чем подозревать не станет. — Только не знаю пока, что там и как. Барин обещал лесорубов прислать, чтоб дерево убрать. А там видно будет.

— Ты только осторожней, — тон девичий с мечтательного серьезным стал, назидательным… Нет, и она туда же! — Мельница — дело серьезное. Не как выжималка. Тут ошибешься — беда будет.

— Да чего вы все заладили: "беда, беда"? — я чуть не рассмеялась, но уж как-то устало. — Что за беда может быть?

— Дарена, ты ж слыхала про соседа нашего, Шаховского? — понизила голос Виталина. Да ну что ж такое! Этот Шаховский мне скоро сниться будет!

— Слыхала, — проворчала я, запихивая в рот кусок хлеба. Лучше жевать буду.

— Матушка моя на барской кухне работала давече, кой-чего слышала, — Виталина придвинулась еще ближе. — Так вот, у нашего барина, Александра Николаевича, долги большие. А Шаховской только и ждет, чтоб имение наше к рукам прибрать. В селе говорят, что нашему барину деньги нужны до зарезу.

— Это я знаю, — кивнула я. — Гаврила говорил.

— А вот чего ты не знаешь, — Виталина поежилась, словно от холода, — так это того, что Шаховской лютый барин. У него крестьяне в три погибели гнутся, с рассвета до заката работают. А кто не угождает — того на конюшню, под кнут.

Я поежилась. Вот тебе и разница между господами.

— Да где ж это видано такое? Сейчас же не варварские времена. Закон-то есть.

А еще через три годка вовсе все это дело отменят. Но о том я, само собой, промолчала.

— Закон законом, — вздохнула Виталина, — да только кто ж барина судить станет? Особенно такого богатого, как Шаховской? Он, говорят, всех судей на откуп взял.

Я задумалась. Выходит, дело не только в том, чтобы мельницу починить. Надо еще и успеть это сделать до того, как Шаховской найдет способ завладеть имением. Иначе быть беде. Тут и наш интерес всплывает. И все к этой мельнице сводится… М-да.

— Вот и выходит, — продолжала Виталина, — что от тебя и твоей мельницы сейчас многое зависит. Если все у вас с Гаврилой получится, то, может, и обойдется все. А нет... — она развела руками, — то быть нам крепостными Шаховского.

Я с тревогой посмотрела на подругу. Вот так поворот! А я-то, глупая, думала, что просто барину демонстрирую свои умения. А оказывается, на мне ответственность за судьба целого села!

Только вот не странно ль это, что барин такую миссию важную, да на простую крепостную прачку возложил? Что-то мне сказывается, что не все здесь так просто.

Может… может у барина прямо все выспросить? Ох, не любила я все эти загадки.

Выходные выдались на славу — теплые, солнечные, будто само небо решило вознаградить нас за тяжелую неделю. По давнему обычаю девки в такие погожие дни ходили в лес по ягоды. И я, конечно, не могла отказаться от этой затеи, особенно когда Виталина прибежала на рассвете, тряся меня за плечо и щебеча о том, что земляника нынче уродилась — крупная, сладкая, духмяная.

— Пойдем, Дарена! Ну пойдем! — умоляла она. — Хватит тебе все о мельнице думать. День-то какой славный!

Я и сама была рада отвлечься от мыслей о предстоящей работе. За выходные все равно ничего с мельницей не сделаешь — барин только к понедельнику лесорубов обещал. Так что я согласилась, наскоро собралась, прихватила с собой туесок для ягод и хлеба краюху с кувшином молока — день-то впереди длинный.

На околице нас уже поджидали другие девки: Глашка, Аннушка, Дуняша, Марфа. Все с туесками да корзинками, нарядные, в лучшие сарафаны принарядились, ленты в косы вплели. Виталина, конечно же, не преминула алую ленточку от Кузьмы в косу вплести. Щеголяла, как пава. Все девки вокруг нее крутились, расспрашивали, ахали да охали.

— Ну все, девоньки, — наконец скомандовала Глашка, старшая среди нас. — Пора ягоду брать, пока другие не обобрали.

И мы шумной гурьбой двинулись к лесу. До ягодных мест было с полверсты ходу — свернуть на развилке после яблоневого сада, пройти мимо старого дуплистого дуба, а там начинались земляничные поляны.

Девки всю дорогу щебетали, делились новостями, обсуждали, у кого какие наряды на троицкие гуляния будут. Я больше молчала, слушала. И не потому, что мне неинтересно — просто в голове все крутились мысли о мельнице, о Шаховском, о том, что на мне теперь ответственность лежит.

— Чего пригорюнилась, Дарена? — подтолкнула меня Виталина. — Не о мельнице ли опять думаешь?

— Да есть малость, — улыбнулась я. Чего уж, дела насущные бесконца в голову лезли.

— Ой, девоньки, а слыхали? — вклинилась Глашка. — Говорят, Дарена нашу мельницу починить взялась. И барин ей позволил.

И все девки, как по команде, повернулись ко мне. Кто с интересом, кто с недоверием, а кто и с откровенной завистью смотрел. Особенно Глашка — та вообще, видать, от зависти лопалась.

— И правда, что ли? — спросила Аннушка, молоденькая и прехорошенькая. Чем-то онаа мне Виталину напоминала. Тоже нос курносый, но этак очаровательно. И в глазах интерес бесхитростный.

— Правда, — кивнула я. — Там дерево упало, все поломало. Барин лесорубов пришлет, чтоб расчистить, а потом уж чинить будем. С Гаврилой-кузнецом вместе.

— Ой-ой-ой, — передразнила Глашка, нос задрав. — И чего ты такого знаешь, чего другие не ведают? Может, ты и не в самом деле прачка, а ведьма какая?

Девки захихикали, а я только плечами пожала. Не впервой такие насмешки слышать. Пусть себе злословят, мне что? Дел и без их сплетен хватает.

— А может, она и впрямь знающая? — вступилась за меня Виталина. — После горячки-то еще и не такое случиться может. Я слыхала, в Заречье баба одна после лихоманки песни складывать начала, да такие, что и скоморохи позавидуют!

— Ага, — фыркнула Глашка. — Аккурат после блажи своей наша Дарена и стала чудачить. То вдруг выжималку для белья изобрела, то теперь мельницу чинить берется. Скоро, гляди, и вовсе в село не походи — в барский дом перейдет жить. Только туда и шастает.

— Да ну тебя, Глашка, — отмахнулась я. — Тебе только бы языком молоть.

— Вот мы и пришли! — воскликнула Аннушка, и я обрадовалась смене темы.

Впереди и впрямь виднелись земляничные поляны — целый ковер из сочной зелени с яркими красными горошинами ягод. У меня даже слюнки потекли. Ох и вкусна же лесная земляника! Нет ей равных. Уж представила, как ее можно будет со сливками холодненькими из погреба поподчевать.

— Ну, разбегаемся, — скомандовала Глашка. — К полудню встречаемся у дуба большого, что тут рядом.

Девки тут же рассыпались по полянам. Я присмотрелась и заметила, что на дальнем краю, у опушки, земляника особенно сочно краснеет. Туда и двинулась, пробираясь через заросли. Оглянувшись через несколько минут, я уже не видела девчат — все расползлись по поляне, а та велика была, трава высокая местами, где там друг за дружкой уследишь.

Я присела на корточки и принялась за дело. Земляника и впрямь уродилась знатная — крупная, ароматная. Пара ягод тут же отправилась мне в рот, не удержалась. Сладкий сок растекся по языку, и я даже глаза прикрыла от удовольствия. Вот ведь простая радость, а как душу греет!

Не заметила я, как увлеклась собирательством и оказалась еще дальше от остальных. Собранная земляника уже заполнила почти половину туеска, а я все шла дальше, высматривая сочные ягоды под листиками. Заприметила впереди полянку, где земляника особенно крупная росла, и направилась туда. А дальше еще чутка в лес углубилась и еще…

Пока не забрела ли едва ль не в бурелом. Тут уж в себя пришла, но показалось мне, что вон там, промеж деревьев, еще одно солнечная прогалинка. Решила, ну, эта точно на сегодня последняя станет. Двинулась к ней, кусты раздвинула и тут же застыла на месте, ослепленная солнцем. А когда глаза привыкли к яркому свету, то увидела на дальней стороне поляны человека.

Это был молодец удалой, ко мне спиной стоящий. Статный, рубаха скинута на соседнее деревце. Плечи широкие с загорелой кожей. Руки сильные, жилистые. В темных штанах, заправленных в сапоги. Волосы коротко стрижены, черные, блестящие на солнце. В руке его что-то сверкнуло — стальное лезвие шпаги, которая описывала в воздухе замысловатые фигуры.

Он двигался плавно, словно в танце, делая выпады и отскакивая назад. Время от времени колол невидимого противника, и тогда шпага со свистом рассекала воздух. Зрелище завораживало — столько силы и грации было в его движениях.

Я застыла, не смея пошевелиться, боясь спугнуть эту картину. Кто это? Явно не крестьянин — те шпагами не владеют. Дворянин? Но кто из местных дворян стал бы упражняться с оружием в лесу в воскресный день?

Словно почувствовав мой взгляд, молодец вдруг замер. Плечи его напряглись, он медленно опустил шпагу и начал оборачиваться.

Я хотела отступить назад, в кусты, но не успела. Он развернулся полностью, и я увидела его лицо, освещенное солнцем. Тонкие черты, прямой нос, темные брови... и карие глаза, которые смотрели прямо на меня.

Сердце мое пропустило удар. Это был Александр Николаевич. Барин собственной персоной. И я, бессовестно краснея щеками, глядела на него во все глаза.

Он вскинул брови, явно чуть насмешливо. Улыбка изогнула его губы, придавая еще больше мальчишеского вида. Хулиганского такого. Словно и не барин передо мной вовсе, а рубаха-парень, первый на деревне. Волосы его растрепанные, челка эта на лицо упавшая. Капельки пота блестели на висках и на шее. Будто росинки на утренних травах. Глаза хитринками блестят, на меня смотрят с нескрываемым интересом и легкой насмешкой.

Я ж невольно взглядом-то по груди широкой, по подтянутым мышцам прошлась. Не такой уж и хлипкий барин оказался. По нему сразу видно — физической нагрузки он не чурается, не из тех дворян изнеженных, что только и делают, что в креслах сидят. Кожа загорелая, даже с расстояния видно, как перекатываются мускулы под ней. Видать, не первый раз вот так под открытым небом тренировки свои устраивает.

Да что ж я такое замечаю?! Встрепенулась и опосля того только сообразила отвернуться.

Да видать с такой силой разворот выполнила, что коса, и без того из-под платка уже торчавшая, вовсе вся распростерлась, за кусты уцепилась и с такой силой меня назад дернула, что я аж вскрикнула. Будто сам лес меня удержать решил, не дать сбежать от барского ока.

Дернулась еще разок, не поняв сразу, что именно меня держит, но только крепче увязла. Чувствительно так, аж до слез защипало. Туесок еще тяжелый, едва не выронила. И такой стыд нашел! Ушмыгнуть бы, вид сделать, что ничего не было, ничего не видела, а теперь?

Обернуться страшно! Стою, как в западню угодила. На спине между лопаток будто глаза барина чувствую, что взором карающим за дела неподобающие меня пронзают.

— Дарья, погоди! — Судя по шороху трав он спешил ко мне через полянку. — Да не трепыхайся ты! Только хуже запутаешь!

Я себя ощущала мушкой, что распяли на паутине. И пауком почему-то был Александр Николаевич.

И в самом деле, ну чего я так взволновалась? Я же ведь не специально к нему подкралась. Вот и земляника при мне имеется, доказательство, стало быть! Что ему вообще фехтованием своим в усадьбе не занимается? Небось целая зала для того приспособлена.

Он уж совсем близко был, но я в ту сторону глядеть не решалась. Оделся бы хоть, в самом деле. А то по плечу, в поле зрения мелькнувшему, стало понятно, что никакой рубахи на нем так и не появилось. Только тень его на траве длинная чернела рядом с моей.

— Погоди, сейчас освобожу, — сообщил мне барин, принимаясь распутывать мои намотанные на куст волосы. — Да, знатно ты их умудрилась вплести… вот оно что, шиповник тут. Вечно эти колючки цепляются за все подряд.

А я стою, как остолбенела. Извиниться? Оправдаться? Молчать? Что делать-то?

— А вы чего полуголый в лесу делаете? — сказала и язык прикусила. Ну чего мелю, а? — То есть…

Но барин мне исправиться не дал. Расхохотался. Не зло, правда, тепло так, снисходительно. Смех его глубокий, раскатистый по лесу прошелся.

— Забавная ты, Дарья. Мельницу чинить не боишься, а тела мужского напугалась. Вроде не девица.

Ой барин, не в бровь, а в глаз бьешь!

Я глаза зажмурила, зубы стиснула. Мозги бы еще на место поставить! В висках пульс частит, в горле пересохло, будто песком набили. Голову еще ниже опустила, чтоб не видел лица моего пунцового.

— Простите, — прошептала сдавленно. А сама думаю — говорит как с равной, не как барин с крепостной. Вот и сейчас пальцы его деликатно мою косу распутывают, даже не дернут лишний раз. Сколько ж благородства в этом человеке? Другой бы барин и глядеть не стал, а то и вовсе прогнал бы с позором и плетью поддал.

— Готово, — едва моя коса на свободе оказалась, я уже хотела прочь податься, но остановила себя. Не по-людски как-то. Да и не удобно перед барином.

Повернулась к нему, голову все ж подняла, хоть и стоило это усилий немалых. И вот теперь, на близком расстоянии, рассмотрела его как следует. И правда, хорош собой, не отнять. Глаза карие, глубокие, с золотистыми искорками. Скулы высокие, четкие. Подбородок твердый, упрямый, но без надменности. Гордость есть, но не спесь. В уголках губ улыбка притаилась — над моим смущением потешается, небось.

— Простите за дерзость, Александр Николаевич, — говорю, а сама в глаза его улыбающиеся смотрю. Тут бы взгляд опустить, но я уж не знала, что из всего этого приличнее будет. — Признаю, растерялась. Землянику собирала, увидала прогалину, решила пройтись…

— Не оправдывайся, — он усмехнулся, головой качнул и в ответ улыбнулся. — лес, он для всех. Хотя, признаться, я никак не ждал, что мое уединение и здесь нарушат.

Теплом от него веяло, не гневом. И это немного успокаивало.

— Ну… я пойду, — кивнула ему, намекая на поклон, но он мне уйти не позволил.

— Много земляники набрала? — произнес он со мной одновременно.

Я моргнула.

— Ох, иди, конечно.

— Много, хотите?

И снова в унисон вышло. Я еще и туесок вперед вытянула. А в туеске-то ягода сочная, спелая, грех не поделиться.

Зато градус неловкости на поляне становился все шибче.

Но Александр Николаевич, в отличии от меня, смущен вовсе не был, похоже. Усмехнулся только.

— Хочу, — и кивнул мне за ним идти.

Ну… надо было уходить сразу.

Лес стрекотал и переливался вполне привычно. Не замолкли кузнечики, не притих ветерок в ветвях. Все было обычно и обыденно. За исключением самой ситуации.

Полянку пересекли молча, тут барин полез через поваленное дерево, а после еще и ко мне повернулся, руку протянул стало быть… Манеры.

Я замялась. Взяться — что сие значить будет? Потребно ли для крестьянки? Нравы у них тут около средневековые, никак я грани не нащупаю. Не взяться — так и оскорбить его тем могу.

Вот ведь дилемма.

— Не бойся, ты мне еще для мельницы нужна, не съем я тебя, — усмехнулся Александр Николаевич.

— Я и не боюсь, — отозвалась спокойно. И столь же спокойно и уверенно вложила в его ладонь свою. Туесок у меня барин тоже забрал, пока я перелезала.

Главное виду не подать, как его ладонь жжется. И щеками не раскраснеться окончательно. В руках себя держи, Дарья. Нечего тут. Это барин твой, а не соседский сынок. Тут не до ресничного хлопанья.

Чуть дальше за деревцами нашелся ручеек. Быстротечный, с водой студеной. Здесь же стоял и барский конь, свободно к дереву подвязанный. Щипал себе травку, на нас даже ухом не повел. Вот ведь какая смирная животина.

Александр Николаевич убрал шпагу свою в седельную сумку и наконец накинул рубаху.

Вот и правильно, нечего перед чужими женщинами в этаком виде щеголять. Я пусть и не девка уже, а вовсе вдовая, так все равно женского полу и молодая вполне себе.

— Это Буран, — он потрепал коня по шее, — мой верный товарищ в утренних прогулках.

Жеребец, услышав хозяина, поднял голову и негромко заржал. Я улыбнулась, правда скорее потому, что положено. Все ж ощущалось внутри беспокойство. Другая бы, возможно, и радовалась вот такому барскому вниманию. Но мне все это чудилось подозрительным.

— Каждое воскресенье, — продолжил Александр Николаевич, словно отвечая на незаданный вопрос, — я выезжаю до зари. Пока дом спит, пока не начались хлопоты и обязанности... Понимаешь, Дарья, иногда нужно побыть одному, подумать, почувствовать себя... просто человеком, а не господином. Пока был за границей, отвык я от барских хлопот.

Он сказал это с такой искренностью, что я невольно прониклась. Странно было слышать от барина подобные откровения. Вроде особа важная, богатая, а ведь тоже одиночества ищет, тишины лесной.

Барин заметил мой взгляд и усмехнулся.

— Что? Удивительно тебе?

Я развела руками. Опустила туесок на травку и сама присела на пенек.

— Да нет... То есть... — запнулась я. — Просто не думала, что барин...

— Что барин тоже человек? — закончил он фразу за меня, и в глазах насмешка промелькнула озорная.

Отвечать я не стала, да и он не ждал. Покачал головой, отошел к ручью. Руки лодочкой сложил да зачерпнул водицы студеной, лицо ополоснул, шею, после ветошью обтерся.

Вот вроде земляникой позвал поделиться, но оба ж мы понимали, что сие просто причина. Да только и разговор никакой заводить не спешит.

Может мне тогда самой спросить? Узнать, что он на самом деле думает, зачем меня к мельнице приставил, правда ли, что Шаховской грозится имение отобрать... Вопросы крутились в голове, но слова никак не складывались. Страшно было показаться дерзкой или любопытной не к месту. И так уж сколько раз показывала.

— Позволь, — барин протянул руку к моему туеску с земляникой.

Я чуть вздрогнула, но протянула ему корзинку. Он его подхватил, одной рукой к груди прижал, принюхался, после осторожно зачерпнул немного ягод и отправил в рот, а потом вновь зачерпнул горсть небольшую. И все деликатно, чтобы ягодки не помять.

— Сладкая, — Александр Николаевич с удовольствием облизнул губы. — Такую только в лесу найдешь. В садах она другая — крупнее, но не та…

Я снова молчком сижу, примеряюсь. Слежу за ним.

— Дарья, — вдруг произнес он серьезным тоном. Ага, вот оно! Сам мне туесок обратно отдает. — Скажи мне правду, как себя чувствуешь с тех пор, как от лихорадки оправилась?

Не скажу, что вопрос меня врасплох застал. Чего-то такого ждать и стоило. Туесок-то я забрала обратно, а на барина поглядела прямо. В лесу мы, тет-а-тет. Но ничего лишнего он из меня все равно не вытянет.

— Все хорошо, Александр Николаевич, — голос ровный, осанку прямо. — Лучше, чем прежде. Ум, как видите, прояснился.

— Видишь ли, — Александр Николаевич взял травинку и начал ее задумчиво крутить в пальцах, — в селе только и разговоров, что Дарья-прачка после горячки совсем другой стала. Иначе говорит, многое знает, что прежде для нее немыслимо было. И если я сам тебя прежде не знавал, то прочие… Даже сейчас ты сидишь прямо. В глаза мне смотришь, не тупишься.

— Простите, барин. Из крепостных я, как видите. Может этикету не сильно обучена, — продолжила тем же голосом ровным, еще и “этикету” с особой интонацией проговорила, с нажимом. — Коли скажете, что нужно потупиться, так и сделаю.

Он травинку в зубы взял. Улыбнулся. Ждет, что дальше скажу. Но тупиться не приказал.

— Люди всегда болтают, — я продолжила и взгляд не отвела. Не моргнула даже. Пусть будет дерзостью, но ведь он сам позволяет. — А мне после всего, что пережить выдалось по-другому на мир смотреть пришлось. Ценить его больше. Ну и разум на место встал. Словно и правда по утру как-то другим человеком очнулась.

— И машины выжимные придумываешь, — усмехнулся он и травинку в другой уголок рта перекинул. — И мельницы чинить научилась.

— У каждого свои таланты, — я собрала всю смелость. Раз и навсегда здесь этот разговор проведем. Пусть моя позиция в сием вопросе обозначится. Пусть подозревает меня, в чем хочет, а я на своем стоять стану. Потому как сразу ясно, признаюсь в настоящем — поеду в монастырь, как умалишенная. Или еще куда. — Может, болезнь мне глаза открыла на то, что всегда во мне было.

Говорила, а сама чувствовала: проверяет он меня. Не просто так расспрашивает, не ради праздного любопытства. Хочет понять, кто я на самом деле. Тут и мысль зародилась, откуда в голове Гаврилы странные вопросы появились. Может, сам барин меня в каких-то делах с Шаховским заподозрил?

Смешно это, конечно. Но не слишком.

— Хм, — барин задумчиво кивнул. — Возможно. Наука знает много удивительных случаев. Я читал, что после сильных потрясений или болезней люди иногда обретают необычные способности. В Европе было несколько таких историй.

Он шагнул ко мне, протянул руку и снова взял несколько ягод из моего туеска. Но на этот раз задержавшись рядом чуть дольше, чем требовалось. Я напряглась, но не отстранилась.

И это его движение было мне вполне понятным. Хочет меня близостью своей из колеи выбить. Мужественностью и авторитетом придавить и дожать.

— Твоя выжималка для белья — простая, но умная придумка, — продолжил он. — Ее устройство основано на верных физических принципах. Откуда ты о них узнала?

— Как-то само в голову пришло.

Александр Николаевич внимательно следил за выражением моего лица, будто каждое слово на весы клал.

— А мельница? — он еще чуть подался вперед. — Чтобы такие чертежи расчертить, нужно быть мастеровым. Или учиться где. Я ведь узнал, ты дальше села ни разу в жизни никуда не выезжала.

— К чему такие расспросы, Александр Николаевич? — я поднялась с пенечка и теперь мы с ним стояли ровнехонько напротив.

От него интересом веяло и подозрительностью. С этакой веселой авантюрной ноткой.

От меня — желанием отсюда уйти.

— Разве ж барин крепостной своей вопросов задать не может?

Я ответ в себе сдержала. Может, конечно, может. И не мне тому возмущаться.

Барин, похоже, так же считал, но от меня ждал иного.

Секундочки одна другую сменяли, солнышко поблескивало. А мы с барином стояли друг напротив друга — он с этой травинкой в зубах и прищуренным взглядом, я — с туеском земляники, крепко сжимая его в руках, будто щит.

— Могу, конечно, могу, — наконец проговорил Александр Николаевич с этакой ленцой. Точно мысли мои вслух повторил. К чему, спрашивается? А то не понятно.

Оглядел меня задумчиво, выплюнул травинку.

— И не только вопросы задавать, — продолжил. — Но знаешь, Дарья, есть в тебе что-то... необычное. Словно книга, в которой страницы не по порядку.

Я глубоко вдохнула, настраиваясь на то, что разговор этот нужно как-то заканчивать. А то не ровен час, прямо здесь он мои страницы расставить на место захочет.

— Так, может, не стоит эту книгу наспех листать? — с нажимом и намеком явственным отозвалась твердо. — Дайте время. Мельницу восстановим, там, глядишь, и остальное прояснится. Тем более, что людей верных у вас в имении вдосталь, кто за мной приглядывает.

Последним я, разумеется, на Гаврилу намекнула. Чтобы сразу ясность добавить, что я все понимаю. В том числе и то, что барин велел кузнецу за мной послеживать.

Барин смотрел на меня долго, изучающе, и во взгляде его было столько всего намешано — и любопытство, и подозрение, и какое-то странное восхищение.

Ну, может, последнее мне и чудилось. А может и взаправду. Но заинтригован он был явно. А я пока понять не могла, к добру то или к худу. Внимание пристальное я не сильно любила, но в нынешних реалиях без него все равно не обойтись.

Вот оказалась бы я в теле мужика, может все и попроще б пошло. А так волей-неволей внимание привлеку. Уже привлекла. Вон оно, напротив стоит, глазищами на меня хитрыми сверкает.

— Хорошо, — наконец кивнуло это самое внимание. — Хорошо, Дарья. Пусть будет по-твоему. Но имей в виду: рано или поздно мы к этому разговору вернемся.

Кто бы сомневался, барин… Кто бы сомневался.

— Как барин прикажет, — я чуть склонила голову. Больше ни к чему мне здесь задерживаться. Уж и девки скоро, небось, искать начнут. По лесу-то всяк перекликались, проверяя, чтоб никто не затерялся. И совсем мне не хотелось обнаружиться им в компании барина.

Александр Николаевич вдруг рассмеялся, легко, почти по-мальчишески.

— Вот опять! То дерзишь, то "как барин прикажет". А в глазах-то совсем другое. Пожалуй, еще никто из моих крепостных так дерзко не подчинялся.

Я невольно улыбнулась. Обвинение-то верное, я правда не умела играть в поклоны и раболепство, даже когда старалась.

— Если слова мои дерзостью кажутся порой, вы не серчайте, — ответила я по простому. — Нет того у меня в мыслях. Просто… натура такая. Деятельная. При всем уважении…

— И на том спасибо, — усмехнулся он. — Завтра жду тебя после обеда в усадьбе. Там и о мельнице поговорим предметно. Изучил я твои чертежи… Гаврила тоже будет.

Я кивнула, и уже собиралась отступить обратно в лес, как за кустами послышался треск веток и шорох шагов.

Вот только этого не хватало!

Глянула на Александра Николаевича, тот вроде вовсе расслабленный, но тоже заметил, что кто-то сюда ломится.

И стоило мне приглядеться к лесу, как сквозь кусты орешника мелькнуло что-то светлое. Платок! Женский платок, который я точно видела сегодня на Глашке.

— Кажется, у нас гости, — тихо проговорил барин и губы в тонкую линию сжал.

Шорох стих, будто подслушивающий замер, поняв, что его обнаружили. А после вдруг послышались торопливые удаляющиеся шаги.

— Глашка, — прошептала я. — Она... она все видела...

Я стиснула ручку туеска. Вот ведь проказа! Так и знала, что не стоило задерживаться! Теперь Глашка разнесет по селу, что видела меня наедине с барином в лесу, да еще и у ручья. Вот уж действительно — "в кустах миловалась". Именно так она и скажет.

— Было бы что видеть, — усмехнулся барин. — Объяснишь, что о мельнице говорили. А коли начнет лишнего болтать, мне скажешь, попрошу Семена приструнить с оказией.

Я кивнула, хотя внутри уже все скручивало от тревоги. Я-то знала, что эта девица поболтать горазда. Только дай волю слухи пораспускать. Еще ведь и приврет с три короба.

— Ты чего так побледнела, Дарья? — Александр Николаевич в лицо мне заглянул беспокойно. — Я могу и сам запретить ей говорить, но от того слухи только сильнее пойдут.

Я головой помотала, отмерев. На миг подумала и взаправду его попросить угомонить эту болезную, но спохватилась. И правда хуже только будет, ежели барин вмешается. Точно решат, что дымок неспроста.

— Я с ней сама потолкую, если можно, — отозвалась на его слова.

— Иди, — барин кивнул, и мягко улыбнулся. Его-то, конечно, слухи вовсе не заботили. Мало ли, что барину от крепостной надобно. А вот мне среди сельских вовсе ни к чему репутацию портить. Только-только отношение стала нормальное зарабатывать. — Про завтра только не забудь.

— Не забуду, барин, — я быстро поклонилась и почти побежала по тропе, надеясь догнать Глашку до того, как она доберется до других девок.

Лес сомкнулся за мной, скрывая поляну, ручей и барина с его конем. Я мчалась по тропинке, отводя ветки с пути. Те-то так и норовили по лицу хлестнуть.

Ага. Чтобы неповадно было в лесу с барином болтовню разводить.

Впереди мелькнул светлый сарафан. Глашка! Она спешила вперед широкими шагами, даже не оборачиваясь.

— Глаша! Постой! — крикнула я, но она словно не слышала.

Я решительно прибавила шагу и наконец догнала ее, ухватила за руку.

— Да погоди ты!

Та резко обернулась, вырывая руку. Лицо ее пылало, то ли от быстрого бега, то ли от злости.

— Чего тебе? — почти прошипела она. Еще и глянула так, точно на свершении греха меня словила!

— Глаша, — я попыталась с ней мягко разговаривать. — Не знаю, что ты там себе надумала, но это совсем не то...

— Как же, не то! — она ухмыльнулась недобро, руки на груди сложила. — Своими глазами видела, как ты с барином по свойски общаешься, точно он и не барин тебе вовсе. И сколько времени вы там провели! Теперь уж понятно, чего тебя в имение вечно таскают, а все приличную строишь. А уж как смотрели друг на друга!

— Что ты такое говоришь? — я искренне возмутилась. Смотрели мы там еще как-то! Вот ведь… баба глупая! — Какие еще взгляды? Да ты что мелешь! Барин вон каждое воскресенье на коне по лесу катается, сам сказал. А я собирала ягоды и встретила его случайно. Он меня про мельницу и чертежи расспросил, потому что дело важное же!

Глашка хмыкнула, разглядывая меня с головы до ног. Презрительная усмешка не сходила с ее губ. Ой, нутром чую, ничем хорошим сие не закончится.

— Так я тебе и поверила, — еще и лицо скривила. — Вон как в милость вошла! Сначала выжималку свою придумала, а потом и с чертежами выскочила… Да, о ком бы можно было то подумать, никак не о тебе.

— Да какая милость, Глаша? — я руками всплеснула. — Сама же видишь — рук у меня выше локтя нет. Я же не в горничные набиваюсь, чтоб возле барина постоянно быть. Мельницу наладить — вот и вся моя забота. А ты своими пересудами и мне жизнь испортишь, и всему селу навредишь!

Но она, похоже, слушать меня была не намерена.

Глашка фыркнула. Взглядом меня смерила, подбоченилась, цыкнула.

— Какой еще вред? — спросила так, точно передразнить пыталась.

Но я отступать была не намерена. Ближе к ней подступила и голос чуть понизила, угрозы подбавив.

— Ты о Шаховском слыхала? — с вызовом ей кинула.

Глашка прищурилась, зыркнула на меня теперича как-то по иному.

— Ну а кто ж не слыхал? Соседский помещик, богатый. Говорят, с нашим барином не в ладах.

— Не просто не в ладах, — я подошла ближе, понизив голос теперь заговорщицки. И вспоминая, что Витка мне про Шаховского этого говаривала. Уж Глашка, сплетница, наверняка все тоже самое знает. — Он хочет имение наше к своим землям прибрать! Потому и мельницу нужно срочно наладить, чтобы доход приносила. Иначе — пиши пропало, все мы под Шаховским ходить будем. А он, говорят, лютый барин...

Глашка нервно облизнула губы. И вид у ней теперь был не настолько грозный и победительский. Видно, я в цель попала, и она много о Шаховском знала.

— Ну, положим, про Шаховского правда, — наконец признала она. — Но с чего барин-то тебе про мельницу поверил? Чай, не видел никто, чтоб ты когда в таких сложных штуках возилась. Еще и посреди леса чтобы он с тобой такое обсуждать стал.

Я развела руками.

— Сама не пойму. Но после горячки ум мой словно просветлился, я ведь о том уж не раз говорила. Даже Матрена Кузьминична заметила.

Глаша нехотя кивнула. И теперь уж иначе на меня глядела. Не было уже в ее взоре враждебности. Немного дожать осталось

— Как затеялся разговор о мельнице, так я и начала рисовать то, что в голове вижу. А чертежи-то вышли верные — Гаврила подтвердил. Вот барин и поручил мне с мельницей помочь. Хоть и странно ему, подозревает он меня. А я и сама не пойму, откуда все это знаю, понимаешь? Но ежели знаю, так от чего родному селу не помочь? А то что с нами станется, коли к Шаховскому попадаем?

Глашка еще с недоверием смотрела на меня, но, кажется, начала сомневаться в своих подозрениях.

— Что-то тут нечисто, — наконец сказала она. — Но, может, и впрямь Господь тебя после болезни без ума оставил, да другой дал взамен...

Я чуть не рассмеялась от облегчения. Пусть думает, что одна моя блажь на другую сменилась, лишь бы не распространяла слухи о моих якобы особых отношениях с барином.

— Так вот и я о том, Глаша, — я улыбнулась ей. — Молиться надо, благодарить, что Господь такой дар послал — чтоб всему селу пользу принесла. А ты уж сама решай, что про встречу нашу с барином думать. Только помни: если пересуды пойдут, барин и осерчать может, а там и мельница может не наладиться. А тогда всем худо будет.

Глашка, кажется, колебалась. Она посмотрела в сторону, откуда слышались голоса других девушек, а потом снова на меня.

— Ладно, — наконец сказала она. — Молчать не стану, но и зазря болтать не буду. Скажу, что видела, как ты с барином говорила вроде как по делу. А там уж люди сами пусть думают.

Не идеально, но уже лучше, чем я ожидала.

— Спасибо, Глаша, — я с признательностью кивнула ей и польстить решила напоследок: — Ты все правильно решила.

Она хмыкнула и быстро двинулась вперед. Я пошла следом. Сердце постепенно успокаивалось, но на душе осталась тревога. Слишком многое зависело от того, какими словами Глашка опишет нашу встречу с барином, и как остальные это истолкуют.

Когда мы вышли к поляне, где собирали землянику, другие девки уже собрались в круг, предъявляя друг другу свои туески.

— А вот и пропажи наши! — весело воскликнула Виталина, заметив нас. — Куда ж вы подевались-то?

— Глаша меня нашла, — опередила я Глашку с ответом. — Я за ту рощицу ушла, там ягода крупнее.

— Так и есть, — подтвердила Глашка, к моему удивлению. — И еще кое-что интересное увидела...

У меня сердце екнуло. Ну, давай, вредина. Вещай.

— Дарья-то наша с барином про мельницу толковала! Похоже, и впрямь наладят работу до осени. Вот оно как!

Девушки ахнули и загалдели. Одни спрашивали, правда ли, что барин лично мельницей занимается, другие — верно ли, что уже к осени заработает. И никто, кажется, не придал значения тому, как именно Дарья с барином встретились. И что вовсе наедине.

Я украдкой выдохнула с облегчением. Ну, Глаша… потрепала нервы.

— Ну чего встали-то? — строго окликнула нас Аннушка. — Солнце уж высоко, пора домой возвращаться! Хозяйки заждались!

Мы согласно закивали. И правда, пора было домой. Я в последний раз оглянулась на лес, пытаясь угадать, не следит ли за нами барин, но увидела только зелень деревьев да сверкающие на солнце листья.

Обратно мы шли шумной гурьбой. Девчата делились успехами — кто сколько ягод набрал, кто какие грибы приметил, кто какие цветы собрал.

В село вернувшись, разбрелись все по своим делам. Я тоже в хлопоты погрузилась и уж вовсе забыла думать об утренней своей встрече.

Но, как оказалось под вечер, зря.

К вечеру я уж совсем было успокоилась. Вроде все обошлось благополучно — Глашка языком не сильно трепала, девки ничего сверх меры не подумали. Барин, может, и раззадорился от нашей встречи, но завтра Гаврила рядом будет, так что обойдется и это.

Я как раз закончила чинить дырку на рубахе и собиралась ужинать, как раздался громкий стук в дверь. Да такой настойчивый, словно беда какая случилась.

— Кто там? — я к двери подходила уже с усталой опаской. Вот завсегда, едва подрасслабишься, ненастье какое принесет.

— Это я, Витка! — знакомый голос подруги звучал взволнованно. — Открывай скорее, Дарена!

Я отодвинула засов. Виталина влетела в мою избу как вихрь, даже не прикрыв за собой дверь. Лицо ее пылало румянцем лихорадочным, а в глазах слезы встали.

— Вита, ты чего такая? — я оторопело посмотрела на подругу.

— Ох, Дареночка! — она всплеснула руками, а после меня за ладони ухватила. — Беда! Глашка-то, зараза, по всей деревне уже разнесла, что ты с барином наедине в лесу шепталась! Только не как сперва говорила — будто про мельницу. А совсем иначе!

У меня все внутри оборвалось. Вот и понадеялась на разумность засранки. Думала, запугала ее благополучием всего села, а не тут-то было! Этой дурочке все по одному месту!

— Как — иначе? — еле выдавила я.

— Говорит, будто барин тебя обхаживает! — Виталина нервно заходила по избе. — Мол, вы там не только про мельницу говорили, а он тебе руку целовал и за плечи обнимал, и глядел так, что только слепой бы не понял, к чему дело идет!

Я покачнулась и схватилась за стол, чтобы не упасть. Вот оно что! Все-таки решила Глашка отыграться! Не сдержала черной зависти!

— Да не было ничего такого! — в возмущенном отчаянии воскликнула я. — Мы говорили о мельнице, о моей болезни, о том, что я изменилась! Он и близко ко мне не подходил!

Уточнять момент с тем, как он меня от кустов отцеплял, я не стала. Да и было это недолго, при том еще и меня-то саму он же не коснулся, а я вообще к нему спиной при том стояла, уж точно не спутаешь, что не милуемся.

— Я-то тебе верю, — Виталина сжала руки в кулаки. — А вот другие... Знаешь, что бабы теперь судачат? Мол, оттого тебе и почет такой, что барин к тебе особое внимание имеет. И выжималка твоя, и мельница — все это лишь повод, чтобы с тобою чаще видеться. А еще приказчик в село-то приходил, спрашивал, кто тебя рисовать научил, может, грамоте кто тайком обучал? Вот тоже теперь на барина думают.

Я едва ль не застонала в голос. Вот не было мне печали? Нет, с одной-то стороны не шибко мне дело есть до того, что там люди толкуют. Чай, своя голова на плечах. Но мое положение в нынешнем обществе и так довольно шатко-валкое. А чтобы свои прогрессивные штуки продолжать в массы протакливать, надобно их доверие, а не осуждение. И тут вопрос репутации встает как никогда остренько.

— И это не все еще, — Виталина голос понизила. Мы с ней рядышком на лавочку присели. Я уже губы поджимала, чтобы не ругнуться крепким словцом. — Стали промеж собой шептаться, уж не ведаю, с чьей подачки, что барин тебя поближе держит не токмо потому, что люба ты ему. А еще и по той причине, что в связи с Шаховским подозревает.

Я чуть ладонью по лицу себе не хлопнула. Ну, вот чего и следовало ожидать, вестимо. Раз один где что шепнул, другой тут же подхватит и в десяток раз раздул, чтобы дальше передать. А там по накатанной.

Поди отмойся теперь.

— И чему больше верят? — спросила я устало. — Что я шпионка или барская полюбовница?

— Всему сразу, — горько усмехнулась Виталина. — Кто во что горазд! Одни судачат, что ты нарочно с барином встречу подстроила, зная, что он по утрам в лесу катается. Другие — что он сам тебя там поджидал. А есть и такие, что говорят, будто не первый раз вы там встречаетесь...

— Боже мой, — я закрыла лицо руками. — За что мне это?

— Дареночка, — Виталина погладила меня по спине. — Не переживай ты так. Перемелется — мука будет. Вот наладите с Гаврилой мельницу, и все станет на место.

— Если только успеем, — пробормотала я. — А что же мне делать теперь? Завтра ведь в усадьбу идти, к барину. А если и об этой встрече потом судачить начнут?

— Скажи Гавриле, что случилось, — посоветовала Виталина. — Пусть он с тобой вместе к барину пойдет. Тогда хоть при свидетеле будете разговаривать.

Я кивнула. Разумный совет. Тем более, что Гаврила и так вместе со мной туда отправится. Разве только, сам он тоже одну из этих дурных гипотез и предположил. Не с него ли слух про Шаховского по селу пополз?

Вот мало мне головоломок, чтобы еще и об этом думать?

В дверь снова постучали, на этот раз тихо и неуверенно. Мы с Виталиной переглянулись.

— Кто там? — я уж ко всему готовая была.

— Это я, Матрена Кузьминична, — раздался низкий голос старшой прачки. — Открой-ка, девонька. Поговорить надобно.

Я со страхом посмотрела на Виталину. Матрена Кузьминична, при всей ее строгости, была уважаемой женщиной в деревне. Если и она пришла наставлять меня по поводу слухов, значит, дело совсем плохо.

Виталина сжала мою руку, подбадривая, и я пошла открывать.

Старшая прачка вошла, окинув избу внимательным взглядом. Кивнула Виталине, а потом обратилась ко мне:

— Слыхала я, Дарья, какие разговоры в селе пошли, — начала она без предисловий. — И пришла с тобой потолковать. Слово, так сказать, помолвить.

— Какое слово? — я настороженно смотрела на нее.

— Доброе, не сумлевайся, — Матрена Кузьминична прошла в избу и устроилась на лавке возле печки. — Да не гляди ты на меня так, будто я тебя бранить пришла. Знаю я, что Глашка врет, как сивый мерин. Не такой ты человек, чтоб с барином амуры крутить.

Я облегченно выдохнула. Хоть кто-то в здравом уме!

— Спасибо, Матрена Кузьминична, — искренне сказала я. — И то верно, не было между мной и барином ничего такого. Про мельницу говорили.

— Знаю, — кивнула старшая прачка. — Я ж сама видала, как ты с Гаврилой по-деловому со своей машиной возилась. Тут подход мне виден сразу, за дело ты, а не за шуры-муры. Дельная девка, хоть и странная чутка.

— Так зачем пожаловали-то? — спросила я прямо.

— А затем, — Матрена Кузьминична оглядела нас обеих, — чтоб предупредить. Худо дело, Дарья. Приказчик уже в курсе всех сплетен. А завтра, говорят, барыня из города возвращается.

— Барыня? — я припомнила, что сам наш барин еще не женатый. — Мать барина?

— Она самая, — кивнула старшая прачка. — А она дама строгая, нравственности блюстительница. Как услышит такие речи про тебя да про барина — живо тебя со свету сживет.

Я глаза прикрыла и к спокойствию себя призвала. Только этого еще не хватало.

Мать барина погоду делает, это всем известно. Старая барыня Анна Павловна хоть и нечасто в имении бывает, предпочитая столичную жизнь, но когда возвращается — берегись любой, кто ей не угодил. Это я уже из разговоров досужих уяснила.

— Невесело все оборачивается, — выдохнула я, головой покачивая и задумчиво глядя пред собою в пространство. Мысли мои улетели далеко отсюда. Прямиком к думкам о том, что делали с крепостными девками, которые с баринами путались. Выпороть могут? Али вовсе в реке притопят?

И ведь не сделала ничего!

Встряхнулась. Не сделала! Вот и бояться мне нечего!

— Ты Гаврилой вместе в усадьбу иди завтра, — решительно продолжила Матрена Кузьминична, подтверждая Виткин совет и мои помыслы. — И держись дела своего, не распускай глаза. Если старая барыня ужо приедет и при разговоре будет, глядишь, сама увидит, что только о мельнице речь.

Я кивнула. Разумный совет. Только вот не хотелось мне встречаться с этой грозной барыней. Очень уж много о ней страшных историй ходило.

— Спасибо вам, Матрена Кузьминична, — искренне сказала я. — За заботу.

— Не за что, — старшая прачка поднялась. — Что бы там люди ни говорили, а я вижу, что ты девка старательная. И мельница твоими стараниями справится, если дадут тебе ее доделать.

И, не дожидаясь ответа, вышла, оставив нас с Виталиной в растерянности.

***

Утро следующего дня выдалось ясным и теплым. Я тщательно умылась, заплела косу и надела самый строгий и приличный сарафан, какой только у меня был. К усадьбе я подходила с колотящимся сердцем, но шагами твердыми и уверенными. Пусть у меня внутри пичужка бьется, а я этого никому не покажу.

Гаврила у ступеней ждал, подпирая массивную колонну. Он тоже принарядился — надел чистую рубаху, волосы пригладил. Борода, кажись, еще короче сделалась с последней нашей встречи.

— Готова? — только и спросил он.

Я кивнула, и мы вошли на территорию усадьбы. Дворовые девки, мывшие крыльцо главного дома, проводили нас любопытными взглядами. Я старалась держаться прямо и смотреть вперед, не замечая их шушуканья за спиной.

Нас провели не в дом, а в хозяйственную пристройку, где уже ждал Семен Терентьевич. Все выглядело по-деловому — на большом столе были разложены мои чертежи, рядом лежали какие-то бумаги с расчетами. Приказчик кивнул нам, но не успел и слова сказать, как дверь открылась, и вошел сам Александр Николаевич.

Барин был одет строго, как и полагается для хозяйственных дел — никакой лихости или того мальчишества, что я видела в лесу. Взгляд серьезный, сосредоточенный. То ли и правда не вспоминал нашу вчерашнюю встречу, то ли хорошо скрывал.

— Доброго дня, — кивнул он всем нам. — Надеюсь, не заставил ждать? Приступим.

Следующие два часа прошли в обсуждении мельницы. Я рассказывала о своих идеях по улучшению механизма, Гаврила высказывался о материалах и сроках, приказчик считал расходы. Барин внимательно слушал, задавая дельные вопросы. Ни разу его взгляд не выдал ничего личного, никакого намека на вчерашнее. Даже когда наши руки случайно соприкоснулись над чертежом, он лишь вежливо отстранился, не подав виду.

К моему облегчению, старая барыня на нашем совещании не появилась. По словам Семена Терентьевича, она прибудет в усадьбу только к вечеру.

— Что ж, думаю, план ясен, — подытожил наконец барин, складывая чертежи. — Гаврила, вы можете начинать закупку материалов. Семен Терентьевич, подготовьте смету на мое утверждение. Что до тебя, Дарья...

Он на секунду замолчал, и я затаила дыхание.

— Ты будешь наблюдать за работами. Я хочу, чтобы ты проверяла, все ли идет по плану. Сама в работу не вмешивайся, но коли что заметишь, сразу ко мне, можно без предварительного дозволения. Просто приходишь и докладываешь.

— Слушаюсь, барин, — я поклонилась, стараясь скрыть облегчение. Значит, пока меня не отстраняют.

— На этом все, — барин кивнул. — Семен Терентьевич, Гаврила, вы свободны. А ты, Дарья, задержись. Есть еще один вопрос.

Я замерла. Вот оно. Сердце снова заколотилось, а щеки мгновенно полыхнули.

Приказчик и Гаврила с поклонами вышли из комнаты. Гаврила, уходя, бросил на меня странный взгляд — то ли предостерегающий, то ли сочувственный. Дверь за ними закрылась, но барин подошел к ней и раскрыл настеж. Слухов не хотел или меня компрометировать?

Александр Николаевич не спешил начинать разговор. Он отошел к окну, задумчиво глядя на двор, где работали садовники. Я стояла, не решаясь шевельнуться или заговорить первой.

Все ж это он попросил меня остаться, значит хотел чего-то.

— До меня дошли определенные... слухи, — наконец произнес он, не поворачиваясь. — О вчерашнем дне.

Я сглотнула. Вот оно.

— Видать, вчера разговор твой успехом не увенчался? — он повернулся, поглядел серьезно, без тени улыбки.

— Я... — начала было я, но запнулась. Не хотела я вовлекать барина в эту историю. Только хуже будет, если он начнет Глашку наказывать. — Просто глупые сплетни, барин. Не стоит обращать внимания.

Александр Николаевич нахмурился, подходя ближе.

— Ты не ответила на мой вопрос, Дарья. Правда ли это?

Я опустила глаза, понимая, что увиливать бесполезно.

— Да, барин, — тихо сказала я. — Глаша... преувеличила кое-что в своих рассказах.

— Что именно? — его голос стал жестче.

— Говорит, будто... будто вы меня обхаживали. Что руку целовали и... такое прочее, — последние слова я произнесла совсем тихо, чувствуя, как краска заливает лицо. Неудобно такое воспитанному человеку говорить. Словно кощунственное что-то совершаю.

Но он сам спросил. А я кто такая, чтобы перечить?

Думала уже, что барин возмущаться начнет, он усмехнулся.

— Вот, значит, как. И что теперь думают в селе?

Я пожала плечами, приглядываясь к нему. Не злится? Фантазии местных в таком вот ракурсе его не смущают?

— Разное. Кто что. Одни верят, другие нет.

— А конкретнее? — настаивал он. — Мне нужно знать, Дарья.

Пришлось рассказать все: и о том, что меня считают барской зазнобой, и о подозрениях в связях с Шаховским, и о приезде старой барыни. Александр Николаевич выслушал, головой качая.

— Думал я обо всем этом не раз, — пробормотал он, когда я закончила. — Что говорить начнут, мол, я тебя выделяю. Я-то сам ничего дурного в том не вижу, но люди разные.

Он прошелся по комнате, явно что-то обдумывая.

— Знаешь, Дарья, возможно, нам стоит пересмотреть твое участие в ремонте мельницы, — мысль его законченная показалась мне тихо зачтенным приговором.

Я подняла голову, а сердечко тем временем провалилось в пятки.

— Что вы имеете в виду, барин? — ответ я слышать не хотела, но вопрос надобно было задать.

— Твои чертежи у нас уже есть. Гаврила вполне способен проследить за работами. А тебе лучше бы... держаться подальше от усадьбы. Хотя бы пока все не уляжется.

— Нет! — выпалила я, даже не задумываясь. — То есть, простите, барин, но это неправильно.

Александр Николаевич удивленно поднял брови. И, несмотря на всю ситуацию, веселые искры в его глазах заплясали.

— Вот как? И почему же?

Я набрала в грудь воздуха, собираясь с мыслями.

— Потому что мельница — это не просто чертежи на бумаге. Это живой механизм. В ходе работ может потребоваться что-то изменить, доработать. Гаврила, при всем уважении, не поймет всех тонкостей. А дело-то важное, ведь так?

— Важное, — медленно кивнул барин, внимательно наблюдая за мной.

— Я знаю, что имение в долгах, — решилась я, видя, что он слушает. — Знаю, что Шаховской ждет, когда вы разоритесь, чтобы забрать все. И я не хочу, чтобы так случилось. Не хочу оказаться крепостной Шаховского, о котором такие дурные слухи ходят.

— Ты удивительно хорошо осведомлена, — барин прищурился. — Откуда ты все это знаешь?

— Люди говорят, — я пожала плечами. — Село — большая деревня, все все знают.

— И что же, ты готова рискнуть своей репутацией ради спасения имения? — в его голосе звучало сомнение.

— Не ради имения, — честно сказала я. — Ради себя и своих близких. И вы благодарность обещали, если мельница заработает. А еще... — я помедлила, но решилась, пора и козыри доставать из моих рукавчиков. — У меня есть и другие идеи, как можно увеличить доход имения. Если с мельницей все сладится, я бы хотела их предложить.

Барин смотрел на меня с неприкрытым интересом. От сомнений о моем участии, похоже, не осталось и следа. Заинтриговала? На то и расчет.

— Какие еще идеи?

— Пока лишь наметки, — уклончиво ответила я. Ежели думает, что я ему сейчас все выдам, а он потом сливки собирать станет, то ошибается. Я свою выгоду тоже иметь хочу.

До отмены крепостного права еще три года, и мне бы хотелось себе комфорта создать и подстелить соломушки. Деньги или что-то еще будет не лишним подспорьем. Барщина и казенное имущество — хорошо, а свое, заработанное — лучше.

— Но если все заспорится, ваше имение известным и прибыльным станет, — добавила я, добивая его сомнительность.

Александр Николаевич задумался, постукивая пальцами по столу. Я ждала, затаив дыхание. От его решения зависело слишком многое.

— Хорошо, — наконец согласился он. — Ты продолжишь работу над мельницей. Но! — он поднял палец. — Никаких встреч наедине. Всегда при свидетелях — Гавриле, Семене, еще ком-то. И никаких походов в лес или других мест, где нас могут неправильно понять. Все только по делу и при людях.

Я облегченно выдохнула.

— Вы так говорите, Александр Николаевич, будто я что-то кроме как под делу пыталась из вас вытянуть хоть раз, — я позволила себе немного наигранной обиды в голосе.

— То-то и странно, — фыркнул он. Я аж опешила, но он не дал мне задуматься. — А с этой... Глафирой что делать? Наказать бы следовало за клевету.

Я губу покусала, руки на груди скрестила, задумавшись.

— Боюсь, ежели вы вмешаетесь, люди точно решат, что вы меня выгораживаете из-за... особых чувств. А она еще и подогреет.

Барин поморщился, но признал мою правоту.

— Возможно, ты права. Но этот вопрос нельзя оставлять без внимания. Я подумаю, как поступить. Ладно, можешь идти.

Он принялся сворачивать чертежи в трубочку, чтобы убрать в тубус. А я поклонившись, направилась к выходу.

— И еще, Дарья, — сказал он, когда я уже была на пороге. — Моя матушка прибывает сегодня вечером. Она, конечно, услышит эти сплетни. И у нее будет свое мнение на этот счет.

— Я понимаю, — кивнула я. И сердечно надеясь, что до нее слухи не дойдут.

— Так что будь готова. Я постараюсь объяснить ей ситуацию, но женщины…

Он покачал головой, словно я должна была сама додумать. Еще и вздохнул тяжко.

Понимаю.

Я усмехнулась.

— Спасибо, Александр Николаевич.

Выйдя из усадьбы, я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Встреча прошла лучше, чем я опасалась. Барин не отстранил меня от работы, даже выслушал идею о новых способах увеличить доход.

Но на сердце все равно было тревожно. Потому что главное испытание было еще впереди — старая барыня Анна Павловна, известная своим крутым нравом и презрением к крепостным девкам. Если она решит, что я представляю угрозу для ее сына или его репутации...

Я поежилась, представляя, что может случиться. И вдвойне тревожно становилось от мысли, что в селе есть кто-то, кто специально хочет дискредитировать меня.

Остаток дня я провела в раздумьях. Как верней себя вести? Пойти с Глашкой покумекать?

Но что-то мне кажется от этого только хуже будет. Да и слухи уже пошли. Даже придуши я Глашку, поток уже не остановить.

Ох, вот же засранка. И ведь такими честными глазами на меня тогда в лесу смотрела. Знать, притворялась. Должно быть, с самого начала задумала мне напакостить. Судачей такой бабе много ли надо, чтобы себя потешить? Пустила сплетню и сидит-радуется, наблюдая.

К вечеру меня все ж разобрало любопытство. Людская — вот где все новости раньше всех узнают. Там слуги да дворовые люди барские собираются, а им-то всех больше про господ своих известно. Коли матушка барина приехала, там уже, верно, все обсуждают.

Я накинула платок и зашагала к усадьбе. По пути встретила Виталину, что с реки возвращалась.

— Ты куда это на ночь глядя собралась? — окликнула она меня.

— В людскую, — ответила я. — Узнать хочу, что за барыня такая суровая приехала. И как бы мне от ее гнева уберечься.

— Тогда я с тобой, — решительно заявила Виталина, на ходу поправляя косу подрастрепанную и сарафанчик свой одергивая. — Хватит тебе одной по всяким передрягам бегать. Вдруг да пригожусь?

Я была благодарна подруге за поддержку, и вместе мы отправились дальше.

В людской свет горел, видать, не прогадала.

— ...да в четыре лошади карета! — услышала я возбужденный голос Анфисы, как только мы зашли внутрь. Сегодня она прислуживала в усадьбе и видать была очевидицей приезда.

Люду внутри собралось немало. Анфиса стояла в центре, окруженная слушателями. Увидев нас, она на миг замолчала, но потом продолжила с прежним жаром:

— Я вам говорю, не одна барыня приехала. С ней еще ученый муж из самого Санкт-Петербурга! В очках, важный такой… В костьюме по последней моде видать. По нему точнехонько сшитый. Холеный, ну прям заглядение.

— А чего ему у нас понадобилось? — спросил кто-то из слушателей.

Анфиса понизила голос до заговорщического шепота, но в тишине людской каждое ее слово было отчетливо слышно:

— Сказывают, он по всей России старинности изучает. Монетки старые, камушки древние. Археролог, что ли. И вроде как барыня наша с ним знакома через князя Волконского. Он ей и рассказал, что в наших местах, говорят, какие-то ценности зарыты еще со времен татарского нашествия.

По комнате пронесся восхищенный шепот. Я переглянулась с Виталиной. Ученый из Петербурга, интересующийся находками в наших краях? Это могло быть и хорошо, и плохо. Хорошо — если он отвлечет внимание старой барыни от слухов обо мне. Плохо — если их интересы столкнутся с восстановлением мельницы и моими по тому поводу движениями.

— А как барыня-то? В духе приехала али не очень? — спросила я, стараясь сказаться просто любопытной.

Анфиса поглядела на меня, и показалось мне во взгляде ее что-то сочувственное. Поняла, почему спрашиваю? Точно ведь поняла… Я с ней не так чтобы дружбу водила, но все ж встречались не раз, она-то из адекватных баб была.

— Да как сказать... — протянула она. — Дорога была долгой, устала. Сразу чаю велела подать с мятой. А потом с барином нашим уединилась в кабинете, и что уж они там говорили — никто не знает. Потом сразу ужинать стала с этим самым ученым.

— И не спрашивала ни о чем... ну, о деревенских делах? — осторожно уточнила я.

Анфиса многозначительно на меня посмотрела и покачала головой.

— Да об чем ей спрашивать, коль она уже все знает? — вдруг вмешался Федор, старый камердинер барина, который до этого тихо сидел в углу. — В карете-то всю дорогу с барыней ейная компаньонка была, Елизавета Сергеевна. А та, как приехали, сразу к приказчиковой жене побежала — чаи гонять да сплетни собирать.

Мне стало нехорошо. Сам Семен Терентьевич, может, и промолчал бы, но его жене меня прикрывать незачем. А та до сплетен охотчая. Еще пошибче Глашки будет.

— Ой, а правда ли, Дарена... — начала было какая-то девица из прачек, но Виталина так на нее зыркнула, что та осеклась на полуслове.

— Вот что я вам скажу, — вдруг произнес Федор, отставляя кружку с чаем. — Барыня наша крута нравом, да справедлива. А еще — любит порядок и праздники. Вот не успела приехать, уже распорядилась, чтоб через неделю бал устроили.

— Бал? — ахнула Анфиса. — Гостей, что ль, созывать будут?

— А то как же, — кивнул камердинер. — Со всей округи помещиков созовут. Может, даже губернатор пожалует. Барыня-то наша в Петербурге при дворе вхожа, сам государь ее знает.

— Ах ты господи, — всплеснула руками Анфиса. — Значит, работы невпроворот будет. Полы натирать, посуду перемывать, серебро чистить...

— Да не только в усадьбе праздник будет, — продолжил Федор. — Барыня велела и для крестьян гулянье устроить в тот же день. Прямо на площади перед церковью. С угощением, хороводами, всем, как полагается.

Это была неожиданная новость. Праздник в селе? Я еще тут такого не видала.

— И с чего вдруг такая щедрость? — тихо спросила Виталина.

Федор усмехнулся в усы.

— Да ясно с чего. Барыня хочет показать всей округе, что имение процветает. Чтоб и думать никто не смел, что у нас дела плохи. А то ведь слухи ходят...

Разговор перешел на другие темы — кто из помещиков приедет на бал, какие наряды будут у барынь, что подадут к столу. Я сидела, прислушиваясь вполуха, и думала о том, что ждет меня завтра.

Вскоре мы с Виталиной засобирались домой. На прощание Анфиса шепнула мне:

— Ты, Дарья, не бойся. Барин за тебя, видать, горой. А барыня хоть и строгая, но справедливая. Поди, сама еще посмотреть на тебя захочет — на чудо-девку, что после горячки умнее мастерового стала.

— Дай-то бог, чтоб все хорошо вышло, — ответила я, на ее улыбку отвечая.

Когда мы с Виталиной шли домой, уже совсем стемнело. Подруга всю дорогу говорила о предстоящем празднике, о том, какое платье наденет и как с Кузьмой танцевать станет. Я же думала о более насущном — о том, как справиться с рабочими завтра. Слухи-то вроде как подулеглись, народ на другое переключился. Приезд барыни и праздник предстоящий мне на руку сыграли.

Но про Глашку я все ж себе запомнила. Галочку, так сказать, поставила.

— Чего молчишь? — наконец спросила Виталина, заметив мою задумчивость.

— Да так, — вздохнула я. — Думаю, как завтра с мужиками управляться буду. Мне ведь руководить придется, а они слушать точно не захотят. Скажут — баба что понимает?

Виталина сжала мою руку.

— Ничего, справишься. Гаврила с тобой будет, он поможет. Да и барин ведь на твоей стороне.

— Надеюсь, — прошептала я, глядя на темнеющее небо, где уже зажигались первые звезды.

Надежда моя, впрочем, была заведомо обречена на провал. Собственно, к этому я уже смиренно была готова.

Смиренно готова, правда, не значило, что и вести себя я так стану. Мужики, конечно, встретили меня с ухмылками. Кого-то из них я уже знала, но по большей части, то были лесорубы с дальней части поместья, кои в селе появлялись не часто, а жили особняком в лесных своих домишках.

Гаврила уже тоже тут был. Беседовал с ними, стало быть. На меня кузнец поглядел с какой-то даже обреченностью.

Понимаю, Гаврила, все понимаю. Легче было б, коли б мужика тут заправлять поставили, но куда деваться, коли мастерового ждать втридолга, а я — вот она, тут.

— Доброе утро, — я обвела взглядом мужиков. — Ну что, приступим?

— К чему приступим-то? — насмешливо спросил рыжий Степан, известный своим острым языком. — К тому, как ты нам, мужикам, указывать будешь? Аль сама топор в руки возьмешь?

Мужики захохотали.

Я ж обождала, пока угомонятся. Ни один мускул на лице не дрогнул, аж гордость взяла за собственную выдержку. Вот и пришло время вспомнить, как я в молодые свои прежние годы зарабатывала авторитет на производстве. Ежели прикинуть, не сильно-то оно отличалось от дел текущих. Общество то, конечно, чутка лояльнее было к женскому полу, а все равно ж кто-то еще умудрялся по Домострою жить…

— Топор, Степан, я, надеюсь, и твои руки удержат, — спокойно ответила я. Тот шутки не оценил, скривился, что усы шевельнулись под носом. — А мне барин поручил за чертежами следить, чтоб все по уму делалось, а не как получится.

— Ой, умница какая! — затянул в ответ насмешливо и к мужикам за поддержкой оборотился. Тем только дай повод позубоскалить. Не лучше баб-сплетниц. — Чертежи у нее! А ты хоть буквы-то знаешь? Грамоте когда обучилась?

— А ну, довольно, — гаркнул Гаврила. Я аж сама вздрогнула, привычная к его тихому тону. — Дарья здесь по барскому поручению. Не хочешь слушать — так и скажи, я другого на твое место найду.

Степан сразу сник, но все еще бросал на меня недоверчивые взгляды. Остальные мужики тоже притихли, но по их лицам было видно, что они не воспринимают меня всерьез.

Ну, это мы еще исправим.

— В общем так, — я попыталась сохранить деловой настрой, не обращая вовсе внимания на эти их колкие гляделки. — Сначала нужно расчистить завал. Дерево распилить и вынуть по частям, аккуратно и по уму, чтобы не навредить мельнице еще пуще, — я указала на провал в стене.

— Позвольте узнать, — вдруг раздался знакомый голос позади нас, — как продвигается работа?

Мы все обернулись. К мельнице подходил сам барин, Александр Николаевич. А с ним вместе налегке, этаким пружинистым шагом, энергии полным, шагал незнакомый мужчина. Но я сразу смекнула кто это… Давеча приехавший археолог.

Мужики тут же сняли шапки и поклонились. Я тоже склонилась в легком поклоне.

— Только начали, барин, — ответил Гаврила за всех. — Дарья как раз объясняет, с чего начать.

Александр Николаевич окинул взглядом притихших крестьян, его спутник и вовсе меня разглядывал с неприкрытым любопытством. Брови вон вовсе под челку взметнулись.

Вот сразу по нему аристократическая порода видна была. Этакой Шерлок Холмс в лучшие годы. И сюртук у него по моде, да вразмер сшитый. Ткань добротная. Сапоги из блестящей кожи с пряжками.

— И что же Дарья объясняет? — уточнил барин. С такой еще явной заинтересованностью.

Гость же его рассматривал меня так, будто я была какой диковинной зверушкой. Глаза умные, пронзительные, за тонкими очками в золотой оправе. Выбрит нагладко, а из-под шляпы выбивались пряди светлых волос. Держался он прямо, с достоинством, но без высокомерия. Энергичный, живой — таким и должен быть настоящий ученый. Лет ему было, как мне показалось, за тридцать, но не слишком.

— Что сначала нужно расчистить завалы, — ответила я, чувствуя себя неуютно под его изучающим взглядом. — Осмотреть, что можно использовать из старых материалов, а что придется заменить.

Барин кивнул.

— Правильно. Позвольте представить, — он указал на своего спутника. — Профессор Фридрих Карлович Штейнберг, из Петербургского университета. Специалист не только в древностях, но и в механике. Он выразил желание взглянуть на нашу мельницу.

Профессор шагнул вперед. Жест руки его был особливо энергичным, когда он приподнял шляпу, приветствуя всех нас.

И так это было поразительно-странно видеть. Из барских, а шляпу перед нами приподнял. Ни зазнайства какого, ни выкрутасов.

— Весьма рад познакомиться, — произнес он с легким немецким акцентом. — Особенно с вами, сударыня, — он посмотрел прямо на меня. — Александр Николаевич рассказал мне о ваших удивительных способностях, и я, признаюсь, заинтригован до крайности.

Я смутилась, не зная, что ответить.

— Какие уж тут способности, — пробормотала я. И как вообще осадить его, что никакая я не “сударыня”? — Просто... видится мне, как все устроено должно быть.

— Любопытно, любопытно, — профессор подошел к провалу в стене мельницы и заглянул внутрь. Там, впрочем, из-за темени и торчащих в разные стороны веток видно ничего не было. — А скажите-ка, вы знакомы с принципами действия водяных колес? Различаете ли типы — подливные, наливные, среднебойные?

Я на мгновение растерялась. Конечно, я понимала разницу, но откуда крестьянке это знать? Однако отступать было некуда.

— Разные типы дают разную силу, — осторожно начала я. На барина при том вовсе старалась не глядеть. — У нас тут среднебойное будет. Вода по желобу на колесо подается, а оно уж крутится и жернова приводит в движение.

Брови профессора взлетели еще выше, а в глазах-то! Там не то чтобы появился азартный блеск, там все заискрило!

— Превосходно! — воскликнул он с радостью первооткрывателя. Я ж едва не поперхнулась такой искренности. — Абсолютно правильно! А скажите, что вы думаете о возможности...

— Фридрих Карлович, — мягко прервал его барин. — Боюсь, сейчас не время для научных дискуссий. У рабочих много дел, а Дарье еще в прачечную идти нужно.

— Ах да, конечно, — профессор словно опомнился. По лбу еще себя демонстративно шлепнул. Я невольно улыбнулась этакой простоте. — Прошу прощения за мое любопытство. Но, может быть, вы позволите мне взглянуть на ваши чертежи? В более подходящее время, разумеется.

— Конечно, барин, — я посмотрела на Александра Николаевича, ища подтверждения.

— Непременно, — кивнул тот. — А пока, — он обратился к мужикам, — вы слушайте указания Дарьи. Не ерничайте.

Но мужики не были б собой, коли не попытались бы за мой счет вперед выехать.

— Александр Николаевич, — Степан, будь ты неладен, вперед выступил, — что ж за хворь такая, чтоб ума прибавляла?

Мужики тихо посмеивались, но тут же замолкли под строгим взглядом барина.

— Не твоего ума дело, Степан, — твердо осадил его Александр Николаевич. — Дарья знает свое дело, и этого должно быть достаточно.

— А я нахожу это феноменально интересным! — вдруг вмешался профессор. — В медицинской литературе описаны случаи, когда после травм головы или тяжелых лихорадок у пациентов проявлялись необычные способности. В Европе даже исследования проводят...

— Фридрих Карлович, — снова прервал его барин, на этот раз более настойчиво. — Давайте оставим людям работать, а науку обсудим позже.

— Да-да, конечно, — закивал профессор, но продолжал рассматривать меня с нескрываемым интересом. — Просто поразительно... — пробормотал он себе под нос.

— Все под контроль Дарьи и Гаврилы, — заключил барин рабочим. — Я буду заходить проверять, как идут дела. И не хочу слышать, что кто-то ослушался или проявил неуважение. Ясно? Коли по делу что будет, тогда и скажете, а до тех пор рассчитываю на вас.

— Слушаемся, барин, — нестройным хором ответили мужики, теперь уже с большим смирением поглядывая в мою сторону.

— Пойдемте, профессор, — Александр Николаевич тронул ученого за локоть. — Дарья покажет вам чертежи после обеда, когда закончит с прачечной.

— Буду ждать с нетерпением, — кивнул профессор, и они направились обратно к усадьбе.

А я призадумалась, насколько могу теперь себя проявить, когда еще и ученый муж моими способностями заинтересовался.

Дни полетели один другого быстрее. Не знала я раньше, что можно столько успевать — и в прачечную бегать, и за мельницей приглядывать. Утром, едва рассвет забрезжит, я уже спешила к мельнице, чтоб проверить, все ли по плану делается. Все ль на месте, да еще разок свериться с расписанием работ. Давала новые указания, объясняла непонятное, а потом бежала в прачечную отрабатывать барщину.

Несмотря на то, что Александр Николаевич приставил меня к новой работе, освобождать от старой он меня не спешил. Да я и сама ведь заявляла в самом начале, ради собственной бравады, что мои вот подобные изыскания никак на основную деятельность не скажутся.

Да и девок-прачек подводить не хотелось. Коли я свою часть работы делать перестану, кому-то на мое место вставать придется.

Но я и с этим уже поразмыслить успела. Отжимную машину вон пользовали в полной мере. Я даже попросила Гаврилу еще одну соорудить.

А еще была у меня задумка и вовсе стиральный переворот сотворить. Заместо того, чтобы руками белье месить, можно приладить ручную стиральную машинку. А там и черед прачечной не только на имение придет, но и на всю губернию. Говорили ведь, что прежде было такое… Пока что я правда плохо представляла, как и зачем господские рубашки через пол дня везти из одного места в другое. Но, возможно дело было не столько в рубахах, как в более крупных вещах. Шторы, гобелены, покрывала… Я уже даже в голове соорудила конструкцию.

Вот тебе бочка, в ней ребра поставить. Саму бочку на бок и на жердь повесить. Внутрь — раствор. И давай ее ручкой раскручивать. Всяк так проще будет и эффекту больше. Стой, да крути. А коли ножной механизм придумать, по типу, как крутили педальками швейные машинки, так и вовсе красота будет. И можно большие бочки ставить, хоть ковры в них стирай. В общем, тут ежели фантазию подключить, чего только ни придумаешь.

Но с этим я решила до удобного случая обождать. Вот выгадаю момент, когда с барином поговорить удастся, тогда и спрошу дозволения такую опробовать. Но на сей раз и себе чего-то конкретного в обмен за работу выспрошу. Не все же задарма стараться. Тут, конечно, для своего села стараешься, но и мне с того должен прок быть. В идеале-то вовсе вольную получить. До отмены крепостничества еще три года, мало ль что может статься за это время. А так, коли сама себе хозяйка буду, тут и почета больше и работать спокойнее.

А пока… Пока что я оставалась крепостной прачкой.

Работы в прачечной, впрочем, в основном было только до обеда. После же оного, когда остальные женщины отдыхали али отправлялись своими домашними делами заниматься, я снова мчалась к мельнице. Ноги гудели от усталости, руки трескались от щелока, я все реже обращала внимание на выбившиеся из-под платка волосы. Но держалась — знала, что дело важное, нельзя его бросать.

Витка меня ругала, чтобы побереглась, а я все отмахивалась. Ничего. Вот мельницу на поток поставим. Там уж я себе выгоду сторгую.

Да и что греха таить. Именно сейчас, во всей этой деятельсной суете я ощущала себя живее всех живых. Точно вошла в свою колею. А еще осмелела. Теперь-то при мужиках вовсе глаз не опускала. И даже с барином, который каждый день на мельницу наведывался, хоть и держала почтительный тон, но лебезить перестала вовсе.

К моему удивлению, на третий день мужики уже не так зубоскалили. А когда я показала, как правильно установить несущие балки так, чтоб они выдержали вес жерновов, даже Степан присмирел.

— Толково придумано, — сказал он неохотно, разглядывая мой чертеж.

— Стало быть, девка и впрямь в плотницком деле разумеет, — пробормотал кто-то из мужиков. — Чудно!

А на четвертый день случилось и вовсе невиданное. Придя утром, я застала мужиков, споривших о том, как лучше укрепить стену. Дерево-то они уже вовсе все вытащили, ветки и прочий мусор тоже.

— Дарья! — позвал меня Федор, самый молодой из работников. — Поди-ка сюда. Мы тут думаем, как с этой частью быть. По-твоему как лучше?

Я даже остановилась от неожиданности. Неужто сами спрашивают? Сами зовут, не дожидаясь, пока я нос суну в их работу?

— А ну, покажите, — я подошла к ним, стараясь не выказывать удивления.

Даже Степан теперь прислушивался к моим словам. Спорил, конечно, но уже без прежней злости, а будто по делу.

— Ты, Дарья, голова, — сказал он мне в тот день, когда я объяснила, как сделать так, чтоб крышу не снесло при сильном ветре, с реки тот не редко поднимался. — Кто б подумал, что из прачки такой смысл выйдет!

— Не из прачки, а из болезни, — поправил его Федор. — Это ж после горячки у нее ум прорезался.

— Да какая разница? — махнул рукой Степан. — Главное, дело говорит!

К концу недели я уже не чувствовала себя чужой среди них. Мужики принимали мои указания, советовались, даже шутили со мной — не зло, а по-доброму, как с равной почти что. Гаврила только посмеивался, видя такую перемену.

— Вот и сладилось, — шепнул он мне как-то. — Я ж говорил, они поймут, что ты дело знаешь.

А сам мне еще и волосы под платок в очередной заправил. Все бдил за моим нравственным обликом.

Это меня смущало, когда я замечала. Но все чаще как-то привычно становилось его присутсвие рядом. Вот словно бы и день без Гаврилы не день. С барином-то тоже свыклась, но то все ж начальник, а Гаврила… Гаврила был мне ровней.

По крайней мере до тех самых пор, пока я крепостная.

Но кто еще меня сбивал теперича с толку и рабочего лада, так это наш приезжий ученый. В первый раз с ним встретившись, я и не представляла, что этот человек займет столько моего внимания.

Профессор Штейнберг приходил каждый день после обеда, когда я возвращалась из прачечной. Стоило мне появиться, как его глаза загорались этим особенным блеском — блеском ученого, напавшего на интересный экземпляр для исследований.

Кажется, археология теперь занимала его ум куда меньше, нежели живой экземпляр в виде меня.

Я и сама не заметила, как привыкла к его присутствию, к бесконечным вопросам и к тому, как он постоянно записывал что-то в свой блокнот.

— Скажите, Дарья, — спросил он на третий день, когда мы рассматривали мои чертежи вместе с Гаврилой. Я уже переправила несколько элементов и добавила балку для укрепления одной из частей опоры.

Как раз только закончили с расчитской и некоторые механизмы показались яснее.

— А вы сможете объяснить, как именно работает вот эта часть механизма? — и я объясняла. Поняла уже, что ежели пытаться отпираться, то он наводящими своими вопросами вытрясет из меня всю душу.

К тому же стала замечать, что и мужики-рабочие к нам прислушиваются. Следят за реакциями петербургского ученого на мои высказывания. И чем больше он меня слушал, чем больше кивал, тем легче и они меня воспринимали.

Видать, решили, что ежели такой человек моим мнением интересуется, то и правда я не промах.

Как-то мы сидели на бревнах недалеко от мельницы. Я склонилась над его блокнотом, объясняя принцип действия передачи. И даже не сразу поняла, что сижу слишком близко — наши плечи почти соприкасались, а он с интересом рассматривал не только чертеж, но и меня саму.

— Вы удивительная женщина, Дарья, — произнес он тихо, в очередной раз снимая с носу очки, чтобы протереть их специальной мягонькой тряпочкой, кою он извечно носил в нагрудном кармашке. — Я встречал многих образованных дам в Петербурге и даже в Европе, но ни одна из них не могла так просто объяснить сложные механические принципы.

Я смутилась и отодвинулась. Сама не понимала, как позволила себе такую вольность — сидеть рядом с благородным господином, будто с ровней.

— Это все после болезни, барин, — пробормотала я. — Сама удивляюсь, откель все это знаю.

— Феноменально, — покачал головой профессор. — Знаете, я думаю, что мозг человеческий способен на удивительные преображения. В Париже я встречал человека, который после удара молнией вдруг начал говорить на языке, которого никогда не учил. А в Вене был случай...

И он пускался в долгие рассказы о чудесах медицины, о странных случаях с людьми, многие из которых, как и я, вдруг обретали необычные способности. Я слушала его, затаив дыхание. В его историях не было высокомерия или снисходительности — только искренний интерес ученого к загадкам человеческого разума.

Я и не заметила, как стала откровеннее с ним. Рассказывала о своих идеях, о том, что собираюсь улучшить в мельнице. Слово за слово — и наши беседы уходили от строго технических вопросов к рассуждениям о жизни, о книгах, о странностях человеческой природы.

— Вам бы учиться, Дарья, — сказал он однажды, когда мы обсуждали принцип работы зубчатых колес. — У вас ум острый, гибкий. Жаль, что вы... — он замялся, но я прекрасно поняла, что он хотел сказать: “жаль, что вы крепостная”.

— Что есть, то есть, — ответила я, стараясь легкую грустную нотку. — Каждому свое место Господом определено.

Но сама при этом невольно думала, до чего же странно вести такие разговоры с человеком, который по моему времени был бы просто коллегой, а здесь считается существом почти другого порядка.

Барин часто приходил вместе с профессором, но не вмешивался в наши беседы. Стоял в стороне, наблюдал за работами, иногда задавал вопросы мужикам. Но я часто ловила на себе его внимательный взгляд, особенно когда мы с Фридрихом Карловичем увлеченно обсуждали какую-нибудь техническую деталь.

— Вы преображаетесь, когда говорите о механике, — заметил мне однажды Александр Николаевич, когда профессор отошел поговорить с Гаврилой. — Глаза горят, руки летают... Будто другой человек.

— Простите, коли дерзко выходит, — смутилась я.

— Нет, — покачал он головой. — Это... впечатляет. Фридрих Карлович говорит, что у вас настоящий инженерный талант.

Я промолчала, не зная, что ответить. Каждый раз, когда барин начинал такие разговоры, я боялась, что он заподозрит правду — что я не просто крестьянка, поумневшая после болезни.

Что тогда он решит? Сумею ли я в один из дней оправдать себя? Рассказать, что прибыла к ним, невообразимо! из будущего!

Но дело шло. Меня не вызывали на разговор с барской матушкой. Слухи про мои шашни с Александром Николаевичем тоже поулеглись, и теперь я волей-неволей стала замечать, что и другие в селе иначе на меня поглядывают.

Пренебрежение ушло, уступив место осторожному интересу.

Женщины в прачечной смотрели на меня с любопытством, некоторые — даже с опаской.

Зато Виталинка допытывалась каждый вечер:

— Ну как там твои мельничные дела? Правда, что профессор этот тебя каждый день расспрашивает?

— Правда, — вздыхала я. Виталинка всегда хотела наши разговоры в дословном пересказе слышать. А с ней и вся прачечная прислушивалась. — Интересно ему, отчего я после болезни такой смышленой стала.

— Гляди, Дарья, — Виталина понизила голос, хотя мы были одни в избе. — Ты с господами-то поосторожнее. Особливо с этим профессором. Баре-то они такие, коли чего захотят, так своего не упустят.

Я только отмахивалась, но в глубине души понимала, что она права. Я действительно слишком увлеклась беседами с Фридрихом Карловичем, слишком привыкла к его присутствию, к его умным глазам за стеклами очков, к его искреннему интересу ко всему, что я говорила.

Это было опасно — и не только потому, что могли пойти очередные слухи. Опасно было еще и потому, что я начинала ему слишком доверять. А вдруг проговорюсь? Вдруг скажу что-то, что нельзя знать крепостной девке из девятнадцатого века?

А то и вовсе опережу текущее время в своих разговорах?

Впрочем, впереди ждала суббота, дела мельничные остановятся до понедельника. В субботу ж все, кто не занят на приготовлениях к балу в господском доме, будут освобождены от барщины. И соберутся в церкви. А опосля начнется приготовление к сельскому празднеству.

Обещали и угощения (я-то как раз задействована буду в накрытии столов), и гармонисты будут, и другие массовики-затейники. Витка шепотом мне сообщила, что опосля того, как основные гуляния пройдут, молодежь отправится в лес, на поляну неподалеку, костры жечь и хороводы водить, все в масках звериных, на манер господского бала. В имении-то бал-маскарад устраивали. И меня туда тоже позвала.

— А то чего ты там сидеть будешь со стариками и семейными? Повеселишься!

Спорить я не стала. Да и самой, коли честно признаться, было интересно.

С самого утра село гудело, как растревоженный улей. После церкви народ высыпал на площадь, где уже устанавливали длинные столы под открытым небом.

Я торопилась вместе с другими девицами расстелить скатерти, расставить миски и кружки. Все суетились, но в этой суете была радость — искренняя и такая незамутненная. Отосвюду то и дело смех раздавался, да такой заразительный, что вот и шутки не слышишь, а самой весело становится.

— Шибче, шибче! — командовала Матрена Кузьминична. Прачек-то почти всех созвали именно что столы накрывать и наша любая командирша теперь и здесь над нами нависала. — Скоро из господского дома угощения повезут!

Площадь украсили лентами, цветами и березовыми ветками. Мужики устанавливали качели для молодежи и помост для музыкантов. Дети носились между ног, получая от взрослых то подзатыльники, то куски сладкой коврижки.

— Дарьюшка! — окликнула меня Анфиса. — Помоги-ка со столами на том конце. Там бабы никак не сообразят, как лучше поставить.

Я поспешила туда, на ходу поправляя праздничный голубой сарафан. Виталина уговорила меня надеть его вместо синего. Мол, голубой больше к лицу, да и барыня заметит, что я в лучшем наряде.

Барыня... О ней говорили все, и это вытеснило все слухи о моей скромной персоне, теперича-то я это осознала в полной мере. Обсуждали и какие платья она привезла, ткани новые и всяческие заморские штучки. Маскарад в усадьбе был ее затеей — в столице, мол, сейчас такое в большой моде.

— Дарья! — снова окликнули меня, и я обернулась. Ко мне быстрым шагом приближался Гаврила, по-праздничному одетый в чистую рубаху с вышивкой. Еще и алым подпоясался. — А ну-ка иди сюда!

Девки захихикали.

— Глядите-ка, а у нашей Даренки новый ж-а-аних завелся.

Я на них махнула полотенцем. Беззлобно совсем, да и они не пытались меня обидеть. Вообще стало даже как-то легче мне житься, когда я дела с мельницей в оборот взяла. К тому ж Гаврила успел в прачечной поставить за эту неделю вторую выжималку, и теперь все там могли куда проще свое дело отрабатывать. И благодарность их в мою сторону ощущалась.

Гаврила ж и вовсе стал со мной этак покровительски общаться. Не раз замечала я, как он встает промеж мной и другими мужиками-рабочими. Как присмеряет их мужицкие шутки или напоминает, что женщина рядом, когда они бранью начинали мериться.

С его-то габаритами к нему многие прислушивались, не дерзили. А коли взять во внимание репутацию, так и вовсе становилось… тепло. Он за меня заступался. Это уже стало видно откровенно.

— Ты опять распустехой ходишь, — хмуро сообщил он мне, когда я приблизилась. Я даже заметила как дрогнула его рука, чтобы поправить мне выбившиеся волосы под платок, но остановился, много народу-то было на площади. Еще поймут как по своему.

А я-то словила себя на мысли, что он уже ведь так делал. Не в смысле останавливался. А поправлял. Я тогда-то думала, что он за мою нравственность трясется, чтобы лишнего чего не было, чтобы и других своим видом не смущала, а тут что-то мне иное в его взоре почудилось.

Тогда-то поправлял все промеж дела. То у меня руки заняты, то испачканы, то еще почему неудобно, а теперь… Почему-то показалось мне, что ему хочется сие действие простое совершить.

Но то может вовсе только мое воображение, с чего бы Гавриле такого желать?

Чуйка женская похихикивала над моей наивностью, но я ей грозила пальцем. Нечего мне на мужиков зариться.Сама не скажу почему, но нечего! И некогда.

Но невольно уже иначе на Гаврилу покосилась.

Вообще знала я, что он не женатый, а вот как оно так сложилось до сих пор ни у кого не поинтересовалась.

— Я ж в церкви была, там все в порядке было, — пробормотала я. Руки вытерла и поправила-таки упрямую прядку. Вообще волосы были у меня густые и жуть какие непослушные. Воевала я с ними каждое утро и все пыталась какие-то хитрые косы выплести, но не удавалось.

И вообще стала я замечать, что все меньше во мне просыпается памяти тела. И какие-то дела вот вроде и знаю, как оно должно быть, но руки уже не слушаются, как до того было, когда они едва ль не за меня все сами делали.

Зато прошлые мои навыки стали им на смену приходить. Уже и почерк при письме схожий возвращался, и думать по сельски становилось сложнее. А уж речь держать и подавно. Но я старалась. И так шибко из остальных выбиваюсь.

— В церкви-то в порядке, а после растрепалась, — проворчал Гаврила. — А тут господа скоро будут. Негоже так выглядеть.

— Господа? — Я удивленно посмотрела на него. — Сюда, на площадь?

— А то как же! — Гаврила кивнул. — Барыня с барином непременно приедут посмотреть, как мы веселимся. Гостей своих привезут. И профессора этого твоего, — добавил он с легкой усмешкой.

Сердце мое екнуло. Одно дело — слухи о моих разговорах с барином и профессором среди сельчан, и совсем другое — если барыня сама что-то увидает. Конечно, мы с Александром Николаевичем ничего такого... но люди-то любят посплетничать. А теперь еще вон даже Гаврила профессора моим обозвал.

Вот какая незаладица.

— Не волнуйся, — словно прочитав мои мысли, сказал Гаврила. — Барыня тобой больше интересуется как мастерицей чудной. Спрашивала меня вчера, правда ли, что ты сама чертежи для мельницы рисовала.

— И что ты ответил? — я невольно задержала дыхание.

— Правду, — пожал он плечами. — Что своими глазами видал, как ты их делала. И что работа идет как по маслу, благодаря твоим указательствам.

Я с облегчением выдохнула.

— Спасибо, Гаврила.

Он кивнул и хотел что-то добавить, но в этот момент на площадь въехала первая повозка с угощениями из барского дома. Народ загудел от восторга, и мы все бросились помогать разгружать.

— Эй, Дарья! — крикнул вдруг Степан, одним махом снимая с повозки большой кулек. — А правда, что барин тебе вольную готовит за мельницу?

Я чуть не выронила блюдо с пирогами от неожиданности.

— Чего мелешь? — у меня аж дыхание сперло. Народ кругом тут же на меня уставился. Вот ведь разве шутят такими вещами? — Откуда такие слухи?

— Да шучу я, — хохотнул Степан с лукавой ухмылкой. — Хотя кто знает? Может, и правда барин тебя наградит. Мельница-то дело нешуточное. А ты, вишь, как расстаралась.

Еще бы не расстараться. Тут уж дело не просто в том, чтобы барину угодить или себе свободу выхлопотать. Я и сама все больше заинтересованной становилась, как эту мельницу до ума довести. Да и прознала между делом, что не только от мельницы сей зависело село наше, а еще и окрестные две деревеньки, что относились к нашему же имению, да все поставками на нее рассчитывали.

— Отстань от нее, Степан, — вступилась Виталина, проходившая мимо с большим кувшином квасу. — Не до твоих шуток сейчас.

Я благодарно кивнула подруге и продолжила расставлять блюда. Столы ломились от угощений — пироги с разными начинками, мясные блюда, соленые грибы, сладости. Медовуха и квас лились рекой. Гармонисты уже наигрывали веселые мелодии, и молодежь нет-нет, да пускалась в пляс.

— Едут! Господа едут! — пронеслось по площади, и все разом притихли, выстраиваясь вдоль дороги.

Я поспешно затянула платок потуже и одернула сарафан. Почему-то так волнительно сделалось. Видать, со всеми этими мыслями про барыню, сама себя накрутила. Ну не Салтычиха же она, в конце-то концов.

Показались нарядные экипажи. В первом сидели барин с барыней и младшенькой дочуркой — Александр Николаевич во всем темном и строгом, а Анна Павловна в пышном светлом платье с кружевами, что мерцало на солнце. Сестрица же барская, маленькое золотистое чудо, елозила на скамье с присущим детям интересом. В руке у ней имелся красный карамельный петушок на палочке, а в глазах ярко горело предвкушение веселья.

За ними следовали другие кареты с гостями.

— Здравствуйте, мои дорогие! — с улыбкой обратилась барыня к крестьянам, когда экипаж остановился. — Веселитесь сегодня от души, угощайтесь! Ничего не жалейте!

Народ отвечал радостными возгласами. Я увидела в одной из колясок и Фридриха Карловича, который так и шарил глазами по толпе, пока не увидел меня. Тут же поднял приветственно руку, и я, чуть смутившись, склонила голову.

Виталина толкнула меня локтем.

— Гляди-ка, как профессор тебя высматривает!

— Да ну тебя, — отмахнулась я, но сама невольно расправила плечи.

Гаврила же тем временем стоял поодаль с другими мужиками. Но когда барыня с барином спустились с повозки и принялись обходить площадь, к нему подоспел Семен Терентьевич. Приказчик аккурат через толпу указал в мою сторону. Гаврила с серьезным видом кивнул ему и махнул мне рукой.

— Иди-иди, — Виталинка подтолкнула замешкавшуюся меня. — Знакомить будет, не иначе.

Я снова по подолу ладошкой провела, складочки разглаживая и уверенной поступью в ту сторону направилась. Спину ровно, плечи, и взгляд прямой, но не без уважения.

Гаврила мне кивнул и повел следом за собою. Анна Павловна как раз закончила разговор с женой приказчика. И теперича к нам оборотилась.

— Доброго здравия, Анна Павловна, — он почтительно поклонился, и я поспешила сделать то же. — Семен Терентьевич велел к вам нашу Дарью подвести на знакомство.

Я смотрела на нее чуть исподлобья, намекая на склоненную голову и с легкой вежливой улыбкою. Она на меня прямо.

Анна Павловна предстала предо мною статною дамой, в которой и возраст не умалил благородства обличья. Лет ей было, судя по всему, около пятидесяти: лицо сохраняло следы былой красоты, но уже отмеченное печатью прожитых лет.

Овальный лик с высокими скулами и твердо очерченным подбородком выдавал породу; кожа, хоть и не юна, оставалась гладкой, лишь в уголках темных, проницательных глаз залегли тонкие морщинки — не от старости, а, очевидно, от привычки вглядываться и взвешивать. Взгляд ее, спокойный и пристальный, словно проникал в самую суть человека, не оскорбляя, но и не оставляя места для легкомыслия.

Волосы, темные с едва приметной проседью, были убраны по моде — завитые локоны обрамляли лицо, прочие же собраны в узел на затылке, украшенный ниткой мелкого жемчуга. В ушах мерцали серьги, а пальцы украшали драгоценные перстни.

Платье на ней было из плотного шелка светло изумрудного оттенка, с высоким лифом и узкими рукавами; по лифу и вдоль застежки шла тонкая серебряная вышивка. На плечи небрежно, но с изысканной точностью наброшена кашемировая шаль с кистями.

Одним словом — Анна Павловна знала себе цену. И цену другим, похоже, тоже.

— А, так вот ты какая, — слова она произносила легко и тягуче, точно подчеркивая, что все время мира пред ее ногами лежит и торопиться ей незачем. — Наслышана, наслышана.

Я низко поклонилась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Помилуйте, барыня, я только делаю, что могу.

— А можешь ты, говорят, немало, — она окинула меня взглядом с головы до ног. — Александр Николаевич мне все уши прожужжал о твоих талантах. И Фридрих Карлович тоже.

Я еще ниже склонила голову.

— Это все милость Божья, барыня. После болезни чего только не бывает.

— Да, удивительное дело, — кивнула она. И вот поняла я по тону — не верит ни на грош. — В Петербурге только и разговоров, что о таких феноменах. Профессор из академии даже книгу пишет о подобных случаях.

Я все же снова на нее поглядела, хоть бы это и не было сильно по местному этикету. Стоило вовсе стоять согнувшись и в землю глядеть, пока барыня обратное не позволит.

Но я глянула. И та, заметив сию дерзость, дернула краешком губ. В улыбку. И в уголках глаз морщинки собрались, как если бы она и правда улыбалась.

— Главное, чтобы милость Божья не оказалась блажью, что затуманит твой разум неуместными новаторскими идеями.

— Что вы, Анна Павловна, ни в коем случае, — уверила я ее, поддерживая нарочито почтительный тон. — Все только с вашего, господского, дозволения.

— Моего? — она показательно улыбнулась. — Разве ж? Мне показалось, что всей задумкою руководит мой дорогой Александр Николаевич.

— Верно, барыня, — я снова поспешно кивнула, — не так выразилась.

— Ну что ж, — Анна Павловна чуть склонила голову, и в голосе ее зазвучала мягкая, но отчетливая настороженность, — пусть так. Только помни, деточка: в нашем доме все идет по заведенному порядку. Каждый знает свое место, каждый исполняет свой долг. Так и должно быть.

Она сделала паузу, дозволяя словам осесть в воздухе, а затем продолжила, глядя прямо на меня, но будто бы и сквозь меня. Точно вслух размышляла.

— Александр Николаевич… человек увлекающийся. Горячее сердце, пытливый ум. Порой ему кажется, будто он открывает новые земли, а на деле — лишь ходит по старым тропам, да не всегда замечает, куда ступает. Мы же, женщины, призваны хранить покой и равновесие. Не так ли?

Теперь она на меня поглядела прямо, словно снова вдруг заметив, что не одна здесь.

Я покосилась на Гаврилу, тот стоял со своим лицом непроницаемым, но я-то уже видела и чуть поджатые губы, и как пальцы его не расслабленно обмякшие, а в кулаки сложены. Значит, не показалось мне, что в словах барыни угроза посылалась. И Гаврила сие тоже понял.

— Потому и тебе, милая, стоит помнить: усердие похвально, но мера — превыше всего. Не позволяй ни себе, ни другим потерять ее. А я уж присмотрю, чтобы все оставалось… в надлежащих границах.

Она направилась дальше, а я почтительно ей вслед поклонилась.

Ну, могло и хуже быть.

К полудню праздник разгорелся во всю свою силушку. Солнце припекало, но ветерок с реки приносил прохладу, отчего в воздухе смешивались запахи свежескошенной травы, дыма от жаровен и сладковатой медовухи.

Господа пробыли на площади уже около часа, наблюдая за танцами и играми. Крестьяне тут расстарались вовсю, показывая, какие в селе есть танцоры. Девки в пестрых сарафанах высыпали первыми, взялись за руки, закружились по кругу. За ними, не желая уступать, парни принялись выбивать дробь каблуками, будто соревнуясь, кто отчетливей да задорней стукнет по доскам танцевального помосту.

Потом и вовсе затеяли деревенскую кадриль — простую, но веселую. Две пары становились друг против друга, переглядывались украдкой, то подходили вплотную, то отскакивали назад, ловко перешагивая и делая смешные полупоклоны. Девушки прятали улыбки в платочках, которыми то и дело в танце размахивали, а парни, расхрабрившись, пытались их “поймать” в конце фигуры с громкий дружным гаком, чем каждый раз вызывали одобрительный смех стариков. Аж земля дрожала от их выкриков, вот уж богатыри.

После кадрили завели “веточку” — быстрый, шумный круговой танец: девчата летели по кругу так легко, будто и не касались земли, а парни за ними носились, подвывая, чтобы подзадорить. У гармониста даже рука вспотела, пока он перебирал меха своей гармони, а бабки на скамьях согласно качали головами — мол, молодежь нынче что надо.

Господа сверху наблюдали благосклонно, некоторые улыбались, другие делали вид, что смотрят без особого интереса, но я-то видела — всем нравилось. Кому ж не понравится такой живой, настоящий людской праздник?

Пока они стояли на возвышении, бабы то и дело подбегали с угощением — кто с кренделем, кто с квасом, а самые смелые дети пытались шутками-прибаутками и разными хитрыми кувырканиями заработать грошик. Баре на то велись охотно, и от того малышня старалась пуще прежнего.

Фридрих Карлович перед отъездом успел подойти ко мне, расспросить опять о мельнице. Хотя мне показалось, что он суетно искал и какую другую тему, но ничего не смог сообразить. А я ему в том помогать не собиралась. Слишком много кругом было навострившихся ушей.

А осле разговора с барыней мне и вовсе чутка маятно сделалось.

“Знай свое место”, — вот что она мне сказать хотела. И сказала. И я то услышала. Сама же волей-неволей то и дело выискивала в толпе Александра Николаевича. И больно часто при том встречалась с ним взглядом.

— Завтра аккурат принесу для вас те самые мудреные трактаты, думаю, вам они покажутся забавными, как и мне в свое время, — Фридрих Карлович все еще продолжал настаивать на новой встрече.

— Лучше отдыхайте завтра, господин Штейнберг. Сегодня же у вас вечером маскарад, — он на сие мое замечание даже скривился. Отмахнулся.

— Для ученого наука — лучший отдых, — еще и подмигнул заговорщицки, точно мы старые друзья из одного университету. А после уехал вместе с остальными.

Понимай, как хочешь.

Крестьяне, кругом собравшиеся, на нас покашивались, пока он не отбыл, а едва я осталась в одиночестве, как каждый счел долгом своим расспросить про немецкого ученого.

— Сильно умный?

— А правда золото у нас ищет?

— Говорят, он в самой Африке бывал и ездил на этих… ну ушастых таких! Элихантах!

Хотелось мне поправить, но не стала. Улыбнулась только. Пусть бы народ кругом не шибко просвещенный, да зачастую простые бытовые знания и умение приспособиться на пустом месте стоит дороже манер и ученых степеней. Еще и живут по совести.

Ну… почти все.

Спустя какое-то время после господского отъезда, народ, освободившись от необходимости чинно себя вести, с новой силой пустился веселиться.

Скатерти на длинных столах все перепачкали ягодой из пирогов, рассолами и еще невесть чем, но это никого, похоже, не смущало. Дети ловко таскали пряники, а хозяйки подливали в кружки то сбитень, то компоты из ягод. Тут главное было не перепутать, кому что.

На другом конце площади мужики перекликались, заманивая друг друга на бега в мешках, и каждый новый участник падал все громче, чем предыдущий, вызывая рев смеха.

Мы с Виталинкой присоединились к хороводу. Вокруг все пело, плясало, шутило. Мужики уже успели хорошенько заложить за воротник и теперь соревновались в удали — кто выше прыгнет, кто громче гаркнет.

А это мы еще не ходили на березку, где с ленточками, которые наверху столба повязаны, покругу бегают по определенному правилу, чтобы леночки эти самые в танце заплесть в сложное плетение, а после распутать и все за одну песню.

И еще хотела посмотреть я, как мужики станут за сапогами на столб лазать. Тот, говорят, дегтем вымазали. Уже отсюда было видно, как возле столба суетились дети — спорили, чей отец долезет выше, и держали пари на орехи.

Но только мы с Виталинкой снова выбрались из-за стола натрескавшись пирогами с капустой и яйцом, запив их холодным квасом прямо из глиняной крынки, как вдруг стихли гармонисты.

— А ну, тихо все! — зычный голос старост, Фомы Петровича, над толпой разнесся. Мы с Виткой переглянулись, но та плечами пожала, мол не знает, что такое. Староста же забрался на помост для музыкантов и поднял руки. — Тихо! Объявление есть!

Народ затих, с интересом глядя на него. Шептались, но негромко.

— Хочу сообщить всем радостную весть, — продолжил он, когда стало тише, потирая ладони. — Скоро у нас в селе свадьба!

По толпе зароптали, принялись гадать, кого с кем женить собрались.

— Микула Иванович и Глафира Тимофеевна решили пожениться!

По толпе пробежал гул. Я в удивлении повернулась к Виталине. Ничего так девки пляшут! Сказать, что я с этой новости опешила — ничего не сказать!

За последнее время сия новость была самой радостной, кою я только могла услыхать! И судя по Виткиному лицу, та была со мной очень даже согласна. Аж запищала, руками рот зажавши.

Глашка всегда задирала нос перед Микулой, считая его неровней. То и дело воротилась. А тут вон! Пара они теперича!

Понимание во мне стало подниматься, когда они на помост принялись взбираться.

— Ничего себе... — протянула Виталина. — Это что ж…

Глашка, как бульдозер, разве что не за ухо тащила Микулу. Тот весь красный, аки рак, следовал за нею. Староста похлопал его по плечу, едва те встали рядом с ним.

Глашка — довольная донельзя, а Микула… Не сказала бы, что расстроен он. Может, не ожидал просто, что вот так на всю толпу оглашать станут.

Но тут он и сам невесту свою за плечики приобнял и улыбка на его губах расплылась-таки. По толпе поплыли улюлюканья, на что Микула тотчас шикнул.

— Благословил их батюшка, — продолжал староста. — А свадебку сыграем через две недели, аккурат после того, как мельница заработает. Да будет у молодых счастливая жизнь!

Люди захлопали, закричали поздравления. А я вдруг заметила, как в толпе Семен Терентьевич, приказчик наш дорогой, поймал мой взгляд и хитро подмигнул.

Я вспомнила наш разговор и его слова о том, что не все друзья в селе — настоящие друзья. Глашка-то с ее сплетнями... Неужто и впрямь это его рук дело? Сосватал Микулу, чтобы заставить Глашку замолчать? И чтобы от меня этого забулдыжного отвадить? Уж Глашка-то девка боевая, она ему спуску точно не даст, сам бутылку в сторону отставит.

То-то не слыхала я от него ничего давненько. Вот значит куда пропал. С Глашкой шашни водил! И сдается мне, что и та неспроста про меня сплетни разводила, никак от ревности. Ведь все село знало, что тот ко мне неровно дышит.

— Чего рот разинула? — Виталина толкнула меня в бок. — Радоваться надо! Может, теперь Глашка-то остепенится, языком трепать перестанет, и Микула тебя оставит в покое.

— Да, конечно, — кивнула я, все еще переваривая эту новость. — Дай им Бог счастья.

— И слышала? — продолжала Виталина. — Староста сказал, что свадьба после мельницы будет. Так что давай, подружка, не подведи!

Я усмехнулась — вот, значит, как все переплелось. Теперь еще одна деревенская свадьба от меня зависит. Ох, ради этой парочки я не то что на совесть постараюсь, да я горы сверну, лишь бы они обрели друг друга!

Веселье продолжалось до самого вечера. Когда стемнело, на площади зажгли фонари и факелы. Старики и семейные люди понемногу разошлись по домам, оставив молодежь догуливать.

— Пора, — шепнула мне Виталина. — Собираются уже.

Я кивнула, и мы незаметно отделились от оставшихся на площади. Группа молодых парней и девушек уже двигалась в сторону леса. У каждого в руках была простая маска, сделанная из бересты, ткани или раскрашенной бумаги.

Я конечно вдовая была, не сказать, что мне сей праздник жизни полагался, но Витка настояла, чтобы я с ней пошла, нечего, говорит, мне с бабами замужними сидеть, да про деток и мужей разговоры слушать.

— Держи, — Виталина протянула мне маску, похожую на птичью голову с пестрыми перышками, приклеенными к бересте. Сама она себе сделала лисью мордочку. Ох, как же ей под стать! — Чтоб никто не признал. Хоть и все знают, кто есть кто, а все ж потом можно сказать — не я это была!

Я рассмеялась, надевая маску. За последние месяцы успела привыкнуть к странностям этого времени, к его правилам, к тому, что можно, а что нельзя. Крестьянские девушки и парни жили по своим законам, находя способы сохранить видимость приличий, пусть и обходя строгие запреты.

И сегодня, похоже, я стану частью этого молодого праздника жизни.

Поляна, куда мы пришли, уже была освещена кострами. Кто-то притащил бочонок с медовухой, которая быстро развязывала языки и раскрепощала движения. Девушки в масках водили хороводы вокруг костров, парни пытались их поймать. Все сопровождалось смехом, визгом, шутками… иногда весьма фривольными.

— Ой, какая птичка залетела! — воскликнул кто-то, хватая меня за руку. По голосу я узнала Кузьму, друга Виталины. — Дай-ка, поймаю!

— Не поймаешь! — со смехом ответила я, вырываясь и убегая, хотя он то затеял токмо ради забавы. Его истинной целью само собой была Виталинка.

Маска скрывала мое лицо, и это придавало странное чувство свободы. На какое-то время я не была ни Светланой-инженером из будущего, ни Дарьей-крепостной из настоящего. Я была просто женщиной, веселящейся на празднике.

Виталину быстро увел Кузьма за руку, и я осталась одна. Но это меня не пугало. Я уже знала многих в деревне, да и маска давала ощущение защищенности. Молодой парень в маске волка пригласил меня танцевать. Потом был еще один, в маске медведя. Я смеялась, танцевала, отшучивалась от слишком смелых комплиментов. Да и никто из них не позволял себе лишнего, стоило только показать, что ты против.

Чем дальше, тем свободнее становились танцы и разговоры. Медовуха делала свое дело — кровь играла, головы чуть кружились. Парочки начали отделяться от общего веселья и исчезать в темноте леса. Я видела, как один парень в маске оленя даже с рогами витыми из сухих веток, что были лентами обмотаны, целовал девушку в кошачьей масочке у края поляны. Другая пара и вовсе не стеснялась — руки парня блуждали где ни попадя, а та только хихикала и млела.

Я кажется от такой картины и вовсе краснеть принялась, когда немного проветрился хмель из головы. Непривычно мне в этом времени было это видать. К тому ж за эти недели я так вжилась в роль скромной вдовы, что теперь невольно от всего этого смущалась. Хотя в моем прошлом времени подобное вряд ли вызвало бы у меня такую реакцию.

— Не хочет ли девица красная, ясноокая от шумливой толпы отдохнуть? — прошептал мне на ухо парень в маске сокола. По голосу я не смогла его узнать — он явно намеренно говорил ниже и глуше. — Здесь жарко, а в березовой роще самый раз для двоих. Там и разговоры лучше ладятся.

— Не сегодня, — отказалась я, высвобождаясь из его объятий.

Но мысль уйти ненадолго от шумной компании показалась привлекательной. Голова слегка кружилась — то ли от выпитой медовухи, то ли от духоты и дыма костров.

— Пойду проветрюсь, — сказала я Виталине, которая, как раз, хихикая напару с Кузьмой, снова рядом возникли. — Недалеко, к березам.

Она кивнула, слишком увлеченная Кузьмой, чтобы беспокоиться обо мне.

Я отошла от поляны, направляясь к березовой рощице. Воздух там был свежее, а серебристые стволы деревьев красиво светились в лунном свете. Я сняла маску и глубоко вдохнула. Хорошо! Шум гулянки доносился издалека, но здесь было тихо и спокойно.

Вдруг я услышала за спиной хруст веток. Обернувшись, увидела высокую фигуру. И маска на нем была не простая крестьянская из бересты или раскрашенной бумаги, а изящная, явно дорогая полумаска, закрывавшая верхнюю половину лица. В лунном свете она отливала серебристым светом. Плащ незнакомца тоже был не из грубой ткани, а блестел чернотой и красивой оторочкой.

Сердце екнуло. Кто это? Не из наших, это точно. Но кто? И зачем он пришел на крестьянское гуляние?

— Имение чуть дальше, на холме, барин, — вежливо пояснила я, даже направление указала.

Но незнакомец сделал шаг вперед, и лунный свет упал на его фигуру. Высокий, стройный, в хорошем сюртуке... Дворянин, без сомнения. Вон пуговки как блестят. Но почему он здесь?

— Узнала меня? — спросил тихо. И ведь какой хитрый. Сам про узнавание спрашивает, а голос намеренно низким делает. Вкрадчиво-бархатистым таким, как если бы в кино какого Дон Жуана играл. Еще и плащ этот фигуру скрадывает, кругом темень, а блики от маски и вовсе не позволяют лица разглядеть, даже нижней его части.

— Нет, — честно ответила я. — Кто вы?

Но незнакомец усмехнулся и шагнул ближе. Я попятилась, но позади стояли березки, которые меня на месте придержали.

А после, не успела я опомниться, незнакомец прижался наглыми губами к моим.

На миг я вся обмерла, ошеломленная. Губы незнакомца оказались неожиданно мягкими, теплыми. Поцелуй не был грубым, как показалось сперва. Напротив, в нем такая нежность трепетала, будто он и правда боялся меня спугнуть. Сердце мое дрогнуло, и на секундочку, всего лишь на одну секундочку, я позволила себе раствориться в этом ощущении. Сколько времени прошло с тех пор, как меня целовали? В этом времени — никогда. В моем прежнем…

Я не встречала в своей жизни глубокой любви. Такой, чтобы как говорят “бабочки в животе”. Меня всегда больше занимала работа, чем чувства. Конечно, из-за этого порой бывало одиноко, и я даже вышла замуж, как того требовало наше время и ропщущее общество. Детишек родила. Наши отношения с супругом были глубоко уважительные, даже теплые, но… Не думаю, что я когда-то и правда его любила. Просто так было положено.

И так вдруг защемило в груди от этой мысли. Мелькнула мысль, что, быть может, в том есть какая-то неполноценность?

Мелькнула и быстро растворилась. Меня словно обожгло осознанием — какой-то барин позволяет себе целовать меня, крепостную девку, как будто это его право! Ярость поднялась во мне дурной волной, и я, не задумываясь, отстранилась и со всей силы влепила ему пощечину.

— Как вы смеете! — гневно выдохнула я. Пальцы обожгло. Большая часть удара пришлась на маску, но и мордасу его наглому тоже прилетело не слабо.

Звук удара разнесся в тишине рощи. Незнакомец отшатнулся, хватаясь за лицо, но быстро пришел в себя и вдруг, к моему удивлению, рассмеялся. А опосля одним быстрым движением сорвал с меня маску.

— Верно я тебя распознал, Дарьюшка, — просипел он, все еще маскируя голос. Вот ведь паскуда! Меня-то он узнал. Хотя, выходит, когда целовать полез, еще не до конца был уверен.

— Верните мою маску и немедленно извинитесь! — потребовала я, пытаясь выхватить свою птичью голову из его рук.

Незнакомец снова рассмеялся, держа маску над головой так, что мне и не достать ее вовсе, хотя я и попыталась.

— Извинений требуешь? Разве ж крепостной пристало требовать извинений у господина? — в его голосе звучало явное веселье, но без злобы. Странно так. Он словно играл, но обидеть при том не жаждал. Не было в нем злой насмешки. Только откровенное ребячество. Нашелся мне тоже!

Я отступила, надулась обиженно. Внутри все кипело от раздражения и гневливости.

Вот она — вся суть этого проклятого времени в одной его проклятущей фразе! Даже если тебя оскорбили, ты не имеешь права требовать справедливости, потому что ты — просто собственность. Как вещь, как корова или курица. Не человек, а инвентарь, который можно использовать по своему усмотрению.

— У господина, который забывает о приличиях, кои сам же и должен блюсти, — резко ответила я. — А заодно и о христианских заповедях. Или в Писании для господ особые указания есть?

Незнакомец перестал смеяться и склонил голову набок, словно с интересом изучая меня.

— Занятно говоришь, Дарья. Ты, говорят, частенько такие речи умные заводишь. Техничность твою и метлой не выгонишь, да?

Я вздрогнула. Он знает о моих способностях... Значит, это кто-то из господского дома, кто слышал наши разговоры с профессором и барином. Но кто конкретно?

Я до сих пор не могла распознать его фигуру. Мог это быть сам барин Александр Николаевич? Да только зачем ему это? Может, господи ученый? Но я не слышала никакого присущего ему акцента. Хотя, иногда тот мог и чисто говорить… А росту они все примерно одинакового. Или это кто-то из других господ, заинтересовавшихся моей скромной персоной? Мало ли перед кем мог мною барин похвастать. Да и не только барин…

Издалека донеслись голоса — кто-то из гуляющих, видать, тоже решил проветриться и направлялся теперича аккурат к рощице.

— Мне нужно идти, — заявила я этому наглецу. — Верните маску.

— Красивее ты без маски, — протянул он. А я только теперь сообразила, что и волосы у меня все напоказ, что негоже. Так-то под птичьей головой коса убрана была, а теперь что? Распустеха. Видать и в лунном редком свете поблескивает, вон как он глядит, в глазах, что видны в прорезях маски, разве что не огонь горит.

Понять бы еще какого цвета глаза эти самые. Но в ночном лесном сумраке все серым виделось. А он еще и спиной к свету стоял и в тени деревьев. Нарочно ли? Поди ж разбери.

— Не хочешь прогуляться со мной? Я покажу тебе место красивое. Совсем рядом. Клянусь, никаких вольностей более не позволю себе. И, быть может, там и извинюсь.

— Разве я похожа на ту, кто на подобное согласится? — я фыркнула еще и голову повыше задрала. — Увольте, барин. Ищите другую дурочку для своих забав. А мне и тут хорошо. Одной.

Голоса приближались, и я поспешила уйти, не дожидаясь его ответа. Пусть оставляет себе маску, будь она неладна. Еще не хватало, чтобы меня в таком виде с мужчиной наедине увидали.

Сердце билось пичужкой, трепетное, разошлось не на шутку. Голова вопросами полнилась. Кто это был? Зачем так сделал?

Маска... Нужно было заставить его снять маску! Тогда я знала бы, с кем имею дело. А теперь гадай — то ли барин наш, то ли кто из гостей. А может, и вовсе Фридрих Карлович решил крестьянские увеселения изучить... Хотя нет, все ж не похож голос. Или похож?

Я вернулась на поляну, но праздничное настроение уже покинуло меня. Хотелось домой, в тишину своей избы, подальше от всех этих сложностей крепостной жизни. Слишком уж свежо теперь ощущалась разница между мной настоящей и той ролью, которую я вынуждена играть.

— Виталина, — я нашла подругу у костра. — Я устала. Пойду домой.

Она посмотрела на меня с беспокойством.

— Что случилось? Ты бледная какая-то. А где твоя масочка? — Она стащила с плеч платок и протянула мне его. Я благодарно взяла его и накинула на голову, прикрывая косу.

— Ничего, — покачала я головой. — Просто голова разболелась. Наверное, медовухи лишку выпила. А маску где-то сняла, теперь в потемках не найду. Прости, пожалуйста.

— Ой, да ничего страшного, — она махнула ручкой. — Давай я тебя провожу.

— Не надо, оставайся, — улыбнулась я. — Кузьма расстроится. Я сама дойду, тут недалеко.

Виталина колебалась, но я видела, что ей не хочется уходить. Я постаралась улыбнуться ей как можно спокойнее. Это, похоже, успокоило девичью душеньку.

— Ну смотри. Только осторожнее иди, смотри под ноги в темноте-то.

Я кивнула и тихонько покинула поляну. Чем дальше я уходила от веселья, тем спокойнее становилось на душе. Прохлада ночи остужала разгоряченные щеки. И я уговаривала себя, что горят те только лишь от жара костров и медовухи, что я успела в себя употребить. Вот больше не в жисть не притронусь!

И никакие незнакомцы к тому не имели никакого отношения.

Дни после праздника полетели один за другим. Вот только утром зорьку встречаешь, а уже солнышко к закату клонится. Моргнуть не успеешь. Я с головой погрузилась в работу — и на мельнице, и в прачечной. Приближался срок окончания ремонта, и мужики работали уже без прежних насмешек, а с настоящим старанием.

Стену почти возвели, для крыши опоры наладили, даже жернова уже водрузили на место, предварительно под них заменив балки. Оставалось доделать текущие работы и наладить колесо. Но я уже проверила с помощью мужиков сам механизм и тот, о благо! Работал!

О случившемся в березовой роще я старалась не думать. Хотя мысли сами собой возвращались к тому загадочному поцелую и бередили сердце. Кто был тот незнакомец? Я внимательно наблюдала за господами, когда те приходили на мельницу. Ни Александр Николаевич, ни Фридрих Карлович не выказывали ни малейшего намека на то, что это был кто-то из них. Никаких особых взглядов, никаких двусмысленных фраз, ничего такого.

Барин по-прежнему держался со мной вежливо, но отстраненно, хотя и не стеснялся во всеуслышание хвалить мой ум и прозорливость. Впрочем, он и мужиков хвалил за ладную работу. В остальном же, как и прежде контролировал работу, иногда задавал вопросы о ходе восстановления.

Профессор же теперь был полностью поглощен своими раскопками — нашел какие-то древние монеты у мельничного холма и теперь буквально носился с ними, как с писаной торбой.

— Дарья, подержи-ка, — Гаврила протянул мне доску, которую прилаживал изнутри мельницы к рычагу, что вел к водяному колесу.

А вот кузнец наш, я заметила в эти дни, как-то все ж переменился. Стал... мягче, что ли? Больше разговаривал, чаще смотрел в мою сторону. Да и не только со мной, со всеми словно оттаивал понемногу. Мужики даже шутить начали на этот счет.

— Гляди-ка, Гаврила, никак женихаться задумал? — подначивал его Федор. — Молчун наш заговорил!

Гаврила только отмахивался от шуток, но не сердился, как раньше. Даже не хмурился. А я и вовсе делала вид, что ничего не замечаю. Хоть бы они на меня при том взгляды нахальные и кидали. Но я уж привыкла, что среди их компании кто-то нет-нет, да шутеечкую чутка сальную, али провакационную, отмочит. Не ради того, чтобы меня как принизить, а просто натура у них такая была. И работалось им при том веселее.

А я-то что, не обижали ведь. Пусть себе языками треплют, пока лишнего не позволяют. Я и сама могла им по теме ответить, чем неизменно вызывала хохот. Порой казалось даже, что они только для того все и затевают — поглядеть, как я отвечать стану.

Но в один из вечеров кой-что все же произошло, что меня из колеи-то довыбило. Мы устанавливали последнюю часть механизма — зубчатое колесо, которое должно было передавать движение от водяного колеса к жерновам. Я объясняла, как правильно его закрепить:

— Вот так, видишь? Оно должно свободно вращаться, но без большого люфта.

Гаврила кивал, сосредоточенно прилаживая детали. И вдруг Степан, который помогал нам держать тяжелую конструкцию, оступился на досках. Колесо накренилось, грозя сорваться со своего места. Мы с Гаврилой одновременно бросились подхватывать его, столкнулись плечами, и вместо катастрофы вышла какая-то нелепая куча-мала.

— Тьфу ты! — выдохнул Гаврила, когда стало ясно, что колесо удержалось на месте. — А ну, Степка, осторожнее!

— Поскользнулся я, не нарочно же! — Степан виновато развел руками.

— Это ж надо, — покачала я головой, не удержавшись от шпильки. — Степан, ты как медведь в посудной лавке! Вот с таким умельцем и до потопа недалеко — не мельница, а ковчег Ноев понадобится.

И тут случилось невероятное. Гаврила, всегда такой серьезный и сдержанный, вдруг засмеялся. Сначала тихо, а потом все громче — глубоким, раскатистым смехом, который, казалось, шел откуда-то из самой его широкой груди. Я так и застыла с открытым ртом.

— Я ему только давеча говорил тоже самое, — усмехнулся кузнец, отсмеявшись, и лишь тогда заметил мое удивление, — ты чего так смотришь, будто у меня рог посередь лба вырос.

— Никогда не слышала, как ты смеешься, — честно призналась я.

Гаврила смутился даже, покраснел, а я это всегда подмечала, пусть бы на фоне рыжей бороды и в мельничном сумраке видно было не слишком.

— Давно не доводилось. А тут... — он махнул рукой. — Ты как скажешь иной раз, Дарья, словно пером по сердцу чиркнешь.

С этого дня что-то уже точно изменилось между нами. Гаврила стал чаще улыбаться, больше рассказывать о своей жизни, о том, как учился кузнечному делу, о деревне, откуда родом был. Словно какая-то стена рухнула.

— А ты, значит, сирота? — спросил он меня как-то, когда мы вдвоем проверяли, как идет вода по новому желобу.

— Да, — кивнула я, давно это уже вызнала, спасибо Виталинке. — Никого не осталось, насколько мне известно.

Гаврила покачал головой:

— Тяжко тебе, поди. Одной-то.

В его голосе слышалось такое искреннее сочувствие, что я невольно обернулась. Он смотрел на меня как-то по-особенному мягко, с теплом во взоре.

— Привыкла уже, — пожала я плечами. Уж куда-то заворачивает наш разговор. Да и народ уже разошелся, вон только снаружи голоса слышатся. — Да и не совсем одна. Вон, Виталина рядом, другие бабы в селе.

— Все ж не то, — вздохнул он, почесывая в затылке. — Свой угол должен быть. И хозяин в нем.

Я промолчала. Что тут скажешь? В этом времени женщина без мужчины — все равно что без рук. И даже если ты умнее многих мужиков, все равно считаешься неполноценной.

Но то дело сельское. И, коли уж признаться, разговоры эти мне уже казались от Гаврилы ходьбой вокруг да около. Только вот что, коли и правда замуж позовет?

Мужик он хороший, добрый, работящий, в селе на хорошем счету, у барина тоже. Но… стану я женой кузнеца, а дальше что? Я покосилась на Гаврилу, пытаясь прикинуть, каковым он мог быть мне мужем.

А в следующий миг головой тряхнула. Мельницу чинить надобно, а Гаврила пока ни словом, ни делом мне понимания о своих намерениях не давал. Вот и нечего самой додумывать.

— Семен Терентьевич сказывал, что Глашка на свадьбу вас с Виталиной приглашает, — вдруг сменил тему Гаврила. А может просто продолжил разговор, а я себе зазря надумывала.

— Да, он мне утром говорил, — кивнула я. — Странно даже. После всех ее сплетен... Ты пойдешь?

— На свадьбу-то? — Гаврила на миг задумался. — Пойду. Чего ж не пойти, коли все село собирают. Пусть бы и не за главным столом, как вас с подружкой пригласили, но надо молодых уважить.

Я кивнула. И то правда.

До свадьбы-то всего пара денечков.

Накануне свадьбы Виталина влетела в избу, раскрасневшаяся от быстрого бега. Возбужденная вся. Схватила ковшик, что у меня подле ведерка висел с чистой водой. Черпанула, отпила, и только после того заговорила.

— Дарья! Ты не поверишь! Глашка с Микулой сами пришли приглашать! Не девок послали, как водится, а сами явились!

— Ну и что тут такого? — пожала я плечами, не отрываясь от шитья. Я латала платье, чтобы выглядеть прилично на завтрашнем торжестве. То, видать, слишком долго лежало в сундуке, шов немного разошелся.

— Как что? — Виталина всплеснула руками. — Это ж... это уважение! Не сам староста тебя позвал, а жених с невестой! Ох, раньше Глашка-то нос задирала, а теперь вишь как!

Ох, Виталина, чистая душа, будто не ясно, чего ради она пришла вот так. Не уважение проявить, а напоказ объявить свою великодушность. Мол, забыла старые дрязги или еще чего в этом роде. Виталинка-то ее не раз за пояс затыкала, когда та язык распускала, и то служило началом их перепалок.

Видать по взгляду мнение мое стало Вите ясно.

— Ой, ладно тебе, — хихикнула она, усаживаясь рядом со мной на лавку. Подхватила моток ниток и принялась их перематывать. — Знаю, что скажешь. Что пришла она просто носом покрутить и напоказ покрасоваться, кака великодушная. Еще и замуж раньше меня выходит.

Я усмехнулась.

— Это, мне видится, ближе к истине.

Витка прыснула и в лицо мне заглянула.

— А ты чего смурная? Никак переживаешь из-за завтра? Ты ж сама говорила, что тебе Микула не нужен.

— Бог с тобой, — я аж рукой махнула. — Не смурная я, просто делом занята. А от их счастья только спокойнее. Пускай радуются.

Виталина оглядела меня с ног до головы:

— А ты в чем пойдешь-то?

— Да вот, платье чиню. Синее, с вышивкой.

— Эх, — протянула подруга. — У меня сарафан новый есть, красный. Дядька привез с городу, но мне велик по росту, перешивать будет надобно. Хочешь, тебе одолжу пока не перешили?

Я с благодарностью кивнула. Сама того не ведая, Виталина затронула больное — в этом времени у меня не было нормальной одежды. Пожитки скудные в сундуках хотелось обнять и плакать. А уж о каких-то нарядах и говорить нечего. В последнее время я как-то чаще стала об этом подумывать. Не сказать, что собиралась модничать, но ходить на сельские праздники в залатанном, пусть бы и по шву, было чутка тошновато. Да еще и в одном и том же.

— Спасибо, Виталинка. Только как же ты сама?

— А я в голубом пойду, — подмигнула она. — Кузьме все равно понравится.

При упоминании Кузьмы я заметила, как ее глаза заблестели особливо ярко. Что-то там у них с Кузьмой явно наметилось. И, судя по всему, серьезное. Скоро как раз и мельницу доделаем, там вот-вот осталось до запуску. Тогда все и разрешится.

— Дарья, — вдруг посерьезнела Виталина. — А ты... с Гаврилой что?

Я удивленно подняла голову:

— В каком смысле?

— Ну... — она замялась. — Люди говорят, что он к тебе неравнодушен стал. Сама видела, как он на тебя смотрит.

— Ерунда какая, — я отмахнулась, но почему-то щеки вдруг загорелись. — Просто мы с ним на мельнице много времени проводим. Вот и привыкли друг к другу.

— Ой ли? — хитро прищурилась подруга. — А то смотри, упустишь. Гаврила — мужик надежный, работящий. И, говорят, хозяйственный.

— Вот как замуж выйдешь за Кузьму, так и будем о женихах говорить, — я шутливо ткнула ее иголкой.

Виталина покраснела, похихикала, но спорить не стала.

***

Свадьба Глашки и Микулы началась с рассветом, как и полагалось в селе. К петухам у ворот невестиного дома собрались парни с гармошкой, дружки да сам жених, наряженный в праздничную рубаху из синего холста, подпоясанную красным шерстяным кушаком. На ногах — новые лапти, под ними — онучи чистые. Тоже, видать, новехонькие.

Сегодня Микула выглядел свежо и ясно. Я даже подивилась. Прежде-то словно все время с попойки, а тут и волосы зачесаны, и борода подстрижена, и сам выглядит приглядно. Ежели тогда, на площади, когда о них только объявили, можно было решить, что он не шибко доволен, то теперича, похоже, нашел свои плюсы. А быть может и люба ему Глашка стала.

Перед воротами стояли девицы, подружки невесты, с рушниками на плечах. Веселые, смешливые.

— Куда путь держишь, добрый молодец? — кричали они издалека уже. — К кому ищешь дорогу?

Микула кланялся, улыбался в бороду, а дружки за него выкрикивали:

— За невестой, за Глафирой-красой!

— Так просто не пройдешь, — отвечали девицы. — Плати выкуп!

В ход пошел пирог, горшочек каши да лоскут холста — чем богаты, тем и рады. После пришлось дружкам попотеть — и вприсядку станцевали, и силушку показали молодецкую.

После нескольких шуточных испытаний и припевок двери распахнулись, и Микула вошел в избу.

Глашка встретила жениха в плакальной рубахе — длинной, белой, почти без украшений, с красным швом по краям. В этой рубахе невеста по обычаю и причитала, готовясь прощаться с отчим домом. Лицо ее было серьезным, даже немного печальным — так требовал обряд, хотя по глазам видно: счастлива.

Плакальщицы надсадно упивались положенными песнями, о том, как девица младая умирает для своего роду, чтобы в новом возродиться, стать мужней женой. Мне это все было в новинку и даже немножечко диковато. У нас-то всегда свадьба смехом и шутками сопровождалась, а тут — рыдают. Еще и невесте улыбаться не положено. К обряду подходили серьезно. Она все в пол глядела.

После выкупа наступило время переодеваться. Подруги помогли ей облачиться в венчальный наряд.

Теперь Глаша показалась в ином наряде — белая рубаха с красной вышивкой по вороту и по рукавам, поверх — пышный сарафан из бордового шерстяного полотна, украшенный узорной кисеей и лентами. Выглядел он тяжелым, но очень добротным. Шерстяной пояс, оборачивал девичью талию дважды, на груди — ожерелье из речного жемчуга, семейная реликвия. Про него Глаша уже пару дней как с гордостью девчонкам говорила. Косу ей переплели, добавили ленты и полевые цветы.

Туфельки невесте подарил Микула, как того требовал обычай: жених дарит обувь, потому что вместе с ним она уходит из отчего дома.

Я стояла в толпе у ворот и смотрела на все это со стороны — и, признаться, любовалась. Как бы мы с Глашкой ни ссорились, а выглядела она нынче ровно как из народной картинки.

Когда с переоблачением было готово, дружки снова ударили по гармошке, и вся ватага отправилась к церкви. Девицы пели свадебные песни, старухи несли иконы, плакальщицы старались на славу, а дети бежали с процессией, бросая под ноги молодым зерно и хмель — на богатство и веселую жизнь.

В церкви венчание прошло чинно. После молитв и крестного знамения молодые вышли под звон колокольчика. Невесту вывели под руки — к порогу новой жизни.

Я за всем наблюдала с интересом. Дело ли? Впервые такое увидать! Очень уж все отличалось от привычных мне современных, виденных мною, свадеб. Тут такое проникновение и уважение традиции ощущалось, что и сама я невольно словно прикасалась к чему-то существенно важному. Слово “таинство” вдруг обрело смысл.

У дома Микулы уже накрывали столы. Двор был подметан, столы расставлены длинные, поверх которых выстланы холстины. На них — щи в чугунках, пироги, каши, соленые огурцы, квашеная капуста, моченые яблоки, грибы, курица жареная, блины и хлеба ржаные.

В бочонках стояли брага и квас, а в крынках — молоко и простокваша.

Когда молодые переступили порог, свекровь встретила их хлебом-солью, осыпала зерном, а затем провела к “посаду”.

Настал обряд, что всегда трогает женскую половину села — расплетание девичьей косы. Глашка сидела на лавке, опустив голову. Старшая женщина в роду сняла с ее волос венчальную ленту, расплела косу, потом заплела две, как носят замужние, и надела повойник. С этого мгновения Глашка переставала быть девицей.

Подруги пели протяжные песни — не скорбные уже, а свадебные, веселые. Мужики плясали “дробушку”, кто-то тянул частушки, гармошка ревела так, что окна дрожали.

Свадьба кипела, как ярмарка. И несмотря на весь шум, на хмель, на смех — в этом было что-то трогательно-старинное. Признаться, я и сама не заметила, как стала подпевать простым мотивам и вместе с другими женщинами участвовать в обрядах. Туда звали всех, кто был приглашен за главный стол.

— Богато гуляют, — шепнула мне Виталина, когда мы снова уселись за стол. — Видать, Микулины родичи расстарались.

Я кивнула, оглядывая гостей. Почти все село собралось — и старики, и молодежь, и дети. В красном углу под образами сидели молодые, а по обе стороны от них — родители и самые почетные гости. Я заметила среди них и Семена Терентьевича. Вот ведь хитрец! А ведь с его ловкой руки и живого ума все это и сотворилось. Ни за что не поверю, что Микула сам к Глашке посватался.

Гаврила сидел напротив меня, через стол. Он хмурил брови, словно был чем-то озабочен, но, поймав мой взгляд, улыбнулся:

— Красный цвет тебе к лицу, Дарья.

Я смущенно поправила одолженный у Виталины сарафан. Давно меня так не смущали мужские комплименты.

Началось застолье. Благословили молодых, поднесли им хлеб-соль, и все выпили первую чарку за их счастье. Потом потянулись бесконечные тосты, шутки, песни, пляски.

К вечеру стал заметен настрой гостей — некоторые уже крепко захмелели, другие разошлись не на шутку в плясах и песнях. Скоро надобно будет провожать молодых к брачному ложу и чем ближе к тому моменту, тем крепче звучали шуточки. Пока, впрочем, самые ретивые получали шутливые подзатыльники и взашейники от своих жен.

А вот Виталина с Кузьмой то и дело под шумок сбегали в укромные уголочки, а возвращались раскрасневшиеся, с блестящими глазами.

— Смотри-ка, — Гаврила присел рядом со мной на лавку, когда моя подружка снова сбежала от моей компании. У самой уж губы припухшие были, и хорошо б никто кроме меня того не заприметил. — Кажется, следующую свадьбу в селе будем гулять у Кузьмы с Виталиной.

— Похоже на то, — кивнула я, следя за тем, как подруга лихо отплясывает с Кузьмой.

— А ты что невеселая сидишь? — спросил Гаврила. — Праздник ведь.

Я пожала плечами:

— Просто смотрю, как люди веселятся.

— Пойдем, — он встал и протянул мне руку. — Покажу кое-что.

Я с удивлением взглянула на него, но послушно поднялась и взяла его под руку. Мы незаметно для других выскользнули со двора. Вечер был теплый, над селом плыл аромат цветущих деревьев и трав.

— И куда ты меня ведешь? — спросила я, когда Гаврила уверенно зашагал в сторону кузницы.

— Хочу тебе свою работу показать, — ответил он. — Ту самую, о которой говорил на мельнице.

Я вспомнила, как несколько дней назад он обмолвился, что сделал что-то особенное, на что ушло много времени. Но тогда мы были прерваны, и разговор не продолжился.

Я покосилась через плечо, но до нас никому вовсе дела не было…

Мы пошли не по главной улице, а вдоль кромки леса. Тут в сумраке вечернем уже и не видать нас было издали. Всяк безопаснее и спокойнее, чем напару по центру селу вышагивать. Пусть бы мы и работали часто вместе, но все ж вот так вечерами под руку расхаживать было, пожалуй, немножечко с лишком.

Но мне почему-то сегодня хотелось именно вот так идти. Под руку то есть. Гаврила и сам не возражал, держал локоть согнутым, но за руку меня не брал, бдел дистанцию, что я установила. Это было правильно, пожалуй, потому как я, наверное, вовсе от него сбежала бы, коли б он стал в открытую ухаживать. Особенно сегодняшним вечером, когда в селе свадьбой пахнет.

Не знаю… не готова я была с кем-то себя связывать. Да и сколько мы знакомы? С месяц прошел? Тут, чай, не двадцать первый век, когда можно съехаться и пожить вдвоем, чтобы притереться и присмотреться. Коли что увидят промеж нас, точно сватать станут.

А ну как выйдет потом, что он лапти по всей избе разбрасывает или еще чего скверное делает, что меня раздражать станет и все любовные зачатки погубит?

Нет, не готова я к таким поворотам. Узнать бы его сперва получше в разных ситуациях. Да и себя узнать бы тоже. На чем я готова буду остановиться? Чего мне будет достаточно? А коли и правда задамся целью вольную получить, пойдет ли Гаврила за мной следом или захочет простой жизни, какую сейчас имеет?

Слишком много вопросов, ответов на кои я пока в разуме своем не имела.

Как зашли в кузню, Гаврила зажег лучину и подвел меня к верстаку, на котором лежал какой-то предмет, накрытый тканью.

— Вот, — он аккуратно снял ткань, и перед моими глазами предстала удивительно красивая металлическая роза. Листья, стебель, лепестки — все сделано с такой тонкостью и мастерством, что казалось, цветок вот-вот зашевелится от ветра. Бутон размером был аккурат с мою ладонь. Стебель ее, с листиками, длинной в локоть и толщиной с полпальца. Изящная работа, чистая. Почти ювелирная! На листочках даже прожилки видно. Лепестки каждый на другой не похожий, на краешке чуть загибаются, как у настоящего светка!

— Гаврила... — я от восхищения вовсе все слова растеряла. Только и могла, что глядеть на эту красоту. — Это... это прекрасно!

Гаврила смущенно опустил глаза.

— Хотел тебе подарить. За мельницу, большое дело для села. И... просто так.

Он протянул мне розу, и я бережно взяла ее в руки. Металл был на удивление теплым, словно вобрал в себя тепло рук своего мастера.

— Спасибо, — только и смогла выговорить я. — Никогда не видела ничего подобного.

Гаврила улыбнулся, и в его простой, открытой улыбке было столько тепла и искренности, что у меня невольно защемило сердце. В груди так горячо сделалось, так благостно, что смеяться хотелось.

Когда в последний раз кто-то дарил мне что-то, сделанное своими руками? Когда кто-то смотрел на меня с таким теплом?

Мы какое-то время смотрели еще друг на друга. Вернее я то на цветок, то на Гаврилу, а он на меня глядел неотрывно. Глазами своими сверкал, точно уголья разгорались в печи. И чудилось мне в том пламени что-то более глубокое, чем он словами говорил.

Я провела пальцами по краям лепестков. Тонкие, но гладкие.

— Специально выглаживал края, чтобы ты не поранилась.

Я подняла на него взор в ту же секунду. Это что выходит? Вот такое проявление заботы? Выходит, что этот цветок из металла выглаживая он обо мне думал? Вечерами делал, в одиночестве?

Теперь уж я не могла на него перестать смотреть. А сама дышала все глубже по мере того, как он приближался. Неспешно, но так неумолимо, что я даже моргнуть боялась, чтобы ни доли секунды всего этого действа не упустить.

Он моей щеки коснулся. Пальцы мозолистые, теплые, прошлись по скуле и поймали непослушный завиток.

— Гаврила… — выдохнула я, а он чуть пригнулся, вперед подался и, щекоча мне лицо рыжеватой своей бородой, приник к моим губам.

Целомудренно, но крепко. Замер, точно тепло моих губ вбирая и даря свое. Мягкий, то в то же время твердый.

А когда оторвался, я стояла ни жива ни мертва. Только и могла, что глядеть на него, совершенно пустая головой.

Зато в груди канарейки верещали, громко, переливчато. А от цветка, который я к себе прижимала, жар по груди расходился.

— Смутил тебя? — тепло усмехнулся Гаврила, боле не пытаясь ко мне приблизиться.

Прямой, как и всегда, он не стал ходить кругами, смотрел на меня без утайки, не пытаясь боле скрыть того, что чувствовал.

В том был весь Гаврила. С ним можно было спокойно себя ощущать, не станет играть, юлить или дурное втихоря задумывать.

— Немножко, — призналась я, все еще прижимая к груди металлическую розу. — Не ожидала.

— Прости, коли что не так, — он отступил на шаг, оставляя мне побольше пространства. Воздуха и правда не хватало. — Не хотел обидеть или напугать. Просто... видишь ли, Дарья, я давно уже не встречал женщины, которая бы заставила меня снова почувствовать... что-то.

Его искренность тронула меня. И в очах теплых, что глядели на меня сейчас, было столько ее, что хватило бы на целую жизнь.

— Ничего просить не буду, — добавил он, наблюдая, очевидно, мою растерянность. — Просто хотел, чтобы роза эта у тебя была. Чтоб помнила, что есть человек, который тебе... рад.

Я чуть улыбнулась. Кивнула. Мысли в голове как-то разом все в стороны разлетелись и сложно их было вместе собрать, чтобы что-то путное ответить.

— Спасибо, Гаврила. Это очень ценный подарок. — Я погладила металлические лепестки, удивляясь их совершенству. Снова подняла взгляд. Чего он ждал от меня? Точно ведь не пламенных признаний. Коли разглядел меня, коли приглянулась, значит должен понимать мою природу? — И... мне было не неприятно… правда. Просто я сама не знаю...

— И не нужно знать сейчас, — он покачал головой, прерывая мою чуть сбитую речь.

Вот ведь как бывает — барину прекословить не боюсь. Мужиками управлять тоже. А как поцеловали меня, так и теряюсь. Но ежели давеча, когда тот нежданный гость подобное творил, я разозлилась, да еще и влепила ему, то теперь… Теперь на сердце было тепло и спокойно. Грело приятно, не томительно, а глубоко и свободно.

— Времени у нас много, — добавил он. — Я никуда не тороплюсь.

Этой фразой он словно окончательно снял с меня тяжесть. Не требовал немедленного ответа, не просил обещаний, не ставил условий. Просто дал понять, что его чувства есть, но и мои тоже важны.

Я смотрела на Гаврилу и думала — что же я чувствую к нему? Уважение? Без сомнения. Симпатию? Конечно. Он умный, надежный, трудолюбивый. С ним спокойно, как за каменной стеной. Но назвать ли это любовью? Могу ли я представить с ним свою жизнь?

Образ Гаврилы, как моего мужа, хозяина в нашем общем доме, вдруг возник перед глазами так отчетливо, что я даже растерялась. Вот он сидит за столом после трудового дня, вот поправляет что-то в сенях, вот укачивает на руках... ребенка?

Я тряхнула головой, отгоняя видение. Слишком уж это было... домашним. Слишком настоящим. И почему-то страшным. Ведь я не отсюда, я из другого времени, другой жизни. Имею ли я право привязывать к себе человека, когда сама не знаю, надолго ли здесь? Для чего здесь? Как вообще сюда попала?

— Нам, наверное, пора возвращаться, — сказала я, наконец. — А то хватятся.

— Конечно, — Гаврила кивнул.

Он аккуратно обернул розу в ткань, чтобы я могла спрятать ее в узелок, который взяла с собой на свадьбу, и мы вышли из кузницы. Обратный путь проделали молча, но молчание было не тягостным, а каким-то... уютным.

Когда мы вернулись к дому Микулы, там еще продолжалось веселье, хотя многие уже разошлись. Молодых увели в клеть, что за избой была пристроена, где им предстояло провести первую свою брачную ночь. В избе-то по поверьям не положено было, надобно иное место. Так чтоб и не изба, и не улица.

Зато гости еще пели песни и танцевали во дворе.

Я тут же стала искать глазами Виталину. Обещала ведь проводить меня домой, а теперь и не видно ее нигде. Ни ее, ни Кузьмы.

— Агафья, — обратилась я к сидящей за одним из столов сотоварке, та уж тоже собиралась уходить, — не видала ли Виталину?

Агафья оглянулась по сторонам, а потом наклонилась ко мне:

— А ты, родненькая, где была-то? Тут без тебя такое... — она понизила голос. — Скандал случился! Да не простой!

— Какой скандал? — встревожилась я.

— Марфа Кузьмина, — Агафья кивнула в сторону полной женщины, которая громко разговаривала с другими гостями, — совсем осерчала. Как увидала, что сынок ее с твоей Виткой опять в сенях шушукается, так и разошлась не на шутку. Стала кричать, что нечего ему с прачкой время тратить, и велела с Настасьей плясать.

— С Настасьей? — переспросила я, вспоминая рыжеволосую девушку, дочь зажиточного мельника из соседней деревни, приехавшую на свадьбу с родителями. — Почему это?

— Да ты что, не знаешь? — удивилась Агафья. — Марфа давно уж хочет Кузьму с ней сосватать. У Настаськи-то отец при мельнице, да и земли у них немало. А Виталинка хоть и хорошая девка, да бесприданница. Родители ее кроме избы да пары коз ничего дать не могут.

Я мысленно выругалась. Такие вещи, такие... средневековые! Из-за денег и положения разрушать счастье двух молодых людей!

— И что было дальше? — вопросила я тем же шепотом, уже предчувствуя недоброе.

— А то и было, — вздохнула Агафья. — Кузьма-то заупрямился, сказал, мол, не пойдет плясать с Настасьей, а только с Виталиной и хочет. Мать его за рукав тащила, он уперся. Ой, позор-то какой! Здоровый парень ведь! Мужик, считай! А Виталинка твоя стояла-стояла, да как разревется! И убежала. Кузьма за ней кинулся, так Марфа давай кричать, что лучше его проклянет, чем позволит на голытьбе жениться. А Прохор Кузьмин, — она кивнула в сторону бородатого мужика с суровым лицом, — и вовсе ремнем пригрозил. Мол, силой образумим, если надо.

Гаврила, который стоял рядом и все слышал, нахмурился. Мы с ним переглянулись понятливо. Да и что тут не понять было? Керосином все это пахнет!

— А дальше что?

— Да с тех пор их и не видать, — пожала плечами Агафья. — Может, Виталинка домой побежала, а Кузьма тоже где отсиживается. Знаю только, что Марфа всем объявила — костьми ляжет, а не будет у них свадьбы. Да и Прохор тоже такого мнения.

Я переглянулась с Гаврилой:

— Мне нужно найти Виталину. Она, должно быть, себе места не находит.

— Я с тобой, — тут же отозвался Гаврила.

Мы сначала отправились к дому Виталины, но там было темно и тихо.

— Может, к тебе пошла? — предположил Гаврила. — Вы ведь подруги.

Мы поспешили к моей избе, но и там Виталины не обнаружили. Зато у крыльца сидела ее мать и тихо плакала.

— Евдокия Степановна, — я бросилась к ней, — что случилось? Виталина где?

Женщина подняла на меня заплаканное лицо. Мне плохо сделалось от той тоски обреченной, что во взоре ее отразилась.

— Убеглась она, Дарьюшка! С Кузьмой! Она-то домой со свадьбы примчала вся уреваная, я ее токмо успокоила, а тут Кузьма! Стучал в дом так, что я боялась — дверь выбьет.

Я села рядом с ней прямо на ступеньках крыльца. За руку ее взяла, погладила успокаивая.

— Пришлось пустить, — продолжила она. — А как пустила, он сам в ноги ей упал. Говорил, что жизнь не мила, что не возьмет он никакую Настасью, что лучше на том дубу вздернется, а без Витки жить не будет. И что немедля они венчаться поедут, коли такое дело.

У меня сердце в желудок провалилось. Я метнула взглядом на Гаврилу, тот стояла смурнее тучи.

— Как в город? — глухо вопросил он — Вот так посреди ночи?

— Ой, не знаю! Она ж тут же принялась вещи собирать. Узелочек взяла и они умчали. Как ни уговаривала, да куда мне! Ты ведь знаешь Виталину, она ведь коли что решила — хоть трава не расти!

— Они вдвоем ушли? — уточнила на всякий случай.

— Им Федька помогал, дружок Кузьмин. Вроде как Кузьма лошадь у отца взял, — всхлипнула Евдокия. — Федька мне сказал, что до утра они уж далеко будут. Марфа как узнала, так к приказчику сбегала, чтоб доложил барину! Все грозилась, что изловят их, да Кузьму в солдаты сдадут за конокрадство, а Виталинку... — она снова зарыдала.

Вот так подробности всплыли! И после этого Марфа эта, будь она не ладна, преспокойно сидит на свадьбе и нос перед всеми задирает, какая она молодец?

Вот уж заботливая маменька, ничего не скажешь. Любовью к сыну так и блещет.

Гаврила положил руку мне на плечо, встав с другой стороны.

Я Евдокию еще по руке погладила и на него поглядела.

— Что думаешь? — я решила не ходить вокруг да около. Все ж Гавриле местные порядке больше понятны.

Я-то понимала, что без согласия приказчика и барина, венчаться молодые вряд ли могут. Но насколько это серьезный проступок? Чтобы вот так всем наперекор?

— Барин — человек справедливый, — отозвался кузнец, поглядывая на плачущую мать. Видно было, что и его вся эта история трогает. — А Кузьма ведь не чужую лошадь взял, а отцову. Да и не конокрад он, а сын, который имущество семейное взял без спросу. Разберутся.

Я обняла несчастную женщину, понимая, каково ей сейчас. Дочь сбежала, будущее под угрозой, а она ничего не может сделать.

— Не плачьте, — я ее по спине поглаживала. Та вся дрожала бедняжка. — Может, все обойдется. Если они и правда в город ушли, да обвенчаются там, что Марфа сделает? Не развенчает же.

— Да кабы успели они, — между всхлипов ответила Евдокия. — А ну как догонят их? Тогда Виталинке моей совсем худо придется. Марфа-то грозилась, что в мокрое место изведет ее, а Прохор и вовсе... — она не договорила, снова зарыдав.

— Чего он? — тихо спросил Гаврила.

— Сказал, что забьет насмерть! — выдохнула Пелагея. — Говорит, никакая девка не смеет против воли его идти! И якобы сам барин с ним согласен, что так слуг неразумных учить надобно!

— Не может такого быть, — твердо сказал Гаврила, и я с ним была согласна. Вот не верилось мне, чтобы барин наш такое смолвил. — Александр Николаевич не такой. Он не позволит избивать девушку. А если Прохор хоть пальцем тронет Виталину — я сам ему все кости переломаю.

Я с благодарностью посмотрела на Гаврилу. В его голосе была такая твердость, что сомневаться не приходилось — сделает, как сказал.

И все ж сидеть и ждать было не в моей природе. Коли этих Ромео с Джульеттой изловят, надобно их обезопасить заранее.

И да, пусть мне больше всех надобно, но уж такова моя природа.

— Ты куда? — спросил Гаврила, когда я поднялась со ступеней.

— В усадьбу.

Кузнец, бедолага, только вздохнул, но за мной пошел. А я и сама тихонечко выдохнула. С ним-то было не так страшно.

Не знаю, что я ждала услышать от господ. Не знаю, что сама собиралась им сказать. Но одно знала наверняка — оставлять это вот так просто нельзя.

Виталинка не раз меня выручала. Да и попросту я ощущала за нее какую-то ответственность. Вроде как за младшую сестренку, коей у меня никогда не было.

— Дарья, погоди, — Гаврила едва поспевал за моими шагами. Это с его-то ростом.

— Нет времени ждать, Гаврила. Коли мы первыми не объясним все происходящее, коли Марфа, зараза такая, все обрисует через Семена Терентьевича с одной ей интересной стороны, может худое выйти.

— Не думаю, что все так страшно, — упорно отозвался Гаврила, но останавливать меня не стал, нагнал и поравнялся со мною на дороге.

Я его оглядела выразительным взглядом. Гаврила на это лишь свой обычный “хмф” издал в бороду.

Не понимает разве, чем все вылезти может? Разве ж он не лучше меня это знать должен?

У входа на господскую половину усадьбы мы увидели Семена Терентьевича. Он стоял у дверей, расхаживая туда-сюда, руки при этом держал за спиной. И вид имел весьма недовольный. Заметив нас, приказчик вздрогнул и нахмурился.

— Вы чего здесь? — вопросил он, оглядывая нас обоих. Точно с нашим приближением тучи неба ночного еще пуще сгустились.

— Семен Терентьевич, — я не стала медлить или заискивать, сразу к делу решила перейти. Коли уже Марфа у него побывала, так точно он сюда по этому поводу и явился. — Вы же уже знаете, верно? Про Виталину и Кузьму.

Приказчик губы поджал, брови у переносицы собрал хмуро, насупился. Вздохнул горестно.

— Знаю, — кивнул, на дом через плечо поглядывая, словно боялся, что нас услышат. — Марфа-то сразу примчала, все требовала погоню снаряжать.

— А вы что? — Гаврила со мною рядом встал. Семен Терентьевич на фоне его фигуры вовсе крохотным казался, и, кажется, понимал и сам это. Отшагнул чуток, покосился на кузнеца, точно тот его давил своею монументальностью.

— Ничего пока, — проворчал приказчик. — Доложить-то барину должен, служба такая. А с другой стороны... Витку-то жалко. Девка хорошая, работящая и добрая, что немаловажно. И Кузьма парень крепкий. Чем не пара? Да и тебе же обещал подсобить. Только вот Марфа...

— Потому мы и пришли, — я перебила его. — Давайте вместе к барину пойдем. Объясним все как есть. Он же справедливый человек, вы сами говорили.

Приказчик пригладил свои залысины. Ох явно ему не по нраву было, что приходится вот этак выкручиваться.

— То-то и оно, что справедливый. Но и не любит, когда самовольство крестьянское начинается. Порядок ценит. А тут все же и лошадь без спросу взяли, и убегли, нарушив волю родительскую.

— А что, по-вашему, лучше два сердца разбитыми останутся? А ежели б кто из них потом на себя руки наложил? Что б про село говорить стали? Что барин за крестьянами следит так, что и не знает, что у него под боком творится, что те от горя с собой кончают? — Я с каждым словом на Семена Терентьевича ближе наступала. Тот кривился, голову в плечи вжимал, но терпел. Стоял на месте. — Или пускай Прохор с Марфой Виталину в землю вгонят? — я не сдерживала своего возмущения. — Вам что важнее — порядок или человеческая жизнь?

— Тише ты, — Семен Терентьевич на меня шикнул и огляделся по сторонам. — Не накручивай. Никто никого в землю не вгонит. Прохор может душой горяч, да не настолько злобен.

— А вы готовы рисковать жизнью Виталины, проверяя, насколько он злобен? — я не отступала.

Гаврила положил руку мне на плечо:

— Дарья, кажется мне, Семен Терентьевич, все ж на нашей стороне. Не пори сгоряча.

Я на кузнеца поглядела. Видать и правда разволновалась шибко.

Выдохнула. Глаза прикрыла.

Приказчик долго смотрел то на меня, то на Гаврилу, а потом кивнул:

— Ладно. Пойдем. Только держи язык за зубами, Дарья. Я сам буду говорить. Хотя… кому я об этом говорю. Нарвешься ты рано или поздно на порку, Дарья. Ох, нарвешься.

В этот момент дверь черного входа, возле коей мы стояли, отворилась, и на пороге появился Александр Николаевич собственной персоной.

— Значит не показалось, — усмехнулся он. — Голос Дарьи сразу узнал, кто еще этак возмущенно может высказываться на моего приказчика? — я потупилась, прячась от его взгляда. — И что за собрание у дверей моего дома? Семен Терентьевич? В чем дело?

— Барин, простите, что тревожим в такой час, — приказчик поклонился, а следом за ним и мы с Гаврилой. — Дело у нас к вам... неотложное.

— Вижу, — кивнул Александр Николаевич. — Раз уж целой делегацией пришли. Ну, проходите.

Он отступил, пропуская нас в дом. Мы вошли через черный ход, прошли по узкому коридору для прислуги и поднялись по лестнице на второй этаж, где располагался кабинет барина.

Я прокручивала в голове разные варианты развития событий. Что решит Александр Николаевич? Как отреагирует?

Взгляды мои, похоже, были слишком жгучими, потому как в какой-то момент он даже поглядел на меня и бровь этак вопросительно выгнул. Но я сдержалась, сперва дойдем до кабинета. И желательно тихонько.

Страшило меня еще и то, что матушка его в доме. Вот как услышит эту нашу самую делегацию... Мне с ней общения на площади вдосталь хватило.

Но, похоже, окромя меня, и остальные понимали серьезность ситуации. Потому шли все молча и ступали не шумно.

— Итак, — начал барин, когда дверь за нами в кабинет закрылась. Он сел за письменный стол, мы ж остались стоять. — Что за неотложное дело в сей поздний час?

Семен Терентьевич глянул на меня, чем вызвал еще один любопытный взор барина в мою сторону. Но я понимала, почему приказчик на меня посмотрел. «Молчи, Дарья» — вот что говорил этот взор.

Он начал рассказывать о событиях ночи. Говорил он ладно, по делу, но как-то неприглядно для молодых. Только одни сухие факты произошедшего, что мне стало казаться, как бы это чем дурным не окончилось. Понятно, что Семену Терентьевичу надобно показать свою беспристрастность, но можно же было и как-то помягче для Виталины и Кузьмы все сие обернуть. Тем более, что он и сам обещал мне помощь в том чтобы их перед барином сосватать. А мельница-то уж почти готова.

— Словом, ваше благородие, — закончил приказчик, — сбегли они. А Марфа с Прохором теперь грозятся... непотребствами всякими.

— Какими именно непотребствами? — Александр Николаевич слушал всю его речь молча, а под конец и вовсе нахмурился.

— Да вот Дарья лучше расскажет, — неожиданно подтолкнул меня Семен Терентьевич. — Она с матерью Виталины говорила.

Я не ожидала, что Семен Терентьевич мне вот так слово даст. Может в том и был его замысел?

— Марфа грозится, что в мокрое место Виталину изведет, если та с Кузьмой обвенчается, — сказала я прямо, даже немного с вызовом. — А Прохор и вовсе говорит, что забьет насмерть.

Барин побледнел. Хотя и я, наверное, тоже. Недовольство на его лице проступило отчетливо.

— Забьет насмерть? И это при свидетелях говорил?

— При всем честном народе, на свадьбе, — подтвердил Гаврила, когда барин нас всех взором обвел. — И еще сказал, будто вы сами с ним в том согласны, что так следует непокорных учить.

— Что за вздор! — Александр Николаевич стукнул ладонью по столу. У меня аж от сердца чутка отлегло. — Я никогда...

Но закончить барин свою речь возмущенную не успел.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Анна Павловна, мать барина. В ночном чепце и домашнем платье, но с таким величественным видом, словно собиралась на императорский прием.

— Сашенька, что за шум в такой час? — она окинула нас всех надменным взглядом, который смягчился лишь в момент, когда она посмотрела на сына. — Я уже полчаса слышу разговоры слуг о каком-то побеге и скандале.

Взгляд ее почему-то остановился на мне.

— Матушка, — барин ловко сменил тон и настроение. Даже выражение лица его просветлело. — Простите, что потревожили ваш покой. У нас небольшая заминка с крестьянами.

— Опять? — Анна Павловна поджала губы и перевела взгляд на меня. — И снова эта... девушка? Что ни случится в нашем имении, все твое имя слышу, Дарья. То мельницу восстанавливаешь, то профессору мне про тебя все уши прожужжал, теперь вот что?

Я потупилась, не зная, что ответить. Слова Анны Павловны были правдой — я и сама замечала, что слишком часто оказываюсь в центре событий. Не по своей воле, но все же.

— Матушка, не стоит винить Дарью, — мягко возразил барин. — Она лишь пытается помочь своей подруге. Дело довольно серьезное.

Анна Павловна прошла в кабинет и села в кресло у окна.

— Раз так, я послушаю. Рассказывайте все сначала.

Барин вздохнул, но спорить с матерью не стал. И мы снова, уже более подробно, рассказали историю Виталины и Кузьмы. О том, как давно они друг друга любят, как Марфа с Прохором настаивают, чтобы сын женился на другой, о ссоре на свадьбе, о побеге и угрозах.

Анна Павловна слушала молча, лишь время от времени поджимая губы или приподнимая брови. Когда мы закончили, она долго смотрела в окно, размышляя.

— Что ж, — сказала она наконец, — история старая как мир. И что вы предлагаете, Александр Николаевич?

Барин посмотрел на мать с некоторым облегчением. Ждал от нее иного?

— Я думаю, — начал он осторожно, но вместе с тем уверенно, — что в первую очередь нужно предотвратить насилие. Если Прохор и впрямь грозился убить девушку, это недопустимо. Ни при каких обстоятельствах. И уж тем более не имел он никакого права прикрываться моим именем.

— Согласна, — кивнула Анна Павловна, чем удивила меня до крайности. — Насилие над женщиной — это всегда преступление. Даже если эта женщина поступила неразумно.

— Но что делать с беглецами? — спросил Семен Терентьевич. — Их же нужно вернуть...

Взоры собравшихся обратились к Анне Павловне. А она в свою очередь глядела на меня.

И я про себя молилась... Лишь бы она не решила проучить меня. Что, ежели вздумается ей показать, что браки тут заключаются так, как велят старшие, чтобы еще разок ткнуть меня в то, чтобы я на ее сына не имела никаких видов?

Мой взор так и тянулся поглядеть на барина. Но я прекрасно в сей момент понимала, что ежели только дернусь в его сторону, матушка барская может расценить за сим жестом куда больше, чем я в него вкладывала.

— Ох, помнится мне, как с батюшкой вашим мы познакомились, — вздохнула барыня, наконец отрываясь от меня. Я незаметно выдохнула. — Какие стихи он мне писал, как под окнами высадил розовые кусты...

— Отец вас очень любил, матушка, — с теплотой произнес Александр Николаевич. — Думается мне, что и наши беглецы не меньшими чувствами связаны.

Анна Павловна покивала, все еще не торопясь с решением.

— Если они доберутся до города и обвенчаются, дело будет сделано, — протянула она задумчиво. — Тогда уже ничего не изменить.

Можно ли то было расценить, как одобрение? Я уж вовсе чего предполагать опасалась. Но однозначно была готова вступиться с новой речью.

Александр Николаевич помолчал немного. Выдохнул. Выпрямился в кресле.

— Пусть едут, — подытожил он. Мы с приказчиком переглянулись. — Отправьте кого-то за ними вслед. Передайте, чтобы после венчания сразу воротились в село и шли прямо ко мне, домой не заходя. Ни к Кузьминым, ни к Виталининым.

— А лошадь? — тихо уточнил приказчик.

— Лошадь, конечно, нужно вернуть, — кивнул барин. — Но не вижу особой проблемы, что взрослый сын из своего семейного хозяйства взял на время кобылу. Убытку семье от того никакого нет.

Я впрочем радоваться не спешила. И, похоже, правильно. Потому как Александр Николаевич нахмурился и добавил строже:

— Однако, самовольство это заслуживает порицания. Кузьма и Виталина понесут наказание. Должного уважения ни к родителям, ни к моей власти я в таком побеге не вижу. Следовало бы прежде ко мне обратиться за дозволением.

Семен Терентьевич переступил с ноги на ногу и кашлянул:

— Осмелюсь доложить, барин, что в том есть и моя вина. Я Виталине с Кузьмой обещал перед вами ходатайствовать после завершения мельницы. Может, они и решили, что все одобрение тем самым уже получили...

Ох, Семен Терентьевич, так бы вас и расцеловала! Не побоялся! Заступился-таки напрямую.

Барин поджал губы:

— И все же следовало дождаться моего слова, а не брать судьбу в свои руки. Как придут, решу, как с ними поступить.

Семен Терентьевич покивал согласно. Я вовсе очи долу опустила, но уж чувствовала, как внутри разливается тепло благодарности. Виталинка будет счастлива! Главное, чтобы теперь перед барином не опростоволосилась и покаялась вместе с Кузьмою.

— Как бы то ни было, как воротятся, сразу ко мне.

— Благодарствуем, барин, — Семен Терентьевич низко поклонился. — Вашу волю исполним. Кого отправить за ними прикажете?

— Наваха подойдет — он быстрый и дело знает, — ответил Александр Николаевич. — Пусть догонит их до города, передаст мои слова, что я требую их немедленного возвращения после венчания.

— А что с Прохором и Марфой? — осмелился спросить я. — Они ведь не успокоятся просто так.

Барин перевел взгляд на меня:

— Этим займусь лично. Сегодня же поговорю с ними. Дам понять, что никаких самосудов в моем имении не потерплю. И если кто посмеет девушку тронуть... Более того, коли б они всем скопом обратились ко мне с сим вопросом, то молодым бы не пришлось вот так все в свои руки брать. Все крестьяне на моих землях равны в своих правах, а Марфа и Прохор, похоже, решили, что они равнее.

— Александр, — мягко прервала его Анна Павловна, — думаю, будет лучше, если я сама с Марфой побеседую. Женщина женщину лучше поймет.

Барин с некоторым удивлением посмотрел на мать.

— Вы уверены, матушка? Это не слишком...

— Не слишком ли утомительно для меня? — она усмехнулась. — Нет, сынок. Я еще не настолько немощна. К тому же, если мы хотим, чтобы в имении был мир, лучше решать такие вопросы мягко. А если я напомню Марфе, как она сама когда-то за Прохора против воли своих родителей пошла... — барыня многозначительно улыбнулась.

— Неужто и вправду так было? — невольно вырвалось у меня.

Семен Терентьевич шикнул, но Анна Павловна только кивнула:

— Было, девонька, было. Я здесь давно живу и многое помню. Марфа из хорошей семьи была, а Прохор — голь перекатная. Батюшка ее на дух его не переносил. Сколько сцен было, сколько слез! А теперь вот, гляди-ка, сама так же своего сына неволит.

— Люди часто забывают свою собственную молодость, — задумчиво произнес барин.

— И еще я подумала вот что, — Анна Павловна повернулась к сыну, — может, и правда стоит дать молодым отдельную избу? Чтобы от родителей подальше начали. А то ведь Марфа не успокоится, будет невестку изводить.

— Можно ту, что на краю села стоит, — подхватил Семен Терентьевич. — После Федотовых пустует. Крышу только подлатать, а так крепкая еще.

— Вот и славно, — кивнул барин. — А с Прохором я сам разберусь. Объясню, что лучше ему с угрозами от барского имени поостеречься. Не хотелось бы наказывать хорошего работника, но если понадобится...

Я стояла, не веря своим ушам. Все решилось так... по-человечески! Никаких порок, никакого насилия, никакого «барин сказал — холоп исполнил».

— Ну, полагаю, вопрос решен, — Александр Николаевич встал. — Семен Терентьевич, отправляйте Наваха немедленно.

— Слушаюсь, барин, — приказчик поклонился.

Анна Павловна тоже поднялась:

— Я пойду распоряжусь насчет завтрака. Александр, вы ведь позавтракаете с нами? — она повернулась к дверям, откуда как раз показался зевающий Фридрих Карлович. — Ох, и вы профессор? Мы ждем вас к завтраку?

— О, мадам! Какая честь! — профессор тут же оживился. — С превеликим удовольствием!

Мне показалось или барыня слегка покраснела? Интересно...

— А вы что стоите? — вдруг строго спросил барин, обращаясь ко мне и Гавриле. — Идите, сообщите матери Виталины добрую весть. Пусть не убивается.

Мы поклонились и направились к двери, но тут Анна Павловна окликнула меня:

— Дарья!

Я обернулась, предчувствуя, как крадется ко мне что-то неблагостное. Не хотела я внимания барыни? Кажется, не выйдет.

— Да, барыня?

— Вот увидела нашего гостя и вспомнила... Фридрих Карлович рассказывал мне о твоих познаниях. Когда вопрос с нашим беглецами разрешится, я бы хотела, чтобы ты посетила мою гостиную.

— О, вы не пожалеете, Анна Павловна! — Фридрих Карлович, будь неладен, тут же вступился в разговор.

А мне не оставалось ничего кроме как низко поклониться, выказывая согласие.

Следующие несколько дней пролетели для меня как в тумане. События замельтешили, как те камешки в калейдоскопе, ежели его активно прокручивать.

Вот Виталина с Кузьмой вернулись, обвенчанные, счастливые, несмотря на строгий выговор от барина и назначенные им дополнительные работы. Вот Анна Павловна повела разговор с Марфой, да так успешно, что та скрепя сердце, но все ж приняла невестку. И хоть косо глядела, да по-злому, но и только. Вот молодых переселили в отдельную избу на краю села, которую всем миром подлатали и привели в порядок.

Я в той приборке участие принимала активное, радостная за Виталину. Не сказать, что я хорошо знала Кузьму, но глядя, как он с Витой обращается, как глядит на нее, что аж у меня самой сердце замирало от нежности в его взоре, становилось на душе благостно.

Все у них хорошо будет. Иначе уж и быть не может. И даже приданое особое Вите не понадобилось, хотя я все еще рассчитывала им подсобить, может скотину какую-то выпросить у барина…

Потому как мельница моя была уже почти готова.

Мы немного задержались, правда, потому как поставка дерева особого, для лопастей мельницы, не приехала в срок. Но с нашей стороны все шло строго по графику. Вот уже и колесо было установлено и оставалось только его снять со стопора.

Сей радостный момент мы решили провести с особой торжественностью.

Накануне на осмотр готовой мельницы Александр Николаевич прибыл с Фридрихом Карловичем. Ученый как и прежде вел себя как дитя малое — так радовался всем механизмам, шестеренкам, колесам! Все ходил вокруг да около, трогал, заглядывал, записывал. И у меня все выспрашивал.

— Дарья Никитична, душенька, а вот этот вал для чего будет? — и я объясняла.

К ночи уже, когда мы навели в мельнице полный порядок, вымели-вычистили все, прибрали инструмент и оставшиеся материалы, Александр Николаевич позвал меня в сторонку.

— Мы запустим ее завтра, — произнес он с явным довольством в голосе. — Пришло время показать, что ты сделала.

Я низко поклонилась:

— Как прикажете, барин.

— Это будет событие для всего села, — продолжил он. — Мельница — сердце любого поселения. — А затем добавил чуть тише, так, что только я услышала: — Не подведи.

Те два слова прозвучали для меня не угрозой, но скорее... доверием? Александр Николаевич смотрел на меня так, будто на мне сейчас вся судьба его имения держится. Я позволила себе чуть приободряюще улыбнуться. Это неформальное, почти человеческое общение между нами проявлялось все чаще. И, признаться, было мне немного странно. Хотя и приятно.

С одной стороны, конечно, хорошо, что барин воспринимает меня за человека. Но не слишком ли много равенства в здешних реалиях? То позовет в обед к своему столу, что для него организовывали рядом с мельницей в те дни, когда он здесь проводил много времени. Вроде как для того, чтобы обсудить работы, да есть ему не нравилось в одиночестве. То еще по какому вопросу попросит с ним пройти-обсудить чего.

И вроде как… Смотрел он на меня. Как бы я не пыталась отрицать сей факт, но барин на меня глядел. И не просто как на инженера, как на диковинку, крепостную, что вдруг из блажной сделалась умной, а как… на женщину.

И от того делалось мне излишне волнительно. Я не понимала сама, что думаю на этот счет. Александр Николаевич мне импонировал. Образованный, совестливый, с умом светлым и готовый ко всяческим экспериментам. Не зашоренный… Но барин ведь! А я крепостная!

А еще рядом был Гаврила, который это тоже видел. И стоило мне посмеяться над шуткой барина или спор с ним какой завести (а я даже это себе позволяла, ибо ну как же я могла согласиться, что вал пойдет крутиться слева направо, когда оно наоборот происходит?!), как чуяла я на себе его хмурый взгляд, и даже коли его рядом не было, слышала его угрюмый “хмф”.

А ведь цветок Гаврилы, тот самый, металлический, теперь стоял у меня в избе на полочке. Как ежедневное напоминание его поцелуя в ту странную ночь. Тогда с вестями о Виталине я даже не успела поразмыслить как следует обо всем случившемся. А после Гаврила больше не заводил таких речей. Только вот так глядел и вздыхал порою.

А еще неизменно, стоило атмосфере чуть накалиться, как тут же вмешивался наш дорогой ученый, которые подхватывал инициативу и заваливал меня новыми вопросами. Пожалуй, с ним одним мне было спокойно. Он просто интересовался моим умом и готов был и сам делиться знаниями.

В общем странно это все было… Я ощущала себя мушкой, которую тянут за лапки в разные стороны. И ведь нигде никакой конкретики. А я?

Я пока не готова была слушать собственное сердце.

Весть о запуске мельницы облетела село быстро. На следующее утро я проснулась раньше всех, еще до первых петухов. Не спалось. В голове крутились шестеренки, жернова, водяные колеса… и страх, что что-то пойдет не так.

Когда я пришла к мельнице, там уже был Гаврила. Проверял все в последний раз.

— Переживаешь? — спросил он, заметив мое напряжение.

— Есть немного, — призналась я. — Столько труда вложено, столько надежд...

— Все будет хорошо, — он положил свою большую руку мне на плечо. Теплую, надежную, как и весь он сам был. — Мельница крепкая, как... — Гаврила замялся, подбирая сравнение, — как мои чувства к тебе, — закончил он тихо.

Я вздрогнула и посмотрела на него.

— Гаврила, я...

Но договорить не успела. К мельнице подъехала барская коляска. Я быстро отступила от кузнеца и поправила платок.

Из коляски вышли Александр Николаевич, Анна Павловна и Фридрих Карлович. За ними шел целый кортеж слуг. Барин был в парадном сюртуке, барыня — в нарядном платье с кружевами.

— Дарья, Гаврила, — кивнул нам барин. — Все готово к запуску?

— Все готово, барин, — ответила я, кланяясь.

— Превосходно, — Александр Николаевич осмотрелся. — Уже собирается народ. Это хорошо. Пусть все видят, что в нашем имении дела идут в гору.

Действительно, вокруг мельницы уже собирались крестьяне. Пришли и Марфа с Прохором — стояли в стороне, хмурые. И Виталина с Кузьмой — наоборот, сияющие от счастья. Пришел и отец Василий— батюшка наш, с кадилом и святой водой.

Анна Павловна выглядела особенно довольной. Она то и дело поглядывала на дорогу, словно кого-то ждала.

— Матушка, — заметил ее взгляды Александр Николаевич, — вы кого-то еще пригласили?

— Возможно, — уклончиво ответила она.

Барин нахмурился, но промолчал. А мне и вовсе не до того было. Я в последний раз проверяла механизм на целостность.

Через некоторое время, когда уже все было готово к запуску, со стороны дороги послышался цокот копыт. К мельнице приближался всадник на вороном коне. За ним следовали еще двое верховых и карета.

— Что это значит? — тихо, но с явным раздражением спросил Александр Николаевич у матери.

Я в тот момент как раз проходила мимо них, проверяя в последний раз водосток, и невольно услышала их разговор.

— Шаховской? — в голосе барина слышалось плохо скрываемое недовольство. — Матушка, зачем вы его позвали?

— Это я решаю, кого приглашать в наше имение, — холодно ответила Анна Павловна. — К тому же, пусть Дмитрий Павлович своими глазами увидит, как у нас дела идут. А то слишком уж заносчив стал в последнее время. И на приеме зазря языком чесал.

— Это не повод устраивать представление из важного для крестьян события, — почти прошипел Александр Николаевич. — И могли бы хотя бы предупредить меня.

— Тише, сын мой, — Анна Павловна похлопала своего великовозрастного сына по руке. — Для господина Шаховского мельница — это не просто хозяйственная постройка, а символ благосостояния. Пусть видит, что у нас все идет хорошо, что имение не разоряется.

Я сделала вид, что ничего не слышала, и поспешила к водяному колесу. Хотя сама еще пуще распереживалась. Этот Шаховский, даже не будучи мне знаком (единственная встреча в дверях не в счет) и без того попил немало моей крови. Уж сколько раз меня обвиняли в том, что я его шпионка?

И разве не он же сам хотел выкупить эти земли? Ждал разорения.

Знала ли об этом Анна Павловна? Может для того она его и позвала, чтобы, так сказать, носом ткнуть, что вовсе мы разоряться не собираемся, а напротив дела налаживаем.

Всадник остановился у мельницы. Я сразу узнала гостя — тот самый военный, что ворвался в кабинет барина в тот памятный день нашей первой встречи. Высокий, широкоплечий, с гусарскими усами, в темно-синем мундире с золотыми эполетами. Он спрыгнул с коня с удивительной для его комплекции легкостью и бросил поводья сопровождающему его слуге.

— Анна Павловна! — он расплылся в улыбке, поднося к губам руку барыни. — Ваше приглашение было столь неожиданным и... лестным.

— Дмитрий Павлович, — Анна Павловна кивнула с нарочитой приветливостью. — Рада, что вы смогли приехать. Мы сегодня запускаем новую мельницу.

— Шаховской, — сухо кивнул барин.

Шаховский едва заметно усмехнулся, обвел барина взором своим. С ног до головы, да с таким выражением, что мне захотелось в него чем-нибудь кинуть.

— Александр Николаевич. Все еще... хозяйничаете в имении? Не вернулись пока к своим прогрессивным друзьям в столице?

— Как видите, — барин выпрямился, плечи расправил. И говорил с этакой ленцой, словно присутсвие этого помещика его вовсе не волнует. — Занимаюсь делом. Восстанавливаю хозяйство после прошлогоднего урона.

— Похвально, похвально, — Шаховский обвел взглядом собравшихся крестьян и остановил взгляд на мельнице. — И, судя по всему, успешно? Говорят, ваша мельница будет одной из самых современных в уезде?

— Именно так, — ответил Александр Николаевич. — И крайне производительной.

— Любопытно, — Шаховский погладил усы. — У меня в имении, конечно, две мельницы, но лишней не бывает. Особенно если она действительно так хороша, как о ней говорят.

Барин поджал губы, но ничего не ответил, только головой качнул, этак нейтрально.

— Дарья! — вдруг позвал меня Александр Николаевич. — Подойди сюда.

Я подошла, низко поклонившись.

— Вот она, наша... умелица, — представил меня барин Шаховскому. Ну вот как чуяла я неладное. Сейчас они тут начнут… хозяйствами мериться. А я как часть того самого хозяйства у Александра Николаевича. Возьми, Дарья, распишись, еще тебе внимания окажут. — Крестьянка из нашей деревни, которая после болезни обрела удивительные способности к механике.

— А, — протянул Шаховский, бросив на меня тот же брезгливый взгляд, которым одарил при первой встрече, — это та самая девка, о которой в уезде судачат? — Он повернулся к Фридриху Карловичу. — Профессор, и вы верите в эти... чудеса?

— Это не чудеса, Дмитрий Павлович, — горячо ответил Фридрих Карлович. — Это феномен мозга человеческого! Дарья обладает инженерным умом, который проявился после болезни. В науке известны подобные случаи!

— Вот как? — Шаховский скептически усмехнулся и обратился ко мне. — И что же, ты, девка, действительно понимаешь, как устроена эта мельница?

Взгляды собравшихся обратились на меня. Барин смотрел выжидающе, Фридрих Карлович — с надеждой, Анна Павловна — внимательно и строго.

— Понимаю, барин, — ответила я, не поднимая глаз на него. Ох, не хотелось мне с ним взорами мериться.

— И уверена, что она заработает? — в голосе Шаховского звучала насмешка. Да такая неприкрытая, что я едва не вздрогнула. В груди сделалось горячо от волны гнева, что там подниматься стала.

И это меня его шпионкой называли?!

— Да, барин, — я позволила-таки себе поднять взгляд. Исподлобья. Вот вроде как голова и опущена по-крестьянски, но пусть видит в очах моих горящих все, что я думаю. — Все будет работать, как положено.

— Посмотрим, — протянул он и усмехнулся. — Хотелось бы увидеть это чудо инженерной мысли в действии.

— Вот сейчас и увидите, — твердо сказал Александр Николаевич. — Дарья, пора начинать.

Я поклонилась и отошла к механизмам. Народ уже собрался вокруг мельницы плотным кольцом, все шептались, переговаривались, глядя то на господ, то на мельницу, то на меня.

Я обошла мельницу с задней стороны. Тут был специальный затвор, который я поставила по типу предохранителя. Мало было стопоров внутри мельницы, я решила обезопасить все это дело дополнительно.

Я опустила рычаг, что торчал прямо из каменной стены, когда Александр Николаевич вдруг нагнал меня.

— Дарья, подожди, — позвал шепотом. Остальные-то все остались с той стороны мельницы. Гаврила с рабочими, так и вовсе внутри были.

Я остановилась, удивленная.

— Барин?

— Сбили меня с мысли всякие нежданные приезды, — натянуто рассмеялся он. — А я ведь сказать тебе кое-что хотел.

— Что же, барин?

— Все получится, — это были слова поддержки, которые были для него важны. Так важны, что он меня догнать решил. — Я знаю.

И вдруг он взял мою руку и слегка сжал ее. Всего на мгновение, но этого хватило, чтобы мое сердце забилось быстрее. Простой жест, но такой… значимый.

Все в нем было. И признание, и теплота, и надежда. Он полагался на меня. И это мне отзывалось. Не пренебрегал, оценил по достоинству.

— Не подведи, — повторил он то, что сказал накануне. И глаза его под темной челкой, сверкнули каким-то странно знакомым блеском. Только где же я его видеть могла?

— Все будет хорошо, барин, — ответила я… И решилась его руку, мою сжимавшую, накрыть своей второй ладошкой. Пару мгновений мы еще смотрели друг на друга, а после он отпустил мою руку и кивнул.

Мы разошлись в разные стороны. Но теперь внутри меня такая уверенность преисполнилась. Я просто не могла подвести своего барина.

Я поспешила к водосточному желобу. Открыла заслонку, чтобы вода могла проходить свободно, когда колесо начнет крутиться.

Батюшка окропил мельницу святой водой, прочитал молитву. Наступил торжественный момент.

— Приступайте, — кивнул мне Александр Николаевич.

Я дала знак Гавриле и еще двум крестьянам, которые подняли заслонку водосборника. Вода хлынула по желобу, ударила в водяное колесо. Раздался скрип, и колесо медленно, но верно начало поворачиваться. С каждой секундой оно набирало скорость. Внутри мельницы послышался шум шестеренок, передающих движение жерновам.

Все мы замерли, даже дыхание затаили. Сердце мое в груди бухало, как на первом в жизни экзамене.

Колесо вертелось все быстрее, механизм набирал скорость. Послышался шелест жерновов, что стали перемалывать зерно.

— Заработало! — воскликнул кто-то из крестьян.

— Слава тебе, Господи! — перекрестилась Агафья.

Возгласы радости прокатились по толпе. Виталина и Кузьма обнимались, Гаврила улыбался во весь рот, даже угрюмый Прохор выглядел довольным.

Я перевела дух и посмотрела на господ. Александр Николаевич смотрел на меня с нескрываемым облегчением и гордостью, Фридрих Карлович радостно хлопал в ладоши, Анна Павловна довольно улыбалась. Шаховской, хотя и пытался сохранить равнодушие, выглядел впечатленным.

— Что ж, — произнес он своим этим тоном, обращаясь к Александру Николаевичу, — похоже, ваше имение действительно... на подъеме. Не представляю, где вы нашли средства на все эти улучшения.

— Хорошее управление, Дмитрий Павлович, — с достоинством ответил барин. — И забота о крестьянах, которые отвечают трудом.

Шаховской хмыкнул, явно не разделяя мнение Александра Николаевича.

— А эта девка, — он кивнул в мою сторону, — и впрямь умелица. Не отдадите ее мне? Я бы хорошо заплатил.

У меня внутри все похолодело. Отдать? Меня? Как вещь?

Александр Николаевич едва заметно напрягся. Кинул в мою сторону быстрый взгляд.

— Боюсь, Дарья не продается и не передается, Дмитрий Павлович. Она ценная часть нашего имения.

— Все имеет свою цену, Александр Николаевич, — усмехнулся Шаховский. — Иногда это просто вопрос времени.

Барин сдержанно кивнул, но я заметила, как желваки заходили на его скулах.

А желание что-то швырануть в Шаховского внутри меня крепло и стремительно разрасталось.

Тем временем народ стал заходить в мельницу, осматривать ее, трогать механизмы. Гаврила и еще несколько мужиков начали засыпать первое зерно в жернова.

— А ты, девка, — Шаховской вдруг обратился напрямую ко мне, — довольна своей службой у Строгановых? Или, может, хочешь перейти на службу к настоящему хозяину?

У меня кровь отхлынула от лица. За что мне все это? Господи, помилуй! Ответить неправильно — и барин рассердится, но и Шаховского злить страшно. Хотя сильно хотелось его на место поставить.

— Мне грех жаловаться, ваша милость, — ответила я, опустив глаза. — Барин справедливый, и я здесь рождена.

— Справедливый, значит, — хмыкнул Шаховской и повернулся к Александру Николаевичу. — Вот как вас крестьяне характеризуют. А я думал, что после ваших... идей в столице, вы будете всех на волю отпускать.

— Я стараюсь обращаться с ними по-человечески, — холодно ответил барин. — И этого достаточно.

Шаховской лишь покачал головой:

— Посмотрим, надолго ли вас хватит в роли помещика. Или снова сбежите, оставив имение на матушку?

— Дмитрий Павлович, — вмешалась Анна Павловна, — позвольте пригласить вас отобедать с нами? После такого важного события стоит отметить успех.

— С удовольствием, дорогая Анна Павловна, — улыбнулся Шаховский. — Всегда рад провести время в вашем изысканном обществе.

Они направились к экипажам. Фридрих Карлович замешкался, еще раз восхищенно оглядывая мельницу, и поспешил за ними. Александр Николаевич задержался на мгновение.

— Дарья, — сказал он негромко, так, что никто кроме меня не услышал, — ты справилась. Я... горжусь тобой. Поговорим вечером.

И с этими словами он зашагал к коляске, где его уже ждали.

А я осталась стоять возле мельницы, ошеломленная всем произошедшим. Тревога от слов Шаховского все еще копошилась внутри, но радость от успеха и от одобрения барина перевешивала. Или дело было не только в одобрении? Что означал тот его взгляд, пожатие руки?

Гаврила подошел ко мне, заглянул мне в лицо, отрывая мой взор от уезжающих господ.

— Ты в порядке?

— Да, — кивнула я. — Просто... слишком много всего за раз.

— Кажется, я неправ был.

Тут я встрепенулась и таки обратила на него внимание по-настоящему.

— В чем?

— Когда говорил о том, что ты Шаховскому служишь, — усмехнулся он невесело. — После всей этой работы, — он кивнул на мельницу, — и того, как он с тобою обращается… Ты прости меня за те слова.

— Все в порядке Гаврила, — я тронула его повыше локтя, одарив теплым взглядом. Вот ведь… волнуется. А я уж и не думала о том почти. В том плане, что не обижалась на Гаврилу за подозрения. — Пойдем лучше, проверим, как жернова работают.

Мельница работала исправно, мерно вращалось водяное колесо, скрипели шестеренки, сыпалась первая мука из жерновов. Мое детище, мое создание. Но вместо чистой радости от успеха, я чувствовала смутную тревогу. Словно запуск мельницы запустил и какой-то другой, непредсказуемый механизм событий, который теперь будет крутиться, подобно жерновам, перемалывая мою судьбу.

Впрочем, несмотря на мое внутреннее беспокойство, дела сегодняшнего дня закрутили меня целиком и полностью.

Конечно, мы запустили мельницу, но мало было просто позволить жерновам крутиться. Требовалось как следует отладить механизмы. Смазать еще, где надобно. Сами жернова настроить, чтобы грубость помола отрегулировать. Мука-то тоже разная может выходить. В общем забот еще полон был рот.

В прачечную я сегодня уже не собиралась, но зато старшая, Матрена, сама ко мне заявилась после обеда.

— Таки сладила, — похвалила она меня, разглядывая, как крутится водяное колесо.

Мы присели на скамеечку, что работники уже давно смастерили у самого бережка, заприметив, что мне нравится в этом местечке сидеть. А что? Отсюда и речка с ее изгибом далеким видна, деревья по берегу вон как красиво склоняются. И саму мельницу видать, да не впритык, что голову задирать надобно, а целиком, во всей красе.

— Да, как видите, — кивнула я довольно. И как же кстати она пришла! Ведь я хотела с ней еще кой-какие свои задумки обсудить, прежде чем в жизнь их обличать.

О том мы с ней разговоры и повели. Я рассказала ей о стиральных машинах, и какой прогресс хочу привести в имение. Бочки с ручкой станут первой ступенью. После можно установить и такой механизм, чтобы кого-то в него впрягать небольшого. Ишака, быть может.

Матрена все это слушала с вниманием. И кивала. Серьезно так, обстоятельно.

— Выжималка твоя изрядно облегчила труд, это я уже вижу. Мельница тоже показала, что ты свое дело знаешь. Так что коли решишь прачечную по своему разумению перестраивать, можешь рассчитывать на мою поддержку. Только вот…

И замолчала на полуслове, вдаль глядя.

— Только что? — подтолкнула я ее продолжать.

— Не боишься? — и поглядела на меня. Прямо так, точно силясь этим взглядом предостеречь от всего и сразу.

Я улыбнулась, но без веселья. Вздохнула.

— Боязно, конечно, — призналась ей, взор свой на мельницу устремляя. — Да только и молчать не по мне, когда вижу, как и чего можно улучшить, чтобы людям проще жилось.

— Разве ж проще — всегда лучше?

— Не всегда, Матрена Кузьминична, но в том, что работы касается, такой, за которой спину гнуть приходится, да руки жечь щелоком, тут, пожалуй, что и за благо.

— Ой, Даренка, — покачала она головой. — Сколько лет в селе я живу, а такую девку, как ты, не припомню. Словно не там ты живешь. Тебе бы в город, на фабрику какую, где таланту твоему верное назначение бы дали.

— Скажете тоже, — отмахнулась я.

А у самой чутка защемило. Была в ее словах правда. Но и здесь мне работы вдосталь будет. Только бы не мешал никто.

Мы посидели еще немного, о том о сем разговаривая, да засобиралась старшая обратно. Я же вернулась к мельнице и тоже взялась дальше за дело.

К вечеру уж совсем рук не чуяла. Жернова настраивать это дело такое… мужики-то меня гнали, чтобы сама там ничего не ворочала, а только им указывала, оберегали, стало быть, но мне всегда как-то проще самой было такое сделать, чем объяснять, что сдвинуть надо вот ровнехонько на десяток сантиметров вправо…

В общем, когда пришла пора отправляться к барскому дому, а Александр Николаевич через Семена Терентьевича мне даже напомнить удосужился, что ждет меня вечером… Вид у меня был растрепанный и запыхавшийся.

— Мне бы хоть домой забежать, Семен Терентьевич?

Тот согласился, и я уж засобиралась в сторону дома, когда Гаврила меня перехватил.

— К барину пойдешь? — спросил как-то странно, на меня не глядя.

— Да, он поговорить хотел про мельницу. Теперь уж, когда она работает.

— Ясно, — и молчит, хмурится, бороду чешет.

— Гаврила? — я его за руку тронула, чтобы на меня поглядел. — Ты чего?

— А Семен Терентьевич с тобой пойдет? — да что за вопросы такие странные?

— Так наверное, — я все силилась сообразить, к чему он клонит. — Хочешь, и ты пошли с нами? Ты все ж тоже ключевую роль в работах…

Но он головой мотнул, когда я еще не договорила.

— Ежели не поздно ты воротишься, зайди в кузню? — сказал и, ответа моего не дождавшись, ушел восвояси.

Я поглядела ему вслед, немного растерявшись.

— Дарья! Ты здесь еще? — вопросил мне Семен Терентьевич, и я тотчас засобиралась в сторону дома.

Уж в избе, приводя себя в порядок, я нашла время задуматься.

Могли ли вопросы эти быть отражением Гаврилиной… ревности? Ох, даже головой потрясла. Да с чего бы ему ревновать меня? Да и к кому? К барину? Каждый ведь на селе понимает, что крепостной с барской особой разве что на сеновале полежать. А мне такое не надобно. И хотелось бы верить, что Гаврила меня уже изучил настолько, чтобы этот факт простой в его голове имелся.

В общем как мне мысль в голову закралась, так я ее и вытряхнула оттуда. И по большому счету, я ведь ничего ему не обещала, так какая тут ревность может быть? Да и барина он уважает. Не подумает же, что тот на меня какие-то виды имеет кроме корыстно-барских, во благо села, так сказать.

Или подумает?

Ох, что-то все чем дальше, тем на сердце мне неспокойнее делается.

Как до имения дошла, и сама не вспомню, ноги сами донесли, пока в голове это все перекручивала. Пожалуй, что новую выжималку было бы проще соорудить, чем во всем этом разобраться. Кто к кому что чувствует, чего от кого кому надобно… В делах сердечных я всегда была слегка простовата.

У заднего хода дома меня ждал Семен Терентьевич.

— Ну, наконец-то, идем, — кивнул он, за собой в дом приглашая. И даже дверь придержал при входе.

Мы поднялись на второй этаж по лестнице для слуг.

— Господин Шаховский все еще изволят с Анной Павловной сидеть в большой гостиной, слушают, как Наталья Николавна этюды играет на клавесине, — сообщил он мне вдруг.

Я покосилась на него. Это мне зачем такая информация? Я с господином Шаховским, как и с маменькой барина, никаких дел иметь не собиралась.

— Постарайся уйти раньше, чем они закончат, — тише, словно неразумной, объяснил Семен Терентьевич на мой непонятливый взгляд.

— Ох, — поняла я, — конечно. Спасибо, что предупредили.

— Шаховскому на глаза лучше вовсе не попадайся, — дополнил приказчик. Тут уж мне объяснять было не надобно.

Мы оказались возле кабинета барина и, после короткого стука и его дозволения, вошли внутрь.

— Александр Николаевич, вы велели Дарью привести, — поклонился приказчик привычно. Я за ним.

— Ах, Дарья, — барин оторвался от подписи бумаги, что перед ним на столе лежала, — да, спасибо Семен.

Я прошла внутрь, остановилась чуть сбоку от стола. Александр Николаевич же глядел на приказчика, который встал рядом со мной.

— Ты что-то хотел, Семен? — уточнил у него барин.

Семен Терентьевич поглядел сперва на него, после на меня покосился.

— Ты можешь быть свободен, — дополнил барин.

Приказчик с ним не спорил, поклонился еще разок и вышел из кабинета. А барский взор обратился ко мне.

Барин отложил перо и долго смотрел на меня, словно в раздумьях. Стол разделял нас, но отчего-то мне казалось, будто между нами всего ладонь расстояния. Точно воздух сгустился и окутал нас обоих. Странное дело.

— Садись, Дарья, — он указал на стул напротив. — Ты, верно, устала сегодня.

Я нерешительно опустилась на краешек стула, выпрямив спину и сложив руки на коленях, как учила меня Виталина — “чтобы при господах прилично сидеть”. Еще, конечно, требовалось голову опустить и на барина не глядеть вот так прямо, но уж это я себя не смогла заставить. Тем более, что мы с ним в работе уже столько раз общались, что я про себя удивлялась, как до сих пор ни разу на “ты” к нему не обратилась.

Александр Николаевич усмехнулся, заметив мою напряженность.

— Ты словно на иголках сидишь, Дарья. Будто я хоть раз тебя чем обидел. — отметил он.

— Простите, барин. — Я улыбнулась невольно. И заставила себя чуть расслабиться.

— Не за что тебе извинений просить, — и он улыбкой ответил. И смотрит ведь так пристально, все по моему лицу подмечает. А мне почему-то краснеть от того захотелось. — Я позвал тебя, чтобы поблагодарить. Честно говоря, когда я тебе эту работу поручал, никак не ожидал, что ты вовсе возьмешься. А ты возьми да согласись. А как чертить начала в тот раз, мне и вовсе не по себе сделалось. Едва не присел там же, где и стоял.

— Вам? — Я пыталась вспомнить тот первый четреж, и что-то не припоминалось, чтобы Александр Николаевич хоть как-то выказал настолько большое удивление. Похоже, эмоции он прекрасно скрывать умеет.

— Неожиданно это было, уж поверь, — он откинулся на спинку кресла и ослабил шейный платок. — А после и вовсе так завертелось, что я и теперь не знаю, что о тебе думать.

“А не надо обо мне ничего думать”, — едва не сорвалось с языка. Но в то же время польстило внезапно.

— Твоя работа с мельницей превзошла все мои ожидания.

— Рада стараться, барин, — ответила я, как полагается.

— Оставь, — он махнул рукой. — Мы одни, можешь говорить свободнее.

Но меня эта фраза только сильнее разбередила. Он смотрел на меня внимательно, без положенной строгости, что обычно проявлялась в нем при людях. В глубине его темных глаз читался... интерес? Или иное чувство?

— Мельница твоей работы восхитила даже Шаховского, хоть он и пытался скрыть это, — продолжил барин. — А для него признать чужой успех — дело неслыханное.

— Мне показалось, он не особо дружелюбно настроен к вашему имению, — осмелилась заметить я. Этот вопрос тоже терзал меня, и раз уж пришлось к слову, хотелось бы из первого источника все прояснить да сложить картину яснее.

Александр Николаевич помрачнел немного. Подхватил карандаш со стола, покрутил его в пальцах.

— У нас с Дмитрием Павловичем, — начал все же, но как бы нехотя, — давние... разногласия. Особенно обострившиеся после смерти отца.

Он встал из-за стола, подошел к графину на боковом столике, налил себе бокал. Затем, помедлив мгновение, налил второй и протянул мне.

— Выпей. Это хорошее бургундское. За успех мельницы.

Я растерялась. Барин предлагает мне бокал? Из своих рук? Это было так... по-человечески. Словно я не крепостная, а гостья в его доме.

— Спасибо, барин, — я осторожно взяла бокал, силясь скрыть внезапную дрожь в кончиках пальцев.

Он вернулся в кресло, отпил из своего бокала и посмотрел на меня с какой-то новой задумчивостью.

— Один из хороших друзей нашей семьи написал мне довольно тревожное письмо из Петербурга. Он беспокоился, что маменька не закрывает кредитные линии в швейных мастерских. Словно специально тянет. В свете уже об этом поползли слухи. Мне пришлось вернуться в имение, чтобы проверить. И здесь дела были куда хуже, чем я ожидал. — Он отпил еще немного, задумчиво глядя в пространство перед собой, точно вспоминал те события. — После смерти отца маменька уверяла, что сумеет управлять хозяйством сама, но... — он вздохнул. — У нее свои представления о том, как следует вести дела. Больше внимания балам и новым платьям, чем счетным книгам.

Я осторожно попробовала напиток. Тот оказалось сладковатым, с кисловатым виноградным послевкусием. Непривычно, но приятно. Что же до дел Анны Павловны… Теперь мне стало понятно, отчего имение было в упадке. Женская рука пришлась не к месту.

— Имение было на грани разорения, — продолжал барин. — Шаховской давно мечтает присоединить наши земли к своим. Он уже предлагал выкупить часть, а затем, я уверен, забрал бы и остальное. Но я не мог этого допустить. Это земли моей семьи. И пусть раньше я больше увлекался своими изысканиями… Но род Строгановых уже не первое поколение живет здесь и, надеюсь, так оно будет и дальше. По крайней мере я сделаю все для этого возможное. И это уже не говоря о том, сколько людей зависят от нас. Передавать бразды правления Дмитрию Павловичу…

Он качнул головой, словно ему даже мысль об этом претила. И я в том могла его понять.

— Вы поступили правильно, вернувшись, — я попыталась его немного приободрить.

— Правильно? — Александр Николаевич горько усмехнулся и вернул свой взгляд из пустоты перед собой на меня. — Возможно. Но это заставило меня отказаться от собственных планов, от научной работы. От путешествий, которые я готовил...

— Путешествий? — невольно заинтересовалась я.

Он посмотрел на меня с легкой улыбкой.

— Да. В Южную Америку, изучать местные образцы флоры. Профессор Фридрих привил мне любовь к естественным наукам. У меня даже была договоренность с одной экспедицией...

Александр Николаевич подошел к полкам с книгами, достал одну и протянул мне. Я отставила бокал на стол и взяла книгу. Это был атлас с изображениями экзотических растений и животных.

— Вот, посмотри. Разве это не чудо? Другой мир, другая жизнь. Мы могли бы познакомиться с местными коренными народами, познать их ценности, взглянуть на этот мир совершенно с иной стороны. А сколько чудес найти… Говорят, в тех лесах множество целебных растений.

Я перелистывала страницы не без интереса. Яркие картинки изображали заграничных животных. Огромные анаконды, пятнистые ягуары с хищными мордами и огромными клыками, маленькие цветные колибри… А еще растения: пестрые цветы невообразимых размеров, причудливые деревья, а еще… джунгли амазонии. Представляю, сколько интересного можно было бы найти в тех местах.

Не все картинки выглядели реалистично. Какие-то животные вовсе казались мне карикатурными, но в тех временах, где я жила теперь, даже такое изображение, наверняка считалось большой ценностью.

— Потрясающе, — прошептала я, представляя, сколько всего еще не открыто в эти годы.

— Тебе нравится? — в голосе барина вдруг зазвучало нечто иное, почти возвышенное. точно он прямо сейчас был готов сорваться с месту навстречу всему этому неизведанному миру.

Мне даже стало жаль его, а еще… Еще это так странно перекликалось с тем, что порой поднималось у меня в душе. Точно птица в клетке.

— Ты бы хотела увидеть такие места?

Я подняла глаза и встретила его взгляд. Сейчас, когда он говорил об этом, Александр преобразился. Мы смотрели друг на друга, как два воодушевленных энтузиаста, любопытных до этого мира. Именно сейчас, в эту самую секунду, я поняла, чем так привлек меня наш барин… и уж можно было не отрицать, что привлек, хоть бы с собою быть честной.

Он был открыт этому миру, как и я сама. Хотел изучить его, познать больше, увидеть, услышать. Я и сама всегда ощущала в себе эту тягу. Мне мало было простой жизни. Мало было сидеть на месте. Нужно было что-то делать, расширять горизонты, придумывать, совершенствовать.

Наверное именно по этой причине я и занималась здесь теперь всеми этими прогрессорскими делами.

— Если бы то было возможно... — начала я мечтательно, но… тут же одернула себя. Снова провела ладонью по странице книге. Буквы чуть выделялись на шероховатой бумаге. — Но это ведь невозможно, барин.

— Почему? — он опустился на стул рядом, подался вперед, ловя мой взгляд. — В мире, где крепостная девушка может придумать мельницу лучше инженеров, разве может быть что-то невозможное?

— То мельница, — я покачала головой, а у самой в груди что-то натягивалось, сжимало горло. — А люди... люди сложнее устроены. Есть законы, обычаи, места, которые каждому определены.

— А если бы не было? — он еще ближе придвинулся. Еще немного и мог бы моих рук коснуться. — Если бы можно было уехать туда, где никто не знает твоего происхождения, где нет этих правил?

Во мне все оборвалось. Я смотрела на него и боялась поверить в то, что слышу. Он предлагает мне сбежать отсюда вместе с ним? В Южную Америку?

А дальше..? Всю жизнь в бегах?

— Это все мечты, Александр Николаевич, — я едва сумела вымолвить эту жестокую фразу.

Он был мечтателем, молодым человеком, устремленным в светлое будущее, где нет преград, где все возможно. Понимал ли, какие трудности будут на таком пути?

Наверняка должен понимать… Но неужели его стремление вот так сорваться вместе со мной в неизвестность была сильнее?

— Красивые, но несбыточные, — продолжила я. — Если вы уедете, что станется с имением? С людьми? Шаховский не упустит своего, а он, говорят, жестокий хозяин. Я не могу даже представить, как будут страдать люди под его властью.

Барин долго смотрел на меня. Смотрел, и я сама видела, как гаснет в его взоре тот огонь, что только-только разжегся. От того мне самой было больно и горько. Сердце болезненно сжималось от понимания, что я по доброй воле отказываюсь… от чего? Ответ нашелся сразу — от жизни полной ярких впечатлений. От путешествий в неизведанные края, возможно туда, где вовсе еще не ступала нога человека. Отказываюсь от… него.

— Ты права, Дарья, — он наконец кивнул и с тем поник окончательно. Опустились плечи, взор вовсе потух. Ох, Александр…

Как же захотелось мне его обнять в сей момент. Утешить. Сказать, что можно ведь найти золотую середину. В конце концов привести дела в порядок и найти хорошего проверенного и уезжать в экспедицию, например, на пару месяцев в год хотя бы.

Только вот… в такую картину мое пребывание в эти экспедиции не вписывалось. Невозможно представить, что барин повезет с собой крепостную. Это сразу пойдет в свете слухами о нравственной распущенности и еще невесть о чем. А как при том люди станут смотреть на меня?

Мы сидели совсем рядом, довольно было лишь чуть сдвинуться, и мы бы коснулись друг друга. Но вместе с тем мы были невозможно далеки друг от друга. Точно меж нами лежала широчайшая пропасть.

— Я часто забываю, что ответственен не только за себя, — с горечью произнес Александр Николаевич. — Но иногда... иногда так хочется просто быть человеком, а не помещиком. Ты понимаешь?

— Понимаю, — отозвалась я тихо. Кому, как не крепостной прачке это понять. Особенно, когда я сама знала, что такое быть свободным человеком. — Каждому хочется быть свободным.

Между нами повисло молчание, наполненное невысказанными словами и мыслями. Излишними надеждами и несбыточными мечтами.

— Иногда мне кажется, что этот мир слишком сильно печется о людском положении, — усмехнулся он.

— Возможно, когда-то это изменится, — хотелось бы мне рассказать ему, что в будущем станет проще. Если бы он попал в мое время, возможно, сейчас нам не пришлось держать себя в руках. И мы смогли бы попробовать вдвоем шагнуть навстречу этому миру.

А мне ведь и правда было любопытно, что из этого могло выйти. Только вот… мы не в том времени.

Александр Николаевич поднялся с места, пересел обратно в свое кресло.

— Что же, пришлось время поговорить о твоей награде за работу, — с каким-то уж слишком наигранным энтузиазмом он перевел тему разговора.

Я поглядела на него с тоской, едва сама с собой совладала, узнавая в этом его поведении его обычную манеру. С ужасающей ясностью дошло до моего разума, как много он играл. Роль помещика была ему чужда. Но он старался. Старался так тщательно, что только теперь, когда я увидела иную его сторону, мне стало все понятно. Благочестивый барин — лишь маска. А сам Александ — авантюрист и странник.

Но я улыбнулась. Пусть бы и одними губами. Подхватила эту его перемену. Сама отложила книгу, закрыв ее. Выпрямила спину и снова сложила руки на коленях.

— Коли позволите, Александр Николаевич, есть несколько просьб, кои хотела бы вам озвучить.

— Конечно, — он кивнул и даже взял лист с карандашом, приготовился записывать. — Проси, что считаешь нужным.

— Виталине и Кузьме трудно сейчас обустраивать новую избу. Может быть, вы могли бы... — я замялась, не зная, как правильно сформулировать.

— Помочь им? — он улыбнулся. — Я уже распорядился выделить им корову и несколько кур. И плотник смастерит им кой-какую мебель. Ежели что еще конкретное надобно будет, я уже попросил Семена за ними приглядеть.

Я от неожиданности бровки вздернула. Вот так барин! Это он еще говорит, что не на своем месте! А как же тогда его вот эта природная легкость, с коей он все про всех знает в селе? Обо всех заботится ведь.

— И еще, — осмелилась я продолжить, — я сама живу в ветхой избушке, а с таким количеством работы мне бы...

— Тебе нужно жилье получше, — закончил он за меня. — Это справедливо. Выбери любую свободную избу в селе, я распоряжусь, чтобы ее отремонтировали для тебя.

Я не ожидала такой щедрости.

— Благодарю вас, барин. Но я бы хотела обсудить с вами нашу дальнейшую работу.

— Дальнейшую? — кажется на этом он снова воспрял духом. — Рассказывай.

И я начала объяснять принцип работы простейших стиральных машин — с рычагом, бочкой, зубчатыми колесами внутри. Говорила о том, как это облегчит труд прачек, сохранит их здоровье, сделает работу быстрее и качественнее. А еще можно было бы после и прачечную открыть в городе рядом, чтобы и нет.

Насущные разговоры нас обоих отвлекли от душевных терзаний.

Барин слушал внимательно, с растущим интересом. Когда я закончила, он молча встал, подошел к окну и долго смотрел в темноту.

— Откуда у тебя такие мысли, Дарья? — спросил он, не оборачиваясь. Скорее просто вслух размышлял.

— Я... не знаю, барин, — ответила я осторожно. — Они просто приходят в голову.

Он обернулся, хотел что-то сказать, но только сжал губы. Вздохнул и вернулся на место.

— Идеи твои мне нравятся, но кажется мне, нужно их обсудить и с более практичной стороны.

Я вопросительно глянула.

— Ты отрабатываешь барщину в прачечной и от нее я просто так освободить не могу. Разве что…

Он взял со стола бумаги, которые дописывал, когда я пришла. Листа здесь оказалось два.

— Вот, погляди.

Он протянул мне их. Я взяла и принялась читать. И чем дальше, тем пуще раскрывались мои очи.

— Александр Николаевич… разве так можно?

Я подняла на него ошарашенный взгляд. По всему выходило, что барин переводит меня с барщины на оброк. Значит, я не должна больше работать в прачечной, а должна платить монетой. Восемь рублей в год. Сумма совершенно не великая для этих мест.

В тот же момент Александр Николаевич лично, не в качестве помещика, а как частное лицо, нанимал меня на изыскательные работы с оплатой семь рублей в месяц.

И похоже, что бумаги были составлены по всем правилам, с подписями и печатями.

— А почему же нельзя? На что тебе тратить время на ручной труд, когда голова твоя может куда больше пользы принести поместью и всем окружным землям?

Я уже задумывалась над тем, как стану жить, когда у меня закончатся запасы и те гроши, что сохранились от прежней Дарьи. Остальные-то крестьяне, кто зерно продавал, кто ткани, кто скотину держал. И у всех свои наделы земли имелись, чтобы на зиму запасы устроить. Я же за всеми своими делами совершенно не успевала толком даже об этом поразмыслить. И коли бы не Александр Николаевич, то вполне могла к зиме стать как та стрекоза, которая все лето пропела и оглянуться не успела.

— Спасибо… — голос слушаться не желал, когда понимание на меня снизошло, как он меня всем этим договором выручил. Едва сумела с собой совладать.

— Ты, теперь, главное, не подведи. Опробуем твои машины в нашей прачечной, а после, быть может и правда в город поедем, там дело заведем.

Я улыбнулась, кивнула смело и улыбнулась ему.

— Не подведу, барин.

— И коли не против ты будешь, я бы хотел показать тебе потом кое-какие бумаги по делам имения. Послушать, что ты о том думаешь. Что скажешь?

Чем дальше, тем интереснее его предложения становились.

— А… Анна Павловна не против будет такого моего участия? — намекнула ему осторожно.

— Анна Павловна скоро снова вернется в Петербург. Да и в любом случае, все дела я теперь держу в своих руках, об этом не беспокойся.

Происходящее выглядело очень благостно. Мне даже задышалось легче.

— Ох, Александр Николаевич, спасибо вам большое, даже и не знаю, как мне теперь…

— Не задумывайся об этом. Ты уже помогла с мельницей. Даже думать не хочу, сколько времени это все бы заняло, если бы я искал мастеров.

Мы оба замолчали, переваривая все последние события и то, что мы друг перед другом открыли. Сегодняшний день нес за собой большие перемены для нас обоих. И, хотелось бы надеяться, что ничем дурным то не обернется.

— Ты, пожалуй права, Дарья. Сейчас в первую очередь надобно восстановить дела поместья и уберечь его от разорения. А дальше…

А дальше посмотрим — поняла я его недосказанность. Может и станется, что жизнь как иначе повернется.

К тому же не могла я не думать теперь еще и том, как расскажу Гавриле о своем новом статусе. Что теперь не прачка я, а барская работница по сельским изысканиям, как он указал в бумаге. Видать, специально для меня должность придумал. Чтобы и внимания не привлекло (не называть же меня инженером на официальной бумаге), и суть отражало.

Как на это Гаврила отреагирует?

Почему-то невольно сравнивала я его с Александром. Восхитится ли он моими успехами? Порадуется ли? Наверняка ведь!

Только вот… хорошо ли, что я о двоих сразу думаю?

— Ох, Александр Николаевич, — я вдруг опомнилась. — Я еще кой-что забыла.

— Говори, — подтолкнул он.

— Семен Терентьевич. Он мне тоже очень помогал. Коли б не его вмешательства и рассудительность, не дошла бы я до вас со своими идеями.

— Ох, Дарья, — барин тихо рассмеялся. — Ни о ком не забыла больше?

Я зарделась и улыбку спрятала, голову опуская.

— Понял тебя, поговорю с Семеном. Еще что-нибудь? — а сам глазами сверкает. Ждет, насколько моей наглости хватит. Но я головой мотнула.

— Нет, барин, все на этом. — Я поглядела на бумаги у себя в руках. — И спасибо вам еще раз.

— Подпись твоя надобна, коли согласна, — он указал, где расписаться. — И одну бумагу себе забирай. Вторая у меня будет. На всякий случай.

На том мы на этот вечер закончили. Я уже засобиралась уходить, когда барин поднялся со своего места. Догнал меня, опередил немного и уже положил руку на ручку дверную, вроде как дверь собрался мне открыть, чем снова смутил немало.

Но вдруг замешкался. Дверь не открыл, ко мне обернулся, преграждая выход.

— Дарья, — глаза его снова теплом полыхнули. И как-то опять вдруг оказалось, что больно близко мы стоим.

— Да, барин? — выдохнула я. Да что же это делается с моим сердцем и разумом?

Наши взгляды встретились. В его было столько всего — невысказанные слова, сдерживаемые чувства, какая-то глубокая тоска. Рука моя сама собой к нему потянулась, желая коснуться. Но в последний момент сжала пальцы и к своей груди прижала. Порывы эти губительны.

Только вот Александр Николаевич, похоже, меньшим контролем отличался, нежели я. Взгляд его опустился к моим губам. И это заставило меня замереть напуганным зайцем. Решится? Позволит ли себе?

Мы замерли в этом мгновении, на границе дозволенного, оба понимая, что следующий шаг изменит все. Его дыхание уже чуялось на моих губах…

Его рука поднялась медленно, неспешно. Он будто бы и сам внутри себя ощущал сопротивление.

Теплые пальцы осторожно коснулись моей щеки, едва ощутимо, но так это было… тяжеловесно. Словно что-то запретное трогало меня, оседало на душу тяжелой печатью, грузом неимоверным.

Наверное, так оно и было. Запретное чувство. Неправильное. Слишком многое лежало между нами. А я сама никогда не соглашусь на роль лишь любовницы. Да только в этот момент все мысли мои из головы выпростало. Я подалась навстречу этому прикосновению. Потому что тянуло. Потому что не могла иначе. Это будто в глубине где-то было заложено и сильнее всего прочего.

— Дарья, — произнес он тихо, выдохнул. И столько мучения в моем имени прозвучало, словно само оно его ножом острым резало. — Я столько раз пытался... удержаться. Забыть. — И зубы сжимает. Лбом к моему прижался, будто бы ему в этом мире опоры не хватало. — Не думать о тебе. Но не могу боле.

Его большой палец нежно обвел контур моих губ. Легкий жест, едва ощутимый, но жар, который от того по телу моему пролился волной было ни с чем не спутать. Страсть глубокая, откровенная и вместе с тем порочная, вот что это было. И выжигала она нас обоих медленно и одинаково мучительно.

Сильнее разума и приличий захватывало нас обоих, затягивало, как водоворот. Где это видано, чтобы я настолько разум свой теряла? Почему именно с ним у меня такое происходит?

— Александр Николаевич, — позвала его по имени, а сама и не знаю, что дальше говорить.

Стою только, глаза жмурю, чую руку его на лице своем, дыхание горячее то на щеке, то на губах жжется.

— Просто Александр, — прошептал он, склоняясь ко мне. — Здесь и сейчас — просто Александр.

Я зажмурилась крепче. На глазах невольно слезы навернулись. Ообъяснить бы себе самой откуда те взялись, окаянные.

Тепло мужского тела меня точно гипнозом захватило. Запах его — тонкий аромат одеколона, смешанный с чем-то неуловимо его собственным.

Понимала я, что надобно отстраниться. Не позволить ни себе, ни ему, но сил на это недоставало.

Внезапно тяжелая дверь кабинета распахнулась без всякого стука, будто судьба сама решила вмешаться. Благо мы чуть в стороне от нее стояли.

Я вся обмерла, пока поворачивалась. А ну как станется сейчас, что там барыня собственной персоной?

Мы отпрянули. Вернее даже я скорее. Александр так и застыл с рукой, поднятой в воздухе и со взором хмельным.

Но на пороге возник Фридрих Карлович, слава Богу, в руках его была какая-то бумага. Увидев нас, он застыл. Быстрый взор коий он перевел с Александра Николаевича на меня и обратно дал понимание — от него наша сцена не укрылась. Глаза его расширились от неловкости и заблестели.

— Александр Николаевич, прошу прощения за... вторжение, — пробормотал он, отводя взгляд. — Я не думал, что у вас посетители в столь поздний час. Письмо из Петербурга пришло, весьма срочное.

Барин понурился, руку опустил, шаг назад сделал, и чувство притом возникло, словно между нами пропасть разверзлась.

Жаркий румянец помимо воли залил мои щеки, дыхание и вовсе перехватило от смущения.

Правду сказать, сама не знала, от чего больше — от того, что едва не случилось, или от того, что нас прервали.

— Конечно, Фридрих Карлович, — голос Александра Николаевича прозвучал по странному низко, с едва слышимой хрипотцой. Он прокашлялся и заговорил уже тверже. — Мы с Дарьей как раз завершили обсуждение ее новых обязанностей в имении.

В эту самую минуту из-за плеча Фридриха Карловича показалась Анна Павловна. Я не слышала ее шагов — двигалась она всегда тихо, точно партизанка обученная.

На лице ее застыла вежливая улыбка, но взгляд, скользнувший от сына ко мне, был полон подозрения и плохо скрываемого неудовольствия.

— Сашенька, вот ты где, — она вплыла в комнату, шурша платьем. — Я ищу тебя повсюду. Ужин давно остыл, а ты все работаешь, — ее взор остановился на мне, оценивая мой пылающий лик.

Ох, как это все скверно! Благо хоть, что Фридрих Карлович первым появился в дверях и своею фигурой закрыл нас от зоркого взора бариновой матушки.

— И что же за дела требовали твоего внимания в столь поздний час?

— Дарья получила новую должность, матушка, — спокойно ответил барин, отходя к столу с нарочито спокойным видом. — Будет работать над улучшениями для имения под моим руководством.

Брови Анны Павловны упорхнули вверх, а взгляд, которым она меня одарила, вовсе не сулил мне ничего хорошего. Точно в своем воображении она меня уже вздернула на каком-нибудь дубу.

— Вот как? — голос ее, впрочем, все еще был вполне учтив и добродушен.

Вот ведь аристократское лицемерие! Хотя… быть может мне все это чудится? Может сама себя накручиваю, вот и видится мне ее взор карающим?

Впрочем, когда она продолжила, все сомнения у меня развеялись.

— Какое... необычное решение. Стало быть, ты теперь у нас в особом положении, девица? Из прачек — да прямо в управляющие?

Яд из слов ее можно было ковшом черпать любой змее на зависть.

Анна Павловна смотрела на меня, словно на мерзкую букашку, посмевшую заползти в ее гостиную.

— Коли позволите, мне пора идти, — выдавила я, не в силах больше выносить ее взгляд.

— Да, Дарья, конечно, — вперед матушки отозвался Александр Николаевич. — Ступай.

— Благодарю вас, барин, за ваше доверие в новом положении, — я склонила голову. — Доброй ночи, Анна Павловна. Фридрих Карлович.

Я торопливо прошмыгнула мимо них, но успела услышать, как Анна Павловна негромко произнесла:

— Надеюсь, Сашенька, ты помнишь, что должен своему имени и положению. Некоторые благодеяния... чреваты последствиями.

Не дожидаясь ответа барина, я поспешила прочь. Сердце мое колотилось как бешеное, когда я спускалась по широкой лестнице барского дома. Ноги подкашивались, а в голове царил сумбур. Что за наваждение нашло на меня там, в кабинете? Что я чуть не позволила? А он? Барин! Готов был поцеловать крепостную!

Прохладный вечерний воздух привел меня в чувство, когда я вышла на крыльцо. Вдохнула полной грудью, пытаясь успокоиться. Вечерняя заря уже угасала, и село погружалось в сумерки. Пора было возвращаться домой, но я направилась к кузнице. Гаврила ведь просил зайти к нему вечером, а я так жаждала поделиться с ним новостью о своей новой должности.

По дороге я силилась выкинуть из головы сцену, что едва не случилась в кабинете Александра Николаевича. И самой было от того стыдно. И от сцены самой, и от поведения своего. Сама ведь только недавно Гавриле себя поцеловать позволила, подарок от него приняла такой душевный, а теперь что?

Когда я превратилась в такую ветреную девицу? Стыд и срам в самом деле!

Правда сердце мое с тем было не согласное. И оба эти мужчины, и Александр, и Гаврила, вызывали во мне чувства.

Можно хоть уж с собою наедине о том побеседовать?

Гаврила обстоятельный, правильный и надежный. С ним спокойно внутри, точно сидишь перед очагом, коий тебя греет промозглой сырой осенью. Кутает в тепло заботливо и уютно. А за гранью тепла выстраивает гранитную стену, через которую ни одна беда не переберется.

И с ним могло у меня что-то сложиться, ибо оба мы крепостные. И никто ничего на сей счет говорить бы не стал. Напротив. Поддержали бы, одобрили.

И стала бы я жить в его избе… варить щи, рожать детишек и мести полы.

Последнее вдруг как обухом по затылку шарахнуло. Я головой потрясла. Нет! Не станет он меня неволить в такой быт. Пусть я домашний уют и хотела бы создать, и, возможно, детишками бы обзавелась своими, да только и знания мои, и умения, и желание прогресс ввести в обиход местный, все это тоже мне надобно. Гаврила это видел своими глазами, и поддерживал ведь. Сам со мной на мельнице работал плечом к плечу. Быть может и дальше бы так смогли рука об руку.

Но при мысли об этом тотчас перед мысленным взором вставало лицо Александра. Глаза его горящие, когда я ему свои идеи представляла. Когда показывала новые чертежи по устройству мельницы, и как он меня о них расспрашивал и диву давался моим знаниям, признавая за равную. Восхищение в его открытом взоре возносило меня на какой-то иной уровень удовлетворенности. И сама я, с ним рядом, себя предавала. Что уже таить. Хотелось встать к нему ближе, тепло ощутить, поговорить о разном, мнение его услышать. И придумывать новое, открывать еще более дальние горизонты.

Только вот… барин он, а я крепостная. И даже то, что всю эту систему крепостническую через три года отменят, не спасала моего положения.

Нет, конечно, коли бы я захотела, наверняка бы добилась от барина вольной даже раньше. Только вот меня это не поставит на один уровень с местной аристократией. Крестьянка нынешняя обернется крестьянкой бывшей, только и всего.

И ежели мне до мнения толпы не так чтобы было дело… То Александр Николаевич вряд ли пойдет супротив высшего своего света. А тем более там еще и маменька.

На душе скребли кошки от всех этих дум. Но когда впереди показалась кузница, я заставила себя прийти в себя. Пощипала даже щеки, чтобы здравости рассудку придать.

Я иду к Гавриле, чтобы рассказать ему о своей новой должности! И нечего душу бередить зазря. На ходу я перебирала в уме слова, которыми расскажу ему об этом. Как он, наверное, обрадуется за меня! Как поддержит мои стремления! Гаврила всегда понимал меня, ценил мои идеи и находки. Наверняка он будет искренне рад тому, что барин на бумаге утвердил мое право на эти реализации.

Вспомнилось, как Гаврила подарил мне розу — тонкую работу, на которую положил столько часов труда. Такой дар дорогого стоил — не ценой, но вложенным в него чувством и временем. Гаврила умел ценить красоту и мастерство. Уж он-то точно поймет, как важно для меня это новое назначение.

С этими мыслями я подошла к кузнице. Дверь была приоткрыта, из нее падала полоса теплого света и доносился звон металла. Войдя внутрь, я увидела Гаврилу, работавшего над подковой. Рыжая борода его была влажной от пота, а лицо выражало сосредоточенность, каким всегда он бывал при работе.

Услышав мои шаги, он поднял взгляд, и лицо его озарилось улыбкой.

— Дарья! — Гаврила отложил молот и вытер руки о кожаный фартук. — Пришла.

Я кивнула и прошла дальше в кузню.

— Пришла и с какими новостями! — я показала ему бумагу. Гаврила читать умел, хотя это и было редкостью для крестьян. Впрочем, я решила ему сама все рассказать. — Барин перевел меня с барщины на оброк. Теперь я буду работать помощницей по всяким улучшениям для имения, как с мельницей. И платить мне будет за это! Представляешь? Семь рублей в месяц.

Я ожидала увидеть в его глазах восторг, созвучный моему, но вместо этого…

Гаврила посмурнел и взор отвел. Медленно стащил с рук перчатки и положил их на наковальню.

Вот так дела…

— Гаврила, ты не рад за меня? — спросила осторожно.

— А как же прачечная? — вопросил он глухо. Будто бы даже обвиняя. Только в чем непонятно мне было. — Кто там будет заместо тебя? И что за работа такая с барином, что за “улучшения”?

Я опешила от такой реакции. Аж на месте застыла. Рот открыла, пытаясь слова из себя выдавить. Те в голове складывались неохотно, и я попросту губами шлепнула, как рыбка на берег выброшенная.

— Там есть кому работать, девки справятся, — наконец, нашлась я. — А мы с барином будем думать, как сделать жизнь в имении лучше. У меня ведь задумок столько. Я ведь тебе о них рассказывала… Можно стиральные машины сделать, чтобы руки не портить в холодной воде да щелоке. Можно печи по-новому класть, чтобы дров меньше шло. Можно...

— Зачем все это? — перебил он меня вдруг. И нотка в его словах такая прорезалась незнакомая, коей прежде я не слышала. — Уверена ли ты, что все твои задумки за благо для села выйдут?

Я оторопела от его слов:

— Да что ты такое говоришь? — я не понимала, чем вызваны в нем вдруг такие разговоры. — Разве не ты сам меня с мельницей поддерживал? Не ты ли помогал с выжимной машиной? Что дурного в том, чтобы меньше трудиться впустую и больше времени оставалось на... на жизнь?

Гаврила повернулся ко мне всем телом. Взор его обратился тяжестью, что надавила на меня вся разом.

Может что случилось у него, что он так переменился?

— Дарья, — заговорил он тихо, явно силясь придать голосу мягкости. — Да, я поддержал тебя с твоими задумками. И все начиналось с простой машины, которая и правда за благо. Но дальше — мельница! Теперь ты еще большего хочешь. Но разве дело это, когда крепостная прачка силится выставить себя равной господам? Оставь это. Сколько людей вокруг шепчутся. Не всегда я смогу неугодные рты затыкать.

— Оставить? — шепотом переспросила я, отступая на шаг от него. Горло стиснуло. Сегодня, похоже, день потрясений моей души несчастной.

А ведь утром еще только счастливой была.

И ведь головою понимала я правоту слов Гаврилиных. И сами они внутри меня откликались. Сама ведь о похожем только-только думала. Простая крестьянская жизнь и была мне уготована в этом мире. Благо еще, что в относительной свободе очнулась я вдовой (не сам факт сего, конечно, но таковым образом обстоятельства сыграли в мою пользу. Ибо очнись я в теле чужой жены, это вовсе было бы плачевно). Так почему я все время рвусь куда-то?

Но ведь… на волю рвусь. К тому, кто я есть!

Я головой мотнула, не в силах сейчас принять все, что свалилось. Барин с его чувствами. Гаврила с этим невольным заземлением.

Шаг назад сделала.

— Дарья, послушай… — Гаврила за мной потянулся, но рука его только воздух хватанула.

Потому что я уже бежала прочь по улице, сама не разбирая дороги.

Я бежала, не разбирая дороги, ноги сами несли меня прочь от кузницы. Вечер уже опустился на село, сумерки сгустились, и я едва различала тропинку. Не знаю, сколько времени я так бежала, но когда остановилась, чтобы перевести дух, то обнаружила, что стою у мельницы.

Мельницы, которую мы с Гаврилой и другими мужиками строили вместе. Мельницы, которая стала моим первым настоящим свершением в этом мире. Моей гордостью.

Я прислонилась к каменной кладке, чувствуя, как колотится сердце и как саднит в груди от быстрого бега и обиды. Колесо мельницы слабо поскрипывало. Она стояла на стопоре, но течение все же беспокоило его. Внутри же было тихо — рабочий день давно закончился.

Я нащупала дверь, отперла ее, благо ключ все еще лежал в кармане моего сарафана, и вошла внутрь.

Запах муки окутал тотчас. Приятный и какой-то странно-успокаивающий. Здесь и деревом пахло, потому как недавно только закончили все работы. И вообще новизной.

В полумраке мельницы присела на мешки с зерном, пытаясь собраться с мыслями. Что же выходит? Гаврила, милый, добрый, понимающий Гаврила, которого я считала своим единомышленником, на самом деле хочет не моего роста, а... чего? Чтобы я была как все? Чтобы смирилась со своей долей?

“Не всегда я смогу неугодные рты затыкать”... Эти слова поразили меня сильнее всего. Выходит, люди все равно шепчутся обо мне. И выходит, Гаврила... защищал меня? От пересудов? А я и не знала. И вроде бы должно мне за то ощущать перед ним благодарность, что уберег, но… не выходило.

Я подняла голову и посмотрела на сложный механизм, который мы соорудили. Тут каждая деталь была продумана, каждое колесо нами подогнано. Мы смогли это создать. Я смогла. И за это теперь меня осуждают?

— Ну уж нет, — прошептала я в пустоту мельницы. — Не стану я прятать свой свет под спудом. Не для того меня сюда забросило. Иначе бы лучше бы и вовсе бы все забылось. А коли имеется все это внутри моей головы, значит не зря.

От этой мысли и невольного признания перед самой собой на душе стало легче. Словно я наконец-то поняла что-то важное.

Не играет роли, крепостная я или свободная, барыня или крестьянка. Внутри я остаюсь собой. С моими знаниями, умениями и желаниями. И если Бог дал мне разум, чтобы творить и создавать, то не грех ли будет зарыть этот талант в землю?

— Пусть судьба рассудит, что дальше будет, — решила я твердо, поднимаясь и обходя мельницу по кругу. Рука сама собой касалась механизмов, что сейчас спали. Это меня странно успокаивало. — Но не стану я ей покоряться. Буду поступать так, как сердце велит. И разум.

С этим решением я вышла из мельницы и пошла к своей избе. Нет смысла бежать от того, что происходит. Нет смысла прятаться или изводить душу терзаниями. Судьба сама решит, как все сложится. А я... я просто буду следовать своему пути, куда бы он ни привел.

И стоило мне про себя все это решить, как дни полетели один за другим. И хотя прошло две недели с того разговора с Гаврилой, в душе моей все не утихала буря. Я избегала кузницу, хотя порой ноги сами несли меня в ту сторону. Встречала его пару раз на улице — кланялась вежливо, но разговора не заводила. Гаврила смотрел тоскливо, но не настаивал.

А вот в барский дом началась моя дорога. Александр Николаевич сдержал свое обещание. Уже через три дня после нашего разговора я получила небольшую комнатушку в хозяйственном флигеле — не для жилья, а для работы. Там стоял стол для чертежей, шкаф для бумаг, и даже несколько книг по механике и физике из барской библиотеки.

Анна Павловна, встречая меня в коридорах, каждый раз поджимала губы и отводила взгляд, точно я была чем-то недостойным ее внимания.

Я этим не оскорбляла, а старалась ей на пути не попадаться вовсе, да и работала в основном в своей каморке или на местах — в прачечной, на кухне, в конюшне. Всюду искала, что можно улучшить, облегчить, упростить.

Мельница работала исправно. Мужики, поначалу отнесшиеся к ней с опаской, теперь нахваливали. Еще бы! Муки намалывали вдвое больше, чем на старой, а работы было меньше. Семен Терентьевич, которому барин доверил надзор за мельницей, каждый раз встречал меня с легким поклоном и неизменной улыбкой.

— Истинно скажу, как по маслу все идет, — радовался он. — Экая ты голова!

От таких слов становилось тепло на сердце. По крайней мере, кто-то ценил мои труды.

Моя просьба за него перед барином тоже бесследно не прошла. Уж точно не знаю, о чем они сошлись в награду, но несколько вечеров спустя запуска мельницы, Семен Терентьевич отловил меня в селе для разговора. Тот был недолог, но приказчик дал понять, что коли что, я могу рассчитывать и в новых начинаниях на его поддержку и всяческое одобрение. А коли кто решит меня обидеть, чтобы сразу к нему шла.

— Светлые умы не должны быть заняты дрязгами, так что обращайся без утайки, — велел он тогда чинно-благородно. И я за то была благодарна.

А еще мы с Александром Николаевичем придумали новое устройство для прачечной — большой чан с мешалкой, который приводился в движение животной силой. Один ишак мог бы заменить труд пяти прачек. Пока же в работе была стиральная машина. Соорудить такую из бочки оказалось делом пустяковым. Чтобы не отвлекать Гаврилу от основной работы, мне в помощь дали пару подмастерий, мальчишки, Макар и Ерема, работали споро и открыто интересовались моими задумками. Их Семень Терентьевич мне сам подобрал, и, видать, от души выбирал, знал, с кем мне легко будет.

Белье теперь отстирывалось лучше. Прачки, как и с выжималокой, поначалу испугавшиеся, что останутся без работы, быстро поняли, что стало легче, а барин не думал никого увольнять. Напротив, он задумал расширить прачечное дело — принимать заказы из соседних имений, да и из города, что в двадцати верстах был.

Мне и правда платили семь рублей в месяц, деньги нешуточные. Да и оброк я платила исправно. Так что впервые в жизни (в этой, по крайней мере) у меня появились собственные сбережения. Даже подумывала купить себе новое платье, или даже два. Но пока оставляла деньги — мало ли, на что потом сгодятся.

Избу мне предложили другую, но я решила по итогу, что довольно будет сделать ремонт в этой, что времени много не заняло. Все ж я тут уже обжилась, а в новом месте снова будет неспокойно, обиход налаживать… Кое-какую мебель только добавила. И постель обновила.

Работалось мне теперь тоже не в пример легче и интереснее, чем в прачечной. Целые дни в раздумьях, в чертежах, в изобретениях. А еще барин стал приглашать меня иногда на беседы — обсуждали дела имения, новые планы. Часто заставал меня за письменным столом, склонившуюся над книгой. И стоило услышать его шаги, как сердце начинало биться чаще, но я строго приказывала себе не думать ни о чем таком.

Раз в неделю Александр Николаевич собирал всех работников имения, от конюхов до кухарок, и спрашивал, чего им не хватает для работы, что можно улучшить. С непривычки люди молчали, но потом осмелели. Оказалось, у каждого были свои задумки, как сделать работу легче и быстрее.

Барин слушал всех внимательно, а я записывала каждую мысль. Потом мы вместе разбирали предложения, думали, как воплотить. За три недели успели сделать уже немало: новые тележки для перевозки сена, которые не так часто ломались; умывальники для работников; даже новую печь в кухне, что меньше дров потребляла, но жар давала сильнее.

У Фридриха Карловича я вызывала смешанные чувства — с одной стороны, он видел пользу от моей работы, с другой — настороженно относился к рвению Александра Николаевича к переменам. В его подвижном и открытом лице иногда проскальзывала тревога, когда он смотрел, как мы с барином вместе разбираем какой-нибудь чертеж или склоняемся над образцом нового устройства.

Гаврила пытался со мной заговорить несколько раз. Встречал у калитки, или у колодца, или просто у дороги. И мне с одной стороны было боязно заговорить с ним снова, но и обижать его еще больше не хотелось.

Нам обоим нужно было время все обумать. И когда прошло уже больше недели, я все же позволила ему высказаться.

— Дарья, — он был серьезен, как и всегда, — прости, что так вышло тогда. Не так я все сказал, не то имел в виду. Я ведь только о тебе думаю, о том, чтоб не обидел тебя никто.

— Знаю, Гаврила, — я и правда уже немного успокоилась и сумела самой себе это объяснить. — Знаю, что ты добра желаешь. Только пойми и ты меня — не могу я быть не собой, не могу зарыть то, что Бог дал.

Он кивал, но в глазах его читалась глубокая тоска. Сможет ли он принять эту мою сторону, только время покажет.

— Только... не забывай меня совсем, — добавлял он тихо. — И если что нужно будет — приходи. Всегда помогу.

— Спасибо, — я коснулась его руки, как бывало делала прежде. — И ты... знай, что я всегда тебя выслушаю, если что.

И вроде как все встало на место, но все равно словно бы не так. Наверное тот вечер слишком сильно поразил меня.

Так и повелось между нами теперь — осторожные слова, грустные взгляды и тоска по тому, что могло бы быть, коли мы бы друг друга смогли принять такими, каковы мы были на деле.

Виталина с Кузьмой вернулись из города венчаные. Обвенчались в городе у священника, который не стал задавать лишних вопросов. Александр Николаевич проявил небывалую милость — выслушал их историю (хотя мы ему тогда и без того все рассказали в красках) и, хоть и высказал строгое порицание за самовольный побег, все же решил даровать молодым отдельную избу на краю села, как и обещал.

— Живем теперь своим домом, — рассказывала мне Витка, когда они вернулись и все дрязги чутка поулеглись, — изба хоть невелика, да своя. Барин, конечно, наказание назначил — Кузьма всю осень и зиму будет при конюшне работать без жалованья, а мне в прачечной две доли отрабатывать. Но мы не ропщем, ведь главное — вместе. Свекровь, правда, до сих пор со мной не разговаривает, а свекор при встрече отворачивается. Кузьма говорит, со временем смирятся, а нет — так и без того проживем...

Я радовалась, что у них все сложилось, хоть и скучала по подруге, теперь, когда я не работала в прачеченой, а она отбывала повинную, виделись мы редко. Да и куда ей теперь — нужно быт налаживать. А изба ее и вовсе теперь на другом конце села стояла.

Впрочем, появились у меня новые друзья — и странно это было, непривычно. Агафья раньше меня немного сторонилась, а теперь каждый раз, видя на улице, останавливала и начинала расспрашивать о моих "задумках". А когда я помогла ей с новой сушильней для трав, и вовсе зачастила ко мне в гости.

И мельник Тихон, что над нашей мельницей надзирал, стал захаживать. То с вопросом, то с предложением. И Ульяна из прачечной, и даже Евсей, конюх барский. Люди тянулись ко мне, интересовались, делились своими мыслями.

Так и жила я эти недели — между работой и людьми, между прошлым и будущим. Прогресс закрутил меня, и я на время оставила все мысли о своей женской доли. Хоть и понимала, что долго так не сдюжу. Все ж сердце у меня не из камня.

Впрочем, судьба решила меня вовсе на иное отвлечь. В один из дней, когда я вышла из своей каморки после долгого дня работы над новым устройством для кухни, меня перехватила горничная Анны Павловны.

— Дарья Никитична! — присела она в неглубоком реверансе. Это, интересно, с каких пор мне горничные реверансы отвешивают? — Барыня велели вас к себе пригласить. Завтра в час дня в малой гостиной. Сказали, разговор будет.

Сердце мое екнуло. Анна Павловна все это время избегала меня, лишь косилась издали с неодобрением. Что ей понадобилось теперь? Что за разговор она затеять решила?

— Передай барыне, что буду обязательно, — отозвалась я. А самой вспомнилось, что в день, когда мельницу запустили, Анна Павловна ведь и правда говаривала, что попросит меня как-нибудь заглянуть к ней. Видать, пробил час.

Я волновалась весь остаток дня и утро следующего. К чему бы Анне Павловне меня к себе звать? Да еще и в малую гостиную — место, где обычно принимали гостей не самых важных, но все же достойных внимания. Крепостных туда не звали. Я думала, что прежний разговор был лишь мимолетной мыслью, легкой причудой, но выходит, что нет…

Может, и правда только благодарность выразить желает, признав мои труды? На это надежда теплилась. Только вот сама я в таковую барскую милость не верила. Но и отказаться от приглашения было нельзя.

На следующий день я надела самое лучшее платье, что у меня имелось — синее, из тонкой шерсти, с аккуратным белым воротничком, которое справила себе на первое жалованье. Волосы, обычно заплетенные в простую косу, уложила в узел на затылке. Так приличнее было и строже выглядело. Пусть бы и под платком не видно было, но мне так ощущалось увереннее.

В барский дом я пришла за четверть часа до назначенного срока — опаздывать на встречу с барыней было бы верхом неприличия. Меня провели в переднюю, где я ждала еще минут десять, разглядывая свое отражение в большом зеркале у стены.

Наконец, горничная вернулась и проводила меня в малую гостиную, где уже находилась Анна Павловна. К моему удивлению, с ней был и Фридрих Карлович. Он стоял у окна, глядя в сад, но обернулся при моем появлении.

— А, Дарья, — Анна Павловна приподнялась в кресле, делая изящный жест рукой. — Входи, не стой в дверях.

Я сделала книксен — неглубокий, но почтительный. Не поклон, как обычно делали крестьяне, но с уважением. Подглядела у местной домашней прислуги, что стояли на ступеньку выше сельских крестьян.

— Здравствуйте, Анна Павловна. Фридрих Карлович, — кивнула я им.

— Присаживайся, — барыня указала на стул напротив себя. На мой “непоклон” она, кажется, не обратила внимания. — Не бойся, я не кусаюсь.

В ее тоне была странная смесь снисходительности и... чего-то иного. Не понять было, дружелюбна она или нет.

Я осторожно присела на край стула, держа спину прямо, как научила меня когда-то Виталина. “Сиди как госпожа, — говорила она, — и никто не усомнится, что ты достойна уважения”.

— Чаю? — предложила барыня, кивнув на сервированный столик рядом.

— Благодарю, — отозвалась я, не зная, как вести себя в этой непривычной обстановке.

Фридрих Карлович подошел и сел в кресло сбоку, образуя с нами треугольник. Выглядел он необычно напряженным, время от времени поглядывая на барыню, словно ожидая от нее чего-то. Это напряжение невольно передавалось и мне, как бы я ни старалась его отогнать.

— Итак, Дарья, — начала Анна Павловна, отпив глоток чая из тонкой фарфоровой чашки. — Я наблюдала за твоей работой в имении последние недели. Наблюдала... издалека.

Я молчала, ожидая продолжения. Сердечко мое постукивало в груди чуток чаще, чем то требловалось.

— Должна признать, — продолжила она, слегка наклонив голову, — что твои... способности и усердие принесли немалую пользу нашему имению. Мельница работает исправно, прачечная преобразилась. Насколько я слышала, урожай в этом году обещает быть обильным — отчасти благодаря твоим улучшениям для сельскохозяйственных работ.

Да, я немного доработала плуги и подсказала как сделать налог скарификатора, чтобы сподручнее было рыхлить землю на полях. Не думала, что барыня сие заметит.

— Я рада, что могу быть полезной, — ответила я осторожно.

Анна Павловна улыбнулась, но улыбка касалась только ее губ, не достигая глаз.

— Я думаю, ты понимаешь, Дарья, что твое положение в имении... необычно, — она отставила чашку. — Крепостная, которая выполняет работу, достойную образованного инженера. А быть может даже помещика. Это заставило меня... пересмотреть свой взгляд на тебя.

Я затаила дыхание. Куда она клонит?

— Фридрих Карлович, — барыня повернулась к нему, — скажите, как вы находите беседы с нашей Дарьей?

Он прокашлялся, явно чувствуя себя неловко.

— Весьма... просвещенные, сударыня. Дарья обладает живым умом и удивительными познаниями для... для ее происхождения, — он на мгновение встретился со мной глазами и тут же отвел взгляд.

— Именно так, — согласилась Анна Павловна. — И это навело меня на мысль…

Она встала и подошла к окну, рассеянно поправляя гардину.

— Видишь ли, Дарья, — продолжила барыня, все еще стоя спиной ко мне, — я считаю себя человеком широкой души. Человеком, способным видеть... потенциал там, где другие видят лишь происхождение.

Она обернулась и посмотрела на меня.

— Мой сын очень высокого мнения о тебе, — в ее голосе промелькнула нотка, которую я точно не могла спутать в этот момент. Неудовольствие. — Пожалуй, слишком высокого.

Вот оно что. Щеки мои вспыхнули.

— Я лишь стараюсь оправдать его доверие, — ответила я как можно более ровно. Выдерживать ее взор становилось все сложнее. Не привыкла я к этим играм. Зато Анна Павловна, женщина с опытом жизни среди подковерных игр, сведущая во всех этих ужимках, фальшивых улыбках и фразах с двойным-тройным дном, была сейчас в своей среде.

— О, я уверена, — ее улыбка стала шире, но при этом холоднее. — Однако... Александр молод, пылок. Он не всегда видит... границы.

Она вернулась к своему креслу и села, аккуратно расправляя складки платья. Нарочито деловая. Спокойная. Рассудительная.

— Я долго думала, как поступить в сложившейся ситуации, — продолжила Анна Павловна. — И пришла к решению, которое, надеюсь, окажется благом для всех.

Она обменялась быстрым взглядом с Фридрихом Карловичем.

— Фридрих Карлович, — она повернулась к нему, — не расскажете ли Дарье о вашем предложении?

Фридрих Карлович выпрямился в кресле, явно испытывая неудобство. Я ощущала себя не лучше. Предчувствие западни, которая вот-вот должна схлопнуться, все нарастало.

— Видите ли, Дарья, — начал он, снова избегая смотреть мне в глаза, — я давно высказывал Анне Павловне свое восхищение вашими способностями. В Петербурге, где я имею честь преподавать, такой ум был бы весьма ценен. Имперская Академия Наук всегда рада природным талантам, и при должном... покровительстве...

— Скажите прямо, Фридрих, — прервала его Анна Павловна. — Вы готовы взять Дарью под свое крыло в Петербурге?

— Да, это так, — он кивнул, все еще не глядя на меня. — У меня есть связи... возможности помочь с образованием... с положением в обществе.

Я сидела, застыв от изумления. То, что я слышала, казалось невероятным.

Да, я ожидала всяческих поворотов. Вплоть до того, что барыня решит втихомолку продать меня Шаховскому или отправить в какой-нибудь монастырь. Но это?

— Видишь ли, Дарья, — снова заговорила барыня, наблюдая за моей реакцией, — я готова переуступить тебя Фридриху Карловичу. Конечно, не сейчас. После того, как ты завершишь прачечную и дашь все необходимые советы Александру для дальнейших улучшений имения. Но затем...

Она сделала паузу, явственно наслаждаясь моментом и моим изумленным видом.

— Я дам тебе вольную, — произнесла она наконец. — И не просто вольную. Я готова предоставить тебе документы, удостоверяющие, что ты — дальняя родственница нашей семьи. Найденная, так сказать, в захолустье, но несомненно имеющая право на лучшую долю.

У меня перехватило дыхание. Вольная. Документы. Петербург. Это было то, о чем я даже не смела мечтать. Я даже не думала о подобном! Конечно, мысли о вольной были весьма соблазнительны, ведь за ближайшие три года может много чего случиться, но вот так? Сразу и все на блюдечке с голубой каемочкой? Еще и от барыни, которая выражала явное неудовольствие в мою сторону?

— Конечно, — продолжала Анна Павловна, обмахиваясь веером, хотя в комнате и без того было прохладно, — придется подучить тебя этикету, манерам. Но все можно будет объяснить твоей... предыдущей жизнью в провинции.

— Это... это очень щедрое предложение, — пробормотала я, все еще не веря своим ушам. — Но почему...

— Почему я это делаю? — Анна Павловна рассмеялась, но в смехе этом не было тепла. Конечно… Ведь все это была лишь игра, правда? — Я же сказала — я человек широкой души.

Затем она подалась вперед, и тон ее изменился. Будто на миг она приспустила со своего лица маску.

— И еще я мать, которая любит своего сына, — добавила она тише. — И не может допустить, чтобы его жизнь была разрушена... неподходящими связями.

Вот оно. Настоящая причина. Я опустила глаза, чувствуя, как краска заливает мое лицо.

— Я вижу больше, чем ты думаешь, Дарья, — продолжила Анна Павловна. — Я вижу взгляды, которыми обменивается мой сын с тобой. И твои взгляды тоже.

Она встала, подошла к маленькому секретеру у стены и достала из него конверт.

— В Петербурге тебя ждет новая жизнь, — сказала она, возвращаясь. — Образование, положение в обществе, возможность применить свой ум без... осложнений. Возможно, у тебя сложилось ложное представление обо мне. Но поверь, я не столь… озлоблена и неблагодарна, чтобы не отметить, как твое внезапное прозрение, — при этом она окинула меня оценивающим взглядом, — повлияло на мою жизнь, жизнь моих детей и всех, кто живет в нашем поместье. Мое предложение больше, чем щедрость. Подумай сама, что лучше — остаться здесь, где ты всегда будешь крепостной, какой бы умной ни была, или уехать и стать... кем захочешь.

Она протянула мне конверт.

— Здесь задаток от Фридриха Карловича — сто рублей. Считай это платой за твои будущие услуги как его ассистентки. И письмо, подтверждающее его намерения.

Я взяла конверт дрожащими руками, не зная, что сказать. В голове поселился абсолютный сумбур.

— Анна Павловна, могу я... — начал Фридрих Карлович, но барыня остановила его жестом.

— Дарье нужно время обдумать наше предложение, — повелительно сообщила она. — Это решение не принимается за пять минут, не так ли?

Она снова посмотрела на меня, теперь уже с нескрываемым торжеством в глазах.

— Я даю тебе неделю, Дарья. Через неделю жду твоего ответа. Но помни, — ее голос стал жестче, — такой шанс выпадает раз в жизни. Не всякая крепостная получает вольную, не говоря уже о... повышении в обществе.

— Спасибо, — я наконец обрела голос. — Я... подумаю.

— Вот и хорошо, — Анна Павловна снова улыбнулась своей холодной, но такой нарочитой улыбкой. — А теперь можешь идти. У нас с Фридрихом Карловичем еще есть дела.

Я поднялась, сделала книксен и направилась к двери. Уже у выхода я обернулась. Фридрих Карлович все так же сидел, отведя глаза, а Анна Павловна смотрела мне вслед с выражением, которое можно было бы принять за доброжелательность, если бы не холодный расчет в ее глазах.

Выйдя из гостиной, я прислонилась к стене в коридоре, пытаясь перевести дыхание. Голова кружилась от мыслей. Вольная. Петербург. Общество. Академия Наук.

Но цена... Цена этому была — отказаться от всего, что начинало зарождаться между мной и Александром Николаевичем. И забыть о тепле, которое я чувствовала рядом с Гаврилой. Но, может это и к лучшему? Никаких мук сердца. Я смогу заняться своими делами…

Только вот в груди от этого начинало болезненно ныть.

Я сжала конверт в руке, чувствуя, как разрывается мое сердце между соблазном свободы и теми узами, что уже связали меня с этим местом и его людьми.

“Что же мне делать?” — единственная мысль билась в голове, когда я спускалась по лестнице барского дома, спеша убраться подальше от этих стен, внезапно ставших для меня душными.

Конверт жег мне руки весь путь до моей каморки во флигеле. Только там, убедившись, что никто не увидит, я осмелилась открыть его. Внутри действительно лежали деньги — сумма, о которой я и мечтать не могла. И письмо от Фридриха Карловича, где он “выражал надежду на плодотворное сотрудничество” и обещал “достойное применение моим талантам” в Петербурге.

Я сидела, глядя на эти деньги, и не могла поверить, что все это происходит со мной. Вольная! Возможность выйти из крепостного состояния, стать свободным человеком. Да еще и с положением в обществе, с документами о родстве с дворянским семейством. Такой шанс и впрямь выпадает раз в жизни.

И все-таки... все-таки сердце мое сжималось от боли при мысли, что придется оставить все, что я почти начала считать своим. Имение, ставшее мне домом. Людей, к которым я привязалась. Свои проекты, едва начатые...

И Александра Николаевича с его добрым взглядом, теплой улыбкой, умом, который так созвучен моему.

И Гаврилу с его надежностью, силой, глубиной чувств, что проглядывала иногда сквозь суровость.

А еще я прекрасно понимала, что ежели соглашусь, то стану должницей Анны Павловны и тем самым позволю той вить из меня веревки. Только вот… а разве сейчас она не может делать того же? Она вольна продать меня, если только захочет. Может приказать меня высечь или навсегда пристроить за мойку ночных горшков.

Я провела бессонную ночь, ворочаясь на постели, перебирая в голове все за и против. К утру голова была тяжелая, словно в нее залили свинец, а решения так и не пришло.

Но жизнь не останавливалась. Утром меня ждали дела — прачечная, которую нужно было довести до ума. Должно же быть в этом какое-то провидение: доделаю работу, а там уже и решу, как быть дальше.

Прачечная стала моим спасением от тяжелых мыслей. Александр Николаевич уже распорядился о возведении нового здания рядом со старым. Куда более просторного, с высокими потолками и множеством окон для лучшего освещения.

Здание спроектировала сама, разделив его на несколько помещений. В первом, обширном и светлом, планировала разместить стиральные машины, вдоль стен, по кругу. Четыре больших бочки, установленных на прочных станинах, с встроенными внутрь деревянными лопастями, что ворочали бы белье во время стирки. Каждая бочка приводилась в движение через систему ременных передач от общего вала, а тот, в свою очередь, — от большого колеса во дворе, где был бы впряжен ишак или лошадь.

Во втором помещении разместила множество больших чанов для полоскания, с особой системой подачи воды — я придумала провести деревянные трубы от чистого источника выше по склону, чтобы вода поступала самотеком, без надобности таскать ее ведрами. А отработанную воду можно выводить по другим трубам вниз по склону, в специальные отстойники, а оттуда — в речку, но уже очищенной.

В третьем помещении планировала установить усовершенствованные выжималки — больше прежних, с металлическими валиками вместо деревянных. А в четвертом — сушильные рамы, что выдвигались бы на солнце в хорошую погоду или оставались под крышей в ненастье, с системой горячего воздуха от печи для зимнего времени.

Семен Терентьевич, узнав о моем проекте, только головой покачал:

— Экая ты голова, Дарья! Да у нас и в городе прачечной такой нет, не то что в селе.

Когда я объяснила прачкам, как будет устроена новая прачечная, поначалу (как, впрочем и всегда) многие испугались, что останутся без работы. Но я успокоила их — работы меньше не станет, белья прибавится, ведь барин думал о приеме заказов из города и соседних имений. Просто труд станет легче, и здоровье их не будет так страдать от тяжелой работы.

Я вложила в этот проект все свои знания и умения, что удалось перенести из прежней жизни в нынешнюю. Приходилось немало думать, как воплотить то, что знала о принципах работы стиральных машин, используя доступные здесь материалы и технологии.

Особенно много времени я потратила на расчеты — как сделать бочки достаточно прочными для постоянного вращения, как закрепить лопасти внутри, чтобы не отрывались от движения воды и тяжелого белья, как правильно рассчитать передаточное число, чтобы машины вращались с нужной скоростью — не слишком быстро, чтобы не повредить ткань, но и не слишком медленно, чтобы стирка была эффективной.

Мне помогали мои верные подмастерья, Макар и Ерема, впитывавшие новые знания как две жадные губки. А вот Гаврила... Гаврила так и не пришел, хотя его искусные руки очень пригодились бы при изготовлении металлических частей для машин. Вместо него работал другой кузнец, из соседнего села, присланный Семеном Терентьевичем.

Однажды вечером я сама набралась храбрости и пошла к Гавриле в кузню. Сердце колотилось так, что я со всей ясностью поняла сравнение “как бешеное”. Мое сейчас суетилось именно так.

Из кузни доносился звон молота по наковальне. Ритмичный, звонкий и четкий, как и всегда. Но на сей раз я даже не понимала, успокаивает меня этот звук или напротив еще больше тревожит.

Я еще не дала ответа барыне, но чувствовала, что должна понять, что меня здесь держит кроме работы. И Гаврила был аккурат из тех моментов, что бередили мне душу.

Я остановилась у входа, наблюдая за ним. Гаврила не заметил меня сразу — был сосредоточен на работе, выковывая какую-то мелкую деталь. Его движения были точными, уверенными. Привычная картина. Он весь такой был.

— Гаврила, — окликнула я негромко, когда он отложил молот.

Он вздрогнул, обернулся. В его глазах блеснуло ответом пламени из горнила, а после сменилось... радостью? Удивлением? Но тут же скрылось за обычной сдержанностью.

— Дарья, — он кивнул. — Что привело?

Голос его был холоднее, чем я того ждала. Впрочем… сколько мы не виделись толком? Особенно после того разговора?

— Прачечная, — я сделала шаг внутрь, обняла себя за плечи, но тут же опустила руки. Не стоит выказывать своего волнения и вот так закрываться. — Много металлических частей нужно для стиральных машин. Кузнец из Заречья старается, да не все ему по силам. Не твоего умения человек.

— Вот как, — Гаврила опустил взгляд, вытирая руки тряпицей. — Так за этим пришла?

В его голосе мне слышалась горечь. Как же хорошо я умела теперь распознать его интонации. Раньше-то все едино казалось. Хмурый и хмурый. А теперь..? Теперь я его будто бы ощущала.

— Не только, — честно призналась я. — Поговорить хотела. Ты... избегаешь меня.

— Работы много, — ответил он, отворачиваясь к горну. — Да и ты, смотрю, вся в своих машинах.

— Гаврила, — я подошла ближе, — я хотела спросить... если бы... — я замялась, подбирая слова, — если бы мне предложили уехать отсюда, ты бы хотел, чтобы я осталась?

Он резко повернулся, посмотрел на меня пристально:

— Уехать? Куда?

— В Петербург, — я решила не открывать всей правды в деталях, но все же поделиться честно. — Для обучения. С возможностью получить вольную.

Он молчал долго, глядя куда-то поверх моей головы.

— И ты... хочешь уехать? — наконец спросил тихо.

Я вздохнула:

— Я не знаю. Потому и пришла к тебе.

— Знаешь, Дарья, — он вернулся к наковальне, провел рукой по ее стальной поверхности. — Я человек простой. Живу как жили деды-прадеды. И счастье мое — тоже простое. Дом, работа, семья...

Он замолчал, но я поняла невысказанное.

— Я всегда думал, — Гаврила провел рукой по бороде, — что лучше синица в руках, чем журавль в небе. То, что есть — оно верное, надежное. А то, что где-то там, — он махнул рукой в сторону, — может, и краше, да кто знает, дотянешься ли?

— Я понимаю, — ответила тихо. — Но иногда... иногда хочется узнать, что там впереди.

— Тебе, может, и хочется, — он пожал могучими плечами. — А я свое место знаю, и оно — здесь.

— И ты хочешь, чтобы мое — тоже здесь было? — я не удержалась от вопроса.

Гаврила посмотрел мне прямо в глаза:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, Дарья. Но думаю, что счастье твое... оно ближе, чем кажется. Со мной. Если бы ты только...

— Только что? — я затаила дыхание.

— Только, чтобы душа твоя здесь была, а не там где-то, в облаках, — он говорил медленно, явно подбирая слова. Не хотел меня ранить? Или же просто сам в себе разобраться силился? — Чтобы дом наш — домом был, а не мастерской вечной. Чтобы дети наши... — он запнулся, — ежели Бог даст, росли как все, а не среди железок каких.

Я молчала, понимая все яснее: мы с Гаврилой смотрим в разные стороны. Он видит домашний очаг, детей, традиционный уклад, где мои “думки”, как он их называл, лишь дополнение к основному, женскому делу.

А я... я видела мастерскую, проекты, работу мысли, а семья — дополнение к этому, пусть и важное.

— Я не смогу запретить себе думать, Гаврила, — наконец произнесла я. — Не смогу видеть, как что-то можно улучшить, и не пытаться это сделать.

— И я не прошу себе того запрещать, — он покачал головой. — Я только... я хочу, чтобы ты была частью моей жизни, Дарья. Такой, какая она есть. А не я — частью твоих затей.

В этих словах была вся суть нашего разлада. Я хотела, чтобы он принимал меня целиком, с головой ушедшую в изобретения. А он хотел, чтобы я приняла его жизнь такой, как она есть, с традициями и устоями.

— Я понимаю, — проговорила тихо. — На твоем месте я, может, так же думала бы.

— А на своем? — он пристально смотрел на меня.

— На своем... я должна идти вперед, за журавлем, — сказала я, наконец признаваясь и себе самой. — Иначе всю жизнь буду жалеть, что не узнала, что могло бы быть.

Гаврила долго смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Только понимание и глубокая печаль.

— Значит, так тому и быть, — сказал он наконец.

— Прости, — прошептала я.

— Не за что прощать, — он повернулся к горну, поворошил угли. — Каждый своей дорогой идет. Твоя — не сюда. Я это, кажись, всегда знал. Только... надеялся.

Эти простые слова ранили глубже, чем любой упрек. Я стояла, не в силах двинуться с места, понимая, что больше мне нечего сказать. Гаврила взял молот, вернулся к наковальне — его жизнь продолжалась, точная, размеренная, ясная. А моя вот-вот должна была измениться.

— Придешь завтра в прачечную? — все же спросила я. — Нам правда нужна твоя помощь.

— Приду, — ответил он, не оборачиваясь. — Я свое дело знаю.

Я кивнула, хотя он не мог этого видеть, и вышла из кузни. Уже на пороге обернулась. Гаврила ударил молотом по раскаленному железу. Пластина раскололась надвое, а оголовье молота слетело с ручки. Гаврила отшвырнул палку, сам же уперся руками в наковальню и голову понурил.

— Иди, Дарья, — велел он, не оборачиваясь. И в голосе его такая надсадность прозвучала, что у меня все слова застряли в глотке липким тугим комом. И сглотнуть его вместе с непрошенными слезами никак не удавалось.

Но я задрала голову повыше и… вышла.

Я запомню его сильным, надежным, верным своему делу.

Наш разговор расставил все по своим местам. Он останется здесь, а я — уеду. И мы оба это понимаем. Без упреков, без просьб остаться. Просто две дороги, которым не суждено пересечься.

С тяжелым сердцем я направилась домой, но с каждым шагом крепло мое решение. Я дам ответ барыне. И этот ответ будет “да”.

Целыми днями я пропадала в строящейся прачечной, совершенствуя стиральные машины, устанавливая новые приспособления для полоскания, проверяя работу выжималок.

За день до обозначенного барыней срока, когда я проверяла, как крутится барабан новой стиральной машины, в прачечную вошел Александр Николаевич. Я сразу поняла по его лицу — он знает. Волнение и смурная серьезность в его чертах обозначились отчетливо.

— Дарья, — начал он, не тратя времени на приветствия. Отозвал только жестом головы в сторонку, хотя в прачечной никого и не было, время было обеденное, но я в последние дни совершенно не хотела еды. Потому и была здесь одна.

Я вытерла влажные руки о фартук и пошла за ним в небольшой закуток, что еще пустовал. Здесь планировалась кладовка, тесная и небольшая, потому мы оказались хоть и скрыты от посторонних глаз, но уж больно близко друг к другу.

И при том, в каком настроении находился барин, я понимала, что разговор пойдет о личном, а не о работе. При таких мыслях сердце мое по обыкновению принималось скакать в груди в воплощении хаоса.

— Правда ли, что моя матушка предложила тебе уехать с Фридрихом Карловичем в Петербург?

Он не стал ходить вокруг да около. И в лицо глядел мне прямо, улавливая малейшие колебания эмоций.

— Да, — мой ответ прозвучал тихо, но от того не менее твердо. Я тоже смотрела ему в глаза. И боялась того, что могу там увидеть. — Правда.

— И ты... согласилась? — в его голосе было столько сдержанной боли, что сердце мое сжалось.

— Я... еще не дала ответа, мне был дан срок, чтобы все обдумать.

— Но ты склоняешься к согласию, — он произнес это не как вопрос, а как утверждение.

Я молчала, не зная, что сказать. Да, мысль о свободе, о Петербурге, о возможностях манила меня. Но и мысль о разлуке с ним терзала душу. И сколько еще всего я могла сотворить в этом имении? Сколько людей здесь стали мне близки… Но ведь все это возможно и там, в Петербурге?

— Послушай, — Александр сделал шажок ко мне поближе. Чуть склонился, ловя мой взор, едва я только попыталась его опустить. Даже коснулся на миг подбородка, заставляя голову поднять. Правда сразу отпустил. То ли не хотел смущать, то ли сам боялся своих реакций.

Я видела тревогу в его глазах. Видела напряжение в его теле. И сама себя так же ощущала. Сейчас он станет меня отговаривать. А ведь может даже запретить, ежели захочет.

— Я понимаю, что это заманчивое предложение для тебя, — продолжил он. — Вольная, Петербург... Но неужели тебе непонятно, что моя матушка просто хочет... убрать тебя отсюда?

— Понятно, — отозвалась осторожно. Тут главное было верные слова найти. — Она боится, что между нами... что вы... ко мне...

Слова давались с трудом, но он понял сразу. Поднял взгляд к потолку, будто взывал за помощью к высшим силам. Вдохнул глубоко и на меня снова поглядел. И мука в его взоре теперь еще ярче светилась, неприкрытая.

— И она права, — признание далось ему легче, чем я представляла. Никаких отрицаний. — Я действительно... испытываю к тебе чувства, которые выходят далеко за рамки отношений барина и крепостной. Даже очень умной крепостной.

Мы смотрели в глаза друг другу, каждый в поиске своих ответов. Каждый в своем страдании. Слишком близко друг к другу, но вместе с тем слишком далеко.

Он был мечтателем, мой барин, какой хотела бы быть и я сама. Мыслить свободно, без ограничений и идти по тому пути, что хочешь… Он видел во мне друга, единомышленника и… теперь стало очевидно — женщину. И это понимание обрушилось на меня лавиной. Сейчас, когда он стоял напротив, руки так и тянулись коснуться. Словно запретный плод, что был так сладок.

Он и сам потянулся было к моему лицу ладонью, но лишь скользнул по коже, обжигая касанием, а после уперся в стену за моей спиной. Я оказалась в еще более тесной клетке…

— Александр Николаевич, — я едва не задыхалась от его близости, от желания окунуться в эту мечту. Никогда прежде, ни в этой жизни, ни в прошлой, таких ярких чувств я не испытывала. И поддаться им было так… соблазнительно… Несмотря на весь мой рационализм. Несмотря на мою разумность и расчетливость, рядом с Александром мне хотелось просто… быть. Без оглядки. — Я тоже...

— Нет, — он почти взмолился. И тут же второй рукой зажал мне рот. Прижался почти всем телом, а между нашими лицами осталось всего ничего. — Не говори сейчас ничего, прошу тебя. Я не имею права удерживать тебя, если ты решила уехать. Матушка права в одном — в Петербурге тебя ждут возможности, которых здесь нет. Я мог бы сделать тебя своей любовницей, — надсадно, едва ли с хрипом шептал он, а я смотрела, широко распахнув глаза, — мог бы подпустить тебя ближе, чем любую другую. Или мог бы дать тебе вольную, мог бы поставить тебя над всеми прочими, но это не принесет тебе счастья, понимаешь? Люди… они слишком закостенели в своих убеждениях. Я не хочу всего этого тебе. Понимаешь? Статусы… чертовы статусы важнее для них, чем сам человек!

Последнее он едва не прорычал. Убийственно зло. Но злость эта была направлена не на меня, потому страшно мне не было. Я словно бы и сама окуналась сейчас в его боль.

Да, он сам не предлагал мне вольную прежде, и теперь мне стало очевидно почему — для него мой статус не имел значения. Он видел меня саму, целиком и полностью.

И ежели мыслить по его логике, то я, пожалуй, с ним даже соглашалась. Получи я эту злополучную бумажку, что со мной бы здесь стало? Здесь, в селе и без того многие смотрели косо, что я занимаюсь не “бабьим делом”, но покуда я оставалась им равной, терпели. Мало ли каковы барские причуды. Да и то, когда меня с барщины на оброк перевели, кто-то и порадовался, а кто-то и поворчал. А ежели бы я стала не чета им? Как знать, куда бы все свернуло. Обида на чужое благополучие разжигает в чужих сердцах зависть… А уехать? Куда? Бывшая крепостная, без мужа, без связей, что я стала бы делать? Меня бы не пустили ни в один институт, ни на одно производство. А что бы заняться собственным делом, нужны средства и связи.

Коих у меня, очевидно, не было. И вот тут мы возвращаемся к рационализму. Александр увидел это все раньше меня, очевидно. Я же… в своих работах и вовсе толком не задумывалась.

Я взялась за его ладонь, потянула от своего лица. Он отпустил, не отстранился. Только уперся своим лбом в мой.

— Видит Бог, как бы я хотел, чтобы все было иначе. Но то, как все складывается сейчас, Дарья… Это лучший вариант для тебя.

— А вы? — спросила я, не в силах удержаться. — Что ждет вас?

Он прикрыл глаза. Чуть двинул головой, ласкаясь нашим соприкосновением. И мне от того тоже было и сладко, и мучительно. Мы словно танцевали вдвоем на тончайшей грани, где один неверный шаг грозил каждому крахом.

— Мне нужно остаться здесь. Имение... Ты же знаешь, в каком оно было состоянии. Без меня все снова пойдет прахом. Люди... они зависят от правильного управления. Я не могу оставить их… Даже в угоду собственным чувствам.

В его словах я слышала эхо своих собственных мыслей. Имение снова начнет гибнуть без его твердой руки. Я ведь видела счетные книги. Он сидел над ними часами, сводя одно с другим и выверяя дальнейшие планы. Прошло всего ничего с его возвращения, но положение поместья стремительно улучшалось.

И наверное, если бы Александр сейчас все бросил и поехал бы вместе со мной, хоть тайно, хоть явно, я бы просто перестала его уважать.

И именно поэтому меня с такой силой тянуло к нему. Он выбирал то, что будет правильным для тех, кто зависит от него. Он знает, что такое ответственность.

Но и я сама не могла отказаться от такого шанса…

— Что бы ты ни решила, — он открыла глаза, и теперь я видела в них отражение своих собственных, — знай, что я поддержу тебя. И... если ты когда-нибудь захочешь вернуться… Все равно в каком статусе… Здесь у тебя будет дом.

— Спасибо, — прошептала я, а у самой уже жгло глаза, и ресницы стали мокрыми и тяжелыми.

Душу выкручивало, как белье в моих выжимных машинах. Выворачивало наизнанку от чувства несправедливости. Почему все так сложно? Почему нельзя просто быть вместе с тем, кто тебе дорог? Сколько всего в этом мире мы могли бы сотворить вдвоем, сколько горизонтов увидеть?

И он вдруг не выдержал, скользнул рукой под мой платок на затылке, коснулся пальцами волос. Но не держал, я могла бы уклониться, ежели бы захотела.

Но я не хотела. Прикрыла глаза и позволила этому случиться.

Его губы были мягкими, но целовал он уверенно. Трепетно и вместе с тем с силой тех эмоций, кои мы оба испытывали. Я не смела поднять рук, вытянула их вдоль тела, сжимая пальцы до впившихся в ладони ногтей.

Это был прощальный поцелуй, мы оба это понимали. Поцелуй с солоноватым привкусом моих слез, недосказанных слов и… моей грядущей свободы.

Александр отстранился, сверкая глазами, как если бы в них разверзлось ночное звездное небо.

— Не плачь, — он вытер мои мокрые щеки. — Иди вперед с гордо поднятой головой и покажи всем, на что способна.

Я шмыгнула носом и кивнула ему.

— И помни, как бы ни сложилось что дальше, я всегда буду готов выручить тебя.

Я кивнула снова, боясь раскрыть рот и сказать хоть слово. Это могло дать волю рвущейся наружу боли. И не нужно было ни мне, ни ему.

Александр снова стер слезы с моих щек и… сделал шаг назад.

А после вышел из каморки. Я ступила за ним. В прачечной все еще было пусто. Барин осмотрел все помещение, а после снова на меня, улыбнулся, как он умел, придав себе снова этаких залихватский ребяческий вид.

— Прачечная выглядит превосходно. Ты, как всегда, превзошла все ожидания.

И ушел, оставив меня со светлой грустью на сердце.

На следующий день я отправилась к Анне Павловне объявить свое решение. Руки мои леденели до того, что пальцы едва не сводило. Приходилось то и дело сжимать их в кулаки, чтобы вернуть чувствительность.

Однако же голова моя была ясной. После разговора с Александром все стало на свои места, хоть и с болью в сердце. Он направил меня. А последнее его напутственное слово, “покажи всем, на что способна”, теперь звучало внутри моей головы подобно лозунгу.

В покои барыни меня проводила та же горничная, что и в первый раз. Анна Павловна восседала в своем любимом кресле у окна. Солнечные лучи золотили ткань ее платья, но не могли подарить теплоты ее взгляду. Несмотря на все ее предложения в мой адрес, я не могла перестать замечать холодность в ее взоре.

— А, Дарья, — произнесла она, откладывая книгу. — Вижу, ты пришла с ответом.

Я поклонилась ей в знак вежливости. Присесть на этот раз мне не предлагали.

— Да, сударыня. Я обдумала ваше предложение и решила принять его.

В глазах барыни мелькнуло победное торжество, но она тут же вернула своему лицу выражение благосклонного великодушия.

— Верное решение, — кивнула она. — Фридрих Карлович выезжает через две недели. К этому времени я подготовлю все необходимые бумаги. А ты... — она окинула меня оценивающим взглядом, — должна подготовиться к жизни в столице. Сельские манеры там неуместны.

— Но как же прачечная, сударыня? — осмелилась спросить я. — Мне нужно завершить работу и обучить женщин...

— На это у тебя есть две недели, — отрезала барыня. — А что до манер... — она задумалась на мгновение. — Будешь присутствовать на уроках Наташи с мадемуазель Дюпре. Только смотри, не забывай своего места.

— Благодарю вас, сударыня, — я снова поклонилась ей.

Что ж… не мне диктовать условия в нынешних обстоятельствах. В конце концов механизмы уже готовы, а здание прачечной вот-вот доделают. Первые машины уже можно запустить. Мы уже проверяли их работу, все должно пройти благополучно. А с моими чертежами и заметками мои подручные смогут продолжить это дело и в мое отсутствие.

— Можешь идти, — она вновь взялась за книгу, давая понять, что разговор окончен.

Что ж… выбор сделан и путь мой определен. Осталось только пойти по нему и узнать, что из этого выйдет.

***

Следующие дни пролетели в непрерывных хлопотах. С утра до обеда я проводила в прачечной, завершая монтаж последних машин и обучая женщин работе с ними. После обеда три дня в неделю спешила на уроки к мадемуазель Дюпре, где вместе с Наташенькой постигала азы этикета. А вечерами готовила свои чертежи и записи для того, чтобы взять их с собой в Петербург.

Прачечная выглядела теперь так, как надобно. Не чета старому каменному зданию, душному и влажному, где год службы за три можно было принимать.

Теперь, вместо того, чтобы гнуть спины над корытами, женщины могли управляться машинами с барабанами, приводимыми в движение конным приводом. Вода подавалась по трубам из резервуара невысокой водонапорной башни, куда поступала самотеком из источника, а ежели нужно было наполнить принудительно, то в разработке был и насос. Нагревалась же она в больших чанах. Выжимные машины избавляли от необходимости руками скручивать тяжелое мокрое белье.

Раствор щелока я тоже сумела выверить ровно такой, чтобы и руки не жгло, и белье отстирывало. А на мелкие застрики даже научила делать кусковое мыло. Да, это занятие было хлопотным, но застирать куском мыла отдельно взято пятно было куда проще, чем выстирывать все белье целиком. Особенно ежели дело касалось дорогих барских тканей. Про мыло здесь, конечно, и без того знали, но стоило оно больно дорого. А теперь, когда я научила мастериц самих его делать, да оставила своим подмастерьям все инструкции, это могло стать еще одним подспорьем для поместья.

Александр Николаевич тоже это подметил, когда мы с ним о том толковали, и планировал попробовать организовать небольшое производство. Мы виделись с ним почти каждый день, но он ни словом ни делом не возвращался к тому нашему разговору. Единственный раз только подошел спросить, когда именно я уезжаю. Я обозначила срок, на что он кивнул и вышел. В остальном же между нами ничего не переменилось. Я воодушевленное рассказывала ему свои идеи и то, что удалось сделать. Александр внимательно слушал, обсуждал или подсказывал, как бы он мог то предложить сделать лучше. Не стесняясь и вопросы мне задавал, ежели не понимал каких принципов…

И наверное, я буду очень скучать по таким нашим разговорам, которые, порой, даже перебранками оборачивались.

Сейчас же я снова была в прачечной, показывала Марфе итоговые наши работы.

— Господи, Дарьюшка, — вздыхала старшая, глядя, как крутится барабан с бельем, — кабы ты раньше к нам пришла. Сколько бы спин да рук мы сберегли!

Другие женщины кивали, с любопытством и опаской поглядывая на новые механизмы. Сейчас уж никто из них не боялся подходить к ним, опробовав под моим руководством.

— Ты, главное, помни, — объясняла я в сотый раз, мы с ней уж давно перешли на “ты”, — рычаг сперва опусти, а потом уж заслонку открывай. Иначе вода хлынет раньше времени.

Марфа с серьезным видом повторяла движения за мной.

— А ежели что сломается? — спрашивала она с тревогой.

— Я все подробно записала, — я показала толстую тетрадь, куда внесла описания всех узлов и механизмов. — И с Александром Николаевичем говорила. Он пригласит мастера из города, ежели что серьезное случится.

Однажды утром, когда я проверяла крепления нового водовода, в прачечную неожиданно заглянул Гаврила. С нашего последнего разговора мы виделись лишь мельком, обмениваясь сдержанными приветствиями или разговорами по делу. Я сперва предпринимала попытки разговорить его, но после оставила. Я не могла дать ему то, чего он хотел, и Гавриле, по видимому, нужно было это принять.

— Марфа сказывала, заклинило что-то в большой машине, — проговорил он, привычно уже не глядя мне в глаза.

— Да, вон там, — я указала на дальний конец мастерской. — Кронштейн расшатался.

Гаврила кивнул и направился к машине. Работал он молча, сосредоточенно. Я тоже продолжала свое дело, стараясь не смотреть в его сторону.

— Готово, — сказал он наконец, вытирая руки о тряпицу. — Теперь должно держаться крепко.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я.

Гаврила помедлил, словно хотел что-то добавить, но лишь кивнул и направился к выходу. У дверей обернулся:

— Дарья... — начал он, но запнулся.

— Да?

— Хорошую ты прачечную построила. Машины... они правильные. Облегчат жизнь людям. Теперь я это вижу.

Это признание дорогого стоило.

— Значит, не зря я здесь была, — улыбнулась я.

— Не зря, — отозвался он тихо и вышел.

Ох, Гаврила. Надеюсь, ты еще найдешь ту, что сумеет сделать тебя счастливым.

Уроки этикета давались мне сложнее, чем механика. Мадемуазель Дюпре, француженка средних лет, с острым, как у птицы, носом и вечно поджатыми губами, сперва была возмущена появлением “простолюдинки” на занятиях юной барышни.

— Mais c'est impossible! — воскликнула она, когда Наташенька привела меня в классную комнату. — Барыня не могла этого позволить!

— Маменька разрешили ей учиться со мной, — упрямо заявила Наташа. — Дарья едет в Петербург!

После строгого выговора от Анны Павловны мадемуазель Дюпре была вынуждена смириться с моим присутствием, но делала это с явным неудовольствием.

— Спина прямо! — постоянно одергивала она меня и постукивала своей указкой, которую мне теперь хотелось разломать надвое. — Руки не болтать! Подбородок выше! Mon Dieu, неужели так сложно?!

Я старалась изо всех сил, но годы тяжелой работы оставили свой след на моей осанке. То, что Наташе давалось естественно и легко, мне приходилось вымучивать постоянными мысленными напоминаниями.

— Не огорчайся, Даша, — шептала мне Наташа поучительно, когда мадемуазель отворачивалась. Особенно умилительно это выглядело с учетом того, что годков ей было всего ничего. — Мне тоже раньше тяжело было, но это привыкательно.

Девочка привязалась ко мне за эти дни. До прихода учительницы мы вели с ней свои разговоры. Ее нянюшка сперва пыталась вмешиваться, недоумевая, как Анна Павловна вовсе допустила меня до компании своей дочери, но когда поняла, что мои речи далеки от того, что она ожидала услышать от крепостной, успокоилась.

Наташеньке нравились мои рассказы о машинах и механизмах, о том, как устроены вещи вокруг нас. У нее был живой, пытливый ум, который жаждал знаний, выходящих за рамки уроков музыки, танцев и французского языка.

— А правда, что в Петербурге есть дворец, где все сделано изо льда? — спрашивала она, широко раскрыв глаза.

— Не думаю, барышня, — улыбалась я. — Лед ведь тает.

— А Саша говорит, что есть! — упрямилась она.

— Ваш брат, верно, шутил, — я обменивалась улыбками с мадемуазель Дюпре, которая тоже не могла устоять перед детской непосредственностью Наташи.

Однажды, когда мы обсуждали, какие платья могут понадобиться мне в Петербурге (Анна Павловна настояла, чтобы мне привезли несколько готовых из города неподалеку), девочка вдруг вспомнила что-то:

— Ой, Дарья! Я ведь хотела тебе кое-что показать! — она метнулась к шкафу и достала из дальнего угла нечто, завернутое в ткань.

С этими словами она развернула сверток, и у меня перехватило дыхание. На ладонях Наташи лежала маска — та самая птичка, с перышками и берестяными завитками, которую я последний раз видела на маскараде. Та, что была на мне, прежде чем незнакомый целовальщик стащил ее и не удосужился вернуть.

— Только Саше не говори, что я вам показывала. Он ужасно сердился, когда я это нашла!

— Где... где вы нашли ее? — я даже чуть осипла. Как же давно был тот маскарад лесной! Я, конечно, и без того стала догадываться о природе тогдашнего своего целовальщика, особенно после того прощального поцелуя в прачечной, но узнать наверняка…

— В комнате Саши, — простодушно ответила Наташа, болтая ногами. — Я в прятки играла с Машенькой и забралась к нему в шкаф... Он так сердился потом! Сказал, что нельзя лазить по его вещам. А маска-то почему у него? Как у разбойников в сказках, да?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Перед глазами вставала картина того вечера: звездное небо, музыка, доносящаяся с полянки, высокий незнакомец в плаще и маске...

Александр. Это был Александр.

— Дарья, ты чего побелела совсем! — всплеснула ручками Наташенька. — Тебе страшно? Это ведь не настоящая разбойничья маска, правда?

— Нет-нет, все хорошо, — пробормотала я, отчаянно пытаясь собраться с мыслями. — Просто... маска правда необычная.

— А хочешь надеть? — с детским восторгом воскликнула девочка, протягивая маску. — Будешь как в сказке про принцессу на балу!

— Нет! — я отстранилась слишком резко, и Наташа испуганно отпрянула. — Простите меня, милая, но ваш брат прав. Нельзя брать чужие вещи без спросу. Давайте уберем ее обратно, хорошо?

— Ладно, — протянула Наташа с явным разочарованием, присущем детству. Она неловко завернула маску обратно в ткань, едва не уронив. — А можно я вам покажу, какую куклу мне маменькин знакомец из Москвы привез?

— Будет интересно поглядеть, — согласилась я, а сама еще долго не могла унять дрожь в руках.

Так вот кто целовал меня тогда, в темноте! Тот самый человек, с которым я затем работала бок о бок, обсуждая машины и механизмы. Тот, кто стал мне до страшного дорог, которого я уважала и к которому тянулась. Тот самый, кто всего несколько дней назад целовал меня в прачечной...

Выходит, уже тогда он испытывал ко мне чувства. Но ни словом, ни делом, если исключить тот единственный случай, не пытался на меня давить, неволить или хоть как-то претендовать на то, чтобы я принадлежала ему.

А ведь мог. Бог видит — мог!

И то, что за эти месяцы он никак не воспользовался своим положением, а лишь прокладывал дорогу моим убеждениям, начинаниям и свершениям, внушало мне еще больше уважения к этому человеку.

Вечером того же дня, когда я возвращалась к себе после ужина, меня нагнал Фридрих Карлович. Мы давно не беседовали с ним, что я поняла только в сей момент.

Ежели прежде он регулярно наведывался ко мне на мельницу, а после и в прачечную, то в последнюю неделю, а может и две, вовсе пропал из поля зрения. Пожалуй, только у сударыни Анны Павловны я его и видела в последний раз, почти неделю тому назад.

— Дарья Никитишна, — обратился он ко мне с необычной для него мягкостью и еще таким полушепотом, что создавалось чувство, будто он опасается, что нас могут услышать. А то, как он при том оглянулся на поместье, и вовсе прибавило мне смурной тревоги. — Могу я переговорить с вами наедине?

Я удивленно кивнула, и мы свернули к беседке в саду, где было меньше шансов быть услышанными.

— Я слышал, вы согласились на предложение матушки, — начал он, опуская глаза.

— Да, это так, — подтвердила я. Мы присели на резную скамью на почтительном друг от друга расстоянии. Я сложила руки на коленях и чуть сжала подол своего сарафана. На сердце сделалось беспокойно от вида такого Фридриха. Обычно он бывал энергичен и весел, а теперь…

— Вы... — он запнулся, словно не решаясь продолжить, — вы уверены в этом решении?

Он выглядел странно-утомленным. Темные круги залегли под его глазами, взгляд сделался суетливым, но не той энергичностью, что была ему присуща прежде, а скорее нервозной.

— А разве есть причины сомневаться? — вопрос я задала осторожно, стараясь не давить на него. Но уже становилось понятно, даже мне, бесхитростной натуре, что во всей этой истории есть какой-то подвох.

Впрочем… следовало ожидать.

Фридрих поднял на меня свой взор, полный внутренней борьбы.

— Анна Павловна она… влиятельная женщина, вы же знаете?

Я кивнула. Конечно, знаю. А уж сколько я наслушалась в последнее время от мадам Дюпре, о связях Анны Павловны и на каких балах та бывала, даже у самого Александра Второго!

— И вероятно, вы должны понимать, что понимание о благе у людей простых и ее положения тоже могут различаться?

— Фридрих Карлович, к чему вы клоните? — я все еще осторожничала и вопрос задала как можно более мягко.

Он снова поглядел на выход из беседки, потом на меня, выдохнул, будто что-то решил для себя. И лишь тогда заговорил:

— Она может иметь свои собственные планы, отличные от того, что говорит.

Меня всю объяло напряжение.

— Какие планы? — едва сумела вымолвить. От всего этого разговора мне уже становилось по настоящему дурно.

Фридрих покачал головой:

— Просто будьте осторожны.

— Фридрих Карлович, вы пугаете меня, — я потянулась было к нему. — Скажите, в чем дело, я ведь вижу, что вы что-то знаете.

— Простите, — он выглядел искренне раскаявшимся, но головой помотал упрямо. — Я не хотел вас пугать. И надеюсь, что мои опасения останутся лишь опасениями. Но в любом случае, будьте осторожны, Дарья, очень прошу вас.

Не позволив мне больше ни единого вопроса, он рвано кивнул мне на прощание, резко поднялся и вышел из беседки.

Я же осталась сидеть в тишине вечернего сада, абсолютно сбитая с толку.

Как добрела в тот вечер до своей избы и сама не вспомню. Потонула в собственных мыслях. Что хотел сказать мне Фридрих? Что за мысли обретались в его голове и так сильно тревожили эту подвижную изыскательную натуру?

Я невольно вспомнила его поведение в ту нашу общую встречу, как он нервничал в присутствии Анны Павлоны. Знает ли он о чем-то или только строит догадки из собственных опасений?

Как бы то ни было, но на душе у меня теперь было ужасно маятно. Как, скажите на милость, теперь с эти бороться?

Впрочем, утешение я нашла в работе. До отъезда оставалось всего ничего, а сделать и отладить нужно было многое. С утра до позднего вечера я занималась прачечной.

В имении никто особо не выспрашивал, куда и зачем я отбываю. Как стало известно, что Фридрих Карлович забирает меня в Петербург, так вопросы и отпали. Понимали, видать, что ученый не упустит прихватить с собой такую крепостную. О том, что мне обещана вольная, я и сама не говорила особо. О том знали только баре, Гаврила, Семен Терентьевич и Виталина.

— Ох, Дарьюшка, как же я за тебя рада, — Витка как раз зашла ко мне в один из вечеров. От ее светящегося счастливого вида мне на душе сделалось полегче. — Да о таком и думать нельзя было! А теперь! Ты, моя подруженька, да в Петербург поедешь, с господами будешь общаться!

Ее радостный настрой немного разогнал тучи над моей головой. Напряжение от разговора уходило, сменяясь волнительным превдкушением.

Не так, чтобы я совсем забыла о том разговоре. Конечно, он навел меня на кое-какие мысли. Но в разуме моем еще жил опыт прошлых лет. И я надеялась, что моего ума хватит не подписать себе какой-нибудь приговор.

Прачечную запустили за два дня от назначенной для отъезда даты. Доделать здание успели только каким-то чудом, не иначе. Никогда бы не подумала, что в такие времена за столь короткие сроки возможно возведение такого сооружения. Конечно, тут еще требовались всяческие доработки, но я уже составила полный перечень своим мастерам. Даже старшего выбрала, Аристарха — его прислали из соседнего села по вызову Семена Терентьевича.

Чертежи по всем машинам тоже расписала так подробно, как только можно было, еще и по несколько раз прошлись с ними с моей командой. Неизменно радовало меня, что мастеровых, коих дали мне для совместной работы, не надобно было убеждать в моем авторитете. Как бы забавно сие не звучало. Но видя, как я работаю, какие и как произвожу расчеты, они по началу жутко дивились, а после перестали. Конечно, случались у нас и всяческие споры, и разные перепалки, но все же люди они были отличные и если спорили, то по делу.

Я оставляла свою прачечную со спокойным сердцем. Мельница тоже работала исправно и это все должно было дать поместью свои благие результаты. Я очень надеялась, что дела имения пойдут в гору.

С Александром Николаевичем мы тоже побеседовали — обсудили на какие мощности рассчитана прачечная, как сие дело в случае успеха можно масштабировать. Он уже даже подписал первое соглашение с одним театром в городе. Еще намеревался подписаться с небольшим гостевым домом, где постояльцы жаловались извечно на запах от постельного белья…

Я, конечно, в присутствии своего барина несколько терялась, и зачастую мысли мои уходили не туда, особенно, когда он и сам позволял себе лишку — излишне долгий взгляд в мое лицо, задумчивая улыбка или случайное касание, которое задерживалось дольше надобного.

Вечером, за день до отъезда, когда я возвращалась из прачечной после финальной проверки всех механизмов, меня нагнал Александр Николаевич. Он выглядел взволнованным, но старался держать себя в руках.

— Дарья, можно тебя на минуту? — спросил он, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не видит.

Я кивнула, мигом взволновавшись от такого приглашения, и мы свернули к небольшому пруду, скрытому от усадьбы зарослями сирени и боярышника. Вечернее солнце золотило воду, ветер чуть колыхал ветви. Александр остановился у самой кромки воды, заложил руки за спину и долго молчал, глядя вдаль.

— Завтра ты уезжаешь, — наконец произнес он, не оборачиваясь.

— Да, — тихо ответила я, остановившись рядом.

— Я надеюсь... — он запнулся, подбирая слова, — я надеюсь, что в Петербурге ты найдешь то, что ищешь. Фридрих Карлович человек честный, он поможет тебе устроиться.

Я молчала, не зная, что сказать. После встречи с Фридрихом и его странных предостережений беспокойство не оставляло меня. Но как об этом заговорить? И стоит ли?

— Александр Николаевич, — наконец решилась я, — Фридрих Карлович... он говорил со мной давеча.

Александр порывисто повернулся, брови его чуть приподнялись под темной челкой.

— О чем же?

— Он был... встревожен. Советовал мне быть осторожной. Но не сказал, с чем именно.

Александр нахмурился, но мимолетно, лицо его почти тут же разгладилось.

— Фридрих порой видит опасности там, где их нет, — барин мягко улыбнулся мне, в знак поддержки видимо. Я натянуто улыбнулась в ответ и уже хотела отвести взгляд, но Александр не дал — чуть подался вперед, хотя и продолжал держаться на расстоянии. — Если что-то будет беспокоить — сразу пиши мне. Если будет нужно, я приеду.

Я смутилась. Но все же ответила улыбкой уже не натянутой. Кивнула ему благодарно. Всегда легче, когда знаешь, что тебе в случае беды будет к кому обратиться.

Тогда Александр немного расслабился. Он достал из кармана маленькую коробочку и протянул мне:

— Возьми. Это мой подарок.

Я с некоторым удивлением взяла коробочку из его рук.

— Ну же, открой. Мне интересно посмотреть твою реакцию.

Я открыла коробочку и замерла — внутри лежали изящные серебряные часы на тонкой цепочке.

— Это для меня? — Неудачный и чуть глуповатый вопрос, но все ж сорвался с моих губ. Александр тихо рассмеялся.

— И да, и нет, — покачал головой он. — Не только для тебя. Я хочу, чтобы у тебя было что-то мое. Чтобы ты помнила.

— Как будто я могу забыть, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.

Александр улыбнулся, и в его глазах мелькнуло озорное торжество. Я успела заметить это, потому как внимательно вглядывалась в его лицо.

— Я тоже не забуду, — проговорил он тихо, вмиг став серьезным. — Ни единого дня.

Мы стояли в паре шагов друг от друга. Так близко и так далеко. И не один из нас не решался это расстояние сократить. Я — потому что знала, что могу отказаться из-за него от своей мечты. Он — потому что не хотел, чтобы я это делала. Мы были соблазном друг для друга. И недостижимой целью, пожалуй.

По крайней мере в нынешних обстоятельствах.

Но как же хотелось верить, что годы спустя, когда я смогу осесть в Петербурге и отвоевать свое право на реализацию собственных идей от своего же имени… что к этому времени сердце Александра будет все так же занято мной. И тогда я сумею ему ответить.

Эгоистично, наверное. Но ведь все люди эгоисты по сути своей. А в моем эгоизме не было ничего злого…

Я опустила взгляд на часы, не в силах больше смотреть в его сверкающие жизнью глаза. Он был весь такой теплый и свободный, что рядом с ним мне хотелось улыбаться всему миру, бежать с распростертыми объятиями, искать новое и делиться с ним. Обсуждать до самого утра, спорить и… любить.

Мне хотелось любить его. И от этого было больно.

Я провела кончиками пальцев по ажурному узору на крышечке часов. Рисунок из листьев и цветов чуть выделялся на ощупь.

— Ко мне на днях заходила Наташа, — вдруг произнес он. Я не сразу поняла, к чему, а едва осознала, чуть не дрогнула. — Она вернула мне маску. И рассказала, что ты поразилась, когда ее увидела.

Я принялась неудержимо краснеть. Хотя то вообще-то полагалось самому Александру.

Кивнула, не поднимая головы.

— А должен был раньше признаться, — продолжил он. — Некрасиво тогда было с моей стороны. Но ты в тот вечер была такой красивой…

— Александр Николаевич… — дышать становилось все тяжелее.

— Нет, не говори ничего. Я только хочу признаться… Да, это я тогда тебя поцеловал. Без спросу, не представившись. И извиняться я за это не буду. Вот так.

Я на него глянула, такого серьезного. И так мне смешно от всего этого сделалось.

— Ну и не извиняйтесь, — фыркнула я, подражая его любимой ребяческой манере.

— Ну и не буду.

Мы оба рассмеялись этому, но смех как-то быстро затих. Мы просто стояли, глядя друг на друга, не смея шагнуть ближе.

— Как думаете, что меня ждет в Петербурге?

— Чтобы тебя там ни ждало, ты со всем справишься. Я уверен.

Он все же протянул мне руку, и я, после секундного колебания, вложила в нее свою.

Александр поднес мои пальцы к губам, поцеловал, легко и почти невесомо. А затем развернулся и быстрым шагом направился к усадьбе, более не оборачиваясь.

Я еще долго стояла у пруда, глядя на серебряные часы в своей руке и борясь с желанием окликнуть его, вернуть, сказать, что никуда не уеду...

Но я должна была ехать. Должна была хотя бы попытаться найти свой путь.

Вечером того же дня ко мне в избу пришла Виталина с большой корзиной, накрытой чистым полотенцем.

— Что это у тебя? — удивленно спросила я, впуская подругу.

— Как что? — Витка лукаво улыбнулась. — Проводы должны быть по-человечески! Я и пирогов напекла, и наливочки смородиновой принесла. И не одна я!

Не успела она договорить, как в дверь снова постучали. На пороге стояли Марфа, старшая из прачек, знахарка Аграфена, как всегда, с пучком каких-то трав за поясом, и Ульяна, молоденькая девушка из господской кухни, та самая, что когда-то робко пришла ко мне с идеей нового способа чистки овощей. Мы это дело тогда быстро обстряпали, теперь у всех в кухне имелись овощечистки.

— Вот так сюрприз! — всплеснула я руками, пропуская гостий.

— Разве ж можно тебя без провод отпустить? — Марфа на меня еще и головой с осуждением покачала. Но после вдруг обняла, что с ее стороны было странновато, потому как обычно на эмоции она бывала скуповата. Это еще больше заставило меня саму расчувствоваться. — Столько для нас сделала, а теперь в столицу едешь! Вот так судьба человеческая!

Аграфена поставила на стол небольшой узелок:

— Это тебе от меня, Дарьюшка. Травы целебные — от простуды, от желудка, от головной боли. В Петербурге-то, говорят, сыро, легко захворать.

Я была тронута до глубины души. Никогда раньше, ни в этой жизни, ни в прошлой, не было у меня такого — теплых посиделок с подругами, которые искренне радовались за меня. Все как-то выходило споро, мельком промеж работы, да и с коллегами разве что. Чинно-благородно. А вот так, чтобы по простому, да еще и в мою честь…

Ох, самой бы слезу не пустить от такого тепла с их стороны.

Виталина с Ульяной быстро накрыли на стол: разложили пироги, нарезали хлеб, а после разлили и наливку по чашечкам.

— За тебя, Дарья! — подняла свою чашку Марфа. — За твою новую жизнь!

— Чтоб тебе счастливой быть! — поддержала Ульяна.

— Чтоб ум твой светлый всегда при тебе оставался, — добавила Аграфена.

— И чтобы не забывала нас! — закончила Виталина.

Я с трудом сдерживала слезы.

— Спасибо вам, — проговорила я, обводя взглядом их лица. А у самой комочек в горле, что говорить дальше мешает. Только теперь поняла, как скучать по ним буду. Все ж вот так в суете рутинной, а с ними всеми часто случалось пересекаться. То с Марфой по новой прачечной. Виталинку вот тоже учила своим машина, она вроде как старшой после Марфы стать готовилась, по новой прачечной то больше пригляду надобно будет, потому и готовили ее к этой роли. А что, Витка девка бойкая, ей под стать командовать и контроль держать. Ум живой ей быстро помогал всю мою науку обработать, так что с машинами она и правда управлялась лучше прочих.

А Ульяша, ну до чего милая девица. Молоденькая тоже еще, хотя уже и замужем, но в голове тоже всякого много имелось.

Вообще отрадно видеть было, как с моим прогрессом и другие люди стали более охотно свои идеи предлагать. Закостенелость прошлая стала отходить на десятый план. Перестали люди бояться думать иначе, чем все прочие и их родители, стали думать о собственном удобстве и сподручности в работе и быту. И это не могло не радовать. Пусть бы пока и не все и не во всем, но ведь с чего-то нужно начинать?

— Как же я по вам скучать буду, — все же вздохнула я, понимая теперь, насколько это правда.

— А уж как мы скучать будем! — вздохнула Марфа мне в тон. — Кто ж теперь нам новые машины придумает? Барин-то, конечно, добрый, да только не такой головастый, как ты.

— Ну, не скажи, — возразила я. — Александр Николаевич очень умен. И любит полезные новшества.

— Да, это так, — согласилась Марфа. — Но все ж не то.

— А что в Петербурге делать будешь? — с любопытством спросила Ульяна.

Я задумалась. Действительно, что?

— Фридрих Карлович обещал познакомить меня с учеными людьми. Может, инженерному делу обучусь, может, еще чему.

— А вольную-то барыня правда даст? — понизив голос, спросила Марфа.

Я кивнула, но после предостережения Фридриха на душе было неспокойно. Впрочем, этим беспокойством я души подруг бередить не стала.

— Обещала, — только и ответила коротко.

— Эх, Дарьюшка, — Аграфена вдруг взяла меня за руку и пристально посмотрела в глаза. — Смотри в оба там, в столице. Чует мое сердце, не все так просто будет.

— Да полно тебе, Аграфена! — отмахнулась Виталина. — Что ты каркаешь? Дарья умная, не пропадет.

— Ума не всегда для защиты хватает, — тихо ответила Аграфена. — Есть такие силы, против которых и ум бессилен.

— Ну, будет, будет, — я попыталась разрядить обстановку. — Давайте лучше пироги есть, пока горячие.

Разговор перешел на более веселые темы. Виталина рассказывала о жизни с Кузьмой, Ульяна делилась секретами из господской кухни, Марфа с гордостью говорила, как ее дочь поступила на службу к городскому доктору.

— А ты, Дарья, может, замуж там выйдешь? — вдруг спросила Виталина, хитро прищурившись. — За какого-нибудь ученого или профессора?

Я смутилась, вспомнив Александра и наш недавний разговор.

— Вряд ли, — покачала я головой. — Не до того мне будет.

— Ну, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — заметила Марфа. — Мой-то муженек вон как меня нашел — я в поле картошку копала, а он проезжал мимо, колесо у телеги сломалось. Подошла спросить, может чем помочь, он молочка попросил попить, у меня крынка на обед стояла. Так и пьет теперь молоко с той крынки, говорит самое вкусное с нее.

Все рассмеялись, и я вместе с ними. Но сердце мое сжималось от мысли, что, возможно, я никогда больше не увижу этих добрых женщин, не буду сидеть с ними вот так, за столом, делясь радостями и печалями.

— Будете писать мне? — спросила я вдруг, сама не ожидая от себя таких слов.

— Я-то не умею, — развела руками Марфа. — А вот Ульяна может за нас всех.

— Конечно, будем! — горячо пообещала Ульяна. Она немного знала грамоту. — И ты пиши, рассказывай, как там в столице, будем все вместе твои письма читать!

Я кивнула согласно, представляя уже, как они всей гурьбой будут склоняться над клочком бумаги с посланием из моей новой жизни. В груди тесно было, точно сердце мое распухло от светлой печали и слез не пролитых. Но я не дозволяла себе плакать, незачем подругам тоже душеньки бередить. Пусть они лучше радуются за мой отъезд. А слезы лить ни к чему.

Мы засиделись затемно. Когда гостьюшки уже засобирались домой, Витка вызвалась помочь мне прибраться. Остальных же держать не стали, а они видать и сами поняли, что мы хотим и надвое поворковать. Все же Вита ближе всех в деревне мне была. Даже еще до того, как я сама тут в этом теле очутилась…

— Волнуешься, вижу, — спросила моя подруженька, когда мы уже все прибрали.

— А как тут не волноваться. Все же такое дело. И людей знакомых там вовсе не будет.

— А как же Фридрих Карлович? Он ведь так хорошо к тебе относится, неужто думаешь, что бросит он тебя в Петербурге? Может и вовсе в жены возьмет?

— Буде тебе, Вита, — отмахнулась я от нее.

А у самой екнуло в груди. А что, ежели то, о чем он предостерегал с тем связано? Может в том и есть замысел барыни? Заставить меня за Фридриха замуж выйти, чтобы Александру не отсвечивать?

Но разве Фридрих Карлович от барыни каким-нибудь образом зависит? Да и сам наверняка догадывается о наших с Александром… отношениях. Видел же пару раз по случайности, как близко мы друг к другу быть позволяем. Не хотелось мне верить, что наш ученый на подобное способен. К тому же, пусть бы я и не сильна в делах сердечных, а все же с ним у нас всегда только деловые и научные разговоры выходили. И по сему следовало, что кроме ума моего его мало что интересует. К тому ж казалось мне порой, что барыня и сама по Фридриху вздыхает.

— А что “буде”? Хорошая же партия, — мы сидели рядышком на лавочке у печки, она еще и толкнула меня легонечко в бок, шутливо так. Да только я от того погрустнела. Вита это заметила. — Все по Александру Николаевичу вздыхаешь?

Я тут же вскинулась.

— Ты с чего это взяла?

— Ой, ну ты хоть мне-то можешь и признаться, — улыбнулась Вита. — Вижу ведь, как вы друг на друга смотрите. И он на тебя, и ты на него. Ты только на двор выходишь, он тебя тут же глазами ищет.

Я на нее покруглевшими очами воззрилась. Да как же так?

— Он просто по работе мне часто вопросы задает. Я же с ним… работаю.

— Дарья… — Вита головой покачала. — Не хочешь — не говори. Но хоть саму себя не обманывай.

Она не обиделась, просто успокоить меня решила.

— А что тут скажешь? Пути наши расходятся, — я опустила голову. — Да и куда мне. Он барин, я — крепостная.

— Ой, Дарья, как ты это называла? Прагматизьм твой, вперед тебя родился! Не смеши судьбу. Только Богу вестимо, как оно там дальше сложится.

Я на нее глянула с тоской. Как бы мне хотелось в это верить.

— Погоди, чего покажу, — я поднялась и быстро отошла за печку, к лавке, где мои пожитки уже к завтрашнему отъезду были собраны. Достала часики и принесла Вите показать.

— Это откуда такое? — Виталина охнула. А потом на меня уставилась. — Никак барин подарил? — А у самой глаза заблестели хитро. — А говоришь только по работе он тебе вопросы задает! Ну Дарья! Барина захомутала!

— Вита!

Мы рассмеялись обе, да только так же и затихли. Я положила голову Вите на плечо и обе мы смотрели, как двигается в часиках стрелка.

— Ты его правда любишь? — спросила она чуть позже.

— Кажется, да… — вымолвила я. Сама ведь прежде и в мыслях о том не признавалась.

— А он тебя? Говорил, что любит?

Я выпрямилась. Вита отдала мне часы, и я провела кончиком пальца по узору на крышке.

— Не говорил, — я головой покачала. Но как объяснить, что казалось мне, недосказанность эта между нами была лишь по той причине, что мне должно уехать. — Но коли бы сказал, как бы я уехала?

Вита на меня поглядела с пониманием. Она вообще всегда меня хорошо видела.

— Не грусти, — по плечу погладила. — Коли дано вам счастье на двоих — еще свидитесь.

Мы обнялись на прощание, и я проводила ее.

— Удачи тебе, Дарьюшка, — пожелала мне Виталина. — Все будет хорошо, вот увидишь!

Мы простились. Я еще долго стояла у калитки, глядя вслед ее фигурке. Разок Вита обернулась и помахала мне рукой, я ответила, но от того на сердце стало еще более тяжко. Кажется, только теперь стала я понимать, что и правда прощаюсь с этим местом.

Утром меня будет ждать господская карета, куда я сяду вместе с барыней и Фридрихом. А дальше — Петербург.

Утро моего отъезда выдалось пасмурным, будто сама природа сделалась созвучна моему настроению. Проснулась я задолго до рассвета, да и спала беспокойно — все мерещились какие-то смутные тревоги. Мои нехитрые пожитки были уже собраны накануне в небольшой узелок — совсем немного вещей, три тетради с чертежами и записями, да несколько книг, что подарил мне Александр Николаевич. Барыня сказала, что много брать не нужно — в Петербурге все равно придется обзавестись новым гардеробом и прочими мелочами. Кое-какие платья и так уже ждали меня в ее гардеробной, пошитые под мою фигуру под стать новой роли.

В дверь тихо постучали еще затемно. На пороге стоял господский лакей:

— Анна Павловна велели передать, что карета будет подана через час, к заднему крыльцу имения, — проговорил он вполголоса, осматривая меня с явным недоумением. Видать, непонятно ему было, с чего вообще его за мной послали. — Чтобы не поднимать лишнего шума.

Я кивнула, поблагодарила его за переданное сообщение.

— Может это… вещи какие взять? — уточнил он. Я отдала ему свой узелок. Лакей только поглядел, но комментировать никак не стал. Кивнул и отправился обратно к господскому дому.

Я же пошла проверять последние приготовления к отъезду — точно ли в печи ничего не горит (хотя знала ведь, что даже золу оттуда всю вычистила), вся ли утварь прибрана, хорошо ли все собрано в погребе… Продукты потом Вита заберет, мы вчера договорились. Что-то и другим раздаст. Не пропадать же добру.

Когда все было проверено, я перевязала платок на голове, поправила сарафан, рукава у рубахи. Встав посреди избы, осмотрелась.

Вот ведь и провела здесь всего-то несколько месяцев, а уже домом пахнет. Все родным стало. И мне бы радоваться, что еду в Петербург, что жить буду в красивом доме, общаться с учеными мужами, на приемах светских бывать… А я… тосковала.

Даже не попрощаться толком ни с кем... Хотя, может, оно и к лучшему — меньше слез.

Вздохнув тяжко, заперла избу. Спрятала ключ в условленном месте.

— Ну что же. Спасибо этому дому, пойдем к другому, — я неловко усмехнулась. Не удержавшись, поклонилась избе и отправилась к господскому дому.

Карета уже стояла у заднего крыльца. Кроме оной — никого. Кучер на козлах вот, да и только. Увидав меня, он снял свою шляпу и коротко кивнул мне. Евсея я уже знала.

— Доброго утречка… госпожа, — и подмигнул мне. Ага. Знает уже, видать, что к чему. Или просто следует указаниям.

Я вежливо улыбнулась в ответ. Евсей слез с козел и помог мне забраться внутрь, где уже сидели Анна Павловна и Фридрих Карлович.

— Доброе утро, Дарья, — сдержанно кивнула барыня. Она была одета по-дорожному: темно-синее платье без излишеств, маленькая шляпка с вуалью, перчатки. — Надеюсь, ты готова к путешествию?

— Да, сударыня, — я присела на самый край сиденья с ней рядом, стараясь занимать как можно меньше места.

Фридрих Карлович, сидевший напротив, слабо улыбнулся мне:

— Путь неблизкий, но я уверен, он будет приятным.

Я кивнула, не находя слов для ответа. Куда-то делась вся моя прежняя уверенность. Мысли вертелись только вокруг одного человека. И так маятно от этого было, что даже не хотелось ничему радоваться.

Анна Павловна, при свойственной ей прозорливости, словно прочла мои мысли.

— Александр передавал тебе наилучшие пожелания, — сказала она с едва заметной улыбкой. — Он бы и сам проводил тебя, но, к сожалению, срочные дела по имению...

Я опустила взгляд, вроде как покорно, но все в этой карете прекрасно понимали мои чувства. Сейчас для меня это стало очевидным. И по тому, как барыня внимательно следила за мной, и по тону ее, что едва ли не медом сочился от понимания собственной победы в этом мероприятии. И по тому, как Фридрих Карлович глядел в окно.

— Впрочем, так даже лучше, — продолжила Анна Павловна легким будничным тоном. — Не люблю долгих прощаний, они всегда так утомительны.

Кучер хлестнул лошадей, и карета тронулась. Я не удержалась и обернулась, чтобы бросить последний взгляд на дом, на флигеля, на парк... Все, что стало мне почти родным за эти месяцы.

Мы выехали за ворота усадьбы, и знакомые места скрылись за поворотом дороги.

— Вот и славно, — сказала Анна Павловна, откидываясь на спинку сиденья. — Теперь начинается наше маленькое... приключение. Признаться, я и сама уже засиделась в имении.

Фридрих Карлович прокашлялся, возвращая себе самообладание:

— Погода благоприятствует нам, хотя к вечеру, боюсь, может пойти дождь.

— Успеем добраться до постоялого двора, — отозвалась Анна Павловна. — Я все рассчитала. К ночи будем в “Золотом петухе”.

Я молчала, глядя в окно кареты на проносящиеся мимо поля и леса. Пять дней пути до Петербурга... Казалось, целая вечность.

— И да, Дарья, — вдруг позвала меня Анна Павловна, — уже с этого момента тебе следует привыкать к своей новой роли. Никто не должен заподозрить, что ты... — она оглядела меня чуть брезгливым взглядом, — другого происхождения.

— Я понимаю, сударыня, — тихо ответила я.

— И начинать надо прямо сейчас, — продолжила барыня. — Во-первых, зови меня тетушкой или Анной Павловной, но без "сударыни". Во-вторых, ты должна держаться с достоинством, как подобает барышне из хорошей семьи, пусть и обедневшей. В-третьих, мы должны обдумать твою фамилию и биографию, которую ты выучишь наизусть за время нашей дороги. И не забывай всего того, чему тебя обучала мадам Дюпре. И все вот эти твои словечки… — она не договорила, но поморщилась. Что явно давало понять — пора оставить деревенские замашки.

Я кивнула. Странное чувство — примерять на себя чужую маску. Хотя, вообще-то должно быть почти привычным для меня. Я ведь и так жила под чужой личиной, пусть бы и в другом виде то было, но все же. Да и неужели не сумею сыграть роль благородной? Мало что ли сериалов смотрела про Имперскую Россию? Да и русских классиков читала.

Я заставила себя приосаниться. Подняла голову. Руки сложила, как полагается. Словила при этом одобрительную улыбку Фридриха Карловича.

— Конечно, тетушка, не переживайте, — я поглядела на нее подобающим взором. Анна Павловна фыркнула на это.

— Ты играй, да не переигрывай. Господ-то почти не видала. Поэтому смотри на меня. На первых порах, так и быть, я тебе буду подсказывать.

Я придала своему лицу благодарное выражение и мягко качнула головой.

— Анна Павловна, вы же хотели дать ей фамилию по своей девичьей линии. Кажется Никитина? — вмешался в наш разговор Фридрих Карлович. — Достаточно при том распространенная. Как нельзя кстати. И она будет... э... созвучна с настоящим отчеством.

— Да, вы правы, Фридрих Карлович. Дарья Никитина, — протянула Анна Павловна, оглядывая меня, будто примеряясь, насколько та мне подойдет. — Да, была у меня такая дальняя родня. Правда там уже давно никого не осталось, но к петербургскому двору они представлены не были, да и вовсе в Петербурге не бывали. И звучит вполне прилично. Пожалуй, так и будет. Останется только в грамоте вписать верное.

— А какова будет моя история? — осмелилась спросить я.

— О, ничего сложного, — улыбнулась одними губами Анна Павловна. — Ты дочь моего покойного четвероюродного брата, Виктора Андреевича Никитина. Ваш род обеднел, имение пришлось продать за долги, но ты на тот момент уже была замужем. Жаль только, что супруг твой погиб в пожаре, на деле и ты сама, но кто теперь об этом вспомнит? После смерти родителей ты и вовсе осталась одна, и я, узнав о твоей участи, решила взять тебя под свою опеку. Вполне правдоподобная история, какие часто случаются в нашем кругу.

— А если кто-то захочет проверить? — спросила я, не в силах избавиться от чувства, что все это — хрупкая конструкция, которая может рухнуть в любой момент.

— Не беспокойся, — отмахнулась Анна Павловна. — Мало кто интересуется дальними родственниками. К тому же, я позаботилась о документах... Когда мы приедем в Петербург, все будет готово. Сама увидишь.

Я кивнула. Ну что ж… Если Анна Павловна и правда даст мне документы, этого уже будет достаточно. На крайний случай, даже если она начнет меня к чему-то принуждать, имея новое имя, я всегда могу просто сбежать от нее.

Решив на этом, что нужно хотя бы на время отказаться от ненужных тревог, я выдохнула. Теперь я буду барыня Дарья Викторовна Никитина, вольная вдовая господарочка из обедневшего рода. Уже лучше, чем просто крепостная Даренка.

Только вот… в таком амплуа обратный путь в имение мне заказан.

К вечеру, как и предсказывал Фридрих Карлович, небо затянуло тучами, и начался дождь. К счастью, мы уже подъезжали к постоялому двору “Золотой петух” — добротному двухэтажному зданию с конюшней и огороженным двором.

Хозяин, низенький полный мужчина с блестящей лысиной, встретил нас с поклонами, величая Анну Павловну сиятельной госпожой. Видимо, она бывала здесь и раньше.

— Комнаты готовы, как вы и просили, — говорил он по деловому, семеня впереди нас по лестнице. — Лучшие, что у нас есть, с видом на сад. Ужин подадут, как только изволите.

— Хорошо, — дозволительно кивнула Анна Павловна. — Для начала нам нужна горячая вода и чай.

Фридриху Карловичу отвели комнату в дальнем конце коридора, а нам с барыней — две смежные комнаты поближе к лестнице.

— Располагайся, — велела мне Анна Павловна, когда хозяин удалился. — Через полчаса приходи ко мне, нужно начать твое… — она прошлась снисходительным взором по моей фигуре, — преображение.

Оставшись одна, я осмотрела комнату — уютную и чистую, с деревянной кроватью, столом, умывальником и небольшим зеркалом на стене. Даже роскошнее, чем моя каморка во флигеле. Я присела на край кровати, чувствуя странную пустоту внутри. Словно я сама становилась призраком, какой-то выдуманной Дарьей Никитиной, которой на самом деле не существует.

Ненужное чувство неправильности всего происходящего так и зудело на подкорках, хоть как его гони. Сейчас вся поездка держалась только на моем доверии к Анне Павловне. А его, честно говоря, даже котик не наплакал. Конечно, был еще Фридрих Карлович. И то, что барин знает о том, куда я отправилась, а в случае чего готов прийти на выручку, но что ежели барыня решила меня кому-то перепродать? Такое ведь вполне возможно. Или еще чего похуже придумала.

Я закрыла лицо руками и замотала головой. Нет уж! Прочь надо гнать эти проклятущие мысли. Фридрих ведь обещал помочь познакомиться с нужными людьми для моей дальнейшей научной деятельности.

Должны же они понимать, что если что-то пойдет не так, я точно сообщу Александру.

Только вот… что, если он к тому моменту обо мне уже позабудет?

Как было бы хорошо, предоставь Анна Павловна все документы еще до отъезда, чтобы я ехала не на птичьих правах и в ее обещаниях, а уже имея вольную как бывшая крепостная Дарья. И имея грамоту, как новоиспеченная Никитина. Но нет ведь! Все связи у барыни в Петербурге!

Вот и выходит, что ближайшие дни придется мне себя изводить домыслами, пока не окажемся на месте.

Ровно через полчаса я постучалась в дверь барыни.

— Входи, — раздался ее голос.

Анна Павловна сидела у открытого сундука, раскладывая уже знакомые мне платья — те самые, что были заказаны еще в имении у городской портнихи. Я помнила утомительные примерки, когда стояла, вытянувшись столбом, пока эта худая, с вечно зажатыми в губах булавками женщина ползала вокруг меня на коленях, подкалывая, отмеряя, поправляя.

— А, вот и ты, — барыня окинула меня оценивающим взглядом. — Прежде всего, нам нужно заняться твоей внешностью. Никто не поверит, что ты моя родственница, если ты будешь выглядеть... так.

Я молча кивнула, уже зная, что последует дальше. За последние недели в имении меня достаточно часто наставляли, как должна и не должна выглядеть барышня из хорошей семьи. Мадам Дюпре если и догадывалась, для чего все эти воспитательные работы, лишних вопросов не задавала. Зато развлекалась со мной, как только могла. Порой в те дни мне казалось, что было бы проще и дальше оставаться крепостной.

Но упорства-таки хватало, чтобы принимать новые знания даже если это были строгие нотации француженки.

— Раздевайся, — приказала барыня. — Начнем с голубого платья, оно самое подходящее для дороги.

Я сняла свой сарафан, оставшись в нижней рубашке. Анна Павловна достала из сундука то самое голубое платье с мелким цветочным рисунком.

— Надевай, — коротко велела она.

Я все еще неловко обращалась с застежками и шнуровкой, хотя меня и учили этому. И даже подумала по приезду в Петербург изобрести молнию и кнопки.

Анна Павловна нетерпеливо постукивала ногой.

— Да что ты копаешься! Здесь же все просто, — она раздраженно подошла ко мне и помогла затянуть шнуровку.

— Теперь волосы, — она усадила меня перед зеркалом. — Этот жуткий платок нужно немедленно снять.

Она резким движением сдернула с моей головы привычный платок, и мои волосы рассыпались по плечам.

— По крайней мере, у тебя хорошие волосы, — заметила Анна Павловна с искренним удивлением, расчесывая их. — Густые какие… Завтра я научу тебя укладывать их так, как принято у барышень. А сегодня обойдемся простой прической.

Она умело собрала мои волосы в высокую прическу, закрепив ее шпильками, как мы и практиковали дома на нескольких уроках с мадемуазель Дюпре. А сверху помогла надеть небольшой капор с открытым затылком.

— А теперь посмотри на себя, — она слегка развернула меня к зеркалу.

Несмотря на то, что я уже примеряла это платье, видеть себя в полном облачении, с уложенными волосами, было странно. В зеркале отражалась какая-то другая девушка — с тонким станом, подчеркнутым корсетом, в красивом платье, с изящной прической под головным убором. Моя худоба казалась теперь этакой аристократической тонкостью.

— Сейчас ты уже больше похожа на Никитину, — кивнула Анна Павловна, критически осматривая меня. — Плечи расправь-ка.

Я сделала как было велено.

— Ну, уже лучше, так и держи. К Петербургу нужно довести все до совершенства.

Она достала из сундука еще одну коробку, с которой я уже была знакома.

— Здесь перчатки, чепчики, ленты и прочие мелочи, без которых ни одна барышня не обходится, — напомнила она. — А вот это, — она извлекла небольшую шкатулку, раньше я ее не видела, — драгоценности. Ничего особенного, но по твоему новому положению — вполне достойно.

Я смотрела на шкатулку с украшениями с некоторым удивлением. Об этой части моего преображения речи еще не шло.

— Спасибо, — сказала я, не зная, что еще добавить.

— О, это не щедрость, — улыбнулась она холодно. — Это необходимость. Ведь ты теперь — часть моей семьи, пусть и дальняя. А я не могу допустить, чтобы о моей родне говорили дурно. Так что не обольщайся. Когда выйдешь замуж, все вернешь.

Я чуть дрогнула при этих словах. Когда выйду замуж? Анна Павловна уверена, что это произойдет, потому что сама уже все решила или потому что это просто положено?

Я невольно сглотнула, а ладони мои тут же взмокли.

Но не успела я толком собраться с мыслями, как в довершение сказанного барыня подошла ко мне и неожиданно взяла за подбородок, заставив смотреть ей в глаза:

— Не забывай, Дарья, все это, — она обвела рукой платье, украшения, — все это не твое. Это часть роли, которую тебе предстоит играть. И я ожидаю, что ты сыграешь ее безупречно.

Холод ее взора пронизывал меня до самого сердца. Будто глядела я не на живую женщину, а на самую настоящую снежную королеву.

— Я понимаю, — тихо ответила я.

— Вот и хорошо, — она отпустила мой подбородок. — А теперь пойдем ужинать. Фридрих Карлович, должно быть, уже заждался.

В общей зале постоялого двора нам накрыли отдельный стол, в стороне от прочих постояльцев. Фридрих Карлович уже ждал нас, погруженный в чтение какой-то книги.

— А, вот и наши дамы! — он поднялся с улыбкой, но, увидев меня, замер с выражением изумления на лице. — Дарья... Викторовна! Какое... какое преображение!

— Не правда ли? — довольно кивнула Анна Павловна, не дав мне даже времени посмущаться. — В руках мастера и не так засияет.

Конечно, могла ли барыня уступить мне комплимент? Ну и пусть.

Мы сели за стол. Впервые я ужинала в таких условиях — с белой скатертью, серебряными приборами, хрустальными бокалами. Нет, в прошлой жизни я, конечно, и в рестораны хаживала. Но здесь все было каким-то отличным от двадцать первого века. Если хрусталь, то его сразу отличишь. Вилки с изящными вензелями. А скатерть такой белизны, что едва ли не сияла.

Впрочем, насладиться ужином мне не пришлось. Анна Павловна тихо, но настойчиво поправляла каждое мое неверное движение:

— Спину держи прямо... Нет, эту вилку... Салфетку на колени... Не торопись...

Фридрих Карлович пытался разрядить обстановку, рассказывая о Петербурге, о новостях из научных кругов, о последних экспедициях Географического общества. Но я едва слушала, занятая попытками не опозориться за столом.

После ужина барыня объявила, что мы устали с дороги и нам пора отдыхать. Пожалуй, я даже рада была удалиться. Потому как от постоянных реплик барыни у меня начинал дергаться глаз. Не скажу, что я прямо все делала не так… не идеально, но все же зачатки этикета и какой-то легкой элегантности у меня имелись. Но барыне все было не по нраву.

Фридрих Карлович пожелал нам доброй ночи и удалился в свою комнату.

— Завтра выезжаем рано, — сказала мне Анна Павловна, когда мы поднялись наверх. — Впереди еще много работы с тобой.

Я кивнула, не видя причин для спора. Пусть она считает, как считает. Возможно, со стороны ей и правда виднее.

— Доброй ночи... тетушка, — произнесла я, пробуя новое обращение.

— Доброй ночи, племянница, — с едкой усмешной ответила Анна Павловна.

В своей комнате я с трудом выпуталась из непривычного платья. Шнуровка была затянута так плотно, что на коже остались следы от косточек в корсаже. Да, я, пожалуй, отвыкла от такой тесной одежды. Оно, конечно, красиво, но дышать тоже хотелось свободно.

Я оставила платье аккуратно висеть на спинке стула. Сняла шпильки с волос, с облегчением расправляя затекшие плечи.

Перед сном я достала часы, подаренные Александром, и долго смотрела на них, вспоминая наш последний разговор. Где он сейчас? О чем думает? Вспоминает ли обо мне?

За окном все еще шумел дождь, барабаня по крыше постоялого двора. С этой колыбельной я и уснула, держа в руках единственную вещь, которая связывала меня с прежней жизнью.

А впереди ждали еще четыре дня путешествия, преображения и неизвестности.

***

Остаток пути до Петербурга прошел все в той же манере. Каждый вечер, едва мы останавливались на очередном постоялом дворе, Анна Павловна продолжала мое преображение. Она учила меня правильной осанке, манере речи, обращению с веером, искусству светской беседы и танцам — насколько это было возможно в ограниченном пространстве гостиничных комнат и за то время, что у нас здесь имелось.

— Держи голову выше... нет, не так высоко! — наставляла она. Настойчивости ее в этом занятии можно было позавидовать. Порой мне казалось, что ей попросту нравится этим заниматься, этакая своеобразная пытка, замаскированная под помощь. Но я не роптала. Впитывала новые знания, разумея, что те мне пригодятся в будущем. — Взгляд спокойный, не мечись. Руки мягкие, но не вялые...

Иногда я думала, что это никогда не закончится. Но вот, на пятый день нашего путешествия, когда утренняя дымка еще не рассеялась, Фридрих Карлович объявил:

— Дамы, готовьтесь! Скоро мы увидим Петербург.

Я прильнула к окну кареты. Сначала ничего особенного не было видно — те же поля, леса, изредка деревушки. Но постепенно дорога стала оживленнее. Все чаще нам встречались экипажи, телеги, всадники. Вдоль дороги появились аккуратные дачи, окруженные садами.

— Это дачные места, — пояснил Фридрих Карлович, заметив мой интерес. — Летом полгорода переезжает сюда, чтобы наслаждаться свежим воздухом.

Вскоре мы достигли городской заставы — широких триумфальных ворот с колоннами, где нашу карету остановил караул солдат.

— Распоряжение градоначальника, — объяснила Анна Павловна. — Проверяют всех въезжающих.

Проверка была недолгой — взглянув на документы Анны Павловны, караульный офицер почтительно козырнул и махнул рукой, разрешая проезд.

Мы въехали в Петербург и я приготовилась смотреть. Я знала Петербург современный, но уже предвкушала, что этот будет совсем иным.

Сперва потянулись окраинные улочки — неширокие, с деревянными и небольшими каменными домами, похожими скорее на деревенские. Дощатые тротуары были неровными, а сама мостовая — ухабистой. Но по мере продвижения к центру все стало меняться. Улицы становились шире, дома — выше и наряднее, все чаще встречались вывески магазинов и лавок.

Я смотрела во все глаза, стараясь запомнить каждую деталь. Петербург оказался совсем не таким, каким я его представляла по картинам. Он был величественнее, просторнее, воздушнее.

— Мы едем по Литейному проспекту, — заметил Фридрих Карлович. — Скоро выедем на Невский.

Я улыбнулась ему искренне, хотя и не могла передать своего настоящего восторга, ибо связан он был с тем, что меня глубоко поразило различие современного и прошлого. Или, вернее будет сказать — настоящего и будущего.

Вскоре карета повернула, и перед нами открылся широкий проспект, заполненный экипажами всех видов, всадниками и пешеходами.

— Невский проспект, — торжественно объявил Фридрих Карлович. — Главная артерия города.

Я невольно ахнула. Невский поражал своей ширью и великолепием. По обе стороны тянулись величественные здания — дворцы, особняки, магазины. Тротуары местами были выложены плитами, а мостовая казалась почти гладкой. По тротуарам гуляли нарядные дамы под руку с кавалерами, военные в ярких мундирах, чиновники с портфелями, модные франты.

— А вот и Аничков мост, — указал Фридрих Карлович на мост через канал.

— Это... Фонтанка? — спросила я, вспоминая названия петербургских рек.

— Совершенно верно, — с одобрением кивнул Фридрих Карлович. — Вижу, вы готовились к встрече с городом.

Анна Павловна слабо улыбнулась:

— Надеюсь, ты запомнила все, что я тебе рассказывала о нашем доме и его расположении. Не хочу краснеть за твое незнание.

— Все помню, тетушка. Не переживайте.

Она хмыкнула на мой ответ, но продолжать не стала. Видно было, что и сама рада вернуться сюда.

Миновав мост, карета повернула направо и поехала вдоль набережной. Я с восхищением смотрела на гранитный парапет, отделявший улицу от воды, на чугунные решетки, на прекрасные особняки, смотрящие фасадами на канал.

— Смотри! — вдруг воскликнул Фридрих Карлович, указывая в сторону. — Исаакиевский собор! Его только недавно освятили, после многих лет строительства.

Я повернулась в указанном направлении и увидела в просвете между домами золотой купол огромного собора, сияющий в лучах осеннего солнца. А ведь и правда его строительство завершили только в этом году! Как же удивительно было видеть его в такой первозданной новизне!

— Какой он... величественный, — прошептала я.

— Гордость Петербурга, — кивнул Фридрих Карлович. — Сорок лет строили, представляете? Сколько себя помню, все ждал окончания.

— Вы давно живете в Петербурге? — уточнила я.

— О, я не живу здесь все время, но часто бываю. Все же моя натура требует более кочевого образа жизни.

— Ох, Фридрих Карлович, не юлите, — барыня как и всегда вмешалась в наш разговор. — Мне кажется, вы проводите здесь большую часть года.

— Ну, отчасти вы правы, Анна Павловна. Люб мне сей город.

И я понимала, почему. В Петербурге было что-то магическое, будоражащее воображение. Строгие линии зданий, широкие проспекты и площади, величественные мосты... Все это создавало ощущение иного мира, прекрасного и немного нереального. Архитектура, созданная руками величайших мастеров.

Мы проехали еще немного вдоль Фонтанки, а затем карета свернула на одну из боковых улиц.

— Мы приближаемся к дому, — сообщила Анна Павловна. — Приготовься, Дарья. С этого момента ты — Дарья Викторовна Никитина, моя племянница.

Сердце мое гулко билось в груди.

Ну что же, дорогой Петербург. В ближайшие дни мы узнаем, что ты для меня готовишь.

Карета остановилась у трехэтажного особняка с белоснежным фасадом под желтой крышей. Широкое парадное крыльцо, колонны, лепнина над высокими окнами — красиво, изящно и с явным достатком.

— Приехали, — произнесла Анна Павловна с видимым облегчением.

К карете тут же подбежали слуги. Дверцу распахнули, подставили лесенку. Фридрих Карлович выскочил первым и подал руку сперва барыне, затем и мне. Я поправила капор, затянув потуже ленты под подбородком, все же в столице на тебя смотрят иначе.

— Добро пожаловать, Анна Павловна, — почтительно поклонился дворецкий, пожилой мужчина с благообразным лицом. — Все готово к вашему приезду.

Дом встретил нас теплом и запахом свежих цветов. В просторной прихожей с мраморным полом и зеркалами в золоченых рамах уже выстроились слуги — горничные в накрахмаленных передниках, лакеи в длинных сюртуках.

— Это моя племянница, Дарья Викторовна Никитина, — представила меня барыня, махнув небрежно снятыми перчатками. — Она будет жить в нашем доме.

Никитина, повторила я про себя. Фамилия, которую я теперь должна носить без запинки, вслух и про себя. Нельзя забывать. Вот только привыкла к новому имени, а тут еще и добавок.

— Проводите барышню в синюю комнату, — распорядилась Анна Павловна. — Маша, ты будешь прислуживать моей племяннице.

Молодая горничная с лицом круглым и весьма приветливым сделала реверанс:

— Слушаюсь, барыня.

— Вещи сразу отнесите наверх, — продолжала распоряжаться Анна Павловна. — Ужин подадите через час в малой столовой.

Я последовала за Машей по широкой лестнице, что устлана была мягким вычищенным ковром. Даже жаль было ступать по такому в уличной обуви. Но то говорило мое хозяйственное нутро, а барыне же о том думать не пристало. Вот уж не думала, что именно к таким вот нюансам привыкать будет сложно.

Второй этаж встретил нас длинным коридором с несколькими дверями. Светло и просторно.

— Это ваши покои, барышня, — Маша открыла одну из дверей.

Комната оказалась просторной и светлой, с тремя большими окнами, выходящими в сад. Обои нежно-голубого цвета, светлая мебель, кровать под балдахином, туалетный столик с зеркалом, письменный стол у окна... И даже камин здесь имелся.

— Ванна будет готова через полчаса, барышня, — сообщила Маша. — Я помогу вам переодеться к ужину.

Оставшись одна, я неспешно обошла комнату. Неужели я буду жить здесь?

За окном виднелась часть сада. Дорожки отделены были от парка аккуратно подстриженными кустами. Чуть в глубине можно было различить беседку, увитую зеленью. Все изящно, аккуратно и чисто.

После дороги ванна показалась настоящим блаженством, а что уж говорить о том, что я и вовсе в этой жизни вот так не купалась. Банька с бадейкой, да кадка-корытце, все, что мне доставалось.

Маша помогла мне вымыть и подсушить волосы, а затем уложить их в простую, но элегантную прическу. К ужину я надела одно из платьев, подаренных Анной Павловной — темно-зеленое, с узким лифом и широкой книзу юбкой.

За ужином Фридрих Карлович развлекал нас рассказами о последних событиях в столице, о недавно открывшемся музее и новом балете, который готовили в Мариинском театре. Я слушала, стараясь запоминать названия и имена, но мысли мои были заняты другим. Все это время, весь путь до Петербурга, меня мучил один и тот же вопрос.

Вот и сейчас он зудел у меня внутри. Не давал не то что покоя, а даже еды вкуса я не почуяла толком.

После ужина Фридрих Карлович откланялся, сославшись на дела, кои надобно было уладить после поездки.

Анна Павловна собралась подняться к себе. Но я к тому моменту уже запаслась решимостью.

— Тетушка, — заговорила я, когда мы остались одни в гостиной. — Могу я поговорить с вами?

Она посмотрела на меня с легким удивлением. Хотя мне оно показалось наигранным.

— Что-то срочное? — точно бы она и не понимает, чего именно я могу хотеть от нее.

— Да, — я добавила в голос побольше твердости, но все же настолько, чтобы не граничить с грубостью. — Я больше не могу находиться в неведении. Вы обещали мне грамоту и вольную. Я хотела бы знать, когда...

Барыня остановила меня порывистым жестом и взглядом широко распахнувшихся глаз.

— Не здесь, — тихо зашипела она, окинув взглядом гостиную. Слуги уже вышли, но вернуться могли в любой момент. — Пойдем ко мне в кабинет.

Я последовала за ней на второй этаж, где в глубине коридора находился небольшой кабинет, типичный для подобного дома. Панели на стенах, большой стол и множество книжных шкафов.

— Садись, — указала она на кресло возле стола.

Я опустилась в него, расправила юбки, как учила меня барыня. Спина прямая, руки спокойно лежат на коленях. Я больше не сутулилась и не комкала ткань в пальцах, как делала раньше от волнения.

— Итак, — Анна Павловна расположилась напротив, внимательно меня изучая. — Ты спрашиваешь о вольной.

— Да, — я не опустила глаз под ее пристальным взглядом. — Вы обещали. Я уехала с вами.

— Нетерпелива, — заметила она с едва заметной усмешкой. — Но справедлива. Я не забыла о своем обещании, Дарья.

Она помолчала мгновение, оглядывая ровную стопку пустых бумаг, словно обдумывая что-то, а после продолжила:

— Завтра к вечеру нужный человек привезет все необходимые бумаги.

— И вольную? — я не могла сдержать волнения в голосе.

Барыня оглядела меня, и взор ее при том сделался странно-оценивающим.

— И вольную, — наконец произнесла она.

Сердце мое забилось быстрее, едва не выпрыгивая из груди. Завтра. Всего лишь завтра я стану свободной. После стольких месяцев страха, неуверенности и совершенно чуждого положения... Свободной.

— Благодарю вас, — я чуть склонила голову в знак признательности, стараясь скрыть за сим свою встревоженность.

— С благодарностями погоди до дела, — Анна Павловна поднялась, явственно давая понять, что аудиенция окончена. — Иди отдыхай. Тебе нужно набраться сил.

Вернувшись в свою комнату, я улеглась и еще долго ворочалась в мягкой постели. Тут бы порадоваться комфорту, но простыни казались слишком гладкими, а перина — слишком жаркой.

Сон не шел. Я все представляла этот момент: как беру бумагу в руки, как читаю свое имя... Но вместе с радостью где-то на дне души шевелился липкий и такой настырно-въедливый страх. Уж больно гладко все шло, уж больно покладиста была барыня.

Конечно, возможно она попросту рада, что я не стала артачиться и пытаться еще большим доверием проникнуться у ее сына, но… что-то не давало покоя. Пожалуй, выдохнуть я сумею лишь когда получу готовые бумаги в руки.

Утро началось с дождя. Тот барабанил в окно и шелестел в листве, успокаивал, подобно белому шуму. Я даже заставила себя уснуть снова, ведь час был почти рассветный, а мне боле не надобно так рано подниматься. Однако все равно поднялась ни свет, ни заря. Когда Маша пришла мне помочь с утренним туалетом, я уже была вся собрана, чем немало ее удивила.

До обеда я слонялась по дому, не находя себе места. Вышивание, которое мне подсунула Маша, валилось из рук. Да и не привычна я к нему была. Книга не читалась — буквы прыгали перед глазами и складываться в слова никак не желали.

Ближе к полудню заглянул Фридрих Карлович. Он был свеж, бодр и пах одеколоном с нотками сандала.

— Дарья Викторовна, — он улыбнулся, заметив мою бледность. — Вы выглядите... задумчивой. Не желаете ли прогуляться? Дождь стих, а воздух нынче удивительно свеж. Негоже весь день сидеть в четырех стенах.

Я с надеждой посмотрела на Анну Павловну, которая как раз спустилась в гостиную.

— Отчего же, — протянула она, смерив ученого внимательным и довольно строгим взглядом. Это показалось мне чуточку странным. Как и ее дальнейший ответ. — Пусть проветрится. Только Маша пойдет с вами. Негоже девице разгуливать по городу лишь в мужской компании, пусть даже и такой почтенной.

И этот ответ еще страньше вышел. Обычно-то барыня все внимание Фридриха Карловича старалась на себя перевести, а тут… Хотя, возможно, она уже и сама утомилась от моих выжидательных взглядов, когда мы с нею встречались в коридорах.

Фридрих Карлович лишь учтиво поклонился и подставил мне локоть. Мы вышли на улицу и двинулись вдоль мостовой.

Маша семенила за нами следом, на пол шажка позади, но все же рядышком, чтобы, видать, показать, что барыня под приглядом.

И так забавно мне то показалось. Вот пока жила в селе, никому отчитываться вовсе не приходилось. Куда пошла, зачем, с кем. А тут..? Да, порядки вовсе иные, надобно привыкать, пожалуй.

Мы вышли на набережную. Ветер с Невы был прохладным, но я его почти не чувствовала, и без того весь день мерзла, такое со мной бывало от нервов.

Фридрих Карлович честно пытался меня развлечь. Он указывал тростью на здания, рассказывал забавные истории о живущих там вельможах, говорил об архитектуре.

— Взгляните на этот фронтон, Дарья Викторовна, — говорил он, указывая на особняк цвета охры. — Замечательная работа мастера Растрелли...

— Да, очень красиво, — кивала я невпопад, глядя совсем в другую сторону.

Он говорил еще какое-то время, но после все же замолчал, внимательно посмотрел на меня, вздохнул.

— Вы не здесь, душа моя. Ваши мысли где-то далеко. Или, вернее, в каком-то определенном моменте будущего?

Я виновато улыбнулась.

— Простите, Фридрих Карлович. Я... я просто очень жду вечера.

— Понимаю, — мягко произнес он. — Неволя тяготит душу сильнее любых цепей.

Мы повернули обратно. Маша все так же шла позади, добросовестно исполняя роль дуэньи, но в то же время с интересом разглядывая витрины магазинов.

У самого крыльца, когда горничная замешкалась, отряхивая подол от уличной грязи, Фридрих Карлович вдруг наклонился ко мне.

— Дарья, — шепнул он быстро и едва слышно, почти одними губами, — что бы ни случилось, знайте: я на вашей стороне. Не бойтесь ничего — все давно решено.

Я вскинула на него удивленный взгляд, но он уже выпрямился и громко, для ушей Маши, произнес:

— Благодарю за прогулку, сударыня.

Эти слова ученого запали мне в душу и тревоги добавили изрядно.

“Что бы ни случилось”... А что может случиться? Ведь барыня обещала.

Время до вечера тянулось, явно забавляясь с моими нервами. Я то и дело поглядывала на часы, стрелки которых, казалось, застыли на месте. Когда наконец стемнело и в коридоре послышались шаги, я вскочила с кресла, едва не опрокинув столик с рукоделием.

В дверь постучали.

— Барышня, — в проеме показалась голова Маши, — Анна Павловна просит вас к себе в кабинет. Человек приехал.

— Иду, — отозвалась я, и собственный голос при том едва узнала. Вот ведь как осип. И уж явно не от долгого молчания — в горле все мигом пересохло.

Я шла по коридору, а чувство было, что едва ли не на эшафот! Да что со мной такое, в конце-то концов? Разве не была я уверена в том, что делаю, еще несколько дней назад?

Ответ сам напросился — в себя-то я уверена, а в барыне?

В кабинете ее горели свечи. Анна Павловна сидела за столом, прямая и строгая, а в неровных отсветах свечек казалась она и вовсе живым изваянием. Напротив нее, в кресле, сидел незнакомый мужчина с пушистыми бакенбардами — должно быть, стряпчий или нотариус.

— Заходи, Дарья, — кивнула барыня.

На полированной столешнице лежали бумаги. Два плотных листа, исписанных каллиграфическим почерком, с сургучными печатями.

— Вот, — Анна Павловна положила ладонь на первый лист. — Твоя вольная. Отпускная грамота на девку Дарью, крепостную мою. Все честь по чести, заверено и подписано.

У меня перехватило дыхание. Я протянула руку, желая коснуться бумаги, убедиться, что это не сон, наконец. Но барыня накрыла документ ладонью.

— А это, — она указала на второй лист, — новые документы. На мещанку Дарью Викторовну Никитину.

— Благодарю вас, — выдохнула я. И правда ведь была благодарна. До последнего не верила, что бумаги эти вовсе имеются в реальности, что их кто-то и правда готовит. — Я... я не знаю, как отплатить вам за это.

— О, не беспокойся об оплате, — голос Анны Павловны стал вкрадчивым, мягким.

И сразу поняла один распрекрасный факт — сама-то Анна Павловна прекрасно знала, как я могу с ней расплатиться. И речь тут шла вовсе не о том, чтобы я не мешала жить ее сыну. Что же, стоило быть к этому готовой.

Я расправила плечи, наконец, приходя в более трезвое состояние. Не время мне плакать от счастья, точно я и правда юная барышня. Надобно взять себя в руки.

— Мы ведь заботимся о твоем благе, милая, — продолжала барыня тем временем.

Она взяла оба документа и медленно сложила их вместе, но не передала мне, а пододвинула к себе.

— Видишь ли, Дарья... Получить свободу — это полдела. Куда важнее — суметь ею распорядиться. Петербург — город жестокий к одиноким и незащищенным.

— Я справлюсь, — твердо сказала я, чувствуя, как холодок по спине. — У меня есть голова на плечах, есть знания...

— Знания! — фыркнула она. — Что стоят знания девицы без покровительства? Ты хоть представляешь, что ждет молодую, красивую женщину без роду и племени на этих улицах? Нет, я не могу допустить, чтобы ты пропала. Это было бы... не по-христиански.

Вот оно! Не зря меня так душило предчувствие беды! Не зря металось сердце все эти дни!

Она улыбнулась, но глаза ее по обыкновению оставались холодными.

— Поэтому я взяла на себя смелость позаботиться о твоем будущем. Ты ведь теперь Никитина, так? И единственная старшая родня, что у тебя имеется — это я.

— Но вы же говорили, что я и под новой фамилией буду вдовой, разве при том мне нужна опека? — я лихорадочно осмысливала то, что уже услышала.

Выходит, что даже при наличии грамоты о том, что я теперь мещанка, свободы у меня не намного больше, чем будучи крепостной.

Конечно, всегда можно отказаться от нового имени и просто забрать вольную и быть самой собой. Да только кто тогда меня всерьез воспримет? Все двери будут передо мною закрыты! И барыня знала об этом!

По большому счету, при наличии документов на новое имя мне и вольная-то не нужна. Потому как к крепостной Дарье я в таком случае уже не имею ровным счетом никакого отношения. Но это была моя подстраховка! Всегда проще уехать и затеряться, имея запасной вариант.

Барыня, похоже, это тоже понимала. Понимала, что ежели даст мне вольную — я могу уехать куда глаза глядят. И даже обратно в имение. А ежели нет, то как объяснить остальным, куда я подевалась. Крепостные-то все наперечет. И подстраховалась! Как есть подстраховалась! И вовсе не ради меня было новое имя! Не мне на благо, а из ее собственных планов!

Она постучала пальцем по бумагам.

— Ты ведь так тяжело перенесла утрату мужа и родителей, — усмехнулась она, а мужчина в кресле уже не таясь усмехнулся. — Но какие мои годы?

Она тяжело вздохнула. Картинно и почти томно, хотя обе мы понимали, что не настолько она и стара.

— Что вы задумали? — я уже не скрывала своего настроя.

Барыня улыбнулась. На сей раз искренне, но доброты в той улыбки не было ни на грош. Только радость паука, что словил мушку в свои сети.

— Машенька, душенька, позови нашего гостя! — Крикнула она в сторону коридора.

— Сию секундочку, госпожа Анна Павловна!

Я обмерла, когда услышала в коридоре тяжелые чеканистые шаги.

В кабинет вошел полковник Шаховский.

И я едва не задохнулась.

Еще у мельницы он просил Александра Николаевича продать меня ему. Тогда это звучало, как шутка. А теперь, похоже, воплощается в правду.

— Добрый вечер, — он улыбнулся самодовольно, оглядывая мой новый облик. — Дарья... Викторовна.

Он сделал особенное ударение на отчестве, словно смакуя шутку, известную лишь посвященным. Я перевела взгляд на барыню, но та лишь кивнула, приглашая Шаховского сесть.

— Милый Дмитрий Павлович, — голос Анны Павловны сделался медово-приторным, — будьте так любезны, объясните Дарье суть нашего... договора.

— Отчего же не объяснить, — Шаховский расположился в кресле, вальяжно закинув ногу на ногу. — Сударыня хочет знать, как сложится ее судьба? Извольте.

Он оправил манжеты, распрямил плечи, глядя на меня таким взором, будто я уже принадлежала ему. Мне хотелось спрятаться или провалиться под пол в сие же мгновение. Исчезнуть отсюда вовсе. Сбежать.

Но ноги точно приросли к полу, а язык к небу. Я могла только хлопать глазами и таращиться на этого человека.

— Видите ли, Дарья Викторовна, — продолжил он, неспешно растягивая слова, — мы с Анной Павловной давно знакомы. И она знает о моем... скажем так, интересе к особам, сочетающим природную красоту с незаурядным умом.

Меня содрогнуло изнутри. Он говорил обо мне, как о диковинной зверушке. Волна гнева вздыбилась внутри меня. Но я быстро взяла себя в руки. Нет, истерикой здесь не поможешь.

Я впилась ногтями в ладони.

— Когда я узнал о талантливой крепостной из имения Строгановых, — продолжал Шаховский, — признаюсь, был заинтригован. А познакомившись с вами на открытии мельницы, убедился, что не зря.

— К чему весь этот разговор? — спросила я, силясь сделать голос строгим и ровным. — Какое отношение господин Шаховский имеет к моей вольной?

— Самое прямое, душенька, — вмешалась Анна Павловна. — Дмитрий Павлович готов сделать тебе честь и взять в жены. Несмотря на твое... происхождение.

Мир перед глазами на мгновение поплыл. Замуж... за Шаховского? За этого человека с презрительным взором и ужасным нравом? Который напугал меня едва не до дрожи при первой же встрече?

— Вижу, вы удивлены, — усмехнулся Шаховский. — Не стоит. Я человек прогрессивных взглядов. Для меня важнее ум и характер, нежели родословная. К тому же, благодаря заботе Анны Павловны, вы теперь имеете совершенно приличный статус мещанки. Никто не узнает о вашем... скажем, скромном прошлом.

— Но... но я не хочу замуж, — выдавила я. — Анна Павловна…

Шаховский расхохотался, будто я произнесла что-то невероятно смешное. Даже стряпчий в углу позволил себе улыбнуться. Только Анна Павловна сохраняла серьезное выражение лица.

— Дарья, милая, — заговорила она вкрадчиво, нежно так, едва ли не елейно. Будто я была болезной, которой приходилось все разжевывать, — ты не понимаешь всей выгоды этого предложения. Дмитрий Павлович — человек состоятельный, уважаемый. Он даже согласился взять в приданое лишь малый участок земли в южной части имения, хотя мог бы претендовать на большее.

— Южной части? — переспросила я. — Но имение же принадлежит Александру Николаевичу...

— Та доля оставлена мне в подарок супругом, и я имею полное право распорядиться им по своему разумению, — пожала плечами барыня. — Мой сын и не заметит отсутствия этой пустоши. А для полковника там самое место для нового хутора. Заметь, я отдаю за тебя свое имущество.

Будто бы я не понимала, что барыня сама с того наверняка имеет свою выгоду. И речь вряд ли только о том, чтобы откупиться от Шаховского и обезопасить сына от его притязаний. Не даром она с ним водит такую дружбу и решила провернуть свою сделку. Шаховский не беден. Наверняка она попросила у него за меня выкуп.

Я посмотрела на Шаховского. Он улыбался, демонстрируя крепкие белые зубы. Человек вдвое старше меня, привыкший повелевать и не терпящий отказов.

— Я гарантирую вам, сударыня, — проговорил он, наклоняясь вперед, — что вы не пожалеете о своем выборе. Я ценю таланты и не стану препятствовать вашим... инженерным увлечениям. Напротив, я буду поощрять их. В рамках разумного, конечно. Вы сможете внедрить свои придумки в моем хозяйстве. Разве не об этом вы мечтали?

Да, мечтала! Но не так, не в качестве трофея самодовольного полковника, о жестокости которого знают все без исключения!

— В Петербурге мне делать нечего, — продолжал Шаховский, словно не замечая моего ужаса. — Служба давно наскучила. Пора остепениться, обзавестись семьей, заняться хозяйством. А с такой умной и красивой женой, — он оценил меня взглядом, — дела пойдут как по маслу.

— Но я не давала согласия, — произнесла я, а у самой под подолом едва не дрожали колени. — И не дам.

Шаховский перестал улыбаться. Его лицо вдруг сделалось жестким, почти что злым.

— Дорогая моя, — отчеканил он, — вы, кажется, не понимаете своего положения.

Он кивнул на документы, лежащие перед Анной Павловной.

— Все эти бумаги, вся ваша новая личность — фикция. Одно мое слово, и вас арестуют за подлог и мошенничество. Беглая крепостная с фальшивыми документами — это каторга, милая.

— Но... — я в ужасе повернулась к барыне, — вы же сами... вы обещали...

— Я обещала свободу, — спокойно ответила Анна Павловна. — Но я не говорила, что ты сможешь распорядиться ею по своему усмотрению. Ты получишь ровно столько свободы, сколько может иметь порядочная замужняя дама. Согласись, это куда больше, чем у крепостной девки.

— Зачем вам все это? — прошептала я, глядя на барыню. Меня изнутри душило, но я не смела показать ей своей слабости. — Чего вы добиваетесь?

Она смотрела на меня с почти материнской заботой. Настолько показательной и наигранной, что хотелось дать ей пощечину.

— Милая, я спасаю тебя от твоих же фантазий. Что бы ты делала одна в Петербурге? Без связей, без денег, без поддержки? Посмотрим правде в глаза: ученые мужи не воспримут женщину всерьез. Такие либо пропадают в работных домах, либо оказываются на панели. И я не позволю тебе позорить свою фамилию.

Это была сделка. Барыня продавала меня, и не только мое тело, но и мой ум. Шаховский думал завладеть моими изобретениями, наверняка выдавая их за свои. А барыня получала деньги и землю для сына.

Я опустилась на стул, чувствуя, что ноги не держат. Они продумали все. Запугали, загнали в угол, лишили выбора. Превратили свободу в новый вид рабства, еще более страшный, с золотыми цепями.

— У вас есть три дня на размышления, — подытожил Шаховский, натягивая перчатки. — Не советую тянуть или выкидывать глупости. В противном случае документы о вашей вольной исчезнут, а вместо них появятся бумаги о том, что вы объявлены в розыск как беглая.

Александр

С самого рассвета я не находил себе места. Стоя у окна своего кабинета, я наблюдал, как к заднему крыльцу подали карету. Матушка всегда была предусмотрительна — ни к чему всей дворне видеть, как она увозит Дарью. На тихий отъезд был особый расчет.

Подоконник затрещал хрустящей покраской под моими пальцами, когда я увидел ее — тонкую фигурку в дорожном платье, с небольшим узелком в руках. Даже на расстоянии я чувствовал ее тревогу. Она трижды обернулась, словно прощаясь имением. С местом, которое было ей домом.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы не сорваться с места. Чтобы не дать себе выбежать, остановить карету, сказать...

Но я не мог. Пока не мог.

— Послушай меня внимательно, Александр Николаевич, — эти слова Фридриха Карловича эхом отдавались в моих воспоминаниях. — Я имею все основания полагать, что твоя матушка задумала нечто недоброе. Боюсь, она не собирается давать Дарье настоящую свободу.

Третьего дня, поздно вечером, в моем кабинете мы остались с моим старым другом вдвоем. Фридрих выглядел встревоженным, что само по себе было необычно для всегда флегматичного ученого.

— Какие у тебя доказательства? — спросил я тогда. Хотя понимал, о чем он толкует. Все это ощущал и я сам уже который день к ряду.

Я знал свою маменьку. При всей любви сына к родителю, я не мог не признать излишней ее расточительности и недальновидности. Из одной только злости или зависти, она могла наломать немало дров. Такое уже случалось прежде и, похоже, планировалось вновь.

— Прямых — никаких, — признался Фридрих. — Но я случайно услышал разговор Анны Павловны с Шаховским. Речь шла о каких-то документах и о том, что “она будет благодарна за такой поворот судьбы”.

Я сжал кулаки, что последнее время случалось со мной больно часто.

Шаховский. Этот человек давно вызывал у меня отвращение своей жестокостью и бесчестием. Во время последнего визита он позволил себе откровенные намеки относительно Дарьи, чем привел меня в бешенство.

Но мать почему-то благоволила ему. Никогда не понимал промеж них этой тяги. Еще когда жив был отец, она всегда радушно принимала его в имении. Даже несмотря на то, что с отцом они никогда не дружили, а скорее молча друг другом брезговали.

— Думаешь, матушка хочет... продать ему Дарью? — голос мой сип от одной этой мысли.

— Не думаю, что все так прямолинейно, — покачал головой Фридрих. — Твоя матушка слишком умна для подобной грубости. Скорее всего, она задумала какой-то обходной маневр. И я опасаюсь, что Шаховский в нем участвует.

Я провел бессонную ночь после этого разговора. Думал о том, чтобы немедленно вмешаться, запретить матушке увозить Дарью. Но затем понял, что это только все испортит.

Дарье нужны настоящие документы — свидетельство о вольной, новая метрика. Только с ними она сможет начать свободную жизнь. И если вольную я мог написать ей хоть сейчас, то вот грамота и статус мещанки…

У матушки были связи в нужных кругах, которых не было у меня. Я слишком долго жил за границей и всегда брезговал людьми с сомнительной репутацией. Если я вмешаюсь сейчас, она может все просто отменить, и мы останемся ни с чем. А я хотел, чтобы вольная душа моей птички могла свободно летать в институтах Петербурга. Чтобы двери не закрывались перед нею. И не смотрели презрительно те, кто родились свободными.

И да… я тешил себя надеждой, что быть может когда-нибудь… Без осуждений.

Нет. О том думать рано.

К тому же, часть меня все еще хотела верить, что матушка сдержит слово. Что, возможно, и Фридрих, и мое собственное чутье ошибаются, и все это — просто недоразумение. Конечно, та надежда теплилась едва-едва, каким-то подспорным сыновьим теплом. Взрослый же, сознательный Александр, каким я себя мнил, понимал, что все это — блажь.

— Ты поедешь с ними, — просил я Фридриха той ночью. — Нужно будет присматривать за Дарьей. Она умна, но не опытна в делах света. Если что-то пойдет не так…

Фридрих кивнул. Я знал, что он — человек чести. И что на него можно полагаться. Тем более сам видел, с каким уважением он глядит на Дарью. Как цитирует ее научные знания. Он восторгался ей, как настоящим ученым. И жаждал ей свободы столь же открыто, как и я.

В ту ночь мы подумали, что, возможно, стоит подать свое прошение дать крепостной Дарье вольную. Обезопасить ее, даже отдать ей бумагу. Но подавая свое прошение, маменька о том сразу узнала бы. Потому мы выбрали единственную доступную нам стратегию — ждать.

И теперь, наблюдая, как карета скрывается за поворотом аллеи, я понимал, что поступаю правильно. Пусть матушка думает, что ее план, каким бы он ни был, удался. Пусть считает, что я ничего не подозреваю.

Я отошел от окна и потянул за шнурок звонка. Вошел камердинер.

— Василий, приготовь мне дорожное платье. Самое простое, что есть. И сапоги для верховой езды.

— Слушаюсь, барин. Когда прикажете подать лошадь?

— Через час. И никому ни слова. Скажи, что я поехал на охоту и вернусь через неделю.

Василий кивнул, не выказывая удивления. За годы службы он привык к моим внезапным решениям. Когда за ним закрылась дверь, я достал из ящика стола письмо от Фридриха, полученное вчера вечером.

“Дорогой друг, мы следуем обычным маршрутом через Новгород, с остановками на постоялых дворах “Золотой петух”, “Три сосны” и “Медведь”. Прибудем в Петербург через пять дней, если погода не подведет. Буду держать в курсе любых изменений в настроениях нашей общей знакомой. Ф.К.”

Я сложил письмо и спрятал его в карман. У меня был свой план.

Дорога в Петербург заняла у меня четыре дня. Я ехал верхом, меняя лошадей на почтовых станциях, но выбрал другую дорогу — чуть длиннее, зато не рисковал столкнуться с матушкиной каретой. Останавливался в небольших гостиницах, представляясь скромным землемером, едущим по делам службы. После привычного из-за фамилии всеобщего внимания такая анонимность казалась даже приятной.

Погода стояла ясная, дороги подсохли после недавних дождей. Я ехал, стараясь не думать о Дарье, о том, что она сейчас чувствует, о чем говорит с матушкой. Ее боль бередила меня и сбивала с истинного пути, рискуя дать волю чувствам, а не холодному разуму.

Вместо этого я планировал. Просчитывал снова и снова варианты развития событий. Тешился надеждой, что мне не придется прибегнуть к решительным мерам. Но здравый рассудок подсказывал, что малой кровью здесь все не решится. Матушка слишком заигралась в свои интриги и власть, забыв, что я теперь старший в семье. И вся эта история с Дарьей была тому прекрасным примером.

Я, конечно, понимал в какой-то мере ее стремление оградиться меня от пагубной связи. Но, в конце концов, я глава рода. Я мужчина. И не позволю никому решать за себя. Это моя жизнь и моя ответственность. И пора бы матушке это понять.

На четвертый день пути я увидел наконец въездные ворота Петербурга. Город встретил меня шумом, суетой и серым небом. Желтые улицы, каменные мостовые. Пожалуй, я даже соскучился по ним за время своего пребывания в поместье. Хотя вместе с тем, не мог отметить, насколько здесь тяжелее дышится. Раньше я печалился по тому поводу, что придется отказаться от насыщенной городской жизни. Теперь же… Понимал, что размеренная тишь поместья бывает не менее сладкой.

Я остановился в гостинице «Севастополь» на Вознесенском проспекте — достаточно приличной, чтобы быть удобной, но не настолько роскошной, чтобы привлекать внимание или столкнуться с кем-то из высшего света. Комната на втором этаже с видом на внутренний двор полностью меня устраивала.

— Могу я оставить записку для господина Штейнберга, если он будет меня спрашивать? — поинтересовался я у портье, передавая ему оплату за три дня вперед.

— Разумеется, сударь. Как прикажете вас называть в записке?

— Просто «А.Н.» Он поймет.

Теперь оставалось только ждать. Я знал, что матушкина карета должна прибыть в Петербург аккурат завтра к вечеру. Фридрих обещал дать мне знать, как только они устроятся.

На вторую ночь после прибытия в Петербург, когда я уже собирался ложиться спать, раздался осторожный стук в дверь.

— Кто там? — спросил я, на всякий случай взяв со стола пистолет. Привычка от ночевок в неблагополучных местах за границей, научила меня быть осторожным.

— Это я, Фридрих.

Я быстро открыл дверь. Штайнберг выглядел взволнованным, волосы немного взлохмачены, а шляпу он и вовсе мял в руках.

— Входи скорее, — я затянул его в комнату и запер дверь. — Что случилось? Как Дарья?

Фридрих помотал головой, очевидно споря со своими же мыслями, нервно провел рукой по волосам.

— Худшие опасения подтвердились, Александр Николаевич. Твоя матушка задумала выдать Дарью замуж за Шаховского.

Я едва не вскипел на этом же самом месте. Перед глазами завертелась круговерть мыслей. И все стремились свестись к пистолету, рассвету на холме и двум решительным выстрелам.

Но мне требовалось сохранять холодный рассудок. И только усилием воли я заставил себя возобладать над собой.

— Все только что произошло, я прямо оттуда, — он говорил быстро и сбивчиво. — Твоя матушка действительно заказала документы на вольную для Дарьи и новую метрику на имя Дарьи Викторовны Никитиной. Дарья целый день ждала, когда ей их вручат...

— И? — я едва сдерживал нетерпение.

— И вечером ее позвали в кабинет Анны Павловны. Там были она, стряпчий с документами и... Шаховский тоже приехал.

Я сжал кулаки. Кивнул на два кресла у чайного столика. В ногах правды не было. И я бы вот-вот принялся мерить шагами комнату.

— Что было дальше? — спросил я, когда мы устроились.

— Анна Павловна объявила Дарье, что Шаховский хочет на ней жениться. В качестве приданого он берет участок земли из южного имения, а взамен соглашается не обращать внимания на ее происхождение и даже поддерживает историю с новыми документами.

— Невероятно, — прошептал я, пораженный наглостью этого мелкого человечишки. Полковник! Да он самая настоящая крыса! Воспользоваться положением дамы, шантажировать, еще и прибрать к рукам мои земли! А мать..? — Она все же сделала это. Поразительная недальновидность, матушка. Невероятно.

— Порой мне кажется, что вы не одной крови, Александр, — горько усмехнулся Фридрих.

— Скажем спасибо отцу, который рано отправил меня на учебу. Что еще?

— Они прямо сказали ей, что ежели она не согласится, то документы исчезнут, а вместо них появятся бумаги о том, что она беглая крепостная, которую ищут.

Я едва не вскочил, но в последний момент вцепился в подлокотник кресла, да так, что тот жалобно скрипнул.

— Право слово, я отправлю маменьку в монастырь.

— Еще не все, — Фридрих поднял руку. — Дарья отказалась. Наотрез. Это привело Шаховского в ярость, Анна Павловна при этом молчали. Они дали ей три дня на размышление.

Я прижал кулак ко рту, обдумывая услышанное.

— Три дня... Этого достаточно. Фридрих, ты видел эти документы? Они настоящие?

— Да, вполне, — кивнул Штайнберг. — Я успел разглядеть их, пока Анна Павловна отвлеклась. Вольная оформлена по всем правилам, с печатями. Новые документы тоже выглядят безупречно.

— Это хорошо, — я начал расхаживать по комнате. — Это даже лучше, чем я ожидал. Теперь нам нужно выкрасть эти бумаги...

— Или купить их у стряпчего, — задумчиво произнес Фридрих. — Он мне показался человеком, не слишком обремененным принципами. А деньги ты предложишь больше, чем твоя матушка.

— Ты прав, так будет даже проще, чем мы собирались сделать сперва, — я задумался. — Нужно найти этого человека. Ты знаешь, кто он?

— Сергей Петрович Воронин, нотариус средней руки. Но вхож в нужные круги.

— Отлично, — кивнул я. — Завтра же займусь им. А что Дарья? Как она?

Фридрих вздохнул.

— Держится, но ей страшно. Она ведь не знает, что ты здесь, что есть надежда. Для нее выбор простой: либо замуж за человека, которого она боится и презирает, либо каторга за подлог.

— Бедная моя девочка, — прошептал я, прикрывая глаза. — Фридрих, ты должен дать ей знать, что помощь близко. Не говори прямо обо мне, но намекни, чтобы она не теряла надежды. Я боюсь, что она может выдать себя и весь наш замысел. Или надумать себе лишнего о нашем дальнейшем плане.

— Конечно… — он кивнул и, наконец, положил шляпу на стол. — Конечно скажу. Но, думаешь… она согласится?

— Смею питать надежду, что да, — я не сдержал в словах мечтательных ноток. — Но в конце концов у нее будет выбор. Я не маменька.

Дарья

Я лежала на постели уже второй час кряду. Солнечный луч полз по лакированному паркету. Я наблюдала за ним с пустой отстраненностью. В голове моей, словно в чужой, покругу носились мысли.

Шаховский. Брак. Шантаж. Ловушка.

Да, я должна была думать о том, что все и приведет к чему-то подобному. И ведь подспудно понимала это. Но странное желание верить в чудо и в человеческую доброту превозобладало.

И вот теперь это.

Шаховский. Брак. Шантаж. Ловушка.

Я думала о том, как мне быть, добрую половину ночи. Пока не забылась чутким тревожным сном-полудремой.

И все мне слышались в нем разные голоса. То Анна Павловна звала в кабинет. То Дмитрий Павлович усмехался и топал своими сапогами по коридору. То… Александр желал мне удачи на новом месте.

Что скажет он, когда узнает, что со мной сталось?

Я сама еще не решила, что делать. Очень хотелось пойти на авантюру, выкрасть бумагу о вольной и дать деру. Но что, если Анна Павловна со своим этим чудным стряпчим сможет сие дело откатить? Может бумаги еще не дошли до нужных органов?

Как мне это проверить?

Барыня четко дала вчера понимание, что из дома меня не выпустят. Что слугам дан указ вести за мной пригляд.

— Думай, Дарья, думай, — велела она вчера, перед тем, как уйти к себе в комнаты. — И выбирай правильно. Ссылка — не лучшее место для такого ума.

И еще усмехнулась так, будто уже все предопределено.

Я резко села в постели.

Нет уж! Лучше ссылка, чем стать женой Шаховскому. Пусть что хочет делает, я не бесхребетная тюхля, которой можно вот так повелевать.

И только я все это решила, как в дверь тихо постучали.

— Барышня, вы проснулись? — слабый Машин голосок донесся из коридора. — Можно войти?

— Да, входи, — отозвалась я, спуская ноги с постели. Я должна выглядеть сегодня уверенно. Значит надобно привести себя в порядок. И раз уж я в барском доме, я попользуюсь последними благами, кои мне пока что доступны. Не думаю, что на северах для беглых крепостных предусмотрены отдельные опочивальни.

Горничная вошла с подносом, на котором дымился чай и лежали свежие булочки.

— Анна Павловна велели передать, что вы можете завтракать у себя, — сообщила она, ставя поднос на столик у окна. — И что вас не будут беспокоить сегодня.

Еще бы, подумалось с горечью. Дали мне время “поразмыслить” над моей судьбой.

— Спасибо, Маша, — кивнула я.

— Вам помочь одеться?

— Нет, я справлюсь сама.

Когда она вышла, я подошла к окну. День был ясный, солнечный. По улице спешили прохожие, ехали экипажи — обычная петербургская жизнь, которая теперь казалась мне недоступной, как далекая звезда.

А ведь в мыслях я уже видела, как впервые войду в двери какого-нибудь местного института. Как заведу интересные знакомства и займусь научными изысканиями. Я думала предложить и здесь усовершенствовать для начала простые вещи. Те же прачечные, можно было бы начать с них, раз уже есть готовые чертежи. После — вытяжные системы для кухонь, как та, что я поставила в барском доме. Плиты, возможно.

Или вот например по пути до Петербурга нас так трясло и шатало на каждом ухабе, что я сразу вспомнила о современных пружинных рессорах. И молнии для платьев… кнопки, заклепки… Ох, как же много можно было всего привнести!

Я не притронулась ни к чаю, ни к булочкам.

Одевшись в самое простое из новых платьев — светло-серое, с узкой кружевной отделкой, я решила выйти в сад. Может быть, свежий воздух поможет мне найти хоть какое-то решение.

В саду было тихо и прохладно. Дорожки, посыпанные гравием, влажно поблескивали после утренней росы. Я медленно шла, слушая пение птиц и шелест листвы. Здесь, под открытым небом, почему-то дышалось легче.

— Доброе утро, Дарья Викторовна, — раздался голос позади меня.

Я обернулась и увидела Фридриха Карловича. В руках он держал книгу, словно тоже вышел в сад почитать на свежем воздухе.

— Доброе утро, Фридрих Карлович, — ответила я, не предпринимая никаких попыток сделать приветствие мягче. Знал ли он о задумке барыни?

Спрашивать прямо мне не хотелось. Еще один удар от человека, которого я считала другом, я бы сейчас не сдержала.

Он подошел ближе и понизил голос:

— Прогуляетесь со мной до беседки? Здесь чудесный вид на пруд.

Я кивнула. Возникло странное чувство. Будто он хотел сказать мне что-то вовсе иное.

Мы медленно шли по дорожке, и только когда оказались в беседке, скрытой от дома ветвями деревьев, Фридрих заговорил.

— Я слышал о вчерашнем разговоре, — произнес он тихо. — Не теряйте надежды, Дарья. Все не так безнадежно, как кажется.

— О чем вы? — прошептала я, оглядываясь по сторонам.

— Я не могу говорить открыто, — Фридрих посмотрел на меня значительно и осознанно. — Но скажу лишь одно — вы не одиноки. И помощь ближе, чем вы думаете. Просто держитесь эти три дня, не принимайте поспешных решений.

У меня перехватило дыхание. Неужели... неужели он говорит об Александре? Но откуда Александру знать о том, что происходит? Ведь он остался в имении. А написать мне письмо никак не позволят. Может, сам Фридрих..?

— Вы... вы уверены? — только и смогла спросить я.

— Абсолютно, — он внезапно улыбнулся. — А теперь давайте вернемся к дому. Нас могут хватиться.

Всю обратную дорогу мы говорили о пустяках — о погоде, о петербургских парках, о новых книгах. Но внутри меня разгоралась искра надежды. Слова Фридриха не могли быть просто утешением. В них чувствовалась уверенность человека, который знает больше, чем говорит.

После прогулки я возвратилась в свою комнату и заперла дверь. Мне нужно было остаться одной, чтобы осмыслить все, что случилось. Если Фридрих намекал на помощь, значит, должен быть выход. Но какой?

Я ходила по комнате, рассеянно перебирая вещи, лежащие на туалетном столике. Мои мысли метались от одного плана к другому. Может быть, стоит попробовать самой добраться до этого стряпчего? Или поговорить с Фридрихом подробнее? Или...

От размышлений меня оторвал стук в дверь. Я вздрогнула, опасаясь, что это Анна Павловна пришла требовать ответа раньше срока.

— Кто там? — спросила я настороженно.

— Это я, Маша. Обед подан, барышня.

Я открыла дверь. Маша стояла, опустив глаза и явно чуть переживая. Легкий румянец показался на ее щеках.

— Анна Павловна ждут вас в малой столовой, — сказала она чуть громче обычного.

Но как только я вышла в коридор, она вдруг взяла меня за руку и вложила что-то в мою ладонь. Маленькая бумажка.

— Барышня забыли у зеркала свои шпильки, — произнесла Маша, когда из-за угла показался лакей. — Вот, я вам их принесла.

— Спасибо, Машенька. Я уже обыскалась, — подыграла я тут же.

Я сжала пальцы, пряча записку, и направилась в столовую.

Сердце билось в груди, почти оглушая меня изнутри.

Обед с Анной Павловной прошел в напряженном молчании. Она делала вид, что ничего не произошло, расспрашивала о том, понравился ли мне дом, не холодно ли в комнате, не беспокоит ли меня шум с улицы. Я отвечала односложно, мечтая поскорее вернуться к себе и прочитать записку.

— Если тебе что-то понадобится, дорогая, — произнесла она под конец обеда с фальшивой заботой, — ты только скажи. Мы ведь семья, не так ли?

— Конечно, тетушка, — ответила я с не менее фальшивой улыбкой. Особенно растягивая слово “тетушка”. Та особо значения моей интонации не придала.

Да и вообще у меня складывалось впечатление, что Анна Павловна искренне считала, что помогает мне, даже делает честь, что выбрала мне в мужья такого мужчину.

Впрочем, думать она могла все, что ей угодно. Я же не собиралась и дальше идти, как овца на заклание. Моя голова все еще оставалась при мне. И если поначалу после всего того разговора, я потеряла свою опору, то теперь, пожалуй, пришла в норму.

Да, вестимо, самой мне не выбраться из этой передряги. И мне приходилось уповать на помощь Александра. Но таков уж этот мир, где женщинам дозволено куда меньше, чем мужчинам.

Вернувшись в комнату, я немедленно развернула записку. Почерк выглядел странно знакомым, но при этом я никак не могла понять, чей он. Слишком мелкий, письмо явно хотели уместить на как можно меньшем клочке бумаги.

"Д. — гласила записка. — Если хотите услышать правду о своих документах и узнать, как обрести настоящую свободу, приходите сегодня в десять вечера в “Английскую гостиницу” на Малой Морской. Спросите господина N. Вас будут ждать. Доверьтесь подательнице сего — она поможет вам выйти незамеченной. А.Н."

Я так и села на кровать, перечитывая снова и снова.

А.Н. — Александр Николаевич? Но как? Когда он успел приехать в Петербург? И почему не пришел напрямую?

Вопросы роились в моей голове, но одно я знала точно — я должна пойти. Это мой единственный шанс.

День тянулся бесконечно. Я то садилась за книгу, но не могла прочесть ни строчки, то бралась за вышивание, но путала нити, то подходила к окну, высматривая... сама не знаю что. К ужину я спустилась едва живая от нетерпения.

Анна Павловна смотрела на меня изучающе, словно пытаясь понять, к какому решению я склоняюсь. Фридрих Карлович, к счастью, тоже явился к ужину, и его спокойное, уверенное присутствие немного успокаивало мои нервы.

К тому же он успешно занимал внимание Анны Павловны, отвлекая ее от меня.

Когда ужин был окончен, я сослалась на головную боль и попросила разрешения удалиться.

— Конечно, дорогая, — сказала Анна Павловна. — Отдохни. И помни, что все мы ждем твоего решения.

Да-да, решения. Вовсе не “согласия”.

В ее глазах блеснуло удовлетворение. Похоже, она на решила, что я смирилась, что обдумываю ее предложение. Пусть думает так — это только на руку. Я не стала разубеждать ее в этом и приняла еще более смиренный вид.

Вернувшись в комнату, я принялась готовиться к выходу. Надела самое неприметное платье, темно-синее, без украшений. Волосы собрала в простую прическу под шляпку с вуалью. В маленькую сумочку положила часы Александра — единственную ценную вещь, что у меня была. Если что-то пойдет не так, они могли пригодиться.

В четверть десятого в дверь тихо постучали.

— Это я, барышня, — шепнула Маша. — Можно?

Я впустила ее. В руках девушка держала темный плащ.

— Наденьте это поверх платья, — подсказала она, протягивая плащ. — Сейчас все слуги ужинают, никто не заметит, я проведу вас через выход для слуг. И я постелила постель так, будто вы уже легли. Если Анна Павловна придут проверить, скажу, что вы уже спите, и головная боль у вас сильная.

— Ты рискуешь, помогая мне, — заметила я. — Почему?

— Александр Николаевич добрый, — просто ответила Маша. — Когда приезжал прошлой зимой, помог моему брату с рекрутчиной выкрутиться. А Анна Павловна... — она замялась, но потом решительно закончила, — они не всегда поступают по совести.

Я надела плащ, и Маша повела меня по темному коридору к черной лестнице. На первом этаже мы услышали голоса — кто-то шел по главной лестнице.

— Сюда, — шепнула Маша, утягивая меня за портьеру.

Мы замерли, слушая приближающиеся шаги и голоса. Это были Анна Павловна и Фридрих Карлович.

— ...думаю, она смирилась с неизбежным, — говорила барыня. — Такие, как она, быстро понимают, что к чему.

— Вероятно, вы правы, Анна Павловна, — отвечал Фридрих. — Для женщины ее ситуации, это прекрасная партия.

Я едва не подавилась от искренности в словах Фридриха. А еще мне стало боязно, что если я доверилась не тем людям?

Во второй раз.

Пришлось тряхнуть головой. Нет уж. Если выйдет так, что это какая-то ловушка, я попросту сбегу. Сделаю все, чтобы скрыться. И поеду обратно в имение. Как-нибудь найду возможность добраться. И там уже объясню все Александру. Уверена, он поймет меня и сможет защитить.

Более того, сейчас я одета не как крепостная, и всегда можно представиться дамой в беде и попросить помощи.

— Куда ей деваться? — усмехнулась Анна Павловна. — Я все предусмотрела. Кстати, пойду проведаю ее. Возможно, ей нужны успокоительные капли.

— Я бы не советовал, — быстро сказал Фридрих. — Если у нее мигрень, лучше дать ей поспать. А завтра она будет более расположена к разговору.

Я почувствовала, как напряглась рядом со мной Маша. Если барыня все-таки решит проверить комнату...

— Пожалуй, вы правы, Фридрих Карлович, — после небольшой паузы согласилась Анна Павловна. — Пойду, распоряжусь насчет вечернего чая. Не составите мне компанию?

— С удовольствием, — отозвался Фридрих, и их шаги стали удаляться.

Мы с Машей переглянулись и, выждав для верности еще минуту, поспешили к черному ходу.

— Я сейчас поднимусь и скажу барыне, что вы уже спите, — прошептала Маша, когда мы оказались на заднем дворе. — За углом ждет экипаж. Скажите кучеру “от старого друга”, и он отвезет вас куда нужно.

— Спасибо тебе, — я сжала ее руку. — Ты не представляешь, как помогла мне.

— Идите скорее, — подтолкнула она меня. — И да хранит вас Бог.

Я быстро пошла к выходу со двора, стараясь держаться в тени домов. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю улицу. За углом действительно ждал экипаж — неприметный, с задернутыми шторами.

— От старого друга, — сказала я кучеру, высокому человеку в низко надвинутой шляпе.

— Садитесь, — кивнул он, открывая дверцу.

Я забралась внутрь. Экипаж тронулся, колеса застучали по мостовой. Куда я еду? Кто меня ждет? Действительно ли это Александр или ловушка Шаховского?

Но отступать было некуда. Я приняла решение и должна идти до конца, чего бы это ни стоило.

Всю дорогу я не могла успокоиться. Сердце металось в груди израненной птицей, мысли скакали от одной безумной идеи к другой.

Что, если это ловушка? Что, если на самом деле в гостинице меня ждет Шаховский? Или это провокация Анны Павловны?

В напряжении я даже стала покусывать пальцы, пока сама себя не одернула. Хватит паниковать.

Когда экипаж остановился и кучер открыл дверцу, я решительно выдохнула, подобрала подол и вышла. Пути назад все равно не было.

Я спустилась на мостовую, одернула полы плаща, поправила капюшон и отправилась навстречу тому, что меня ждало.

“Английская гостиница” оказалась приличным двухэтажным зданием с ярко освещенными окнами и строгой вывеской. Швейцар в ливрее учтиво поклонился мне.

— Я к господину N, — я обратилась к нему с осторожностью, ощущая себя какой-то тайной шпионкой.

— Пожалуйте за мной. Вас ожидают в кабинете наверху, — ответил он с легким поклоном, словно мое появление здесь было самым обычным делом.

Мы поднялись по широкой лестнице, устланной ковром. В поздний час здесь было довольно тихо. Швейцар провел меня по коридору до самой дальней двери.

— Прошу, — он постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь.

Я задержала дыхание.

Ну, сейчас-то все прояснится. И либо я паду в пропасть, либо…

Посреди небольшого кабинета, освещенного теплым светом свечей, стоял Александр. Его волосы были слегка взъерошены, будто он то и дело пропускал их сквозь пальцы, а лицо осунулось от переживаний.

— Дарья! — он сделал два шага и оказался рядом со мной.

Лишь тогда я сумела снова дышать.

— Александр Николаевич... — я едва прошептала его имя.

Дверь за моей спиной тихо закрылась.

Захотелось расплакаться, точно маленькой девочке. Просто рухнуть в его руки, которые он ко мне протягивал. Отдаться на откуп, лишь бы больше не чувствовать той тяжелой беды, что довлела надо мной все эти дни и ночи.

Но я сдержалась. Только шмыгнула тихонько разок. И позволила ему себя обхватить.

— Ты здесь, ты правда здесь, — прошептала я, не в силах поверить своему счастью. Моя щека легла ему на плечо ровно так, словно там ей было самое место.

Теплый… он был такой теплый.

— Прости, что не смог встретиться раньше, — он мягко держал меня за плечи. Не дозволял излишнего, но все же окутывал меня собой. Запах одеколона и его собственное тепло утешали меня лучше всего на свете. Теперь я это знала наверняка. Он взял меня за плечи и чуть отстранил от себя, чтобы посмотреть в мое лицо. — Мне нужно было действовать очень осторожно.

В его лучистых глазах бушевало настоящее море. Тревога, надежда, тепло, затаенный страх — все смешалось. Он вглядывался в меня чуть суетливо, осмотрел лицо, коснулся волос, снова вернулся к глазам.

— Присядем? — спросил голосом внезапно осипшим. Я кивнула, и тогда он проводил меня к креслам.

Я опустилась в одно из них, все еще не веря, что это не сон. Александр сел напротив и на мгновение прикрыл глаза, будто собираясь с мыслями.

— Фридрих рассказал мне все, — начал он. — То, как поступила матушка… непростительно.

— Как ты узнал? — сей вопрос волновал меня не меньше. — Как оказался в Петербурге так быстро?

Ведь даже если бы Фридрих отправил ему письмо, когда мы приехали и состоялся тот разговор, Александр никак не сумел бы за один день добраться сюда.

— Мы подозревали что-то подобное. Фридрих пришел ко мне со своими догадками еще до вашего отъезда, — он слабо улыбнулся. — У него какое-то звериное чутье на интриги. А когда он услышал странный разговор матушки с Шаховским то и вовсе заподозрил неладное. Его опасения подтвердили мои собственные.

Александр поднялся, прошелся по кабинету и остановился у окна, выходящего на ночную улицу.

— Я ехал следом за вами, но другой дорогой. Прибыл в Петербург на день раньше и остановился здесь, в гостинице. О том, что я в городе, знает только Фридрих.

— И Маша, — добавила я, складывая картинку у себя в голове.

— Да, и Маша, — он кивнул. — Надежная девушка. Я знал, что могу на нее положиться.

— Но почему же ты не предупредил меня еще там, в имении? — я и правда не понимала. — Ведь я могла бы…

— Ты бы тогда отказалась, — закончил он за меня.

Я свела брови к переносице.

— Отказалась бы?

— Ты бы решилась пойти на обман моей матери?

Я задумалась. Знай я все заранее, чтобы я сделала? И тут, похоже, Александр прав. Я бы вовсе отказалась от этой поездки. Дух авантюризма расцветал во мне, когда дело касалось новаторства и прогресса. Но я никогда не считала себя способной на злую или… ну в данном случае не такую уж злую, но все таки хитрость.

Потому все же отрицательно мотнула головой. Пожалуй, что нет.

Александр согласно кивнул.

— И в таком случае даже дай я тебе вольную, двери институтов так бы и остались закрыты. А я ведь видел, как тебе тесно. Как недостает чего-то более… грандиозного.

Он обернулся ко мне в пол оборота и теперь глядел внимательно. А я думала над его словами. И выходило… что он прав. Да, в селе мне было тесно. Я могла бы и там дальше строить свои машины, но так и оставалась бы крепостной… Или бывшею крепостной, что по сути не сильно разнится в людских глазах.

— А матушка сумела оформить на тебя куда больше, — продолжил Александр, не получив от меня возражений. — К сожалению, я слишком много был в разъездах, чтобы обзавестись подобными связями в Петербурге.

— Значит… ты знал, что она захочет выдать меня за Шаховского?

Я произнесла это вслух с каким-то трудом. Будто само это признание что-то значило.

— Нет, об этом мы догадывались, но, признаюсь, я все же надеялся, что моя мать не настолько… кхм… заигралась. Я дал ей волю распоряжаться имуществом и людьми после смерти отца, поскольку сам видел себя за границей. И она, похоже, решила, что мое возвращение ничего на сей счет не меняет.

Он снова вернулся ко мне, сел напротив и весь подался вперед.

— Я не отдам тебя ему, слышишь? Этому не бывать.

— Но ведь иначе бумаг не видать…

— Я выкупил их у стряпчего, — он усмехнулся, а я тихо охнула. — Нотариус Воронин оказался человеком практичным. Когда я предложил ему сумму вдвое больше той, что заплатила матушка, он сразу понял, что верность новому клиенту выгоднее. Более того, я вежливо предупредил его, что если все это всплывет на поверхность, сам он никак не выплывет вместе с моей маменькой.

Александр достал из внутреннего кармана сюртука сложенные листы бумаги и протянул мне. Я развернула их трясущимися руками. Отпускная грамота на крепостную девку Дарью и документы, подтверждающие, что я — мещанка Дарья Викторовна Никитина. Все законно, с печатями и подписями.

— Это... настоящие?

— Абсолютно. Матушка не рискнула подделывать документы. Они полностью настоящие, даже твое новое имя.

Я прижала бумаги к груди. Свобода. Настоящая свобода, о которой я так долго мечтала, была теперь в моих руках.

— Но Шаховский и твоя матушка... они не отступаются просто так, — тихо произнесла я, возвращаясь к реальности.

— Именно, — кивнул Александр. — Матушка не из тех, кто легко признает поражение. А Шаховский... он воспринял твой отказ как оскорбление. Таким людям нужна месть.

Александр потянулся ко мне, забрал бумаги и положил на столик рядом со мной, а после взял мои руки в свои.

— Дарья, у нас есть два пути. И я хочу, чтобы ты сама выбрала.

Его решимость при этих словах подсказывала, что выбор будет непрост.

— Первый вариант, — начал он, — ты уезжаешь с Фридрихом за границу. Он давно собирался в научную поездку по Европе. Во Франции, Швейцарии, Германии — везде есть учебные заведения, где ценят ум и не смотрят на происхождение. С твоими знаниями, с твоей головой... тебя примут где угодно, особенно с протекцией нужных людей. Фридрих поможет тебе устроиться и завести знакомства. Как вдова из России с твоими знаниями, ты сможешь начать новую жизнь там, где тебя никто не знает.

Вариант был заманчив и обещал уход разом от всех проблем разом. Это действительно казалось легким, простым и весьма безболезненным вариантом. Да, придется поучить языки, но это меньшая из бед, особенно, когда можно общаться на языке цифр.

Но тут же в душе отозвалось щемящей болью. Я смотрела в его глаза напротив. Решительные, сияющие. Теплые. И такие… родные.

— А ты? — вопрос сам сорвался с губ.

Его лицо на мгновение исказилось болью. Он отвел свой взор в сторону, явно готовый, что я спрошу об этом, но не готовый к тому, что придется ответить.

— Я останусь здесь, — отозвался тихо. И я понимала, что другого ответа быть не могло. — Кто-то должен разобраться с матушкой и Шаховским. Кто-то должен убедиться, что они не станут тебя преследовать.

— Но потом? Ты приедешь потом?

Он отпустил мои руки и отвернулся.

— Не знаю, Дарья. Я хотел бы сказать “да”, но не могу обещать то, в чем не уверен. У меня есть обязательства здесь, есть имение, которое требует присмотра.

Он помолчал и добавил тише:

— Есть еще Наташа. После всего, что я увидел... я не могу оставить ее с матушкой. Мне страшно представить, что она может использовать ее в каких-нибудь своих планах. Конечно, всегда можно устроить Наташу в какой-нибудь пансион, и, вероятно, я так и поступлю, когда она станет постарше, но сейчас она еще слишком мала. Пройдет несколько лет…

Я понимала его. В самом деле понимала. Долг перед сестрой, перед семьей... Это то, что делает Александра тем, кто он есть. Благородным, ответственным, готовым жертвовать своим счастьем ради других.

Он и со мной поступил так же. И готов был отпустить меня в новый большой мир, лишь бы я сумела отыскать свое место. Он не стал держать меня подле себя. Он разделял мои стремления и делал все, чтобы я была свободна на пути к ним.

Что это, если не проявление любви?

— А второй вариант? — спросила я, хотя сердце уже замирало в предчувствии.

Александр глубоко вдохнул и посмотрел мне прямо в глаза.

Его лицо сейчас не выражало эмоций, он был предельно собран и внимателен, но в глазах…

Ох, в них бушевала настоящая буря.

— Мы можем обвенчаться. Здесь и сейчас.

Воздух в легкий кончился разом.

— Что? — сиплый вопрос — все на что меня хватило.

Александр подался вперед, но не касался меня. Только ловил мой растерянный взгляд.

— Это только предложение, Даша. Отец Георгий, настоятель церкви Святой Екатерины, обвенчает нас без лишних вопросов. Он венчал моего отца и мать, крестил меня и Наташу. Я уже говорил с ним. Он знает меня и понимает, что я не стал бы просить его о подобном в иных обстоятельствах. Он сделает все по уму и совершенно законно. Только… только если ты сама этого хочешь и будешь согласна.

— Но... почему? — я все еще слышала эхом в своей голове его ответ. Все прочее смешалось в один хаотичный поток мысли. Это не укладывалось, хотя… Хотя ведь и было логичным.

Но я так долго отталкивала от себя эту мысль. Не хотела думать об этом вовсе, что теперь, когда предложение прозвучало вслух, я оказалась абсолютно сбита с толку.

— Почему я хочу на тебе жениться? — Александр улыбнулся, и его лицо словно осветилось изнутри. — Потому что я люблю тебя, Дарья. С того самого дня, как увидел тебя в своем кабинете, склонившуюся над чертежами. Быть может, даже чуточку раньше, когда ты принялась странно разговаривать со мной при первой нашей встрече. Любил, когда не хотел признаваться в этом даже самому себе. Любил, когда узнавал тебя ближе. И сейчас люблю еще сильнее. Твоя душа, твои стремления, твои мысли, все это восхищает меня. Я хочу вечно беречь тебя, мой свет. Беречь на твоем пути к мечте. Чтобы твои свободные крылья наливались силой и раскрывались все шире. Я не знаю, откуда ты пришла в мою жизнь, что с тобой приключилось, но судьба распорядилась именно так. Ты такая, какая есть. И я вижу тебя так же ясно, как и собственное отражение каждое утро.

Он опустился на одно колено передо мной. А я продолжала молчать. В моей голове сейчас поселилась такая звенящая пустота, но в груди… Там не было места. Сердце мое наливалось тяжестью счастья.

— Я не хочу быть таким, как Шаховский или матушка. Я не хочу решать за тебя. Если ты выберешь первый путь, если уедешь с Фридрихом — я пойму. И буду молиться за твое счастье каждый день.

Его искренность трогала до глубины души. Но в его словах был и другой, неизбежный вывод.

— Но ведь… если я… если мы ступим на этот путь… Я должна буду вернуться в поместье. Бывшая крепостная, которую взял в жены барин, там этого уже не скроешь, там меня все знают. Тебя сживут со свету…

— Нет, — твердо сказал Александр и мотнул головой. — Ты можешь остаться в Петербурге, если захочешь. Я сниму для тебя квартиру, обеспечу всем необходимым, Фридрих тоже может остаться еще на какое-то время. Он познакомит тебя с нужными людьми как мою жену, мещанку Никитину. И я тоже смогу приезжать время от времени. Выбор за тобой. Я лишь хочу, чтобы ты была защищена юридически и морально. Как моя жена, ты будешь под защитой моего имени. Никто не посмеет тронуть тебя или угрожать тебе.

— А ты? Что будешь делать ты?

— Я увезу матушку обратно в имение. Там проще будет контролировать ее действия. Объясню ей всю серьезность ситуации. Что касается Шаховского...

Лицо его потемнело.

— С ним отдельный разговор. Но я разберусь и с ним. Поверь мне. Возможно, он забыл, с кем имеет дело. Но я сын своего отца, а методы Шаховского не всегда чисты. У меня есть на него управа.

Я смотрела на него — коленопреклоненного, открытого, предлагающего мне выбор. И понимала, что сердце мое уже выбрало.

— Я не хочу убегать, — тихо ответила я. — Не хочу прятаться за границей, боясь каждой тени за спиной. Я хочу остаться здесь, в России. И хочу быть с тобой.

— Дарья, — он взял мои руки в свои, — я не хочу, чтобы ты соглашалась только из чувства благодарности или из страха перед Шаховским.

— Нет, Саша, — я впервые назвала его так, и глаза его распахнулись от удивления. — Я соглашаюсь, потому что тоже люблю тебя. Я поняла это, когда думала, что больше никогда тебя не увижу.

Он поднялся и во взгляде его было столько нежности, что я едва могла смотреть на него.

— Ты уверена? — спросил он. — Подумай хорошо. Я не смогу быть рядом сразу после венчания. Мне придется уехать с матушкой, оставить тебя здесь.

— Я знаю, — кивнула я. — И понимаю. Ты поступаешь правильно. Забота о сестре, о матери, даже если она... не ценит этого — это то, что делает тебя тем, кого я люблю.

Он притянул меня к себе, объял своим теплом, своей силой.

— Тогда завтра вечером, — шепнул он. — Отец Георгий будет ждать нас в церкви в девять. Фридрих и Маша будут свидетелями. Никто больше не узнает, пока я не разберусь с матушкой.

— А потом? — спросила я.

— А потом мы будем вместе, — просто ответил он. — И никто уже не сможет нас разлучить.

Я прильнула к нему, слушая, как ровно бьется его сердце. Свобода и любовь — то, о чем я не смела даже мечтать, теперь были на расстоянии вытянутой руки.

— А сейчас тебе нужно вернуться, — сказал Александр, с явной неохотой отстраняясь. — Скоро Анна Павловна может заметить твое отсутствие. Маша ведь знает, что ты уехала ко мне?

— Да. Она помогла мне выйти из дома.

— Хорошо. Завтра она поможет тебе выбраться снова. Весь день веди себя как обычно. Не показывай, что что-то изменилось. И держи документы при себе на всякий случай.

Он достал из кармана маленький бархатный мешочек.

— Здесь деньги. Если что-то пойдет не так, если почувствуешь опасность — не жди. Бери извозчика и приезжай сюда. Я буду ждать. Если не найдешь меня — езжай к Фридриху, я записал его адрес.

Я взяла мешочек и записку с адресом и понятливо кивнула.

— Все будет хорошо, — уверенно ответила я. — Завтра в девять.

— Завтра в девять, — эхом отозвался он.

Мы стояли, не в силах отвести глаз друг от друга. Потом Александр медленно наклонился и поцеловал меня — нежно, словно боясь спугнуть. Я ответила, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, всю благодарность, всю надежду на будущее.

Когда мы оторвались друг от друга, его глаза сияли так ярко, как если бы он разжег в себе силу настоящего солнца.

— До завтра, душа моя.

— До завтра... мой свет.

Я вышла из кабинета с легким сердцем и твердым шагом. Будущее больше не пугало меня. Теперь я знала — что бы ни случилось, я больше не одна. И никогда больше не буду одна.

Экипаж остановился за два дома от особняка Анны Павловны. По-прежнему скрываясь в тенях, я добралась до калитки для слуг на задворках.

Сердце все еще трепетало от воспоминаний о встрече с Александром, о его словах, о поцелуе… Теперь я была готова стерпеть все, только бы все скорее произошло. Это, конечно, не будет концом всех наших перипетий, скорее только началом. Но теперь я ощущала в себе силы и уверенность. Надежный тыл и при этом стена, за которой можно укрыться.

Но сейчас нужно было сосредоточиться. До завтрашнего вечера предстояло провести целый день под одной крышей с Анной Павловной, не выдав себя ни единым словом, ни взглядом.

А будучи окрыленной, это будет не так уж и просто. Играть я никогда не любила.

Впрочем… уже столько времени я живу в чужой личине. Быть может, и это дастся столь же легко.

У черного хода, как и обещала, меня ждала Маша.

— Хорошо, что вы вернулись, барышня, — прошептала она, впуская меня. — Все тихо, никто не заметил.

— Барыня не заходила ко мне?

— Нет, сидят с Фридрихом Карловичем в гостиной. Играют в карты.

Мы на цыпочках поднялись по лестнице. Как две аферистки мы замирали на каждой скрипящей половице и панически озирались. Но, когда, наконец, оказались в моей комнате, я с облегчением выдохнула.

— Ты так рискуешь, помогая мне, Маша, — подивилась я, снимая плащ и шляпку.

— Я же сказала — Александр Николаевич добрый барин, — она помогла мне расстегнуть верхние крючки платья. — Они с сестрицей своей всегда хорошо с прислугой обращались. А Анна Павловна... — она осеклась, потупилась, а после снова на меня глазками стрельнула, уже любопытно. — Что было-то у вас с барином?

Я колебалась. Рассказать ей?

Пожалуй, что нет, чем меньше людей знает о наших планах, тем безопаснее. Александр был прав — никому нельзя доверять полностью, даже Маше, которая, казалось, искренне хотела помочь.

— Он дал мне совет, как держаться с Шаховским и его матушкой, — уклончиво ответила я.

Это не было ложью, просто не вся правда. Ежели все сложится благостно, я поделюсь с ней всем после. Обязательно.

— Завтра мне может снова понадобиться твоя помощь, — добавила я, внимательно глядя на девушку.

— Конечно, барышня, — кивнула она с готовностью. — Что нужно будет сделать?

— То же, что и сегодня, — я улыбнулась. — Помочь мне выйти незаметно, примерно в то же время. И сказать, что я сплю, если кто-то будет спрашивать.

Маша кивнула, но на сей раз мне почудилось в ней беспокойство. Она покусала губу и чуть переживаючи одернула свой передник.

— Вы ведь не собираетесь сбежать насовсем? За домом могут следить.

Я вздрогнула, вылезая из платья.

— С чего ты взяла?

— Сегодня днем я видела какого-то человека на противоположной стороне улицы. Он долго стоял и смотрел на наши окна. А потом, когда я пошла на рынок, мне показалось, что он следовал за мной.

Сделалось зябко. Шаховский? Или Фридрих просто перестраховывается, и это его человек?

— Нет, я не собираюсь бежать, — ответила я, поразмыслив. — Но мне нужно закончить одно дело.

Маша помогла мне переодеться, пожелала доброй ночи и вышла. А я долго лежала без сна, размышляя о завтрашнем дне. Александр настоял на том, чтобы держать наши планы в тайне до самого последнего момента. И теперь я понимала — он боялся, что его мать или Шаховский могут помешать нашему венчанию. Особенно Шаховский — он явно не из тех, кто легко отступает.

Утром я проснулась с первыми лучами солнца. Волнение не давало нормально спать. Сегодня вечером я стану женой Александра Строганова. Законная супруга. Эта мысль одновременно пугала и воодушевляла.

Весь день я старалась вести себя как обычно. Завтракала с Анной Павловной, слушала ее рассказы о Петербурге, о том, какие приемы и визиты она планирует нанести со мной, как только “все разрешится”. Она говорила со мной с той особой фальшивой теплотой человека, уверенного в своем превосходстве, что мне становилось все более тошно.

— Ты ведь умница, Дарья, — произнесла она за обедом. — И сделаешь правильный выбор.

Я только улыбалась и кивала, думая про себя: “О, я уже сделала свой выбор, Анна Павловна. И вам он точно не понравится”.

После обеда я поднялась в свою комнату, чтобы переждать самые жаркие часы дня. Деньги, данные мне Александром, я спрятала под подкладкой своей сумочки — место не самое надежное, но лучшего у меня не было. А документы и вовсе приладила изнутри подола. Пришлось повозиться, чтобы соорудить специальный кармашек, но я готовилась к самому худшему исходу событий.

Ну, конечно, не в окно выпрыгивать, коли что пойдет не так, но…

Впрочем, и в окно бы я прыгнула. Наверное.

Так что лучше пусть бумаги будут все время при мне. Тем более в этих многослойных платьях спрятать конверты было не так уж и сложно.

Я сидела у окна с книгой, когда услышала звук подъезжающего экипажа. Это не вызвало у меня особого беспокойства — к Анне Павловне часто приезжали гости. Но потом внизу раздались громкие голоса, и что-то в их тоне заставило меня насторожиться.

Вскоре в дверь моей комнаты громко, требовательно постучали.

— Дарья Викторовна! Извольте спуститься в гостиную, вас ждут!

Это был голос не горничной, а дворецкого, и звучал он взволнованно. Я наспех пригладила волосы, проверила, что документы прилажены надежно и никак не заметны, и направилась вниз.

В гостиной, кроме Анны Павловны, сидел Шаховский. Его лицо было мрачным, глаза блестели каким-то нехорошим возбуждением. Анна Павловна, напротив, выглядела растерянной. Фридриха нигде не было видно.

— А, вот и наша беглянка, — произнес Шаховский, поднимаясь. — Полагаю, ночная прогулка была приятной?

Я застыла на пороге. Он знает. Каким-то образом он узнал о моей вчерашней отлучке!

— Я не понимаю, о чем вы, — попыталась я сохранить самообладание.

— Не утруждайся ложью, дорогая, — улыбка Шаховского превратилась в оскал. — Мои люди следят за этим домом с того самого момента, как я прознал, что Строганов в городе.

Он резко дернул за шнурок звонка, и в гостиную вошла заплаканная Маша. Одна щека ее была неестественно красной, на шее я заметила тонкие красные полосы… Взгляд невольно метнулся к тонкому стеку для верховой езды, что лежал на столике подле дивана…Глаза несчастной опухли от слез. В руке она держала ту самую записку от Александра, которую я не удосужилась сжечь.

Какая же глупость. Какая же я… дура!

— Маша рассказала нам все, — продолжил Шаховский. — О том, как помогала тебе вчера сбежать. И куда ты ходила.

— Простите, барышня, — прошептала Маша, не поднимая глаз. — Я не хотела...

Я взглянула на Анну Павловну. Она сидела, сжав губы, бледная, но молчала. Но в глазах барыни уже не было той уверенности, что лучилась из ней прежде в присутствии Дмитрия Павловича.

— Где Фридрих Карлович? — спросила я, обдумывая происходящее и пытаясь тянуть время.

— Отправился по каким-то своим делам, — отмахнулся Шаховский. — Хотя, полагаю, это часть вашего маленького заговора.

Он подошел ко мне вплотную. На меня пахнуло одеколоном, но даже свежий дорогой запах не смог перебить амбре похмелья.

— Так значит, этот нерадивый отпрыск старшего Строганова решил увести мою невесту? — он говорил это тихо, в самое мое лицо. И я не смела сделать ни шагу назад. — Какая драма! Какое предательство!

— Я никогда не была вашей невестой, — мой ответ был тверд и решителен. — И не давала согласия.

Шаховский рассмеялся. Зло и раскатисто.

— Какая храбрая девка! — его оскал преобразил и без того неприятного лицо в настоящего беса. — И не таких кобыл укрощали.

Он внезапно поднял руку и ударил меня по лицу. Удар был такой силы, что я пошатнулась и едва не упала.

— Дмитрий Павлович! — ахнула Анна Павловна, вскакивая с места. — Что вы себе позволяете?!

Я стояла, прижимая ладонь к щеке, сбитая с толку тем, что он вовсе сумел себе это прилюдно позволить. Внутри же разгоралось даже какое-то злорадство. Теперь-то барыня видит, какой человек этот полковник?

— Молчите, Анна Павловна, — зло бросил Шаховский, не глядя на нее. — Вы не справились со своей задачей. Теперь я все сделаю сам.

Он схватил меня за руку и рывком притянул к себе. Я в омерзении уперлась ему в грудь и отвернула голову.

— Нам пора ехать, дорогая моя невеста. Карета ждет.

— Куда вы ее? — Анна Павловна попыталась встать между нами. — Дмитрий Павлович, одумайтесь! Это не то, о чем мы договаривались!

— А мы больше не будем договариваться, — холодно ответил он. — Девчонка будет моей по закону и по церкви. Я уже все устроил. В пятнадцати верстах отсюда наготове ждет священник.

Я дернулась, но хватка у Шаховского оказалась железной. Запястье заныло.

— Отпустите! — рыкнула я. — Я вам не принадлежу!

Я попыталась ударить его сама, но он дернул меня так, что меня мотнуло из стороны в сторону.

Его лицо исказилось в яростном приступе. Благородство сошло на нет, и он снова замахнулся. Но на этот раз Анна Павловна успела перехватить его руку.

— Довольно, Дмитрий Павлович! — ее голос звенел от напряжения, но я видела, как она бледна, как побелели ее губы. Она и сама его боялась. — Я не позволю вам бить девушку в моем доме!

Шаховский замер, и в его взоре, обращенном на барыню, промелькнуло что-то по настоящему жуткое. На миг у меня даже мелькнула мысль, что он решит замахнуться и на нее. Но затем он молча стряхнул руку Анны Павловны и продолжил тащить меня к выходу.

— Анна Павловна! — я все еще пыталась упираться, ковер собрался в складки под моими ногами, но полковник был неумолим. — Остановите его! Вы же обещали мне защиту и свободу!

Но барыня в ужасе таращилась на меня. Стояла посреди гостиной, точно парализованная. Она явно не ожидала такого развития событий. Ее интрига, где она выступала центром вселенной, вышла из-под контроля. Вместо хитрой манипуляции, которую она планировала, события превратились в открытое насилие.

— Дмитрий Павлович, — снова попыталась она, но уже тише. — Подумайте, какой скандал может выйти... Если Александр узнает...

— Когда Александр узнает, будет уже поздно, — отрезал Шаховский. — Она будет моей законной женой. А ночью станет моей по-настоящему.

Кровь отлила от моего лица, дыхание и вовсе застряло где-то в груди.

Этот человек не просто хотел мной обладать. Он хотел сломать меня, унизить, отомстить за то, что я посмела отказать ему. За то, что Александр посмел отказать ему. За все, чего он недополучил, но так жаждал.

И вся эта кара ляжет на меня.

Когда мы проходили мимо рыдающей Маши, я бросила отчаянный взгляд на нее.

— Маша, найди Фридриха Карловича! Скажи ему, что Шаховский увозит меня венчаться в церковь за городом!

Шаховский резко дернул меня за руку, да так сильно, что я застонала сквозь зубы от боли.

— Молчать! — прошипел он. — Иначе пожалеешь.

Мы вышли в прихожую, где уже стоял дворецкий с моим плащом — очевидно, Шаховский все продумал заранее.

— Полковник, — нерешительно произнес дворецкий, глядя на мое лицо с красным следом от удара. — Право слово…

— Прочь с дороги, — отрезал Шаховский, выхватывая плащ из его рук и набрасывая мне на плечи.

Вы посмотрите, какой заботливый жених!

На крыльце стояла закрытая карета. Кучер и лакей, по виду больше похожие на бывших солдат, чем на обычных слуг, смотрели прямо перед собой, не выражая ни малейшего интереса к происходящему.

Шаховский грубо впихнул меня в карету, сам сел рядом и захлопнул дверцу. Экипаж тронулся.

Я сидела, прижавшись к дальнему углу сиденья, как можно дальше от него. Мысли метались в поисках выхода. Выпрыгнуть из кареты? Но мы уже набрали скорость, к тому же Шаховский крепко держал меня за руку.

— Нет смысла сопротивляться, дорогая, — сказал он неожиданно мягким голосом. — Этого не избежать. Я получаю то, что хочу, всегда. Привыкай к этой мысли.

— Вы не получите меня, — твердо ответила я. — Даже если обвенчаетесь со мной силой. Мое тело вы, может, и возьмете, но не душу, не ум, не сердце. Ни одной моей задумки не появится в вашем поместье. Я скорее умру.

Шаховский усмехнулся.

— Красивые слова. Но женщины быстро привыкают к своей участи. Особенно когда понимают, что сопротивление только умножает боль.

От его холодного тона меня передернуло. Это был не человек — зверь.

— Александр найдет меня, — бросила я с вызовом. — И тогда вам не поздоровится.

— Александр? — Шаховский рассмеялся. — Этот нежный юноша? Я служил с ним, видел его в деле. Представь, ему дали повышение за выдающиеся заслуги! Отметили перед целым полком, даже отправили на прием императору! Но он не способен на настоящую жестокость. Только присваивать себе чужие заслуги.

Я дрогнула. Так в этом все дело? Зависть? Шаховских и Александр пересекались друг с другом на службе?

Он вдруг повернулся всем телом ко мне, придвинулся ближе, поднял руку и провел пальцем по моей щеке, там, где остался след от его удара. Я отшатнулась.

— Уже через пару часов ты будешь госпожой Шаховской, — промурлыкал он многообещающе. — Смирись с этим. И кто знает, может, если будешь хорошей, послушной женой, я даже позволю тебе получить немного той свободы, о которой ты мечтаешь.

Его взгляд скользнул вниз. Я проследила за ним и заметила шнурок, что чуть показался из кармана моего платья.

— Что тут у нас? — он достал мешочек с деньгами, который дал мне Александр. — Ого, довольно щедро для беглой крепостной.

Его пальцы нащупали что-то еще.

— А это что?..

Он вытащил часы — те самые, что подарил мне Александр перед отъездом из имения. Шаховский раскрыл их и увидел гравировку.

— Занятнейшая вещица! Какая, однако изящная гравировка. — он захлопнул крышку и спрятал часы в карман своего сюртука. — Мне нравится.

— Верните! — я снова полезла на него, но моя борьба напоминала скорее трепыхание рыбы на суше. — Это мое!

— Уже нет, — спокойно ответил он, перехватывая мои руки. — Жена и все, что ей принадлежит, становится собственностью мужа. Первый урок, который тебе стоит усвоить.

Он продолжал обыскивать мои карманы, но я едва сдерживала горькую усмешку — главное он не нашел. Документы спрятаны под подолом. Туда Шаховский лезть не посмел даже при всей своей наглости.

Пока что.

Горькая мысль осела отчаянным страхом.

— Ничего больше? — он нахмурился, ощупывая края карманов. — Где твои документы?

Я молча смотрела в окно.

— Я спрашиваю, где документы? — его голос стал жестче. — Те, что Александр выкупил у стряпчего. Вольная и метрика. Где они?

— Не знаю, о чем вы.

Его лицо исказила гримаса ярости. Он схватил меня за плечи и встряхнул.

— Не играй со мной, девчонка! Я знаю, что они у тебя. Мои люди все выяснили.

— Они остались в доме Анны Павловны, — солгала я, глядя ему прямо в глаза. — Теперь у вас ничего не получится.

Шаховский выругался сквозь зубы.

— Что ж, не проблема, — он откинулся на спинку кареты.

Не проблема. Конечно, когда все уже куплено, можно вписать имена и без документов, просто со слов.

— Придется послать за ними после венчания, — задумчиво протянул он. — Впрочем, это несущественно. Через час ты станешь моей женой, с документами или без. Запись об этом занесут в приходскую книгу и передадут, куда надо.

Весь оставшийся путь я просидела, отвернувшись к окну. Больше не пыталась вырваться или спорить. Нужно было беречь силы и выжидать момента. Может быть, в церкви будет шанс. Священник — все-таки духовное лицо. Может, если прямо сказать ему, что меня принуждают...

Деревья за окном росли все теснее, дорога сужалась и шла через бездорожье. Мы въехали в какую-то глушь. Карета замедлилась, колеса с трудом преодолевали размытую дождями колею.

— Скоро приедем, — сообщил Шаховский, внезапно поправляя галстук и приглаживая волосы. — Надеюсь, ты готова стать моей женой, Дарья Викторовна?

Я промолчала. Еще чего.

— Я спрашиваю, готова ли ты? — снова спросил он, на сей раз добавив нарочито язвительных ноток. — Отвечай, когда к тебе обращаются.

— Нет, — бросила тихо и зло. — Не готова и никогда не буду готова.

Шаховский улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Что ж, мне достаточно, чтобы ты сказала “да” перед алтарем. А ты скажешь, моя дорогая. Остальное же — дело времени.

Впереди показалась бревенчатая церковь — маленькая, покосившаяся, с полинявшим куполом. Вокруг не было ни души, только две пустые телеги стояли неподалеку, да собака лениво грелась в предзакатных лучах.

Карета остановилась. Шаховский вышел первым и рывком вытащил меня наружу.

— Веди себя прилично, — шикнул он. — Если попытаешься что-то выкинуть, пожалеешь.

Его рука больно сжала мое запястье, и он потащил меня к церкви. У входа нас встретил невысокий полный человек в потертой рясе — очевидно, местный священник. Его красное лицо и чуть окосевший взгляд говорили сами за себя.

— Добро пожаловать, господин полковник, — приветствовал он, слегка покачиваясь. — Все готово, как вы и просили. И свидетели есть — мой племянник и дьячок.

— Чудесно, отец Ипатий, — Шаховский протянул ему конверт. — Вот обещанное вознаграждение. Половину сейчас, половину — после.

Священник быстро спрятал конверт в карман рясы.

— Прошу внутрь, — он махнул рукой, и я уловила запах винного перегара. — Начнем безотлагательно. Я все подготовил-с.

Когда он повернулся, чтобы идти в церковь, я дернулась к нему, пытаясь вырваться из хватки Шаховского.

— Святой отец! — воскликнула я. — Он принуждает меня! Я не хочу этого брака!

Священник замер и с сомнением посмотрел на меня, потом на Шаховского. Тот невозмутимо улыбнулся.

— Не обращайте внимания, отец Ипатий. Девичье волнение перед важным днем.

— Это не нервы! — я снова попыталась вырваться. — Он угрожает мне! Пожалуйста, помогите!

В глазах священника мелькнуло беспокойство, но конверт в его кармане, казалось, перевесил все сомнения.

— Идемте внутрь, — повторил он, будто не слыша моих слов. — Здесь не место для таких разговоров.

Шаховский крепче сжал мое запястье и, наклонившись, прошипел:

— Еще одно слово — и я заткну тебе рот. А потом объясню, что ты немая от рождения. Уверен, отцу Ипатию довольно того, что я ему дал, чтобы он поверил и в это.

Я прикусила губу, глядя на полковника исподлобья. Он не шутил. И священник, очевидно, был готов закрыть глаза на что угодно ради денег.

Внутри церковь оказалась такой же обветшалой, как и снаружи. Тусклый свет пробивался сквозь маленькие окна, иконы потемнели от времени. У алтаря уже стояли двое — молодой парень с безучастным лицом и пожилой мужчина в потертом кафтане.

— Свидетели, — шепнул мне Шаховский. — Так что никакой отговорки о незаконности не будет.

Он заставил меня встать перед алтарем. Священник встал напротив нас, нетвердой рукой перекрестился и раскрыл потрепанное Евангелие.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — начал он, слегка запинаясь. — Приступим к таинству брака...

Я осмотрелась по сторонам. Бежать некуда. Паника все сильнее захлестывала мой разум. Шаховский держит крепко. Свидетели стоят у выхода. Даже если бы я вырвалась и выбежала, куда идти? Вокруг лес… Но лучше уж хоть туда, чем так.

В отчаянии я взглянула на тусклую икону Богородицы, которая, казалось, с печалью смотрела на происходящее.

Мольбы о помощи не выходили из моей головы, но я понимала – никто не придет на выручку. В этой глуши, в этой покосившейся церкви с продажным священником спасения ждать неоткуда.

Да и с чего я вообще стала ждать спасения извне? Разве же я ждала его, когда попала сюда? Когда собиралась заниматься своим делом наперекор судьбе и мнению толпы?

Нет.

И сейчас я должна спасти себя сама.

Решимость снова проснулась во мне. Довольно быть ведомой и полагаться на то, что делают вокруг меня. Я и так слишком долго полагалась на волю случая. Пора бы вспомнить о своем внутреннем голосе, коий я почему-то переуступила инфантильной барышне под стать текущему времени. Потому как я — это я. Рожденная в свободной стране и свободным духом.

Стоило мне только обдумать все это в своей голове, как тяжесть ситуации будто бы вся схлынула с моих плеч. Да, конечно, мне бы очень хотелось, чтобы Александр сейчас сам ворвался в эту церковь и вырвал бы меня из лап этого чудовища.

Но так же я понимала, что нужно заботиться о себе и самой.

Отец Ипатий начал бормотать слова обряда, но при этом заметно покачивался. По церкви распространялся стойкий запах вина – похоже, он успел "подкрепиться" перед нашим приездом. Свидетели скучающе переминались с ноги на ногу. Дьячок зевнул, прикрыв рот ладонью.

Если я правильно помнила устройство церквей, то за алтарем должен быть выход в пристройку – там, где хранятся церковные принадлежности. Возможно, оттуда можно выбраться…

Хлопнул ставень. От этого звука я даже немного вздрогнула, но тут же поглядела в ту сторону. Окно было достаточно широким и не так уж высоко расположенным. И к моей удаче, оно было нараспашку раскрыто.

Ипатий потянулся перевернуть новую страницу, и тогда я решила действовать.

Дернулась вперед и схватила подсвечник, что стоял у него на алтаре, и что было сил хлестнула им по Шаховскому.

Полковник явно никак не ожидал такой моей выходки. Я успела заметить, как он переменился в лице. Свечки почти сразу погасли, но все это позволило мне выдернуть руку из его пальцев. И когда он опомнился, я уже мчалась к раскрытому настежь окну.

Бесцеремонно я опрокинула высокую подставку для свечей, что та упала поперек пути, а вслед мне донесся окрик Дмитрия Павловича:

— Да как ты смеешь?!

Смею, полковник, очень даже смею.

— Господин Шаховский, так дело не пойдет… — начал ему выговаривать дьячок. — Невесте должно стоят подле жениха.

Я слышала тяжелые шаги позади, он не особо торопился, явно не ожидая, что я не просто собираюсь выглянуть наружу и позвать помощи, а сигану в это самое окно.

Как у меня это вышло так ловко, я даже задуматься не успела. Попросту перемахнула подоконник. На улице уже запнулась о подол, но вовремя выдернула его руками из-под ног.

— Дьявольская девка! — доносились сзади проклятия Шаховского. — Тебе не уйти!

Я оказалась позади церкви. Передо мной простирался лес – темный, неприветливый, но сейчас он был моим единственным спасением. Я бросилась бежать, подобрав юбки. Сердце колотилось в груди, как бешеное.

Позади раздавались крики – Шаховский выбежал из церкви. Но лес уже принял меня в свои объятия. Я забежала как можно глубже, а затем резко свернула в сторону и затаилась под поваленным деревом.

Мимо протопали тяжелые ноги – кучер и лакей Шаховского, судя по всему. Они прочесывали лес по прямой, думая, что я продолжаю бежать вперед.

— Барышня! — неуверенно позвал один. — Выходите! Хуже будет!

Я плотнее прижалась к земле, стараясь не дышать.

— Она не могла далеко уйти, — произнес другой. — Давай дальше, скоро стемнеет.

Когда их шаги затихли, я осторожно выглянула. В лесу стремительно темнело, и это было мне на руку. Я должна была добраться до дороги – где-то в той стороне, откуда мы приехали.

Осторожно передвигаясь от укрытия к укрытию, я старалась держаться подальше от церкви. Шаховский не из тех, кто сдается легко. Он наверняка уже организовал полноценный поиск.

Спустя полчаса блужданий, я вышла на дорогу – ту самую колею, по которой мы ехали. Теперь нужно было определиться с направлением. В какой стороне Петербург? Если я ошибусь, то могу зайти еще глубже в глушь...

Вдруг откуда-то издалека послышался стук копыт и скрип колес. Кто-то ехал по дороге. Я бросилась к кустам у обочины и притаилась. Если это люди Шаховского...

Но это был не экипаж полковника. В вечернем сумраке я увидела знакомую коляску с гербом на дверце. И сидящего в ней человека, который лихорадочно вглядывался в окружающий лес.

— Александр! — не веря своим глазам, я выскочила на дорогу. — Александр!

Коляска резко затормозила. Он выпрыгнул молниеносно, не дожидаясь, пока опустят ступеньку.

— Дарья! — он бросился ко мне, хватая в объятия. — Господи, ты жива! Ты что, сбежала?

— Как видишь, — я посмеивалась, но это было скорее нервное, чем с облегчение.

В его глазах мелькнуло восхищение, сменившееся тревогой.

— Где он сейчас?

— В церкви или в лесу, ищет меня, — я оглянулась. — Нам нужно уезжать скорее.

Как по команде, из леса послышались голоса и мелькнул свет фонаря.

— Быстро в коляску, — Александр помог мне забраться внутрь. — Фридрих, там Шаховский!

Только теперь я заметила, что в коляске сидел еще и Фридрих. Он крепко сжимал в руке какую-то бумагу, при виде меня глаза его раскрылись шире.

— Mein Gott! — воскликнул он. — Вы выглядите как участник боевых действий!

— Почти так оно и есть, — я повернулась к Александру. — Как вы меня нашли?

— Маша прибежала к Фридриху сразу после вашего отъезда, — ответил Александр, усаживаясь рядом и крепко держа мою руку. — Он тут же отправил за мной. Мы выехали следом, но карета Шаховского была быстрее. Пришлось расспрашивать по дороге, куда она направлялась.

— Кучер! — скомандовал Фридрих. — Поворачивай обратно! Быстрее!

Коляска развернулась в тот самый момент, когда на дорогу выскочил Шаховский с фонарем в руке. Его лицо, освещенное снизу, выглядело почти демонически.

— Строганов! — проревел он. — Стой, трус! Отдай мне мою невесту!

Александр высунулся из окна коляски.

— Она не твоя, Шаховский! И никогда не будет твоей!

Полковник бросился к нам, но было поздно – коляска уже набирала скорость, унося нас прочь от этого проклятого места.

— Это не конец! — донесся до нас его крик. — Я найду вас! Я уничтожу вас обоих!

Я вздрогнула и крепче прижалась к Александру.

— Не бойся, — тихо сказал он. — Он больше не тронет тебя.

— Я не боюсь, — ответила я, и это была правда. Рядом с Александром страх отступал. — Но он не похож на человека, который легко сдается.

— У меня есть, чем его остановить, — твердо произнес Александр. — Давно следовало это сделать.

Фридрих, сидевший напротив, протянул мне фляжку.

— Выпейте, Дарья Викторовна. Придет в себя.

Я сделала глоток. Коньяк обжег горло, но тепло, разлившееся по телу, принесло облегчение.

— Куда мы сейчас? — спросила я, возвращая фляжку.

— В церковь Святой Екатерины, — ответил Александр. — Отец Георгий ждет нас. Если ты, конечно, все еще...

Его голос дрогнул. Я сжала его руку.

— Конечно, все еще. Больше, чем когда-либо, — я улыбнулась ему. Облегчение приходило постепенно.

Я справилась, вырвалась из лап того цербера и теперь, наконец, встану рядом с человеком, который ценит и уважает меня. И рядом с которым я могу быть собой.

— Тогда не будем терять времени.

***

Церковь Святой Екатерины сияла огнями, хотя на улице было уже совсем темно. Внутри нас встретил седовласый священник с добрым, но строгим лицом. Увидев мое растрепанное состояние, он нахмурился.

— Александр Николаевич, что произошло?

— Долгая история, отец Георгий, — ответил Александр. — Но ничего противозаконного, уверяю вас.

Пока я приводила себя в порядок в небольшой комнате при церкви, Александр кратко рассказал священнику о случившемся.

Когда я вышла, отец Георгий внимательно посмотрел на меня.

— Вы уверены, что хотите этого брака, дитя мое? — спросил он. — После всего, что произошло сегодня, может быть, стоит подождать?

— Я никогда не была так уверена ни в чем, отец, — твердо ответила я. — То, что произошло, лишь показало мне, насколько хрупка может быть свобода. И как важно быть рядом с тем, кто уважает твою волю.

Он кивнул, удовлетворенный моим ответом.

— Тогда приступим.

Венчание было простым и быстрым. Мы с Александром стояли перед алтарем, держась за руки, а Фридрих и какой-то молодой дьячок стали нашими свидетелями. Когда отец Георгий объявил нас мужем и женой, я явственно ощутило, как с плеч окончательно упал невидимый груз.

Теперь, с кольцом на пальце и новым статусом, я была защищена от посягательств Шаховского законом и обществом. Но дело было не только в этом. Стоя рядом с Александром, глядя в его глаза, я понимала – то, что связывает нас, гораздо сильнее любых законов и условностей.

После церемонии мы сели в коляску и отправились обратно в Петербург, в "Английскую гостиницу".

— Что теперь? — спросила я у Александра. — Шаховский не будет просто так сидеть и ждать.

— Завтра же я нанесу ему визит, — ответил Александр и зло усмехнулся. — С этим.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

— Фридрих не просто так служил в полку. У него остались связи, и он помог мне найти интересующие меня документы.

— Что это?

— То, что закроет рот Шаховскому навсегда. Я знаю, почему он так ненавидит меня. В Крымской кампании было одно сражение... Впрочем, детали не важны. Важно то, что Шаховский не просто присвоил себе чужие заслуги – он бросил своих людей умирать и спас собственную шкуру. А потом оклеветал тех, кто знал правду. Здесь показания трех выживших солдат, заверенные дивизионным командиром.

Я ахнула.

— И ты...?

— Использую это, чтобы обеспечить тебе безопасность? Без колебаний, — твердо ответил он. — Я давно знал об этом, но не хотел быть похожим на него – использовать чужие слабости для манипуляций. Но теперь, когда он угрожает тебе...

Его голос дрогнул от едва сдерживаемого гнева.

— А что насчет твоей матери? — осторожно спросила я.

— С ней поговорю отдельно, — тяжело вздохнул Александр. — Она должна понять, что перешла черту.

— Сдается мне, увидев истинную суть этого господина, она уже кое-что поняла, — подытожила я.

На следующее утро Александр отправился сначала к Шаховскому, а затем к матери. Я осталась в гостинице под защитой Фридриха Карловича.

Вернулся он только к вечеру, усталый, но с просветлевшим лицом.

— Шаховский больше не доставит нам хлопот, — сказал он, садясь рядом со мной. — Достаточно было показать ему документы. Он сразу понял, что я не шучу. Сломался за секунду – вся его наигранная храбрость исчезла. Теперь он знает, что одно мое слово в определенных кругах – и его карьере конец, а может быть, и свободе.

— А часы... мои часы?

Александр улыбнулся и достал знакомую вещицу.

— Сказал, что заберу заявление, только если он вернет их. Не мог же я оставить тебя без твоего талисмана.

Я прижала часы к груди, чувствуя, как заново наполняюсь силой. Неужели теперь и правда все позади?

— А твоя мать?

Он помрачнел.

— Это было... непросто. Она не хотела верить. Потом пыталась оправдаться, говорила, что действовала из лучших побуждений. Что Шаховский – хорошая партия для тебя. Что это помогло бы нашей семье расплатиться с долгами и наладить связи...

— Но ты не согласился?

— Нет. Я сказал ей, что она переступила черту, о которой предупреждал ее мой отец перед смертью. Жертвовать чужим счастьем ради своих целей – недопустимо.

— Она...поняла?

— Кажется, да, — задумчиво ответил Александр. — В конце она просидела молча минут двадцать. Потом сказала, что ей нужно время. И что она хочет вернуться в имение как можно скорее.

Я бессознательно потянулась к кольцу на пальце.

— Она знает?

— О нашем браке? — Александр кивнул. — Да, я сказал ей. Но не стоит ждать от нее поздравлений, мой свет.

Он взял мою руку и поднес к губам.

Я мягко улыбнулась ему в ответ. Мне они были и ни к чему, просто хотелось ясности, что теперь нас, наконец, оставят в покое.

— Теперь о нас. Фридрих уже готов познакомить тебя с членами Географического общества. Они шокированы твоими чертежами и хотят лично встретиться. Если ты все еще этого желаешь?

Глаза мои загорелись.

Все менялось невероятно стремительно. Еще вчера вечером я думала, что все наши планы сгорели в череде всех этих ошибок. В случайностях, которые свели наши усилия к непреодолимым преградам. Но когда ты не теряешь надежду и продолжаешь идти вперед, это не может не окупиться.

— Конечно! — выдохнула я, сжимая ладонь Александра в ответ. — Конечно!

— Значит, решено, — улыбнулся он. — Я останусь в Петербурге еще несколько дней – нужно помочь тебе обустроиться. А потом... потом мне придется вернуться в имение с матушкой. Пока я не закончу там, мое пребываение в Петербурге будет сильно затруднено.

Я кивнула, понимая, что он прав. И что иначе и правда быть не может, мы ведь это обсуждали заранее. Без его крепкой руки имение снова зачахнет, слишком много всего накопилось, за чем нужен прямой пригляд.

— Да… — и все же я не смогла скрыть печали. Мне путь туда был заказан. В имении лучше никому не знать, кто на самом деле стал супругой Александру Николаевичу.

— Но это не навсегда, — он коснулся моей щеки. — Фридрих поможет мне найти хорошего управляющего. Тогда я смогу чаще приезжать в Петербург. А потом, когда Наташа станет старше и матушка немного... смирится, мы решим, как быть дальше.

Я улыбнулась, чувствуя, как в груди разгорается тепло. Это был не идеальный вариант, но начало новой, свободной жизни.

Один год спустя

Зал Географического общества был полон до отказа. Джентльмены в строгих сюртуках, несколько дам в элегантных платьях – все они пришли на мою первую официальную презентацию. Механизм для откачки воды из шахт – мое усовершенствование насосной системы, вызвал настоящий ажиотаж в научных кругах.

За прошедший год многое изменилось. Первые недели после отъезда Александра были самыми трудными – привыкнуть к самостоятельности, к новому статусу, к жизни в большом городе. Фридрих Карлович стал моим верным наставником и проводником в мире науки. Он представил меня профессорам, инженерам, изобретателям.

Поначалу многие смотрели скептически – женщина, предлагающая технические усовершенствования? Но мои чертежи и расчеты говорили сами за себя. Постепенно недоверие отступало, сменяясь уважением. Я училась, работала, не покладая рук, доказывая всем и самой себе, что достойна быть здесь.

Письма от Александра приходили каждую неделю. Он рассказывал о делах в имении, о Наташе, которая росла обстоятельной юной барышней. Матушка, писал он, постепенно оттаивала. Не извинялась, нет – гордость не позволяла. Но стала молчаливее, задумчивее, словно переоценивая что-то в себе.

Трижды за этот год Александр приезжал в Петербург. Каждый его визит был праздником – мы гуляли по набережным, посещали театры, просто наслаждались обществом друг друга. А потом он возвращался в имение, и все начиналось заново – письма, ожидание, работа.

И вот сегодня – мой триумф. Первое крупное изобретение, представленное научному сообществу. Я стояла на небольшом возвышении, объясняя принцип работы насоса, отвечая на вопросы. Чувствовала, как горят щеки от волнения, но голос мой оставался твердым.

Когда презентация закончилась, зал взорвался аплодисментами. Я, сияя от счастья, поклонилась и начала спускаться с возвышения. И тут увидела его – в первом ряду, аплодирующего громче всех, с гордой улыбкой на лице.

— Александр! — воскликнула я, не сдерживая радости. — Ты не писал, что приедешь!

Он подошел ко мне, взял за руки.

— Хотел сделать сюрприз. И я не мог пропустить твой триумф. Это было великолепно! Ты видела лица этих академиков? Они в полном восторге!

— Когда ты приехал? Почему не предупредил?

— Вчера вечером. Остановился в нашей гостинице, — его глаза сияли. — У меня есть новости.

— Какие?

— Я нашел управляющего для имения. Хороший человек, опытный. Я могу доверить ему дела на длительное время.

Сердце мое гулко забилось.

— Ты хочешь сказать...

— Я переезжаю в Петербург. Наташа тоже. Она хочет продолжить образование здесь. А матушка... она решила остаться в имении. Сказала, что ей нужно время и пространство, чтобы многое переосмыслить.

Я не могла поверить своим ушам.

— Но... как же... все дела...

— Я буду наведываться в имение каждые пару месяцев, — улыбнулся он. — Проверять, как идут дела. Но большую часть времени буду здесь. С тобой. Если, конечно, ты все еще хочешь этого?

Вместо ответа я бросилась ему на шею, забыв про все правила приличия и изумленные взгляды присутствующих. Он обнял меня, а потом нежно поцеловал, не обращая внимания на окружающих.

— Полагаю, это “да”? — шепнул он, оторвавшись от моих губ.

— Самое решительное “да” в моей жизни, — равзве мог мой ответ прозвучать как-то иначе? После всех этих дней, проведенных в разлуке, после всего этого мира, в который я смогла ступить только благодаря тому, что он поверил в меня.

— Дарья Викторовна! — раздался голос Фридриха Карловича. — Профессор Менделеев желает обсудить с вами детали вашего механизма!

Я обернулась. У противоположного конца зала стоял невысокий бородатый человек, с интересом наблюдавший за нами.

— Иду, Фридрих Карлович! — отозвалась я, а потом снова повернулась к Александру. — Мне нужно...

— Иди, — он с улыбкой отпустил мои руки. — У нас впереди вся жизнь. Я никуда не денусь.

Я кивнула, окрыленная счастьем. Впереди действительно была целая жизнь – с любимым человеком, с наукой, с открытиями. Жизнь, о которой я даже не смела мечтать, когда оказалась в этом странном прошлом времени.

Но оно больше не было прошлым. Оно стало моим настоящим. И будущим, которое я решила строить сама.

Дорогие мои читатели!

Вот и завершилась история Дарьи! Ей пришлось пройти долгий путь к своему месту в этой новой жизни, но теперь она обрела его и свободно может жить своей жизнью.

Спасибо всем, кто был с нами!

И прошу вас не убирать книгу из библиотеки! В марте вас ждет несколько бонусных глав о жизни Дарьи в Петербурге.

Солнечные лучи пробивались сквозь тонкие шторы, рисуя на полу узоры. Я в последний раз просмотрела чертежи, разложенные на письменном столе. Каждая линия, каждый расчет были выверены по нескольку раз. Система механизмов для большой прачечной — моя первая серьезная работа с момента поступления в Технологический институт.

Сколько раз я ее переделывала — не счесть. Но хотелось добиться идеальной чистоты работы, чтобы каждая черта, каждая риска, каждая сноска были выполнены идеально.

— Деточка, вы опоздаете! — раздался из-за двери голос Марфы Степановны, моей квартирной хозяйки.

Вот кто волновался сегодня не меньше меня самой. Чудеснейшая женщина широчайшей души. Я жила в арендованной квартире рядом с институтом еще с начала сентября. Переехала сюда из городского поместья, потому как в доме ощущала себя неизменно одиноко. Слишком огромен он был для меня одной. А сколько слуг требовалось для его обслуживания…

Александр тогда пожурил меня, но согласился. И одной мне было проще, чем неизменно слышать в свою сторону “госпожа, кушать подано”, “госпожа, извольте ваш плащ”, “госпожа, сегодня ветрено, мы приготовили для вас шляпку на выбор”...

— Уже иду! — откликнулась я, поспешно скатывая чертежи в тубус.

Сегодня был важный день. День, когда я могла заявить о себе в полный голос или окончательно утвердиться в статусе “странной женщины, которую незачем воспринимать всерьез”.

Три месяца назад, благодаря протекции Фридриха Карловича, меня приняли вольнослушательницей в Технологический институт. Конечно, о полноценном обучении речи не шло — женщинам это было пока недоступно. Но мне разрешили посещать лекции, использовать библиотеку и даже работать в одной из лабораторий под присмотром ассистента профессора Келлера.

— Не ждите, что к вам отнесутся серьезно, — предупреждал меня тогда Фридрих Карлович. — Здесь имеет значение только результат. Покажите им настоящее инженерное мышление, и даже самые закоренелые скептики начнут прислушиваться.

И я взялась за дело.

Меня потрясло, с какой доскональностью здесь, в это время относились к науке. Сколько пытливых умов встречалось, заинтересованных даже сущими мелочами. Я окунулась в институтскую жизнь и едва не потонула, потеряв ощущение дня и ночи.

Здесь, в этом времени, было столько возможностей для новых свершений, что у меня кружилась голова от открывавшихся перспектив. Но все это будет возможно лишь в том случае, ежели я сумею заявить о себе. И заставить их себя слушать.

Я собрала тубус с чертежами, модель механизма стиральной машины (уменьшенную копию настоящего), уложила все в саквояж и вышла из комнаты.

В прихожей меня ждала Марфа Степановна — пожилая вдова профессора математики, сдававшая комнаты “приличным барышням”. Когда я появилась на ее пороге с рекомендательным письмом от Фридриха, она долго разглядывала мое обручальное кольцо и справлялась о муже. Александр к тому моменту уже уехал обратно в имение, и это вызывало у хозяйки постоянные подозрения.

Впрочем, со временем мы прикипели друг к другу. Марфа Степановна замечала мою болезнь наукой и, как мне казалось, находила во мне черты своего почившего супруга. По крайней мере то и дело проводила промеж нами аналогии. Я не была против ее внимания. Все же несмотря даже на мою увлеченность, порой хотелось и обычного человеческого общения. Мы часто пили чай вечерами, и я пересказывала ей, что интересного узнала на сегодняшней лекции.

— Не забудьте зонтик, Дарья Викторовна, — сказала она, протягивая мне изящный парасоль. — К вечеру обещали дождь.

— Благодарю, — я кивнула и поспешила на улицу, где меня уже ждал извозчик, вызванный заранее.

— И покажите им, дорогая! Удачи!

Я улыбнулась ей через плечо и решительно кивнула.

Путь до института занял меньше десяти минут. Всю дорогу я мысленно повторяла свою речь, вспоминала расчеты, готовила ответы на возможные вопросы. Нервы тянулись, точно струны на колках, но вместе с тем я чувствовала странный душевный подъем. За прошедшие месяцы я многому научилась — не только в инженерном деле, но и в том, как держаться в обществе, которое заранее настроено против тебя.

У входа в институт меня встретил Фридрих Карлович. Его рыжеватая борода казалась особенно яркой на фоне строгого темного сюртука.

— Дарья Викторовна! — воскликнул он, помогая мне выгрузить саквояж. — Я уж начал беспокоиться. Через полчаса ваш выход.

— Простите за опоздание, — я поправила шляпку. — Извозчик долго кружил по Невскому.

Фридрих понимающе кивнул и повел меня в здание. На ходу он рассказывал о присутствующих — сегодня был день открытых дверей, когда молодые инженеры и изобретатели могли представить свои проекты перед комиссией. В зале собрались не только профессора и студенты, но и промышленники, заинтересованные в новых технологиях.

— Не обращайте внимания на шепотки, — тихо добавил Фридрих, когда мы проходили по длинному коридору. — Люди всегда будут говорить.

Я сделала вид, что не заметила взглядов, которыми нас провожали снующие туда-сюда студенты и преподаватели. Женщина в стенах Технологического института была редкостью. Женщина с инженерным проектом — почти немыслимым явлением.

— Александр приехал? — поинтересовался напоследок Фридрих.

— Нет, — я покачала головой, выныривая из череды мысленных перепроверок собственных расчетов. — Последнее письмо было из имения. Он собирался приехать к концу месяца.

— Жаль, — Фридрих вздохнул. — Его присутствие заставило бы умолкнуть некоторые злые языки.

Я напряглась.

— Что вы имеете в виду?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Фридрих замялся, но потом все-таки ответил:

— Ходят слухи... Впрочем, это глупости. Не забивайте себе голову перед выступлением.

— Нет уж, говорите, — настояла я. Не хватало еще оконфузиться.

— Некоторые считают, что вы... преувеличиваете свой статус, — осторожно начал он. И в глаза при том не глядел, что было вовсе не свойственно моему дорогому другу. — Поскольку Александра никто не видел, а о вашем бракосочетании не было объявлений в газетах...

— Они думают, что я самозванка? — я остановилась посреди коридора. Вот уж своевременное известие. — Что я выдумала мужа?

— Люди любят сплетни, — пожал плечами Фридрих. — Особенно когда речь идет о женщине, которая осмеливается заниматься наукой. Им легче поверить, что вы обманщица, чем признать ваш талант.

Я стиснула ручку саквояжа так, что пальцы побелели. Глупо было надеяться, что здесь будет проще, чем в имении. Предрассудки следовали за мной по пятам, куда бы я ни пошла.

— Я думал, стоит ли говорить до начала вашего выступления, дорогая, — виновато произнес Фридрих. — Но побоялся, что ежели они станут шептаться прямо в момент, когда вы будете стоять за кафедрой…

— Пусть шепчутся о чем угодно. Идемте, — я тряхнула головой, справившись с первой волной возмущения. — У нас мало времени.

В большой аудитории, где проходили презентации, было шумно. Все места были заняты студентами, преподавателями и гостями. На небольшой сцене какой-то юноша как раз заканчивал рассказ о своем проекте усовершенствованного локомотива.

Мы с Фридрихом остановились у входа, ожидая своей очереди. Я незаметно оглядела зал и заметила несколько знакомых лиц. Профессор Келлер сидел в первом ряду, серьезно кивая в такт словам выступающего. Рядом с ним — декан инженерного факультета, профессор Воронцов, высокий мужчина с внушительной седой бородой. Я также узнала нескольких промышленников, с которыми меня знакомил Фридрих. На их внимание я собиралась сделать особенный акцент.

Когда юноша закончил свое выступление, раздались вежливые аплодисменты. Ведущий, молодой доцент Савотеев, вышел к кафедре.

— А теперь, господа, — объявил он, оглядывая публику, — нас ждет несколько необычное выступление. Впервые в стенах нашего института свой проект представит дама. Дарья Викторовна Строганова предлагает нам взглянуть на автоматизированную систему для прачечных.

По залу пробежал ожидаемый шепоток. Я выпрямила спину и направилась к сцене, неся свой саквояж. Фридрих остался у двери, подбадривающе кивая мне.

Когда я поднялась на сцену, то увидела на многих лицах скептические улыбки. И этакие сочувствующие взгляды. Некоторые студенты перешептывались, прикрывая рты ладонями. Но я также заметила несколько заинтересованных лиц, особенно среди промышленников, коим уже была представлена.

Я расстелила на большом столе чертежи и установила модель — небольшую, но полностью функционирующую копию стиральной машины с механическим приводом. Усовершенствованная модель той, что я установила в прачечной в имении.

— Господа, — начала я, мой голос звучал уверенно и без дрожи. — То, что я представляю сегодня, может показаться довольно простым. Но эта простота обманчива.

Я указала на модель отрепетированным жестом.

— Перед вами механическая стиральная машина, работающая на паровом двигателе. Она способна постирать за час столько белья, сколько осилят пятеро прачек за целый день.

Гул в зале стал громче. Я продолжила, описывая принцип работы, материалы, стоимость производства. Руки мои больше не дрожали, теснота, сжимавшая грудь, постепенно отступала. Я забылась в объяснениях, в любимом деле, рассказывая о системе шестеренок, приводящих в движение барабан, о способах нагрева воды, об автоматическом сливе.

— Но это только начало, — продолжала я, переходя к следующему чертежу. — Представьте целую фабрику-прачечную, где за один день можно постирать белье для нескольких больших гостиниц или больниц. Где помимо стирки есть механические сушилки и гладильные прессы.

Я обвела взглядом зал. Лица промышленников были задумчивы — они уже подсчитывали потенциальную прибыль. Профессора внимательно изучали чертежи. Даже студенты притихли, перестав шушукаться.

— Мой проект предлагает не только техническое решение, — продолжала я. — Но и экономическое обоснование. Затраты на строительство такой прачечной окупятся за восемь месяцев при средней загрузке, а дальше будут приносить стабильный доход.

Я включила модель, и маленький барабан начал вращаться, разбрызгивая воду внутри. По залу пронесся удивленный ропот.

Когда я закончила свое выступление, воцарилась тишина. На мгновение мне показалось, что я провалилась, что никто не оценил мою работу. Но затем раздались аплодисменты — сначала редкие, потом все более уверенные.

Профессор Келлер поднял руку.

— У меня вопрос, Дарья Викторовна. Как вы решили проблему износа металлических частей при постоянном контакте с водой и мылом?

Я с облегчением улыбнулась — это был профессиональный вопрос, не попытка унизить или высмеять. А ведь при первом знакомстве профессор так старательно пытался “вывести меня на чистую воду” разговорами о свойствах меди, что мы едва не подрались. Впрочем, после вспоминали эту встречу со смехом.

— Я предлагаю использовать гальванизированную сталь для барабана и медные трубы для подачи воды. Также важно регулярное техническое обслуживание и смазка подвижных частей...

Вопросы посыпались один за другим — о стоимости, о возможности массового производства, о проблеме нагрева воды. Я отвечала четко и уверенно, чувствуя, как с каждым ответом растет моя уверенность.

Наконец ведущий объявил, что время выступления закончилось, и поблагодарил меня. Спускаясь со сцены, я заметила, что несколько человек поднялись со своих мест и направились ко мне.

— Превосходная работа, сударыня, — заявил один из промышленников, пожимая мне руку. — Я владею текстильной фабрикой и хотел бы обсудить возможность установки таких машин на предприятии.

— Я бы тоже хотел детальнее ознакомиться с проектом, — добавил другой. — Мои гостиницы могли бы значительно сэкономить на услугах прачек.

Я едва успевала отвечать на вопросы и раздавать карточки, как вдруг сквозь толпу окруживших меня людей протиснулся молодой человек — один из преподавателей, которого я видела на лекциях по механике.

— Господа, — сказал он достаточно громко, чтобы все услышали. — Позвольте внести некоторую ясность. Госпожа... Строганова, вы сказали? — он произнес фамилию с таким явным сомнением, что у меня внутри все сжалось. — Представляет здесь интересный проект, но я бы советовал вам проверить источник этих идей.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился промышленник.

— Лишь то, что в нашем институте подобные системы уже разрабатывались студентами профессора Келлера, — ответил молодой человек с улыбкой. — И вдруг они появляются в чертежах дамы, которая утверждает, что является женой одного из помещиков Тверской губернии. Странно, не правда ли? Особенно учитывая, что никто не видел этого брака, не читал о нем в газетах... И сам господин Строганов ни разу не появлялся в институте, чтобы поддержать свою... супругу.

Лица окружающих изменились. Заинтересованность сменилась недоверием, восторг — сомнением.

Вот и первый подводный камень. Теперь важно об него не споткнуться.

— Я могу объяснить, — после эмоционального подъема вот такие обвинения ощущались почему-то особенно болезненно. Помимо воли краска все же залила мое лицо. Щеки предательски загорелись.

— О, ваши объяснения могут быть весьма красноречивы, — продолжил мой оппонент, не утруждаясь дать мне возможность вставить хоть слово. — В том, что вы горазды учить заготовленные другими слова, мы только что убедились.

— Что, простите? — такие наглые обвинения меня буквально выбили из колеи. Окружавшие меня люди стали неловко отводить глаза. — Я сама…

— Да-да, так же сами, как и провозгласили себя женой уважаемого человека.

— Наш брак действительно...

— Был скромным, — раздался вдруг знакомый голос откуда-то сзади. — В узком кругу близких. Как я и хотел.

Я обернулась так порывисто, что чуть не уронила свои чертежи. Сквозь толпу к нам шел Александр. Его высокая фигура в элегантном темно-синем сюртуке казалась еще внушительнее среди других мужчин. Он улыбался так, словно только что услышал забавную шутку. Но в глазах его… таких ярких и столь же любимых, я видела сейчас настоящее грозовое небо. Он метал молнии в моего обидчика, и от этого мне самой хотелось широко улыбаться.

Что я, собственно, себе и позволила.

— Александр Николаевич Строганов, — представился он, подходя ко мне и беря меня за руку. — Прошу прощения за опоздание, господа. В нанятой карете попалась хромая лошадь.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в щеку.

— Поздравляю с блестящим выступлением, дорогая. Я слышал весь доклад с балкона — не хотел тебя смущать, появившись в разгар презентации.

Я смотрела на него, не веря своим глазам. Он должен был быть в имении, в сотнях верст отсюда. И вдруг появляется именно в тот момент, когда я больше всего нуждалась в его поддержке!

Потрясающий человек, не устану ему восхищаться.

— Ты... ты не писал, что приедешь, — только и смогла вымолвить я.

— Хотел сделать сюрприз, — он подмигнул мне, а затем повернулся к молодому преподавателю, чье лицо теперь приобрело нездоровый красный оттенок. — Простите, я не расслышал ваше имя, сударь?

— Савин... Савин Андрей Петрович, — пробормотал тот.

— Так вот, господин Савин, — продолжил Александр тем же легким тоном, но с той едва заметной стальной ноткой, что не предвещала ничего хорошего. — Я считаю совершенно невозможным, чтобы в таком уважаемом учреждении преподаватель позволял себе публично ставить под сомнение репутацию дамы. Особенно когда речь идет о моей жене.

— Я... я не имел в виду... — начал оправдываться Савин.

— Конечно, не имели, — кивнул Александр. — Потому что если бы вы действительно имели это в виду, мне пришлось бы просить у вас удовлетворения. А я уверен, что человек науки предпочитает решать разногласия мирным путем.

Окружавшие нас снова потупились, но на сей раз пряча усмешки адресованные вовсе не мне. Савин побледнел.

Так тебе и надобно, любезный.

— Приношу свои извинения, — пробормотал он. — Я был введен в заблуждение.

— О, вам следует извиниться не передо мной, а перед моей дражайшей супругой, — он приобнял меня за плечи и вывел чуть вперед.

Савин метнул в меня гневный взгляд, но спорить не решился.

— Прошу прощения, госпожа Строганова. Меня ввели в заблуждение.

— Надеюсь, теперь он развеяны, — строго закончила я этот балаган. — И вы больше не станете сомневаться в моей компетенции.

Ох, как он скрипнул зубами! У меня на душе потеплело.

— Пожалуй, что не стану, — выдавил он, наконец.

— Вот и прекрасно, Дарьюшка, у тебя до невозможного доброе сердце, — великодушно кивнул Александр. — А теперь, господа, если у кого-то есть обстоятельные вопросы по существу проекта моей супруги, самое время задать их, покамест я не украл ее в свое единоличное пользование.

Я благодарно улыбнулась ему, довольная тем, как все вышло.

Люди засмеялись, напряжение ушло. Разговор вернулся к моему проекту, к возможностям его реализации. Никто больше не смел даже намекнуть на сомнения в моем статусе или авторстве идей.

Когда промышленники разошлись, записав мои контактные данные и договорившись о встречах, Александр взял меня под руку.

— Прости, что не предупредил, — он повел меня к окну, чуть дальше от толпы. — Я хотел написать, но потом подумал, что лучше просто приехать. Фридрих сообщал мне о том, через что тебе пришлось здесь пройти.

— Как долго ты сможешь остаться? — спросила я, не в силах отвести от него взгляда. Жизнь в разлуке давалась нелегко, несмотря на частые письма.

— Целую неделю, — ответил он, ласково сжимая мою руку. — Дела в имении позволяют ненадолго отлучиться. Новый управляющий оказался толковым малым, да и Наташа сейчас гостит у тетушки.

Я не смогла скрыть улыбки. Целая неделя! Семь дней, наполненных его присутствием, его голосом и его теплом.

— А... матушка? — осторожно спросила я.

— Вполне смирилась с моими отлучками, — его улыбка стала чуть натянутой. — Она даже спросила привезти ли ей что-нибудь из Петербурга. Прогресс, не правда ли?

Я понимающе кивнула. Анна Павловна не могла в одночасье изменить свое отношение, но даже такие малые шаги много значили.

— Где ты остановился? В нашем городском доме?

— Нет, в “Английской гостинице”, — он улыбнулся. — Я заезжал в наш дом, но без тебя там... слишком пусто. К тому же, ты права — он далековато от твоего института.

— И слишком велик для одной персоны, — добавила я. Наш петербургский особняк с его бесконечными комнатами и коридорами неизменно казался мне настоящим лабиринтом.

— Может, пора это исправить? — он хитро прищурился. — Возможно, стоит подумать о переезде туда вдвоем? Я мог бы переделать восточное крыло специально для тебя. С кабинетом для работы. И даже с мастерской. Ты могла бы взять себе пару ассистентов.

Я пораженно поглядела на супруга. В груди потеплело до нестерпимого.

Но не сама переделка крыла имения столь воодушевила меня.

— Ты думаешь наведываться в Петербург чаще? — задала животрепещущий вопрос.

Кроме науки разве что внимание Александра занимало меня больше прочего в этом мире.

— Надеюсь, — кивнул он, лукаво щурясь. — Если управляющий справится в имении, а дела пойдут как задумано, к концу лета смогу приезжать ежемесячно. А когда Наташа решит продолжить образование здесь, и вовсе смогу оставаться подолгу.

К нам подошел Фридрих, сияющий от гордости.

— Настоящий триумф, Дарья Викторовна! — воскликнул он. — Профессор Келлер просит вас присоединиться к его исследовательской группе. А это высочайшая честь!

— Но... разве женщинам можно? — удивилась я. Кажется, сегодняшний день был просто верхом моей эйфории.

— Для таланта делают исключения, — подмигнул Фридрих. — Особенно когда за ним стоит влиятельный супруг, чей внезапный визит заставил наших скептиков прикусить языки.

Александр засмеялся.

— Я тут совершенно ни при чем. Это целиком ее заслуга. Я лишь счастливый свидетель ее успеха.

— Пойдемте отпразднуем ваш успех, — предложил Фридрих. — Я знаю прекрасный ресторан неподалеку.

— С удовольствием, — кивнул Александр. — У нас всего неделя, и каждый вечер должен быть особенным.

Пока мы собирали мои чертежи и модель, я не могла не думать о том, насколько странным и прекрасным образом сложилась моя жизнь. Наш брак с Александром — союз, поначалу казавшийся вынужденным решением, превратился в нечто глубокое и искреннее. Даже живя порознь, мы научились поддерживать и ценить друг друга.

Мне не хватало его ежедневного присутствия — наших разговоров, совместных прогулок, его взглядов. Самого времени с ним рядом. Но я ценила и то, что имела — его безоговорочную поддержку моих устремлений, его гордость за мои достижения, его письма, в которых он рассказывал не только о делах имения, но и о том, как меняются краски неба на закате, как поют птицы в саду, как он думает обо мне, глядя на звезды.

В письмах мы узнавали друг друга ближе. А чувство, что было натянуто звенящей струной промеж наших сердец, обострялось. И вот в такие его приезды, я готова была едва ли не петь на Дворцовой от счастья, что затапливало меня с головой.

В ресторане Александр рассказывал о новых книгах, которые привез мне, о том, как выросли молодые яблони, которые посадили Виталина с Кузьмой.

Вита — одна из немногих, кто знал, чем все обернулось в Петербурге. Без подробностей, конечно, но Александр читал ей мои письма и записывал под ее диктовку ответы.

— У меня тоже есть для тебя подарок, — сказала я, когда подали десерт. — Помнишь ту проблему с ирригацией на южном поле? Я думаю, нашла решение.

И я рассказала ему о новой системе каналов, которую разработала между своими основными проектами. Просто потому, что знала, как это важно для него, для имения, для крестьян, работающих на той земле. Даже находясь вдали от них мне хотелось сделать жизнь тех людей проще.

Александр слушал внимательно, задавал вопросы, делал заметки. Он никогда не относился к моим идеям снисходительно — даже к тем, что касались традиционно мужской сферы управления хозяйством.

— Блестяще, — подытожил он. — Я поговорю с управляющим, чтобы начали подготовку к осени.

Мы говорили о моих новых проектах и его планах по развитию имения. О Наташе, которая показывала большой талант к музыке. О путешествии в Европу, которое мы планировали совершить в следующие годы.

— О чем задумалась? — тихо спросил Александр, когда Фридрих отлучился, чтобы поприветствовать знакомого.

— О том, как удивительно устроена жизнь, — ответила я. — Не знаю, существует ли судьба, но иногда кажется, что все испытания ведут нас именно туда, где мы должны быть.

Он понимающе кивнул и коснулся моей руки.

Последний вечер перед отъездом Александра мы провели вдвоем в моей скромной квартире. Дождь, начавшийся еще днем, не прекращался, барабаня по крыше и окнам. В комнате горел камин, бросая теплые отблески на стены.

Александр сидел в кресле с моими чертежами на коленях, внимательно изучая каждую деталь системы орошения. Я наблюдала за ним, прислонившись к подоконнику, и думала о том, как странно и прекрасно сложилась моя судьба.

— Твои решения... — произнес он наконец, аккуратно складывая чертежи, — они опережают время. Никак не устаю этому удивляться.

Внутри меня нарастало волнение. Столько времени я хранила свою тайну, боясь показаться безумной, боясь потерять его доверие… Мысли о том, что я не хочу оставить меж нами ни единой тайны, снова и снова появлялись во мне. Но что будет, если я расскажу Александру, откуда я на самом деле?

— Откуда ты такая мне явилась, Дарья Викторовна? — спросил он с нежной улыбкой, точно в ответ на мои собственные мысли. Будто невольно подталкивал меня к этому моменту, сам того не ведая. — Иногда мне кажется, что тебя послало само провидение.

Наши глаза встретились через полумрак комнаты, и я приняла решение. Молчанием я словно строила стену между нами, тонкую, почти незаметную, но все же стену. Пришло время ее разрушить.

— Александр, — начала я, садясь напротив него и беря его руки в свои. — Что, если я расскажу тебе нечто невероятное? Настолько странное, что ты можешь счесть меня безумной?

Его брови приподнялись в удивлении, но выражение лица осталось открытым, без тени осуждения.

— После всего, через что мы прошли, ты думаешь, что есть нечто, способное изменить мое отношение к тебе?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Помнишь, как мы с тобой познакомились? Как вдруг блаженная прачка Дарья в миг переменилась?

Он кивнул.

— Ты была... необычной. Словно с другой планеты.

— Не с планеты, — я нервно улыбнулась, — но из другого времени.

Александр нахмурился, явно не понимая.

— Я не родилась в этом веке, Александр, — продолжила я, крепче сжимая его руки, внутренне опасаясь, что он отстранится. — Я пришла... из будущего. Из мира, который наступит больше чем через сто лет после нас. Та Дарья, чье место я заняла… вероятно она утонула в тот день, когда я заняла ее место.

Я ожидала смеха или недоверия, но он молчал, внимательно слушая меня, и это придало мне смелости. Слова полились потоком — я рассказала ему о своей прежней жизни, о том, как жила там, в будущем, но для себя в прошлом. О том, что на самом деле была инженером и всю жизнь свою прошлую посвятила подобным работам.

— Вот почему я знаю вещи, которые здесь еще не изобрели. Вот почему мои идеи кажутся такими необычными. Я видела будущее, Александр. Я жила в нем.

Когда я закончила, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине и стуком дождевых капель по стеклу. Александр смотрел на меня долго и словно пытался разглядеть что-то в глубине моих глаз.

— Знаешь, — наконец произнес он, — любой другой человек посчитал бы подобный рассказ безумием.

Я замерла, ожидая, как он продолжит.

— Но я не любой человек, — он мягко улыбнулся. — И, главное, ты — не любой человек. Хотя, признаться, теперь я понимаю, почему ты иногда кажешься мне куда старше своих лет.

Он поднялся с кресла, прошел по комнате к своему сюртуку, висевшему на спинке стула, и достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку.

— С того самого дня, как ты появилась в моей жизни, я замечал странности, — сказал он, перелистывая страницы. — Твоя речь, что порой проскальзывала, даже несмотря на то, что ты умело маскировалась, — он хитро покосился на меня, и я неловко улыбнулась, — твои знания, твой взгляд на мир... Столько всего не складывалось в цельную картину.

Он вернулся ко мне и показал страницу, испещренную его аккуратным, мелким почерком.

— Я записывал все необычное, что ты говорила или делала. Пытался понять.

Я с удивлением просмотрела его заметки — от моих фраз, которые звучали слишком современно, до технических идей, которые я высказывала слишком смело для этого времени.

— И к какому выводу ты пришел? — спросила я, возвращая ему книжку.

— Сначала я думал, что ты необыкновенно образованная, возможно, обучалась тайно у какого-то иностранного учителя, — он улыбнулся. — Но ведь это было невозможно. Все в селе знали тебя. Затем мне пришла в голову мысль, что, возможно, ты... не совсем человек.

— Извини? — я едва не рассмеялась.

— Не в плохом смысле, — поспешно добавил он. — Возможно, существо из народных сказок. Русалка, или может Елена Премудрая... Это объяснило бы твою необычность.

Теперь я действительно засмеялась.

— И что, ты поверил в это?

— На мгновение, возможно, — он тоже улыбнулся. — Но затем я просто решил, что ты — исключительная женщина, которую судьба привела в мою жизнь. И довольствовался этим объяснением.

Он сел рядом со мной и посмотрел прямо в глаза.

— Но твоя история... она объясняет все. Это странно и кажется невозможным, но я верю тебе.

— Правда? — прошептала я. С моих плеч словно сошла целая гора.

— Да, — он кивнул. — Возможно, я сошел с ума вместе с тобой. Или, возможно, мир гораздо более удивителен, чем мы привыкли думать.

Он задумался на мгновение.

— В будущем... люди счастливее? — спросил он.

Я попыталась честно ответить:

— Они... лучше живут во многих отношениях. Болезни, которые сейчас смертельны, легко лечатся. Люди могут мгновенно общаться на огромных расстояниях. Женщины имеют равные права с мужчинами. Но счастливее ли они? Не уверена. У каждого времени свои проблемы.

Он кивнул, обдумывая мои слова.

— А ты? Хотела бы вернуться?

Вопрос застал меня врасплох. Я никогда серьезно не задумывалась об этом. Вначале я была несколько в шоке от своего положения, затем постепенно начала приспосабливаться, а потом... потом в моей жизни появилось так много всего, что я попросту перестала об этом думать.

— Нет, — ответила я, понимая, что это чистая правда. — Не хотела бы. Мое место здесь.

Его лицо озарила улыбка, полная такой нежности, что у меня защемило сердце.

— Ты не представляешь, какое это облегчение, — призналась я искренне, когда он провел ладонью по моим волосам. — Наконец-то сказать правду.

— Ты можешь рассказать мне все, — он притянул меня к себе. — О будущем, о прошлом, обо всем, что захочешь. Я хочу знать тебя — настоящую тебя. Всю тебя.

— Кажется, ты уже знаешь меня лучше, чем кто-либо другой, — я положила голову ему на плечо. — В любом времени.

Мы сидели так долго, разговаривая мягким шепотом. Я рассказывала ему о своей прежней жизни, о телефонах и интернете, о самолетах и медицине будущего. Он слушал с изумлением и восхищением, задавал вопросы, удивлялся.

— Знаешь, что самое удивительное? — сказал он под утро, когда дождь наконец стих и первые лучи солнца коснулись оконного стекла. — То, что из всех времен и мест ты оказалась именно здесь, именно со мной.

— Может быть, так и должно было быть, — прошептала я, осознавая эту простую истину. — Может быть, я всегда шла к тебе, просто по очень длинному пути.

Он улыбнулся и прижал меня к себе крепче. В этот момент мне казалось, что время, будь то прошлое, настоящее или будущее, больше не имеет значения. Важно лишь то, что мы нашли друг друга вопреки всем законам вероятности.

И когда он уехал через день, обещая вернуться как можно скорее, я знала, что между нами больше нет тайн и недосказанностей. Только чистая, ясная правда и любовь, которая, казалось, могла преодолеть даже границы времени.

Через два с половиной года отменят крепостное право. А еще через год после этого мы приедем в имение, вернувшись из путешествия в Австрию, на родину Фридриха, с малышом Александром Александровичем. Это окончательно растопит сердце Анны Павловны. Наташа станет ему заботливой тетей. Вместе с дочкой Виталины Сан Саныч станет расти в имении Строгановых свободным и сильным.

А мы с Александром станем направлять его, покажем ему весь этот мир…

Конечно в промежутках между моими новыми проектами. Ведь сеть моих прачечных уже будет процветать по Петербургу и окрестным близлежащим городам…

Раз вернувшись в свою старую избу, я найду металлический цветок, что сделал для меня Гаврила. Он, кстати, переехал в соседний уезд после моего отбытия в Петербург тем летом. И там, говорят, спустя четыре года… женился на очень деятельной и обстоятельной особе.

Но это уже совсем другая история.

А моя была здесь. И сейчас.

Впереди у них светлое будущее.

Помню, что обещала вам и историю Гаврилы, но когда стала думать о ней, то пришла к выводу, что несколько бонусных глав будет маловато. Поэтому решила, что Гаврила достоен своей отдельной истории! Она стартует летом, в июне! Обязательно подпишитесь на мою авторскую страницу, чтобы не пропустить. Подарим Гавриле свою попаданочку!)

С любовью, ваша Александра...

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Конец