Жаркое афганское солнце наполовину скрылось за горой, настолько же уменьшились и шансы желающих до темноты покинуть Кабул. С наступлением сумерек движение на трассах прекращалось, о чем напоминало написанное от руки большими буквами объявление, прикрепленное к шлагбауму.

— Я вам, товарищ прапорщик, кажется, по-русски объяснил: запрещено выпускать одиночные машины. В целях вашей же безопасности. Ждите, может, кто-то еще подъедет, — в голосе уставшего усатого капитана с нарукавной повязкой старшего поста чувствовались нотки раздражения. Он даже демонстративно отвернулся от приставучего прапора, похоже, начальника продсклада.

— Я и так на лишние сутки задержался, а если вернусь завтра, так зампотылу точно расстреляет, — канючил прапорщик лет сорока.

«По инструкции и уставу этого наглеца на «губу» следовало бы отправить», — подумал офицер, а вслух, сплюнув и перейдя на «ты», язвительно предупредил:

— Смотри, чтобы «духи» первые с тобой не расправились.

Наблюдавший за этой сценой лейтенант Алексей Разумков уже подумывал, что зря отказался от приглашения земляка, редактора газеты автомобильной бригады, дислоцировавшейся в Теплом Стане, остаться на ужин с ночевкой. Никуда бы не делось его «Ленинское знамя» — так называлась газета одной из самых воюющих в Афганистане мотострелковых дивизий, в которой Леша уже полгода служил корреспондентом и чуть больше месяца исполнял обязанности редактора. «Повышению» поспособствовали чрезвычайные обстоятельства. Шеф майор Борис Трусевич и его правая рука ответственный секретарь капитан Александр Ярошко дуэтом выбыли из боевого строя, почти одновременно подхватив афганский «букет» — брюшной тиф и гепатит, прозванный в народе желтухой. Ответсеку не помогли даже его полушутливые тосты, которые он минимум раз в неделю с оптимизмом произносил: «За то, чтобы наши лица и глаза не пожелтели!» Правда, Борис Палыч на спиртное даже смотреть не мог и демонстративно пил исключительно травяной чай да настойку на верблюжьей колючке, но и такая основательная профилактика не уберегла от коварной инфекции, не хуже душманов наносившей ощутимые потери нашей 40-й армии. На сборе в Ташкенте до них довели закрытую информацию: за минувший год один только гепатит уложил на госпитальную койку около сорока тысяч офицеров, прапорщиков и солдат. Некоторые от тяжелых осложнений даже умерли. А ведь были и острые кишечные инфекции. От них сельского двадцатидвухлетнего паренька Лешу Разумкова Бог и Аллах пока берегли.

— Кажись, вам улыбнулась удача, — нехотя молвил капитан, бросив взгляд на запыленный бронетранспортер, подъезжавший к КПП. На броне сидел офицер в черном танковом шлемофоне, а рядом, держась за поручни, маячила девушка в цветастом платье.

— Здорово, мужики! — первым поздоровался танкист, оказавшийся старшим лейтенантом, помощником начальника штаба батальона связи Лешиной дивизии. — На Баграм дорога еще открыта?

— Быстро давайте документы, мне нужно записать ваши данные, — отозвался начальник пропускного пункта. Похоже, он сам уже хотел закончить со всеми формальностями и закрыть до утра свой пост.

Офицер достал из нагрудного кармана удостоверение личности, представившись старшим лейтенантом Воронковым.

— А вы, барышня, кто будете? — немного фамильярно уточнил обладатель капитанских усов.

— Это будущая телефонистка дивизионного узла связи. Только из Союза, из самого Питера, между прочим, — поспешил представить симпатичную, слегка стушевавшуюся незнакомку танкист.

Люба Синицына, — мило улыбнувшись, девушка показала загранпаспорт.

«Стройняшка», — подумал Леша, который также отметился в учетном журнале и занял свободное место на броне.

Узнав, что в попутчики придается полковой «Урал» с прапорщиком-тыловиком, помощник начальника штаба батальона связи недовольно вздохнул. Кому нужна лишняя забота и ответственность? Но ничего не сказал, ведь в данной ситуации слова бесполезны.

Последовал короткий инструктаж-напоминание о предельной скорости на отдельных участках, необходимости вести постоянное наблюдение за «зеленкой», а в случае обстрела немедленно выходить на связь по штатной Р-123.

Банально-формальное «Счастливого пути!» прозвучало вслед технике.

О том, что на всю страну есть единственное Львовское высшее военно-политическое училище, Алексей узнал из «Красной звезды», случайно попавшей ему на глаза. Мама работала почтальоном, иногда помогая ей по домашним адресам раскладывать и разносить газеты, он увидел центральный печатный орган Министерства обороны СССР. Как ни странно, на него было подписано несколько односельчан-пенсионеров, с ностальгией, видимо, вспоминавших годы армейской молодости. На последней полосе Леша прочитал условия приема в ЛВВПУ и обрадовался, узнав, что, в отличие от университетского журфака, там нет вступительного экзамена по иностранному языку. Сдать надо только географию, историю, русский язык и литературу — его любимые предметы!

И он решил попробовать. Правда, в райвоенкомате советовали подавать документы в командное или инженерное училище: там конкурс меньше, учеба разнообразней, а служба перспективней, есть реальный шанс стать генералом. Но Разумков, еще пятиклассником переживший минуты славы после публикации в районке своей первой заметки, хотел быть не военачальником, а журналистом. Приставка «военный» его не смущала и воспринималась тогда как малозначащая.

Здорово помогла вечерняя школа журналистики, открывшаяся при областной молодежной газете. Он, тогда уже девятиклассник, перед выходными садился на вечерний поезд, увозивший почти за 200 километров от дома, и, затаив дыхание, слушал мэтров региональной журналистики, увлекательно рассказывавших двум десяткам начинающих авторов о газетной кухне, о том, как собирать материал для статьи или очерка, чем эти жанры один от другого отличаются.

Город Львов с первых минут расположил к себе, зачаровал особой атмосферой раскованности, культуры, старинными узкими улочками, величавыми костелами и утонченно-красивыми, с самобытной архитектурой жилыми домами в центре. Удивила отполированная временем, а потому выглядевшая как новая, вековая каменная брусчатка, наверняка помнившая еще времена Австро-Венгерской империи.

Конкурс в училище зашкаливал и отпугивал — 15 человек на место! Чтобы из полутора десятков абитуриентов стать курсантом-счастливчиком, надо было сильно постараться. Правда, как потом выяснилось, особо не парились ребята, имевшие влиятельных родителей или, как говорили, «мохнатую лапу» в лице высокопоставленного дяди, свата, сослуживца отца в Генштабе, Прикарпатском военном округе или в самом училище. У сына комбайнера и почтальонши таких покровителей отродясь не водилось, так что Леше приходилось рассчитывать только на свои знания, да еще на ее Величество Удачу.

В то, что он с первого раза поступит, кажется, никто в Богодаровке не верил, в том числе и мама с отцом. Собирая сына в неблизкую дорогу, они в качестве напутствия так и сказали: «Не расстраивайся, если срежут на экзаменах. Возвращайся сразу домой, в селе работа всем найдется».

Он действительно смог прыгнуть выше головы, чему сам немало удивился. Вот что значит собрать волю в кулак, мобилизоваться!

Впечатлило приемную комиссию собрание Лешиных сочинений — творчески выстраданных, бережно собранных и ярко представленных газетных и журнальных публикаций набралось больше сотни. Без этого «приданого» в училище не брали даже при успешной сдаче вступительных экзаменов. А может, как говорила бабушка, Бог помог, не зря же мы все богодаровцы.

Учиться было интересно и потому нетрудно. Военная журналистика считалась профильным предметом, однако примерно такое же количество часов отводилось на историю партии и общевойсковую тактику: именно эту «святую троицу» предстояло сдавать на выпускных госэкзаменах. На них, в отличие от вступительных, уже не столь важны были набранные баллы, если ты, конечно, не претендовал на золотую медаль. Леша Разумков с почтением относился к благородному металлу, но от природы был человеком скромным, не любил выделяться в строю, старался идти в ногу со всеми. Так что его вполне устроил обычный синий диплом.

На выпускной, состоявшийся в середине лета, он пригласил родителей (но смогла приехать лишь мама, батя как раз участвовал в очередной битве за урожай, как писали тогда в газетах), а также Надю, свою невесту. Познакомились они зимой во время Лешиной стажировки в окружной газете. По удивительному совпадению, та тоже называлась «Ленинское знамя», как и его афганская «дивизионка».

Из гарнизонного Дома офицеров, где ближе к полуночи отгремела предновогодняя дискотека, четверокурсник Разумков возвращался не один, а с симпатичной спутницей, как во время вальса выяснилось, студенткой пединститута. Им, неспешно бредущим по заснеженному городку, было что рассказать друг другу. Леша, как и полагается кавалеру, задавал тон в разговоре, расхваливал знаменитое училище, расположенное в центре прекрасного Львова, где каждый камень историей дышит.

Вспомнил и трех своих лучших друзей — белоруса Володю Буткевича, киргиза Акжола Аширбаева и литовца Сигиса Вангелиса. Командир роты как-то назвал их интернациональным квартетом, правда, в зависимости от обстоятельств, четверка в офицерских устах была как великолепной, так и разгильдяйской. А сколько прикольных случаев вместила в себя четырехлетняя курсантская жизнь! Обо всех, понятно, не расскажешь, но об одном, самом забавном, на первом свидании он с удовольствием поведал.

…В эстета Серегу Князева, воспитанного в генеральской московской семье в переулках Арбата, влюбилась такая же оторванная от реальной жизни (золотая молодежь, что с нее возьмешь) дочка львовского профессора, студентка торгово-экономического института Леся. Причем, как ей казалось, очаровалась юношей с первого взгляда и до конца дней своих, а случилось сие событие во время шефского «огонька». Видимо, после второго или третьего свидания, получив свое, кавалер исчез. И даже личные визиты девушки на КПП упорно игнорировал, пока в дело не вмешался начальник училища.

Вызвал он в кабинет «по-гусарившего» курсанта, а там его уже дожидался уважаемый в городе профессор, отец влюбленной Леси. И по всем правилам военного искусства будущий офицер-политработник попал в искусно расставленную ловушку. Из двух зол надо было выбрать меньшее: жениться либо покинуть доблестное училище.

— Надя, как думаешь, какое решение принял Князь?

— Наверное, согласился на марш Мендельсона, если он не случайно выбрал профессию. Или я ошибаюсь? — в ее глазах блеснул огонек азартного любопытства.

— Загнанный в угол Серега принял соломоново решение.

— Это ж какое?

— Был такой древнееврейский царь Соломон, образец мудрости и хитроумия, — Леша решил немного блеснуть эрудицией, сделав небольшой экскурс в историю. — В Библии записано: поспорили две блудницы о том, кому из них принадлежит ребенок. Позвали рассудить мудрого Соломона, который, долго не думая, предложил поделить несчастное дитя между ними. Обманщица охотно согласилась, а родная мать, заплакав, наотрез отказалась это сделать. Так и открылась правда. С тех пор неожиданный выход из запутанной ситуации и называют соломоновым решением, которое обычно устраивает всех. Князь, артистично пустив слезу, дал слово жениться, но только не сейчас, а сразу после окончания училища. Готов был даже оформить письменное обещание, заверенное нотариусом. Услышав такое, профессор и генерал поморщились, сказав, что это лишнее. Поговаривали, что они совместными усилиями для будущей семьи уже теплое местечко за границей присмотрели, но за две недели до выпуска и предполагаемой свадьбы пришло указание из Москвы срочно откомандировать без пяти минут лейтенанта в распоряжение Министерства обороны. Отдельным приказом там уже и лейтенантское звание присвоили, и Серега приступил к нелегкой службе в Арбатском военном округе. А через год все-таки женился на дочери профессора, но только московского. По расчету или любви, кто его теперь разберет.

История больше грустная, чем смешная. Это Леша понял, увидев, что Надя перестала улыбаться. Сошлись на том, что Князев скорее отрицательный, чем положительный персонаж для современной пьесы. И точно не гусар, не дамский угодник.

Ровно в полдень в новенькой парадной офицерской форме их выпускной курс построили на плацу для торжественного вручения дипломов и нагрудных знаков об окончании ЛВВПУ. В те памятные минуты счастливее этих безусых лейтенантов в почти миллионном, древнем и вечно молодом Львове вряд ли можно было встретить.

— Лейтенант Разумков — Белорусский военный округ, — Леша наконец услышал свою фамилию и первое место службы, которому очень обрадовался. Куда накануне распределили кадровики, держалось в строгой тайне, теперь покров секретности пал. И выяснилось немало любопытного, даже труднообъяснимого. Гул удивления прокатился по строю, когда все услышали, что старшину курса — импозантного усатого красавца Маковского — непонятно за что «сослали» в Сибирь, где, как в популярной песне, «И большая тайга покоряется нам…». Даже красный диплом не помог старшине. Зато Вяткин, рекордсмен по «хвостам» за учебные семестры, благодаря своему протеже в правительственных кабинетах укатил служить на Кавказские Минеральные Воды, в курортный город Пятигорск. Партгрупорг и золотой медалист Андрюша Соколов, еще на втором курсе написавший рапорт с просьбой отправить его для выполнения интернационального долга в Афганистан, благополучно убыл в Группу советских войск в Германии. А что, тоже интернациональная миссия… Как и у тех, кому по блату или счастливому случаю выпало служить в Венгрии, Чехословакии, Польше.

Лешиных друзей по квартету кадровики разбросали по необъятной стране только по им одним ведомой логике: белоруса Вовку Буткевича направили открывать для себя Среднюю Азию, а просившегося туда сына гор и степей киргиза Аширбаева, словно в насмешку, сослали на Урал. Вместо родного Каунаса Вангелис в приказном порядке оказался на Дальнем Востоке. Так что богодаровцу Разумкову судьба вновь благоволила. Белоруссия — очень даже престижное место, к тому же по соседству с родной Смоленщиной.

Надя с мамой, которых он обеих сразу обнял, тоже порадовались распределению, поздравили с окончанием военного училища.

После банкета веселой компанией вместе с родными и близкими взошли они на гору Высокий Замок, чтобы напоследок полюбоваться Львовом и рассветом. Там и объяснился Алексей в любви Надюше. Свадьбу решили не откладывать, а сыграть во время первого офицерского отпуска. В загсе, как семью военного, их расписали без очереди в начале августа. Собрав родню и друзей, устроили торжество в Богодаровке. Об этом напоминают черно-белые снимки (цветные тогда были редкостью и роскошью). Несколько свадебных фотографий вместе с портретом маленькой Верочки Леша взял с собой в Афганистан.

Итогами проверки самой большой в 40-й армии мотострелковой дивизии командующий остался доволен. Прежде чем улететь в Кабул, он лично завизировал план боевой операции, внеся ряд несущественных корректировок и дополнений по взаимодействию с десантниками и авиацией.

В горы с мотострелковым батальоном с разрешения начальника политотдела отправился и лейтенант Разумков. С собой, как обычно, взял джентльменский набор — АКСУ с двумя запасными сдвоенными магазинами, сухой паек на трое суток, пару фляжек воды, «Федю» (так называл фотоаппарат имени железного рыцаря революции Феликса Дзержинского ФЭД-3) и десяток экземпляров свежего номера дивизионной газеты «Ленинское знамя».

Ничего лишнего старался не брать, с первого выхода ощутив тяжесть дополнительных граммов. А в тот раз почему-то надел обычно лежавший на прикроватной тумбочке серебряный нательный крестик, подаренный мамой перед Афганом. Она просила сына, которого тайно крестила в старой деревянной церкви, носить святыню постоянно, но он частенько забывал это делать. На ночь обычно снимал крестик, без которого удобнее спать, а утром вспоминал о нем уже в редакции или в штабе на совещании.

На третьем курсе Львовского полит-училища читали курс лекций по научному атеизму, готовя их чистое юношеское сознание к вступлению в партию. Без красной книжицы с профилем Ильича путь в газету был закрыт.

Восхождение на трехтысячник в середине осени, когда уже не так жарко, нелегко далось даже опытным бойцам. Разумков в сравнении с тем же комбатом Грачевым, втрое больше здесь прослужившим и исходившим половину Афгана, по неписаной солдатской иерархии «черпак». Но над зеленым «летёхой», который только выпустился из училища, Алексей ощущал некоторое превосходство. Если не в знаниях, то в опыте боевых действий, они действительно дорогого стоят. А накапливать его по крупицам приходится чуть ли не на каждом шагу. Например, просто идти в горах, согнувшись под ношей, мало. Надо еще внимательно наблюдать за местностью, где каждая подозрительная мелочь может таить смертельную опасность. Здесь все имеет значение: дистанция, способ передвижения след в след, чтобы не подорваться на растяжке или противопехотной мине — чужой или своей. Это боевые аксиомы. В горах, если ты не местный, немудрено и с картой в руках заблудиться, уйти с маршрута. Еще важно уметь ориентироваться по звездам. Да что там говорить, даже в обустройстве ночлега под открытым небом есть свои тонкости. С их учетом Разумков и выбрал укромное спальное местечко в скальной расщелине. Там сухо и относительно безопасно на случай внезапного обстрела.

Ночь в горах прошла на удивление спокойно. Мелькнуло безмятежное воспоминание о том, как они незадолго до выпуска всей курсантской группой почти четыре часа с шутками-прибаутками восходили на Говерлу, высшую точку украинских Карпат, находящуюся на высоте 2061 метра над уровнем моря. Но разве то мирное, налегке, ради забавы покорение вершины сравнишь с нынешним «ползаньем» по чужим горам в поисках «духовских» баз?

Комбата Грачева афганская тишина всегда настораживала, казалась обманчивой, таящей опасность. Не верить ей подсказывали интуиция, боевой опыт. Но они ничего не могли изменить.

Моджахеды открыли огонь со стороны солнца, красиво поднимавшегося над горами. Солдаты, начавшие разогревать свои пайки, рассыпались по горному плато, на ходу открыв неприцельную ответную стрельбу.

— Экономить боеприпасы! В белый свет не палить! — громко предупредил майор Грачев. Укрывшись за грудой камней, комбат осматривал в бинокль местность, пытаясь по едва заметным всполохам определить, откуда и сколько стволов противника работают по ним.

Неприятным сюрпризом стала прилетевшая мина, затем вторая, осколками ранившая двух бойцов. Стало очевидно, что позиция пристреляна моджахедами, надо ее покидать. В полный рост не подняться, пули, как шмели, свистели над головами. Из своего укрытия Разумков дал несколько коротких очередей в сторону солнца. Бойцы по приказу рассредоточились и тоже вели огонь.

Комбат по радиостанции запросил полковую артиллерию. Пока они не сблизились с моджахедами, самое время нанести упреждающий сокрушительный залп. И тот через несколько минут последовал, правда, снаряды легли чуть правее, чем требовалось, но наверняка отправили на тот свет какое-то число бородачей. Оставив опасное плато, каждый солдат и офицер сам выбирал новую огневую позицию. В бою нет нянек, выживешь ты или погибнешь — во многом зависит от личной отваги, сноровки, психологической устойчивости, удачи.

Леша укрылся за увесистым камнем по соседству с командиром первого взвода, с которым вчера, любуясь крупными звездами, перед сном тихонько поболтали. Серега два года назад с красным дипломом окончил Московское общевойсковое командное училище, компанейский парень. Пока не женат. Они подмигнули друг другу на удачу, а Леша даже прокричал сквозь канонаду боя простое мужское: «Держись!»

Вроде ничего у него позиция, но Разумков чувствовал себя неуверенно, казалось, будто кто-то за ним наблюдает.

Может, переместиться на десяток шагов левее, вон к тому серому валуну, который и от пули прикроет, и где есть небольшое углубление? Он еще медлил, не будучи уверенным в правильности этого маневра, пока у камня не мелькнула тень.

«Что это? — Леша в тревоге напряг зрение, но, сколько ни вглядывался, ничего не видел. — Померещилось», — вздохнул с облегчением.

Однако через несколько секунд снова глянул в ту сторону и не поверил глазам. У камня, где преломлялись солнечные лучи, словно из тумана, возник бестелесный силуэт с маминым лицом. Даже послышался родной голос, которым мама звала к себе. Мгновенно приподнявшись, Алексей стремглав рванул к ней. Когда рухнул в спасительную ложбинку, больно ударившись о камень, услышал сзади треск пулеметной очереди. Оглянувшись, увидел перепаханное смертоносными пулями место, где только что находился.

Вскоре вокруг стихло, будто ничего и не было. Солнце, уверенно вытеснив утреннюю прохладу, согрело горный воздух.

Уцелевшие моджахеды быстро покинули район и, судя по следам крови на камнях, унесли с собой убитых и раненых. Преследовать их было бесполезно, да и в планы мотто-стрелков не входило. Наградой им стал обнаруженный в пещере крупный схрон с оружием, тротилом и боеприпасами. Чего только там не было! Китайские автоматы и пулеметы, десяток переносных зенитных комплексов, несколько ящиков с гранатами, патронами, тротиловыми шашками. Внимание саперов привлек увесистый мешок в углу. Проверив, не заложена ли поблизости взрывчатка, заглянули внутрь, а там настоящим клад из самодельных мин-ловушек, различных взрывателей, замыкателей. Наверное, случайно попала туда ветка от дерева, которую хотели выбросить, но бдительный старший лейтенант, командир саперов, присмотревшись, обнаружил в ней сердцевину, которая легко вынималась. Стало все понятно: вместо нее закладывается граммов двести тротила — и готов смертоносный сюрприз в виде валяющейся на дороге ветки. Достаточно дотронуться ногой или рукой — сразу произойдет взрыв.

На каждом образце оружия стоял лейбл страны-производителя — Италии, Франции, Великобритании, США. Это была лишь небольшая толика подпольного арсенала, регулярно поставлявшегося антиправительственным силам. Вынести все это на своих плечах не представлялось возможным.

Доложив в штаб полка координаты обнаруженного склада, Грачев попросил пару Ми-8 для транспортировки трофеев. Спустя полчаса они услышали шум приближающихся бортов. В севшей вертушке (вторая на всякий случай барражировала в воздухе) Леша увидел инструктора политотдела по комсомольской работе прапорщика Олега Мохова.

— Начпо приказал срочно возвращаться в дивизию, готовить листовку о захвате духовского склада. Я вместо тебя остаюсь с батальоном, — сквозь шум работающего движка прокричал Мохов.

Разумков улетел с ранеными, во второй вертолет загрузили часть трофейного оружия. Уже с высоты он глянул вниз, где остался комбат Грачев со своим батальоном и комсомольский инструктор. Что ждет их в чужих и опасных горах через час, два, день? Этого никто не знал. Дай Бог, чтобы все вернулись на базу живыми и невредимыми. Поправляя воротник куртки, Леша у шеи что-то нащупал. «Это же цепочка с маминым крестиком! Совсем о нем забыл». Достав оберег, подержал в ладони маленький символ веры, обладающий невероятной божественной силой. И с чувством благодарности за чудесное спасение поцеловал крестик, решив больше его никогда не снимать.

От аэродрома до дивизии Леша добрался на попутном тыловом «Урале». На пять минут забежал в редакцию, чтобы положить автомат и разгрузку с боеприпасами в сейф, на скорую руку смахнуть с себя густую афганскую пыль, переобуться с незаменимых в горах кроссовок в уставные военные туфли. Около штаба увидел на крыльце начальника политотдела, который что-то обсуждал со своим замом подполковником Петрушевым.

— Здравствуй, пресса! — поздоровался за руку Касьянов. — А мы тут как раз с Владимиром Ивановичем обсуждаем, как завтра члена Военного совета армии встречать будем.

Несмотря на приезд своего непосредственного начальника, начпо был, как обычно, уверен в себе, в приподнятом настроении. Он уже знал о взятом складе «духов».

— У Грачева прямо-таки нюх на них. Уже третий или четвертый крупный схрон берет. Будем представлять к очередному ордену. Десантура в Панджшере тоже отличилась — обнаружила душманскую тюрьму. Информации, правда, пока немного, по крупицам появляется в докладах. Зайди на ЦБУ (Центр боевого управления. — Прим. авт.), уточни цифры, держи связь с оперативным отделом. Потом набросаешь черновик листовки. Генерал утром хочет ее текст посмотреть, затем сразу в печать.

Вот так вводная! Про газету ни слова, будто ее не существует, значит, пропустим номер. «Боливар не выдержит двоих» — вспомнилась крылатая фраза из рассказа О. Генри. Эх, сюда бы американского Чехова, мастера художественного слова, он такую бы листовку сочинил, что заплакали бы даже враги апрельской революции! Разжившись в штабе скудной оперативной информацией, Разумков примостился за редакционным столом. Он слабо представлял, как писать листовку, ведь этому не учили на журфаке. Кажущаяся легкость задания улетучилась, быстро «сварганить» текст не получилось. Как же не вовремя заболели редактор с ответсеком, проходят реабилитационное лечение в Союзе и ни о чем не парятся. Скомкав очередной лист, он снова стал вчитываться в служебное донесение: «В районе горного кишлака Дехмикини обнаружена настоящая тюрьма — глубокие волчьи ямы с люками. Внутри пещеры — три большие камеры. Наверху находилась комната для пыток с соответствующим оборудованием. Обнаружен также журнал, в котором указано, что тут содержалось 127 афганских и 14 советских военнопленных. Судя по отметкам в журнале, большинство из них накануне расстреляно. Судьба наших воинов выясняется соответствующими органами».

Осознав, что суть сенсационного события лучше документа он не передаст, Разумков с него и начал «ваять» листовку, только расставил недостающие запятые. Потом добавил свои размышления о средневековом коварстве и звериной жестокости так называемых борцов за свободу и независимость, а на самом деле врагов афганского народа. Но все их попытки задушить апрельскую революцию тщетны. При всемерной поддержке советских друзей она непременно выстоит и победит в схватке с контрреволюцией и силами международного империализма.

«Концовка любого материала — это, условно говоря, завершение атаки на сознание читателя, поэтому она должна быть ударной, запоминающейся», — вспомнилось наставление любимого преподавателя кафедры журналистики подполковника Филева.

«Никто, кроме нас! Этому правилу всегда верны наши десантники, героически действующие в эти дни в суровых горах Панджшера».

«Кажется, неплохо для первого раза», — мысленно похвалил себя автор, вымучив за три часа небольшой текст. Он сделал все, что мог, и завтра с чистой совестью покажет сей творческий труд самому ЧВСу армии.

Это у Пушкина осень — «очей очарованье», а на чужой земле, выжженной солнцем и войной, она совсем другая — тоску и скуку пыльными ветрами навевает. В боевых буднях огрубели не только мужские руки, но и души, соскучившиеся по празднику. Именно его и обещала радостная новость о приезде в Баграм известного барда, за считаные минуты облетевшая городок, вызвав у его обитателей эмоциональное возбуждение. Неудивительно, что уже за два часа до вечернего концерта к Дому офицеров, называемому в обиходе клубом, стали подтягиваться принарядившиеся поклонницы популярного певца, чтобы «застолбить» местечко поближе к сцене.

Разумков слышал о барде, тогда еще не избалованном вниманием советского телевидения и радио. Его песни на магнитофонных кассетах ходили по рукам, как и выступления Высоцкого. Поэтому глупо было упустить случай и не увидеть кумира миллионов. Более того, Алексей решил взять интервью у Розенбаума.

Узнав, что артист находится у командира дивизии, стал караулить его невдалеке от кабинета. И тут увидел в коридоре Любу Синицыну. Автоматически включился внутренний тумблер, отвечавший за настроение. Улыбнувшись, полушутливо приветствовал девушку, подкорректировав известную поговорку:

— На ловца и красотка бежит!

Она тоже улыбнулась, ответив в том же духе:

— И вовсе не бежит, да и красивее бывают.

— Как работается лучшим представителям города Ленина?

— Нормально, уже втянулась. На коммутатор начальник посадил. Так что можно меня услышать еще и в телефонной трубке, — сообщила девушка.

— Здорово! Буду теперь чаще звонить.

Вспомнив о Розенбауме, Леша предложил вместе сходить на концерт. Она сразу согласилась. Договорились, что он займет места и будет ждать у входа.

Только Люба ушла на узел связи, как дверь кабинета открылась и на пороге появился Розенбаум с непокрытой головой, одетый в «афганку». Слегка опешив, Леша быстро собрался с духом.

— Александр Яковлевич, разрешите обратиться? Лейтенант Разумков, военный журналист. Хочу взять у вас интервью для дивизионной газеты.

— Подходите после концерта, пообщаемся, — по-деловому ответил бард и направился к выходу.

В переполненном зале не только сидеть — стоять негде было. Леше повезло, едва успел забронировать два места для себя и Любы. Его появление вместе с новенькой связисткой не осталось незамеченным любительницами посплетничать.

«На ковре из желтых листьев, в платьице простом…» — полились слова известной песни «Вальс-бостон», которую разновозрастная гарнизонная публика встретила взрывом аплодисментов. Потом «Налетела грусть», следом «На дороге жизни», цикл кубанских казачьих, военных и лирических песен. И на бис, конечно, была встречена «Утиная охота».

Почти трехчасовой концерт прошел незаметно, подняв всем настроение. Леша сказал Любе, что проведет ее до женского модуля, а потом вернется в Дом офицеров для беседы с Розенбаумом. Услышав это, девушка воскликнула:

— Возьми меня с собой! Я тоже из Ленинграда, как и Розенбаум. Интересно, что нового в городе, заодно автограф попрошу.

Разумков не стал перечить, предположив, что увидеть землячку артисту будет приятно. Александр Яковлевич действительно сразу оживился, уточнил место жительства, учебы Любы, а потом прямо спросил, что привело ее в Афган.

— Романтика и желание испытать себя. Я вся в папу, он военный, служит в штабе округа. Мама шутит, что я должна была мальчишкой родиться, но в последний момент Всевышний отвлекся и на свет появилась девочка Люба.

— Вы должны быть счастливы с таким красивым славянским именем, созвучным с самой любовью, — уверенно произнес Розенбаум, допивая чай.

Леша уже почувствовал было себя третьим лишним, когда артист перевел на него взгляд. На все заготовленные вопросы о творчестве, самом лучшем городе Земли — Ленинграде, где родная гавань, где хорошо думается, личных увлечениях, впечатлениях от пребывания в Афганистане певец ответил честно и откровенно. Каждому его слову верилось.

— Береги, лейтенант, мою землячку, — чуть улыбнувшись в усы, наказал Розенбаум, прежде чем они расстались. — До встречи в Союзе! Рад буду видеть вас снова на концерте. Скажете администратору волшебное слово «Афган», и вас пропустят бесплатно.

Впечатленные общением с талантливым артистом, неординарной личностью, Леша и Люба неспешно брели по городку, уже основательно погрузившемуся в вечернюю темноту. Минимально освещался лишь центральный проспект, как в шутку называли дорогу от штаба дивизии до мужского и женского модулей. Ходили в полутьме с фонариками отнюдь не из-за экономии киловатт-часов, а по банальным соображениям безопасности, чтобы не стать мишенью для моджахедов.

«Как бы здорово было сейчас прогуляться по всегда оживленному и праздничному Невскому, посидеть с подругами в кафешке», — мечтательно подумала Люба, ведомая галантным кавалером под ручку и опасавшаяся сломать каблук.

— Вот я уже и дома, — само собой вырвалось у девушки. Всего за несколько недель общага в сборно-щитовом модуле на чужой земле стала восприниматься как родной очаг.

— Завтра увидимся? — Разумков почувствовал, что действительно этого хочет.

— Если не увидимся, то запросто можем услышаться, — подарив очаровательную улыбку, игриво молвила телефонистка Синицына. И, взмахнув ладошкой, скрылась за деревянной дверью, нуждавшейся в покраске.

В комнате его ждал приятный сюрприз — очередное письмо от жены. Военно-полевая почта в Афганистане работала по своему графику. Однако никто из офицеров, солдат или гражданских за это не осуждал ее, а, получив заветное письмецо от родных и близких, великодушно прощал все задержки. Почтовый Ан-24 прилетал в Баграм в начале и в конце недели. Когда же сгущались тучи и дул сильный «афганец», то небо «закрывалось» и на несколько дней. Вмешивались и другие факторы, из-за которых почтовый борт отменяли. К этому относились с пониманием. Жизнь сама по себе, а тем более военная, такая загадочная.

Надя с радостью писала, что Верочка каждый день расширяет словарный запас.

«Правда, над произношением надо еще работать, но, как известно, повторение — мать учения. Трудно дается ей слово Афганистан, которое дочка произносит вместе с другим — папа. Я постоянно напоминаю ей о тебе, говорю, что ты в командировке и скоро приедешь. Новостей особых нет, кроме одной. Женщины городка только и судачат, что Русинского турнули из партии и вроде увольняют из армии».

В конце, как обычно, ладошка Верунчика. И приписка — любим, целуем, ждем.

Волна нежности накрыла Лешу. Рука сама потянулась к чистому листу, захотелось поделиться впечатлениями от замечательного концерта Розенбаума. Однако сфокусировался на главной новости, требовавшей обдумывания. Русинского все-таки исключили из партии. Теперь в газете откроется вакансия, но полноценную замену вряд ли быстро найдут.

Святослав Иосифович, наверное, родился ответственным секретарем. Выпуск газеты держался на нем, что всех устраивало и в первую очередь редактора, наслаждавшегося почетным положением свадебного генерала. Другая правда заключалась в том, что даже самый высокий профессионализм не дает людям права поступать низко и подло.

Та некрасивая история с обманом, а потом и подставой, хоть и притупилась, но никуда не делась, преодолев вместе с Лешей госграницу, по-прежнему «сидела» в душе. Лейтенант Разумков подготовил газетную полосу о том, как дивизия успешно сдала внезапную проверку комиссии штаба округа. На подведении итогов выступил командующий, отметив дивизию как лучшую в округе, и лично комдива. Публично прозвучало, что молодого генерала за усердие и достигнутые результаты представят к государственной награде.

Об этом шла речь в конце материала. Но так как текста оказалось чуть больше, чем требовалось, Русинский, занимавшийся несколькими делами сразу, особо не вчитываясь, убрал последний абзац. Где весь цимес, самое главное и приятное для местного начальства.

Гром и молнии разразились на следующее утро, едва газета попала на стол комдива. Обматерив по телефону редактора, он распорядился провести служебное расследование и строго наказать виновника. Им назначили автора материала лейтенанта Разумкова, получившего первое взыскание и сразу предупреждение о неполном служебном соответствии. За еще одним таким проколом следовало снятие с должности.

— Почему меня сделали козлом отпущения? В чем я виноват? — спросил редактора Разумков. Тот, опустив глаза якобы в поисках нужной бумаги на столе, бубнил что-то о служебной субординации, этике и интуиции, хотя причем здесь они? Как ему, майору в годах, не стыдно юлить, придумывать оправдания вместо того чтобы честно признать: это мы с ответсеком лоханулись. Русинский в спешке не тот абзац сократил, а я как редактор, подписывавший номер в печать, ему по привычке доверился, не перечитал основной материал в полосе.

— А почему вы сами в нарушение инструкции не сверили правку перед выходом газеты? — с нотками металла в голосе уточнил Буков, посмотрев наконец своему корреспонденту в глаза.

— Потому что вчера я выполнял сразу два ваших задания — с утра отвозил приветственный адрес в политуправление, потом в составе агитгруппы участвовал в едином дне информирования в частях.

Было еще и третье, деликатное, поручение, о нем не стал напоминать — получить у директора центрального гастронома, хорошего знакомого редактора, набор дефицитных продуктов и завезти их родной сестре Букова. Хотя, кто знает, может, та шикарная блондинка, попросившая его повесить шкафчик в ванной комнате, вовсе не родственница, а любовница шефа.

После того неприятного случая черная кошка пробежала между ним и Русинским. Первоначальная восторженность Леши опытными и умными наставниками вмиг улетучилась.

«Есть все-таки справедливость на свете», — не без злорадства подумал Разумков, так и не написавший Наде ни строчки. А как недостойно он себя повел, едва узнав, что в штаб дивизии пришло предписание отправить в Афганистан ответственного секретаря газеты. Побежал по знакомым гражданским и военным докторам за липовыми справками о несуществующих болезнях. А когда это не прокатило и никакие связи не помогли, отправил гневное письмо в ЦК КПСС, что его, убежденного еврейского пацифиста, насильно хотят отправить на войну в Афганистан, которую он считает оккупационной, несправедливой, ненужной. Такие же аргументы привел и в рапорте, наотрез отказавшись от выполнения чуждого по духу интернационального долга.

Когда начальник политотдела узнал об отказнике в своем ведомстве, сразу вызвал Русинского к себе, однако долгая беседа ничего не дала. И даже озвученная перспектива расстаться с партийным билетом не умерила пыл взбунтовавшегося капитана.

Тогда кадровики и вспомнили о лейтенанте. Леша как раз стал отцом. Какое же это непередаваемое счастье ощущать себя в новом статусе, бережно держать в руках завернутый в пеленки комочек! Толком не успев нарадоваться, лейтенант Разумков, отгуляв отпуск и пройдя медкомиссию, убыл в Афганистан. Ни разу не заикнулся о семейных обстоятельствах — рождении дочери, полагая, что личное негоже ставить выше государственного. Так он внепланово, вместо другого человека, на поверку оказавшегося трусом, очутился в зарубежной командировке.

Надя опять спрашивала о меню в столовой, вкусно ли готовят и не прибыл ли из Ташкента коллега-помощник.

С ответа на эти вопросы он и начал письмо. «Кормят хорошо, но, конечно, не настолько вкусно, как это получается у тебя, моей заботливой и ненаглядной хозяюшки. Фруктов-овощей хотелось бы побольше, но их компенсирует рыба с дивным названием «путассу». Пока выпускаем газету вместе с прапорщиком, даже листовку пришлось сварганить по требованию начальства. Вроде справились, хотя с техникой были проблемы. Самое главное — сегодня вечером ходил на концерт Розенбаума, народу в зале было битком. Очень круто выступил, классный мужик! Я с ним отдельно около часа общался, брал интервью. Как напечатаем, вышлю. Привет всем нашим друзьям. Целую, люблю. Ваш муж и папа Алексей».

В качестве предновогоднего подарка в редакции «Ленинского знамени» появился высокий и худой лейтенант, внешне немного похожий на цыгана. В повседневной фуражке, шинели и хромовых сапогах он смотрелся и вовсе экзотично.

— Василий Тихомиров, — отрекомендовался гость, подавая руку Разумкову. — Из окружной газеты.

Наконец-то не только Бог с Аллахом, но и инструктор по печати вняли его молитвенным просьбам.

Они были ровесниками, с разницей в год окончили Львовскую политуху, поэтому сразу перешли на «ты».

Леша помог Василию обустроиться в модуле, а вечером за накрытым ташкентскими яствами столом по-дружески пообщались. Утром вместе уже прикидывали новогодний четырех-полосный номер, пока изобиловавший белыми пятнами.

— Я привез кое-какой запас материалов, — извлекая из сумки толстую папку, похвалился Тихомиров. — Не все еще опубликовано в окружной, да и продублировать не большой грех. Нужна зажигательная новогодняя история, с ней явная загвоздка.

Василий как-то сразу по-хозяйски уселся в редакторское кресло, в котором быстро почувствовал себя начальником.

— Поедешь завтра на Саланг, там же горы снега! Чем не резиденция Деда Мороза? Фоторепортаж привезешь. Как идея?

— Хороша, но труднореализуема. До перевала вертолеты не летают, а после того как днями под Чарикаром «духи» в пух и прах разбили колонну наливников, движение временно приостановлено.

Тихомиров, похоже, почувствовал себя как минимум комдивом.

— А если БТР или БМП в каком-то батальоне взять?

Наивность гостя поразила Разумкова. Он даже улыбнулся.

— Что значит взять, Вася? Это же не автомат одолжить, да и то вряд ли кто даст.

— Понятно. Кто хочет действовать, ищет возможности, кто не хочет — ищет причины. Так, кажется, Сократ однажды сказал.

— Вася, ты не древнегреческий философ из Афин, а всего лишь лейтенант, как и я, только прилетевший из Ташкента, — слегка подколол товарища Разумков, не ожидавший последовавшей реакции. Тихомиров вскочил как ужаленный, в нервном возбуждении стал шагами мерить площадь небольшого кабинета. Леша тоже поднялся, готовый ко всему. Как нельзя вовремя заглянул начальник типографии, разрядивший предгрозовую атмосферу. Когда Павлюкевич закрыл дверь, Тихомиров более дипломатично, но не без язвинки спросил:

— Праздничный номер выпускать будем или, может, проигнорируем Новый год?

«Странный он все-таки парень, — мелькнула мысль. — Хотя вчера Вася показался «своим в доску»«. Он еще подумал, как повезло, что прислали в помощь именно ровесника, а не возрастного майора, который бы уму-разуму занудно учил. Но, оказывается, руководящие повадки и лейтенантам не чужды. Даже козырнул более высоким должностным статусом: как-никак корреспондент окружной газеты.

Разумкову хватило ума взглянуть на ситуацию с другой стороны, и она ему показалась нелепой, даже смешной, напомнившей схватку двух задиристых петушков за право быть главным на сельском подворье. Правда, у них пока еще до рукопашной не дошло… «Хочет поиграть в командира — на здоровье! С тебя же и спрос, случись что-то нехорошее. И на утренне-вечерние совещания в политотдел пусть ходит, ноги моей там не будет. Может, на самом деле в войска податься? В один из кабульских полков, там и встретить Новый год со знакомыми офицерами. Развеюсь, отдохну немного, разве не заслужил?»

Он хотел уже это произнести, да вовремя вспомнил о политотдельском «Голубом огоньке», в подготовке которого задействован, и приглашении Любы отведать ее фирменный новогодний торт. Да и праздничную газету действительно надо выпустить.

Сошлись на том, что вместо репортажа из несуществующей резиденции Деда Мороза опубликуют опрос солдат и офицеров на тему, что они ждут от Нового года, как встречали его дома, какой подарок или приключившаяся история наиболее запомнились.

Леша взялся за день подготовить опрос, а Тихомиров обещал оперативно подобрать какое-то праздничное чтиво из своего запасника. Плюс тассовская рассылка, где всеобщим гвоздем будет рассказ о кремлевской елке (есть и пластмассовое фотоклише) и традиционное поздравление советского народа от Генерального секретаря ЦК КПСС.

Вместо елки, которой в Афгане даже за большущие деньги не сыщешь, так как хвойные на этой земле не прижились испокон веков, нарядили одну из посаженных редактором ив. Трусевич знал в растениях толк, был заядлым дачником, а в свободное от службы время возглавлял под Львовом садово-огородный кооператив. Мало кто верил, что вогнанные в землю ветки вербы даже при регулярном поливе порадуют весной молоденькими листочками и со временем раскинут вширь ветки, но Борис Палыч не сомневался. И результат превзошел ожидания! Вдоль редакционного забора, как зеленые часовые, выстроились грациозные красавицы, одной из которых выпала честь стать новогодней елью. Вокруг нее и устроили в полночь символический хоровод два лейтенанта, прапорщик и «снегурочка» — корректор-машинистка Аня. Вместе они и стол накрыли из того, что Бог, точнее, знакомый начальник продсклада, послал. Первой их маленькую компанию покинула Аня под предлогом, что ее уже заждались подруги. Разумков тоже не собирался задерживаться в редакции. Сказав тост и наскоро закусив, поспешил в сверкавшее праздничной иллюминацией женское общежитие.

Почти из каждой комнаты доносилась ритмичная музыка, раздавались мужские и женские голоса, смех. Как в песне: «После боя сердце просит музыки вдвойне». Оказавшись за тысячи километров от родного порога, в чужой стране, уставшая от разлуки и войны душа офицера, солдата, гражданского человека жаждала маленького чуда, праздника в волшебную новогоднюю ночь. Объединившись за столом с такими же истосковавшимися по дому людьми, разные по должности, званию, возрасту, мужчины и женщины ощущали себя одной семьей, говорили друг другу комплименты, добрые пожелания. Новый год — отличный повод для проявления лучших человеческих чувств, сближения характеров, более близкого знакомства в неслужебной обстановке. Это бесценные минуты и часы непринужденного общения, веселого настроения, создающие ощущение внутреннего комфорта, счастья, пусть, может, и временного, иллюзорного.

Дверь крайней слева комнаты оказалась приоткрыта, и Леша услышал певучий голос Любы:

— Девчонки, давайте зажжем свечи и молча загадаем желания!

— А меня возьмете в загадки поиграть? — пробасил он с порога, примостив на столе бутылку дефицитного шампанского, за которой специально заскочил к себе в модуль.

— С таким приданым возьмем! — радостно воскликнул девичий квартет, окинув его оценивающим взглядом.

Кавалеров в этих четырех стенах больше не наблюдалось, поэтому Леша, как заправский тамада, взял инициативу в свои руки. Отсалютовав эффектно вылетевшей пробкой, он ловко разлил пенистый напиток по граненым стаканам, успешно заменившим фужеры. Подняв один из них и глядя Любе прямо в глаза, торжественно произнес:

— За счастье и любовь в Новом… 1364 году!

— Короче, за счастливую любовь и нашу Любашу, — тут же перефразировали девчонки и, будто застеснявшись сказанного, засмеялись.

— Товарищ лейтенант, а вы годы случайно или специально перепутали, решив отправить нас в суровое средневековье? — блеснув озорными искринками в глазах, спросила внимательная Люба.

«Наживка сработала», — порадовался Леша. Получив плацдарм для проявления эрудиции, он останется в центре девичьего внимания.

— Зачем вас, таких милых и красивых, отправлять куда-то в средневековье? — нарочито удивился Разумков. — Вы нам тут позарез нужны. Афганцы по мусульманским законам и своему календарю живут. По их летоисчислению Новый 1364 год, по-местному Навруз, наступит весной, 21 марта, когда день будет равен ночи.

Из японского магнитофона полилась знакомая песня «Под крышей дома твоего», и они, не сговариваясь, сразу подхватили такие простые и душевные слова:

К приходу Разумкова следов застолья уже не было. Володя по-хозяйски все убрал, проветрил кабинет и даже велел солдату сделать влажную уборку.

— Вижу, посещение женского модуля не повлекло расстройства здоровья, живой и даже не раненый, — пытался пошутить начальник типографии. Ответом ему был красноречивый вздох: мол, не издевайся.

— А вы хорошо вчера посидели? Небось вылакали весь спирт.

— Васильич, обижаешь. Для заседания редколлегии (так в шутку называли вечернее чаепитие. — Прим. авт.) осталась фляга из НЗ. На то он и неприкосновенный запас.

— А где наш ташкентский друг? — скорее формально, нежели из любопытства поинтересовался Алексей, наливая себе свежезаваренный чай.

— В модуле, где ж ему быть. Наверное, дрыхнет без задних ног. Мы до двух посидели.

— Нет его там. Кровать заправлена.

— Может, по бабам пошел? — мысли прапорщика пульсировали в одном направлении. — Скоро появится.

Уже вечерело, а Тихомирова все не было. Разумков забеспокоился: не случилось ли чего? Ведь не в Союзе находились.

Трескучей трелью отозвалась на столе «ташка» — армейский полевой телефон ТА-57. Первое, что услышал Разумков в трубке, был мат. Потом уже излагалась суть.

— Какого лешего ваш лейтенант по минным полям шастал? Знак «За разминирование» хотел получить посмертно?

Это был дежурный по штабу дивизии в звании майора: фамилию он произнес невнятно. Ничего не понимая, Алексей молча сопел в наэлектризованную гневом трубку.

— Сейчас он пишет объяснительную у начальника штаба. Вам тоже надо явиться к нему.

«Ничего не скажешь, отлично год начинается! Только начальника штаба мне сейчас не хватает», — подумал Разумков, приводя себя в порядок.

Полковника Ивана Сандалина офицеры его же штаба откровенно побаивались, за глаза называли «Иваном Грозным». Попасть к нему на доклад под горячую руку — это как оказаться перед разъяренным быком с красной тряпкой в руках. О крутом нраве и скором на расправу начштаба знали и в редакции, поэтому старались обходить его десятой дорогой, тем более по службе напрямую подчинялись не ему, а начальнику политотдела. Но от последовавшего «приглашения на казнь» уже не отвертишься. С кротостью агнца шел Алексей на встречу с «Иваном Грозным», лихорадочно пытаясь предположить, в какую историю мог вляпаться в новогоднюю ночь Василий.

— Разрешите, товарищ полковник? Лейтенант Разумков по вашему приказанию прибыл! — доложил по-уставному громко, едва переступив порог кабинета.

Сандалии небрежно кивнул в сторону сидевшего с опущенной головой лейтенанта Тихомирова.

— Это ваш кадр?

— Лейтенант Тихомиров — штатный сотрудник окружной газеты. Прибыл в командировку десять дней назад. Для оказания помощи в выпуске газеты.

Сандалии бросил взгляд на бумагу, лежавшую на столе.

— В объяснительной он пишет, что собирал материал о несении службы подразделениями боевого охранения в новогоднюю ночь. Но так как в гарнизоне недавно, заблудился в темноте и оказался за пределами городка, у минного поля. А вы понимаете, товарищ лейтенант, — при упоминании звания голос начштаба повысился на несколько октав, — что по своей глупости едва не погибли! Вас запросто мог застрелить часовой, на которого вы перли, как слон, не подчиняясь его законным требованиям. И просто чудо, что не подорвались на мине. Почему вы шлялись в пьяном виде, как тут написано, собирали материал? — уже перейдя на крик, по-прокурорски требовал конкретного ответа начальник штаба. Но так его и не получил.

— Виноват, товарищ полковник. Больше такое не повторится, — промямлил Тихомиров.

— Будь вы не из окружной газеты, сидели бы уже на гауптвахте! Мне разгильдяи не нужны, в том числе и командированные. Поэтому я своей властью командировку прерываю. В течение суток вы должны покинуть гарнизон. Командир дивизии мое решение утвердил.

Василий и Алексей возвращались в редакцию вместе и как бы врозь — каждый погрузился в свои мысли и переживания. Да и о чем говорить, когда и без слов ясно: большие глупости совершаются не на трезвую голову.

Вернувшись в новогоднюю ночь в модуль, Василий принял приглашение офицеров-связистов присоединиться к их компании. Выпивки вскоре показалось мало, и его отправили за добавкой. В темноте да в подпитии он действительно сбился с курса и запросто мог оказаться в соседнем кишлаке, не останови его в последний момент часовой боевого охранения. Версию про сбор материала для газеты, чтобы смягчить наказание, Тихомиров сочинил, когда его задержали. Зря, конечно, на рожон полез, кичась удостоверением корреспондента окружной газеты. Под конвоем отвели в комендантскую роту, где, проспавшись, понял, что натворил. Отмазаться не получилось: часовой произвел выстрел вверх, а это уже ЧП, о котором доложили «Ивану Грозному».

Хорошо, что еще так все закончилось. Неприятно, но не смертельно. Жизнь, как мудрая женщина, все расставила по своим местам. И в самом дальнем закутке воспоминаний обоих оказался недавний, теперь уже точно нелепо-смешной, дележ виртуального редакторского портфеля.

В начале февраля, который лишь припорошил каменисто-песчаную землю снежком, вернулся наконец-то выздоровевший ответственный секретарь, а спустя пару дней и редактор. Леша вздохнул с облегчением, встретив Трусевича и Ярошко как самых дорогих гостей — свежей газетой и накрытым столом. На нем, конечно, прибавилось деликатесов — сыровяленой колбаски, ароматной ветчины, тающего во рту сала, домашнего меда, необычайно вкусных шоколадных конфет, привезенных из Союза. Правда, экономный Борис Палыч, как обычно, выложил всего по чуть-чуть, чтобы не поесть, а только облизаться. Пришлось Саше Ярошко показать атракцион славянской щедрости. Борис Палыч же спрятал в чемодан свои наиболее лакомые запасы. «Это для начальства», — сказал, словно оправдываясь. Сколько раз они слышали эту фразу, не переставая удивляться редакторскому дару льстеца и подхалима.

Эти отнюдь не лучшие человеческие качества во всей неприглядной красе проявлялись в бане, где, как известно, все равны, потому что ни звезды на плечах, ни генеральские лампасы не видны. Но Борис Палыч так не считал. Узнав о приезде начальства из Кабула или Ташкента, под любым предлогом выяснял, запланирован ли поход в баню. Если да, то он на всех парах мчался туда с набором веников, шапочек и простыней. И так старался понравиться и угодить во всем, что гоголевскому Павлу Ивановичу Чичикову и не снилось. Любопытно, что особых «дивидендов» от этих банных связей майор Трусевич не имел. Зачем же тогда в солидном возрасте суетился с веником вокруг голого начальственного тела, периодически заискивающе-предупредительно интересуясь: «Хорошо вам, может, еще парку поддать?» Просто нравилось человеку прислуживать, быть мальчиком на побегушках.

Однажды капитан Ярошко, заботясь о репутации газеты, полушутя посоветовал редактору не называть свою должность в бане, за что тут же получил устный выговор, подкрепленный известной пословицей: яйца курицу не учат. Но принципиальный ответсек не мог смолчать и привел другое крылатое выражение:

— С вас, Борис Палыч, как с гуся вода.

Чтобы закрепить принцип единоначалия в редакционно-типографских стенах, вскоре после возвращения редактор объявил боевую тревогу. Причем в разгар служебного дня, когда все еще при деле. Ярошко вынужденно отложил в сторону недорисованный макет полосы, а творческая мысль корреспондента Разумкова прервалась на самом интересном месте, когда экипированный Трусевич в каске и с автоматом наперевес потребовал сиюминутного построения.

— Нашел время в войнушку поиграть, — бурча, неторопливо поднялся из-за стола широкоплечий Александр Иванович. Его с лейтенантом Разумковым «оружейка» находилась в кабинете на расстоянии вытянутой руки — в серебристом сейфе. В стальную нишу спокойно вмещались два «калаша» с укороченными стволами, два пистолета Макарова и привезенная с боевых, но так и не сданная на склад граната Ф-1, или лимонка.

Как ни прикрывался срочным ремонтом печатной машины, в строй был поставлен и прапорщик Павлюкевич. Ни разу не бывавший на боевых и соответствовавший своей фамилии майор Трусевич довел порядок действий при внезапном обстреле редакции.

«Ага, очень нужен «духам» этот «стратегический» объект. Главное, в суматохе не перестрелять друг друга, — подумал Разумков, услышав, как путано объясняет редактор кто куда бежит и какую позицию занимает. — Вся эта теория так далека от практики!»

Ему сразу вспомнилась засада у Аминовки, их отстреливавшийся на ходу бронетранспортер и формальный инструктаж капитана с КПП под Кабулом: в случае нападения увеличить скорость и открыть ответный огонь.

Примечательно, что некоторые заметки редактор подписывал не своей фамилией, а псевдонимом — Отважный. Наверное, был у человека пунктик. Если бы в штабе или политотделе читали свою газету, однажды заинтересовались бы несуществующим человеком со столь необычной фамилией.

Постепенно сложилась в редакции традиция заканчивать день чаепитием. Тому даже геополитическое оправдание придумали: находились в Азии, на Востоке, а тут без этого напитка не представляют жизнь. Да и чисто с практической точки зрения зеленый или черный чай отлично утоляет жажду, расслабляюще действует на организм.

Однажды вечернее заседание редколлегии, как полушутливо назвал ритуал совместного чаепития Саша Ярошко, проигнорировал редактор. Сославшись на плохое самочувствие, он уединился в своей келье — жилой комнатке, совмещенной с кабинетом. Причина понятная, уважительная. Но таковой она была до того момента, пока по редакционному коридору не промелькнула молодая женщина в красивом платьице. Ее случайно увидел начальник медпункта связистов Витя Мацкевич, по-соседски зашедший на чай.

— Нас на бабу променял, — с обидой пригвоздил шефа ответственный секретарь, любитель метких афоризмов.

Так раскрылась любовная интрижка Бориса Павловича с яркой блондинкой Лидией из партучета.

В самом факте адюльтера не было ничего особенного. Своих ППЖ (походно-полевых жен) имели многие офицеры, в том числе и отцы-командиры. Единственный, кто не был замечен в амурных делах, это начштаба «Иван Грозный». Хоть кто-то же должен блюсти мораль.

Идея разыграть шефа возникла спонтанно и изначально имела корыстный интерес. Борис Павлович совершил один непростительный поступок. Получив со склада спирт, по накладной предназначавшийся полиграфическому оборудованию, всю емкость приватизировал, не поделившись.

— Я знаю, как вернуть вашу законную долю, даже могу этому посодействовать, не безвозмездно, конечно, — загадочно улыбнулся гость.

Разумков, Ярошко и Павлюкевич включили слух на максимум. На их лицах было написано: «Витя, не томи душу, быстрее излагай план».

Когда Мацкевич рассказал, то услышал о себе много хорошего. Задуманную сценку он мастерски и разыграл следующим вечером.

Зашел к Трусевичу по делу и на его дежурный вопрос «Как дела?» с озабоченным видом и некоторой печальной интонацией молвил:

— Плохи.

Выждав небольшую паузу, доктор сообщил якобы по секрету, что работы прибавилось, в гарнизоне всплеск венерических заболеваний, что было, конечно же, неправдой. Но для убедительности, придав лицу серьезности, уточнил: дескать, у нескольких офицеров обнаружена гонорея, вот и сегодня на приеме был один штабной с триппером. Сказал, что ни с кем, кроме Лидки с партучета, не был…

Дальше — немая сцена. Редактор схватился за голову, потом как ошпаренный вскочил со стула. И без того импульсивный, напомнил мечущегося муравья. Затем остановился и признался, будто перед казнью:

— Витя, дорогой, я тоже с ней был. А может, пронесет?

— Борис Павлович, не испытывайте судьбу, пролечитесь на всякий случай, — строго молвил военврач.

— Я готов хоть сейчас!

— Завтра начнем. Правда, из-за всплеска заболеваний лекарство на исходе. Да и не очень оно эффективно. Я бы рекомендовал вам антибиотик. Он есть в госпитале, но без бутылки не выпишут.

Редактор метнулся в комнату и торжественно вручил поллитровку «Пшеничной». План сработал! А Борис Палыч успешно прошел недельный курс лечения от несуществующей гонореи витаминными уколами. Обнажая ягодицы для инъекции, он тихо приговаривал:

— Страдай, раз голова не думала.

О том, что разведчики уходят в ночную засаду брать караван, Леша случайно узнал за обедом от Игоря Таманцева, знакомого взводного из разведбата. В таком виде боевых действий Разумкову еще не доводилось участвовать. Потому и загорелся идеей провести ночь в горах. Но когда он ею поделился с и. о. командира разведчиков майором Якушевым, тот скривился, будто лимон съел.

Человек с фамилией легендарного хоккеиста явно не хотел брать с собой постороннего лейтенанта — то ли из суеверия, то ли из нежелания нести дополнительную ответственность. К такому отношению Разумков уже привык, поэтому знал, на каких душевных струнах можно сыграть. Напирал, что обидно и несправедливо будет, если о мужественных действиях разведчиков, захвативших караван, никто, кроме командования, не узнает. Что офицеры и солдаты, часто рискующие собой, заслужили, чтобы о них написали в газете, которую они наверняка сохранят на всю оставшуюся жизнь.

Разумков пообещал подчиняться всем приказам и находиться рядом с командиром, а по возвращении сделать хорошие фото всем желающим в знак благодарности. Наверное, последнее окончательно развеяло сомнения майора Якушева, и офицер дал добро. Договорились, что маскировочный бушлат и ночной бинокль корреспондент под личную ответственность арендует у старшины.

С наступлением сумерек разведгруппа из полутора десятков человек незаметно покинула городок. В полночь по-рысьи тихо они заняли удобные позиции. В этом горном районе, по агентурным сведениям, скоро должен пройти караван с оружием и боеприпасами.

Разумков лежал в нескольких метрах от майора Якушева, но в темноте видел лишь его силуэт. По другую руку от командира — связист с рацией. Он всегда рядом, в том числе и на критический случай, когда срочно надо вызвать авиационную или артиллерийскую поддержку. Но сегодня они рассчитывают только на свое оружие, скрытность и внезапность действий. Никто не дремлет, все внимательно слушают тишину, которую в горах, кроме человека, может нарушить птица или зверь. Разумков вздрогнул, услышав слева внизу непонятный шум, вскоре прекратившийся. Первая мысль — «духи»! Якушев вскинул к глазам ночной бинокль, то же самое сделал и Леша. Ничего подозрительного. Скорее всего, горный козел случайно потревожил их, вызвав мелкий камнепад.

Над горами забрезжил рассвет, и стало ясно, что им в этот раз не повезло — каравана не будет. Подождав, пока бездонная чаша неба окончательно посветлеет, майор Якушев условным знаком подал команду строиться. Слегка продрогшие от лежания на прохладной земле, бойцы охотно поднимались, разминая тело после четырехчасовой лежки. Настроение никакое, как после неудачной рыбалки или охоты. Поскорее хотелось вернуться на базу.

— Товарищ лейтенант, наверное, жалеете, что с нами пошли? Писать не о чем, — сделал вывод и. о. комбата.

— Почему же не о чем? — удивился Алексей. — Напишу репортаж, как выдвигались, занимали позиции, ждали «духов». Не наша вина, что они не явились. Кстати, как вы считаете, почему?

— Кто его знает, я же не Нострадамус, — в голосе Якушева угадывалась досада. — Тут как минимум три версии напрашиваются: слитая нам инфа о караване изначально была недостоверная, «духи», что-то заподозрив, в последний момент изменили маршрут, или вмешались какие-то еще форс-мажорные обстоятельства.

— Надеюсь, вы не считаете одним из них присутствие журналиста в засаде? — уточнил Леша, сглаживая свою настырность перед выходом и напоминая Якушеву о его неуместной мнительности, проявившейся в нежелании брать корреспондента на боевое задание.

Офицер чуть улыбнулся, после чего сухо произнес:

— Вы тут ни при чем.

Возвращались другим путем. Как пояснил Игорь Таманцев, это фирменный стиль разведки всегда ходить неизведанными тропами. Так безопаснее и интереснее, новые впечатления гарантированы. Изрядно попетляв, разведгруппа вышла на небольшое плато, с которого открывался замечательный вид на окрестности. Чтобы полюбоваться им, а заодно и перевести дух, Якушев объявил пятиминутный привал.

— Смотрите, пацаны, за гребнем справа, кажись, тюльпаны! — удивленно воскликнул кто-то из солдат. И точно — на небольшом островке земли, отвоеванном природой у каменистой почвы, красовались алые и желтые тюльпаны с необычно большими чашечками бутонов.

Якушеву они тоже понравились. Ориентировались в основном по дням недели, поэтому неким откровением стало, что сегодня не только среда, но и 6 марта. Как специально, к женскому празднику расцвели красавцы. Понятно, пройти мимо разведчики не могли. Не с пустыми же руками возвращаться! С десяток тюльпанов бережно сорвал и лейтенант Разумков. Три он подарит корректор-машинистке Ане, а семь — Любе. Леша уже представил, как удивит ее, какие слова скажет, вручая букет горных цветов. Он где-то читал, что, согласно казахской легенде, человеческое счастье родилось именно из тюльпана. Не зря его называют священным цветком турки — мудрые люди.

Решив заночевать в мотострелковом полку, лейтенант Разумков даже не предполагал, свидетелем и соучастником каких событий станет. На их фоне дневная программа настолько померкнет, что сразу забудется.

Прежде чем сомкнуть веки, Леша продумывал вопросы для завтрашнего интервью с командиром полка. Хотелось сделать его не по-военному занудным, а живым, с изюминкой. Чтобы виден был человек, а не только его должность.

Сквозь сон Разумков услышал протяжный свист, а потом уже взрыв, скорее всего, мины. Спустя несколько секунд второй.

— Обстрел! — эхом разнеслось по полку.

Тут же забегали поднятые по тревоге люди: только не в панике, а в соответствии со своим штатным предназначением. И только находившийся в командировке корреспондент дивизионной газеты был сам по себе. Не существует инструкций, по пунктам регламентирующих порядок действий журналиста в боевой обстановке. В зависимости от ситуации он самостоятельно принимает решения, за которые и отвечает. Лейтенант Разумков поддался общему порыву — следовало немедленно покинуть сборно-щитовой дом, который был отличной мишенью для моджахедов. Однако не меньшую опасность таила и открытая местность, поэтому офицеры и солдаты старались рассредоточиться на ней. Артиллерия из боевого охранения уже открыла ответный огонь, правда, скорее всего, беспокоящий, или из пушки по воробьям, как еще в народе говорят. Вряд ли так быстро смогли вычислить местоположение нападавших.

Моджахеды и не думали успокаиваться. Лупанули с другой стороны реактивными снарядами. И довольно точно. Разумков видел, как один из огненных «гостинцев» прилетел в штаб и здание почти сразу задымило. Внутри него на посту № 1 находился часовой Евгений Хасенко. Поняв, что от начавшегося пожара может пострадать боевое знамя части, он под обстрелом вынес его в более безопасное место — караульное помещение.

Случайно, не по своей воле, военный журналист Разумков оказался в эпицентре происходившего. Да, он наравне со всеми подвергся немалому риску, ведь эрэсу (реактивному снаряду. — Прим. авт.) все равно, кто перед ним, но вместе с тем это была творческая удача, когда не нужно ничего додумывать, приукрашать — пиши о том, что чувствовал, видел. Парадокс в том, что написать правду нельзя, несмотря на то, что руководство страны уже объявило о перестройке и гласности. Твердолобая военная цензура по-прежнему крепко связывала СМИ запретительными путами. О чем можно говорить, если даже слова «противник» и «бой» приходилось брать в кавычки либо применять их в связке с прилагательным «условный».

Цензорский документ «Перечень сведений, разрешенных к открытому опубликованию, относительно действий ограниченного контингента советских войск на территории ДРА» позволял писать о частях и подразделениях без упоминания их участия в боевых действиях! Об организации и ходе боевой подготовки, пожалуйста, сколько хочешь информируй читателя, но в масштабе не выше батальона. Был в этом цензорском сборнике запретов и пункт, напрямую засекретивший подвиг рядового Жени Хасенко и многих других ребят. В нем черным по белому значилось: «Разрешается рассказывать о награждении советских военнослужащих без показа их конкретной боевой деятельности, послужившей основанием для награждения».

Где тут логика, какую военную тайну раскрыла бы дивизионная или окружная газета «Фрунзевец», опубликуй очерк о солдате, совершившем реальный героический поступок? Наоборот, оду воинской отваге следовало написать и распиарить на весь СССР. Это был бы отличный пропагандистский материал без фальши, правдивой строкой воспитывающий и мобилизующий. Удивительно, как этого не понимали в Главпуре.

Вернувшись в Баграм, Разумков по горячим следам набросал текст для выпущенной по указанию политотдела листовки. Цензура сделала все, чтобы из материала невозможно было узнать, где и когда рядовой Евгений Хасенко спас боевое знамя. Более того, по ложному следу, подальше от Афганистана и 1980-х, уводила внимание читателя (и бдительного мифического агента ЦРУ) рубрика «Из героической летописи нашей части» и заставка «Подвигу жить века» с узнаваемым силуэтом комиссара Великой Отечественной войны.

Притчей во языцех и лучшей пародией на нелепую цензорскую инструкцию стала популярная среди пишущей братии фраза: условно подбитый вертолет начал условно падать… Ничего, кроме гомерического смеха и абсурда, у здравомыслящего человека она вызвать не могла.

— Надо бы в Руху слетать, — иногда по утрам редактору приходят в голову дельные мысли. — Там завтра отчетно-выборное партийное собрание в полку.

— Раз надо, значит, в путь! Лишь бы место в такси было.

— Уточняй. Вроде две вертушки полетят, — холодно-равнодушно сказал Трусевич, наслаждаясь утренним кофе. Мыслями и душой он был за тысячи километров от Баграма — на террасе своей уютной дачи под Львовом, где с чашечкой любимого амаретто встречал рассветы, купаясь в нежных лучах неспешно встававшего над горизонтом солнца. То были одни из лучших мгновений его доафганской жизни.

— Борис Палыч, я заодно возьму еще несколько тем о нашем форпосте в Панджшере. Если вы не против, задержусь на несколько дней, а отчет о собрании передам по телефону.

Редактор похвалил инициативного корреспондента, что ему было несвойственно.

— Да, так и сделайте. Полк находится на отшибе, под частыми обстрелами, поэтому заслужил, чтобы газета о нем писала.

На аэродроме гулял «афганец», ради забавы пытавшийся запустить обвисшие лопасти пары Ми-8. Узнав от диспетчера, что именно они полетят в Руху, как только стихнет ветер, Леша остался у вертушек. Часа через два подъехал ЗИЛ-131, а вскоре появились и экипажи. В салон быстро загрузили муку в мешках, картонные коробки с консервами, сгущенным молоком, еще каким-то провиантом. Лицо прапорщика, ответственного за доставку этого добра, показалось Леше знакомым.

— Григорий, кажется?

Прапорщик, услышав свое имя, улыбнулся, протянул руку.

— Не съел вас зампотылу за доставшуюся «духам» тушенку?

— Как видите — живой. Списали продзапас на боевые. А вот почти новенький «Урал» жалко. Лишь остов от машины после того обстрела остался. Ребята с поста не стали его даже эвакуировать, только столкнули на обочину. Как-то проезжал мимо Аминовки, увидел, аж сердце екнуло, как по живому существу.

Прапорщика Позднякова, как он сам заметил, с повышением перевели в рухинский полк — дали склад побольше. Теперь чаще по воздуху приходится перемещаться. Колонны в Руху ходят редко и только большие, под усиленной охраной.

Взлетев и сделав небольшой доворот, вертолеты взяли курс на север, в Панджшерскую долину. Внизу быстро промелькнула обширная Чарикарская зеленка, густо засаженная виноградными плантациями, тутовником и еще неизвестно чем. Сверху она была похожа на зеленый оазис, будто специально сотворенный Аллахом для жизни простых дехкан. Если бы не война, здесь, в живописном предгорье с чистым воздухом, наверняка развернулся бы турбизнес с построенными в восточном стиле отелями, фитнес-центрами, магазинами, экологическими тропами здоровья. Пока же по здешним дорожкам ходить небезопасно своим и чужим, можно наступить на мину или нарваться на засаду, не столь важно чью — душманскую или шурави. Неспроста советские солдаты между собой Чарикарскую зеленку прозвали осиным гнездом, над которым лейтенант-газетчик и прапорщик-кладовщик как раз и пролетали.

Полк расположился на возвышенности в глинобитных одно- и двухэтажных домиках с плоской крышей, беспорядочно, где попало облепивших склон вперемежку с тутовником. Внизу почти параллельно тянулись две четкие линии, пепельно-серая и темно-синяя, — сухопутный и водный пути. Леша несколько раз щелкнул ФЭДом — панорамные фото были его слабостью. Отдельно сфокусировал объектив на площадке, где, гордо задрав стволы к небу, в готовности к открытию огня стояли пушки местного артдивизиона. Их ударную мощь уже оценили душманы.

На разгрузку вертолетов отводилось всего полчаса. Дольше находиться на земле небезопасно, да и времени в обрез — до наступления полуденной жары, когда воздух станет турбулентным и просто опасным для полетов, экипажам надо успеть выполнить еще и заявки высокогорных постов, доставить им продовольствие, боеприпасы и не менее ценный груз — бурдюки с водой.

— До новых встреч! — пожав руку прапорщику Позднякову, Разумков направился к двухэтажному зданию в центре поселения. Там располагался штаб полка.

С замполитом майором Солодовниковым они были знакомы еще по первой, пусть и скоротечной, Лешиной командировке в Руху. Потом пару раз пересекались в штабе дивизии на совещаниях. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте и в звании, на удивление быстро нашли общий язык с ощущением, что знакомы уже давно, просто долго не встречались. Вот и сейчас, увидевшись, не по-уставному, по-свойски обнялись, будто душами соприкоснулись, а уста спросили традиционное: «Как дела?»

Дела в полку были, мягко говоря, не очень. Суточный боекомплект снарядов на орудие вдвое увеличили. Как выразился замполит, душманы скучать не дают, но от этого только крепче дух солдатский. К сожалению, есть потери. После вчерашнего ночного обстрела трое раненых, слава Богу, не тяжело.

Солодовников хоть и замполит, но не фанатичный, человек крещеный, в меру верующий. Поэтому отнюдь не всуе вспомнил Всевышнего. Правда, мысли о вечернем партийном собрании, которое он вместе с парторгом готовил, все же довлели над всеми остальными. Как оно пройдет, получится ли разговор откровенным и принципиальным, как того требует политотдел, представитель которого почему-то так и не прилетел, что, впрочем, к лучшему. Может, есть части поважнее, хотя их полк на самой, что называется, передовой: дальше, в глубь ущелья, советских войск нет, только афганская бригада.

В 18 часов на поляне у штаба собрались коммунисты полка — старшие и младшие офицеры и несколько прапорщиков, за исключением дежурного по части и его помощника, трех находившихся на лечении в госпитале и двух отпускников. Видимость демократии была соблюдена: командир и его заместители сидели на такой же нестроганой деревянной скамейке, как и все. Здесь партийный устав главенствовал над воинским: звание и должность не имели значения, они вслух даже не произносились, всех на время собрания уравняла красная книжечка члена партии.

Секретарь парткома, майор в годах с уже обозначившимся животиком, то ли от волнения, то ли от все еще душноватого воздуха, стал усердно вытирать сократовский лоб носовым платком. Разумков начал было записывать некоторые цифры из отчетного доклада, но на слух те воспринимались плохо, и он решил не заниматься сизифовым трудом. Наверняка штабная машинистка отпечатала текст под копирку и можно будет попросить второй экземпляр. Поэтому он не особо вслушивался, о чем шла речь, ведь и так понятно: о личном примере и вкладе коммунистов в повышение боевой готовности, укрепление воинской дисциплины, сплочение коллектива. Обойти эти главные пункты никак нельзя, в противном случае тебя обвинят в непонимании руководящей роли партии в армии, недооценке партийных органов в боевой обстановке, могут даже заподозрить в идеологической диверсии. Коммунисты полка это хорошо понимали, видели этот незримый, основательно суженный, как панджшерское ущелье горами, коридор дозволенного для произношения речей.

Ранний подъем, перелет, жарковатый день, монотонно-нудный голос парторга сделали свое дело: Алексей не заметил, как задремал. Приснилось ему, что вознесся он на ослепительно белую вершину, почти к самым облакам, и растворился там среди сборища безликих людей в масках, которые вели себя наподобие членов таинственной секты, добровольно участвовавших в священном ритуале, находившихся то ли в спячке, то ли в состоянии анабиоза.

— Социалистическое соревнование зачастую проводилось формально и в основном среди специалистов — механиков-водителей, наводчиков, связистов. Интересно, а что мешало коммунистам с офицерскими погонами наладить соперничество в службе?

Последняя фраза была произнесена немного в другой тональности, чуть громче, и Леша проснулся. Хорошо, что сел с краю, у дерева, к которому и прислонился, расслабившись. Кажется, никто не заметил, что корреспондент настолько проникся докладом, что вздремнул. Парторга тем временем сменил замполит. Солодовников призвал желающих не стесняться, в духе гласности и перестройки откровенно говорить обо всем наболевшем. Но резать правду-матку в присутствии командования никто не спешил. Тогда слово взял коммунист Петров, он же командир части. И в присущей ему строгой манере стал приводить примеры «вопиющего разгильдяйства, из-за чего мы теряем людей и технику». Он говорил о последних ЧП, о которых все уже знали, за которые понесли заслуженное наказание несколько командиров подразделений и сам выступающий.

Начальник штаба, коммунист Конев, продолжил в том же русле, только больше зациклился на своем, должностном — недобросовестном и даже преступном несении службы ночью часовыми, некоторых надо самих охранять, чтобы с ними ничего не случилось.

Зампотех, коммунист Колесников, поделился своей головной болью — нехваткой запасных частей для ремонта БТРов и БМП.

В общем, выпустили пар из котла, поговорили о важном, суть его в протоколе отразится, и получилось еще одно служебное совещание.

Так как для майора в летах уже прибыл заменщик, молодой капитан из Киевского военного округа, его единогласно избрали партийным вожаком полка. Все понимали декоративность этой формально выборной должности, тем не менее поздравили человека, пожелав оправдать оказанное доверие.

Солодовников по дружбе определил Разумкова на ночлег в отдельные апартаменты, где, как особо подчеркнул, цветной сон ему гарантирован.

— Спать будешь как в лучшем отеле, на перинах и матрасах, среди царства подушек и одеял — на вещевом складе.

И точно, там он провел одну из самых безмятежных афганских ночей. Благо, «духи» в ту ночь тоже спали.

— Как наше собрание? — по долгу службы поинтересовался замполит за завтраком в столовой.

— В духе времени, — шаблонно-нейтрально ответил Разумков.

Набросав небольшой текст о повестке собрания и сути выступлений, по телефону зачитал его ответственному секретарю редакции. Зная про утреннюю запарку на дивизионном узле связи, поговорить с Любой решил под вечер.

На вопрос, с кем можно встретиться из боевых офицеров, Солодовников сразу назвал начальника разведки полка капитана Александра Насибова, тут же выдав офицеру блестящую характеристику: умный, смелый и самый информированный из нас. О душманах знает все, даже то, о чем они не догадываются.

«Глаза и уши полка», как называли сослуживцы Насибова, беседовал с солдатом афганской армии. От увиденного замполит немного опешил.

— Не удивляйтесь, Виктор Иванович, свои, — улыбнувшись в гусарские усы, молвил капитан и представил гостя: — Мушавер (в переводе с дари «советник». — Прим. авт.) командира батальона афганского коммандос Сергей Пухов. Мой друг и однокурсник по разведфаку. Не только увидеться, но и по делу пожаловал. Их в Базараке тоже «духи» достали. Просит огоньком по-соседски подсобить.

«Наш человек в коммандос» — молниеносно родился у хорошо выспавшегося Разумкова броский заголовок для материала. У Леши зачесалось правое ухо. А это верный признак, что где-то здесь витает его творческая муза. Ему очень захотелось побывать в афганском спецназе, где, как он слышал, служат крутые парни в коричневых беретах. Но как это устроить? Тут без помощи советника не обойтись.

— Корреспондент дивизионной газеты лейтенант Разумков! — по-гусарски слегка щелкнув каблуками, представился Леша. И без обиняков напросился в гости в батальон на сутки-двое.

Замполит с начальником разведки молча переглянулись: инициатива корреспондента оказалась для них неожиданной.

Советник тоже медлил с ответом. Потом в задумчивости, будто извиняясь, произнес:

— Не знаю даже, как поступить. Мне надо уточнить у своего начальства, бригадного советника. Если он даст добро…

Дозвониться до него по военной связи сразу не удалось. Лишь через дежурного после второй попытки он наконец ответил. Вроде напрямую не отказал, хотя и не одобрил идею.

— Будем считать, что вы, Сергей Владимирович, меня проинформировали. Но решение принимайте сами. Вам же за него и отвечать.

Видимо, чтобы убедиться в серьезности намерений Леши, Пухов сказал, что условия у них спартанские и во всех смыслах хуже, чем в Рухе.

— Чем хуже, тем лучше! Будет о чем написать, — тут же отреагировал Разумков, чуть улыбнувшись.

— Тогда через час жду вас у КПП, там два моих БТРа стоят.

От Рухи до Базарака километров пятнадцать по извилистому ущелью. Заблудиться не даст верный ориентир — змейкой петляющий полноводный Панджшер. Пока ехали, Леша любовался необычным горным ландшафтом, с удовольствием запечатлевая на черно-белую пленку первозданную природную красоту. На какое-то время он даже ощутил себя беззаботным туристом, да нечаянно звякнувший о броню ствол висевшего на плече калашникова быстро вернул к суровой действительности.

Добрались без проблем. И, как принято на Востоке, сразу с дороги — за стол, посередине которого уже дымился серебристый самовар, на плетеном из тонкой лозы блюдце лежала горстка орехов, изюма и восточных сладостей.

— Салам алейкум, рафик! — расплывшись в улыбке, протянул для знакомства загорелую руку крепкого телосложения афганец в форме капитана. Это и был командир батальона коммандос Парвиз, что в переводе с дари, как он с удовольствием заметил, означает «удачливый».

Он же, на правах хозяина, аккуратно разлил чай по пиалам, попросил угощаться и чувствовать себя как дома. Парвиз (по созвучию Леша уже запомнил его как сервиз) относительно неплохо говорил по-русски, правда, безбожно путал слова мужского и женского рода. Получалось даже забавно.

— Это все мушавер, — благодарно посмотрел на капитана Пухова афганец. — Он и папа, и брат моя, — довольный, что так хорошо сказал, улыбнулся комбат. Потом его лицо вмиг помрачнело. — Правда, его в первый же день душманы чуть не убили. Это была бы большой потеря для нас и для вас.

Уловив в глазах гостя живой интерес, Парвиз рассказал, заново пережив те страшные и одновременно счастливые для них мгновения.

— Я показывал рафику Сергею месторасположение наших постов, когда раздалась очередь из пулемета. Я подумал, что это кто-то из коммандос случайно выстрелил. Гляжу, упал лейтенант Рахматулло, сраженный наповал, еще один офицер лежит раненый. А нас с Пуховым Аллах уберег: ни царапины. Я же удачливый! Хотя пули над головой просвистели. Как у вас говорят, в пиджаке родились.

— В рубашке, — машинально поправил Леша.

— Мы тут для Ахмад Шаха и его отрядов — как кость в горле, — вздохнув, молвил Пухов. — Они считают себя полноправными хозяевами Панджшера. Ладно, я и переводчик русские, чужаки-иноверцы, но Парвиз и его 200 коммандос — простые афганцы, мусульмане, многие родом из этих мест. Разве Коран и Аллах разрешает убивать своих?

Вопрос риторический, потому и повис в воздухе. Обладай журналисты на войне дипломатической неприкосновенностью, статусом парламентеров, то отправился бы военкор Разумков к моджахедам и за чашкой чая расспросил бы, за что те воюют, зачем этнических афганцев безжалостно убивают. Глядишь, стало бы больше взаимопонимания, а выстрелов и смертей меньше. А через время, может, и вовсе прекратились бы они, и установился бы долгожданный мир в древнем Панджшере, богатом лазуритом, изумрудами в одном из красивейших мест на Земле.

После чаепития прошлись по территории батальона, где, как и в Рухе, только в меньшем количестве, стояли глинобитные дома-мазанки с плоской крышей. Вокруг выносные и стационарные посты боевого охранения с техникой, нашими БМП и БТР-60. Появление комбата и двух шурави вызывало у солдат-коммандос если не внутренний трепет, то заметное проявление глубокого уважения. Замерев на мгновение по стойке смирно, афганцы подобострастно и громко приветствовали своих командиров.

Демонстративное почтение старшего по возрасту, а также своего начальника или дорогого гостя на Востоке норма, неписаный закон, идущий от предков.

По плану в батальоне начинались занятия по рукопашному бою. Их на свежем воздухе проводил капитан Пухов, отлично владевший приемами самообороны. Это было любимое занятие афганских спецназовцев: они изо всех сил старались понравиться шурави и все сделать так, как он показывал.

— Джумахан, Бахтияр, Карим — ко мне! Вы нападаете, я защищаюсь. Работаем по-боевому жестко, руками и ногами. У вас есть пять минут, чтобы меня завалить.

Пухов принял боевую стойку, сжал кулаки и сконцентрировал внимание на обступивших его коммандос. Те тоже собрались, застыв в шаге, видимо, обдумывая, что предпринять. Вот самый рослый из них, кажется, Джумахан, резко выбросил правую руку, что стало сигналом к общим действиям. Они хотели взять мушавера в кольцо, но тот их на мгновение опередил, резко отскочил в сторону, сумев каким-то непостижим образом еще и нанести чувствительный удар ногой в солнечное сплетение Джумахана. Тот устоял на ногах, но дыхание перехватило, и парень, как рыба, выброшенная на берег, начал жадно глотать воздух. Карим попытался по-борцовски обхватить шурави за пояс и повалить его, только после молниеносной подножки сам оказался на пыльной земле. На третьего коммандос Пухов просто прыгнул, как лев на добычу, и его воля к сопротивлению была сломлена. С начала поединка не прошло и минуты.

«Лихо!» — с восторгом подумал Разумков, успевший сделать только один кадр.

Увиденное произвело впечатление и на афганцев. Каждый из них хотел стать таким Рэмбо.

Капитан Пухов был недоволен:

— Это мне двойка, плохо вас тренировал. Давайте разберем ваши ошибки.

После рукопашки перешли на соседний участок, где спецназовцы соревновались между собой в силе и точности метания ножа. Получалось в целом неплохо. Капитан Парвиз с неизменной улыбкой на лице предложил и Леше попробовать. «Не опозорить бы честь военного журналиста, — мелькнула мысль. — Мое оружие — авторучка, вот ее бы метнул куда подальше, а тут дают спецназовский нож». Конечно, подтвердилась поговорка: первый блин всегда комом. Но, вняв профессиональным советам Пухова и потренировавшись, немного исправился.

Вечером в честь почетного гостя, который напишет хорошую статью о коммандос, приготовили вкусный плов с бараниной. Бедное животное так и не поняло, что пострадало за укрепление советско-афганской дружбы.

— Заночуешь на лежбище Юры, — указал Сергей на деревянный помост с матрасом в закутке комнаты, когда они остались одни. И уже другим тоном, не скрывая легкой зависти, добавил: — Мой переводчик, наверное, сидит сейчас на Арбате и холодное пиво дует в хорошей компании. В отпуске все можно себе позволить. Ты ложись отдыхай, а я тут письмецо домой чиркану, завтра, может, вертушка с гостинцами прилетит. За свой автомат не переживай, никуда не денется. Пусть в углу стоит, — таким было дружеское напутствие Пухова на сон грядущий.

Среди ночи Лешу разбудили автоматные выстрелы, сначала одиночные, потом очередями. Усиленное горами эхо стрельбы бесцеремонно ворвалось в комнату через открытую форточку. Сердце учащенно забилось в предчувствии неясной тревоги. Нет ничего хуже просыпаться под такой будильник — канонаду боя! Автомат по-прежнему стоял в углу, а вот Пухова на месте не было. Разумков хотел выбраться наружу, посмотреть, что происходит, но тут все внезапно стихло и вскоре на пороге появился Сергей.

Не раздеваясь, он повалился на матрас. Анализ обстановки был краток:

— До рассвета три с половиной часа, можно еще подремать. «Духи», получив по зубам, уже вряд ли побеспокоят. Да и нечем им стрелять: боеприпасы наверняка израсходовали.

В маленькое оконце с потускневшим стеклом и почти прогнившей рамой заглянули первые солнечные лучи. Они осветили весьма скромную холостяцкую обитель, ящик из-под боеприпасов, приспособленный под столик. На нем лежал запечатанный конверт с письмом и раскрытая общая тетрадка. Пухова снова не было: как у него получается так тихо по-кошачьи ходить?

Потянувшись и чуть размяв плечи, Леша с удовольствием выпил почти всю фляжку родниковой воды, припасенной с вечера, подошел к столу. Взгляд привлекли ровные рукописные строчки, начинавшиеся цифрами:

26–27.10.84

«Скоро месяц, как нет писем. Тоскливо на душе. Снова остались без света, движок сломался совсем. Аж не верится, что где-то люди вечерами могут выходить из домов, не рискуя жизнью, гулять по улицам, дома смотреть телевизор, читать, общаться. Скоро четыре месяца разлуки с сыном, очень хочу подержать его на руках, послушать милую детскую болтовню… «

30.12.84

«Завтра Новый год. Сижу в палатке, горит керосиновая лампа. Воюем пятый день. Утром взлетаем на 8 вертушках и десантируемся по высотам горного массива… Зеленые братья не испытывают особого желания воевать. Вчера нас, советников, в очередной раз бросили во время кинжального обстрела, полчаса валялись в грязной канаве, периодически постреливая. Если бы не родная пехота, своевременно прикрывшая огнем наш отход, трудно сказать, чем бы все закончилось».

10.3.1985

«Начался Рамазан — пищу афганцам можно употреблять после захода солнца и до рассвета. Но это не главная проблема — за две последние ночи шесть дезертиров. И это в батальоне коммандос! Хорошо, что ушли хоть без оружия…

Ночью почти не слышал выстрелов, от этого даже как-то не по себе: видимо, человек здесь быстро ко всему привыкает».

Это был дневник военного советника капитана Пухова. Как ни хотелось Разумкову перелистнуть страницу (очень уж интересны подробности), он все же устоял перед этим соблазном. Чужие письма читать неприлично. Так еще в детстве говорила ему мама.

— Собх бахир! — на дари поздоровался Пухов, появившийся в дверном проеме с голым торсом и пудовой гирей в правой руке. — Ты как насчет зарядки? Или корреспондентам она противопоказана?

— Вот ты и ответил на свой вопрос. После сытного ужина хочется себя любимого пожалеть.

Леша все же спросил про дневник. Мол, какой смысл его вести на войне, которую вряд ли захочется вспоминать.

Но Пухов считал, что со временем дневниковые записи обретут ценность документа. А забыть — значит вычеркнуть пережитые эмоции (а они были разные, и приятные тоже), события, людей, с которыми общался, служил. Ты будто отказываешься от части себя. А зачем?

— Бывает, посидишь с полчаса в раздумьях над тетрадкой, что-то важное пометишь — и будто исповедуешься, выговоришься, на душе сразу станет легче, свободней. Своего рода медитация. Попробуй, тем более тебе это ближе — ты же писатель.

— Журналист, — уточнил Леша, а про себя подумал: «Может, и впрямь начать вести дневник? И место для этого подходящее — Базарак, афганский батальон коммандос».

После завтрака позвонили с выносного поста и сообщили неприятную новость: лейтенант Халик потерял сознание. Он племянник комбата, и тот уже собрался к нему. Если в военном деле Парвиз хоть что-то понимал, то в медицине полный профан, как и штатный санинструктор-афганец. Поэтому, помолившись за здравие родственника, прибежал к своему советнику: выручай, дорогой, ты у нас дока, все знаешь, все умеешь.

Училищный курс военно-медицинской подготовки Пухов неплохо освоил, да и народной медициной из любопытства и пользы ради интересовался. Иногда на боевых доставал из своей походной аптечки «волшебные» таблетки, которые исцеляюще действовали на заболевших афганских солдат. С тех пор и приклеилось к нему, кроме шурави-мушавера, еще и «доктор Сергей». Хотя какой он врач без диплома и профессионального опыта?

Попытались по радиостанции уточнить состояние офицера, чтобы хоть приблизительно понять, что случилось, но кроме того, что «лейтенант Халик дышит, но глаза закрыты, Аллах его может забрать к себе», толком ничего не услышали.

— Я пойду с вами, — заявил Разумков, но получил вначале жесткий отказ Пухова:

— Нечего тебе там делать!

Лешу эти слова обидели, задели за живое. «Чего он выкаблучивается, строит из себя начальника!»

— Я зачем сюда приехал? Шашлыка с вами поесть? — вспыхнул возмущенный Алексей. — Я военный журналист, офицер. И в няньках не нуждаюсь!

Пухов не ожидал такой реакции. У него и в мыслях не было обидеть, что-то запретить, просто исходил из здравого смысла: посторонним, а корреспондент им и был, действительно нечего делать на посту. Но если так сильно человек хочет…

— Ладно, не кипятись. Сам же намеревался себя сегодня пожалеть. Решил на горку подняться — Бог тебе в помощь. Только автомат на всякий случай возьми.

«Он все-таки классный мужик, этот мушавер Пухов! С ним можно идти в разведку».

К счастью, пост находился не на самой верхотуре, а почти посередине южного склона, считай, в получасе ходьбы. Парвиз взял с собой шестерых солдат покрепче и носилки для эвакуации больного. Если прилетит обещанный вертолет, то на нем и отправят любимого племянника в медсанбат.

У Леши уже был небольшой опыт передвижения по афганским горам, так что восхождение его ничуть не пугало. Тем более местный склон не сильно крутой, к посту протоптана петляющая дорожка. Растительности для начала лета немного, как и камней-валунов. Но велено смотреть не по сторонам, а под ноги. И стараться ступать след в след. Мало ли — вдруг растяжка или мина окажется на пути?

Впереди шел своего рода дозор из трех солдат, за ними на некотором удалении комбат, Пухов и Разумков, замыкали строй трое вооруженных коммандос с носилками.

Они уже были на полпути, когда сбоку из-за гребня скалы неожиданно лупанули из автоматов. «Если слышишь свист пуль, значит, они не твои», — молниеносно вспомнил Леша известную поговорку. Впереди, громко вскрикнув, упал солдат, за ним — второй. Разумков, прижавшись к земле, увидел перед собой синие кроссовки Пухова, открывшего ответный огонь.

Из-за гребня, до которого было метров сто, что-то недоброе кричали на чужом языке. Предлагают сдаться? Плотность огня с каждой секундой увеличивалась, пули, издавая характерный свист, шлепались совсем рядом. Животный страх парализовал волю, мысли лейтенанта Разумкова, он окончательно растерялся и запаниковал, когда увидел перебегавших поближе к ним вооруженных бородачей. «Так вот они какие, эти «духи»«… И тут Леше будто кто-то сверху шепнул: «Парень, у тебя тоже есть автомат, он тебя защитит». Покрепче припав к «калашу», он, почти не целясь, нажал на спусковой крючок. Очередь получилась длинной и придала некоторую уверенность.

— Беречь патроны! — раздалось из-за камня. Как же он обрадовался, услышав знакомый голос капитана Пухова! Потеряв на секунды его и остальных из виду, Разумков подумал, что остался один на этой тропе смерти.

Почему нет огневой поддержки ни сверху, с поста, ни снизу, от батальона? Это по-настоящему встревожило комбата Парвиза, отстреливавшегося из пистолета: два штатных рожка к автомату уже израсходованы, а про запас взять патронов, как и ту же радиостанцию, поленился, хотя советник и предлагал. Зря он в очередной раз проявил восточное упрямство, не послушался шурави. А ведь был уже горький урок под Чарикаром, когда его необдуманный, поспешный приказ едва не погубил полбатальона. Да, тогда рафик Сергей оперативно вмешался и отменил его решение идти напролом, чуть ли не парадным строем в зеленку, где их уже ждали. А здесь не настоял, наверное, тоже посчитал, что путь безопасен, пост недалеко, в зоне видимости. Комбат видел, что, кроме шурави, бой ведут еще двое его солдат. Что с остальными — убиты или трусливо сбежали, — неизвестно.

Присоединив третий, последний, магазин, Алексей щелкнул переводчиком огня, опустив его вниз, для ведения одиночной стрельбы. В эти секунды ближе всех засевший молодой моджахед по неопытности или для удобства прицеливания высунулся из-за укрытия. Они выстрелили одновременно: Леша успел увидеть, как, беспомощно взмахнув руками, душман выронил из рук винтовку и рухнул навзничь.

«Откуда здесь змеи? Так больно ужалить могла только гюрза. И что теперь делать?»

Инстинктивно схватившись за левую руку чуть выше локтя, Леша ощутил что-то липкое и теплое в ладони. Чудно, но, даже поняв, что это кровь, он отказывался верить.

Снизу, с месторасположения батальона, наконец-то заработал КПВТ. Бил прицельными короткими очередями, чтобы не задеть своих. Послышалась стрельба и сверху, с поста. «Проснулись наконец-то, Аллах бы вас побрал», — выругался Пухов, которому хоть и привычно, но уже надоело ползать на брюхе, как дождевому червю.

— Пресса, как ты там?

— Я, кажется, ранен.

Сергей подполз к нему.

— Сможешь себя перевязать?

— А чем?

— Где твой перевязочный пакет? — спросил Пухов, ловко извлек из нагрудного кармана и герметичной оболочки свой бинт с ватно-марлевыми подушечками и наложил на кровоточащую рану. — Не переживай, если кость не задета, мясо нарастет. А ты молодец, одного душару конкретно завалил, — похвалил Серега, ставший почти братом.

К ним уже спешили на подмогу. Увидев это, моджахеды, вяло отстреливаясь, отступили.

«Разбор полетов» показал, что это была ловушка и вновь, к сожалению, не обошлось без предательства. Племянник на радость комбата оказался жив-здоров, его просто свалило в сон после приличной дозы снотворного, подсыпанного в стакан с чаем. Хорошо, что не яд подмешал повар Алим, уроженец здешних мест, вскоре исчезнувший.

Целью духов, судя по всему, был Парвиз и его русский советник. Зная о родственных связях комбата с Халиком, те правильно просчитали: зов крови заставит дядю поспешить на помощь племяннику. И, возможно, с шурави-мушавером, без которого тот шага не может ступить. А выманив их на горную тропу, ликвидировать обоих не составит особого труда.

Вертолет, прилетевший около 16 часов, оказался как нельзя кстати. Тюбик промедола приглушил острую боль, но перебинтованная рука опухла, к тому же поднялась температура, а тело будто к розетке с малым напряжением подключили — Лешу знобило и слегка трясло.

Пухов корил себя, что поддался уговорам и в нарушение инструкции привез лейтенанта-газетчика в афганский батальон, а потом еще и потащил за собой на выносной пост. А ведь он запросто мог погибнуть, попади пуля чуть левее, в сердце. Осознание такого простого и вполне возможного исхода еще не пришло к Леше, только вчера смаковавшему и нахваливавшему плов.

Уже в вертолете, прощаясь, Пухов по-братски обнял Разумкова. Вернувшись в свою обитель, Сергей увидел на столе в нервной суете забытое неотправленное письмо. В тот вечер он скупо поделился с дневником пережитыми за день эмоциями, один из абзацев посвятив «неплохому и рисковому парню Леше из дивизионной газеты».

Пасха в этом году совпала с серединой календарной весны, хотя март и половина апреля в Беларуси выдались холодными. Народное поверье утверждало, что в день воскресения Иисуса на землю непременно придет тепло. Похоже, не спорили с этим и метеорологи, выдав весьма благоприятный прогноз на ближайшую неделю. Надя решила в конце апреля ехать к маме в солнечный Крым, где температура воздуха днем уже прогревается до комфортных 18–20 градусов тепла, значит, не за горами купальный сезон.

Курортный поселок Береговое она считала маленьким филиалом рая на земле, где 22 года назад ей посчастливилось родиться. Здесь Надя окончила школу, тут у нее много подруг и друзей, с которыми так хочется увидеться. А это, говорят, верный признак того, что они настоящие. Отдыхающих в поселке всегда с избытком, но к народной массовке быстро привыкаешь, тем более на приезжих «дикарях» местные неплохо зарабатывают, сдавая в аренду комнаты и целые дома.

Морская вода, теплое солнце и сухой степной климат как нельзя кстати будут для годовалой Верушки. Леша тоже так считает: во вчерашнем письме советовал собираться к маме не раздумывая. Он тоже туда приедет, как только дадут отпуск. Вот бы летом это случилось!

Прямой поезд Минск — Симферополь спустя полтора суток доставил их с дочкой в Крым. Будь жив папа, из-за болезни рано покинувший этот мир, то встретил бы на своем стареньком «москвиче», как бывало раньше. Мама обрадовалась, что скоро понянчится с внучкой, и по телефону сказала, что попросит дядю Юру, соседа, встретить. Его красные «жигули» Надя сразу приметила, как только они вышли из здания вокзала.

Здесь даже воздух другой, теплый, морем, рыбой и степным ковылем пахнущий. Наверное, во многом из-за него ежегодно и едут сюда целыми семьями со всего Советского Союза, чтобы отдохнуть, поправить здоровье или, как модно сейчас говорить, подзарядить внутренние батарейки. В психо-эмоциональной разгрузке нуждалась и Надя. Дня не проходило, чтобы она не думала о муже: как он там, что делает сейчас, как ему спится, как выглядит, чувствует себя. Верунчик уже осознанно произносит первые слова «мама», «папа» и, кажется, хочет что-то еще спросить, но пока не может.

Едва увидев долгожданных гостей, мама всплакнула от радости. Объятия, жаркие поцелуи со слезами на глазах — есть ли более счастливые мгновения в жизни? Внучка приветливо улыбнулась и охотно перекочевала к бабушке на руки, с которой будто и не расставалась.

Позавтракав и немного отдохнув в саду, где буйствовали весенние краски и пьянил запах цветущих абрикосов, персиков, вишни, алычи, они вместе прогулялись к морю. До него минут двадцать неспешного хода. Благодаря такому расстоянию возведенная папой пристройка — небольшой гостевой домик — никогда в сезон не пустовала.

Сидя в коляске, Вера забавно вертела светловолосой головкой по сторонам, боясь пропустить что-то интересное и важное для нее. Впервые увидев бескрайнее синее море, девочка на своем языке что-то восторженно пролепетала, даже ручками замахала. Надя пожалела, что не взяла с собой фотоаппарат, которым недавно запечатлела, как дочка сделала первые в жизни шаги. Она решила фиксировать знаковые мгновения для семейного фотоальбома — хранителя бесценных, дорогих сердцу историй. Завтра обязательно сфотографирует ненаглядную Верочку у так понравившегося ей моря. Пару снимков они сразу отправят папе Леше — пусть тоже порадуется.

Море в начале мая было еще прохладным, но на берегу уже не пустынно: вдоль песчаного берега неспешно прогуливались люди, наслаждаясь чистейшим бризом, полезными для легких ионами, а некоторые смельчаки даже загорали.

Вечером прибежали школьные подружки: Лена Квашнина и Тоня Селезнева. Все новости в поселке, как и весть о приезде Нади, распространяются быстро. За чаем с вкусными мамиными пирогами отвели душу в разговорах-воспоминаниях.

В середине мая Надя открыла купальный сезон. Вода оказалась прохладной, солнце успело прогреть лишь верхний слой, поэтому быстро окунулась и вышла на берег взбодренной, оставив в море накопившуюся усталость. Приятный ветерок, шум небольших волн, ласкавших слух, создали благостную картинку земного бытия, душевного покоя, в которой хотелось раствориться, остаться навсегда.

Надя разрешила дочке босиком побегать по песочку вдоль берега, хотя она так и норовила шагнуть в воду.

Около полудня они вернулись домой, где их уже ждал вкусный обед.

— А у нас первый гость в этом сезоне, — услышала от мамы, накрывавшей стол на террасе. — И хорошо, что мужчина. Говорят, это к удаче.

Мама верила в приметы: если, не приведи Господи, видела, как чужая черная кошка перед ней перебежала дорогу, то останавливалась и ждала, пока кто-то другой пройдет и «очистит» путь. Либо делала круг, чтобы обогнуть нехорошее место. Ее дни начинались одинаково — с изучения астро-прогноза, персонального гороскопа и лунного календаря.

— Молодец, что искупалась, как водичка?

— Прохладная еще. Правда, Вера?

— Плавда, — охотно согласилась дочь.

Когда они уже заканчивали обедать, из гостевой пристройки в шортах и спортивной майке вышел высокий молодой мужчина с полотенцем на плече. Увидев Надю, поздоровался издали.

— Валера, идите к нам чай пить. Познакомлю вас с внучкой и дочкой.

— Спасибо, Валентина Петровна, за приглашение, но не терпится сибиряку-геологу в Черное море погрузиться.

Он все же из вежливости подошел к ним.

«Вау, вылитый певец Лев Лещенко, красавчик, в которого влюблены, наверное, все женщины Советского Союза. Надо же, как бывают похожи люди», — с изумлением подумала Надя.

— Так вы из Минска? — спросил гость. — Красивый город, и люди очень спокойные, добрые. Я срочную там служил.

— Не в Рогачевской дивизии?

— Точно, в ней! Как вы догадались?

— У меня муж там служил.

— Значит, мы однополчане с ним.

— Он офицер. Сейчас в Афганистане.

Сказав это, Надя смутилась, будто сболтнула что-то лишнее. Хотя никакой военной тайны не раскрыла. Просто незнакомому человеку необязательно знать, кто ее муж и где служит.

— А вы очень похожи…

— Я брат-близнец Лещенко. Правда, документами это не подтверждается, но «родство» написано на лице, — улыбнувшись, сказал гость.

— У вас и голос совпадает, такой же мягкий низкий баритон. Ах, кажется, бесконечно слушала бы «Соловьиную рощу», «Родительский дом», «День Победы», — разоткровенничалась мама.

Прежде чем уйти, Валера то ли в шутку, то ли всерьез заметил: дескать, пора ему из своей незаслуженной популярности извлекать дивиденды.

Вечером на террасе они пили чай вместе. Маленькая Вера играла рядом с говорящей куклой, которую, несмотря на Надины возражения, подарил дядя Валера. Девочка не уставала восторгаться новой подружкой-говорушкой, общалась с ней, как с живой.

— А вы и вправду геолог? — полюбопытствовала Надя. — Наверно, это очень романтическая профессия.

Двойник Лещенко помолчал, а потом вдруг запел, да так тепло и душевно, что на миг показалось: перед ними не кто иной, как сам Лев Валерьянович.

О том, что у Любы день рождения 9 Мая, Леша помнил по ее рассказу, когда они только познакомились:

— Папа хотел назвать Викторией, так как родилась в День Победы, но маме почему-то не нравилось мужское имя Виктор, что уже говорить о Виктории. Назвали Любой, от слова «любовь».

Он задумался о подарке. Но сколько ни ломал голову, ничего путного придумать не мог. Пока не увидел, как офицеры-отпускники мелким оптом скупают на базаре косметические наборы в красивой коробочке. Леша решил взять сразу два — Любе и жене в подарок.

В честь праздника объявили выходной всем, кроме, разумеется, тех, кто стоял в наряде, нес боевое дежурство.

Именинница, как водится, накрыла стол из того, что было в столовой и военторговском магазине. Кулинарная смекалка тоже помогла. И, глядя на яства, можно было подумать, что находишься в кафе на Невском или на Немиге в Минске, но никак не в захолустном Баграме в комнате женского модуля. Люба умела и любила готовить — это сразу бросалось в глаза. К тому же открытая к общению, готовая всегда помочь — эти качества притягивали подружек-хохотушек, которые с пониманием относились к ее другу-ухажеру Леше. Он уже стал своим парнем в их женской компании, собиравшейся по знаменательным датам и праздникам. День рождения как раз и был одним из наиболее важных.

Косметический набор произвел впечатление не только на виновницу торжества, но и на всех девчонок. Каждой хотелось быть привлекательной, красивой, а по возможности еще и любимой.

Когда разносолы были съедены, а любимые песни спеты, наступил вечер. Вдвоем решили прогуляться по местному проспекту — центральной дорожке, ведущей к штабу.

Уже поравнялись с медпунктом, когда раздался характерный свист в небе. Леша сразу понял, что к чему. Интуитивно схватил Любу за руку и, резко потянув, повалил на землю, прикрыв собой. Взрыв раздался метрах в двадцати от них, у продсклада. Люба закричала и в испуге хотела бежать куда глаза глядят, но он не дал, придавив всем телом. Это было их спасением, так как в это время неподалеку разорвался второй реактивный снаряд. Куда упадет третий — наверное, и Аллаху неизвестно. По законам баллистики пули и осколки поражают прежде всего бегущих и стоящих и в значительно меньшей степени лежащих.

К счастью, третий эрэс улетел по дальней дуге и был для них неопасен. Тут же в ответ заработал наш «Град». Обстрел городка прекратился.

— Знают, гады, о всех наших праздниках, — отряхиваясь от пыли, сквозь зубы процедил Разумков.

— Леша, будем считать это салютом в честь Дня Победы и моего дня рождения, — улыбнувшись, предложила пришедшая в себя Люба. — Между прочим, это наше второе боевое крещение.

«А она все-таки молодец! Быстро справилась со страхом, — с симпатией и даже некоторой гордостью, глядя на Синицыну, подумал лейтенант Разумков. — Имя Виктория точно ей бы подошло».

По счастливой случайности осколками в городке никого не задело. Об этом на утренней планерке сообщил редактор, пришедший после совещания в штабе. Майор Трусевич поделился и личными впечатлениями. Он как раз читал книгу в своей комнате, обустроенной за кабинетом.

— Мужики, вначале подумал, что началось землетрясение, помните, как в прошлом году было? Скажу вам, неприятно находиться внутри здания, да еще одному. Не только пуля — дура, но и реактивный снаряд лишен интеллекта, запросто мог и в редакцию прилететь.

— Борис Палыч, «духи» не знали, что вы здесь. Поэтому и не стали наше скромное здание брать под прицел, — как обычно, сыронизировал ответсек Ярошко.

Начальник политотдела то ли по своей инициативе, то ли в рамках общеармейской проверки службы войск отправился под Чарикар, чтобы посмотреть, как на заставах и постах налажена охрана стратегической дороги Термез — Кабул.

Как водится, взял с собой в БТР небольшую свиту: пропагандиста политотдела подполковника Владимира Зиганшина и двух инструкторов — по организационно-партийной и комсомольской работе — майора Александра Петренко и прапорщика Олега Мохова. Видно, пришла их очередь выбраться в войска. Прессу в очередной раз представлял лейтенант Разумков. Если вдуматься, какую практическую помощь эта группа офицеров могла оказать танкистам, выполнявшим рутинную повседневную работу по охране проходящих колонн? Да никакую! Материальных благ вроде продуктов, воды, боеприпасов, топлива они не могли привезти. Для этого есть службы тыла, вооружения, ГСМ. Агитационные листовки годились только для бытовых нужд. Хорошо, что в последний момент Мохов захватил с десяток писем, пришедших в полк. Танкисты им по-настоящему обрадовались.

— Показывайте, как вы тут живете и служите, — сказал подполковник Касьянов, выслушав доклад командира роты старшего лейтенанта Ивана Лиса.

Прочное, из камня, небольшое двухэтажное здание заставы напоминало крепость. Это ощущение усиливали стоявшие по бокам два дежурных танка с экипажами, крупнокалиберный пулемет ДШК на крыше, готовый открыть огонь по первой команде. Внутри было прохладно и чисто, солдатские койки аккуратно заправлены. Порядок бросался в глаза даже в малозначительных бытовых деталях: рукомойник наполнен водой, на полочке лежал брусок мыла, рядом на самодельном крючке, сделанном из загнутого гвоздя, висело белое вафельное полотенце. Начальника политотдела, понятное дело, в первую очередь интересовала ленинская комната или хотя бы ее подобие в виде идеологическо-патриотического уголка.

Командир танковой роты, в штате которой не было замполита, знавший, кажется, все, вплоть до положенного солдату суточного рациона продпайка, вдруг запнулся, не зная, что ответить. Точнее, он знал, но, будучи по натуре и прозвищу дипломатом, счел за благо промолчать. Ведь скажи офицер начальнику политотдела дивизии, что в ту минуту думал, а именно: «На кой ляд мне ваша показная ленкомната, товарищ подполковник, когда из-за бытовой стесненности койки в два яруса стоят», скорее всего, тот принял бы эти слова за личное оскорбление, обвинил бы в недальновидности и непонимании генеральной линии партии, а может, в чем-то еще.

— Значит, партийно-политическая, комсомольская работа у вас пущена на самотек, не проводится, — сделали категорический вывод, обозначив свою принципиальность, стоявшие рядом инструкторы. Пропагандист Зиганшин, преданно глядя в глаза своему начальнику, недовольно покрутил головой, словно обнаружил пропажу боевого оружия. Под ним офицер, возможно, подразумевал вдохновенное, зовущее на подвиг идейное слово, которое из-за отсутствия специальной комнаты не произносилось, чем ослаблялась, по его мнению, боевая подготовка танкистов. Железная логика!

Однако ротный не зря носил фамилию Лис, он мастерски обошел приготовленную для него ловушку, заявив:

— Политзанятия командиры взводов и я проводим согласно расписанию прямо на боевых позициях. От этого эффект даже выше.

Лицо ротного показалось Разумкову знакомым. Уж не в Рогачевской ли дивизии он служил? Улучив момент, уточнил, а в ответ услышал:

— Да, воспитанник танкового батальона славного, но не гвардейского 356-го полка. Там у нас «семьдесятдвойки» были. Эх, сюда бы их вместо «шестьдесятдвоек»!

— А Западную Двину на окружных учениях ваша рота первой форсировала?

Старший лейтенант Лис внимательно, как на старого знакомого, посмотрел на Лешу.

— Мир тесен, в который уже раз убеждаюсь, — сказал офицер и улыбнулся в пшеничные усы. — Так это, значит, ты писал обо мне. Дома хранится даже вырезка из газеты.

В сопровождении ротного политотдельцы проехали по всем постам, удаленным один от другого на два-три километра в зависимости от особенностей местности. Почти тридцатикилометровый участок оживленной трассы преодолели без единого выстрела или какого-то затора, а это наглядный показатель надежной службы танкистов старшего лейтенанта Лиса.

Пожав напоследок офицеру руку, начпо, пребывавший в хорошем настроении, заинтересовался его фамилией и рассказал небольшую армейскую притчу.

— Приезжает как-то с проверкой в полк начальник штаба округа генерал Волк, а командир, волнуясь, представляется: «Подполковник Заяц!» — «Чего дрожишь как осиновый лист на ветру? — спрашивает генерал. — Не бойся, не скушаю тебя, я уже пообедал».

Все дружно засмеялись.

Разумкову эта поездка «галопом по Европам» мало что дала. В блокноте на скорую руку пометил полтора десятка фамилий танкистов, а вот толком поговорить с ними, да и с ротным, с которым неожиданно на чужой земле встретились, не получилось. Бедноват на факты, впечатления будет материал в газете. Чтобы добрать их, он решил заночевать на заставе. Вечером будет время вдоволь наговориться с Лисом, вспомнить общих знакомых. К счастью, политотдельские такого желания не изъявили, что было Разумкову только на руку — никто не помешает общению. Начпо со свитой уехал, как будто его и не было. Лис, похоже, не любивший политработников, облегченно вздохнул, проронив пословицу:

— Баба с возу — кобыле легче.

Вечерние сумерки вкрадчиво спускались с гор в долины, кишлаки и на дороги, с которых организованно, как в час ритуала, по всему Афганистану возвращались на базы и заставы сотни советских танков и БМП. Утром они снова вернутся на свои посты, возьмут под охрану весь трафик.

А пока кабульская власть, державшаяся преимущественно на силе советского оружия, незримо скукоживалась в размерах, без боя уступая на ночь значительные территории разрозненным группировкам и бандам, радикальной вооруженной оппозиции, ратующей за свержение правящей просоветской партии и ее режима.

— Жареную картошку любишь? — первое, что спросил Лис, когда они спрыгнули с пыльного танка, вернувшись на заставу. — Гостей у нас принято встречать деликатесами. А «бульба» к таковым в Афгане и относится. Только натуральная, а не ее жалкое подобие из сухого крахмального порошка, разведенного теплой водой, которым портим желудки в столовой. Купрейчик! Через час мое фирменное блюдо в двух экземплярах стоит на столе! — отдал распоряжение ротный высунувшемуся из люка светлоликому механику-водителю. — Профессиональный повар, между прочим, в минском ресторане «Арбат» работал. Наши полковые офицеры-холостяки стояли там на довольствии: два рубля и пятьдесят копеек комплексный обед — недорого и вкусно. А некоторые и вечерами там пропадали: женский контингент собирался в «Арбате» привлекательный.

В глазах Ивана на мгновение блеснули и погасли азартные искорки. Похоже, он знал, что говорил.

«Надо будет с этим шеф-поваром, по совместительству механиком-водителем, обязательно поговорить. Может, получится интересная зарисовка, которую и в белорусской окружной газете охотно напечатают», — подумал Разумков. И чтобы узнать больше о парне, спросил у ротного, как тот служит.

— Всем бы так! Толковый пацан, шарит в технике, не из робкого десятка. За это его уважают все, включая дембелей.

Спустя час нарезанная аккуратными дольками и поджаренная на подсолнечном масле с луком картоха приятно дымилась на столе. Лис почему-то не стал звать на ужин двух лейтенантов-взводных (должность командира третьего взвода была вакантной). «У них тут свои отношения, наверное, субординацию соблюдает», — решил Леша, вспомнив вечерние заседания редколлегии в расширенном составе.

— Будем, Леша, дегустировать афганский шароп, угостил в знак благодарности проверенный человек, дуканщик Сафар из Чарикара. Местные жители добро помнят. Как, впрочем, и зло.

— Чем же ты ему помог?

Лис лукаво улыбнулся, потом, махнув небрежно рукой, молвил:

— Охранную грамоту-справку выписал по его настоятельной просьбе. Дуканщик, упав на колени, жаловался на плохих солдат шурави из проходящих колонн, которые брали товар как бакшиш, не рассчитываясь. А у него пятеро малых детей, которые кушать хотят. В общем, разжалобил он меня, вот я ручкой на белом ватмане четко и написал: «Если кто посмеет обидеть этого человека, будет иметь дело со мной. Комендант дороги, командир танковой роты старший лейтенант Лис».

— И бумага возымела действие?

— Не знаю. Но раз в месяц теперь вынужден принимать дары от дуканщика — большую корзину фруктов, они сразу по экипажам расходятся, и шароп, которым гостей вроде тебя угощаю.

Они вдвоем хорошо посидели, вспомнив с десяток общих знакомых по Рогачевской дивизии, город-герой Минск, свои альма-матер: Леша — Львовскую политуху, а Иван — Харьковское танковое на Холодной Горе.

Легли отдыхать уже за полночь. Разумков удивился тишине — ни одного выстрела. На что Лис заметил: это заслуга министра иностранных дел и народной дипломатии. «О чем он? Где Москва, Смоленско-Сенная площадь с МИДом и их застава под Чарикаром, какая тут взаимосвязь?» Оказалось, Иван имел в виду себя любимого. Он провел прямые переговоры с местным главарем Каримом, заключив пакт о ненападении на три месяца с возможностью продления.

Сон как рукой сняло. «Иван попросту разыгрывает меня? Какое может быть перемирие с «духами», которые безжалостно почти ежедневно убивают наших парней! За такую самодеятельность начальство взгреет по полной, а если узнают в особом отделе, то и уголовное дело могут завести».

Лис, словно прочитав его мысли, счел нужным пояснить свою позицию:

— Послушай внимательно, что сейчас скажу. Как командир роты я отвечаю за жизнь каждого солдата. Перед мамой и отцом в первую очередь, потом уже перед командованием. Если с их сыном случится несчастье, они меня не простят. Не хочу, чтобы меня плохими словами в разных городах Советского Союза вспоминали.

Могу ошибаться, но предполагаю, что примерно такие мысли приходили в голову и Кариму. Ведь это по его вине гибли земляки, родственники, в том числе женщины и дети. Он прислал парламентера, условились о конфиденциальной встрече у одного из наших постов. Мы говорили с ним тет-а-тет через моего переводчика, солдата-таджика. Были все без оружия. На всякий случай мой экипаж был в полной боевой готовности.

Вначале Карим попросил не вести огонь в сторону его родного кишлака. На что я резонно заметил: без причины, специально по мирным селениям не стреляем. Лишь иногда вынуждены это делать в ответ. Он сказал, что это их подставляют чужаки, зашедший сюда отряд полевого командира некоего Рахматулло. Но вытеснить его со своей территории у Карима не хватает сил. Вот если бы шурави помогли… Представляешь, какая тут военная дипломатия нарисовалась? Я не мог прохлопать появившийся шанс столкнуть лбами «духов», пусть лучше воюют между собой, чем с нами! Поэтому, получив секретную информацию о базах расположения «конкурентов» Карима, в его интересах выпустили из танка весь боекомплект. Он это оценил и слово пока держит. Одно из моих главных условий перемирия — не нападать на советские и афганские колонны — тоже соблюдается. Но Восток — дело тонкое, и, чтобы в лохах не оказаться, я держу в уме запасной силовой вариант. Он будет применен сразу же, если договоренности перестанут действовать.

А сейчас давай спать. Ты, конечно, можешь дрыхнуть сколько захочешь, а мне с рассветом уже на ногах надо быть.

Последнее, что услышал Разумков в тиши ночи, — голос сверчка.

Очередь в кассы Ташкентского аэропорта начиналась на улице. Точнее, здесь реально было купить билет почти в любой город СССР, но за двойную цену. Стать счастливым его обладателем без переплаты, чтобы улететь в Москву, Ленинград, Киев, Ригу или Минск, почти не было шансов, если даже день отстоять. Помочь мог только большой блат: звонок из горкома, ЦК партии влиятельного родственника или друга. У армейского лейтенанта Разумкова, как и у большинства офицеров, военными бортами возвращавшихся из Афгана, таких связей, конечно же, не было. И им ничего не оставалось, как униженно заискивать перед сворой спекулянтов, считавшей себя деловыми людьми, всеми этими Анварами, Батырами, Шавкатами, почти в открытую торговавшими авиабилетами, делая деньги из воздуха. Прикрыть эту мафию могла милиция, тем более в советском законодательстве существовала уголовная статья за спекуляцию. Но то ли у органов дела были поважнее, то ли существующее положение их устраивало — ничего не изменилось и с объявлением в стране горбачевской перестройки.

— Камандир, куда летишь? — излучая неискреннюю восточную улыбку, чуть ли не за рукав схватил Алексея средних лет мужик в позолоченной тюбетейке.

— Да пока только хожу по земле… В Минск надо.

— О, Белоруссия, я бы тоже туда слетал, но на сегодня уже все распродано, даже бронь. На послезавтра хочешь?

Терять двое суток драгоценного отпуска Леша не хотел.

— А какие еще есть варианты?

— Могу предложить Киев, это же недалеко от Белоруссии. Сегодня вечером будешь в столице Украины.

— Слушай, в Симферополь помоги улететь, двойной тариф плачу, — Леше пришла в голову идея отправиться прямиком к теще в Береговое, где уже должна быть жена с дочуркой.

— Нэ, дарагой, в курортный Крым все хатят. Паэтаму только из уважения к тебе (я вижу, ты в Афганистане служишь) за 200 рублей папробую достать билет на вечерний рейс.

«Почти месячная получка», — ужаснулся Леша, но тут же представил себя на борту комфортабельного Ту-144, вылетающего из солнечного Ташкента в не менее теплый Крым, и согласился на «грабеж» средь белого дня.

Через двадцать минут Разумков держал в руках заветный квиток, заметно прибавивший настроения. Он с удовольствием, на полную грудь вдохнул свежего воздуха, почувствовав такое облегчение в теле, будто камень с плеч свалился.

Едва взлетели, как утомленного Лешу под монотонное урчание двигателей сморил сон. Большую часть полета он проспал. Разбудил приятный голос бортпроводницы: «Просьба пристегнуть ремни, через пятнадцать минут наш самолет приземлится в аэропорту Симферополя».

— Такси, недорого, в любую точку полуострова, — негромко раздавалось тут и там, едва Леша вышел из вестибюля аэропорта с чемоданом в руке и сумкой на плече.

— До Берегового под Феодосией за сколько довезете?

— Полтинник, — не моргнув от стыда глазом, ответил пузатый дядька с чапаевскими усами.

Четвертая часть стоимости авиаперелета из Ташкента: недурно всего за сотню километров!

Худощавый высокий парень в джинсах согласился отвезти «товарища офицера» за вдвое меньшую сумму на своем «жигуленке».

В дороге — не ехать же молча — разговорились. Парень, представившийся «списанным» таксистом Володей, сразу понравился Леше интеллигентностью: не было у него показной нахрапистой агрессии, желания во чтобы то ни стало сорвать с клиента последнюю рубашку. Не торгуясь, согласился доставить в целости и сохранности за разумные деньги, да еще и чешским пивом, запасливо положенным в бардачок, в пути угостил. Ненавязчиво поддерживал беседу, приятную музыку включил — чем не сервис, которым отнюдь не избалована душа советского человека.

— В Афгане надолго наши увязли, — полуутвердительно сказал Володя. Казалось бы, какое ему дело до чужой и далекой мусульманской страны, где идет необъявленная гражданская война с участием ограниченного контингента советских войск. Но нет же, по-человечески сопереживает.

— Может, брат или друг там? — из любопытства поинтересовался Леша.

— Да нет, знакомого парня из соседнего подъезда призвали весной, служит в Кундузе. Где это хоть?

— На севере.

— Не жарко, значит, — логично предположил Владимир, не зная, конечно, что на афганском севере летом куда жарче, чем на южном берегу Крыма.

Вдали показалась Феодосия, а за ней уже рукой подать до Берегового. Леша несколько раз проезжал здесь на автобусе, когда они наведывались в гости к теще. Сейчас же он впервые ехал на чужой легковушке, один, без жены, да еще в полевой афганке. Телеграмму специально не давал, потому что первоначально собирался лететь в Минск. Хотя даже хорошо, что билетов не оказалось и на ходу перестроил маршрут. Теперь быстрее увидит своих ненаглядных и родных Надюшу, Верунчика и Валентину Петровну, к которым неожиданно явится в полночь, как во сне. Еще тот сюрприз будет!

Расплатившись и отпустив машину, Леша с волнением открыл тихо скрипнувшую калитку. И, прежде чем войти, машинально посмотрел под ноги. Как же глубоко в подсознании укоренилась привычка, выработанная в Афгане: перед тем как шагнуть, осмотрись и оцени, насколько это безопасно.

В доме уже было темно. На открытой террасе он оставил вещи и направился к окну спальни. Тихонько постучал: один раз, второй. Вскоре зажегся свет и за раздвинутой шторой он увидел чуть встревоженное лицо жены.

— Надюша, это я, открывай.

Сердце самопроизвольно сбилось с ритма, застучало чуть быстрее, чем обычно. С нахлынувшим волнением Разумков рванул к входной двери — последней преграде на их длинном пути.

— Лешка! — женский возглас разорвал ночную тишину, а через секунду Надя и Алексей слились воедино, заключив друг друга в нежные объятия.

— Господи, ты с неба, что ли, свалился?! — спрашивала возбужденная неожиданным появлением мужа в военной форме все еще до конца не верившая в происходящее Надя. Ее воображение десятки раз рисовало их долгожданную встречу с жаркими объятиями, поцелуями и слезами, но в действительности все оказалось проще и вместе с тем на редкость чувствительно.

— Мама, Лешка приехал! — ее уста донесли сокровенную радостную весточку до каждого закутка дома.

Валентина Петровна, не скрывая волнения, которое и без того выдали чуть повлажневшие глаза, тепло обняла зятя. Малышку пожалели, будить не стали: проснувшись утром, увидит папу. То мгновение наверняка запомнится ей на всю жизнь.

— Ты не голоден? У меня есть котлеты и суп.

Странно, но ему после дальней дороги совсем не хотелось есть. От первых прикосновений взыграли гормоны, да так сильно, что им не терпелось насытиться страстью.

Он давно не просыпался с ощущением такой бодрости, свежей легкости в каждой клеточке, когда пушинкой паришь в невесомости наравне с птицами и облаками, испытывая непередаваемое райское наслаждение. И этот миг триумфа тела и духа хотелось бессрочно продлить, сделать вечным спутником жизни.

Солнечные лучи, не спросив разрешения, целовали светлые распущенные волосы, красивое лицо Нади, при утреннем свете казавшееся божественным, совершенным, как у Моны Лизы.

В неге жена открыла небесного цвета глаза. И ужаснулась, увидев свежий шрам на левой руке мужа, у самого предплечья.

— Ты ранен! — не на шутку всполошилась.

— Ерунда. Не обращай внимания.

Легко сказать — не волнуйся, намного труднее справиться с лавиной эмоций и чувств, особенно когда они касаются близкого человека. Леша был готов к этим расспросам, заранее решив никаких подробностей жене не рассказывать. Слишком болезненны для него воспоминания, может, когда-нибудь потом поделится ими.

Они сидели на кухне и завтракали, когда туда заглянула заспанная Верочка. Не ожидая увидеть кого-то еще, кроме мамы и бабушки, девочка в нерешительности застыла в дверях, настороженно глядя на Лешу.

— Доченька, папа приехал! — поспешила рассеять все ее сомнения Надя. — Поздоровайся.

Вере понадобилось еще несколько секунд на узнавание отца, который уже взял ее на руки, прижал к себе, поцеловал в обе щеки. По его запаху, голосу, улыбке, загорелому лицу она поняла, что это он и есть, и радостно прильнула к нему.

— Где ты так долго был, в командиловке?

— Да, моя маленькая. Теперь у меня отпуск и мы вместе будем гулять, веселиться, купаться.

— А я уже умею плавать! Меня дядя Валела научил.

Случайное упоминание ребенком неизвестного дяди повисло в тиши комнаты. Надя поспешила нарушить неловкую паузу и объяснить мужу, о ком идет речь.

— Это наш квартирант, геолог из Сибири. Он неделю назад уехал, — сказала, выдохнув, одновременно почувствовав, что оправдывается.

Леша будто и не слышал, он уже начал торжественную раздачу подарков.

— Держи, Верусик, бакшиш — куклу Барби.

Едва оказавшись в детских ручках, красавица, моргнув глазками, неожиданно произнесла: «Давай дружить», чем немного даже испугала дочку. Говорящая кукла произвела невероятный эффект. Запрыгав от радости, девочка обняла и прижала к груди новую подружку. Потом от беспредельной благодарности расцеловала счастливого папу.

Остальные подарки тоже пришлись по вкусу. Теща уже представила себя в будущем шикарном платье из отреза голубого велюра, а жене Леша презентовал набор отличной косметики и купленные в ташкентской валютной «Березке» фирменные французские духи.

После завтрака всей семьей отправились на Золотой пляж. Другой такой точно не сыскать во всем Крыму. Песок здесь и впрямь уникальный, золотистого цвета, удивительно мелкий, по которому ходить одно удовольствие. К радости детишек, береговая линия пологая, без резких перепадов. А воздух необыкновенно чистый, насыщенный морской солью и запахами степных трав. Кажется, не дышал бы, а пил его бесконечно.

После Афгана Леша наслаждался знакомым и будто заново представшим пейзажем, морем, бурлившим, и мощно дышавшим, как живой исполин, и перекатом волн манившим, притягивавшим к себе. Ему хотелось быстрее избавиться от майки и шортов и с разгона, как в детстве, с головой броситься в пенистую пучину. Леша так и сделал, весело призвав следовать его примеру.

Валентина Петровна невольно залюбовалась семейной идиллией — ворковавшими, как голубки, супругами, беззаботно ловившими набегавшую волну. Вера попросилась к папе на плечи, но из-за ранения он не решился взгромоздить ее на себя.

— А давайте возьмем напрокат катамаран, — предложил Леша, чем вызвал трепетный восторг у дочери. Девочке, открывавшей для себя мир, не терпелось получить новую порцию удовольствий. Наде идея тоже понравилась, но после недавнего происшествия с Верочкой она переживала за ее безопасность. И, только услышав, что им выдадут спасательные жилеты, успокоилась.

В пункте проката в качестве бонуса предложили удочку, и они, не раздумывая, взяли ее, надеясь совместить водную прогулку со спонтанной рыбалкой. Отплыв немного от купающихся, Алексей забросил на удачу крючок с наживкой. В то, что они что-то поймают средь бела дня, слабо верилось. И все же в душе надеялся вытянуть хоть какую-то мелюзгу, чтобы порадовать дочку.

После пассивного покачивания на волнах поплавок-перо наконец-то привлек их внимание: он несколько раз встрепенулся и наполовину скрылся в морской пучине.

Есть поклевка! Алексей для верности еще пару секунд выждал и сделал короткую подсечку удилищем. Пойманным оказался небольшой бычок. Что интересно, самки этих рыб, отложив икру, уплывают подальше от семейных забот, а о будущем потомстве заботятся самцы. Они охраняют гнезда от хищников и собратьев, непрерывным маханием плавничков обеспечивают постоянный доступ кислорода, а также следят, чтобы на икринки не попал мусор. Однако с появлением мальков отцовская забота улетучивается, а сами они часто становятся легкой добычей взрослых сородичей.

Дочка и жена очень удивились, услышав про такие нравы в подводном царстве, что, впрочем, не уменьшило их восторг бычком, ставшим для Верунчика живой игрушкой.

В третью или четвертую ночь после отъезда Любе приснился Леша. Загорелый, по-летнему одетый в голубую тельняшку и шорты, он шел по бескрайней степи, приветливо улыбаясь всему, что видел: ласточкам, игриво порхавшим над головой, деревьям с пышными кронами, разгулявшемуся ветру, солнцу, светившему как никогда празднично. И вдруг он исчез, будто сквозь землю провалился. От такого видения она проснулась среди ночи встревоженная и потом почти до рассвета не могла сомкнуть глаз.

Утром рассказала сон подруге по комнате, а та еще больше напугала своими эмоциональными восклицаниями.

— Ой, Любка, не к добру это! Не иначе беда с ним приключилась!

Что плохого могло случиться с Лешкой дома, в окружении семьи, о которой он немного рассказывал? Правда, она тогда еще недовольно подумала: зачем ей знать, какая у него красивая, заботливая и хозяйственная жена, на кого больше похожа дочь, научившаяся самостоятельно ходить. А сейчас те слова вдруг всплыли в памяти вперемешку с тревожными чувствами. Чего она так забеспокоилась, ведь это всего лишь сновидение, фантазии мозга, далекие от реальности. Поразмыслив за завтраком, немного успокоилась. Но какое-то нехорошее предчувствие все же закралось в душу и, как шашель дерево, подтачивало изнутри, пытаясь вывести из равновесия, внушить мысль, что лейтенант Разумков принадлежит отнюдь не ей, а другой женщине, которую он, может быть, как раз в эти минуты на законных основаниях нежно обнимает, целует, ласкает… Люба гнала прочь это неприятное предположение, не желая признаться в том, что это и есть женская ревность. Подобно морским волнам, она то мощно накатывала, то сдавалась и легко уходила, незримо растворяясь в безбрежном пространстве.

Как обычно, в половине девятого они вышли с Наташей из модуля. В отличие от Питера, где до работы многие добираются общественным транспортом да еще с пересадкой, здесь расстояние до нее измерялось всего лишь тремя сотнями неспешных шагов — своего рода утренняя прогулка. Правда, однажды Люба попала впросак: не завела будильник, а подруга посчитала, что у нее отгул за дежурство, и не разбудила. В итоге она проспала до десяти часов, а когда проснулась, то не на шутку испугалась, представив, с каким удовольствием фанат дисциплины и устава ЗАС при всех отчитает ее и вынесет взыскание. Но она, к немалому своему удивлению, ошиблась. Начальник узла связи и слова не проронил, сделав вид, что не заметил ее отсутствия на рабочем месте. Будто она не живой человек, а деревянная табуретка, которую легко, за ненадобностью задвинули под стол и забыли. Такое показное равнодушие, игнорирование подчиненной тоже обижает, но не будешь же в этом признаваться начальнику, перед которым и впрямь провинилась. Поэтому Люба посчитала нужным объяснить свое опоздание, пообещав впредь подобного не допускать.

Работа, точнее, служба на дивизионном узле связи «Панно» (интересно, кто придумал такое непривычное, слишком нежное название для военного лексикона) Любе нравилась. Она быстро вникла в ее специфику, да и аппаратура почти новая, отлажена, ни разу еще не подвела. Коллектив подобрался дружный, пара солдатиков и несколько таких, как она, вольнонаемных девчонок, служащих Советской армии. Если бы еще начальник оказался не человек-сухарь, этакий ходячий робот по прозвищу ЗАС, а более человечный, что ли, мужик, то о чем-то другом было бы даже грешно мечтать.

На Любу он почти сразу положил глаз, хотя сам внешне соответствовал своей фамилии Серов. Природа-матушка, словно заглянув в паспорт, не стала лепить из него красавца, наделила невысоким ростом, заурядной внешностью, начисто лишив каких-либо запоминающихся привлекательных черт лица. Зато в качестве компенсации наградила аналитическим складом ума, тонкой расчетливостью, часто переходящей в хитрость. Эти качества и помогали молодому честолюбивому офицеру успешно строить военную карьеру, быть на хорошем счету у командования. А вот у женщин гарнизона Зиновий Анатольевич Серов, или сокращенно ЗАС (аббревиатура еще расшифровывается как засекреченная аппаратура связи), особым успехом не пользовался.

Правда, в последнее время всегда строгий и собранный капитан Серов стал чаще улыбаться, искал повод пошутить, блеснуть эрудицией: он явно хотел понравиться. И вскоре стало ясно кому — новенькой Любови Синицыной! Но та, кажется, одна ничего не замечала, старалась безукоризненно выполнять свои служебные обязанности.

Однажды в кабинете офицер, как бы ненароком коснувшись стройной девичьей талии, а затем и упругой груди, тихо и вкрадчиво назвал ее Любонькой, осыпав комплиментами. Синицына легонько, но настойчиво убрала мужскую руку и одним холодно-равнодушным взглядом пресекла его плотские устремления. Серов в свое оправдание сказал, что она неправильно его поняла. И больше к Синицыной не приставал, хотя стал относиться строже прежнего, а за малейшую оплошность при всех назидательно отчитывал, как школьный учитель нерадивую двоечницу, видимо, таким образом пытался восстановить уязвленное мужское самолюбие.

Люба все понимала и старалась держать накопившиеся эмоции при себе. Но почти каждодневные придирки по мелочам, казавшиеся зачастую надуманными, несправедливыми, переросли в обиду, прочно засевшую в душе. Разумков вскоре почувствовал, что у Любы какие-то неприятности, и напрямую спросил о них. Тогда она и дала волю чувствам и слезам, рассказав все.

— Я поговорю с ним по-мужски, — пообещал Леша.

— Ты драться с ним собираешься? — встревожилась Люба, и от одной этой мысли ей стало еще хуже.

— Нет, на дуэль вызову, — пытался отшутиться он. — А что, живи мы в девятнадцатом веке, так и случилось бы.

Кое-как успокоив Синицыну, Алексей твердо решил, что уже завтра встретится с ЗАСом и попытается убедить, что он неправ.

— А ты слышала новость: наша редакционная машинистка Аня с Августом, лейтенантом из разведбата, подали документы в наше консульство в Кабуле для регистрации брака?

О том, что отнюдь не платонические отношения двух «А», как сокращенно в досужих разговорах девчонки называли влюбленных Августа и Аню, рано или поздно приведут к свадебному венцу, кажется, никто не сомневался. Но что это произойдет так быстро, уже в начале осени, не предполагали.

Столь скоротечному развитию бурного романа удивилась и Люба.

— Остается только порадоваться за ребят, — со светлой надеждой произнесла она. Потом уточнила: — А это правда, что у Ани от первого брака есть ребенок?

— Да, сын. Говорит, что сильно по нему скучает. Он сейчас на попечении бабушки, ее мамы.

Леша провел Любу до женского общежития, но заходить внутрь в этот раз не стал. Не потому, что боялся лишних сплетен, про их отношения уже и так многие знали, просто ему хотелось уже сегодня вечером объясниться с Серовым, который должен понять, что он третий лишний. И лучше всего переговорить не в служебной, а в домашней обстановке, в модуле.

С ЗАСом они были шапочно знакомы: однажды на совещании в штабе случайно сидели рядом, а когда в редакции перестал работать телефон, то Леша официально к нему обращался с просьбой восстановить связь. Теперь же обстоятельства складывались так, что невольно предстояло ближе узнать друг друга.

— Кто там? Заходите, — раздался приглушенный басок из глубины комнаты, когда Разумков постучал в дверь.

С закинутым через плечо полотенцем, в светлой майке и военных брюках Серов жарил на электроплитке яичницу. Полушутя произнес:

— Вот решил побаловать себя деликатесом, а то приелись уже столовские щи да каша.

Узнав, с какой целью к нему пожаловал гость, Серов от неожиданности многозначительно, в растяжку, с нелепой приставкой произнес:

— Та-а-к-с.

Потом, мысленно все взвесив, язвительно спросил застывшего у порога Алексея:

— Начпо стуканешь? Так я тоже молчать не буду, есть компроматик и на тебя. Думаю, он немало удивится, узнав, как в редакции пускают на внутреннее употребление спирт, предназначенный для полиграфического оборудования.

Такое услышать Разумков не ожидал. «Откуда он знает? Уж не от Любы часом? — промелькнула мысль, но он решительно прогнал ее. — Скорее всего, на понт берет, лишь предполагает».

— Голословные обвинения, как и наветы, анонимки, ни одна инстанция, включая суд, не рассматривает, — как можно спокойнее и четче сказал Алексей. — А чтобы подобное утверждать, надо самому редакционного спирта попробовать. Кстати, насколько знаю, он и на узле связи имеется. Правда, сильно сомневаюсь, что этот почитаемый в народе и армии напиток всегда рационально используется.

Такой словесный бумеранг, похоже, несколько охладил пыл хозяина комнаты, он даже попытался изобразить на лице улыбку.

— Ладно, что мы как бабы базарные… Проходи к столу, посидим, поговорим по-мужски. Ты, как я понял, Любку Синицыну застолбил?

Такой развязный тон не понравился Разумкову, и он сразу возразил:

— Не Любка, а Люба. Да, она нравится мне, поддерживаем дружеские отношения.

— Так ты, оказывается, не только газетчик, но и дипломат! — с наигранным весельем воскликнул Серов. — Ишь как изящно выражаешься. Дружескими отношениями называешь обычный блуд, порочные связи женатого мужчины с девушкой.

При этих словах Леша ощутил прилив крови к лицу, участившееся сердцебиение. Он едва сдержался, чтобы со всего размаха не припечатать кулаком эту самодовольную рожу.

— Жаль, что сейчас нет дуелей, — прошипел Разумков, из последних сил пытаясь совладать с собой.

— А может, к счастью? А то продырявил бы тебе башку на раз-два. А теперь вали отсюда, писака!

Алексей пренебрежительно, как на что-то мелкое, противное, посмотрел на Серова и направился к выходу. Прежде чем открыть дверь, не оборачиваясь, со стальными нотками в голосе предупредил:

— Не оставишь Любу в покое — сильно пожалеешь!

После того разговора Серов сухо посоветовал Синицыной перевестись на армейский узел связи в Кабул. Мол, в случае ее согласия лично походатайствует перед начальством, даст положительную характеристику. Чем вызвано такое предложение, не объяснил, но нетрудно догадаться: уверенных в себе, умеющих за свою честь постоять, он на дух не переносит. Но Люба и тут проявила характер, еще и сыронизировала, заявив, что душой прикипела не только к славному прошлому дивизии, но и ее настоящему, в котором ее все устраивает. А от добра — добра не ищут, как гласит народная пословица.

А может, согласиться перевестись в штаб армии, там, если верить ЗАСу, и должностной оклад повыше. А как же Леша? Они тогда не смогут видеться так часто, как сейчас.

Люба наотрез отвергла вариант с переездом, попутно, не без удовольствия отметив, что к Разумкову и впрямь неравнодушна. Незаметно он стал близким человеком, с которым чувствуешь себя легко, спокойно, будто они двадцать лет знакомы. Кажется, и ему она интересна, но что с того, если Леша женат. Это у афганцев может быть до четырех жен, ислам допускает многоженство. Хотя как-то обсудили деликатную тему с девчонками: вначале посмеялись, а когда уже всерьез заговорили, то с недоумением и легким негодованием отвергли такое узаконенное сожительство. Будь они мусульманками, все равно не согласились бы с кем-то еще делить своего благоверного. И это протестовал не женский эгоизм, а естественное, природой данное желание любить и быть любимой в единственном числе.

Полуторамесячный отпуск пролетел быстрокрылой птицей. А как хотелось продлить его хотя бы на несколько беззаботных дней, чтобы сполна насладиться ласковым морем, незабываемым общением с женой и маленькой дочуркой. На полторы недели они съездили на Смоленщину, в Богодаровку, к Лешиным родителям, которые их внезапному появлению вместе с внучкой-непоседой до слез обрадовались. Но и там, где навсегда осталось его детство, время промчалось экспрессом. И вот теперь от одной мысли, что завтра самолетом «Аэрофлота» он улетит в обратном направлении, из Симферополя в Ташкент, а оттуда уже военным бортом в Афган, на душе кошки скребли. Ничего не поделаешь, все когда-то заканчивается — и отпуск тоже.

Расставание в аэропорту получилось грустным. Надя, обняв его, расплакалась, по примеру мамы пыталась пустить слезу и Верочка, уяснившая только одно — папа снова от них уезжает куда-то далеко и не знает, когда вернется. Сказал, что надо дождаться нового лета. Но вначале он встретится с афганским зайчиком Степашкой, родным братиком телевизионного, из любимой передачи «Спокойной ночи, малыши», и возьмет приготовленный для нее подарок. Что именно — пока секрет. Поэтому Вера с нетерпением будет ждать возвращения папы. Только почему мама плачет? Может, из-за того, что ей, взрослой, не полагается подарок от Степашки? Вот папа поцеловал маму, сказал на ушко какое-то волшебное слово, и она улыбнулась. «Хорошие у меня родители, самые лучшие на свете, добрые, заботливые, любящие. Наверно, не все такие», — мелькнуло в детской головке и улетучилось сразу, едва только папка наклонился к ней и чмокнул в щечку.

— Верунчик, мне пора на посадку. Веди себя хорошо, во всем слушай маму и бабушку. До встречи, родная!

Обняв напоследок здоровой рукой дочку и жену, Алексей с чемоданом и сумкой, накинутой через плечо, направился к стойке регистрации пассажиров.

…От Ташкента до Кабула полтора часа полета. Где-то на середине этого временного отрезка военно-транспортный Ан-24 начал набирать высоту. Разумков и другие пассажиры это сразу ощутили — стало труднее дышать, потому без всяких объявлений поняли, что самолет пересек советско-афганскую государственную границу, проходившую по руслу реки Амударьи. Такое воздушное маневрирование вменялось в обязанность всем экипажам гражданских и военных бортов, после того как у моджахедов появились американские переносные зенитно-ракетные комплексы «Стингер», представлявшие реальную угрозу.

Переход авиалайнера в другой высотный коридор вывел Разумкова из задумчивости, в которую погрузился под размеренный шум турбовинтовых двигателей. Странные, противоречивые чувства одолевали Алексея, возвращавшегося на войну. После расставания с семьей в Симферопольском аэропорту в душу вселилась щемящая тоска и беспокойство. Как хорошо и во всех смыслах тепло им было втроем на море! Порой казалось, что этот поистине райский уголок, щедро наделенный природной красотой, уникальным климатом и воздухом, насыщенным морскими ионами, фитонцидами хвойных растений и тонкими запахами степного разнотравья, создан только для них, счастливых и влюбленных. Безмятежное отпускное блаженство, верилось, будет бесконечным, как и ощущение семейного счастья.

После пересечения границы мысли Алексея переключились на Любу. Надеялся, что откровенный разговор с начальником узла связи возымел действие и он оставил девчонку в покое. Интересно, как она, выросшая в Ленинграде, перенесла экстремальную летнюю жару, когда даже земля превращается в камень?

Посадка в Кабульском аэропорту прошла штатно, без происшествий. От дежурного диспетчера Разумков узнал, что ему повезло: уже через час на Баграм с грузом вылетает военно-транспортный вертолет Ми-8. Договориться с командиром, тоже младшим офицером, не составило труда. Тот лишь спросил:

— Из отпуска? Как там, в Союзе, жизнь, перестройка идет?

(Ни молодой вертолетчик, ни кто-либо еще тогда даже подумать не мог, что начатые по инициативе Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева кардинальные перемены через несколько лет приведут огромную многонациональную страну к краху и исчезновению с политической карты мира. — Прим. авт.).

Около 16 часов Разумков переступил облупившийся, требовавший ремонта порог редакции. Его ожидавшемуся появлению обрадовались коллеги по перу, с которыми после полуторамесячной разлуки Леша обнялся, как с родными. Поход на ужин в столовку, естественно, отменялся.

С Любой они встретились в тот же вечер. Алексей, мысленно представлявший, как это случится, сам в волнении и нарушил протокол, не сумев сдержаться, — галантное дружеское объятие закрепил поцелуем в губы. Затем попросил закрыть глаза.

Достав из коробочки подарок, надел на тонкую девичью шею серебряную цепочку с милым ангелочком.

— Пусть будет твоим талисманом!

Увидев в зеркало украшение, Люба в порыве радости благодарно расцеловала Лешу. Малиновая сладость обворожительных тонких губ опьянила, вызвала учащенное дыхание и прилив нежности. Он бережно, как что-то драгоценное, обнял девушку и прижал к себе. И в тот миг мелькнула нехорошая, дискредитировавшая его, мысль, что еще позавчера, прощаясь, он так же страстно целовал свою жену Надю…

Умом понимая, что поступает неправильно, грешно, ничего поделать с нахлынувшими чувствами не мог. Наверное, сама природа так устроила, что теряется, ослабевает мужчина перед силой женского обаяния и притяжения. Так в чем же его вина? Разве только в том, что позволил себе очароваться сразу двумя женщинами, ставшими одинаково дорогими и близкими. Но возможно ли двух-любовье, когда даже слова такого нет в русском языке?

В окружной газете в период объявленной в стране гласности и демократии, постепенно коснувшейся и армии, работалось намного интереснее: ежемесячно командировки по всей республике, совсем другой масштаб творчества и ответственности, чем в маленькой дивизионке. Газету Рогачевской дивизии, его первое место службы, по-прежнему редактировал перехаживавший в звании майора Буков, а вот Русинского после отказа ехать в Афганистан исключили из партии и уволили из армии по дискредитирующим обстоятельствам, хорошо хоть с небольшой пенсией за выслугу лет. Случайно возле парка Челюскинцев Леша как-то встретил его, небритого, плохо одетого, похоже, подшофе, и прошел мимо, сделав вид, что они незнакомы.

Афганистан научил немного разбираться в людях. Теперь Разумков уже не был столь наивен, чтобы перед каждым встречным беспечно распахивать душу. Поэтому, прежде чем с кем-то сблизиться, он предусмотрительно выставлял незримые посты, дозоры, а то запросто можно нарваться на хамство, подлость или скверный характер. Такие фильтры, как и проверка временем, отнюдь не лишние, о чем и народная поговорка бытует — чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть.

Журналисту сложнее: у него есть всего два-три командировочных дня, чтобы понять, кто перед ним, настоящая личность или только жалкое подобие ее, тщательно скрывающее свои врожденные и приобретенные недостатки, пороки. Бывают люди-хамелеоны, прирожденные артисты, раскусить которых удается далеко не всегда и отнюдь не всем. Тут особая наблюдательность, тонкий душевный камертон и, конечно же, Его Величество житейский опыт требуются. Как, к примеру, у полковника Холодкова, которого на мякине не проведешь, его за глаза называют в редакции Уссурийским Тигром. Леша поначалу не мог понять, почему к нему приклеилось это необычное сдвоенное прозвище, пока в курилке не узнал, что их шеф, оказывается, с лейтенанта до полковника прослужил на Дальнем Востоке, во втором по величине городе Приморского края — Уссурийске. Там, наверное, и уволился бы в запас, если бы не случилась горбачевская перестройка, вдохнувшая свежий ветер перемен в работу армейского начальства, вынужденного вспомнить о существовании социальной справедливости и необходимости ротации офицерских кадров.

Приняв газету Белорусского военного округа в нелучшей, мягко говоря, кондиции, Виталий Михайлович сумел за короткое время сделать ее авторитетной в войсках. Он неустанно требовал от военных журналистов писать правдиво, по совести, смело вскрывать недостатки в войсках, без оглядки на командиров и начальников, в каком бы звании и должности те ни находились. Стало правилом, что почти в каждом номере был свой гвоздь — проблемная, чаще всего критическая статья, которую отправляли на реагирование в самые высокие армейские кабинеты. Когда оттуда порой приходила формальная отписка, Уссурийский Тигр готовил «ответку»: или сам брался за перо, или обращался лично к командующему округом с просьбой принять меры дисциплинарного характера к бюрократам в погонах, игнорирующим требования партии, а также указания генерального секретаря об искоренении недостатков и развитии гласности, демократии в стране, обществе и армии. Командующий себе не враг, вынужден был реагировать в духе времени, своей властью наказывая нерадивых. Попавшие как кур в ощип и на себе ощутившие силу печатного слова, полковники и генералы старались не ссориться, а дружить с газетой и ее главным редактором.

Правда, случались досадные проколы (а кто от них застрахован, разве что бездельник) и у акул пера. Но одно дело — в спешке перепутать чью-то фамилию, правильное наименование воинской части или название документа, и совсем другое — погореть на откровенной подтасовке фактов или плагиате, как это случилось с начальником отдела партийной жизни подполковником Топорковым.

То ли в погоне за гонораром, то ли из-за элементарной лени самому написать двести очерковых строк про счастливую семью он не придумал ничего лучшего, как поменять заголовок материала, переставить местами пару абзацев и выдать чужой труд за свой. Не сразу, а спустя некоторое время шило из мешка вылезло: внимательная читательница, жена прапорщика, оказавшаяся подписчицей военной газеты и модного московского женского журнала, прочитала оба текста и удивилась их сильной похожести. Недолго думая, вложила обе публикации в конверт и с саркастической припиской отправила редактору. Полковник Холодков, едва прочитав, начал метать гром и молнии в присутствии интеллигентной Лидии Сергеевны, передавшей письмо, а затем на общем партийном собрании, где плагиатору единогласно вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку. До пенсии Топоркову оставалось пару лет, поэтому в редакции он их дослужил, но уже рядовым сотрудником.

У редактора, если он не занят, было правило лично напутствовать отправлявшегося в командировку журналиста, заодно уточнить редакционное задание, а то и подсказать, как лучше его выполнить. Таким образом Виталий Михайлович знал, кто над чем работает, кому какая тема легче дается.

Разбираться с жалобами, поступавшими в редакцию чаще всего от женщин, обычно ездил начальник отдела писем, иногда другие, но, как правило, опытные журналисты. А тут запарка получилась с окружной партконференцией, на освещение которой бросили полредакции, и пришлось отправить в отдаленный гарнизон Заслоново самого молодого офицера редакции старшего лейтенанта Разумкова. Вручая ему письмо, подписанное членами женсовета части, редактор газеты коротко напутствовал:

— Похоже на кляузу, но надо разобраться на месте. Правда ли существует этот гарнизонный Казанова, или, как тут написано, бабник и ловелас в погонах, разрушающий нравственные устои и семьи. Он, к слову, ваш ровесник, тоже старший лейтенант по фамилии… — полковник Холодков перевел взгляд на письмо, — Мишустин. Написать как есть, ничего не утаивая и не приукрашивая. Задача понятна?

Уставное, выпестованное в войсках и там уместное «Так точно!» по инерции едва не сорвалось с Лешиных уст, но он вовремя вспомнил, что этот бездумный, как у робота, ответ в творческом коллективе не прижился, как и на газетных полосах тоже. Редактор собственной рукой нещадно вычеркивал не только данный военный штамп, но и различные команды, кочевавшие из материала в материал вроде: «Стой, кто идет!», «Шагом марш!», «Равнение направо (налево)!». Как красная тряпка тореадора нервировала быка, так шефа выводили из равновесия канцеляризмы: «вменить в обязанность», «принять к исполнению», «вследствие отсутствия», «по истечении срока доложить», «указать на недопустимость», «ограничиться рядом перечисленных мер»…

— Вас, коллега, впору привлекать за соучастие в преступлении! — бывало, с плохо скрытой иронией делал замечание главный. И прокурорским тоном спрашивал: — Зачем вы убиваете живое слово, ведь оно так же драгоценно, как кровь для организма. Или забыли, что газета — не устав и не нормативный документ, а деликатес для читательской души? Но им не может быть засушенная вобла! Уж поверьте мне — рыбаку-дальневосточнику.

Получив напутственные указания, Разумков отправился на автовокзал. Через два часа он уже созерцал живописные окрестности по пути в Лепель, откуда до Заслоново рукой подать — всего двадцать минут на пригородной электричке. Журналистика еще и тем нравилась Алексею, что позволяла путешествовать, открывать для себя новые интересные места. Взять даже этот «таежный угол» Заслоново, до Второй мировой войны называвшийся просто: «Разъезд 116-й километр» — именно такое расстояние по железной дороге до Орши. Рядом с ним в далеком 1935-м заложили военный городок. Необходимость развертывания здесь воинской части диктовалась близостью тогдашней советско-польской границы. Сам городок и станцию переименовали в честь командира партизанской бригады Константина Заслонова уже после победы над Германией, хотя многие местные жители еще долго по привычке называли их по-старому — 11б-м разъездом.

Местный Казанова старший лейтенант Мишустин оказался реальным, а не вымышленным персонажем. Едва услышав его фамилию, командир части скривился, будто сразу съел целый лимон.

— Буду благодарен, если фельетон про него напишите. Может, хоть с помощью прессы получится от этого горе-офицера избавиться, — вздохнув, сказал подполковник Честнов.

— А чем он так всем насолил?

В кабинете наступила небольшая пауза: командир собирался с мыслями.

— Как бы вам объяснить… Аморальный образ жизни ведет Мишустин. С женой развелся, правда, алименты на дочку платит, женсовет проверял. На службе запустил дела, но в части появляется. Формально вроде не за что наказывать, хотя выговорами увешан, как новогодняя елка игрушками, — подполковник вдруг осекся, видимо, раздумывая, стоит ли корреспонденту выкладывать всю правду-матку о залетах подчиненного, за которого он так или иначе в ответе.

Разумков мягко подтолкнул офицера к дальнейшим откровениям, дав понять, что о многом ему известно из письма в редакцию.

— Говорят, точнее, пишут, что он женщин любит без разбору. И некоторые даже отвечают взаимностью.

— Гм… Я тоже, может быть, их люблю, — встрепенулся командир части, изобразив на гладко выбритом лице подобие улыбки. — Но всему есть разумная мера. Ведь самое благородное дело запросто можно испохабить.

— Мы с вами говорим какими-то загадками, в целом и общем.

— Давайте я приглашу председателя женсовета, жену лучшего командира роты Ольгу Ивановну Крылову, она вам любопытную конкретику поведает.

— Я с ней, как с одним из авторов письма, обязательно встречусь, только позже. А пока хотелось бы увидеть нашего антигероя.

Командир части снял трубку телефона и отдал распоряжение дежурному: срочно разыскать живого или мертвого, пьяного или трезвого старшего лейтенанта Мишустина и обеспечить его прибытие в кабинет.

Вскоре в дверь постучали и на пороге появился вылитый Ален Делон в офицерских погонах: высокий, стройный, с усами на миловидном лице. Выверенным движением приложил правую руку к виску и доложил:

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Мишустин прибыл по вашему приказанию!

— Я вас оставлю, а вы побеседуйте тет-а-тет, — предложил командир и вышел.

— Чем заслужил внимание военной прессы к своей скромной персоне? — с показной иронией спросил Мишустин.

Разумков не стал упражняться в острословии и сразу перешел к делу, показав на лежавшее перед ним письмо.

— Можно ознакомиться?

Быстро прочитав его, Мишустин, видимо, не ожидавший столь подробного описания своих гарнизонных похождений, ухмыльнулся, недовольно заметив:

— Надо же, целое досье собрали, как на какого-то особо опасного преступника.

Не став ничего ни опровергать, ни подтверждать, неожиданно перевел разговор в другую плоскость.

— Не хочу служить, не мое это, так и напиши в газете. Может, быстрее уволят на гражданку, где с дипломом инженера, думаю, не пропаду.

Помолчав, словно решая для себя, стоит ли дальше продолжать беседу с корреспондентом, все же добавил, глядя Алексею прямо в глаза:

— А кого любить, с кем встречаться, жить — это, извини, не командирское, не женсовета и не газеты, а исключительно мое личное дело.

— Какая же это любовь, если меняешь женщин как перчатки?

— А ты, брат, точно знаешь, что такое любовь? И существует ли она? Немецкий психоаналитик и философ Фромм, например, утверждает, что нет, и называет это дитя свободы фикцией, абстракцией. Для него реально как раз физическое проявление интереса, заботы к объекту повышенного внимания, полученное в качестве награды наслаждение, как духовно-эмоциональное, так и телесное. Многие отечественные ученые умы также опровергают распространенное мнение, что влюбленные могут быть счастливы только в браке. Ведь никому не запрещено устанавливать близкие эмоциональные связи с людьми, которые привлекательны, нравятся, независимо от их места работы, профессии, семейного положения.

«Да, такого с кондачка не возьмешь», — машинально отметил Алексей.

Так знает ли он, старший лейтенант Разумков, что такое любовь? До командировки в Заслоново у него подобный вопрос не возникал. А теперь невольно задумался, как и о том, что он, человек совсем посторонний, всего на двое суток приехавший из далекого Минска, вряд ли основательно разберется в местной Санта-Барбаре. Слишком уж тонкая это материя — отношения между мужчиной и женщиной, которые зачастую рациональным умом не понять, а тем более не прочувствовать чужому человеку.

Вспомнились слова редактора, не раз звучавшие на планерках: «Прежде чем кого-то в чем-то поучать, критиковать, поставьте себя на место героя будущей публикации. И вы на многое взглянете по-другому».

Алексей последовал совету и мысленно представил, что это не он, а к нему приехал корреспондент по фамилии Мишустин. И, как судья для вынесения обвинительного или оправдательного приговора, ради установления истины задает самые неудобные вопросы. А начинает с главного: «Почему вы, женатый мужчина, поддерживаете не красящие офицера близкие отношения с другой женщиной?»

Вот как тут ужом извернешься, ответишь дипломатично, чтобы и овцы, то бишь общественная нравственность, остались в целости, и волки, сам он, были сыты и довольны? Ироническая недосказанность, полуправда не пройдет, ведь тут каждое твое слово, как, впрочем, и ответное, равносильно выстрелу снайпера.

Тогда и понял Алексей, что редакционное задание на грани провала. Не по Сеньке оказалась шапка. Неудивительно, что и откровенного разговора не получилось. Они с Мишустиным ровесники, авторитетом, личным примером или житейским опытом того не проймешь. Сюда бы некстати захворавшего Николая Степановича, начальника редакционного отдела писем, он бы, как орех, раскусил этого щеголеватого начитанного старлея, внешне действительно немного похожего на известного французского актера. Степаныч — зубр в распутывании самых запутанных морально-любовно-бытовых историй, семейных разборок, что неоднократно доказывал.

До сих пор в памяти у всех его убойный материал на всю полосу с говорящим заголовком: «Изменил жене сегодня. А завтра Родине?». Публикация имела небывалый резонанс. Сам командующий округом позвонил редактору и поблагодарил за поднятую проблему, о которой не принято говорить, а потом еще на коллегии с участием второго секретаря ЦК партии зачитал два или три абзаца. В большом зале хорошая аккустика, поэтому каждое слово звучало будто приговор. Ему столь талантливо и убедительно никогда не написать. А раз так, то и пытаться не нужно. Уссурийский Тигр на итоговой летучке, конечно, изрядно покуражится, в назидание остальным назовет это ранней творческой импотенцией. И непременно по-холодковски строго спросит, как к стенке припечатает: «Зачем ездил, служебное время и скромные редакционные командировочные транжирил?»

И ответом опять будет его постыдное молчание.

Разговор с преседателем женсовета не спас ситуацию, а лишь добавил душевных сомнений: в обличительных словах Алексей уловил нотки женской ревности симпатичной Ольги Ивановны Крыловой.

Вернувшись из командировки, Разумков сразу пошел с повинной к редактору. Тот внимательно выслушал его сбивчивый рассказ и… велел пока ничего не писать, мудро заметив:

— Primum поп посеге: прежде всего — не навреди. Этот старейший принцип медицинской этики важен и в журналистике.

В качестве «компенсации» полковник Холодков предложил завтра с утра отправиться на батальонное тактическое учение с боевой стрельбой. Это была его привычная стихия, и на радости, что удалось так легко отделаться от пустой командировки на 116-й разъезд в Заслоново, Леша выпалил непопулярное в стенах редакции уставное «Есть!».

Колеса поезда равномерно отстукивали оставшуюся сотню километров до Ленинграда, а Леша, как ни заставлял себя, так толком и не уснул. Едва вздремнув, пробуждался — то ли от резких покачиваний вагона, то ли от мыслей, табуном роившихся в голове в предчувствии скорой встречи с Любой. Кажется, не девять месяцев, а целая вечность прошла после их прощальной ночи в Баграме. Да, они переписывались все это время, пытаясь высказать, передать через бумагу и расстояние свои чувства и симпатии друг к другу. Люба прислала несколько фотографий, сделанных на фоне суровых афганских гор. На них, чуть распрямив в улыбке уголки красивых губ, с развевающимися на ветру светлыми кудряшками, она вопросительно смотрит большими серо-зелеными глазами в объектив, будто спрашивая: «Ну как я тебе такая, нравлюсь?» Леша заметил, что теперь чаще обычного стал выдвигать верхний ящик рабочего стола, чтобы их взгляды на мгновение вновь встретились, навеяв приятные воспоминания. Но виртуальные, заочные сеансы связи не сравнить с личными контактами, когда глаза в глаза, перед собой видишь любимого человека и слышишь его дыхание, по взгляду, мимике лица, тембру голоса улавливаешь настроение, чувствуешь, насколько он тебе дорог и близок. Не случайно великий Антуан де Сент-Экзюпери именно живое человеческое общение, а не виртуальное, называл настоящей роскошью.

На старейший Витебский вокзал России, когда-то называвшийся Царскосельским, поезд прибыл утром точно по расписанию. Стройную фигурку Любы, в голубеньком платьице мелькнувшую в толпе встречавших, Леша увидел в окно, и его сердце встрепенулось в волнении. Спустя несколько минут они заключили друг друга в объятия, на мгновение позабыв обо всем и обо всех на свете.

— Как ты и просил, я забронировала номер в гостинице, хотя можно было бы сэкономить деньги и остановиться у нас. О твоем приезде сказала маме с папой, они ответили, что гостям всегда рады, — прощебетала Люба.

Поначалу Леша хотел познакомиться с родителями, ближе узнать их, но уже перед самым отъездом засомневался, стоит ли это делать. Да и как он, женатый мужчина, представится хлебосольным хозяевам — ухажером-ловеласом, любовником дочери?

— А ночью у вас в самом деле светло как днем? — спросил Алексей, переводя разговор в другую плоскость.

— Почти. Сегодня сам увидишь, если не уснешь. Но сомкнуть глаз я тебе точно не дам! — игриво пообещала Люба, находившаяся в радостном возбуждении. — И потом, должна же я выполнить просьбу нашего общего знакомого Александра Розенбаума показать тебе Ленинград. В белые ночи, когда солнце светит 19 часов, а после заката ненадолго и лишь на самую малость опускается за горизонт, он особенно прекрасен! После полуночи город до неузнаваемости преображается, его окутывает светло-розовый сумрак, из-за чего серые каменные здания кажутся цветными и, словно в сказке, оживают. Возникает ощущение, что происходит смещение пространства и времени. Впрочем, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Быстро заселившись в гостиницу, Леша с Любой отправились на завтрак. Впереди у них был самый длинный день в году и самая романтичная белая ночь в одном из красивейших европейских городов, построенном на островах и болотах царем-реформатором Петром I.

В Питере Разумков был впервые. После Минска, по-своему привлекательного, но, увы, небогатого на шедевры всемирной архитектуры и зодчества, исторические здания и великолепные памятники старины, Ленинград казался эталоном градостроительства, роскошным музеем под открытым небом, в котором нужно жить, чтобы по-настоящему узнать и ощутить его дыхание, ритм, запахи. Двух выходных дней совершенно недостаточно для этого.

Алексей и Люба растворились в нескончаемом людском потоке на шумном Невском проспекте, растянувшемся на четыре с лишним километра от Дворцовой площади до Александро-Невской лавры. Кстати, в честь нее, а не реки, как думают многие, и назван главный проспект Петербурга.

Люба, влюбленная в свой город, почти как профессиональный экскурсовод знала его историю и основные достопримечательности, о которых с удовольствием рассказывала Леше.

— Первое в России уличное освещение появилось именно на Невском, еще при Петре в 1723 году здесь установили масляные фонари, а позже, в конце XIX века, их заменило электрическое освещение. Общественный транспорт тоже здесь возник осенним днем 1907 года, когда с Невского, вызывая небывалый интерес и восторг у прохожих, отправился в свой первый маршрут трамвай, а затем и автобус.

Что ни дом на Невском — то памятник истории и образец архитектуры великих зодчих своего времени: Росси, Растрелли, Трезини и других. Созерцать их гениальные творения — наслаждение для глаз.

Чуть подустав, они заглянули в «Литературное кафе», куда выпить чашечку ароматного кофе заходили ныне всемирно известные Пушкин, Достоевский, Лермонтов.

— Когда прославишься на творческом поприще, глядишь, и твое имя увековечат для потомков скромной табличкой: «Здесь был Алексей Разумков с подругой», — не сдержавшись, прыснула со смеху от собственной шутки Люба.

«А ее ничуть не изменил Афган, все такая же веселая, остроумная говорунья, с которой легко, просто и интересно», — подумал Леша, улыбнувшись в ответ.

Чтобы увидеть город с воды, Люба предложила совершить прогулку на катере. Им повезло: уже через полчаса от причала Невы отправлялся небольшой кораблик в сторону Финского залива. С верхней палубы открывался фантастический вид на исторический центр с величественным Зимним дворцом, Академией художеств, Адмиралтейством, Исаакиевским собором, справа по ходу возник легендарный крейсер-музей «Аврора» на вечной стоянке, Петропавловская крепость, день основания которой, 27 мая 1703 года, считается днем рождения Санкт-Петербурга.

Лешин ФЭД, едва не проданный за бесценок на афганском базаре, в знак благодарности исправно запечатлевал на черно-белую пленку галерею красочных мгновений. Удачным кадрам как нельзя лучше способствовала погода, не пожалевшая солнечного света и тепла. Легкий встречный ветерок, как умелый массажист, расслаблял мышцы и кожу лица, делая нахождение на палубе особо приятным. Дышалось неимоверно легко, свободно, хотелось бесконечно впитывать всеми порами этот головокружительный бриз. Притихшая, доверчиво прильнувшая к его груди Люба испытывала такое же благостное настроение, когда весь окружающий мир кажется безобидным ребенком, которого хочется обнять, приголубить. Наверное, это и есть счастье, негромкое, скромное, оно живет не в сказочных замках и мечтах, а в таких вот запоминающихся моментах, когда тебе так хорошо, что торжествующая душа, не знающая куда деться от восторга, готова вознестись к небу.

Катер ускорил ход, удаляясь от города, и вскоре перед ними открылась водная гладь Финского залива. Здесь, на бескрайних просторах, по-хозяйски разгулялся ничем не сдерживаемый ветер. Он и темно-свинцовых туч, бесцеремонно закрывших солнце, невесть откуда нагнал. Алексей сильно удивился столь резким переменам погоды, а Люба, коренная ленинградка, к таким сюрпризам была готова, предусмотрительно захватив зонтик. Правда, при сильных порывах ветра, да еще когда полило как из ведра, он оказался малопригодным.

— Давай вниз! — скомандовал Алексей, и вместе с другими участниками экскурсии они ринулись в пассажирский салон.

Увидев, что платье Любы слегка промокло, Разумков, как и подобает джентльмену, накинул свой пиджак на ее чуть озябшие плечи, за что удостоился благодарности в виде улыбки. Но не столько от нее, сколько от случайного прикосновения к молодому женскому телу пробудилось мужское желание.

Всю обратную дорогу они провели внизу, под крышей, несмотря на то, что погода вновь поменялась, а из-за туч выглянуло солнце. Щедро посылая чуть раскосые лучи на землю, оно словно извинялось перед людьми за свое временное отсутствие и причиненные в связи с этим неудобства.

После сытного обеда в кафе прогулялись по живописной набережной, одним из украшений которой были мосты. Оказывается, их около восьми сотен: вдвое больше, чем в итальянской Венеции, с которой нередко сравнивают город на Неве.

— Леша, а хочешь увидеть, как разводят мосты?

— Конечно.

— Тогда придем сюда ближе к полуночи. Незабываемое зрелище гарантировано, а в первый раз это еще и очень романтично.

Люба точно предсказала: Алексея весьма впечатлило, когда в ночных полу-сумерках исполинские «крылья» Троицкого моста (а от него отличный вид на Стрелку Васильевского острова и семь других переправ) зашевелились и стали медленно подниматься, будто большие диковинные птицы со светящимся опереньем. «Вау!» — вырвалось восторженное у стоявших рядом приезжих девчушек. Оказывается, как мало нужно для счастья, которое действительно живет в моментах: надо лишь в полночь прийти на набережную Невы, и желательно не одному, а с близкими друзьями или любимым человеком.

После полуночи, когда мосты открыли водную гавань Невы для прохода грузовых барж, с неба, как диверсант, опустился плотный сизо-серый занавес-туман, вмиг пленив засыпавший город, размыв его границы, смазав очертания домов, парков, погрузив все вокруг в полумрак и полусвет. Алексей и Люба, очарованные волшебством белой ночи, неспешно бродили по тихим питерским улочкам и старым таинственным дворикам-колодцам, наслаждаясь уединенным общением.

Перед рассветом они оказались в месте, известном всем городским женихам и невестам, куда обычно приезжают свадебные кортежи, — у Поцелуевого автодорожного моста через Мойку. Такое необычное название он получил еще в XVIII веке. Сохранились предания, что в старину на Поцелуевом мосту назначали свидания влюбленные, по каким-то причинам вынужденные скрывать свои чувства. Современные же легенды гласят: если поцеловаться здесь, то семейную пару непременно ждет счастье. А так как мост металлический, неразводной, то и брак будет крепкий, неразлучный.

Правда, не все петербуржцы-ленинградцы верят в красивые мифы, а историки-краеведы и вовсе их опровергают, ссылаясь на архивные документы, указывающие на то, что неподалеку при царе-батюшке находилось питейное заведение «Поцелуй» купца Поцелуева, отсюда и пошло название моста. Но ни Люба, ни тем более Алексей ничего не знали об этом и в поддержку романтической традиции, как полагается влюбленным, скрепили свое пребывание на мосту долгим поцелуем.

Выходные пронеслись незаметно, а в понедельник вечерним поездом Алексей уезжал в Минск. Люба пригласила его домой, на обед, сказав, что, кроме согласия, ничего другого не примет, иначе сильно обидится. И в качестве козырного аргумента сообщила:

— Мы будем одни: отец с самого утра на службе, мама на работе. Посмотришь, как я живу.

В полдень такси доставило Алексея по нужному адресу — к современной кирпичной девятиэтажке, расположенной в получасе езды от исторического центра.

— Привет, проходи! — радостно встретила его одетая в маечку и шорты Люба, чмокнув в щечку.

— С кухни доносится убийственный запах домашних пирогов.

— Нюх у вас отменный, товарищ старший лейтенант, и все же уточню: в духовке томится штрудель — мое произведение. А на первое мамин борщ с наваристой курочкой, помню, ты скучал по нему в Афгане.

Прежде чем они сели за обеденный стол, Люба показала Леше квартиру, состоявшую из просторной прихожей со встроенным шкафом-купе и зеркалом на всю стену, а также трех комнат с паркетными полами, обставленных добротной мебелью с дизайнерским вкусом.

— А здесь моя тихая обитель, — Люба пропустила гостя вперед, чтобы он рассмотрел ее гордость — роскошную волнообразную кровать фиолетового цвета с расширенным мягким изголовьем и вмонтированным в него зеркальным панно, визуально расширявшим пространство и добавлявшим в комнате света. Над кроватью возвышался прикрепленный к стенке оригинальный светильник в виде полной луны, поверхность которой состояла из натурального камня, а обрамление было сделано из латуни.

У полуоткрытого окна стоял симпатичный круглый столик с утонченными ножками и большой хрустальной вазой с желтыми розами, а в углу скучало деревянное кресло-качалка. Великолепно и гармонично смотрелись тканевые обои под замшу и декоративная штукатурка, неплохо вписался в интерьер и стильный светлый комод, на котором взгляд привлекали пейзажные рисунки и несколько личных фотографий в витиеватых рамках. В одной из них Леша узнал себя, но никак не отреагировал, а лишь скаламбурил, поделившись общим впечатлением:

— Уютное Синичкино гнездышко.

— Я рада, что тебе оно понравилось, — мило улыбнулась Люба и на правах хозяйки пригласила гостя на кухню, как оказалось, удачно совмещенную с гостиной.

— Убрать стену мамина идея, которую долго «тормозил» папа, он у нас еще тот консерватор. Как, наверное, и большинство мужчин в погонах.

— Любаша, если ты и меня к ретроградам относишь, то зря. Я человек, как ты знаешь, творческий, приветствую все новое, лишь бы оно действительно было лучше старого.

— Ладно, человек творческий, небось уже проголодался. Садись за стол, будем пробовать борщ. На второе котлеты с рисом, потом отведаем моего штруделя к чаю.

Леша пытался протестовать против котлет, мол, перебор, но когда до них дошла очередь, понял, что был неправ: те просто таяли во рту. Вкусным оказался и штрудель.

— Обычно у него яблочная начинка. А я решила поэксперементировать и приготовила с молочно-кремовой: читала, что именно такой штрудель впервые появился в Австро-Венгрии почти триста лет назад. И настолько понравился местным хозяйкам, что со временем стал традиционной выпечкой во многих семьях.

— Я тоже в восторге от господина штруделя, да еще в твоем исполнении, — улыбнувшись, сделал комплимент Леша, распробовав многослойный десерт.

До отправления поезда оставалось несколько часов, и они оба это знали, ощущая скоротечный бег драгоценного времени.

— Помнишь Костю, моего соседа по комнате, которого не дождалась жена? Он уже в Союзе, из Новосибирска прислал приглашение на свадьбу.

— Кто же его новая избранница?

— Ты ее должна знать. Валя, продавщица из военторговского магазина, светленькая такая.

— Помню, добрая, отзывчивая девушка. Косте твоему повезло, да и ей, думаю, тоже.

Люба произнесла это с радостью и вместе с тем с нотками затаенной грустинки в голосе. В комнате установилась неловкая тишина, будто у них закончился словесный запас. Но пополнять его и не требовалось, многое уже сказано. Пришла очередь чувств.

Алексея будто кто-то подтолкнул в спину, вселив уверенность, с которой он и сделал решительный шаг к Любе, заключив ее в крепкие объятия. Она, кажется, только и ждала этого: наполненное страстью молодое тело сразу же откликнулось на нежные прикосновения знакомых рук, поддалось, обмякло, дыхание сбилось и участилось, а маленькое сердечко неистово пульсировало, словно хотело вырваться из груди. Их губы тотчас слились в жадном поцелуе, и начался отсчет другого, неземного времени блаженства, в котором растворились и исчезли все окружавшие их предметы и границы, уступив место сладкой истоме, свободе райского наслаждения друг другом. Казалось, эти минуты заключили сделку с вечностью, но нет, едва пик наваждения миновал, небесные ангелы вернули влюбленную пару с небес на грешную землю, чему была свидетелем симпатичная луна-светильник у изголовья кровати. Люба и Леша вновь стали обычными людьми.

— Который час? Я совершенно потерял счет времени…

Из-за не полностью прикрытых штор в комнату пробивался рассеянный уличный свет, негласно подтверждавший, что еще не вечер.

— Спасибо, любимый, — тихонько прошептали горячие Любины уста, прежде чем вновь встретились с его губами.

Они приехали на вокзал за час до отправления поезда. Все главные слова, казалось, уже произнесены, поэтому в ожидании скорого расставания с тихой грустью вспоминали, как, взявшись за руки, бродили по спящему городу вдвоем, любуясь набережной, разведенными мостами, наслаждаясь необыкновенной романтикой и сказочной красотой белой ночи. И даже малоприятный холодный душ, устроенный капризной питерской погодой во время прогулки на кораблике, воспринимался как увлекательное происшествие и благодать, подаренная небесами. Ничто и никто не смог испортить им три прекрасных июньских дня, проведенных вместе и пролетевших как одно мгновение. Для влюбленных это так мало и так много одновременно!

— Я твой должник, Люба. Так что жду в гости. С удовольствием покажу осенний Минск, в эту пору он особенный. Почему-то уверен, что ты в него влюбишься, как в меня.

— А как же жена?

Впервые в их общении неожиданно всплыла Надя. На мгновение Леше даже привиделась ее фигура, тенью мелькнувшая на перроне.

Алексей вздохнул и, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть Любу, выдавил из себя:

— Буду честен и не стану скрывать, что, может быть, тебе неприятно знать: я люблю жену. Не представляю своей жизни без нее. И без тебя. Вы мне обе очень дороги. Наверное, смешно и нелепо звучит, но, поверь, это правда. Если бы у нас был только военно-полевой роман, он бы там, в Афгане, и закончился. Но мы с тобой сейчас в Питере и, надеюсь, скоро встретимся в Минске, значит, наши чувства живы и никуда не делись.

По громкой связи объявили, что заканчивается посадка на поезд Ленинград — Минск.

— Я тебя тоже люблю, — прошептала Люба, не сводя с него серо-зеленых глаз. В них Леша увидел маленькие слезинки.

— Милая, не надо плакать, мы же лишь на время расстаемся, — он с нежностью обнял ее, поцеловал лицо, глаза, стараясь губами осушить слезы. Затем, улыбнувшись и закинув сумку на плечо, направился к своему вагону.

— До встречи в Минске! — громко повторил Алексей уже из тамбура, помахав напоследок рукой.

Вопреки прогнозам, весь сентябрь выдался на удивление теплым и солнечным, что для Беларуси скорее исключение, чем правило. Дни стояли погожие и тихие, температурный столбик уверенно держался возле двадцатиградусной отметки и не сильно опускался ночью, благодаря чему вода в реках и озерах оставалась приемлемой для купания даже в конце месяца. Листья деревьев еще сохраняли летний наряд, лишь кое-где природа, как талантливый художник, в зеленую палитру красок добавила немного золотисто-желтых оттенков, создав настоящий шедевр. Синоптики, климатологи, ученые объясняют погодные метаморфозы глобальным потеплением, которое в перспективе ничего хорошего человечеству не сулит, вместе с тем многие пожилые люди видят во всем знак свыше и воспринимают осенние сюрпризы как подарок небес. Это и впрямь волшебное время, когда, не замечая его стремительный бег, ты словно растворяешься в безграничном пространстве осени и, добровольно становясь ее очарованным пленником, начинаешь ценить и по-настоящему наслаждаться каждым мгновением жизни.

Следуя латинскому изречению Post laborem requies (после работы — отдых), Разумков по пути домой завернул на получасовую релаксацию в парк имени пролетарского писателя Максима Горького. К своему стыду, Алексей лишь недавно от нештатного автора-краеведа узнал, что первоначально парк назывался Губернаторским садом — в честь своего основателя, первого градоначальника Минска Захария Корнеева. А там, где памятник Горькому, присевшему отдохнуть на скамейке, когда-то стояло деревянное здание цирка, разбомбленное немцами уже на вторые сутки войны и восстановленное после победы. Многие минчане-старожилы помнят также красивый деревянный кинотеатр «Летний», работавший в парке с весны 1951-го и до начала семидесятых, пока не случился злосчастный пожар, дотла уничтоживший одну из столичных достопримечательностей.

Неспешно прогуливаясь по аллеям, слегка припорошенным золотом осени, Алексей думал о завтрашнем приезде Любы, о котором узнал из телеграммы. Место в гостинице он уже забронировал, на работе у главного отпросился, пообещав отработать отгул с двойным энтузиазмом.

«Сама погода зовет за город. Может, и впрямь рвануть на Вячу — искупаться, сделать шашлык, побродить по лесу? — этот вариант Алексею больше нравился, чем арендованная чужая дача, где, конечно, комфортнее, но вряд ли получится почувствовать себя свободно и расслабленно. — Значит, так тому и быть, едем в гости на природу».

За три месяца, что они не виделись, кажется, ничего не изменилось. Такая же теплая встреча, как в Ленинграде, только на перроне уже Минского вокзала. Красивая улыбка, святящиеся от радости Любины глаза, ее готовность восхищаться, преклоняться, любить.

— Ты солнечную погоду в честь меня заказал? — полушутя спросила она. — А у нас, представь, дожди, я зонтик уже по привычке взяла.

Его программу Синицына приняла с одной поправкой: купальник остался дома, да и особого желания погружаться в воду нет.

— Тогда взамен предлагаю совершить романтическую прогулку на лодке по озеру. Только, извини, разводных мостов, да и обычных на маршруте не предвидится.

Все складывалось как нельзя лучше. Они даже успели на полуденный рейсовый автобус, отправлявшийся от площади Калинина, и через сорок пять минут вместе с другими желающими отдохнуть за городом оказались на живописном озере. С приготовлением шашлыка тоже проблем не возникло: общественный мангал, будто их дожидавшийся, оказался не занят, и даже несколько слегка обгоревших березовых поленьев осталось от предыдущего любителя жареного мяса. Пока Люба нанизывала его на шампуры, Леша, добавив сухого хвороста, разжег огонь.

Он все же решил не упускать возможности и с удовольствием искупался. Кто его знает, сколько теплых деньков у осени осталось? Затем, устроившись поудобнее на пригорке, они быстро развернули скатерть-самобранку. К шашлыку, своим видом и особенно запахом пробуждавшему аппетит, Леша открыл бутылку молдавского сухого вина, но Люба его лишь пригубила.

— Не понравилось? — удивился Разумков.

Она, чуть замявшись, поправила воротник кофточки, потом плавно опустила руку к животу.

— Леша, мне нельзя. Уже три месяца я беременна.

Нет, на берегу не раздался гром среди ясного неба и молния зло не сверкнула, даже крупная рыба не потревожила водную гладь упругим хвостом — у озера вообще ничего не случилось. Но услышанное взволновало Алексея, мгновенно осознавшего, что поездка в Ленинград оказалась во всех смыслах результативной.

— Твои в курсе? — спросил после некоторого раздумья.

— Мама знает, а для папы это пока секрет. Но он скоро и сам догадается.

— Интересно, кто там у тебя — мальчик или девочка? — он скосил взгляд на ее живот.

— Леша, что мне делать? — спросила Люба, пристально посмотрев ему в глаза.

На несколько секунд наступило неловкое молчание.

— Рожай. Я буду всячески помогать.

— Твоя жена, мягко говоря, не обрадуется, узнав о ребенке на стороне.

— Опять ты Надю всуе вспоминаешь, только зачем? Чтобы больнее меня уколоть? — не выдержав, чуть повысил голос Алексей.

Она тоже не сдержалась, всплакнула, что вызвало у Разумкова растерянность и прилив жалости к ней одновременно.

«Называется, съездили на пикник, отдохнули», — подумалось и едва не вырвалось у него с горечью. Вслух же он четко произнес:

— Люба, ребенок наш с тобой, и никого больше эта тема не касается. Я его буду любить, помогать воспитывать, но втайне от своей семьи. Ты должна понимать, каким сильным ударом, настоящим потрясением станет для жены новость о его появлении на свет. И к каким тяжелым последствиям может привести.

— Может, тогда лучше сделать… Нет, что я говорю… Хочу родить, стать мамой. Это главное, а выйду я когда-нибудь замуж или нет, не столь важно.

С вечерними сумерками, мягко опускавшимися на город, автобус привез их на конечную станцию. Леша провел Любу в гостиницу, где они попили чаю с оставшимися бутербродами. Пытались общаться на отвлеченные темы, но разговор не клеился. Люба сказала, что немного устала, хочет принять душ и пораньше лечь спать. Договорились завтра встретиться и решить, как провести день.

Леша в двояком настроении поехал домой, к жене и дочке. В дороге почувствовал, что хочет их видеть, быть рядом с ними.