Эния

Иесод Иецира

Эра Сновидений

Далекая фиолетовая вспышка молнии высветила фигуру Детена на фоне черной пустоты ночного неба. Мощное, внушительное тело почти семифутового роста в развевающихся одеждах гордо противостояло напору сурового, пронизывающего ветра. Детен излучал ауру силы и знания, но вокруг него громоздилась удушающая чернота, которая убивала свет и надежду всюду, куда проникала.

Лицо у Детена было ястребиное, хотя, пожалуй, совсем непривлекательным назвать его было нельзя. Большие черные мешки под глазами заставляли Черного Мастера выглядеть гораздо старше своих тридцати лет. Лицо его, испещренное шрамами и глубокими бороздами морщин, производило драматическое и устрашающее впечатление: сильный, чисто выбритый подбородок, ухоженные и причесанные короткие черные волосы…

Но более всего притягивали к себе внимание его глаза — сверкающие на эбонитовой маске черные радужки, окаймлявшие непроницаемые бездны зрачков. где-то в их непостижимой глубине мерцали искры — то ли простое отражение молний, то ли осколки холодного пожара, бушевавшего на самом дне души этого человека.

Он воздел горе руки, ощущая напряжение грядущей бури. Воздух был пропитан острым запахом озона. Он чувствовал, как вокруг в диком танце кружатся силы стихий. Грохот раскалывающегося океана и безумие ветра заглушали все остальные звуки. Эния погружалась в период мощного дисбаланса и хаоса: защитные силы ослабевали. Этого знания хватило, чтобы вызвать легкую улыбку на суровом лице Детена.

В темноте позади него как-то разом выросли две внушительные фигуры, одетые во все черное. Это были Рорух и Янус затянутые в кожаные доспехи с металлическими заклепками. У каждого на груди красовался символ Черной Школы: зигзаг молнии. У Детена был такой же знак, только серебряный. Все трое были вооружены короткими мечами вакидзаси — неслыханным оружием для Энии, где вот уже две тысячи лет не случалось кровопролития.

Детен критически осмотрел свое воинство; когда же он заговорил, его тихий, но внятный голос разом перекрыл всякий посторонний шум:

— За мной.

И он направился к видневшимся впереди утесам над морем. Прежде чем следовать за предводителем, оба солдата удивленно переглянулись, но уже в следующую секунду ракушки и морская галька послушно захрустели под тяжелыми сапогами воинов.

Известняковые утесы были высотой в добрые две сотни футов. Причудливые изломы скал таили в себе предательские расселины и пещеры, но Детен продолжал уверенно шагать к своей цели — крохотному, едва видному входу в подземелье. Преодолев подъем небольшого склона, они очутились у черной пасти провала.

— Рорух, факел.

— Да, Мастер.

Предвидя приказ, капитан Черных Стражников уже через секунду подал Детену зажженный факел. Черный Мастер молча взял факел, и отсветы пламени тут же заплескались на ветру, оживляя зловещие тени на поверхности скалы.

Придерживая ножны висящей на поясе катаны, Детен первым скользнул в узкий тоннель. Несколько слоев одежды не могли скрыть его атлетической фигуры. Глядя на кошачью грацию движений своего повелителя, Рорух и Янус чувствовали себя слишком неловкими и угловатыми. Трое воинов растянулись цепочкой, стараясь идти след в след. Факел то и дело выхватывал из тьмы соблазнительно поблескивавшие кристаллы кварца и слюды. Поначалу пол пещеры был неровным и каменистым, но вскоре узкий проход расширился, круто изгибаясь кверху.

Оба солдата настойчиво взбирались вслед за командиром, изо всех сил цепляясь за крошащиеся, осклизлые камни на полу подземного туннеля. Детен же взбирался бесшумно и легко, без колебаний преодолевая даже самые трудные участки. Рорух уже начал выбиваться из сил, но тут природный известняк внезапно уступил более твердому и гладкому материалу. Теперь все вокруг было гладким, словно стеклянным. Сам туннель приобрел более правильную форму. Изменения явно говорили о том, что эта часть туннеля — дело рук человеческих. Внизу, на стенах, виднелись следы воды — их достигали океанские приливы. Тонкий слой светящихся грибков и плесени наполнял подземное пространство мутным зеленоватым сиянием.

Вскоре они поравнялись с гексаграммами. Печати Соломона были тщательно выбиты на обеих стенах. Внутри каждой гексаграммы был изображен восточный символ равновесия между Инь и Ян; под знаками виднелись иудейские буквы и египетские иероглифы, прочесть которые было под силу разве что Посвященному.

На миг остановившись, Детен пробежал глазами по рунам, затем серьезно кивнул.

— Мы на месте, — сообщил он: теперь его голос вибрировал от какого-то незнакомого чувства. — Это святилище Желтой Школы. Впереди — Келья Мага. Нужно соблюдать осторожность.

— Вы сказали М-мага, Мастер? — от потрясения голос не слушался Януса. — Мы собираемся войти в храм Богочеловека?

Эбеново-черные глаза Детен а сузились, и под их взглядом Рорух нервно, прерывисто вздохнул, а Янус отступил на шаг.

На долю секунды воцарилась напряженная тишина; затем Детен немного расслабился и заговорил едко и презрительно:

— Сам Маг вызвал меня к себе, и я согласился прийти. За две тысячи лет ни одному чужаку не удавалось проникнуть в эту святая святых.

Неожиданно он приблизился почти вплотную к лицу Януса.

— Маг всемогущ. Избавься от своего страха, солдат, потому что здесь он обретет форму. Твой страх станет таким, каким ты его себе представляешь; тут даже моя власть и сила небезграничны.

Чувствуя, как черная бездна глаз предводителя пронизывает его насквозь, Янус проглотил комок в горле:

— Да, Мастер.

Презрительный взгляд Детена на несколько секунд пригвоздил Януса — так ястреб завораживает обреченного кролика. Потом Черный Мастер отвернулся, всем своим видом показывая, что воспитательный момент окончен, и двинулся вперед. Янус старательно избегал встречаться глазами с Рорухом: подвергать сомнению слова Мастера было запрещено. Впрочем, Рорух и сам чувствовал, что с каждым мгновением его удивление превращается в страх. Он пробежал глазами по колонкам древних иероглифов и ему показалось, что непонятные письмена несут в себе некое зловещее предупреждение.

Какое-то время все трое шли молча, тишину нарушал только всплеск водяных капель. Сюда, вглубь скалы, не долетал даже ритмичный грохот океанских волн. Узкий проход в камне все так же неизменно тянулся вверх, и эта монотонность лишь усиливала общее напряжение; кроме того, путники чувствовали, что туннель пронизывают все усиливающиеся потоки энергии.

Детен быстро двигался вперед, не обращая внимание на страх и напряжение своих спутников. Воздух сгущался и вибрировал, словно живое тело. Перед Детеном он покорно расступался, зато солдат обволакивал, словно клей, не давая ни дышать, ни идти. Казалось, будто воздух пытается вытолкнуть солдат обратно, сопротивляясь проникновению непрошеных гостей.

Оба Черных Стражника были не простыми солдатами — ветеранами; испугать их было нелегко. Однако магия оставалась для них той силой, которую нельзя ни видеть, ни вызвать на бой, ни хотя бы понять. Беспомощность — вот что испытывали сейчас Рорух и Янус, всей душой ненавидя это состояние.

Вскоре солдатам послышались голоса. Звуки этих голосов вначале были тихими, но постепенно становились все более сильными. Голоса нашептывали что— то ужасное, немыслимое. Эфирные руки и клыки тянулись к солдатам, желая лишить их жизненной силы и тепла. Рорух почувствовал, как внутри него зашевелился страх. Холодный пот заструился под доспехами, пронизав могильным холодом все тело стражника. Кровь гулко стучала где-то в ушах; Роруху казалось, что он пытается дышать сквозь слой ваты. Судя по виду Детена, Черный Мастер вообще не страдал и никак не замечал волнения своих подчиненных. Их ценность для Детена была прямо пропорциональна выносливости: слабость была непростительной.

Вскоре в боковых стенах туннеля начали появляться небольшие ответвления. В боковых проходах затаился мрак, и у сопровождавших Детена солдат даже мысли не появилось поинтересоваться, что может быть там, внутри. Многие ходы опускались вертикально вниз; казалось, что вся скала, словно кусок сыра, испещрена подземельями.

Внезапно Янус полузадушенно захрипел и свалился на пол. Рорух увидел, как напарник катается по камням, вцепившись скрюченными пальцами себе в горло. Янус задыхался. Заслышав стук падающего тела, Детен немного скосил голову, но не замедлил шаг. Скривившись, Рорух последовал за Черным Мастером. Он знал, какой силой способен управлять Детен, но понимал также, что слабый! солдат недостоин того, чтобы ему сохраняли жизнь.

И все же отношение Детена показалось Роруху возмутительным: он чувствовал, что и сам в любой момент может упасть и забиться в конвульсиях. Ледяные клыки впились в тело Роруха, вытянув из него всю силу и волю. Скрипя зубами, стражник тяжело двинулся вперед за Детеном.

Они миновали уже два десятка боковых проходов, но Детен все так же неустанно стремился вперед. Он как раз поравнялся с очередным ответвлением, как вдруг столкнулся с первой попыткой помешать им. Обостренные чувства Детена обнаружили опасность как раз вовремя, чтобы опередить нападение: неизвестного противника.

Он резко повернул голову: прямо из мрака на нею выпрыгнул юноша, почти подросток, с коротким мечом в руках. Удар нападавшего был слишком грубым и плохо рассчитанным — было очевидно, что юнцу недоставало умения обращаться со своим оружием, тогда как Детен слыл мастером меча. В руках Детена клинок действительно превращался в оружие смерти. Вот и сейчас Черный Мастер ловко скользнул в сторону от блеснувшей стали. Демонстрируя невероятную ловкость и молниеносную быстроту, он выхватил из ножен свой меч-катану и тут же нанес удар. Тонко заточенное лезвие полоснуло по кисти подростка, да так, что она упала, все еще сжимая меч. В душном и влажном воздухе подземелья разнесся тягучий звон металла, скачущего по камню.

Юноша вскрикнул от шока и боли, прижимая к груди обрубок. Кровь хлестала из покалеченной руки, окрашивая в цвет опасности еще недавно белые хлопковые одежды молодого охранника. Теряя силы, юноша прислонился к стене. Глаза его вылезли из орбит; зрачки стали расширяться. Детен равнодушно вытер меч о белое одеяние охранника, которое говорило о том, что его хозяин принадлежит к неофитам — низшей ступени прошедших храмовое посвящение.

Тело юноши задрожало и пошло конвульсиями. Взяв голову охранника обеими руками, Детен заглянул глубоко в остывающие глаза. Рорух нервно переминался с ноги на ногу, сопротивляясь невидимым демонам, витавшим в воздухе. Юноша несколько раз мигнул, отчего зрачки стали еще шире. Внезапно его тело обмякло, и молодой охранник перестал замечать окружающее.

— Где Галан? — голос Детена звучал хрипло и бесстрастно. Юноша снова моргнул, бессмысленно, словно пьяный, поводя глазами. Железная воля Черного Мастера выпотрошила наизнанку бесхитростный разум подростка, расправившись с остатками внутренней силы, которая надоедливым комаром все еще билась внутри охранника.

— Где Маг? — снова спросил Детен; теперь в его голосе появились жесткость и нотки угрозы.

Однако теперь неофит был уже почти без сознания. Он ощущал разве что холодно— равнодушные, но желанные объятия смерти. Нахмурившись, Детен отстранил от себя юнца на расстояние вытянутой руки, затем скомкал его ауру, полностью изучив все ментальное тело умирающего. Обнаружив необходимую информацию, Детен угрюмо усмехнулся: как и предполагалось, Маг ожидал его прихода. Потом Черный Мастер аккуратно уложил мальчишку наземь и сложил ему руки на груди.

Выпрямившись, он обернулся к Роруху и, обнаружив, с каким трудом тот все еще держится на ногах, наградил капитана тяжелым взглядом.

— Дальше я пойду один, — произнес Детен, — жди меня у входа.

Ни секунды не колеблясь, Рорух браво отсалютовал и с готовностью взял факел из протянутой руки Детена. Неофит узнал об их приближении по отсветам пламени, и Детен больше не желал давать преимущество тем, кто, возможно, еще встретится ему далее. Правда, он не ожидал новых дуэлей, ведь Галан призвал его к себе. Вдруг он застыл от изумления: тело юноши начало как бы растворяться в воздухе. В глазах Детена замерцали темные смешинки — нападение было обычным испытанием! Каким слабым ни казался неофит, очень немногие жители Энии умели защищаться от насилия в любой его форме. Детен подождал, пока Рорух исчезнет во мраке. Ему нужно время, чтобы подготовиться к встрече. Три жизни он ждал этого момента. Наконец, сосредоточившись, он развернулся и продолжил свой путь, ориентируясь лишь по фантастическому свечению осклизлых грибов на стенах подземелья. Так шел он несколько минут, ни на миг не теряя контроля за окружением — осознание Детена всегда оставалось сконцентрированным. Дышал Черный Мастер глубоко и размеренно, полной грудью.

Вскоре он различил далеко впереди неясные очертания человеческой фигуры. Фоном служило слабое сияние. Детен отбросил накидку, чтобы было сподручнее выхватить меч, и прибавил ходу.

По мере приближения свечение усиливалось. Еще немного — и стали появляться отдельные черты незнакомца: желтые одежды, цепь с огромным топазом на груди. В неясном свете пещеры топаз сверкал, словно золотистый бриллиант. Преодолев двадцать ярдов, Детен заметил обширную ауру, столь характерную для посвященных в сан Адепта.

Наконец Детен остановился в нескольких шагах от фигуры, внимательно изучая ее. Несмотря на низко опущенный капюшон, было ясно, что перед ним — женщина. Словно почувствовав, что ее узнали, Адепт откинула капюшон и одарила Детена спокойным взглядом. У незнакомки были короткие белокурые волосы; бледное лицо, сочетавшее в себе черты эльфа и мальчика— подростка, лучилось здоровьем. Руки девушка сложила на груди в официальном приветственном жесте.

— Я сестра Чани, Адепт Младшей ступени, Стражница Желтой Школы. Кто ты, ищущий Келью Мага?

И девушка замерла в ожидании ответа, на удивление храбро выдержав буравящий взгляд Детена.

— Я брат Детен, Старший Адепт и Мастер Черной Школы. Маг лично призвал меня на аудиенцию.

Детена поразила сила характера девушки: целых несколько секунд она выносила его взгляд, прежде чем, наконец, потупила глаза в землю и шагнула в сторону, освобождая путь.

— Пожалуйста, входи.

В конце шестидесятифутового коридора Детен увидел дверной проем, из которого лился желтый свет. Кивнув в знак благодарности, он направился внутрь.

Однако менее чем в десяти футах от входа он был вынужден вновь остановиться: прямо перед ним в неподвижном воздухе лениво трепетал зеленоватый слой эфирной материи, полностью перегораживая проход. Пунцовые искорки танцевали на прозрачной зеленой поверхности, а над нею едва заметной тенью парил искусственный дух— элементал.

Детен тут же понял, что эфирный заслон был связан с планом стихии огня. Стоило кому-нибудь пройти через заслон, как элементал тут же набрасывался на вошедшего. Сила элементала действовала на разум, большинство энийских жителей после такой атаки потеряли бы рассудок. Элементал — крутобокое облако бледно— красного газа — покачивался под потолком, угрожающе выжидая. Детен разглядел духа, вид которого не предвещал ничего хорошего: несомненно, создатель этого стража обладал значительной силой. Кроме того, элементал был великолепно замаскирован, — чтобы увидеть его, Черному Мастеру пришлось до предела напрягать свое эфирное зрение.

Нащупав рукой эфес меча, Детен осторожно вынул катану из ножен. Лишающий жизни был выкован более двух тысячелетий назад; с тех пор он был неразлучен с хозяином на протяжении трех жизней. Поверхность клинка выглядела необычно, как черное, вороненое зеркало. Катану сделали из мифрильского серебра, которое здесь, на Энии, обладало мощными внутренними магическими свойствами. Лезвие было настолько острым, что могло беспрепятственно разрубить камень. Вынимая меч, Детен почувствовал, как вибрирует оружие: Лишающий жизни обладал особым голодом битвы, неизвестным никакому другому клинку.

Эфес клинка, отполированный до нежной гладкости, напоминал темный оникс. Внутри него были спрятаны защитные руны, написанные на енохианском языке, о котором говорили, что это язык самих ангелов. Головка катаны была инкрустирована округлым гранатом сочного кроваво— красного цвета. Вместо свойственного драгоценным камням искристого сияния этот гранат впитывал в себя каждый попадавший на него луч. С первого взгляда было понятно, что этот камень и есть источник силы удивительного клинка.

Детен решительно вонзил меч в эфирное поле. Катана завибрировала, с удовольствием вбирая в себя энергию и собирая ее в своем бездонном резервуаре. За многие столетия, проведенные подле владельца, меч не только настроился на ауру хозяина, но и выработал в себе некую осмысленную разумность. Его желания и цели в точности повторяли желания и цели хозяина, а сам он сообщал о своих ощущениях, посылая Детену волны дружеской привязанности.

Эфирное поле начало угасать, Исчезли метавшиеся по нему искорки. Как только поле совершенно исчезло, элементал пришел в движение. Теперь дух не знал, куда ему податься. Освободившись из плена, он выписывал зигзаги взад— вперед по коридору, не ведая, в чем теперь состоит его задача. Разум был абсолютно чужд этому существу, созданному для вполне определенной цели — атаковать любого, кто преодолеет эфирный барьер.

Детен осторожно ступил вперед. Элементал па мгновение остановился, и Детен тут же замер, чтобы в следующее мгновение броситься на духа, словно копье. Черный Мастер метил прямо в голову элементалу. Подняв меч наизготовку, он выждал необходимую долю секунды, прежде чем ступить в сторону, — и одним ударом рассек существо, метнувшееся было навстречу нарушителю.

Он почувствовал, как вдоль меча пронеслась волна жара. Лишающий жизни тонко зазвенел от удовольствия, а элементал огня, испустив вопль облегчения, исчез.

Услышав, что тон психического слуха вернулся к нормальному, Детен удовлетворенно кивнул, вернул в ножны насытившегося Лишающего жизни и смело шагнул в Келью Мага.

Келья представляла собой идеальный квадрат со стороной ровно сорок пять футов. В ней было достаточно тепло и приятно. Келью заполняли волны золотого света, исходившего словно ниоткуда: на самом деле сила свечения изменялась и пульсировала синхронно с астральными течениями. Стены из люминесцентного серого материала казались призрачными. Сильнее других лучилась энергией восточная стена, украшенная; ярко— желтым равносторонним треугольником, рассеченным горизонтальной линией. Точно такой же символ, только черного цвета и с перевернутым треугольником, был изображен на северной стене. Южную стену украшал сверкающий красный треугольник, а его перевернутый собрат голубого цвета разместился на западной стене.

У Детена возникло ощущение, будто он перешел в какое— то иное измерение, совершенно удаленное от Энии; зная силу Мага, он понимал, что в этом нет ничего невозможного. Посередине кельи на полу сверкал «Сигиллюм деи Эмет» — Священный Енохианский Пантакль. Не узнать священный знак было невозможно; то была вписанная в круг гептаграмма с пентаграммой внутри. Опоясывали диск семь непознаваемых и непроизносимых имен Бога; с ними переплетались имена самых великих архангелов. Символ пульсировал невиданной Силой, и Детен понимал, что перед ним — реальное отражение всей мощи, которую воплощал пантакль. Черный Мастер действительно пребывал в присутствии Божества, он чувствовал это, даже если оно было лишь незначительным осколком Бесконечности.

В какую— то долю секунды Детен почувствовал страстное желание пасть в восхищении на колени, но тут же с яростью отогнал внезапный порыв: ведь он не любит Бога, а Бог платит ему взаимностью.

Внутри «Сигиллюм деи Эмет» восседал Галан. Облаченный во все желтое Маг замер в совершенной позе. Его аура сияла ярче солнца, вокруг головы Мага и над нею стоял целый шар пронзительно— белого свечения. Увиденное поразило Детена: он знал, что так сияет чакра Кетер, которая напрямую связывает Галана с Божественным.

В том, что Галан находится в отменном духовном здравии, сомневаться не приходилось; однако Маг сидел, закрыв глаза, и дышал почти совсем неслышно. Физическое состояние Галана потрясло Черного Мастера: Маг был на краю смерти. Ястребиные черты в лицах обоих указывали на фамильное сходство, хотя лицо Галана выглядело бледным и изможденным. Маг был совершенно лыс, а некогда буйная седая борода теперь смотрелась трогательно поредевшей. Одежды не могли скрыть, что конечности и кости Мага практически разрушены, — Галан уже не мог распрямить спину.

Уважительно поклонившись своему старому учителю, Детен пересек келью и опустился перед ним на колени рядом со Священным Пантаклем. Галан пошевелился и поднял веки. Сияние его глаз было таким сильным, что даже Детен не смог выдержать этого взгляда.

— Ах, ты уже здесь, сын мой! Ты пришел почти вовремя. Голос Мага оказался настолько слабым, что Детену пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать сказанное. Хотя со времени, когда они были отцом и сыном, прошло уже более двадцати веков, кармическая связь между Галаном и Детеном оставалась такой сильной, что они считали себя родственными душами, хотя потом их путине пересекались — во всяком случае, с того самого времени, как Галан преодолел Бездну, чтобы стать Магом Энии.

— Мастер, я получил твой вызов во время духовного видения. Маг улыбнулся, изучая ауру своего бывшего ученика. Да, характер у Детена совершенно изменился; теперь чувства уступили место холодной, несгибаемой воле. Два последующих перевоплощения в сотни раз увеличили его силу. Под влиянием зловещего кармического обета, преследовавшего Детена в течение трех жизней, он дошел до крайности буквально во всем.

Галан попытался засмеяться, но вместо смешка у него получился затяжной приступ хриплого кашля. Детен рванулся было помочь ему, но замер на месте, встретив предупреждающий взгляд старца. Он не мог войти внутрь круга — это тут же уничтожило бы его разум и тело. Детен с неудовольствием уставился на круговую границу, размышляя над тем, какую именно Божественную Сущность она направляет.

Однажды я выйду на поединок с тобой и ты ответишь мне за все злоупотребления мира!

Наконец Галану удалось справиться со своим спазматическим кашлем. Маг взглянул вверх, на Детена, и увидел на нем почти сыновнюю тревогу.

— Значит, в тебе еще осталось хотя бы эхо человечности?

Лицо Черного Мастера потемнело: он никогда не славился развитым чувством юмора.

— Зачем ты позвал меня, старик?

— А-а, вижу, вижу по твоим глазам, сын мой, что ты подозреваешь. Впрочем, ты пряв. Две тысячи пет правил я в этом плане… а сейчас пришло мое время.

— Это значит, что будет новая Эпоха? — в голосе Детена чувствовались расчетливость и коварство.

Издав едва слышный вздох, Галан кивнул, — Близится конец Эпохи Сновидений. В течение двух тысяч лет мое слово управляло каждым проявлением жизни на Энии и защищало здесь все. Мое присутствие в этом плане несет мир, гармонию и равновесие. Правда, теперь это превратилось в равновесие застоя. Мое влияние уже уменьшается; вряд ли оно просуществует хотя бы неделю,

— Значит, придет новый Маг?

Галан кивнул.

— Настал черед другому отправиться по пути Бездны. Чтобы достигнуть вершин духовности, вначале нужно преодолеть тропу высшей духовной тьмы и боли. Что же касается меня, то я должен совершить переход к степени Ипсиссимуса. Этого требует сила Главы Богов,

Угрюмая улыбка скользнула по лицу Детена: его мечта осуществилась.

— Без Мага этот план лишится защиты, — продолжал тем временем Галан. — Из плана сновидений он превратится в план ночных кошмаров. Это место должен занять новый Маг. Следовательно, пора возобновить борьбу противоположностей. Это будет жестокое противостояние, в котором лишь сильный сможет надеяться на выживание. Белая и Черная Школы должны сразиться за место Желтой Школы… и участвовать в сражении может только один Адепт с каждой стороны.

— То есть Малак и я, — произнес Детен.

Маг снова кивнул.

— Вы двое — единственные, кто может сразиться; так диктует закон кармы. Я призвал к себе и Малака, но он слишком опоздал. Надеюсь, ты не станешь пользоваться неожиданно доставшимся тебе преимуществом?

— Я не нуждаюсь в преимуществах. Мой брат— близнец не представляет никакой угрозы — вообще ничего. Я сильнее его! Он тратит жизнь на игры с феями да ундинами, — загрохотал Черный Мастер. — И вся его драгоценная Белая Школа — одна слюнявая болтовня!

Галан смотрел на бывшего ученика понимающими глазами.

— Да, Детен, ты самый сильный. Но Малак обладает самым большим потенциалом силы. Ему нужно только возмужать. Твой брат был моим учителем, и ему еще предстоит побывать в этой роли.

Детен нахмурился, не понимая, к нему клонит старик.

— Что за чепуха! Малак — слабак!

— Неужели же ты победишь его? — усмехнулся Галан — Ведь Магом может стать только один, но только вместе вы благополучно преодолеете Испытание Бездны.

— Ложь! — рявкнул Детен, но в его голосе послышалась некоторая неуверенность.

Галан захихикал и подался вперед. В его глазах загорелось сверхъестественное пламя. Когда же он заговорил, его голос вновь оказался невероятно слабым, разве что теперь в нем появились пророческие оттенки.

— Лишь в смерти объединятся двое близнецов…

И Маг умиротворенно улыбнулся. Детен снова нахмурился: его беспокоил тон старика.

Внезапно тело Мага задрожало и задергалось. Сияющая чакра Кетер над его головой стала ярче и медленно опустилась на все тело полностью поглотив Галана. Раздался оглушительный удар грома; за ним пришел пронзительный писк высвобождаемого давления. Мощный порыв ветра обрушился на Детена, и Черный Мастер повалился на пол, успев только закрыть лицо руками.

Постепенно хаос и грохот утихли. Открыв глаза, Детен с изумлением обнаружил, что сидит в тупике подземного коридора — Келья Мага исчезла, словно ее и не было. Эния осталась без Мага.

Эния

Область Локхи

Заколдованный лес

В просвете лесной чащи виднелась одинокая обнаженная фигура. Человек стоял совершенно естественно и неподвижно, свесив голову и закрыв глаза. Дыхание было практически неощутимым.

По мере того как рассветное солнце выкатывалось над лесистым горизонтом, аметистовое небо осветилось яркой, сочной палитрой пунцовых оттенков. Первые утренние лучи розовыми лепестками нежно и ласково скользили по спящему пейзажу. Мир постепенно пробуждался от ночного оцепенения.

Малак с наслаждением набрал полную грудь воздуха, а потом медленно выдохнул. Он пребывал в состоянии дзансин и остро чувствовал все происходящее вокруг. Ветер шелестел в голубовато— зеленых листьях, и его шорох сливался с шумом водопада неподалеку. Мелкие лесные обитатели торопливо шныряли по опавшей листве, забиваясь в норы. Птицы в унисон пели славу нарождавшемуся дню. Обоняние купалось в роскоши тонких ароматов сосны, дуба и кедра. Он почти физически ощущал присутствие соседних деревьев в нежных воздушных потоках, ласкавших его кожу.

В Малаке было более шести футов росту, так что по энианским меркам его нельзя было назвать коротышкой. Сложения он был крепкого, оставаясь внешне непримечательным: мышцы Малака выглядели жилистыми, рельефными, но без устрашающих бугров. Черные и прямые волосы до плеч обрамляли сильное, с ястребиными чертами лицо — сходство с братом— близнецом было очевидным. Темно— синие глаза Малака смотрели участливо, но твердо; правда порою в них проблескивало превосходство, не до конца изгнанное недавней зрелостью.

Он сфокусировал взгляд вдаль, чтобы наилучшим образом воспользоваться преимуществами бокового зрения. Тембр его психического слуха изменился: теперь частота стала почти непереносимо высокой, что свидетельствовало о прибытии его внутрителесных друзей.

Вскоре его партнеры по тренировкам материализовались, сгустившись из воздуха. Как всегда, их было трое. Двое встали перед ним, третий зашел сзади. Противники были облачены в одинаковые алые костюмы, закрывавшие все тело с головы до пят; лица прятались под темными капюшонами. Хотя двое впереди держали оружие, их рук не было видно — оружие скользило в воздухе, словно живое.

Не произнеся ни единого слова, трое нападавших выстроились в порядок для атаки. Не шевельнув ни одним мускулом, не моргнув, Малак наблюдал за их приближением. Он ясно разглядел первых двух атакующих, приближавшихся под углом сорок пять градусов к оси его зрения. Один из врагов ловко орудовал шестом бо; другой был невооружен. За спиной Малак слышал шелест одежды третьего недруга.

Первым внезапно напал тот, что был за спиной. В мгновение ока Малак распознал свист рубящего удара мечом и кувырком вперед ушел под ноги невооруженному противнику, который стоял перед ним.

Лезвие меча рассекло надвое лишь пустоту. Восстановив контроль над ногами, Малак нанес рукопашному бойцу молниеносный боковой удар в коленную чашечку. Колено хрустнуло, и противник повалился вперед. Малак тут же наотмашь двинул его в голову, и враг кубарем отлетел в сторону. Тяжело приземлившись, он уже в следующее мгновение растворился в воздухе.

Малак крутнулся на месте. Двое оставшихся атакующих уже успели опомниться и окружили его. Каждый из врагов контролировал сектор в сто восемьдесят градусов. Малак постреливал глазами то на одного, то на другого противника в поисках бреши в их защите. Один из нападавших умело владел мечом вакидзаси, в руках другого был бо. Малак уловил их намерение наброситься на него одновременно и горячечно облизнул пересохшие губы.

Тот, что с шестом, приблизился, бешено вращая свое оружие и тем самым превратив его в щит. Малак понимал, что его единственный шанс состоит в атаке, причем шанс против шеста был гораздо больше, чем против меча.

Малак сделал выпад вперед. Обескураженный противник на миг остановился, но быстро совладал с собой. Он изменил направление движения своего бо; Малак предупредил удар: обеими руками перехватив шест, он смягчил силу удара, которая пришлась на незащищенные части рук, и позволил инерции движения увлечь себя вперед. Они столкнулись лоб в лоб. Противник Малака качнулся назад, ослабив хватку на шесте. Малак в развороте нанес ему удар пяткой. Удар пришелся прямо под ложечку, так что в следующее мгновение враг уже лежал на земле. Малак яростно вонзил шест в ребра поврежденному недругу и с удовлетворением прислушался к хрусту костей. Потом Малак резко развернулся — последний из нападавших пытался набросится на него сзади.

Малак тут же приготовил шест к удару. Он знал, что теперь преимущество было за ним: в бою против меча шест всегда на высоте. Вакидзаси диагонально сверкнул перед ним. Отпарировав удар одним концом шеста, Малак обрушил другой конец на голову врага. Новый тошнотворный хруст подтвердил, что череп противника расколот. Пустое алое одеяние скользнуло наземь. Малак вновь принял привычную стойку и опустил шест бо. Он наблюдал за тем, как три кучки одежды, едва колеблясь, наполняются сиянием! Наконец одеяния поднялись и обрели человеческие формы; лежавший у ног Малака шест вновь оказался в руках своего владельца. Троица вновь расположилась вокруг Малака, образовав правильный треугольник. Малак отвесил всем троим поклон уважения и получил взамен три столь же почтительных кивка.

Затем фигуры заискрились, быстро растворяясь в воздухе. Через несколько секунд тон психического слуха Малака вновь стад нормальным. Он знал, что должен тренироваться еще с полчаса, сердце, как всегда, не лежало к этому. Он полагался более на свой природный талант, чем на бескомпромиссные и неустанные тренировки, к которым тяготел его брат— близнец.

Малак направился к краю небольшой полянки и вытер вспотевшее тело полотенцем. Вслушиваясь в лесной гомон, он облачился в куртку и просторные штаны темно— пурпурного цвета. Слева, на груди, в утреннем свете серебрился знак пентаграммы. Одеваясь, Малак в недоумении нахмурился: что— то было не так в привычном звучании леса. Он различал все привычные звуки чащи, но помимо них в воздухе носилось какое— то беспокойство. Подобная напряженность была настолько не свойственна Энии, что Малак не был уверен, стоит ли ему доверять своим чувствам. Кроме того, на душе у него тоже было неспокойно — Малак это явно ощущал. Его путешествие к Магу довело его до крайности. Внезапно он во всех красках припомнил яркое сновидение, посетившее его несколько дней назад.

Пожав плечами, он прогнал эти мысли прочь. Аккуратно с уважением вынув свой меч— катану, он положил обнаженный клинок на кусок хлопковой материи. Меч возмездия внушал священный трепет. Это был, несомненно, самый лучший меч во всех Внешних Планах; сравниться с ним мог, пожалуй, лишь меч его брата— близнеца. Малак коснулся оружия, и вдоль клинка тут же метнули сверхъестественные голубые молнии. Эфес был сделан из чистого кварцевого кристалла, хотя преломлял лучи света не хуже огромного бриллианта. Внизу, в толще кварца, просматривались священные символы имен иудейских богов и архангелов. Символы были магически отлиты из темно— синей ляпис— лазури. Лезвие клинка, сплошь покрытое магическими, дарующими защиту и благоволение рунами, было отточено до невероятной остроты. Кромка лезвия никогда не тупилась и не покрывалась ржавчиной. Головка эфеса была сделана из голубого искристого сапфира размером с полкулака взрослого мужчины. Именно здесь, в головке, была заключена сила катаны. Какое— то мгновение Малак внимательно разглядывал сверкающий сапфир. Этот меч символизировал связь Малака с его Высшим Я и служил высшим воплощением всей философии Белой Школы.

Наконец Малак бережно завернул катану в ткань, надежно закрепил меч и аккуратно забросил на спину. Вот уже в течение нескольких столетий не было случая воспользоваться этим драгоценным оружием.

В последний раз оглядев поляну, Малак приготовился продолжать свое восхождение, но тут у него опять появилось предчувствие недалекой беды. На этот раз он почувствовал направление, откуда исходили эти сигналы: что— то происходило у водопада. Он на мгновение замер — и решительно двинулся вперед, навстречу беспокоящим колебаниям. Он чувствовал, что источник ощущений становится все ближе, ближе…

Малак легко скользил сквозь легкий, воздушный подлесок, ловко отводя от себя ветки. Колючек и шипов он не боялся: в напоминавшем сновидение плане их просто не существовало. Он приближался к водопаду, и грохот падающей воды становился все более отчетливым. Вот, уже сейчас… В неумолкающем чувстве беспокойства психический слух Малака уже различал отдельные нотки боли, страха и отчаяния — но сам источник сигналов продолжал оставаться невидимым.

Теперь от водопада его отделяло каких— то тридцать футов, но из— за плотной, голубовато— изумрудной листвы подлеска самой воды все еще не было видно. Небо над головой казалось каким— то странным: по нему гуляли волны самых причудливых оттенков. Да и сам воздух, пожалуй, был непривычным.

Теперь Малак почти бежал в сторону источника отрицательных ощущений. И вот в просвете густой лесной зелени возник молодой ястреб. Словно обезумев, птица билась на земле — одно крыло было перебито. Ястреб бурно дышал, в его зрачках металось паническое отчаяние.

Малак вздохнул, укоряя себя за недавний параноический испуг: бояться здесь было нечего. Он опустился перед ястребом на колени. Тот спокойно согласился с присутствием Малака, не выказывая никакого волнения. Далеко не каждого человека природа одаривает чувством взаимопонимания с животными, но вот Малака меньшие братья воспринимали совершенно нормально.

Он накрыл беспомощную птицу ладонями и, дождавшись, когда она окончательно успокоится, заговорил, очищая ауру ястреба от отрицательных эмоций при помощи собственного поля. Малак смежил веки и глубоко дышал, полностью сосредоточившись на чакре Кетер над головой. Вскоре появилась сфера из чистого белого свечения; она была ослепительной, словно вспышка магния. Он направил энергию через все тело к рукам — и вот уже искалеченная плоть, разбитые кости птицы начали срастаться. Несколько минут Малак продолжал свое воздействие, пока аура ястреба не исцелилась полностью.

Малак протянул руки, чтобы поднять ястреба — к этому времени тот совсем успокоился, — и поднял его в ладонях. Ястреб расправил крылья, издал благодарный клекот и одним сильным толчком нырнул в океан неба. Некоторое время он кружил над вершинами деревьев, показывая человеку, что оценил его помощь.

Малак поглядел вверх — и понял, отчего небо казалось таким непривычно подвижным. Он подобрался поближе к водопаду, раздвинул ветви и опустился на колени, чтобы насладиться ослепительным зрелищем, от которого захватывало дух.

Хрустально чистое полотно воды низвергалось с двенадцатифутовой высоты на скалы внизу, источая тончайшую кисею брызг. В мелких капельках водяного тумана сверкала радуга. Девятицветная неосязаемая палитра завораживающе трепетала в прохладном воздухе утра. На Энии радуга не была редкостью; но именно эта была какой— то особенной: ее цветной изогнутый столб уходил в самое поднебесье, постепенно теряя с высотой насыщенность красок и четкость очертаний. Тело радуги было окутано спиралью из бледно— желтых и голубых светящихся шариков — это сильфиды и ундины резвились вокруг эфемерной дуги.

Малак внезапно задержал дыхание: элементалы оказались не единственными, кого привлекла радуга. Позади непрочной стены водопада стоял единорог. Наслаждаясь освежающей пеленой брызг, он внимательно разглядывал искристую цветовую палитру.

Как и все остальные единороги, этот был обоеполым. Магическое животное казалось в высшей степени изысканным, хотя мускулатурой оно походило на жеребца. Шерсть у единорога была чистой, белой и так и лучилась здоровьем. Пышная грива цвета старого серебра напоминала дождевые струи. Выступавший на лбу рог спиралью рвался вперед, оканчиваясь узким острием. Все тело единорога источало дивную магическую энергию, а сам зверь выглядел просто величественно — другого слова и не подберешь. Единорог стоял совершенно неподвижно, и глаза его, неотрывно глядевшие на радугу, казались по— неземному разумными. За спиной у Малака послышался шорох.

Он обернулся и заприметил крадущуюся Лину. Малак улыбнулся: он уже предвкушал, какое восхищение вызовет у жены эта картина. Приложив палец к губам, он знаком подозвал ее поближе.

Находясь в самом расцвете своих физических сил, Лина была невероятно красива. Высокая, ладная фигура жены пленяла совершенством форм, а от длинных, прямых и темных волос веяло силой и здоровьем. Прелестное лицо покрывал легкий загар. Глаза у Лины были темно— темно— карими, почти черными; их глубина манила и волновала. На Лине было черное одеяние с серебристой пентаграммой Адепта Белой Школы.

Лина подошла к мужу бесшумно, словно проплыла над шуршащей лесной подстилкой. Опустившись на колени рядышком, она заключила Малака в теплое кольцо рук и поцеловала.

— Что там? — еле слышно выдохнула она.

Малак молча показал на единорога. В этот момент животное, переполнившись восхищением перед красотой радуги, поднялось на задние ноги. Задохнувшись от увиденного, Лина сильнее прижалась к мужу. Лицо ее светилось радостью. Одна из черт характера жены, которая была особенно дорога Малаку, заключалась в любви Лины ко всем живым существам. Несмотря на то что Лина не имела такого дара общения с животными, как у мужа, она со всей страстностью восхищалась ими.

— Как мне хочется одного такого! — простонала Лина, изобразив на лице капризную гримаску.

— И не мечтай! — усмехнулся Малак.

— Это почему? — требовательно воскликнула Лина.

— Ну, ты же знаешь легенду…

Теперь Лина изогнула брови, изображая незнание легенды и одновременно намекая, что Малак ступил на зыбкую почву.

— …которая гласит, что приблизиться к единорогу может лишь тот, кто невинен телом и душой.

Лина было нахмурилась, но тут же уловила насмешку. В следующее мгновение ее пальчики оказались на шее у Малака.

— Хочешь жить и снова повидаться с Галаном?

— Я же пошутил! Уже можешь отпустить мое горло! — засмеялся, вырываясь, Малак.

— Значит, подойти к ним могут только чистые и непорочные, да?

— Во всяком случае, так сказал Даран. И еще — в их глазах видно будущее. Единороги способны почувствовать, что тебя ожидает.

Оставив мужа в покос, Лина поползла к водопаду. Отбросив в сторону последнюю ветку, она подобралась к самому краю водного потока. Заметив гостью, единорог тут же развернулся к ней; его глаза сверкали, словно зеркальца. Малак с восхищением наблюдал, как Лина, тщательно отводя взгляд вниз, протянула единорогу руку. Животное нервно фыркнуло, на несколько секунд уставившись на незнакомку; затем единорог бросился вперед, подняв тучку брызг, и… через мгновение он уже ласково обнюхивал ладонь и пальцы Лины.

— Малак, иди сюда! — судя по голосу, Лина была на седьмом небе от счастья. — Смотри, он принял меня! Малак неторопливо приблизился.

— Только смотри, не испугай его, — предупредила Лина. — И не смотри ему прямо в глаза. Это опасно.

Единорог внимательно наблюдал за приближением Малака, но даже не попытался увернуться, когда Малак протянул руку, чтобы потрепать его загривок.

— Он прекрасен, — произнес Малак, понимая, насколько бедны здесь любые слова.

Единорог ступил вперед, собираясь подставить пальцам Малака голову и с другой стороны. От неожиданности Малак отпрянул.

— Малак! Не смотри в…

Вспышка! Взгляды Малака и единорога встретились. Время замерло. На мгновение Малаку почудилось, что он и есть единорог, который сейчас пристально глядит на еще не прошедшего сквозь жизненные испытания юнца. Затем появились страшные образы: их было невероятно много, они сменялись, словно в каком— то сумасшедшем калейдоскопе, так что Малак не мог даже запомнить их все. Ему показалось, что прошла целая вечность. Вскрикнув, он медленно, словно пушинка, упал на спину. В мозгу догорал последний из увиденных образов. Он казался самым ужасным. Малак увидел себя таким, каким он должен будет стать когда— то: скрюченным, ущербным, полностью раздавленным злом. С неотвратимостью ночного кошмара пришло осознание, что угрожающий рок будущего практически неотвратим: все ведущие к этому события уже запущены в ход.

Единорог перед Малаком вскинулся на дыбы, намереваясь ударить его передними копытами, и Малак увидел ужас в глазах зверя. Задыхаясь, он накрыл голову руками и повалился назад. Уже на земле к Малаку вернулось ощущение нормального хода времени. Приподнявшись, он увидел, что единорог галопом уносится прочь.

— Малак! Малак! Что произошло? — крикнула Лина, отрывая его руки от лица.

Но Малак был слишком потрясен, чтобы говорить. Он ошеломленно уставился на жену.

— По— моему, ему во мне что— то не понравилось.

— Но этого не может быть! Тебя любят все звери!

— Он боится не меня, а того, кем я стану в будущем, — покачал головой Малак. — Должно произойти нечто ужасное

Лина открыла было рот, чтобы возразить, но, уловив затравленный взгляд мужа, промолчала. Там, в зрачках любимого, она увидела тень того, что пережил Малак, и эта тень привела Лину в ужас. Влюбленные посмотрели друг на друга, испытывая одинаковое ощущение приближающейся беды.

Эния

Дикая область

Черная Школа

Подземное логово

Три старших Черных Адепта сидели в позе лотоса лицом друг к другу, склонив головы и закрыв глаза. Ничто не нарушало тишины и спокойствия подземной кельи, разве что медленный, синхронный ритм дыхания. Масляный светильник заливал холодным и ровным голубоватым сиянием три совершенно неподвижные фигуры. Время остановилось; казалось, что даже сам воздух погрузился в спячку.

Внезапно Детен заговорил, и Фелмарр испугался его голоса, хотя ничем не выдал себя: показывать свою слабость перед Мастером было не принято.

— Оставь нас, Старейший.

Тон голоса Черного Мастера был, как всегда, ровным и бесстрастным, но в нем неизменно чувствовалась не терпящая возражений властность.

Едва слышно хрустнув коленями, Бол мягко поднялся на ноги. Он уже направлялся к двери, когда Детен заговорил снова:

— Стереги вход. Никто не должен входить сюда.

— Да, Мастер, — в голосе Бола явственно слышалось безучастное повиновение.

Тяжелая, окованная свинцовыми пластинами дверь гулко лязгнула и закрылась за ним.

После ухода Бола Детен некоторое время молчал, и Фелмарр гадал, что же будет дальше. Он чувствовал прилив горделивого эгоизма, осознавая, что из всех других Адептов Ордена он единственный пользуется полным доверием Мастера. Если Детен собирался поделиться с ним какой— то мыслью, это должна была быть очень важная мысль, поскольку он не открыл ее даже Болу. Ведь Бол был фанатично предан Мастеру; более того, он являлся генетическим отцом Детена. В прошлом своем воплощении, понимая неизбежность смерти, Детен потребовал, чтобы Бол по прошествии определенного срока после кончины Детена совокупился с девушкой— рабыней.

Таким образом, Детен избрал наиболее подходящие астрологические аспекты своего нового рождения. Кроме того, он уведомил Бола о том, как его следует воспитывать в детстве, чтобы обеспечить максимальную физическую силу и добиться полного возвращения воспоминаний прошлых жизней, — иначе говоря, вернуть свое «Я». Бол отлично справился с возложенной на него задачей и заслужил в подарок то, в чем Детен был крайне скуп, — уважение.

Детен, в свою очередь, способствовал повторному рождению Фелмарра в облике члена Ордена. В предыдущей жизни Фелмарр был учеником Детена, так что Мастер вернул его в той же ипостаси. Хотя Фелмарру еще лишь предстояло полностью вспомнить свое прошлое, он уже осознавал — по крайней мере, отчасти — свою настоящую сущность. Теперь ему было двадцать, и впереди было несколько дет развития.

Правда, на вид ему можно было бы дать лет тридцать. Страдания и жизненный опыт значительно состарили юное лицо; кожа у Фелмарра была оливкового цвета, а в твердом взгляде карих глаз чувствовались ум и суровость. Фелмарр не видел в Мастере ни единого изъяна и старался во всем походить на него.

— Наступило самое важное время для нас, — наконец произнес Детен. — Отметены все ограничения, и теперь уже видна наша Цель. Фелмарр услышал шорох ткани: это Детен поднял голову. Фелмарр последовал его примеру и открыл глаза, встретившись с немигающим взглядом Черного Мастера. Выдержать его было непросто; Фелмарру понадобилось несколько лет, чтобы научиться этому. Глаза Детена затягивали в свою глубину, словно стальная паутина, из которой насекомому уже не выбраться. Эта пара черных, бездонных колодцев ужасала Фелмарра, но он с благоговейным страхом все же выдержал эту немую дуэль, боготворя эту мудрость.

— Галан? — неуверенно спросил Фелмарр: он знал о недавнем путешествии Мастера.

Детен кивнул.

Галан вознесся к Главе Бога. В его защищающем влиянии на Энию появились бреши, Граница ослабевает. Без его присутствия барьеры физической магии начнут разрушаться.

— Но я не понимаю, Мастер, Ведь Галан — Маг. Разве он может уйти? Разве без него Эния выживет?

Он почувствовал, что глаза Детена затягивают его в свою глубину; боковым зрением он заметил, что стены подземной кельи внезапно закачались. Он отчаянно боролся, стараясь остаться в сознании и не желая огорчить своего Мастера. Глаза Детена казались черными дырами, которые втягивали в себя абсолютно все. Ничто не могло спастись от их властной бездны. Детен редко ослаблял свою защиту, даже оставаясь наедине со своим учеником.

— Галан вознесся к Первой Славе. Теперь его место должен занять другой.

— Я всегда считал, что Маг бессмертен, — в смущении произнес Фелмарр. Каждому было известно, что Галан правил Энией вот уже две тысячи лет.

Детей усмехнулся одними губами:

— Он и был таким, но отпущенное ему время истекло. Некогда все знали, что Маг правит лишь в течение двух тысячелетий. Теперь об этом не ведают даже Адепты. Так или иначе, незнание не меняет закона — время правления Мага ограничено.

Маг знаменует начало новой Эпохи. На Энии таких было уже две. Первым был Маг Белой Школы, именно его сила придала Энии ее форму. Поэтому то время получило название Эпохи Сотворения. Он создал этот план в соответствии с планом Малкут, сформировав его структуру из податливого астрального материала. Ты знаешь, что при отсутствии Мага план начинает постепенно распадаться на составляющие его материалы.

А нынешнее время носит название Эпохи Сновидений, и руководил всем Галан.

Фелмарр задумчиво склонил голову, переваривая услышанное. В личном отношении это его практически не касалось — просто он будет как всегда полностью подчиняться Мастеру.

— Кто же в таком случае будет следующим Магом?

— Им может быть только мой кармический брат и я. Один из нас должен пройти Испытание Бездной.

— Значит, следующим Магом будете вы! — убежденно воскликнул Фелмарр. — Малак слаб и наивен. Он еще мальчишка!

Детен вздохнул.

— Вот уже на протяжении трех жизней мой путь не пересекался с путем Малака. За это время моя сила удесятерилась, а ему все еще предстоит вернуть себе то, чем он когда— то владел. Для него битва не будет честной. Он совсем молод, только— только превратился в мужчину. Некогда мы были близнецами, а вот теперь, в этой жизни, он младше меня на десять лет.

— Неужели Малак станет сражаться с вами за Место Мага?

— Возможно. Но я думаю, он не станет нас беспокоить. Он вполне доволен своим презренным раем, — в голосе Детена послышалась горечь. — Я не имею ни малейшего желания причинить вред своему брату; помни, когда— то он был одним из нас, Черным Адептом, и, может быть, еще будет им. Но если он пойдет против меня…

Угроза в голосе Детена заставила Фелмарра невольно поежиться.

— У него нет ни единого шанса, о Мастер! Никто не сможет устоять против вас!

Неспешно кивнув, Детен закрыл глаза. На мгновение в келье воцарилась жуткая тишина; Фелмарр с испугом думал, что чем— то оскорбил учителя. А Черный Мастер просто глубоко задумался: казалось, что он мысленно борется с кем— то. Через несколько минут он заговорил снова.

— Я никого не боюсь, Фелмарр, ни единого человека. Фелмарр нахмурился, растерянно гадая, что значит столь неожиданный поворот в их беседе.

— Это известно всем, Мастер. Зато вас боятся все.

Детен кивнул и лицо его исказилось ехидной улыбкой в собственный адрес.

— Чтобы стать Магом, необходимо преодолеть Бездну. Во время Испытания Бездной Адепт должен одолеть Кронзона — Темного.

Заслышав это имя, Фелмарр нервно заерзал, но тут же мысленно отчитал себя за такую несдержанность. Когда он наконец решился ответить, его голос звучал почти шепотом.

— Но разве наша Цель состоит не в том, чтобы победить Темного?

— Нет, — отрезал Детен, — наша Цель в том, чтобы полностью уничтожить Демона! Сила его страшна, Зло его превыше всякой меры. Он эксплуатирует слабости Адепта, заставляя его бороться с самим собой.

Фелмарр уловил в голосе Мастера нотки страха и от удивления округлил глаза. Открытие потрясло его до глубины души: Фелмарр просто не мог представить себе ту силу, которая была бы способна породить страх в Мастере. Но он знал, что сломить волю Детена не удастся никому, как знал и то, что абсолютно доверяет Черному Мастеру,

— Вы одолеете Его, Мастер.

Тон Фелмарра был до противности уверенным. Детен знал, ка— кого мнения о нем ученик, и не одобрял этого: в его цели не входило снискание чьего— либо уважения или обожествления. Мнение остальных вообще ничего не значило.

— Как ты не понимаешь, что никто не совершенен! У каждого есть свои слабости и комплексы которые нужно преодолеть. Главное — суметь преодолеть эти ограничения. Основная цель — сила. Только благодаря силе я стану Магом, и только в роли Мага я смогу реализовать Предназначение!

— Но Мастер, у вас ведь нет ни слабостей, ни страха!

Детен лишь горько улыбнулся в ответ на такую наивность ученика. Он смежил веки, предавшись воспоминаниям недавнего прошлого.

— Да, у меня нет этого, — наконец произнес он, — вот только Темный…

Эния

Область Локхи

Заколдованный лес

Лина натянула поводья, чтобы остановить Ворона, и с удовлетворением потрепала гриву коня. Ожидая, пока Малак нагонит ее, Лина ласково поглаживала блестящую шерсть животного.

Ворон был мощным и горячим жеребцом. Когда— то он был совершенно диким, пока однажды Лина не стала учить его. Да— да, именно учить, потому что назвать Ворона укрощенным нельзя: садиться на себя он позволял лишь Лине, а Малак мог разве что подойти поближе. Скорость и выносливость коня не шли ни в какое сравнение с любым другим скакуном. Впервые увидев его, Лина тут же полюбила Ворона за красивую масть.

Послышался топот копыт — и вот уже Малак осадил Гемму позади Ворона. Обернувшись, Лина с улыбкой подняла брови. Малак лишь покачал головой, изображая шутливое отчаяние.

— Все эта проклятая лошадь, — взмолился он, припадая на шею к Гемме.

— Но мы всегда можем поменяться лошадьми и попытаться снова…

— Ты же знаешь, что он сбросит меня еще до того, как я окажусь в седле!

На самом деле Малака больше беспокоило не столько отношение Ворона, сколько собственное умение наездника. Он знал, что жеребец вполне послушается его.

— А-а, тогда ладно, — с наигранным разочарованием протянула Лина.

Малак улыбнулся жене и огляделся вокруг. В эту пору года, когда весна понемногу уступает свои права лету, лес был на вершине своего великолепия. Розовые лучи солнца пробивались сквозь голубовато— зеленое лиственное покрывало, золотили крепкие стволы и плясали на вечнозеленом кустарнике подлеска. Малак набрал в грудь побольше воздуха и вздохнул от удовольствия: он был напоен густым ароматом темных орхидей, выглядывавших там и здесь. Сочный пурпурный оттенок нежных лепестков великолепно контрастировал с яркой зеленью подлеска.

— Мы на границе внутреннего леса, — напомнила Лина. — Мы сбились с дороги. Оуклен должен быть где-то там.

Проследив за направлением ее руки, Малак согласно кивнул. Действительно, импровизированные скачки по лесу вывели их немного не туда. Листья деревьев перед ним выглядели не так, как те, что остались позади. Малак знал, что ближе к центру лесного массива их цвет постепенно изменится на сине-фиолетовый. Энианцы избегали Заколдованного леса; но Адептам был известно: только внутренняя его часть является священной. Там, в середине, находился центр плана — Розовый круг, — который связывал Энию с остальными планами существования. Вот уже много столетий никто не ступал на священную почву Розового круга.

Лина почувствовала на лице первые капли дождя. Вскоре по лесной подстилке тяжело забарабанил ливень. Дождинки весело скакали по листьям. Лина откинула капюшон и, мотнув головой, разметала свои длинные черные волосы, наслаждаясь свежими струями.

Малак молча любовался женой. Они были вместе с самого детства, их воспитывал отец Лины, Даран. Их можно было безошибочно назвать душами— половинками. И вот теперь они переживают уже третье воплощение вместе. В первый раз они встретились больше двух тысячелетий назад, когда Малак был сыном Галана. Лина казалась Малаку самым прекрасным и радостным существом на свете. Она обладала всеми прекрасными качествами ребенка и ни одним из дурных. Жена частенько бывала упрямой, неизменно оставаясь бескорыстной и доброй в душе. Особенно привлекало в Лине уникальное сочетание элегантной грациозности, красоты и страстной целеустремленности,

Заметив, что муж пристально глядит на нее, Лина улыбнулась. Малак, как обычно, заметил, что ее чувства к нему ничуть не изменились (хотя при необходимости Лина могла скрывать их, как никто). Встряхнув влажной копной волос, Лина постаралась уложить их получше. Короткий ливень понемногу стихал.

— Пора отправляться. Скоро солнце зайдет, — сказал Малак.

Лина согласно кивнула:

— Хорошо бы добраться в Оуклен до того, как стемнеет.

Малак мягко послал Гемму вперед. Ворон пристроился сзади, негодующе фыркая оттого, что приходится плестись вслед за кобылой.

Когда счастливая пара достигла деревушки Оуклен, темный аметист неба уже начинал темнеть. Воздух был полон птичьими трелями, серые белки, ночные проказницы, начинали просыпаться от дневного оцепенения. Шустрые зверьки сновали по кронам деревьев, швыряя в магов орешками и желудями. По ветвям над головой носился пронзительный, напоминавший ехидные смешки беличий писк — так белки хвалили друг друга за смелую игру, приближаясь к человеку как можно ближе.

Игра закончилась неожиданно, когда одна из белок осмелилась подобраться слишком близко к путникам. Малак швырнул желудем в крону дерева, и попал прямо в прижавшегося к ветке грызуна. Взвизгнув от неожиданности, зверек свалился вниз, но умудрился зацепиться за ветку пониже. Оборвав свой странный смех, стая белок бесследно рассыпалась в кронах, будто ее и не было.

Малак от души расхохотался: «В следующий раз десять раз подумают, прежде чем так шутить!»

Деревушка Оуклен была довольно маленькой, но существовала уже не одно столетие. Малаку показалось, что где-то в прошлой жизни ему случалось бывать здесь, но, как всегда, воспоминание оказалось весьма туманным.

Десяток домов просторно расположились вокруг прекрасного колодца, выложенного медными пластинами и усыпанного полудрагоценными камнями. Дома были одноэтажными, большими и просторными; каждый был по— своему красив и радовал глаз. Многие строения были ровесниками деревни, но все дома выглядели ухоженными, добротными.

Маги направили лошадей к самому большому дому возле колодца. Рядом возвышался вкопанный столб — специально для гостевых лошадей.

Странно, но вокруг не было ни души. Казалось, деревушка вымерла.

— Знаешь, я не понимаю, отчего Даран так хотел, чтобы мы приехали сюда, — бросил Малак. — Стоило мне рассказать ему свой сон, как он тут же начал убеждать меня как можно скорее отправиться к Галану. Это займет у нас еще больше времени.

— Гм… Да, после того как ты рассказал свой сон моему отцу, он ведет себя странно. Он действует так, словно думает, что вот— вот наступит конец света или что-нибудь в этом роде, — согласилась Лина.

— Дарану нет нужды искать причины для странного поведения. Он уже давно ведет себя именно так.

— Малак! Ты просто раздражен, потому что он слишком настойчиво занимается твоей подготовкой.

— Настойчиво?! Да он доводит меня до истощения и еще имеет совесть называть меня ленивым! Как бы там ни было, его желание, чтобы мы остановились именно здесь, мне кажется странным.

— Думаю, это как— то связано с Иешуа. Он хочет, чтобы мы снова встретились с Иешуа.

— Ага. Еще один чудак. Рядом с этим стариком я чувствую себя неуютно. Интересно, зачем это мне нужно встречаться с ним.

Лина пожала плечами:

— Ладно, скоро узнаем.

где-то далеко перед Адептами за лесистой чертой горизонта солнце в последний раз мигнуло и пропало, а за их спинами медленно проявлялся на небе огромный, мутный лунный диск. Размеры луны поражали воображение. Спешившись, Малак и Лина привязали лошадей.

Дверь в дом Иешуа была распахнута — дело привычное в Оуклене. Однако само жилище словно вымерло. Глянув на своего мужа, Лина нахмурилась.

— Солнце садится, — шепнул ей Малак, указывая на запад.

Из— за двери доносился приглушенный звук молитвенного пения. Они прождали несколько минут, пока пение не затихло. Потом Малак постучал по дверному косяку. Через секунду— другую на пороге появился старик весьма почтенного возраста, но весьма подвижный. Глаза старца были пронзительно синими, со смешинкой; где-то далеко в их глубине таилась бездна чуть презрительной мудрости. Кое-где на лысом черепе старика сохранились пучки седых волос.

— Здравствуй, Иешуа. Как жизнь?

— Лина! — старик взял руку Лины и поцеловал ее. — Ты как всегда прекрасна!

Он ухмыльнулся, увидев, как Лина закатила глаза к небу.

— Вижу, вижу, что ты, как обычно, не любишь, когда тобой восхищаются. Полагаю, тебе скорее хотелось бы стать воительницей, а не чародейкой?

Заметив огонек желания в глазах Лины, Иешуа захихикал.

— Прости мне, я позволил себе думать слишком много, — весело извинился старик. — А-а, Малак! — тон Иешуа изменился на более официальный, теперь в нем не чувствовалось особой теплоты. — Как жизнь?

— Ничего, Иешуа, нормально, — Малак пожал протянутую ладонь.

— Что ж, заходите в дом. Устали до смерти, наверное! Иешуа помог вошедшим снять дорожные плащи.

— Тара! У нас гости!

В комнату вошла девушка лет семнадцати. Она тотчас узнала магов и зарделась стыдливой улыбкой. Тара была довольно миловидна: длинные русые волосы трогательно подчеркивали округлость ее пухленького личика. Малак припомнил, что Тара была прапраправнучкой Иешуа.

Поспешно ухватив походные плащи из рук Иешуа, она выскочила из комнаты, чтобы развесить одежду. Прежде чем выйти, Тара на мгновение прилепилась глазами к Малаку.

— Думаю, что после путешествия через лес вы порядком проголодались, — объявил Иешуа, — Надеюсь, что вы оба присоединитесь к нам за ужином.

— С удовольствием, — приняла приглашение Лина. Иешуа согласно кивнул.

— Но прежде, мне кажется, вы не отказались бы от ванны. Поди два дня прошло, как вы покинули последнюю деревню, да и одежда вымокла насквозь. Сейчас скажу Таре, чтобы воду согрела.

Эния

Тенийская область

Небесная Башня

Даран проснулся оттого, что начал падать. Смутившись, он стал сопротивляться охватывавшему все тело параличу, но чем сильнее он противостоял оцепенению, тем более одеревеневшими становились его члены. Постепенно Даран понял, что с ним случился астральный припадок. Тогда он начал дышать глубже и замедлил сердцебиение. Понемногу каменные мышцы стали подчиняться воле хозяина.

Пока он лежал без всякого движения, к нему вернулось воспоминание увиденного в астрале, а заодно с этим и весьма неприятное знание, почерпнутое все там же.

Вскоре он умрет. Ошибки быть не может: его пророчества всегда сбывались. Страха Даран не чувствовал. Вот уже много лет скорбя об утрате жены, он не жил, а существовал, словно опустевшая раковина моллюска. И все же жуткое предзнаменование овладело им. Эния находилась на краю неминуемой гибели; как только умрет он, погибнут еще тысячи и тысячи…

Обычно во время сновидений Даран оставался в ясном сознании, но в этот раз все произошло где-то глубоко в подсознании. У сна не было ощутимой формы — зато оставшиеся после него эмоции оставили у Дарана сильное впечатление. Сновидение было неслучайным, его послали целенаправленно именно Дарану. Он понимал: его намеренно затянули в глубину астрального плана, чтобы передать важное знание. И теперь это знание отравленным шипом терзало его чело.

Пошатываясь, Даран приподнялся со своего ложа и неуклюже свесил ноги над полом, затем поднялся с постели. Колени противно захрустели. «Старею», — решил он про себя.

В принципе, это было не совсем правдой. Семьдесят два года не считались на Энии особым достижением. Дело было в другом: посла шестидесяти лет занятий боевыми искусствами — особенно в юности, когда незнание техники с лихвой восполнялось задором, — суставы Дарана терзал артрит.

Превозмогая боль, он добрался к бассейну и заглянул в зеркало: до чего же растрепанный вид! Копна седых волос, рта почти не видно из-за спутанной бороды, закрывавшей большую часть лица. Густые, кустистые брови и бледная кожа лишь дополняли общую картину. Пожалуй, только глаза — ярко-голубые мощные стрелы подсказывали, что за взъерошенной маской скрывается совсем иной человек.

Умываясь, Даран безуспешно пытался изгнать из внутреннего ока мучивший его образ. Там, внутри, маячила высокая темная фигура. От фигуры исходили темные, зловещие флюиды, взгляд черных глаз внушал беспокойство. В молодости Даран считался непревзойденным воином; впрочем, его умения и сейчас вызывали уважение. Однако он не мог противостоять вызывающей мощи Детена.

Он знал, что этот образ возник в его мозгу не случайно. Детен представлял неизмеримую угрозу для Энии. Даран переживал за жизни Лины и Малака. Дочь и ее муж, сами того не осознавая, находились в опасной близости от логова Черной Школы.

Даран переживал, догадается ли Иешуа сделать скидку на характер Малака. Молодой Адепт был силен и энергичен, доверчив и склонен к состраданию — но при этом все еще оставался бледным подобием себя прежнего. Из-за влияния Белого Совета его жизнь была достаточно безопасна и лишена невзгод.

Конечно, в этом нет вины Малака; но все же время уходило. Детен запомнился Малаку весьма влиятельным, но эмоционально неуравновешенным типом. Три жизни тому назад так и было. Тогда Малак победил своего близнеца в честном поединке.

Но потом у Детена было две жизни, которыми он воспользовался для самосовершенствования. Результат Даран увидел самолично: теперь Детен обладал силой, недоступной никому другому. Подчиняясь неизвестному, но очень властному побуждению, он преисполнился решимости уничтожить Древо Жизни, а сейчас за ним стоит и целая Черная Школа. Даран сомневался, под силу ли кому-нибудь остановить Детена.

Если бы к Малаку вернулась вся память прошлого, это повергло бы Белый Совет в ужас. Ведь члены Совета так интенсивно вмешивались в его жизнь. Им бы очень не понравилось, если Малак станет претендовать на место Мастера Совета. И все же: сколько времени понадобится на такие изменения? Время — вот в чем был основной вопрос.

Даран подошел к единственному окошку своей кельи. Далеко внизу волны озера Мишмар мягко плескались у хрустальной дорожки — единственного пути к Небесной Башне. Фоном к идиллическому пейзажу служили фиолетово-синие пики Вирмспайнских гор. Ближайшие вершины образовывали долину, в которой и покоилось озеро Мишмар.

Воздух зримо колебался, перетекал с места на место, плавно меняя цвета спектра. Казалось, что сама Башня приноравливает свое пространственное отношение к Энии. Даран нахмурился: такого еще не случалось. Внезапно он понял, что изменялась сама частота вибрации Энии. Вот уже несколько дней он безуспешно пытался убедить Совет в том, что сила Мага убывает. И вот у него было неоспоримое доказательство.

Даран обернулся к шкафу. Теперь у него был новый план действий.

Эния

Область Локхи

Деревня Оуклен

Был уже полдень, когда Малак добрался к дому Иешуа. Одежда на нем была мятой и разодранной, окровавленное лицо покрыто царапинами и кровоподтеками. Распухшие костяшки пальцев были все в занозах.

Увидев мужа, Лина вскочила и подоспела как раз вовремя, чтобы подхватить обессилевшее тело. Малак был слишком слаб, чтобы держаться на ногах. Обернувшись, Лина увидела Тару: девушка изумленно наблюдала происходящее.

— Будь добра, не могла бы ты приготовить теплую ванну, и побыстрее!

— Конечно, мэм.

Тара тут же исчезла в дверном проеме, спеша выполнить поручение.

Осторожно поддерживая мужа, Лина помогла ему дойти до кресла-качалки Иешуа. Несмотря на хрупкое сложение, жена Малака была достаточно сильной. Она аккуратно опустила мужа в кресло.

— Что случилось, Малак?

Он устало взглянул на Лину и попытался улыбнуться, заметив ее беспокойство.

— Все в порядке. Просто у меня нашлась пара дел, с которыми нужно было справиться самостоятельно.

Лина взяла правую руку мужа в ладони и осмотрела разбитые в кровь суставы.

— У тебя такой вид, словно ты с войны вернулся!

— Точно, только воевал я с самим собой. И кажется, потерпел поражение.

— Что стряслось прошлой ночью? Я просто умирала от волнения! Я же совершенно не представляла, куда ты сбежал и когда вернешься.

— Ерунда. Ты же знаешь, что я никогда не ухожу прост о так. И потом, за мной присматривала Баст.

— Ты вел себя как-то странно. Ты просто был непохож на себя!

— Нет, — покачал головой Малак, — я был таким, как всегда. Иешуа изменил состояние моего сознания, но знание, которое я вспомнил, всегда жило во мне. Он просто сделал его более доступным для меня.

Во взгляде Лины промелькнули гневные искры.

— Он не имел права! И он знает, что поступил неправильно, ведь он покинул деревню. Ему должно быть стыдно!

Малак взял руку жены:

— Он сделал то, что считал нужным. Теперь я понимаю, отчего Даран так торопился. Иешуа старался пробудить во мне меня самого

— Но разве у него было право делать это?

— Зная меня в прошлом, он ожидает кое-чего от меня сегодняшнего.

— Малак, но ведь сейчас ты таков, каков ты есть, точно так же, как я — это я. И как любой другой человек.

Он кивнул.

— Знаешь, Лина, я устал жить так, как они ожидают от меня. Правда, сейчас я понимаю мою ответственность.

— Давай поговорим об этом позже, — произнесла Лина и нежно поцеловала мужа. — А сейчас посмотрим, согрелась ли вода.

Эния

Дикая область

Черная Школа

Подземное логово

В личной келье Детена было душно и влажно. Легкий запах амбры пропитывал густой, вязкий воздух. Посреди большого белого круга, начертанного на полу кельи, возвышался алтарь, покрытый куском темно-бордового шелка. Алтарь был гептагональным, всего в нем было девять граней. Наверху алтаря горела толстая белая свеча, и капли расплавленного воска катились по ее бокам. Ее пламени явно не хватило, чтобы осветить всю келью.

Подле свечи было разложено оружие для борьбы с элементалами: деревянный пантакль, изящно украшенный серебряный кинжал, посох в форме фаллоса и чаша с вином. Рядом с этими орудиями лежал кристалл кварца для занятий ясновидением; наконец, поперек алтаря был положен Лишающий жизни. Клинок недобро поблескивал в убогом мерцании свечи.

Каждую стену украшал флаг с треугольным символом одной из стихий. Рядом с флагами в железных подставках стояли видавшие виды, но пока еще незажженные факелы. Недобрые вибрации энергии Детена создавали в келье мрачную, ледяную ауру.

Сам Детен сидел в позе лотоса, склонив голову и положив руки на колени. Он сидел внутри защитного круга, развернувшись лицом к востоку и спиной к алтарю. Черный Мастер уже закончил изгоняющие ритуалы, но все еще не мог сконцентрировать свой разум. Сердце, словно паровой молот, гулко билось в груди, дыхание было неровным. Тиски страха сдавливали все тело. Ощущение, не приходившее вот уже много лет, теперь казалось странным и чужим.

Детен знал, что, если операция провалится, последствия этого для его души будут ужасными. Чтобы подготовиться к Испытанию Бездны, он должен преодолеть рамки собственного эго. Ему придется бесстрастно столкнуться со своими худшими страхами и сомнениями. И того, и другого у Детена было по одному; но он не мог даже помыслить о том, чтобы встретиться с ними открыто. Им двигала мощная сила ненависти к Темному. Больше всего на свете он желал сокрушить Демона, виновного за сотворение этого мира. Там, позади Демона, лежало Бесконечное — Божественная сила, пронизывающая все и вся.

Он не мог смириться с необходимостью разбередить старую, давно уже затянувшуюся, но так и не излеченную рану. Долгие века память о его последней встрече с Темным была закрыта от него. Возродить это воспоминание означало немалый риск: так он высвободит прилив чувств, настолько мощный, что при этом неизбежно лишится рассудка. Две жизни потребовалось ему, чтобы вновь обрести способность управлять собой. Конечно, он понимал: если не вернуть воспоминание сейчас, то потом ему тем более не удастся сделать это. Он должен был стать Магом — только так он мог надеяться, что уничтожит Древо Жизни.

Детен заставил себя восстановить нужное Дыхание. Как только он добился медленного и непрерывного ритма, разум и тело начали успокаиваться. Детен сосредоточился, постепенно очищая осознание от всех внешних влияний. Вскоре он полностью освободил разум, а еще через несколько мгновений начал ощущать лишь успокаивающую пустоту.

Когда концентрация была завершена, Детен приступил к выполнению своего долга.

Вначале он мысленно создал первый символ: квадрат, состоящий из черных и белых клеток, словно шахматная доска. Свет и тьма в фигуре были уравновешены. Смежив веки, Детен мысленно представил символ, стараясь, чтобы он выглядел объемным и настоящим. Квадрат в черно-белую клетку предназначался для укрепления сознания в Малкут — физическом плане, расположенном прямо под Энией. Именно Малкут послужил моделью при создании Энии.

Как только образ четко утвердился в его воображении, он сменил изображение. Теперь Детен сконцентрировался на тяжелом Кресте Тау. Перекладины креста сверху и снизу были вогнуты, а сам крест, черный и мрачный, с одной-единственной каплей крови на пересечении, создавал ощущение огромной неподвижности и ограничения.

В течение нескольких секунд Детен удерживал мысленным взором образ креста, пока не почувствовал нечто вроде стресса. Тут внутренняя картинка внезапно сменилась изображением размытого голубого равностороннего треугольника. Мерцавший серебристыми искрами треугольник служил основанием для серебряного же полумесяца, повернутого рогами кверху. Новый знак принес с собой освобождение от напряженности и странное ощущение: Детен почувствовал, что заново родился в Иесод — Сфере, содержащей Энию.

После этого Черный Мастер усилием сознания создал третий символ — острую, с зазубринами и вытянутую стрелу сверкающего ясно-голубого цвета. Он представил, как стрела несется ввысь к своей цели. Детен удерживал образ почти минуту, чувствуя как растет в нем напряжение: он приближался к следующей Сефире. В течение еще нескольких минут напряжение увеличивалось — и вдруг исчезло. Детен вознесся к Тиферет.

Символ снова изменился: теперь это был сверкающий шар желтого цвета с пурпурным крестом солнца внутри. По телу и разуму Детена прокатилась волна онемения, вознося его сознание все выше, выше… Черный Мастер чудесным образом лишился осознания своего физического тела; между тем оно мягко и плавно воспарило над полом…

И тут, преисполнившись невероятной решимости, Детен приготовился к наиболее опасной и все еще неизведанной части задуманной операции. Он не имел ни малейшего представления о том, насколько ошибочным может быть его метод, но в любом случае у него не было в запасе многих лет на тщательную подготовку по правилам других методов.

Последним был образ темно-синей иудейской буквы Гимель, покоившейся на развернутом рогами вверх лунном полумесяце. Он специально сосредоточился на образе буквы, наполняя ее реальность всей имеющейся у него энергией. Ощущение экстаза исчезло, и добрых несколько минут Детен вообще ничего не чувствовал. Однако он с усердием продолжал свое занятие, стремясь сохранить видение образа.

Снова возникло ощущение стресса; на этот раз оно было гораздо более сильным и постоянно нарастало. Наконец Детен почувствовал, что больше не выдержит, хотя его решимость нисколько не ослабла. Он заставил себя продолжать, борясь с силой, стремившейся вернуть его к изначальной точке.

Напряжение все росло; теперь оно казалось настоящей агонией внутри самого образа. Детен не мог ни чувствовать, ни мыслить, ни двигаться. Единственно реальным было лишь ужасное давление и кошмарная боль. Покинув в забытьи свое физическое тело, он продолжал испытывать себя, уже чувствуя, что не может даже дышать.

Раздался оглушительный треск. Черный Мастер был готов ворваться в Даат — Сефиру, расположенную прямо над Бездной, как вдруг напряжение разом исчезло. Полет Детена стал сугубо горизонтальным: ему приходилось буквально продираться сквозь непроницаемый мрак. Неожиданно на горизонте возник Он — Кронзон, Архидемон Бездны, архивраг рода человеческого.

Парализованный страхом, Детен набросился на Него. Лик Кронзона был больше целого города. Обрамленный мерцанием волос и бороды, он пылал багровыми отсветами. Из Его головы выступали два кривых рога, таких огромных, что их острые концы терялись из виду. Разверстая пасть левиафана открывала ряды неправильной формы клыков, напоминавших полуразрушенные горные вершины. Внутри него бушевало Адское пламя; отдельные горячие языки вырывались из глотки, грозя бесследно поглотить мелкого человечишку.

Глаза Демона светились невыносимо пронзительным зеленоватым сиянием, от которого холодели члены. Эти очи могли заледенить людскую душу, одного их взгляда было достаточно, чтобы проклясть навеки. В зрачках Демона заплескались огоньки: чудовище узнало презренного человека перед ним. Встретившись взглядом с Ним, Детен не смог сдержать вопль ужаса.

Он отчаянно сопротивлялся, чувствуя, что против воли несется к Чудовищу. Кронзон неторопливо раскрыл пасть, готовясь проглотить свеженькую жертву. Откуда-то изнутри Архидемона доносились вопли и стоны других Черных Братьев, которые пытались пройти испытание раньше него, Детена, но не смогли. Они умоляли Черного Мастера не искушать себя Испытанием: проходивший через пасть Чудовища обрекал себя на вечное проклятие.

Закрыв глаза, Детен ступил между огромных клыков. Невыносимый жар опалил его; языки пламени пировали победу. Борясь со страхом, Детен, как мог, постарался блокировать ощущение кошмарной боли…

Внезапно Архидемон исчез. Перед Детеном постепенно возникли легкие очертания монастыря. Черный Мастер бешено сопротивлялся видению, уже понимая, что обречен. И тогда он заорал во всю глотку, пока не потерял сознание…

Эния

Область Локхи

Заколдованный лес

Преклонив колени, Малак погрузился в вынашивание планов мести, созерцая, как багровое солнце Энии спускалось все ниже к голубовато-зеленой линии лесистого горизонта. На лесной прогалине стояла непривычная тишина. В закатном воздухе чувствовалось едва уловимое напряжение. Лесное зверье притаилось; обычно бойкие, болтливые птицы сейчас умолкли в ветвях. Даже суетливые и шумные белки куда-то исчезли.

Малак медленно повернул свой Меч возмездия. На лезвии заиграли искры огненной энергии. Мечу было не по себе, о чем он и сообщал сейчас хозяину. Подобно зверям, катана чувствовала какое-то изменение в энийской атмосфере. Да и сам Малак испытывал некую напряженную неуверенность оттого, что энергии его тонкого тела двигались явно не так, как всегда.

Он воткнул меч в землю и встал над ним, положив руки на бедра. Затем направил пристальный взгляд на огромный звездный сапфир в головке меча. Малак всматривался в его глубины, и, по мере того как внимание сосредоточивалось на сверкающем камне, окружающий мир переставал существовать для юноши. Сапфир ритмично пульсировал в такт ударам сердца, заливая своим голубоватым сиянием лесную прогалину.

Малак сосредоточился на образе Дарана — не только на физическом облике, но и на личных качествах, на самой его сущности. Вскоре пелена голубого сияния затрепетала сильнее и внезапно исчезла. Словно из глубины к Малаку медленно поднялось лицо Дарана, окаймленное пышной бородой. Оно становилось все более четким. Малак даже мог рассмотреть антураж Зала Совета на заднем плане.

— Ах, это ты, Малак! А я пытался связаться с тобой, — тягуче, словно во сне, произнес Даран. — У меня для тебя очень серьезные новости, Брат Мой.

Малак внутренне напрягся. Подсознательно он ожидал чего-то подобного.

— Судя по всему, твое путешествие к Галану утратило смысл. Он вознесся к Главе Бога, и теперь Эния осталась без Мага. Граница слабеет уже сейчас, так что в лесу оставаться опасно.

Малак недовольно поморщился: и так было ясно, что последствия услышанного будут самыми серьезными.

— Ты уже побывал в Оуклене? — поинтересовался Даран.

— Да, — буркнул Малак, — только Иешуа куда-то сбежал.

На несколько мгновений воцарилась тишина, и невысказанное обвинение Малака повисло в воздухе. Он не оставил Дарану никаких шансов сомневаться в том, что он, Малак, знает все о роли мага в хитром замысле Иешуа. Отношения между Дараном и Малаком всегда были непростыми. в свое время, в прошлой своей инкарнации, Малак учил Дарана магии, так что прежний Малак остался для Дарана старшим и мудрым наставником.

Однако, судя по выражению лица, Даран совсем не чувствовал себя виноватым — разве что несколько огорченным. Он терпеливо выждал паузу, никак не отреагировав на слова Малака.

— Я тут связался с некоторыми знакомыми во Внутренних Планах, — продолжил Даран. — Кажется, существо Клиппот, благодаря сконцентрированным усилиям остальной их братии, все же смогло пробиться к нам. Мы думаем, что оно могло связаться с Детеном, но не уверены, в чем именно состоит цель этого визита.

Малак что-то задумчиво проворчал в ответ. Он знал, что Детен во имя своих извращенных намерений не преминет полностью использовать преимущество, связанное с исчезновением Галана.

— Однажды ночью у меня возникла интуитивная связь с Детеном, — сообщил Малак. — Его сила увеличилась до невероятных размеров. Я едва узнал его. Он представляет страшную угрозу для всех нас.

— Именно поэтому ты должен немедленно вернуться в Башню. Возможно, ты не осознаешь этого, но сейчас ты в опасной близости от логова Детена. Тебе совершенно необходимо полностью вернуть память прошлого, ты обязан овладеть некогда утраченным. Члены Совета уверили меня, что больше не будут вмешиваться в наши дела.

— Но я не желаю ввязываться в это сражение, — твердо возразил Малак. — Я рискую потерять слишком многое.

Его разум снова заполонила страшная мысль о возможности потерять Лину, но Малак решительно прогнал страх — он просто не допустит этого.

— Ты должен вернуться! И ты должен иметь все необходимое с собой!

— Не могу, — печально откликнулся Малак. — Я не должен участвовать в этом. Я не стану биться.

Обескураженный Даран нахмурился.

— Что это значит «не могу»? Ты должен быть в одном строю со своими друзьями и единомышленниками, иначе грош цена нашим жизням.

Малак покачал головой, подчеркивая свое несогласие. Даран вздохнул.

— Малак, в прошлом между нами возникали трения, и оба мы тогда допускали ошибки. Ты еще молод и незрел, подчас слишком тороплив и ленив. Но есть одно качество, которого у тебя не отнять: ты не трус. Ты отличный воин, даже при том, что не помнишь себя прежнего. Отчего ты так боишься этого боя?

— Я боюсь гораздо большего, Даран, чем просто лишиться жизни.

— Если ты не выйдешь на битву, то потеряешь много, много больше! Ты лишишься таких ценностей, как честь, цельность и верность! Что с тобой творится?

Малак промолчал.

— А-а, понимаю, — Дарана внезапно осенило, — ты боишься за Лину.

— Ты знаешь меня лучше, чем я думал, Даран, — горько усмехнулся Малак.

— Но ведь ты знаешь, что не сможешь уберечь ее от всего на свете, Малак. Никто не может гарантировать ее безопасность; но безопаснее всего, пожалуй, ей будет в Башне.

— Только если я буду сражаться, никто и ничто не удержит ее от боя. Она так же упряма, как и ее папочка.

Даран не скрывал своего удивления:

— О-о, она еще почище меня будет. Не исключено, что даже хуже, чем ты себе представляешь. Она пойдет в бой, даже если ты откажешься участвовать в нем, и знаешь, Малак, если в это время тебя не будет рядом, ей будет угрожать еще большая опасность.

В отчаянии Малак стиснул кулаки.

— Ладно, Даран. Мы вернемся в Башню. Но даже мой страх за жизнь Лины не вызывает у меня желания сражаться с Детеном.

Прошло немало времени с тех пор, как Малак в последний раз виделся со своим братом. Впрочем, он не мог отрицать, что, пусть где-то глубоко внутри, у него все-таки жило какое-то родственное чувство к Детену.

Даран устало протер глаза.

— Понимаю, что твои чувства к Детену далеко не однозначны. Как бы там ни было, новый Маг должен занять свое место. Эта честь кармически принадлежит только тебе и Детену. Можешь быть уверен: чтобы добиться исполнения своих желаний, Детен не остановится ни перед чем, даже если ему придется переступить через тебя.

— Посмотрим, — опустил голову Малак. Когда он снова заговорил, его голос показался низким и безжизненным.

— Будь осторожен, Даран. С тех пор как ушел Галан, ничто не противостоит намерениям Детена. Не исключено, что над Белой Школой нависла смертельная опасность.

— Об этом не волнуйся, — серьезно кивнул Даран, — пока мы с тобой тут разговариваем, остальные стараются учесть эту возможность.

Внезапно Дарана отвлекло какое-то движение у него за спиной. К сожалению, Малак не мог разглядеть, что именно происходит. Даран наконец обернулся к юному магу, на его лице застыло напряжение.

— Кто-то пытается проникнуть в Башню. Мне пора идти.

Темное предчувствие заставило сердце Малака пропустить один удар; изображение в сапфире пошло рябью и растворилось в камне. Теперь Малак снова был один во тьме леса. Глаза юноши повлажнели.

И вдруг сильное внезапное чувство ударилось извне в корону его ауры. Малак тут же узнал источник энергии.

— Лина!

Схватив свой Меч возмездия, он бросился бежать. Что бы ни приключилось с женой, это было очень серьезно. Никогда еще Малак не получал сигнал такой силы — настоящую эмоциональную бомбу. Чтобы домчаться до Оуклена, понадобится несколько минут. Теперь, когда Граница слабеет, думал Малак, он может увидеть в деревушке все что угодно…

Эния

Тенийская область

Небесная башня

Фелмарр ждал, когда закатное небо совсем потемнеет. Солнце неторопливо скрылось с глаз позади эбенового силуэта Небесной Башни.

Он тщательно выверил расстояние до Башни, высматривая возможные ловушки и защитные дозоры. В принципе, никаких сюрпризов не должно было быть. Белая Школа спит вот уже много столетий, она давным-давно превратилась в партию политиканов. Он надеялся, что ослабленная Граница не успела слишком восстановить свои магические способности. В противном случае битва обещала быть жестокой.

Башня была всего лишь в двух милях от места, где стоял Фелмарр. Она возвышалась на самом берегу озера Мишмар, одного из самых больших водоемов этого плана. На озере периодически случались мощные приливы, отчего нижние этажи Башни несколько дней в месяц бывали затоплены. Озеро располагалось в огромной долине, образованной крутыми склонами более мелких пиков Вирмспайнской горной цепи.

Место, которое Фелмарр избрал для наблюдения, располагалось над долиной и было скрыто от обитателей Башни горным склоном. Позади Фелмарра притаился отряд из двадцати Черных Стражников, готовых по первому сигналу ринуться в бой.

При помощи грубо сделанного полевого телескопа Фелмарр мог достаточно подробно разглядеть Башню. Черная ониксовая поверхность Башни была отполирована до невероятного блеска; Фелмарр видел на стенах Башни мерцающее отражение стареющей луны — лик уходящего спутника выглядел тусклым и размытым. Отражения озера видно не было: на стенах Небесной Башни мог отражаться лишь свет луны и звезд.

Фелмарр снова внимательно осмотрел подступы к Башне. Прежде чем достигнуть озера, его воины должны будут бегом преодолеть почти полмили по пересеченной местности. Затем они должны подойти к вымощенной дорожке, которая почти милю тянется над водой. Говорили, что сияющая прозрачным розовым светом дорожка сделана из розового кварца. Построили ее в прошлую Эпоху, когда Белая Школа еще безраздельно правила на Энии.

Фелмарр зловеще ухмыльнулся. Еще немного — и он постарается сделать так, чтобы им никогда не пришлось править. В сгустившихся сумерках приближающейся ночи он подал команду выступать.

На резном дубовом столе в Зале Совета нервно мерцали четыре огромных свечи белого воска. Шестеро членов Совета, сидя за столом, безмятежно переглядывались, хотя другая половина мест пустовала.

— Я получила прошения об отставке от членов Совета Мелеша, Андры, Нанска и Барана, — сообщила во всеуслышание Ийса. За последние пару дней она постарела лет на десять.

Присутствующие молчали: дух прежнего Совета уже давно был сломлен.

— Лорд Даран пожелал выступить по вопросу о нынешней проблеме, о которой все мы уже знаем.

Даран пробежался взглядом по лицам Адептов. Перед ним сидела Ийса, из которой во многом выбили недавнюю спесь; подле нее примостилась Рея, испытывавшая к Ийсе подобострастную привязанность холопки. В Зале были и старый знакомый Вальмаар, и Галаак, и Сиана. От последних двух проку не было никакого — но Даран знал, что они, в отличие от четырех дезертировавших членов Совета, хотя бы могут самостоятельно мыслить.

— Надеюсь, что вы все начинаете понимать: Маг вознесся на небо, — начал Даран, медленно обводя острым взглядом всех сидящих за столом. — Последствия этого наступают немедленно, особенно для нас. Несмотря на то что кое-кто из вас все еще не убежден, я могу заверить всех, кто находится в этом Зале: Черная Школа действительно существует. И она выступит против нас — в этом не должно быть сомнений.

Встретившись глазами поочередно с каждым из Адептов, Даран заметил, что несколько человек уже вполне оправились от той демонстрации, которую он устроил Совету вчера. Он сделал паузу, понимая, что кто-нибудь обязательно решится заговорить.

В конце концов не выдержала Рея:

— Я нахожу, что переварить ваше объяснение крайне затруднительно. Я не обладаю никакими свидетельствами, подтверждающими, что Граница ослабла, — если не считать вашей демонстрации, состоявшейся вчера. Хотя сама демонстрация была убедительной, сам инцидент представляется единичным. Я не обнаружила сколь-нибудь значительного усиления моих способностей. Я вам не верю!

И она сосредоточилась на канделябре, который стоял в центре стола. Несмотря на все старания Реи, канделябр сдвинулся по направлению к ней меньше чем на полдюйма. Даран наблюдал за этой сценкой, не скрывая своего презрения.

— То, что ты не обнаружила никакого роста твоих способностей, означает, что таковые просто отсутствуют!

Он легко повернул руку, и канделябр быстро заскользил через весь стол, остановившись менее чем в футе от Реи.

— Придется поверить! — отрезал Даран.

Над столом поднялся взволнованный шепоток. Глаза Реи побелели от ярости, но возразить Дарану вслух она не решилась.

— Полагаю, Даран, мы все можем сказать, что ты нас убедил, — вмешалась Ийса. — Ну и что ты посоветуешь делать?

Даран вздохнул и отвел глаза от Реи.

— Помимо магии у Черной Школы есть и другие средства, которые она использует против нас. Это естественно: им будет сложно атаковать нас при помощи магии, поскольку их сила не сможет проникнуть в Башню. Поэтому я предлагаю, чтобы первый этаж Башни охранялся солидным отрядом вооруженных неофитов. И еще: необходимо ввести постоянный режим повышенной готовности.

— Но никто из здесь присутствующих не подготовлен к бою! — воскликнул Галаак. — Здесь воины — только ты и Малак!

— Я собираюсь призвать Малака и Лину в Башню. Что же касается остальных, то им придется овладеть искусством боя. Жизнь — это борьба, без битвы мы все будем уничтожены. План сновидений пробуждается, и он рискует очнуться в мире кошмара.

— Насколько сильно разрушится Граница и как долго это будет происходить? — спросила Сиана.

— Не знаю, что ответить на эти вопросы; но если она полностью исчезнет, Эния вновь расплавится и сольется с астральным телом Иесод. Естественно, при этом все погибнут.

Члены Совета ошеломленно умолкли. Внезапно Рея вскочила со своего места:

— Я не могу участвовать в этой безумной авантюре. Я слагаю с себя полномочия члена Совета.

С этими словами она швырнула свой серебряный значок Адепта на стол и выбежала из Зала.

На скулах Дарана заиграли каменные желваки.

— Кто-нибудь еще желает присоединиться к ней?

Ни звука в ответ.

— Хорошо. Поскольку я собираюсь призвать Малака в Башню, то надеюсь, что мне удастся сделать все возможное, чтобы как можно быстрее вернуть ему память о прошлом.

— Полагаю, что дальнейших возражений по предложенному плану не будет, — безропотно подытожила Ийса.

— Вот и отлично. Погодите-ка, по-моему, Малак пытается связаться со мной, — сказал Даран. — Будьте добры, передайте мне канделябр.

Он ехидно улыбнулся, наблюдая, как Вальмаар при помощи телекинеза передвинул канделябр по столешнице. Потом Даран потер усталые глаза и разом погасил три остальных подсвечника. В зале стало гораздо темнее. Даран понял, что солнце уже зашло. Сосредоточившись на пламени свечи, он открыл свой разум для сообщения Малака.

Пока они несколько минут переговаривались с Маликом, оставшиеся члены Совета молча слушали. Они слышали лишь одну половину разговора, но в любом случае не могли предложить ничего дельного.

Спокойствие внезапно нарушил громкий треск; он явно доносился с первого этажа Башни. Так могли трещать только двери под ударами нападающих.

— Слишком поздно, — сказал Вальмаар, — мы должны сделать все, что еще в наших силах.

Звук удара внизу не ускользнул от внимания Дарана.

— Кто-то пытается проникнуть в Башню. Мне пора идти. Не забудь моих наставлений, — передал он на прощание Малаку.

И пять белых магов поднялись из-за стола, чувствуя, как бушует внутри магическая энергия. Колебание сменилось решимостью, решимость переросла в возмущение защищающихся.

Эния

Область Локхи

Деревня Оуклен

Детен взглянул вверх, на мрачное, полное прорех лесное покрывало над головой. Там слабо блестела луна с затемненным ликом. Звездного шатра не было видно. Кроваво-желтый диск приглушал свечение неба, распространяя вокруг зловещую ауру разрушения. Осознание своего чудовищного величия зажгло глаза Детена темным пламенем.

«Время», — торжествующе подумал он.

Рядом с ним стояли шесть Адептов Черной Школы. Фелмарр уже сообщил ему о поражении Белой Школы. Теперь все находилось на своих местах. Только братец да его проклятая жена избежали бойни в Небесной Башне. Ну, это не важно, теперь они уже ничего не значат, где бы ни находились.

Детен поглядел на крохотную деревушку, раскинувшуюся в каких-нибудь двухстах ярдах от отряда. Селение выглядело живописным и подчеркнуто беззащитным. Мягкий желтый свет в окнах служил маяком для заблудших путников, хотя, подумалось Детену, какие могут быть путники в такой глуши!

Он распрямился и шумно выдохнул. Рорух и Коран тут же обратились в слух. Привычки Черного Мастера были им хорошо знакомы — и в этом обоим повезло, потому что Мастер не любил много говорить. Вот уже много лет Рорух был капитаном Черных Стражников. Детен считал его лучшим из воинов, находившихся под его командой. Дело было даже не в том, что Детен открыто признавал это, — просто Фелмарр изрядно постарался наилучшим образом представить капитана.

— Мне нужна дочь, — глухо сказал Детен. — Причем живой и невредимой.

Оба стражника почти незаметно обменялись взглядами. Интонация Детена не оставляла сомнений: это задание считалось простым, так что любая промашка в его исполнении была чревата последствиями, из которых смерть была не самым худшим. Избежать мести черного мага не представлялось возможным.

Взгляд Роруха был однозначно понятен: одна ошибка — и Коран мертв. Глядя в единственный глаз капитана, Коран старался побороть страх.

Затем оба отдали честь Детену и растворились в безмолвии ночного леса. Детен выждал несколько минут. Потом им овладело странное беспокойство. Вдоль позвоночника холодком пробежало предчувствие новой опасности. Черный Мастер решил отправиться следом за солдатами.

Эния

Область Локхи

Заколдованный лес

Семеро Черных Адептов следовали за Мастером. Небольшой отряд пробирался по тропинке древнего леса, огненные языки факелов отбрасывали багровые блики вокруг, танцевали на черных, как сама смерть, капюшонах, под которыми Адепты скрывали свои лица.

Детен скользил по слежавшейся опавшей листве с убийственной целеустремленностью. Там, где он проходил, ночной лес моментально замирал; казалось, что даже деревья в страхе и отвращении отшатываются от него. Его не достигали мелкие капли моросящего дождя, ветер и пыль никогда не касались его одежд. Детен достиг высшей силы — теперь уже не было никого, кто мог бы противостоять его воле. Пока еще непобежденным оставался лишь Кронзон, — но даже Он приходил в трепет от могущества Черного Мастера.

Следом за ним шествовали два Адепта: они несли всхлипывавшую Тару. Девушка в страхе пыталась вырваться. Лицо у нее покраснело, глаза опухли от нескончаемого потока слез. Светлые волосы были спутаны и грязны, ночная рубашка из дешевенького сатина висела клочьями. Над ней не надругались — нет, это было бы последнее, что мог бы разрешить Черный Мастер.

Тара отчаянно позвала на помощь, и в лесную даль покатилась беспокойная дрожь отчаяния. Обезумев от происходящего, она снова забилась в истерике, совсем не отдавая себе отчета в том, что от человеческого жилья их отделяли уже многие мили. Секкра — Адепт, который поддерживал ее справа, — грубо тряхнул девушку и с сальным хохотом впился свободной рукой ей в грудь. Тара взвизгнула, отчаянно пытаясь вырваться. Секкра выругался и наотмашь ударил ее по лицу. В уголке рта пленницы появилась кровь.

Детен внезапно остановился; остальные Адепты тоже замерли. Черный Мастер развернулся к ученику, и Секкра окаменел от ужаса. В глазах Детена не было злости — никто из живущих не видел Детена в гневе, — но ледяной пронизывающий взгляд таил в себе опасность гораздо большую, чем любая открытая угроза.

Неуловимым движением Детен ударил проштрафившегося Адепта тыльной стороной ладони по лицу, и стражник с треском улетел в кусты. Затем Детен подошел к Таре. Завидев Черного Мастера, перепуганная девушка скорчилась и замерла.

Черный Мастер осторожно осмотрел ее лицо. Тара отводила глаза, стараясь избежать его пронзительного взгляда, от которого по всему телу шла гусиная кожа. Детен осторожно взял пленницу за подбородок, впрочем, не сильно, как раз так, чтобы она не могла вырваться. По лицу Детена скользнула едва заметая успокаивающая улыбка, но Тара была слишком напугана, чтобы заметить это.

Он относился к девушке с легким умилением, но в глазах светилась настоящая симпатия. Как бы Детен хотел показать ей всю убогость ее существования! Ведь жизнь Тары всегда — да впрочем, и сейчас — была лишь цепью боли и страданий. Как и многие другие, она находилась в постоянном плену такого множества обстоятельств, что никогда не чувствовала себя полностью свободной. Она жила, словно автомат, механически реагируя на изменения вокруг себя, ни разу не испытав настоящего счастья. То же самое происходило и с другими людьми, с другими планами бытия. Даже смерть не приносила облегчения, ибо тут же вмешивались законы реинкарнации. Только Черная Школа знала, как навсегда избавиться от этой боли.

Чувствуя, что пальцы Детена клещами обхватили ее подбородок, Тара была вынуждена встретиться взглядом со своим похитителем. В первый раз она ясно рассмотрела его лицо. В багровых отсветах факела просматривалась зловещая сетка грубых, глубоких шрамов. Глаза были черными, нечеловеческими — или сверхчеловеческими. Непроницаемые пропасти зрачков казались порталами, открывающими доступ в измерения бесконечного величия и кошмарного мрака.

Детен, в свою очередь, сосредоточился на глубине глаз девушки. Своим взглядом он проницал ее голову насквозь. Черный Мастер внимательно изучил разум жертвы и нашел его презренно убогим. Воля Тары была невероятно слабой. Откинувшись назад, пленница затравленно глядела на Черного Мастера, чувствуя, что не может разрушить этот страшный мост между глазами. В конце концов загипнотизированная Тара безвольно обмякла прямо в руках Детена.

Тогда Черный Мастер изменил направление телепатической связи и открыл пленнице свое нутро. В Тару хлынули неисчислимые страдания и образы существ, настолько страшные, что их невозможно было описать. Глаза девушки расширились от ужаса. Она забилась, пытаясь оттолкнуть Черного Адепта. Тело Тары изогнулось в спазматических конвульсиях, рот сам собой задвигался, словно у вынутой из воды рыбы. Она попыталась вскрикнуть, ко онемевшее горло не подчинилось. Внезапно глаза девушки закатились, и она лишилась чувств в мощных объятиях Детена.

Он провел рукой по длинным волосам Тары и печально усмехнулся.

— Спи, дитя мое, скоро ужасы жизни останутся для тебя позади…

Эти слова совсем не шли к его грубому, хриплому голосу.

Затем Детен резко отвернулся, и подоспевший Бэл успел подхватить девушку. Стражник не обратил внимания на Секкру тот поднялся с земли с огромным багровым отпечатком пятерни на щеке.

Несмотря на моросящий дождь, процессия двинулась вперед. Они прошли еще несколько миль, подчиняясь уверенному шагу Детена. Черный Мастер не знал усталости и не считался с тем, что другим может потребоваться передышка: Адепт, лишенный выносливости, был недостоин своего звания.

Тропа была древней. Хотя вот уже много веков по ней не ступала нога человека, лесная поросль выказывала своеобразное уважение к проложенному пути: трава не осмеливалась затягивать тропу.

Постепенно лес начал редеть. Это продолжалось около полумили. Наконец чаща уступила место тому, что в более удобную погоду могло показаться прекрасной равниной. Отряд спустился в большую впадину правильной овальной формы. На фоне серо-черного мрака впереди выступали силуэты нескольких внушительных предметов, стоявших посередине равнины.

Когда группа подошла поближе, отсветы факелов выхватили из тьмы очертания гигантских мегалитов. Природа этих сооружений не вызывала никаких сомнений. Громадные камни гордо высились в ночи; своими размерами и возрастом они могли внушить священный трепет самому великому Адепту.

Мегалиты образовывали концентрические круги. Внешний круг состоял из Двенадцати, каждый из которых соответствовал определенному знаку Зодиака. В среднем кругу было Семь, связанных со священными планетами. Наконец, во внутреннем кругу располагались три Матери, они соответствовали основополагающим стихиям огня, воды и воздуха. Сочетание этих стихий порождало четвертую — землю.

Все мегалиты были одинаковыми: двенадцать футов высотой, шесть футов в диаметре, с гладкой, как стекло, поверхностью, напоминающей узором черный мрамор. Они пульсировали ровно, гулко и ритмично, так что казалось, будто здесь бьется сердце самой Вселенной.

Без лишнего шума Черные Адепты заняли каждый свое место у Семи камней. Детен уложил плененную девушку на алтарный камень, горизонтально врытый в землю. Форма алтаря идеально подходила для тела человека. В древние времена эти камни использовали для лечения больных, но даже тогда, много веков назад, природа и цель создания этого каменного ансамбля были забыты.

Вокруг лишенного сознания тела Тары Детен расставил девять пурпурных свечей. Их пламя робко трепетало на ветру, морщась от легких дождевых капель. Поверх Тары Черный Мастер возложил огромный лунный камень, нежно-кремовая поверхность которого была испещрена прожилками лавандового цвета. Он подал знак двум Адептам установить курильницы для благовоний, и вскоре воздух наполнился ароматом жасмина.

Детен чувствовал, как из внутреннего круга истекает сила камней. Мегалиты соединялись между собой мощными линиями магнетической силы. Каждый из камней имел магическую связь с остальными, причем эти связи изменялись в соответствии с изменениями природных сил Вселенной, из которых мегалиты черпали свою энергию. Детен знал, что его ритуал удастся только в Розовом круге, потому что ему была нужна естественная связь с остальными планами существования.

Он ощутил атмосферу ночи и подавил в себе дрожь. Теперь Темная Луна висела прямо над Розовым кругом. Вместе с отсутствием Галана это значило лишь одно: сейчас план Энии был нестабилен как никогда. Время было неподходящим для любых действий, за исключением разве что черной магии в самом опасном ее виде, какой только можно было представить. В этот раз холод ночи был особенно пронизывающим, а резкие порывы ветра несли с собой нечто зловещее. Детен чувствовал, что силы тьмы собираются вокруг него, выжидая в предвкушении.

Лилит, Королева Ночи. Это была сила, которую не в состоянии постигнуть ни один смертный. Свободное, безграничное проявление этой силы должно было несомненно пробудить от вековечного забытья главного противника Лилит — архангела Гавриила. Последствия этого были бы непредсказуемы. Вне зависимости от исхода битва оказалась бы катастрофической. В одном можно было не сомневаться: в результате этого побоища и Энию, и Иесод почти наверняка ожидало уничтожение, а возникший дисбаланс разрушил бы Древо Жизни и, вместе с ним, — Вселенную.

Детен закрыл глаза и, подав знак остальным молчать, начал настраиваться на окружающее. Он почувствовал ледяной холодок по всему телу, когда в него со всех сторон ринулись силы тьмы. Граница совсем ослабла, так что приближение этих тварей становилось почти физически осязаемым. На мгновение в мозгу Детена мелькнуло беспокойство, но Черный Мастер быстро избавился от докучливой мысли и горько усмехнулся про себя. Стоит ли переживать из-за незначительных осложнений, если он задумал уничтожение целой Вселенной?

Детен развернулся к Бэлу и приказал:

— Начинай запрещающий обряд.

Бэл послал трех Адептов занять места в северном, южном и западном секторах внешнего круга, а сам встал на востоке, отвернувшись от круга. Из-под накидки он извлек какой-то предмет, завернутый в кусок белой хлопковой ткани, и осторожно развернул его.

То был покрытый искусной резьбой кинжал из необыкновенной стали. На рукоятке ярко-красного цвета изумрудно сверкали иудейские имена и символы. Казалось, будто рукоятка и символы постоянно меняются цветами. Бэл принялся чертить кинжалом знак пентаграммы. Он заполнил пентаграмму глубоким сине-фиолетовым цветом с мерцавшими в нем золотыми огненными язычками. Стражник взялся чертить знак от левого бедра, так что пентаграмма получилась большая, почти с него высотой. Бэл отлично владел визуализацией, и вскоре пентаграмма стала видимой и для других Адептов.

Готовый символ замерцал перед Бэлом. Глубоко вдохнув, стражник с силой погрузил обе руки в центр пентаграммы, ступил вперед левой ногой и мощно выдохнул, наполнив символ своей энергией. Затем он вновь принял естественную позу и, вынув кинжал, воткнул лезвие в самое сердце нарисованного знака. Бэл двинулся в сторону внешнего круга, в высоко поднятой руке он держал кинжал, и острие заряженного клинка оставляло за собой в воздухе ослепительную белую линию эфирной энергии. Достигнув южной части круга, он опустил кинжал и передал его следующему Адепту. Второй черный маг также начертил пентаграмму с центром в точке, где закончилась проведенная Бэлом горизонтальная линия энергии. По завершении он зарядил пентаграмму, как это делал Бэл, и провел в воздухе линию до следующего Черного Адепта. Вскоре весь ансамбль мегалитов был отделен от остального мира белой сияющей границей, с четырех сторон укрепленной пылавшими синими пентаграммами.

Покончив с этим, четверо магов вернулись на свои места. Детен пересек средний круг и встал подле камня, посвященного Марсу. По его сигналу остальные черные маги легли наземь, каждый касался ступнями одного из Семи.

Детен вытолкнул из чакры солнечного сплетения астральное вещество, и оно поднялось на шесть футов над его телом. Он придал веществу точную форму своей физической оболочки. Теперь астральный двойник парил горизонтально в воздухе лицом к Детену. Усилием воли Черный Мастер переместил в двойника и свое сознание.

То же проделали и остальные маги. Через минуту каждый Адепт, на этот раз в астральной форме, присоединился к собственному физическому телу у Семи.

Детен отдал своему намерению приказание начинать:

— Гекас, гекас, эсте бебелой!

При этих словах вся долина замерла в ожидании.

Черный Мастер начал нараспев произносить заклинания, сначала медленно, но постепенно ускоряя темп и силу голоса. Он говорил на енохианском языке — наиболее древнем языке арканов, который только был известен человеку. Психический тон окружающего тут же изменился. В нужное время к наставнику присоединились и другие Черные Адепты. Пение становилось все более громким и призывным. Через несколько минут эхо распева мощными волнами покатилось по долине, то ритмично усиливаясь, то слабея.

Весь план замер, взволнованно ожидая конца ритуала. Выложившись в последнем отчаянном порыве, умолк ветер; даже дождь перестал упрямо моросить, будто его и не было. Не было слышно ни одного звука — лишь нескончаемое пение черных магов. Их голоса уже достигли невероятной высоты и силы, но продолжали возвышаться. Теперь пение вибрировало по всей земле, потрясая ее до самых недр, и маги чувствовали, как под ногами у них эхо прокатывает свои зябкие волны.

Мысленным взором Детен представил перевернутую пентаграмму над телом Тары. Она мощно сверкала зловещими голубыми отблесками, набираясь силы от пения. По мере того как остальные Адепты прибавляли свою магическую энергию, пентаграмма становилась все ярче. Напряженность в воздухе достигла пика. Энергия пульсировала в атмосфере с такой мощью, что было трудно дышать. Постепенно воздух начал светиться, переливаясь всеми цветами радуги. Теперь присутствие неодолимой силы зла уже было очевидным: Детен ощущал ее в виде огромного давления, наступавшего со всех сторон.

Тогда он подал знак прекратить пение. Над равниной воцарилась тишина. В воздухе витали искры — барьер, отделявший Невидимое, значительно ослаб,

Детен на мгновение сделал паузу, чтобы перевести дыхание, потом воздел руки к небесам. Ночной свод уже очистился от туч и переливался пурпурными отсветами.

И вот Черный Мастер мощно пророкотал:

— Мы вызываем из глубин Клиппот Царицу Ночи! Мы, чистые сердцем и душой, поем хвалу Царице Демонов! Явись перед нами во всей своей силе, положи конец жалким мольбам этого мира! Явись перед нами и с радостью уничтожь нас!

Разряд всепроникающей энергии расколол воздух. Во внутреннем круге мегалитов хаотично забушевали невиданные смерчи. Атмосфера ожидания настолько сгустилась, что дышать стало невозможно. Под влиянием исходивших от внутреннего круга волн мрака астральное тело Детена сжалось. Лицо Черного Мастера скривилось в гримасе: теперь пути назад не было.

Он посмотрел на алтарь, где лежала так и не очнувшаяся Тара, и громко возвестил:

— Мы предлагаем тебе жизнь девственницы, дабы облегчить твое проявление!

Тут над телом девушки возникло черное пульсирующее облако. Быстро увеличиваясь в размерах, облако начало выворачиваться наизнанку. Вокруг распространилось ужасное зловоние. Невыносимый пронизывающий холод сковал члены собравшихся Адептов. Облако опустилось на алтарь, обволакивая тело жертвы. На долю секунды к Таре вернулось сознание; широко раскрыв глаза, несчастная успела испустить одинокий пронзительный крик прежде, чем мрак поглотил ее без остатка…

Детен пристально, словно одержимый, наблюдал за происходящим, и в глазах его мерцала такая же тьма, как та, что сейчас клубилась на алтаре. Внезапно могучий рев потряс древние мегалиты, и сгустившийся мрак засветился. Один из Черных Адептов взвизгнул и в ужасе бросился бежать; другие не замедлили последовать за ним в безумной попытке спасти свои жизни. Даже Бэл рухнул на колени, чувствуя, что не в состоянии сопротивляться накатывающимся волнам темной силы. Устоял только Детен — Черный Мастер раскинул руки, готовясь обнять явление.

Свечение усилилось; оно становилось все ярче и ярче, так что глаза уже не могли выдержать этого света. Вспышка!

Высвободившаяся сила тьмы в мгновение ока разбила на атомы физические и астральные тела Адептов. Эхо катастрофического взрыва распространилось на сотни миль вокруг, ударная волна едва не расколола план на куски.

Но Эния все же выстояла. Сила зла так и не смогла разрушить древнюю печать внешнего круга.

Воздух затрясся от полного ярости и ужаса нечеловеческого рева. Это очнулась от сна потревоженная Лилит — Царица Ночи.

Эния

Область Локхи

Деревня Оуклен

Лина сидела на полу спальни, баюкая в руках голову Малака. С момента ухода Детена прошло пять часов, но ее муж все еще не пришел в сознание. Да и сама она не оправилась от истощения после боя, понимая, что вряд ли способна чем-то реально помочь Малаку.

В доме было тихо, если не считать не прекращавшихся всхлипываний Дженни, которые доносились из соседней комнаты. Бедная женщина в одночасье лишилась дочери, на ее глазах убили сына Кейна, а Гэл лежал без чувств с раскроенным черепом. Двое Белых Адептов непостижимым образом разрушили ее мир. Теперь Дженни отрешенно сидела, даже не сознавая, отчего рыдает.

Ноги Лины затекли и сильно болели, но она не пошевельнулась, боясь причинить Малаку дополнительные страдания. Она была почти уверена, что голова супруга не слишком пострадала, только вот челюсть невероятно распухла и отек продолжал увеличиваться. Лине оставалось только надеяться, что кость осталась целой.

Отсутствующим взглядом она обвела изуродованную комнату. Внезапно ее одолело такое острое чувство жалости к себе, что ей пришлось собрать в кулак всю волю, чтобы не поддаться ему. Как это все несправедливо! Она просто не могла понять, отчего происходят такие ужасные вещи. Разум наполнялся яростью, и желание отомстить темной волной наполняло всю душу Лины.

Внезапно она осознала, что чувствует какие-то странные ритмичные колебания в астрале. Она резко обрубила это ощущение — довольно с нее впечатлений этой ночи. Гневный взгляд сам собой остановился на неподвижных телах Черных Стражников — ненависть искала цель.

И тут Малак застонал, изогнувшись от боли. Лина вздрогнула от неожиданности. Веки мужа затрепетали и понемногу открылись, все еще бессмысленный взгляд уставился в лицо жены. Он поднял руку, попытался дотронуться до распухшей челюсти — и тут же отдернул ее, скривившись от острой пульсирующей боли.

Лина осторожно помогла ему сесть и, глядя, как муж осторожно потирает затылок, постаралась определить, нет ли признаков сотрясения.

— Ты хоть помнишь, что произошло? — спросила она. Малак поднял глаза к потолку, пытаясь вспомнить перипетии недавнего сражения. Вздохнув, он кивнул головой, и его лицо исказилось от боли и пережитого ужаса.

— Где Детен? — хрипло выдохнул он.

— Ушел.

— Тара?

— Он забрал ее с собой.

Некоторое время оба молчали. Малак в это время, постанывая от мучительной боли в челюсти, пытался разобраться в ситуации. Говорить было нестерпимо больно, но, судя по ощущениям, через несколько дней отек должен был пройти.

Молодой белый маг был зол на себя: в начале поединка с Детеном он замешкался, да и вообще, умение брата оказалось гораздо выше. Тогда, много веков тому назад, Галан учил боевым искусствам обоих братьев, и Малак оказался более одаренным учеником. Однако Детен, благодаря многим десятилетиям упорных тренировок, довел свое мастерство до невиданного совершенства, и теперь Малаку было трудно поверить, что человек способен развить в себе такую силу, такую скорость движений. Он знал, что столь же настойчиво брат развивал и свои магические способности.

Единственное, что утешало Малака, — то, что Лина не пострадала, хотя и сильно истощила себя. Внезапно он ощутил нечто странное.

— Что это за шум? — спросил он у жены.

Лина нахмурилась: она ничего не слышала. Немного поразмыслив, она поняла, что мужа беспокоят те самые ритмичные волны астрала, которые она почувствовала раньше. Теперь колебания были гораздо более сильными, их амплитуда неизменно нарастала. Приглушенный тембр таил в себе неясную угрозу.

— Напоминает пение, — сказала она.

Малак мотнул головой и тут же скорчился от боли:

— Еще и Тару похитили…

Оба как-то вдруг остро осознали значение похищения девушки — существовала лишь одна причина, по которой она могла понадобиться Детену. Тара жила здесь, вдалеке от настоящей цивилизации, и ее непорочность не вызывала никаких сомнений.

— Такая жертва умилостивления приносится только в ритуалах, посвященных дьяволу! — воскликнула она.

— А как ты думаешь, какой еще ритуал может понадобиться Детену в такое время? — бросил Малак.

— Но чего он хочет добиться? Существа из Клиппот могут сделать немногим больше того, что может он!

Тембр пения достиг истерических ноток. Звуки определенно доносились из самой глубины леса.

— Он находится в Розовом кругу, — внезапно произнес Малак. — Он задумал что-то очень серьезное.

Заставив себя подняться с пола, Малак подошел к разбитому окну. Дождь перестал, и ночное небо уже очистилось от туч. Сквозь черные руки деревьев ярко светила луна, вот только свет ее этой ночью был холодным, враждебным. Далеко над вершинами деревьев трепетал пурпурный занавес. Соображая, что же необычного было в этой ночи, Малак было заколебался, но почти сразу же понял причину: над Энией нависла Темная Луна, видимая лишь по обрамлявшим черный диск звездам.

Тогда он вскочил как безумный. Глаза горели от гнева и страха, с губ слетело одно-единственное слово:

— Лилит!

Малак почувствовал дрожь, когда внушавшее трепет имя слетело с его губ.

Лина побледнела.

— Нет! Он не может поступить… так! — попыталась выкрикнуть она, но мгновенное осознание правды низвело голос до испуганного шепота.

Пение прекратилось, вместо него мир объяло тяжелое, вязкое напряжение. Маги переглянулись, не веря своим ушам, но все же попытались представить последствия подобного ритуала. В следующую секунду они отказались верить мыслям собственного разума — последствия явно были слишком далекоидущими.

Малак обернулся, чтобы снова поглядеть в окно. Разум его бурлил от ярости. Он знал, что не сможет нарушить замысел Детена: до Розового круга было больше десяти миль.

Тут он почувствовал кошмарную боль в области солнечного сплетения; вместе с ней возникло невыносимое напряжение, от которого застонал весь план Энии. Особенно поразила Малака до странности яркая вспышка в лесу. Ослепительное облако ширилось, поглощая все на своем пути.

— Ложись! — прокричал он.

Однако времени на то, чтобы среагировать, уже не было. Налетевшая взрывная волна сбила Малака с ног и едва не разорвала ему барабанные перепонки. Утлый домишко разлетелся на мириады щенок. Стена света ширилась, по дороге вырывая с корнем деревья.

Оглушенный Малак несколько секунд лежал неподвижно. Голова раскалывалась от звона в ушах. Малак тяжело закашлялся желчью. Первая мысль была о жене. Он оттолкнул прочь заваливший его почти невесомый хлам и поскорее бросился на поиски.

Волноваться не стоило: Лина уже сама поднималась из-под обломков.

— Ты как, в порядке? — спросил он, поддерживая ее под локоть.

Лина бессмысленно покачала головой и указала на что-то позади мужа.

Малак обернулся — и увидел самую жуткую картину в своей жизни. Впереди, насколько хватал глаз, тянулся поваленный, изуродованный лес. В эпицентре взрыва бешено вращалась огромная астральная воронка, на многие мили заливая все вокруг неверным зеленоватым сиянием. Жуткий смерч лениво колыхался в воздухе; он навис над планом Энии, казавшимся теперь очень маленьким.

Малак и Лина в страхе глядели на происходящее, чувствуя себя ничтожными пылинками в океане.

Когда Малак и Лина подобрались к своей цели на расстояние прямого взгляда, утро уже было в самом разгаре. Перед ними тянулась вдаль долина Розового круга.

Прежде чем продолжить свой путь, Адепты присели на выкорчеванные обезглавленные стволы, чтобы немного передохнуть. После прошлой ночи оба были слишком слабы, и пеший поход в такую даль показался супругам слишком тяжелым. Гемму и Ворона убило ударной волной.

Они в ужасе наблюдали, как высоко над головами неспешно вращается гигантская спираль, идущая против часовой стрелки. От воронки исходило мощное мерцание, отчего воздух был полон сверхъестественного зеленого света. Оба Адепта понимали: они поставили себе задачу, для выполнения которой не хватит совместных усилий даже десятков таких, как они.

Малак взглянул на жену:

— Готова?

Лина было отрицательно замотала головой, но тут же решительно поднялась. Она не видела смысла оттягивать неизбежное. Лицо молодой женщины все еще хранило смертельную бледность после того расхода энергии, когда Лина была вынуждена обороняться от Корана, ноги подкашивались от слабости, — но ее лицо светилось решимостью. Оба понимали: если не разрешить стоящую перед ними сейчас проблему, то последствия для Энии будут самыми печальными. Ни Малаку, ни Лине не удалось связаться с Небесной Башней, так что было ясно — помощи оттуда ждать не стоит.

— Пойдем, — торжественно объявила Лина. Малак обнял же ну, осторожно прижался к ней щекой. Выглядел он, пожалуй, не лучше Лины: челюсть за ночь ужасно распухла, и любая попытка пошевелить ею вызывала сильную боль, Багровый отек на лице не оставлял никакого сомнения в состоянии Малака.

Крепко взявшись за руки, они зашагали навстречу великой буре, и сине-фиолетовые разряды молний сверкали над их головами.

Когда они подошли к внешнему краю воронки, Малак отошел от Лины и выхватил из ножен свой Меч возмездия. Зеленоватый туман с отвращением сжался. Катана требовательно мерцала, голубой молнией рассекая воздух. Установив острие клинка перед левым бедром, Малак принялся чертить запрещающую пентаграмму. Готово! Символ запульсировал плотным синим сиянием, напоминающим искры на лезвии меча.

Стена смерча с ворчанием расступилась, и внутри нее образовался туннель, через который могли пройти двое. Малак обернулся к Лине:

— Ты готова?

Чувствуя, как его охватывает неуверенность, он мысленно задал себе тот же вопрос.

Жена кивнула и ступила вперед, чтобы присоединиться к нему. Они двинулись навстречу круговерти астральных сил. Вращающаяся воронка тут же сомкнулась у них за спиной. Белые маги очутились внутри прозрачного безопасного пузырька, снаружи которого бурлила гибельная энергия. Двигаясь вперед, они заметили, что все живое в долине уничтожено, нет даже стебелька травы. Земля была покрыта толстым, в несколько дюймов толщиной, слоем жирного пепла, напоминавшего графит. Пепел распространял вокруг тяжелый запах мокрой псины. Малака и Лину сопровождали неопределенные формы и дьявольский гогот, однако проявления зла не решались проникнуть в очищенную зону возле Меча возмездия.

Через несколько минут в поле зрения показались угрожающие глыбы мегалитов. Адепты подошли поближе — и поняли, в чем заключался истинный ужас происходящего: внутри Розового круга пульсировала, дышала ожившая Тьма, теплая и влажная наощупь. В нос бросился удушливый серный смрад; кожа горела от ядовитых испарений. Они остановились в нескольких футах от внешнего периметра, чтобы понаблюдать.

Внезапно непрошеных гостей заметили, и воздух раскололся от пронизывающего визга. То был звук ужасной агонии, в которой корчились лишенные разума существа. О природе этих тварей можно было судить уже по их нечеловеческим голосам — существа находили удовольствие лишь в разрушении да причинении боли другому. Такой какофонии хватило бы, чтобы тут же сделать нормального человека помешанным, но два Белых Адепта устояли.

Искаженные лица демонов скалились на них, бездумно бросаясь на невидимый барьер. Было понятно, что барьер долго не выдержит — он вспыхивал при каждом столкновении — и, если он разрушится полностью, это принесет неисчислимые беды.

На краю внешнего круга вещества астральной воронки не было

— Это был самый центр урагана. Лине удалось отделиться от защитной сферы Меча возмездия и обойти круг по периметру. Она встала напротив Малака. Маги призадумались: каким же образом можно угомонить этот гигантский энергетический смерч?

Вскоре они обнаружили, что именно способствует черному урагану — посередине внутреннего круга все еще лежало безжизненное тело Тары. Малак сразу узнал хрупкую фигурку девушки. Окруженная слабым сиянием, она как бы излучала вокруг силу Тьмы. В гневе и огорчении Малак склонил голову; его терзала мысль о том, что кому-то понадобилось вот так надругаться над невинной юностью.

Зато теперь Малак уже не сомневался в источнике психомагнетической связи. Единственный способ обезвредить насильно совершенное жертвоприношение заключался в том, чтобы заместить его добровольным пожертвованием. Правда, сама идея этого была Малаку ненавистна. У Тары отняли только ее физическую жизнь, но добровольное самопожертвование обречет на вечное проклятие его душу. Один-единственный шаг внутрь круга превратится в дорогу в Ад, откуда нет возвращения. Спастись из преисподней не под силу никому.

В любом случае, темная сила не может не принять подобную жертву. Свободная воля каждого человека дает ему возможность сознательно принести себя в жертву.

Малак вгляделся в самую сердцевину Тьмы — она насмехалась над ним, излучая неодолимую силу зла. Самый сильный страх, которого он еще ни разу в жизни не испытывал, пригвоздил Малака к месту. Этот страх был тем более мучителен, что Малак сознавал: без добровольной жертвы весь энийский план не просуществует и часа.

Он взглянул на жену, пытаясь увидеть, понимает ли она весь масштаб стоявшей перед ними задачи. Судя по лицу Лины, она знала все не хуже Малака; но в ее глазах было и нечто другое, чего муж сразу не распознал: готовность.

Осознав намерение Лины, Малак остолбенел, словно получил удар в солнечное сплетение. Затем пронзительно вскрикнул, рванулся к ней… В то же мгновение жена телепатически коснулась его разума последним поцелуем: «Прощай, Малак!»

Поток ее чувств охватил Малака. Любовь Лины была беспредельной — и таким же бескрайним был страх перед следующим, последним шагом в ее жизни.

Сильно побледнев, пошатываясь на подгибающихся от слабости ногах, Лина скрестила руки на груди и быстро прошептала кармический обет принесения себя в жертву, обет, от которого уже не отказаться. В следующее мгновение она упала вперед, сквозь границу внутреннего круга.

Тьма с жадностью поглотила ее, высасывая остатки жизненной силы. Сильный холод охватил тело Лины — лишенная энергии кровь не могла ее согреть. Молодая женщина испустила истошный вопль, когда тысячи невидимых когтей вонзились в ее кожу, в куски разрывая плоть, выхватывая внутренности. В следующую секунду челюсти сжались, раздробив тело и душу Лины на мириады осколков.

Внешняя граница озарилась слепящим белым сиянием. Прогремел взрыв. Он разом швырнул все содержимое круга обратно в Клиппот. Когда Малак тяжело шлепнулся на спину в десятке футов от круга, его обгоревшие волосы и одежда все еще дымились. Не обращая внимания на ожоги, он тут же вскочил на ноги.

Лина была в ловушке Ада. Ради любимого она добровольно отдала в рабство собственную душу и теперь находилась в полной власти демонических сил. Целая вечность пройдет, прежде чем она получит надежду на спасение.

Вся боль души Малака вышла наружу в агонизирующем крике, который яростным эхом пронесся над опустошенным лесом, пронизав все десять планов бытия.

Эния

Тенийская область

Небесная Башня

В огромном камине отчаянно боролся за жизнь угасающий костерок. Малак сидел в огромном кресле. Он подсел как можно ближе к чахлым язычкам огня, почти не дававшим тепла измученному телу. Спутанные, грязные волосы и борода, бледное, нездоровое лицо… Запавшие глаза без всякого интереса уставились куда-то в бесконечность. Малак был одет в драную и тяжелую пурпурную одежду, давно нуждавшуюся в стирке. Вот уже неделю он не мылся и не переодевался.

Позади уходил во тьму разрушенный зал Башни. Безжизненные тела усеяли огромный стол и деревянный пол, распространяя повсюду смрад разлагающейся плоти. Это были ученики — в свое время Малак знавал их — и еще неофиты, много лет искренне занимавшиеся магией, но лишенные одаренности.

Нападение Черной Школы было молниеносным, эффективным и решительным. Сражения не вышло — у Белой Школы просто не было солдат, которые могли бы ее защитить. Впрочем, Малак не обращал внимания на вакханалию смерти вокруг. Он вполне осознавал, что случилось, — по возвращении он тут же обследовал Башню в поисках тех, кто выжил, — просто момент переживаний о гибели Школы уже прошел. Малаку казалось, что все это было очень давно. Теперь в нем остались лишь пустота и горечь, а еще ярость к погибшему брату.

Левую ногу пронзила острая боль, и Малак нахмурился: неожиданное ощущение вмиг вернуло его к тяжкой реальности. Он глянул вниз и увидел Баст: друг семьи агрессивно подергивала спиной, запуская клыки прямо в икры Малака, Луна росла, теперь это был почти полный диск; как следствие, росла и Баст. Мускулистая холка животного почти доставала Малаку до пояса. Он сердито, но не больно пнул Баст, чтобы та отвязалась, однако большая кошка легко отмахнулась лапой от ноги хозяина и вновь чувствительно куснула его.

— Ну, что еще? — зло крикнул ей Малак.

Склонив голову набок, Баст гневно посмотрела на него. Глаза зверя в точности подтвердили то, что Малак и так знал: Баст хотела, чтобы он вновь поднялся на ноги и приступил к активным действиям. Малак устало вздохнул и оттолкнул Баст прочь. В ответ большая кошка подняла переднюю лапу и угрожающе взмахнула растопыренными когтями.

— Ладно, ладно, — проворчал Малак, медленно, словно в летаргическом сне, поднимаясь со стула. — Видишь, я уже встал!

В блестящих глазах Баст мелькнуло молчаливое удовлетворение.

Оказавшись на ногах, Малак почувствовал, что дремота ушла. Сознательный разум заполучил первые стимулы, и он сразу же осознал две вещи: во-первых, костерок угасал, давая дорогу мраку и почти невыносимому холоду; во-вторых, чувство голода вызывало спазмы в желудке. Малак вспомнил, что не ел с того самого времени, как вернулся в Башню.

Малак скривился, утер нос рукавом и задумался: очевидно, придется ему снова обращать внимание на свой внешний вид. Он не имел ни малейшего представления ни о том, сколько же он просидел у огня, ни о том, как долго находится в Башне. Все это время показалось ему одним долгим и призрачным сном. Какая-то крохотная частица в мозгу напоминала ему, что он все еще заперт в кошмаре.

Не обращая внимания на тела погибших единомышленников, он побрел в кладовую. Найдя лампу, он зажег ее, и кладовую залил невыносимо яркий свет. Через некоторое время глаза привыкли к свету, и Малак решил оглядеться.

Кладовая была, что называется, забита доверху, вот только все припасы оказались уже несъедобными. Вонь от испорченных продуктов неслась отовсюду. Без особого удовольствия он стал рыскать по полкам, брезгливо морщась каждый раз, когда открытая снедь обдавала его запахом тухлятины.

Его находки в основном состояли из заплесневевшего, черствого хлеба, скисшего молока да гнилых овощей и фруктов. К свиной и говяжьей солонине Малак даже не притронулся, гадая, зачем они здесь. Наконец, под рукой оказалась небольшая жестянка с окаменевшим от старости сдобным печеньем. Малак взял печенье без всякого энтузиазма — мысль о еде уже потеряла для него всякую привлекательность, да и потекшие гнилью овощи не вызывали аппетита.

Потом он вернулся в разгромленный зал и нашел Баст. Она лежала, вылизывая когти на передних лапах. Отломив кусочек печенья, Малак предложил его зверю. Друг семьи подозрительно обнюхала твердую, как камень, посеревшую сдобу, затем мягко взяла ее. Баст сделала несколько жевательных движений, а потом ловко выплюнула остатки печенья уголком пасти.

— Так я и думал, — пробормотал Малак.

Впрочем, Баст не было нужды поддерживать свои силы земной пищей — а вот он в этом нуждался. Малак ласково почесал большую кошку за ухом, и та с наслаждением замурлыкала.

Он выглянул в крохотное оконце рядом: темные волны озера Мишмар перекатывались через хрустальную дорожку. Воздух играл и перетекал с места на место, бурля всеми цветами радуги. Казалось, будто Башня подстраивает свое пространственное положение в соответствии с Энией. Малак знал, что это плохой знак, но не мог выудить из себя ни капли интереса к этому событию.

Он с отвращением посмотрел на жестянку с печеньем. Подчинившись внезапному порыву ярости, швырнул ее через весь зал и выбежал на главную лестницу Башни.

Несколько часов спустя Малак проснулся от собственных жалобных стонов. Он лежал в кровати, свернувшись калачиком. Тяжелая ткань одежды пропиталась потом и теперь липла к телу; волосы спутались от испарины. Соленые слезы текли по лицу, попадая на губы. Дыхание было частым и неровным — Малаку показалось, что в комнате не хватает воздуха. Неимоверным усилием воли он заставил тело расслабиться и успокоиться.

Как только Малак засыпал, его преследовали кошмарные сны. Сотни раз он переживал во сне гибель Лины, и сотни раз ему казалось, что он не спит. Каждый ночной кошмар отличался от других: Малак пытался найти новый способ спасения жены, но конец всегда был один и тот же. По какой-то жестокой иронии однажды во сне ему таки удалось спасти Лину, но самым ужасным в тот раз было пробуждение к жестокой реальности.

Жизнь без жены казалась ему невыносимой. Малак чувствовал, что вместе с Линой Розовый круг поглотил и большую часть его самого; он ощущал, что в глубинах Клиппот терзается и его собственная душа. Осознание того, что Лина пошла на эту жертву, чтобы спасти от ужасного бремени его, Малака, делало боль вдвойне невыносимой. В жизни Лина была для него буквально всем, он не помнил ни одного дня, когда бы они не были вместе.

А сейчас… Сейчас Малак вспоминал ее улыбку, блеск ее прекрасных черных волос. Вспоминал нежные прикосновения любимой, ее элегантность и упрямство. И еще он вспоминал ее огненный, необузданный характер, ее любовь к животным и детям. Но больше всего он помнил об их любви.

Вдруг Малаку показалось, что колонна рядом с его головой шевельнулась, и он тут же откатился в сторону. Обернувшись, он увидел Сквинта. По замурзанной мордашке гнома текли слезы, в покрасневших глазах застыло горе. Малак моргнул, чтобы смахнуть слезы, и погладил голову элементала. Конечно, Сквинт не мог говорить, — но к чему сейчас были слова!

Задумчиво вздохнув, Малак заставил себя сесть, сорвал затасканные одежды и обмотал себя полотенцем. Он понимал, насколько важно как можно быстрее вернуться к реальной жизни. После этого он добрых полчаса полоскался в ледяной воде, взбадривая ослабевшую силу воли. Выбравшись из холодной купели, он насухо растерся и облачился в самую плотную одежду, какую только мог найти. Он достал значок Адепта и, прежде чем прицепить его на грудь, несколько секунд разглядывал его; потом, пожав плечами, опустил кусочек серебра в карман — теперь носить значок было бессмысленно.

Затем он вернулся в келью и прогнал оттуда Баст. Друг семьи удивленно смотрела, как хозяин запирает за ней двери, но вскоре обнаружила подходящую ничейную кровать. Швырнув подушку на середину комнаты, Малак уселся на нее, скрестив ноги в позе совершенства.

Он замедлил удары сердца и дыхание, чтобы успокоить тело и разум, потом попытался определить, сколько ущерба нанес себе за неделю бездействия. Результат оказался ошеломляющим: не стряхни он с себя апатию, через несколько дней он бы умер. Физическое тело не может долго протянуть, если у человека нет воли к жизни.

Окончательно гармонизировав физическое, ментальное и эмоциональное тела, Малак полностью сосредоточился на мятущемся разуме — его следовало привести в состояние полной и спокойной неподвижности. Вначале он решительно распрощался с мыслями о будущем и всякими связями с прошлым; потом заблокировал все физические ощущения и восприятия, чтобы избавиться от настоящего. Теперь разум был девственно чист. Сознание Малака быстро приближалось к мистическому состоянию.

…Мощный взрыв в голове разбросал множество образов — Малаку показалось, что их были тысячи. Больше других стремились привлечь к себе внимание Малака образы Лины, корчащейся в агонии самых изощренных пыток. За ними пришли вопли муки и ужаса, в которых Малак узнал свой собственный голос. Сцены выглядели настолько естественно, что все его тело сжималось от страха. Мощная волна чувств захлестнула юношу: теперь он желал только одного — забиться в жалобных стенаниях, чтобы выпустить эти чувства на волю. Он просто хотел подчиниться неизбежности, зарыться головой в песок, позабыв всякую ответственность и обязательства. Ничто в мире не могло так выбить его из колеи, как созерцание картин недавнего прошлого.

Однако старое «Я» еще мерцало где-то в глубинах его души. Оно и вызвало к жизни несгибаемую волю. Глаза резко раскрылись, верхняя губа задрожала от ненависти. Одним движением Малак вскочил на ноги и вынул из куска ткани Меч возмездия. Холодное прикосновение головки меча помогло ему немного успокоиться, постепенно удаляя картины адских мучений. Чтобы полностью восстановить душевное равновесие, Малак начертил в воздухе Запрещающую пентаграмму. Потом он с силой вонзил кагану в пол. Доска раскололась, и клинок закачался. Малак опустился на колени и начал внимательно вглядываться в искристый сапфир, наполняя его туман собственным разумом. Исследовав Энию из конца в конец при помощи ясновидения, он называл имена учеников, которые могли избежать побоища в Башне. Никого, нет даже следов Желтой или Черной Школ. Желтая Школа всегда умела заметать собственные следы, а Черные Адепты были уничтожены полностью — либо оставшиеся хорошо спрятались.

Он направил свой разум в Миоск — столицу Энии, расположенную далеко на юго-востоке. Увиденное не то чтобы удивило — скорее, встревожило Малака: ночные улицы запружены бесчинствующими толпами, все горит и подвергается разграблению. Такого на Энии еще не бывало, поэтому губернатор Демаакс оказался совершенно неспособен справиться с ситуацией. Его так называемый отряд стражников насчитывал всего-навсего десяток солдат, которые и мечей-то в руках держать не умели.

Тогда Малак использовал ясновидение, чтобы осмотреть остальные крупные города. Везде творилась одна и та же безумная вакханалия. Он понимал, в чем причина: простой люд Энии привык к тому, что его защищают от реального мира, и давно разучился контролировать свои отрицательные эмоции. Из плана сновидений Эния превратилась в план кошмара. Кристалл сапфира позволял Малаку во всех тонкостях прочувствовать растерянность и враждебность народа.

Увиденное оказало на Малака гнетущее впечатление. Он не представлял, что следует делать; нет, конечно, он знал, что новый Маг должен занять пустовавшее место, но Малак осознавал, что пройдет еще много лет, прежде чем он будет достоин стать Магом. План Энии вряд ли просуществует до того времени.

Несколько минут он сидел и размышлял над этой напастью. Вдруг ему в голову пришла идея. Малак вскочил: он уже представлял себе, где найдет решение возникшей проблемы.

Малак рылся на полках библиотеки. Книгохранилище занимало целый этаж Башни, так что потеряться в нем ничего не стоило. Внутри царила тяжелая атмосфера учености, накапливавшаяся здесь веками. Воздух был напитан приятным запахом стиракса. Большинство книг были невероятно древними — в прежнюю Эпоху проводилось немало оригинальных исследований по определению местоположения высших планов и их исследованию. В собранных трудах можно было почерпнуть немало сведений и о Малкут — физической Вселенной, плане, который существовал ниже Иесод.

Собственная идея казалась Малаку настолько ужасной, что он мог описать ее лишь в самых общих выражениях. Он пробежал глазами небольшой раздел книг, посвященных демоническим существам. Ничего интересного там не было, но все же в голове запульсировал сигнал тревоги. Все тело возмущенно напряглось, и от этого напряжения Малак едва не свалился со стула, окончательно почувствовав, что кто-то за ним наблюдает.

Затылок начало покалывать — верный знак опасности. Малак медленно обернулся. Где-то в тридцати футах от него виднелась высокая фигура в черном. Скрестив руки на могучей груди, она молча наблюдала за ним. Малак понял, что это некая астральная форма, возможно довольно редкая.

Внезапно он узнал стоявшего и так поразился своему открытию, что не удержался на ногах и упал со стула на пол, неуклюже пытаясь сохранить равновесие.

— Здравствуй, Малак.

Голос Детена, как всегда, был холодным и бесстрастным.

— Но ты же мертв?!

— Да, кажется, я всего лишь тень, — казалось, эта мысль вовсе не радует Детена.

— Что ты здесь делаешь, брат?

Малак почувствовал, что вся накопившаяся злость к Детену при виде брата вдруг улетучилась.

— Я прибыл бы сюда пораньше, но, к сожалению, с моим астральным телом приключился неприятный случай. Пришлось потратить немного времени, чтобы сделать себе другое.

Малак молчал, вынуждая черного мага продолжать. Рот Детена скривился в презрительной ухмылке:

— Как там Лина, а, Малак?

Вопрос брата вынудил разум Малака вернуться на многие жизни назад. В их первых инкарнациях на Энии близнецы родились в семье Галана. То была Эпоха Созидания, когда Магом был Логус из Белой Школы. Галан, который в то время уже был выдающимся Адептом Желтой Школы, старался воспитать в них одинаково сильных магов, но Детен благодаря своей натуре чаще держал верх.

Детен всегда отличался крайним цинизмом. Он видел в мире только печаль, и брат во многом перенял эти взгляды. Галан же сохранял нейтральную позицию; он не препятствовал Детену, когда тот, возмужав, решил основать Черную Школу — в конце концов, ведь существовала же Белая Школа, так что новое течение лишь давало равновесие.

Малак естественным образом последовал за братом, поскольку оба они имели сходные верования и философские принципы. Однако их сотрудничество драматическим образом разрушилось, когда Малак встретил Лину — она уже была Белым Адептом. Малак немедленно влюбился, и все его взгляды на жизнь перевернулись буквально за одну ночь. Тогда и произошла битва между Малаком и Детеном. Малак нанес брату смертельную рану и вышел победителем. После он стал Белым Адептом и в свое время стал даже Мастером Школы.

Малак внимательно изучил тень брата. В голосе Черного Мастера не было и нотки удовлетворения — просто спокойная констатация.

— Разве ты не видишь, Малак, насколько жестока жизнь? — на мгновение в интонации Детена послышалось отчаяние — отчаяние последней попытки спасти брата. — Не ослепляй себя всеми этими розовыми сказочками и прочим дерьмом! Смотри на мир реалистически. Погляди, что он сделал с тобой; посмотри, черт побери, что он сотворил с Линой! Этот мир — обуза, проклятие! Черная Школа — вот истинный путь. Когда-то ты понимал это и в глубине души до сих пор знаешь, что это так!

Малак молча слушал Детена. Недавно его посещали такие же мысли, но отвернуться от Белой Школы сейчас значило предать все, во что он верил. Хуже всего — это значило бы предать Лину. Такого Малак не сделал бы никогда. И все же, его вера в Свет рассыпалась в прах, так что временами он даже спрашивал себя, не оказались ли испытанные некогда мир и счастье всего лишь иллюзией? Во всяком случае, сейчас все это представлялось ирреальным.

Он взглянул на призрака.

— Нет, Детен. Я уже не могу свернуть с моего пути.

— Ты же знаешь, что не так уж сильно отличаешься от меня. Скажи, ты когда-нибудь думал, почему я создал Черную Школу или почему еще со времени первого рождения на Энии мое сердце было таким черным?

Малак нахмурился: действительно, он не раз думал над этим.

— Так вот, прежде, чем родиться твоим братом-близнецом, я жил в Малкут. Тогда я был Адептом Белой Школы, полностью посвятил себя духовному самосовершенствованию и Богу.

Малак в изумлении уставился на брата, но ни на йоту не засомневался в сказанном — Детен никогда не лгал.

— Знаю, это удивляет тебя, и все же это правда. В юности я дал кармический обет преодолеть Бездну. Мой Мастер предупредил меня, чтобы я не допускал привязанности к вещам или людям. Однако произошло нечто неизбежное.

Я встретил девушку по имени Аня; она также была Адептом Ордена. Аня была самым прелестным созданием из всех, кого мне доводилось когда-либо видеть, — одним словом, это была сама любовь и нежность. Мы безумно влюбились друг в друга, и я целый год не вспоминал о своем обете. В то время я привязался к ней так же, как ты был привязан к Лине, — я любил ее всей душой!

Наконец, подошло время преодолеть Бездну. Я был не готов к этому, моя карма не была искуплена. Тогда, вместо того чтобы уничтожить меня, Кронзон овладел моим физическим телом. И он заставил меня вонзить острие моего изгоняющего меча в Аню…

Онемев от ужаса, Малак слушал историю брата. Интонации Детена подсказывали, насколько губительно сказалось на нем происшедшее.

— Она умерла в моих объятиях, Малак! Даже делая последний вздох, она пыталась оттолкнуть меня. Можешь ли вообразить себе чувство моей вины?! О, то было лишь начало моих страданий! И существо, которое совершило это, — оно управляет всем, что происходит ниже Бездны! Он приводит в движение каждую планету, каждую звезду, управляет каждой молекулой воздуха, которым мы дышим! Я поклялся не давать себе роздыху, пока не уничтожу Его полностью!

— А как же Бог? — спросил Малак.

— Я ничего не знаю о природе Бога, однако кем бы ни было существо, которое позволяет Демону вроде Темного наслаждаться болью и жестокостью во многих мирах, это существо вряд ли обладает любовью и состраданием. Давай без обиняков: он просто не заботится о низших планах. Живет себе в совершенном Ацилут и не собирается копаться в такой грязи, каковой являемся мы с тобой!

Малак не нашел, что возразить на подобный аргумент. После всего, что произошло с братом и с ним самим, он не имел ни малейшего желания спорить с Детеном.

— Малак, я снова прошу тебя, пойдем со мной. Присоединяйся ко мне, и Черная Школа уничтожит Демона Кронзона, Того, рядом с которым Лилит кажется всего лишь куклой, изображающей зло. У каждого из нас не может быть иной цели.

Малак склонил голову. Он более не испытывал никаких чувств к Богу, — но все же не мог предать память Лины. Наконец он снова поднял глаза.

— Детен, я уже избрал свой путь. Ведь это ты, а не Кронзон разрушил мою жизнь. И я никогда не прощу тебе этого!

Теперь в его голосе звенел металл гнева. Малак с удовольствием заметил, как смутился Детен. В его голосе была та определенность, перечить которой черный маг не решился.

Постепенно выражение печали на лице Черного Адепта сменилось яростью, и последние его слова буквально сочились ядом:

— В таком случае, Малак, ты будешь уничтожен!

Призрак растворился в воздухе, в последний раз блеснув черными глазами.

Малак поежился от услышанной угрозы. Он понимал, что отныне брат будет стремиться занять место Мага — у него не было другого пути к своей черной цели, — однако прежде ему нужно возродиться во плоти.

Малак обернулся к книжным полкам. Теперь он был полон решимости воплотить в жизнь самый опасный план из всех, что когда-либо приходили ему в голову.

Наконец он снял с полки огромный фолиант с обложкой темно-розового цвета. Книга была невероятно древней даже с точки зрения редкостной библиотеки Башни. Малак даже подозревал, что написана она не на Энии. Мягкая, теплая и упругая обложка чем-то напоминала кожу. Он пробежал пальцем по серебряным буквам заглавия: «Священная книга демонических договоров Абремена».

Несколько мгновений он нерешительно колебался, прежде чем открыть книгу и предаться замыслу, который нельзя было повернуть вспять.

Эния

Тенийская область

Небесная башня

В душной влажности подземелья Башни Малак вновь мысленно прокручивал то, что собирался предпринять. Душа холодела при мысли о том, что задуманное идет вразрез со всем, чему его учили в Белой Школе. Он понимал, что подвергает себя самой большой опасности во всех своих инкарнациях, чем когда бы то ни было. По спине побежали мурашки. Нет, путь уже избран и менять он ничего не будет.

Словно понимая, что замыслил хозяин, Баст постоянно докучала ему, пока он не выпустил ее из Башни. Раньше друг семьи никогда не оставляла его одного, и такая перемена в поведении сама по себе служила дурным предзнаменованием.

Глубоко вздохнув, Малак извлек из ножен Меч возмездия и, едва слышно произнося необходимые арканы, запечатал келью подвала, чтобы не выпустить из нее силу, которую собирался вызвать. Древние заклятия засияли на стенах, освещая комнату прекрасным астральным светом.

Малак подошел к защитному кругу и обошел его по периметру, проверяя, не стерты ли случайно Божественные Имена. Ведь если что-нибудь будет не так, вся его жизнь будет зависеть от этих имен. Обычно эта келья и круг использовались для вызывания духовных сущностей, и Малак злился на себя за то, что осквернял помещение столь мерзким актом.

Наконец он вошел в круг и внимательно осмотрел семигранный алтарь. На крышке алтаря были разложены четыре оружия против стихий — лотосовый посох, лунный камень, большой кусок серебра и жасминовое масло. Открыв алтарный ящик, Малак извлек оттуда четыре лампы и установил их по сторонам света снаружи круга.

Покончив с этим, он начертил мелом равносторонний треугольник достаточного размера, чтобы в нем мог поместиться человек. Сторона треугольника касалась круга, а противоположная вершина была направлена на восток. Он сосредоточенно и осторожно освятил треугольник, написав имена Бога, чтобы связать ими нечистую сущность. Затем Малак достал сосуд с бурой жидкостью. Пол внутри треугольника он побрызгал кровью женской слабости, стараясь, чтобы капли не попали на меловую границу. Выполняя эту условность, Малак морщился от отвращения, но что делать: он собирался вызвать мерзкое существо, а как известно, подобное тянется к подобному.

Немного погодя Малак извлек из кармана серебряную пентаграмму. Он с грустью разглядывал символ Адепта, потом в неожиданном приступе ярости размахнулся и швырнул значок в самый дальний угол, куда не доставал свет от ламп. Совершив это святотатство, Малак понял, что ему никогда больше не быть Белым Адептом. Он тут же без всякого сожаления подавил в себе эти мысли. В конце концов, значок ничего не значил — ведь он собирался спасти Лину!

Малак вошел внутрь круга и обернулся лицом к востоку. Глубоко вздохнул, готовясь к предстоящему ритуалу: он понимал, что затеял смертельно опасное дело.

Наконец он произнес традиционные слова, открывающие ритуал:

— Гекас, гекас, эсте бебелой!

Келья ответила ему гробовым молчанием.

До предела заострив внутреннее зрение, Малак представил сверкающую сферу белого света у себя над головой. Он направил указательный палец на ослепительный шар, затем медленно опустил руку, указывая себе на лоб. Сфера послушно опустилась, превратившись в яркое гало вокруг головы.

Пучок белого света брызнул вниз, на ноги; Малак указал пальцем вниз, и ступни тоже оказались внутри такой же белой сферы. На несколько мгновений Малак замер, добавляя силы белым шарам и укрепляя соединявшую их линию, проходившую по центру тела.

Потом маг создал в правом плече огненно-пунцовый шар энергии, излучающий божественную силу. Малак провел горизонтальную линию, соединяя шар с левым плечом; через секунду там появился еще один шар — темно-синий. Он мощно заблистал, распространяя вокруг чувство нежности и сострадания.

Малаку потребовалось несколько секунд, чтобы уравновесить энергии в этих двух цветных сферах. Затем он занялся созданием последнего энергетического центра — в груди. Новый сгусток энергии охватил сердце и легкие, едва заметно пульсируя теплым золотистым сиянием. Этот свет нес ощущение гармонии и уравновешенности и был таким ярким, что казалось, будто он подпитывается энергией остальных энергетических центров.

Малак открыл глаза и сделал сферы невидимыми для физического зрения. Затем он извлек Меч возмездия и принялся чертить четыре запрещающие пентаграммы по окружности, внутри которой стоял. После маг вложил катану в ножны и раскинул руки в стороны.

Он мысленно представил себе защитное поле четырех Архангелов, управляющих стихиями; он вызывал их имена, и стены кельи дрожали от его голоса.

— Передо мной стоит Рафаил. За мной стоит Гавриил. Справа от меня стоит Михаил. Слева от меня стоит Уриил, — звучно, нараспев произносил Малак.

Он открыл глаза и увидел прямо перед собой образ фигуры в желтых одеждах, развевавшихся, словно от мощных порывов ветра. Архангел, казалось, был огромного роста, высотою в несколько миль; его окружала аура невероятной силы. В руке он держал Жезл-Кадуцей. Даже не оглядываясь по сторонам, Малак почувствовал, что остальные три Архангела также стоят вокруг него, каждый со своей стороны.

Постепенно четыре Силы также исчезли из виду. Теперь место было очищено от всяких элементалов и духов, которые могли бы помешать отправлению обряда. Некоторые духи по своей природе были хитрыми, обманными, а то и просто посланцами зла, так что лучше было загодя избавиться от них.

Малак глубоко вздохнул, чтобы настроиться на задуманное; затем он сосредоточился на треугольнике, который соприкасался с защитным кругом, и вынул из ножен Меч возмездия. Вытянув руку с мечом горизонтально перед собою, он старался достигнуть равновесия и рассеять остатки страха внутри. Наконец Малак почувствовал, что готов, и острием катаны принялся вычерчивать в воздухе перед собой перевернутую, «черную» магическую пентаграмму.

Готово. Символ встрепенулся и зажил своей собственной отдельной жизнью. Малак специально дождался времени Темной Луны, чтобы обеспечить полный успех ритуала. Поверхность пентаграммы пошла темно-пурпурными и черными волнами. Магу пришлось бороться с собственным отвращением к демоническому знаку: на мгновение он почувствовал неодолимое желание покончить с этим ужасным действом. Но нет — цель поставлена и ее необходимо достигнуть. Малак был готов заплатить любую цену.

Вонзив Меч возмездия в центр перевернутой пентаграммы, он начертил там полумесяц — знак уходящей Луны. Меч с отвращением завибрировал, неохотно подчиняясь руке хозяина. Малак сосредоточился на свойствах силы, которую собирался вызвать. Эта сила была женской, но не менее опасной, чем мужская. Пожалуй, ее главной чертой была сильнейшая плотская притягательность — ведь Лилит была известна как Искусительница, Царица демонов и суккубов.

Малак начал ритмично произносить заклинания на древнем енохианском языке, и слова вибрировали в толще его ауры. Они словно сами собой легко сходили с его языка, и вскоре молодой маг

почувствовал, что певучий ритм древнего наречия увлекает его за собой. Помимо своего особого значения, Слова Силы помогали тому, кто их произносит, настроить разум на вызываемую сущность. Таким образом создавалась психомагнетическая связь, которая была самым сложным этапом ритуала.

Еще через минуту покрывавшая треугольник кровь сильно, резко запахла и пошла пузырями. Действие все усиливалось; наконец кровь вскипела. Не обращая внимания на растущее напряжение в солнечном сплетении, Малак продолжал. В прошлом он занимался исключительно белой магией и никогда не имел дел с обрядами вызывания Демонов, Сейчас он произносил заклинания вопреки предупреждающим сигналам, шедшим откуда-то из подсознания. Он уже чувствовал, что в ограничивающем треугольнике нарастает энергия. Процесс шел гораздо интенсивнее, чем можно было ожидать в самой начальной стадии ритуала.

И вдруг магическая связь исчезла. Кровь перестала бурлить, да и сама атмосфера в келье изменилась. Слова заклинаний замерли на устах Малака. Маг нахмурился и, склонив голову, начал внимательно вслушиваться. Тишина.

Тогда он отбросил сомнения и принял позу повелителя. Его голос гулко загрохотал под сводами кельи:

— Вызываю, призываю и повелеваю тебе, о дух ЛИЛИТ, немедля явиться предо мною в своем истинном и приличествующем обличье, без всяких уродств и насмешек, повелеваю я так именем Йод Хе Вау Хе!

Малак на минуту замолчал, но ничего так и не произошло. Тогда он воззвал снова:

— Могущественным именем ШАДДАИ-ЭЛЬ-ЧАИ, Всемогущего Бога, я призываю тебя явиться! Я связываю тебя именем Человеко-Бога ГАВРИИЛА и внушающей трепет силой ХЕРУВИМА, могучих ангелов ИЕСОД!

Казалось, будто воздух превратился в одну невероятно натянутую струну, которая вот-вот лопнет; однако напряжение понемногу сошло на нет — сущность, к которой взывал Малак, отказывалась явиться.

В отчаянии Малак выругался и положил Меч возмездия на алтарь. Он совершенно не понимал, почему ритуал не удался. Расположение планет было идеальным, все шло просто на удивление хорошо — даже слишком хорошо. В голове завихрились мысли о всевозможных причинах неудачи. Не имея опыта в общении с духами ада, Малак продолжал размышлять над своим поражением и не заметил, как совершил фатальную ошибку: отступил за край защитного круга, не начертив перед этим запрещающую пентаграмму. Пятка опустилась позади круговой черты, обозначающей безопасное место в келье и…

…В ту же секунду в подземелье ворвался Ад. Кошмарная боль пронизала всю ногу, и Малак завопил, поспешно вскочив обратно в круг. Жуткие, уродливые духи Клиппот завертелись в диком хороводе по всей келье. Они яростно сражались друг с другом, выкрикивая при этом мерзкие дьявольские имена. Большие пожирали меньших, не столь сильных, и тут же рождали новых тварей, наименее проворные из которых немедленно погибали в пастях и клыках. Окружающее безумие наглядно воплощало картину Хаоса: все ни на миг не прекращало двигаться и ничто не существовало сколь-нибудь долго.

Демоны помельче были всех цветов и видов; в большинстве из них угадывались земные прототипы, хотя в целом каждый посланник ада отличался грубой бесформенностью. Там были существа, напоминавшие птиц, ползающих насекомых, обитателей водной стихии. Язвы и нарывы покрывали гнилую, непрочную кожу демонов, а руки и головы казались непропорциональными по сравнению с остальным телом. Половые органы у всех жителей преисподней были либо чрезмерно огромными, либо отвратительно изуродованными. Адская круговерть распространяла вокруг себя мерзкое зловоние, напоминающее запах паленой шерсти.

Первым побуждением Малака, как, впрочем, и любого нормального человека, было закрыть глаза и спрятаться. Однако он продолжал смело стоять посередине круга. Постепенно ужас сменился интересом: всего лишь второй раз Малаку удалось заглянуть в демонический план. Ему казалось, будто не Ад прилетел в келью, а наоборот, подземелье Башни провалилось в Ад: из-за обилия мельтешащих демонов стен кельи не было видно.

Внезапно келью пронизал такой ужасающий, нечеловеческий рев, что эхо его заметалось между набившимися в подземелье потусторонними существами. Демоны тут же притихли и бросились врассыпную, вернувшись туда, откуда явились. На мгновение в келье воцарилась гробовая тишина; затем в десятке ярдов от круга возникла светящаяся восхитительным зеленоватым светом точка. Понемногу она растянулась вширь, превращаясь в вертикальный сияющий стержень высотой добрых шесть футов. Наконец стержень расширился — и вот уже возникла флюоресцирующая человеческая фигура.

Зеленоватое свечение угасло, вместе с ним разом потухли все масляные лампы. Даже Меч возмездия ослабил свое сияние. Малак напряг зрение, чтобы не потерять из виду уже едва различимые очертания явления.

Из мрака, где была фигура, послышалось игривое хихиканье соблазнительницы; оно становилось все ближе и ближе. Внезапно лампы вновь замерцали язычками пламени, и Малак увидел Лилит, Царицу Ночи.

Волосы чернее воронового крыла восхитительно поблескивали при каждом шаге. Полные пунцовые губы манили к себе; нос, глаза, брови — в лике черной царицы все было безупречно. Тонкие, подчеркнуто женственные черты придавали Лилит сходство с эльфом.

Даже самый придирчивый мужчина не нашел бы изъяна на ее полностью обнаженном теле. Белая кожа совсем не казалась нездоровой — скорее, она напоминала не запятнанный ничьим прикосновением мрамор. Большие, идеальной формы груди, удлиненные, изящные ноги и руки только усиливали впечатление от точеной фигуры.

Ступая с соблазнительной кошачьей грациозностью, Лилит подошла к кругу. На лице Царицы Ночи застыло выражение наигранной невинности. Малак в изумлении наблюдал за ней, не в силах отвести взгляд от представившегося зрелища. Он чувствовал, как бурное дыхание теснит грудь. Лилит неспешно обошла весь круг, призывно вытягивая губки и посмеиваясь. Потом она на несколько долгих секунд устремила внимательный взгляд на чресла Малака, торжествуя оттого, что ее присутствие не прошло незамеченным. Малак отчаянно пытался сопротивляться ее чарам, однако физическое совершенство было далеко не самым сильным оружием в арсенале Лилит. Царица Ночи источала мощную, притягательную силу влечения, которой не мог сопротивляться практически ни один мужчина. Она была самим воплощением животной похоти.

— Ну как, нравится тебе мое тело? — Лилит медленно провела кончиком языка по ярким губам.

Голос демоницы был хрипловатым, жаждущим, призывным; Малак ощущал свое бессилие перед зазывными нотками Лилит. Ее горящий взгляд проник глубоко в душу мага, и Малак едва не задохнулся от неукротимого желания, мерцавшего в глубине почти черных в полумраке зрачков. Глаза Лилит излучали неодолимую силу, обещая смертельно сладкое забытье.

— Неужели, Малак, ты не хочешь выйти из круга и присоединиться ко мне? — нежно замурлыкала Лилит.

Малак едва сдерживал свои инстинкты, которые так и норовили вытолкнуть его из круга в объятия царицы ада. Он настойчиво напоминал себе, кто такая Лилит на самом деле, чтобы сдержать свое влечение.

— Думаю, что нет, — наконец выдавил он.

Лилит сердито фыркнула, и на миг в ее глазах появилось нечто холодное, ужасное… но тут же снова появилась спокойная, уверенная в себе соблазнительница, снова приобретшая обманчиво-естественный человеческий вид.

— Ты очень силен, Малак. Ты удивляешь меня. Зачем ты совершил эту ошибку, вызвав меня сюда?

И Лилит кивнула на пустующий треугольник.

— Ты не сможешь коснуться меня, Демон! Лилит разразилась леденящим душу хохотом.

— Почему же? Ведь ты вызвал сюда не только мою сущность — я здесь вся, физически!

И в подтверждение своих слов она сбила на пол одну из ламп. Малак про себя проклинал видение. Из-за ее адской силы, расположения планет и природы самой Башни вышло так, что он вызвал физический образ Лилит вне ограждающего треугольника. Теперь он мало что мог сделать, чтобы заставить ее исчезнуть, — Лилит только посмеется над его попытками справиться с ней при помощи ритуала с пентаграммами. Правда, оба они знали, что ей не удастся сломать печати на стенах кельи — они были нерушимы.

— И все-таки, зачем же ты позвал меня сюда? — с деланной серьезностью Лилит снова обратилась к магу.

— Ты знаешь, чего я хочу, — нетерпеливо воскликнул Малак. — Освободи Лину из-под своей власти! Ты не имеешь права удерживать ее!

— И распроститься с моей любимой забавой? Она нарушила мои планы и за это будет терпеть муки до скончания дней! Кажется, ты забыл, что она отдалась мне по доброй воле. Никто не в состоянии помешать этому!

— Освободи ее, Демон!

Лилит улыбнулась, ее черты вдруг подернулись рябью, чтобы в следующее мгновение превратиться в точную копию жены Малака. И вот она, Лина, стоит сейчас перед ним, такая, как была.

— Ах ты стерва! — не сдержался Малак.

Ответом был лишь издевательский, с оттенком дьявольского превосходства смех Лилит.

— Не могу понять, что ты нашел в этой… потаскухе!

Она пробежала языком по губам, лаская пальцами напрягшиеся груди. Лилит-Лина недобро улыбнулась Малаку, видя, как он сморщился от отвращения. Ее пальцы скользнули вниз, к промежности. Погрузив два пальца во влагалище, демоница принялась сладострастно извиваться, делая вид, будто удовлетворяет свою похоть, но вместе с тем следя за тем, чтобы не прервать контакт с глазами Малака. Наконец она вынула покрытые воображаемой слизью пальцы и жадно облизала их.

Малак отвернулся: его почти физически тошнило от созерцания того, как издеваются над телом его жены. Наконец он поднял глаза — в них светилась такая ярость, что Лилит замерла на месте.

— Ах ты дрянь!

Однако удивление царило недолго, и Лилит сладко улыбнулась ему.

— Надеюсь, мой сладкий, я не слишком сильно обидела тебя.

— Чего ты хочешь? — зло спросил он.

— О-о, дорогой, мне нужно кое-что оч-чень ценное.

— Назови свою цену!

— Сними печати с этой кельи!

При этих словах ее глаза сверкнули, и Малак увидел, насколько она желает этого обмена. Малак опустил голову, размышляя над последствиями такого договора; в это время тело Лилит приняло свой обычный вид. Снять печати запрета с кельи значило впустить Лилит и ее воинство во всю Башню. Правда, благодаря небольшому различию измерений, в которых существовали Башня и остальная Эния, демонические силы не смогут вырваться наружу; однако он, Малак, поплатится за такой подарок своей жизнью, ибо спастись уже не сможет.

Понимал Малак и то, что предание злу столь чистого места будет иметь очень серьезные кармические последствия, но сейчас это уже не имело никакого значения. Гораздо больше смущало то, что Демон не требовал большего; может быть, Лилит предполагала нечто большее, о чем он, Малак, даже не подозревает? И все-таки, он был готов на все — ведь это давало шанс избавить Лину от бесконечных страданий.

Когда он согласно кивнул Архидемону, его подсознание возопило, протестуя, но уже было поздно.

— Поклянись своим настоящим именем, что освободишь Лину из Преисподней сразу же, как только я сниму печати!

Лилит сладко улыбнулась и произнесла слова клятвы. Тогда Малак поднял Меч возмездия и начертил знаки, устраняющие силу печатей.

Как только он закончил действие, келья содрогнулась от торжествующего визга. Внезапно лезвие катаны потускнело; звездный сапфир на рукояти мигнул и погас навсегда. Малака пронзила мысль о том, что он совершил нечто необратимое, ужасное, и он почувствовал, как печально лопнула нить его связи с Высшим «Я».

— Нет, Малак, теперь твоя душа принадлежит мне! Повелители Света отвернулись от тебя и путь твой лежит только вниз.

Лилит почти с умилением разглядывала его, и глаза ее, наливаясь жутким багровым свечением, источали теперь всю силу Ада.

— Ты мой!!!

Малак ошеломленно пал на колени. Стараясь спасти Лину, он уничтожил собственную душу, поработил навеки умерших Адептов, тела которых все еще оставались в Небесной Башне! Он знал, что их души до сих пор частично привязаны к телам, так как Адепты погибли совсем недавно. И теперь эти души не смогут покинуть Башню, которая уже превратилась в частицу царства Лилит.

Лилит приближалась к нему. Теперь Царица Ночи начала быстро расти ввысь и была уже двенадцатифутового роста. Она легко преодолела границу круга — у Малака уже не было силы, чтобы оградить себя. Он взглянул на свою адскую немезиду, в глазах его был страх, но не смерти, а полного разрушения души. Теперь спастись уже невозможно, и Малак чувствовал это с остротой неизбежности.

Руки Лилит превратились в страшные когти, еще недавно красивый рот вытянулся в морду огромного волка. Малак лишь тихо молился в надежде на чудо, которое позволит вернуть вспять все, что он натворил.

Чуда не произошло. Все, что он мог сделать, — это мужественно отказать Лилит в удовольствии услышать его предсмертный вопль, когда она хищно разорвала его тело на части и пожрала их одну за другой…

Планета Теллюс

Малкут Асийский

Ниппонская империя

5-й год правления

32-го Сёгуна

(год 3216 от Рождества Христова)

Сопротивляясь жестоким ударам ветра и снега, Иэйасу Танака пытался наощупь пробраться в палатку, неуклюже стараясь застегнуть бесчувственными пальцами кожаные застежки. Снег покрывал землю слоем в добрый фут толщиной. Танака знал, что единственное спасение в том, чтобы дождаться, пока пурга полностью заметет его снеговой подушкой. Было уже двадцать градусов мороза, и температура продолжала падать. Зима надвигалась неумолимо, и он понимал, что без подходящего укрытия проживет два-три дня, не больше.

Наконец ему удалось застегнуть последнюю застежку. Танака припал к земле, содрогаясь от холода. Вокруг была кромешная тьма. Липкий ледяной пот покрывал все тело. Танака знал, что недолго проживет, вот так отчаянно спасаясь бегством. Преследователи явно были недалеко.

В помутившемся от пережитого разуме вяло ворочались мысли о недавних бедах. У него не осталось пищи, а найти что-нибудь съедобное в ледяной пустыне было просто невозможно. Лошадь совершенно выбилась из сил, но, имея в распоряжении лишь собственные ноги, о спасении нечего было и думать.

События прошедшей недели проносились у него в уме, доводя почти до безумия. Задумавшись о предательстве, он едва смог сдержать слезы. Может, лучше просто умереть, думал он, чувствуя, что его жизнь лишилась всего, ради чего стоило бы ее продолжать. А жить без чести — это было слишком; такого Танака просто не смог бы вынести.

Снаружи его импровизированного убежища зловеще завывал ветер. «Да уж, нормальный человек в такую погоду дома сидит», — подумал он про себя.

Он думал, что Стража Сегуна не испытывает такого отчаяния. Скорее всего, они, наоборот, слишком самонадеянны, полагая, что вот-вот схватят его. И, наверное, они правы, — горько согласился беглец сам с собой. Если его найдут, то прикончат прямо на месте, — что ж, несмотря на все его познания в будо, никто и ничто не заставит его нарушить данный самому себе обет ненасилия.

Он закрыл глаза и свернулся калачиком, стараясь не пустить холод внутрь тела. Через пару минут Иэйасу Танака погрузился в тяжелый сон.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

Никогда еще Иэйасу Танака не чувствовал себя таким счастливым, как в момент, когда он наконец увидел мост к деревушке Киото. Он остановился на лесной тропе менее чем в двухстах футах от моста и вздохнул от нахлынувших воспоминаний — за десять с лишним лет здесь ничего не изменилось.

Он пришпорил кобылу, стараясь удержать поводья негнущимися пальцами. Судя по тому, как болели руки, обморожение он уже заработал.

А перед ним в седле сладко посапывал спящий малыш. Он был завернут в такую кучу тряпья, что трудно было даже сказать, где именно прячется маленькое тельце.

Вот уже несколько часов, как перестал идти снег. Толстое белое покрывало на земле успело заледенеть, покрыться плотной коркой наста, и теперь, когда лошадь приблизилась к крохотной речушке, снег вкусно хрупал под ее копытами. Обычно выпавший снег быстро промерзал; через неделю-другую земля будет укрыта сплошным ледяным панцирем. Покрытие плохонького деревянного мостика не внушало особого доверия, и Танака понимал, что лучше всего спешиться и перейти на ту сторону, ведя лошадь под уздцы. Однако он не хотел будить задремавшего пассажира, да и ноги одеревенели от холода настолько, что вряд ли послушались бы его. Мост они преодолели все же верхом, все получилось нормально, если не считать того, что лошадь несколько раз поскальзывалась.

Киото процветал. Лес, который давал достаточное количество валежника для топки и обеспечивал хорошую охоту, а также близость к воде помогали жителям селения полностью удовлетворять свои нужды. Всего здесь было около сорока домов, каждый из них представлял собой довольно крохотное, но крепкое деревянное сооружение. От столбиков дыма, поднимавшихся над каждой крышей, домики казались еще более желанными и гостеприимными, но в действительности жители этой удаленной от другого жилья деревушки были крайне нетерпимыми к чужакам.

В самом селении снега было относительно немного — и фута не набралось бы, — но все равно улицы были пустынными. Мужчины селения занимались заготовкой последних припасов перед затяжной, темной Зимой, а женщины в это время разбирались с провизией и проверяли, хорошо ли законопачены щели перед приходом больших холодов.

Танака направил лошадь вдоль шеренги домишек; теперь, когда цель была достигнута, силы совсем покинули его. Все тело ломило от боли и взывало об отдыхе, но Танака лишь скрипел зубами: самурай не должен обращать внимания на подобные мелочи. Он чувствовал, что его изможденная кобыла вот-вот упадет без сил: животное словно почувствовало, что выполнило свою миссию, и теперь спотыкалось на каждом шагу. Он был почти уверен, что лошадь не выживет, так как давно переступила грань крайнего истощения.

В центре селения находилась харчевня, которая при случае превращалась в постоялый двор для приезжих — в зависимости от того, соглашались их принять или нет. Естественно, самураев здесь принимали безоговорочно, хотя и не любили, как, впрочем, везде в Империи. Простой люд порядком устал от тирании самураев.

Танака дождался, пока лошадь поравняется с харчевней, натянул поводья и проверил, как там мальчишка — маленький попутчик все так же сладко спал. Вдруг они оба дернулись и вылетели из седла — это кобыла наконец-то поняла, чего от нее хотят.

Совсем обессилев, Танака некоторое время просто лежал на снегу. Как было бы приятно так и остаться, наконец-то отдыхая после дороги! Если бы не ужасный мороз, который пробирал до костей! Он с трудом поднялся на четвереньки, подполз к мальчику, поднял его и заставил себя встать на ноги. В дверь харчевни он буквально ввалился, а уже проснувшийся мальчишка все пытался зарыться в тряпки поглубже, беспокойно поблескивая из свертка полными беспокойства и смущения глазенками.

Хозяйка харчевни подоспела к двери, чтобы поприветствовать гостей. Увидев самурая, она удивленно округлила глаза и что-то пробормотала про себя.

Харчевня была хорошо знакома Танаке. Когда-то он был самураем этой деревни, только в то время нынешняя приземистая пышечка-хозяйка выглядела еще угловатой девчонкой-подростком. Ее мать была женщиной резкой и властной; вот и сейчас одного острого взгляда хватило, чтобы понять, что дочка во всем пошла в мать. Правда, увидев полузамерзшего ребенка, женщина сердобольно заохала:

— Скорее, заносите его вовнутрь! Так ведь и до смерти замерзнуть недолго!

Хозяйка немедленно крикнула взрослому сыну, чтобы он занялся лошадью, и закрыла за гостем тяжелую деревянную дверь.

Внутри харчевни почти никого не было — никто из мужчин в селении не мог позволить себе такую роскошь, как тратить впустую драгоценные относительно погожие дни. Трое единственных посетителей смерили Танаку недоброжелательным взглядом, но сразу же потеплели глазами, признав в чужаке ронина, и вежливо отвернулись.

Танаку трудно было не узнать по его одежде и непривычной в здешних краях смуглой коже. Теперь о его бегстве знал, наверное, не только Киото, но и вся Империя. Среди крестьян он слыл героем. В какую бы деревню он ни заезжал, жители стремились помочь ему и сбить с толку преследователей. Без такой поддержки он вряд ли смог бы выжить.

Отдав ребенка хозяйке, Танака устало побрел к очагу и повалился в глубокое кресло. Все тело горело от боли, словно в агонии. О том, чтобы снять доспехи, и думать нельзя было: из-за чрезвычайно сложной системы застежек даже в идеальных условиях на это требовалось около получаса. Впрочем, на лице Иэйасу Танаки не было видно ни следа переживаний: даже самурай, не имеющий господина, имеет собственную гордость.

Тем временем хозяйка усадила мальчонку подле очага и говорила ему что-то ласковое, утешающее. Тот явно ничего не понимал, но, впрочем, и не пытался избавиться от столь настойчивого внимания, только настороженно стрелял по сторонам темно-синими глазами.

Потом хозяйка вышла из комнаты и вернулась с чашкой дымящегося жаркого. Несмотря на то, что желудок давно мучился от спазм, Танака дал понять, что не голоден. Он не ел уже три дня, но распухшие пальцы все равно не смогли бы удержать деревянную ложку, а выглядеть дураком перед другими самурай не хотел. Зато его юный знакомец, обжигая рот, в мгновение ока расправился с едой. В это время на его лице появилось отсутствующее выражение, хотя мальчишка не забывал поглядывать на своего нового защитника, проверяя, рядом ли он. Хозяйка с неудовольствием и жалостью смотрела, как жадно уплетает ее маленький гость. Она, было, собралась пристыдить мальца, не умеющего вести себя за столом, но Танака заставил женщину промолчать, бросив на нее выразительный предупреждающий взгляд.

Дверь харчевни с треском распахнулась настежь, впустив внутрь облако холодного воздуха. В дверном проеме стоял сын хозяйки; в руках он держал седло и чересседельные сумки самурая. Пинком, захлопнув дверь, он бросил поклажу на пол и подошел переговорить с матерью. Тем временем Танаке удалось снять рукавицы. Он снял с поясной цепи два юаня. Медные монеты были увесистыми, с большим квадратным отверстием, вырубленным в центре, так что держать их в негнущихся пальцах было совсем даже не легко.

Хозяйка подошла к нему и взглянула на деньги.

— Не нужно, — резко бросила она. — Значит так, можешь остаться переночевать, но запомни, чтоб к завтрашнему утру и духа твоего тут не было!

Танака нахмурился.

— Значит так: в деревне теперь другой буси. И, хотя Горун Цзан достойнее многих, я полагаю, что он не сильно обрадуется, если тебя увидит.

Танака покорно кивнул. Завтра он отправится к Эканару — уж старый-то друг, точно примет его.

— Ты что — всю Зиму проторчать здесь собираешься? — голос у хозяйки был воинственным.

Самурай слабо кивнул.

Ладно. Думаю, мясо твоей кобылы пойдет в частичную оплату, — сообщила она. — Я имею в виду, если кто-нибудь спрячет тебя, понимаешь? И еще тебе придется работать.

Понимаю. Я знаю кузнечное дело, думаю, вам это придется кстати.

Какой-то миг хозяйка пристально разглядывала его.

— Хорошо, но это уж как Сайто-сан решит. Иди за мной, я покажу тебе твою комнату.

Танака взял мальчишку на руки и побрел за хозяйкой. Он чувствовал, что тело начинает понемногу оттаивать — только левая рука оставалась чужой. Иэйасу боялся худшего.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

После того как они, уединившись в своей комнате, расправились с роскошным завтраком, Танака одел своего юного протеже в одежду, которую любезно подарила хозяйка харчевни. Из-за отмороженной руки переодевание показалось Танаке долгим и мучительным занятием. Одежда была явно не по размеру; судя по всему, ее носил еще старший сын хозяйки.

Самурай попытался, было подбодрить мальчика словами, однако это оказалось не таким простым занятием.

Мальчик молча наблюдал за Танакой, позволяя ему обращаться с его телом как угодно. Темно-синие глаза внимательно изучали все вокруг, и в их глубине мерцал пугающе сильный разум.

Поверх своего кимоно Танака набросил серую тяжелую накидку и опустил капюшон, чтобы таким образом скрыть свое лицо — он понимал, что для многих все еще остается незнакомцем.

Танака погасил масляный светильник и взял мальчика на руки. Зал харчевни оказался пустым, что было вполне кстати. Огонь в очаге взбирался по кучке только что уложенных сучьев и тихо потрескивал, уютно разговаривая сам с собой. Деревенские жители по обыкновению не рубили деревья — всякая живая поросль обладала душой, так что для топки и обогрева собирали только сухой хворост и мертвые стволы.

Бережно неся найденыша на закорках, Танака вышел в морозный полдень. Слегка мело, хотя в целом погода была относительно хорошей: большие снега Зимы еще не пришли на эту землю. Как правило, в середине Зимы холод стоял такой, что недостаточно тепло одетый человек замерзал до смерти буквально за пару минут.

Деревушка активно готовилась к предстоящим морозам. Повсюду к небу вздымались клубы серого дыма — это груды собранного хвороста превращались в топочный уголь. Несколько крестьян волокли в деревенский амбар груз пищи и меховых шкур. Они даже не повернули голов в сторону Танаки, но он почувствовал, что ему не удалось остаться незамеченным.

Наконец, он пробрался через глубокие сугробы и очутился у цели. Дом был похож на жилье других жителей, разве что был чуть повыше и попросторнее. Над дверью был укреплен довольно странный рунический символ — крест Тау.

Танака постучал в дверь, и с крыши слетело облачко снежинок. Ветер тут же подхватил их и закружил в диком танце. В глубине дома послышалось шарканье, потом дверь отворилась, и на пороге возник вполне подтянутый старик. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, что для Ниппона было довольно необычно. Особый колорит старику придавала серебристая седина, невероятно живая мимика и проницательные голубые глаза, сверкавшие из-под кустистых бровей, которые, словно две гусеницы, жили совершенно отдельной от хозяина жизнью.

Узнав Танаку, старец сердечно усмехнулся, схватил руку самурая и энергично затряс ее. Танака попытался, было сдержать невольную ответную улыбку, но ничего не смог поделать. В обществе Эканара нелегко было казаться несчастным.

Эканар был самым известным — и, в сущности, единственным — мудрецом в Империи. Мудрецы предпочитали жить в городах западной части страны, где цивилизация была более развита. Эканар был родом с запада, и Танака знал, что всегда может на него положиться, потому что его родной отец тоже родился в одной из западных провинций. Именно стремление Танаки реализовать себя, несмотря на то, что он не принадлежал к родовитому сословию, в свое время помогло ему подняться на самую вершину самурайской элиты.

Эканар жил в Киото вот уже двадцать лет: ему нравилась спокойная и мирная жизнь. Здешние люди питали к нему уважение и восхищались им, принимая, как родного. Он немало помогал сельчанам своей мудростью, которая казалась им поистине безграничной.

— Ну, как идет жизнь старого вояки? — с чувством спросил Эканар.

В ответ Танака проворчал что-то неразборчивое и пожал плечами, всем своим видом показывая, что дела — хуже некуда. Эканар сочувственно закивал.

— Ладно, заходи! И занеси своего юного друга. Там у меня есть эль!

Самурай улыбнулся: все-таки в мире еще есть неизменные вещи. Старик никогда не упускал возможности пропустить стаканчик, и таких стаканчиков за день набиралось около десятка. Тем не менее, здоровье у Эканара было отменное, в основном благодаря его неизбывному оптимизму. Танака даже завидовал его способности всегда оставаться счастливым. В списке приоритетов буси для счастья почему-то не нашлось места.

Они вошли в тепло дома, и Эканар тут же наполнил элем две большие кружки. Хозяин и гости уселись в импровизированной гостиной, которую Эканар создал, уничтожив большую часть своего жилища. Все стены были уставлены полками с тысячами книг. Некоторые книги были невероятно древними; другие сохранились еще со времен Старого Мира. Бросались в глаза большие разделы, посвященные истории, географии, искусствам, психологии, конструкторскому делу, алхимии, языкам, мистицизму и магии.

Эканар уже перестал собирать свою библиотеку: мудрец удалился от дел в довольно молодом возрасте. Кроме того, найти подобные книги в восточных землях было практически невозможно, а тех, что уже занимали полки, с лихвой хватило бы на несколько жизней тщательного изучения — если бы Эканар решил этим заняться. Посетители раздражали мудреца своими требованиями, чтобы Эканар отвечал на их вопросы, будучи совершенно трезвым. Сам Эканар находил эти претензии весьма занудными.

Отхлебнув изрядное количество эля, он выжидательно посмотрел на Танаку.

— Значит, все рассказы про тебя — правда? — наконец спросил он. Теперь в голосе Эканара уже не слышалось веселья.

Танака понимал, чем именно интересуется старый друг. Его глаза затуманились от воспоминания недавно пережитого.

— Да, правда.

— Может, расскажешь поподробнее? — мягко поинтересовался Эканар.

По губам самурая скользнула тонкая улыбка. Он даже не предполагал, что старик проявит столько такта; обычно Эканар, что называется, сразу брал быка за рога. С другой стороны, Танака впервые мог поведать свою историю человеку, которому он доверяет. Он понимал, что этим облегчит себе душу после столь стремительного и неожиданного превращения из наиболее именитого воина Империи в обычного отступника.

— Сейчас Сегун находится в весьма слабом и щекотливом положении. Он боится за свое место, потому что знает, что дайме плетут против него заговор, собираясь, возвести на престол нового Сёгуна.

Эканар молча кивнул: то, что рассказал Танака, уже знал каждый крестьянин.

— Страже Сёгуна отдали тайный приказ убить всех главарей заговорщиков-дяйме, а также уничтожить всю их родню. Именно я, будучи капитаном стражников и вообще высшим офицером Стражи, отдавал распоряжения своим подчиненным. Мне приказали лично проследить за уничтожением господина Канадзавы, который тогда был моим наихудшим недругом. Но я почувствовал, что неспособен хладнокровно убить человека. Чувство долга во мне боролось с моей честью. Следовать полученному приказу значило пойти против принципов бусидо.

— И все же дошли слухи, что ты убил в поединке господина Канадзаву, а уж потом скрылся. Отчего же ты оказался в опале?

Танака опустил голову. Когда он заговорил, в голосе послышалась сильная горечь и раскаяние.

— Я не смог убить его четырехлетнего сына, который теперь унаследует трон отца. Там была мать ребенка… она просила меня не делать этого. Стражники уже приближались, а я все не мог заставить себя выполнить приказ.

После долгого молчания мудрец задал вопрос, который напрашивался сам собой:

— А почему не харакири? Я удивлен, что ты до сих пор жив. Лицо Танаки исказилось от боли и стыда.

— Н-не знаю; что-то остановило меня. Появилось сильное ощущение, будто я еще не сделал чего-то очень важного. Однако моя честь уже разрушена, и сейчас я настолько же мертв, как если бы совершил самоубийство.

— Говоришь, сделать нечто важное? Не понимаю, о чем ты.

— По-моему, это каким-то образом связано вот с этим мальцом.

Тут Эканар обратил внимание на второго гостя, до сих пор сидевшего тихо и смирно. Мудрец заметил, что в мальчишке, который теперь жался к своему единственному другу, действительно есть нечто необычное.

— Ну-ка, ну-ка, кто тут у нас? — произнес старик, наклонясь поближе, чтобы рассмотреть.

Танака с удивлением отметил, что мальчик нисколько не смутился пристального взгляда Эканара, хотя прежде вел себя совсем иначе. Он даже отвечал мудрецу внимательным и серьезным взглядом. Внезапно Эканар издал пронзительный вопль и подскочил на месте, напугав обоих гостей. Он тут же умчался куда-то, и Танака слышал, как он взволнованно мечется по соседней комнате. Самурай терпеливо ожидал возвращения друга, гадая, что это могло ему так срочно понадобиться. Эканар меньше всего был склонен к подобным взрывам чувств, хотя его жизненных сил хватило бы на троих.

Наконец Эканар вернулся, держа в руках бумажный пакет с длинными черными палочками. Он молча подвинул пакет мальчику.

— И что он должен с этим делать? — нахмурился Танака; он с удивлением поймал себя на том, что уже привык к роли старшего и теперь пытается защитить мальчишку.

— Это же лакрица, дуралей! Вот, сам попробуй!

Впрочем, ребенок уже сам разобрался, что к чему: он торопливо набивал рот сладкими палочками. Танака не был уверен, что детям полезно есть в таких количествах эту черную дрянь, зато Эканар, улыбаясь до ушей, довольно качался в своем кресле.

— Ну и где ты откопал этого маленького разбойника, а? — спросил старик.

Буси смущенно заерзал на стуле:

— Ну-у, это очень странная история… Однако старик вынудил его продолжать.

Поначалу сбивчиво, постепенно добавляя все новые детали, Танака поведал Эканару о своем сне-видении и путешествии, которое последовало за этим. Эканар слушал, с каждой секундой приходя все в большее волнение. Он то и дело перебивал повествование просьбами прояснить то или это, особенно интересуясь подробным описанием увиденного самураем ландшафта. Это сбивало Танаку с толку: он чувствовал, что память о том сне уже не столь остра, как раньше. Яркими и отчетливыми оставались только пронзительные глаза незнакомки, что указала путь.

Танака с удовольствием закончил рассказ, чувствуя: это было крайне необходимо, чтобы когда-нибудь не сойти с ума от этой тайны. Эканар же потянулся к полкам, где стояли книги по оккультным знаниям, и достал один фолиант. То была одна из самых ценных книг в его огромной коллекции. Мудрец принялся задумчиво листать книгу, неразборчиво бормоча себе под нос, то, кивая головой, то отрицательно мотая из стороны в сторону. Через несколько минут он громко захлопнул том.

— Выглядит, как невольная проекция астрального тела, — взволнованно объявил Эканар, — причем явно навеянная какой-то силой извне!

— Что-что?

Эканар изумился невежеству друга.

— Не обращай внимания, допивай свой эль. У меня еще с десяток бочонков осталось. Сам варил.

Эканар посмотрел на мальчика, который уже успел расправиться с лакричными палочками и теперь вытирал липкие ручонки о штаны.

— Как тебя зовут?

Мальчик никак не отреагировал.

— Кажется, именно это мы можем ему дать, — предположил Танака.

На миг Эканар задумался.

— Как насчет Шадд-рака? — спросил он. — В переводе с одного из западных языков это значит «странный».

Самурай задумчиво почесал подбородок: в этом имени было что-то такое…

— Ладно, пусть будет Шадрак.

Тут мальчуган понимающе заулыбался и воскликнул, указывая на Танаку:

— Кавмер! Кавмер!

Выкрик поразил Эканара до глубины души — Танака видел, какое потрясение отразилось на его лице.

— Что это он сказал? — тихо спросил он, с оттенком настойчивости в голосе.

— Это иудейский, — произнес мудрец, все еще сомневаясь, не ослышался ли он. — Один из языков Старого Мира.

— Ну и…

— Он назвал тебя отцом!

Танака воззрился на ребенка, вновь ощущая предопределенность судьбы.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

Танака сидел, скрестив ноги и прислонившись спиной к стене небольшого чердака. Закрыв глаза, он дышал медленно и ровно, разве что чуть затрудненно. Единственная свеча тускло освещала комнату.

Рядом на крохотной кровати сидел Шадрак. Он с волнением и состраданием наблюдал за своим покровителем. Вдруг мальчишка резко повернулся, заслышав доносившийся снизу скрип. Что-то забухало, и люк в полу приподнялся. Шадрак увидел, как над полом явилась голова Эканара, и облегченно перевел дух.

— Иэйасу, кузнец уже ждет, — серьезно сообщил мудрец.

Танака со вздохом открыл глаза и поднялся, захватив завернутый в кусок черного шелка меч-катану. Катану он держал в правой руке, а левая бессильно болталась на тряпичной перевязи.

— Что ж, пойдем.

Он посмотрел на Шадрака — тот сидел, не меняя позы, только преданно следил за ним глазами, словно щенок за хозяином.

— Останешься здесь, — хмуро бросил ему Танака, — там, куда я иду, ты не увидишь ничего хорошего.

Мальчик только смотрел на него, не сделав ни единого движения, когда Танака с Эканаром начали спускаться по лестнице.

— Не переживай, — сказал Эканар. — Без лестницы ему не спуститься.

Мужчины вышли в колючий мороз ночи. Было жутко холодно, но ветра не было, кроме того, весь день падал снег. Оба понимали, что это едва ли не последнее затишье перед снежными бурями большой Зимы. Даже сама тишина сумерек казалась огромным скопищем напряжения, готового в любую секунду вырваться на свободу.

Они пробирались между деревянными домишками, которые в тумане казались одинаковыми. Несколько часов прозрачного и чистого воздуха кряду, будь то днем или ночью, для Ниппон были редкостью. Казалось, что вода и дым моментально кристаллизуются в воздухе.

Наконец они добрались до одиноко стоявшего дома. Из трубы валили густые клубы дыма, и кузнечный жар, казалось, ощущался даже через закрытую дверь. Наверное, это был единственный дом на всю деревню, который остался незаконопаченным на лютую зиму.

— Готов? — спросил Эканар. Лицо у него было непривычно озабоченным.

Танака набрал в грудь побольше воздуха и взялся за ручку двери. В лицо пахнуло жаром, и самурай с непривычки зажмурился. В кузнице они нашли Йориэ Сайто: обнаженный по пояс кузнец орудовал железной кочергой в горне, вороша багровые уголья. Каждое движение заставляло упруго бугриться мышцы на груди и животе кузнеца. Сайто поднял глаза и махнул гостям, пригласив войти.

Мужчины прошли в кузницу, не заметив, как худенькая тень мальчика проскользнула следом за ними внутрь и тут же растворилась в тенях, куда не доставали красные отсветы угля.

К их приходу Сайто приготовил крепкий дощатый стол и стул. На столе были разложены варварски грубые хирургические инструменты, включая пилы для распиливания костей и зажимы для мягких тканей. Взглянув на беспощадное железо, Эканар поспешно сглотнул тяжелый ком в горле, возблагодарив небо, что все это предназначается не ему. Скрытая радость вылилась в открытое сочувствие Танаке, хотя самурай держался стоически. Лицо у него было сосредоточенным и почти совсем спокойным.

— Угли уж нагрелись, — хрипло бросил Сайто.

Танака кивнул и уселся на стул.

— Я готов.

Кузнец взял чашку с отвратительно пахнущей красной дрянью и протянул ее буси.

— От этого ты заснешь на несколько часов.

Танака взял чашку, брезгливо исследовал ее содержимое, потом отставил ее:

— Нет. Это не по-нашему.

Эканар закашлялся; Сайто приподнял бровь.

— Но боль, когда пилят кость…

Вместо ответа самурай положил на стол сверток с катаной и развернул меч. Как только Танака вынул меч из ножен, кузнец восхищенно присвистнул. Клинок был сделан из самой лучшей стали, и работа мастера была выше всяких похвал. Даже не приглядываясь к написанным на рукояти инициалам, Сайто сразу же узнал руку своего отца. В свое время его отец слыл одним из лучших кузнецов-оружейников во всей Империи, так что сейчас клинки его работы считались очень ценными и редкими.

Самурай положил левую руку на столешницу и закатал рукав меховой накидки, обнажив кисть. Спасти руку было нельзя: сквозь багрово-черную, потрескавшуюся кожу блекло проглядывало гнилое мясо. Из трещин и волдырей сочилась зеленоватая и розовая вязкая слизь. Видно было, что Танака сильно страдал от развивавшегося заражения. Оставалось только…

Сайто в последний раз вопросительно посмотрел на Танаку. Самурай серьезно кивнул:

— Когда будете готовы, Сайто-сан, сразу начинайте.

И он тут же закрыл глаза, сосредоточившись на замедлении дыхания. Одновременно Иэйасу закрывал протоки надпочечников. Усилием воли он расслабил тело, освободив разум от всех страхов и посторонних мыслей.

Сайто глянул на Эканара, но увидел, что мудрец лишь беспомощно пожал плечами, и снова повернулся к ожидавшему Танаке. Такого в практике кузнеца еще не было. Казалось, что самурай вовсе не волнуется; его выдавали только выступившие на лбу бисеринки пота — или, может, это от страшной жары? — недоверчиво размышлял Сайто. Люди Ниппон вообще достаточно крепкие люди, а самураи тем более. Но Танака был лучшим из лучших самураев. Он победил в себе все страхи, за исключением разве что страха оказаться никому не нужным.

Кузнец нервно потоптался на месте, взмахнул острым, как бритва, мечом… Лезвие прочертило отвесную дугу, малиново сверкая в бликах красных угольев, и в мгновение ока отсекло больную руку по запястье.

Танака дернулся и глухо простонал, но не сдвинулся с места. Казалось, что он смутно осознает происходящее. Сайто быстро отер лезвие от крови и сунул меч в горн, прямо в кучу раскаленного угля. Потом он вынул катану и сильно прижал раскаленный докрасна клинок к обрубку руки. Пронзительно зашипел пар — это моментально свернулась опаленная кровь. Танака прерывисто вздохнул, лицо его исказилось от непереносимой боли. Но кузнец уже отнял потемневшее лезвие и бросил меч в чан с холодной водой. Сталь тут же успокоенно потемнела, и Сайто с содроганием подумал: если бы так же быстро зажил израненный обрубок!

Танака открыл глаза и полностью вернулся в этот мир. Из угла комнаты донесся отчаянный визг, и самурай повернулся на звук. Через мгновение он почувствовал на шее руки Шадрака. Мальчик насмерть перепугался за своего приемного отца: хотя лицо самурая оставалось таким же бесстрастным, в глазах Шадрак увидел всю боль, которая сейчас мучила его покровителя.

А Танака, взъерошив волосы мальчишки, уже говорил ему что-то ласковое, успокаивающее, стараясь разогнать обуявший приемыша страх. Наконец Сайто закончил охлаждать меч и аккуратно вложил катану обратно в ножны. Во взгляде кузнеца затаилось новое уважение к ронину.

— Что с ним делать будешь? — кивнул Сайто в сторону Шадрака.

Танака неопределенно сморщился.

— Когда окончится Зима, я начну учить его своему искусству, — с напряжением в голосе произнес он. — А до тех пор… может, тебе нужны подручные?

— Да уж, — проворчал Сайто, — мы наполним мускулами этого сорванца. Да и немножко дисциплины ему не повредит, я так полагаю.

— Не переживай, — в тон ему ответил Танака, — дисциплина — это последнее, чего ему недостает.

Эния

Иесод Иецира

Заколдованный лес

(1000 лет спустя)

Бэл на мгновение замер, вглядываясь в закатное красно-коричневое небо. Багровый диск солнца яростно впивался лучами в желто-зеленую крону леса. Чем больше дневное светило опускалось за горизонт, тем сильнее чувствовалось нараставшее между деревьями мрачное напряжение. Одновременно с напряжением откуда ни возьмись возникали щупальца тумана; подобно ненасытным пальцам они методично ощупывали все вокруг.

Бэл передернулся от неприятной дрожи. И возникла она не из-за прохлады зимнего воздуха. За эту тысячу лет Эния изменилась настолько, что даже Черный Адепт не мог чувствовать себя уютно среди враждебной дикости природы.

«Что же ты наделал, Мастер?» — горько подумал Бэл. Ясно ведь, что все это натворил Детен, когда вызывал Лилит. «Вот тебе и план сновидений» — он почувствовал, насколько иронично звучат сейчас эти слова.

— Слушай, может, пойдем вперед? — обратилась к нему Йихана. — Ненавижу эти проклятые деревья, да и оставаться здесь опасно.

Бэл обернулся и посмотрел на нее. После той гонки, которую он устроил, Йихана бурно дышала. Лицо ее было пунцовым. Короткие светлые волосы за неделю хождений по лесу свалялись и утратили свой блеск, зато пристальный взгляд голубых глаз был таким же острым и, как обычно, таил в себе скрытую агрессию. Взгляд был осуждающим, его обладательницу непросто усмирить. Бэл перевел глаза на выпуклый живот подруги — там внутри, росло его семя.

— Надвигается ночь, — сказал он. — Нужно немедленно отыскать укрытие. Сегодня Темная Луна.

Он схватил руку Йиханы и быстро зашагал вперед. Попутно Бэл внимательно оглядел свою спутницу. Он заметил, что соединявшие их вместе нити темной эфирной связи ослабевают, и при помощи визуализации восстановил их. Несмотря на то, что сейчас Йихана шла за ним по доброй воле, было очень важно, чтобы она оставалась в полной его власти до самого рождения ребенка. Да-да, рождение ребенка — только это имело значение. Несмотря на глубокую привязанность к Бэлу, Йихана была слишком капризной, чтобы ей можно было доверять.

Очертания деревьев древнего леса исказились, превратившись в агонизирующие фигуры; Бэлу показалось, что их ветви, словно замершие на полпути корявые ручищи, тянутся, чтобы отомстить. Они таинственно шелестели листвой, словно шушукаясь о чем-то. Желание найти безопасный ночлег стало еще сильнее, и Бэл прибавил ходу. Теперь он почти волок Йихану за собою.

— Ты помнишь все, о чем я тебе говорил? — вдруг спросил он.

В вечернем полумраке черные одежды мужчины резко контрастировали с ярко-желтым одеянием молодой женщины. Символ Адепта Желтой Школы на груди у Йиханы кроваво блеснул в последнем луче заходящего солнца.

— Конечно, помню. Я что — идиотка? — с холодным недовольством воскликнула Йихана.

— Ну так повтори! — зло прошипел Бэл. — Это очень важно, чтобы ты помнила абсолютно все.

Даже несмотря на свою черную силу, Бэл не мог полностью подчинить себе волю молодой женщины. В этом заключалась одна из причин, по которой он выбрал именно ее: Йихана во всех отношениях принадлежала к крепкой породе, так что ребенок должен был родиться тоже крепким и сильным.

— Наша первейшая обязанность состоит в защите ребенка. Ничто другое не может быть более важным, — послушно произнесла Йихана.

— Правильно! А почему?

— Потому что это плод твоего Мастера, который однажды вернется, чтобы возглавить Черную Школу.

— Не только моего Мастера, — возразил Бэл. — Со временем ему будут подчиняться все. Он придет, чтобы исполнить Предназначение. Придет, чтобы разрушить этот отвратительный план и всех вместе с ним. Когда он вернется, он поколеблет власть самих богов!

— Это уж точно, — в голосе Йиханы прозвучал сарказм, но Бэл знал, что это ее обычная манера говорить. На самом же деле Йихана желала рождения ребенка не меньше, чем сам Бэл, хотя он до сих пор не мог понять, зачем ей это нужно.

— Пошли! — резко оборвал ее Бэл. — Нам следует поторопиться, потому что ночь в лесу мы вряд ли переживем — во всяком случае, при Темной Луне.

Между тем чаща наполнилась торопливыми шорохами — это зверье, стремясь избежать нежелательных ночных встреч, торопилось укрыться в своих норах до утра. Туман все сгущался, приобретая кроваво-красный оттенок. Несмотря на обычно сильное самообладание, Бэл испытывал беспокойство, близкое к панике. Теперь он почти волок Йихану за собой. Раньше ему никогда не доводилось оставаться на открытой местности во время Темной Луны на Энии; впрочем, он не знал никого, кто после этого остался бы в живых.

— Мы должны спешить! Давай же, из-за луны моя магия слабеет. И запомни: если мы потеряем друг друга — беги и найди себе укрытие, Я использую всю силу, которая есть в моем распоряжении, чтобы защитить тебя.

И Бэл коснулся талисмана на шее у спутницы. Почувствовав в нем астральную силу, он немного успокоился, Только бы ребенок нормально родился, тогда все будет в порядке.

Когда они пробирались сквозь густой подлесок, Черный Адепт нервно оглянулся по сторонам. Что-то видело их; оно наблюдало за ними с природной жадной неуловимостью. Боковым зрением он заметил нечто крохотное, черное, мелькающее между деревьями. Он резко развернулся: таинственное создание исчезло, продолжая следить за ними. Бэл кожей чувствовал пристальный взгляд и пошел еще быстрее, приказав Йихане не отставать. Теперь они почти бежали по лесу. Адепт переживал за состояние спутницы, понимая, что, если он не станет подгонять ее, оба, скорее всего, погибнут.

Как ругал себя Бэл за то, что они выбрались в путь именно во время Темной Луны! Он надеялся еще до сумерек добраться до безопасных стен Желтой Школы, но сейчас на это не стоило и надеяться — до пристанища оставалось добрых пару миль. Беременность Йиханы замедлила движение гораздо больше, чем он ожидал. Оставался единственный шанс — выйти к водопаду; он знал, что позади водной стены была система пещер. Во всяком случае, была в то время, когда он в последний раз приходил в Заколдованный лес, а с тех пор прошла целая тысяча лет.

Внезапно ночной воздух потряс пронзительный вой, и Бэл почувствовал, как у него инстинктивно сжалось все внутри. Они уже были близко от водопада — он даже слышал шум воды. Может, ему только почудилось? Красный туман становился все плотнее; он запеленал землю фантастическим покрывалом и теперь поднимался все выше. Они шли по грудь в кровавом клубящемся месиве. Резкий и едкий запах багровой мглы ударил в ноздри Бэлу, обжег легкие. Йихана тоже начала задыхаться. Она перестала даже жаловаться и ворчать — верный знак, что шла из последних сил.

Где-то над головой, в кронах деревьев затаилось черное существо. Бэл чувствовал, что оно выслеживает их, не показываясь, но и не отставая. Он чувствовал внутри себя ненависть, которую существо испытывало к нему. Чувство было сильным и определенно обладало личностью. Каким-то шестым чувством Бэл понимал, что существо считает его своим кровным врагом. На первый взгляд, маленькие размеры тайного недруга не могли сбить Черного Адепта с толку — положение складывалось серьезное.

Неожиданно Бэл и Йихана выбрались на небольшой просвет и очутились прямо перед водопадом, который шумел внизу. Адепт начал спускаться по крутому откосу берега, но двигался слишком быстро. В результате оба не удержались и громко бултыхнулись в озерцо, куда впадал водопад. Вода была такой холодной, что все тело онемело, и Йихана от неожиданности громко завопила. Бэл попытался глотнуть воздуха, но закашлялся, поперхнувшись водой. Оба оказались глубоко под туманной пеленой, от которой глаза неудержимо слезились. Он потянул Йихану в направлении к водопаду, шум которого доносился сквозь туман. Что-то под водой чиркнуло по его ноге, и Бэл рванулся вперед, стараясь не поддаваться панике. Что подумал бы Детен, увидев, как он теряет самообладание? Эта мысль успокоила Черного Адепта, а через несколько мгновений они уже проскользнули сквозь водяную стену.

Бэл выбрался на гребень скалы и подтянул за собой Йихану. Несмотря на небольшой рост, молодая женщина оказалась довольно грузной — сказывались беременность и мокрая одежда. Оказавшись в небольшой пещере, Бэл тяжело привалился к скальной стенке, пытаясь отдышаться. Цельный водяной щит отгородил их от ядовитого тумана, и черный маг с удовольствием воспользовался короткой передышкой.

— Не двигайся.

Услышав шепот прямо над ухом, Бэл окаменел. Он почувствовал острие приставленного к горлу кинжала и сразу оставил всякую мысль о сопротивлении. В таком положении нечего было и надеяться разоружить противника.

— Ты тоже, мисс.

Краем глаза Бэл заметил еще одного нападающего — тот подошел к Йихане и грубо схватил ее.

— Осторожнее! Она носит ребенка! — яростно прошипел Бэл, но тут же умолк, когда кинжал надавил на шею, выдавив тонкую полоску крови.

— Будешь прилично вести себя — и, может быть, она останется жить, — предупредил другой, рывком заставив Йихану подняться на ноги. Бэл заметил, что движения бандита все же стали более осторожными.

— Руки за голову, — снова приказали Бэлу из-за спины. Поморщившись от смрадного дыхания незнакомца, Бэл подчинился.

Их развернули в сторону темного зева пещеры и толкнули вперед. Бэл слышал тяжелое дыхание Йиханы позади. Сегодняшнее путешествие она перенесла тяжело: до родов оставалось всего три месяца.

Глаза Бэла все еще не привыкли к темноте, и он каждую секунду опасался натолкнуться лицом на каменистый выступ. Однако захватчики, очевидно, хорошо знали маршрут. Они легко скользили во мраке, потом Бэл заметил слабое мерцание впереди. Пещерный массив оказался гораздо более сложным, чем ему казалось, тут было полно опасных козырьков над обрывами и туннелей, ведущих в никуда. Интересно, подумал он, если ему удастся сбежать и спрятаться где-нибудь подальше, смогут ли преследователи найти беглеца? И вообще, можно ли надеяться, что один из путей выведет наружу? Впрочем, он понимал, что ночью не стоит покидать такое надежное прибежище.

Еще один крутой поворот — и свет, до этого казавшийся едва различимым, теперь с такой силой брызнул в глаза, что Бэл ослеплено заморгал. Узкий проход расширился до размеров огромной пещеры. В нос ударил тяжелый дух пота, гниющей пищи и горящего дерева.

Пещеру освещал небольшой костерок; жар пламени доставал до самых удаленных уголков. Дым медленно поднимался, исчезая далеко наверху в вентиляционной отдушине, не видной снизу. Вокруг костерка сидели несколько мужчин — наверное, бандиты, подумал Бэл.

— Мендас, мы нашли этих двоих у водопада, — сообщил тот, кто привел Бэла.

Оглянувшийся на эту фразу мужчина был хорошо сложен, но имел вид первобытного человека. Он возлежал рядом с беременной женщиной; судя по всему, той предстояло скоро рожать. Бэл тут же увидел эфирные течения, которые связывали эту парочку. Очевидно, женщина была воительницей, и мужчина очень заботился о ней. Мендас поднялся и направился к пленным. Бэла грубо толкнули в спину навстречу главарю; зато он освободился от кинжала у горла. От внимания Черного Адепта не ускользнули несколько заряженных арбалетов, нацеленных прямо ему в сердце.

Йихану несильно подтолкнули, и она встала рядом. Молодая женщина осматривала все вокруг горящими глазами; даже находясь в роли добычи, она оставалась охотницей. Более того — теперь она внимательно разглядывала Бэла; шок от ледяной купели вернул ей полное сознание, одновременно разрушив его власть над ее разумом.

— Это что такое? — спросил Мендас, пристально оглядывая Бэла с головы до пят. — Черный Адепт и без значка Колдуна? Да еще в обществе Адепта Желтой Школы! Странную компанию водишь, Адепт!

Бэл смело встретился глазами со взглядом главаря.

— Я не имею никакого отношения к Колдуну. Это шарлатан, не имеющий права руководить Черной Школой. А путешествую я с тем, с кем мне хочется.

Мендас захохотал, остальные бандиты присоединились к нему.

— Колдун правил Черной Школой в течение тысячи лет — и ты оспариваешь его права? Ба! Рука Колдуна простирается от края до края этого плана. Нет никого, кто мог бы бросить ему вызов!

Бэл тонко улыбнулся:

— Тот, кто бросит ему вызов, есть!

— Кто? Ты? Ха-ха-ха, — благодушно рассмеялся Мендас. — Это ты шарлатан.

— Я знаю, что за демон этот Колдун, но скоро его правление подойдет к концу, запомните эти мои слова. И прекратит его не моя рука, хотя я буду рядом с тем, кто низвергнет демона.

Вдруг смешинки исчезли из глаза Мендаса. Бэл понял, что предводитель шайки не более предсказуем, чем Йихана.

— Ты весьма словоохотлив, маг, — бросил Мендас, — я думаю, Колдун заплатит за тебя приличную сумму. Он не любит самозванцев.

Бэл посмотрел на Йихану.

— Вы можете взять меня в плен, если отпустите эту девушку, не причинив ей вреда. А со мной можете творить все, что вам заблагорассудится.

Мендас захихикал; его глаза внезапно засветились странным безумием. Только теперь Бэл почувствовал, насколько неустойчиво настроение этого человека — его эмоции менялись чаще, чем ветер.

— Шарлатан, ты не в том положении, чтобы торговаться. Если ты действительно владеешь магией, забудь о ней: сейчас она тебе не поможет. Луна работает против тебя, наступает время, когда можно полагаться только на крепость стали.

— В таком случае, я взываю к вашему благородству: отпустите эту девушку невредимой. Я не стану сопротивляться.

Мендас пристально осмотрел фигуру Йиханы, она жестко, без тени страха встретила его взгляд.

— Хорошенькой ее не назовешь, но она имеет наглость вот так смотреть на меня. Что ж, она станет недурной игрушкой для моих молодцов.

— Но она носит ребенка! — гневно воскликнул Бэл.

— Здесь, в этой дикости, выбирать не приходится, — криво усмехнулся Мендас.

Бэл стиснул кулаки, стараясь усмирить свою ярость. Он повернулся к Йихане и коснулся талисмана, висевшего у нее на шее.

— Помни о нем. Он защитит тебя.

— Бэл! — прошипела она сквозь зубы. — Ты не можешь оставить меня одну здесь!

Глаза Йиханы яростно горели, зрачки сузились, как у кошки. Бэл чувствовал, что она едва сдерживается, чтобы не ударить его — а уж Йихана если ударит, то это будет совсем не пощечина.

— Я должен идти. Амулет будет оберегать тебя. Верь — в нем заключена большая часть моей силы.

Крохотное темное существо, незамеченное обитателями пещеры, проскользнуло внутрь и спряталось в тени. Оно лежало во мраке, наблюдая происходящее и дожидаясь удобного момента. Йихана схватила Бэла за руку, словно стараясь не дать ему уйти.

— Боюсь, черный маг, ты никуда не пойдешь, — с поддельным умилением сообщил Мендас. — Очевидно, мой слух острее, чем ты думаешь.

— Если ты коснешься кого-либо из нас, я уничтожу самое дорогое для тебя, — сообщил Бэл, выразительно скосив глаза на жену Мендаса.

— Ты осмелился угрожать моей жене? — взъярился Мендас. — Застрелить его!

Внезапно пещеру охватил невесть откуда взявшийся ураган. Бэл поднял руку и жена Мендаса вскрикнула, словно в агонии. К Черному Адепту устремились три стрелы из арбалетов, но тело Бэла немедленно породило сверкающую световую вспышку. Стрелам было не суждено встретиться с целью — когда вспышка исчезла, Бэл исчез. Йихана судорожно вздохнула и прижала к груди потемневшую руку.

— Ублюдок! — наконец выдохнула она.

— Найти его! — завопил Мендас. Он подбежал к жене, которая рыдала, содрогаясь от пробегавших по телу конвульсий.

— Ребенок! Он навел порчу на ребенка!

Сгрудившись, бандиты беспомощно стояли вокруг женщины, а она все кричала и стонала от боли.

Йихана быстро осмотрелась, стремясь найти путь, которым улизнул Бэл. Она знала, что он не телепортировался — чтобы таким образом спроецировать себя в другое место, потребовалось бы слишком много энергии. Бэл создал вспышку лишь для отвлечения внимания и каким-то образом удрал во всей этой суматохе. Возможно, он воспользовался магией, чтобы слиться с тенями по углам пещеры.

Охранники разбежались во все концы, собираясь изловить сбежавшего мага. На Йихану никто не обратил внимания, но она знала, что шансов сбежать у нее почти нет. В пещерах было полно переходов, большинство из них оканчивались тупиками, а она не имела ни малейшего представления о том, куда бежать. Она провела рукой по животу, чувствуя, как шевелится внутри шестимесячный ребенок; пожалуй, он самая большая помеха побегу. Она поклялась в душе: если ей удастся скрыться, даже при условии, что она лишится ребенка, — она сделает это. Собственная голова была дороже жизни любого младенца, каким бы важным он ни был.

Внезапно Йихана почувствовала руку охранника на своем плече и поняла, что последний шанс утрачен.

Мендас отчаянно пытался хоть как-то облегчить положение жены, которая совсем зашлась в агонии.

— Ребенок выходит! — сипела женщина сквозь стиснутые зубы.

Йихана с презрением наблюдала, как Мендас держал жену за руку и пытался хоть как-то успокоить ее. Словно почувствовал насмешливый взгляд Йиханы, главарь поднял глаза.

— Избавьтесь от нее! — крикнул он охраннику, который держал Йихану, и чиркнул пальцем по горлу.

Охранник кивнул и куда-то потащил Йихану, нащупывая кинжал на бедре. Йихана бешено сопротивлялась, но беременность делала ее движения — а заодно и магию — медленными и бесполезными. А совсем рядом во мраке черное существо тихо ворчало, готовясь нанести удар.

— Подожди, — крикнула Йихана. — Я могу помочь твоей жене!

Охранник замер, пока Мендас раздумывал над словами пленницы.

— Я была в детских публичных домах Горома. Я много помогала при родах, а наблюдала их еще больше! Ты, верно, ничего не смыслишь в ремесле повитухи. Давай помогу! Я все-таки женщина.

— Значит, в детстве ты была потаскухой?

— Я не всегда была посвященной, — в голосе Йиханы послышалось злобное отчаяние.

Она видела, что разум Мендаса сейчас балансирует на острие бритвы: отчаяние боролось с крайней подозрительностью.

— Ну… хорошо, — неуверенно произнес он. — Сделай, что сможешь. Но если она умрет…

Одного его взгляда было достаточно, чтобы Йихане незачем было дожидаться конца фразы. Охранник ослабил свою хватку, и девушка подбежала к лежащей женщине.

— Как ее зовут? — спросила она.

— Тара, — ответил Мендас. Услышав в его голосе прямо-таки тошнотворную нежность, Йихана скривилась от отвращения.

Она осторожно потрогала живот Тары.

— Это мальчик, — произнесла она, не совсем уверенная в том, что говорит. На самом деле, почти при всех родах, где ей довелось присутствовать, матери умирали — больше всего ей доводилось видеть аборты.

Внезапно Йихана сильно нахмурилась:

— Ребенок неправильно повернулся. Он пойдет ножками вперед.

— Это плохо? — настороженно спросил Мендас.

Йихана тихо чертыхнулась. Она не имела никакого представления о том, что Бэл сделал с этой женщиной. Он мог сглазить ее, но, скорее всего, он лишь ускорил роды. Не в его стиле было без нужды расходовать лишнюю энергию.

— Это… это… не очень хорошо, — осторожно начала Йихана. — Ребенок очень большой, поэтому спасти и мать, и ребенка будет очень сложно.

— К черту ребенка! — заревел Мендас. — Спасай Тару! Мне как никогда наплевать на то, что ты сделаешь с этим отродьем! Делай, что хочешь! Скорми его труп волкам!

Мгновение Йихана просто смотрела на него: даже она изумилась такой бессердечности. Глядя в пылающие глаза Мендаса, она поняла, что главарь бандитов буквально помешан на своей жене.

Внезапно в пещеру вошел охранник.

— Мендас, мы обнаружили следы черного мага. Он все еще в пещерах.

Мендас вскочил на ноги.

— Я пойду с вами.

Он оглянулся на трех головорезов, остававшихся в пещере:

— А вы хорошенько следите за ней. Я буду через пару минут. Йихана с ненавистью следила за тем, как главарь поднялся и шел. Она уже не сомневалась в том, что он не совсем в здравом уме.

Почувствовав слабое прикосновение к запястью, она повернулась и увидела, что Тара хочет привлечь к себе ее внимание.

— Ну, что там? — холодно спросила Йихана.

— Ребенок, — прошептала Тара. — Не обращайте внимания на моего мужа. Вы должны спасти ребенка.

— Но это невозможно. Ребенок не родится, если тебя не разрезать.

— Так сделайте это!

— Ты не выживешь, — хмуро бросила Йихана. — Я не хирург и не смогу тебя зашить.

— Неважно! — с напряжением в голосе прошептала Тара.

— Зато мне важно! — рявкнула Йихана. — Потому что если ты умрешь, погибну и я. А я совсем не хочу, чтобы это произошло.

Заметив их оживленный разговор, охранники, хотя и не разобрали ни слова, все же придвинулись поближе.

— Пожалуйста! — шептала Тара. — Вы ведь сами скоро станете матерью. Вы должны понимать, что я чувствую.

— Нет, не очень понимаю, — сказала Йихана, но в ее голосе теперь слышалось неподдельное любопытство. Она снова взглянула на беспомощную роженицу и внезапно поняла, что мольба Тары тронула ее. Несмотря на непривычность ощущения, она не могла отрицать его существования.

— Эй! — крикнула она ближайшему к ней охраннику. — Подай мне кинжал!

Тот беззубо ухмыльнулся:

— Вы действительно считаете, мисс, что я совсем дурак? Вы через минуту порежетесь.

— Дай ей кинжал! — приказала Тара. — Или я скажу Мендасу, что ты ослушался меня.

Лицо солдата тут же стало пепельно-серым, и он молча протянул Йихане кинжал, причем рукояткой вперед. Она рванула нож на себя, глаза светились торжеством от этого мелкого триумфа.

— А теперь оставь нас, — сказала Йихана охраннику, — и захвати с собой своих дружков. Охраняйте вход. А мне предстоит провести весьма деликатную операцию.

Солдат посмотрел на Тару; она кивнула ему и он, немного поколебавшись, подчинился, сообщив подельникам о распоряжении.

— Я никогда этим не занималась, — сообщила Йихана. Тара тяжело сглотнула, затем кивнула.

— Просто постарайся не навредить ребенку.

В ее глазах Йихана видела страх и поразилась душевной силе роженицы. Сила характера — это было одно из немногих качеств, которые Йихана действительно уважала в других.

— Закрой глаза, — бросила она Таре.

Потом Йихана положила ладонь на лоб женщины и сосредоточилась. Из-за неблагоприятной лунной фазы ей было трудно собрать в себе нужные силы, однако постепенно она почувствовала знакомое пощипывание — энергия потекла через нее. Тело Тары расслабилось. Бедная женщина впервые за последнее время избавилась от боли и мягко погрузилась в транс.

Йихана сорвала с Тары ночную рубашку, обнажив огромный живот. Несколько мгновений, показавшихся ей бесконечными, она держала над чревом занесенный кинжал, сама не веря в то, что собирается сделать. Она не имела ни малейшего представления о том, как произвести задуманное, не поранив младенца.

«Какого черта я здесь делаю? — спрашивала себя Йихана, — мне следовало выбраться отсюда, вместо того чтобы кромсать живот какой-то женщины!»

На мгновение она совсем было решилась воспользоваться моментом, пока разбойники заняты, и убежать; правда, она все еще не знала, куда именно следует направиться. В любом случае, шансы сейчас будут больше, чем тогда, когда вернется Мендас и обнаружит, что его жена мертва. Странно, но она чувствовала обязанность вынуть на свет этого ребенка. Обычно она не чувствовала особой привязанности ни к людям, ни к животным — более того, она считала это скорее собственной силой, чем слабостью! И вот, пожалуйста: сейчас она хочет извлечь ребенка, не повредив ему!

«Направь мою руку, о Исида!» — пробормотала Йихана и… одним безупречным движением разрезала живот. В горле у Тары что-то заклокотало, но женщина не очнулась — транс был достаточно глубоким, чтобы не чувствовать боли. Йихана даже не взглянула на нее — решительно протянув руки, она погрузила их в разверстое лоно. Обратно руки появились с окровавленным комком плоти. Ребенок встрепенулся от холодного воздуха и сразу заплакал. Йихана восхищенно смотрела на дело своих рук: разрез был просто идеальным. Может, это не объяснялось везением или совпадением — но она считала, что это целиком ее заслуга.

Снова взмахнув кинжалом, она перерезала пуповину и перевязала ее на животе у ребенка. Как она и предполагала, ребенок оказался мальчиком. Это был самый упитанный малыш из всех, которых она когда-либо видела. Йихана положила его подле матери, гадая, как же он выживет. В том, что Тара умрет, она не сомневалась. Разрез на животе убьет ее из-за огромной потери крови. Единственный шанс могла дать ей Йихана, сконцентрировав всю свою магическую энергию на ране, чтобы та затянулась. Однако маловероятно, что в период Темной Луны такое самопожертвование со стороны Йиханы дало бы результат.

Она посмотрела на бессознательное тело женщины.

— Ты была очень храброй, — прошептала она, и в ее голосе слышались нотки уважения. Йихана выхватила кинжал и одним махом перерезала Таре горло. — Умереть во сне — это приятный способ уйти из жизни, — сказала она бездыханному телу.

Потом она вытерла кинжал о ночную сорочку Тары — клинок еще пригодится во время побега.

Ребенок плакал очень громко, и Йихана, как ни старалась, не могла успокоить его. Никакого материнского инстинкта у нее не было, даже несмотря на беременность. Вошел охранник и направился к Йихане.

— Ты помогла родиться ребенку, — одобрительно сообщил он. — Мендас будет рад.

— Не думаю, — пробормотала Йихана, украдкой сжимая кинжал наготове.

Итут охранник увидел перерезанное горло Тары и завопил:

— Ты что натворила, стерва поганая?

Он схватился за меч. Остальные охранники прибежали на шум.

Охранник не ожидал, что Йихана пырнет его ножом. Скользнув по ребрам, кинжал вонзился прямо в сердце. Молодая женщина с удовольствием наблюдала, как на лице жертвы появилось испуганное выражение. В следующий миг охранник упал. С ним было кончено. Но другие бандиты уже встали над Йиханой, громкими криками сзывая остальных обратно в лагерь. Йихана понимала, что теперь ее уже ничто не спасет, даже магия.

Яростно выругавшись, она потянулась к трупу, собираясь вынуть из него кинжал и обороняться; однако грубые руки схватили ее и потащили прочь. Она чувствовала, что сопротивление бесполезно. Конечно, злость добавляла силы, но с двумя здоровенными мужиками она не могла совладать. Они повалили пленницу на пол, не обращая внимания на ее живот. Один из охранников держал Йихану, другой достал кинжал.

— Ты заплатишь за смерть Маркуса! — прошипел бандит, но уже равнодушная ко всему Йихана просто плюнула ему в лицо.

Солдат занес клинок, чтобы убить девушку.

Внезапно послышалось низкое, угрожающее рычание. Все замерли. Рык исходил откуда-то близко, буквально в ярде от солдат. Повернув голову, Йихана увидела очень необычное создание. Необычность состояла в том, что на первый взгляд зверь казался именно обычным — вроде большой черной кошки. Однако чем дольше она на него смотрела, тем больше замечала необычных деталей. Кошка была поразительно мускулистого сложения, чем напоминала скорее пантеру, чем простую домашнюю кошку. Серебристые усы отливали металлическим блеском. Глаза, зеленые и холодные, сверкали, словно нефриты; в пронзительном взгляде светился ум.

Зверь снова зарычал. Губы нервно вздернулись кверху, обнажив клыки, которые сделали бы честь и тигру. Невдалеке послышался низкий голос Мендаса; он приближался с каждой секундой.

— Дьявол, Саймон, да прикончи ты этого сукиного сына! — заорал охранник, который держал Йихану.

Бандит с кинжалом бросился на кошку и нанес молниеносный удар, но кинжал просто отскочил от животного, будто наткнулся на скалу.

— Черт подери, да оно заколдованное! — изумленно воскликнул охранник и попятился.

Глаза животного сузились; металлически блеснула когтями передняя лапа и на каменном полу появились глубокие полосы. Зверь убедительно доказал, на что он способен. Солдат сделал несколько шагов назад, потом бросился навстречу голосу Мендаса.

Тот, что держал Йихану, казалось, понял намерения большой кошки.

— Если приблизишься хотя бы на шаг, убью ее, — с дрожью в голосе пообещал он и вынул кинжал.

Кошка агрессивно взвыла и метнулась вперед. Йихана облилась кровью — зверь вспорол яремную вену солдата и тот упал назад, зажимая разодранное горло.

Йихана лежала неподвижно и спокойно, пока кошка подходила к ней. Астральным зрением она видела, что животное имеет магическую природу и что оно проникло из-за Границы. Совсем недалеко валялся кинжал мертвого солдата, но она даже не пошевелилась, чтобы взять его, — ни оружие, ни магия сейчас не помогут. Она лишь смотрела на кошку, ожидая, когда та бросится.

Но кошка лишь рыкнула и спрятала когти, а потом совсем по-человечьи мотнула головой, словно приглашая Йихану следовать за ней. Девушка замерла в изумлении, но кошка нетерпеливо зашипела, и Йихана торопливо вскочила на ноги, зажав в кулаке талисман Бэла. Может, магия талисмана хоть здесь поможет, думала она.

Мендас был уже совсем близко; Йихана слышала, что вместе с ним возвращаются еще много разбойников. Ей нужно было воспользоваться шансом и бежать. Немедленно! Она в последний раз быстро огляделась вокруг. Два трупа на полу, ребенок уже мирно посапывал. Как завороженная, Йихана наблюдала за тем, как черная кошка подошла к младенцу. Склонившись над крохотным личиком, кошка рыкнула и вновь обнажила клыки. Малыш тут же проснулся и зашелся испуганным криком. Зверь замер; мощные зубы грозно нависли над тельцем новорожденного. Йихана в ужасе ожидала, что кошка вот-вот перекусит шею малышу.

Но кошка снова зашипела и спрятала свое оружие. Йихана заметила, как в глазах зверя мелькнуло огорчение.

«Она хочет прикончить его, но не может, потому что это еще ребенок, — догадалась Йихана. — Наверное, этому чудовищу можно отдавать приказания. Сочувствие — это слабость».

Кошка глянула на нее и мягко скакнула в темноту одного из проходов. Не теряя времени, Йихана поспешила за ней: если уж зверь нашел путь сюда снаружи, то логично предполагать, что сможет вывести ее обратно.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

8-й год правления

32-го Сёгуна

(2 года спустя)

Танака наблюдал из своего укрытия, и зрелище доставляло ему удовольствие. Лето было в разгаре; всего за несколько недель снег растаял, температура неуклонно поднималась. Посередине лесной поляны Шадрак, не подозревая, что за ним наблюдают, отрабатывал комплекс будокай. Танака знал, что уровень мастерства у мальчика высочайший, но никому не признался бы в этом — тем более самому Шадраку.

На миг самурай задумался, припоминая последние два года развития приемыша. Шадрак оставался все таким же тихоней, однако ему была присуща напористость и четкая целеустремленность. Он понимал необходимость боли и страданий и принимал их как должное, чувствуя, что каждый миг придает ему все большую силу.

Юный разум, казалось, осознавал, что ему предстоит исполнить важное предназначение. Грядущая цель направляла Шадрака, и он неутомимо стремился расширить для себя пределы возможного. В этом он не отличался от любого другого восьмилетнего мальчишки. Ему были свойственны крайности, но при этом он был крайне скуп на проявление чувств, хотя Танака полагал, что наедине с собой он совсем иной. Он никогда не жаловался, ни разу не отлынивал от работы, радовался собственному пониманию природы, особенно умению понимать животных.

Наблюдая за Шадраком, Танака довольно улыбался — вот только в глазах его застыла печаль. Казалось, Шадрак не ведает усталости. Он отрабатывал техники боевых искусств, которым его обучил сэн-сэй, но, несмотря на то, что исполнение было почти безупречным, Шадрак никогда не считал эти занятия избыточными. Какими бы тренировками ни изматывал его учитель, мальчик стремился сделать больше и лучше. Он мог тысячи раз отрабатывать один-единственный прием, неизменно испытывая неудовлетворение от результата.

Шадрак напоминал Танаке его самого в юности — если не считать того, что Шадрак был куда более дисциплинированным. Он был совсем не по-детски фанатичен в своем стремлении к совершенству. До этого самураю не доводилось встречать столь одаренных учеников. Шадрак имел, что называется, дар свыше, который, в сочетании с невероятной работоспособностью, должен был принести совершенно удивительные плоды; такого героя Ниппонская империя еще не видывала.

Одно лишь смущало буси — судя по всему, Шадрак нередко как бы вспоминал то, что преподавал ему учитель. Иной раз Танака чувствовал себя не настоящим сэнсэем, а средством, помогающим ученику вспоминать забытые знания. Более того: стиль, который возвращался к Шадраку, неизменно напоминал собственный стиль Танаки. Но самурай знал, что это просто невозможно! При этом Танака чувствовал, что независимо от умений Шадрака в прошлой жизни, его нынешняя подготовка окажется куда более солидной и безусловно затмит все бывшие достижения.

Вполне удовлетворившись качеством работы ученика, Танака неспешно поднялся и тихо выскользнул из своего прибежища. Шадрак же продолжал заниматься, не обращая внимания на мир вокруг себя. Сейчас он совершенствовал технику, включающую в себя перекаты, удары кулаком и простейшие удары ногами. Он всегда полностью концентрировал свое внимание на отрабатываемом приеме и в эти минуты окружающее переставало существовать. Когда он выполнял упражнения, время изменяло свой неустанный бег — мальчик даже не замечал его течения.

Внезапно что-то грубо заставило Шадрака вернуться к реальности. Это «что-то» тяжело хрустело по лесной подстилке. Шадрак прислушался и понял, что неизвестный гость направляется прямо к нему. Отшатнувшись от непонятного звука, он оглянулся в поисках укрытия. Молодой, неокрепший разум вполне сознавал пределы возможного; Шадрак чувствовал, что существо довольно грузное и движется очень быстро.

Еще мгновение… и гость выкатился на поляну прямо перед мальчиком. Это оказался полярный медведь. Двухсот фунтовая туша приподнялась на задних лапах, агрессивно оскалив зубы. Кремово-белая шкура была исполосована кровавыми следами недавних сражений. Было ясно, что такие раны мог оставить лишь другой такой медведь. Красные глазки с ненавистью уставились на Шадрака.

Мальчик замер: он не ожидал подобной встречи. Разум лихорадочно пытался отыскать выход из ситуации. Убежать он не сможет — Шадрак ясно понимал это: медведь легко догонит его. Атака также не принесет удачи, как, впрочем, и попытка усмирить огромного зверя. Медведь жаждал мести — и немедленно.

Когда зверь угрожающе бросился на него, стремясь вынудить его бежать, Шадрак внезапно почувствовал, что его разум разделился. С одной стороны, он сознавал, что находится в смертельной опасности; вкус страха буквально чувствовался на губах. Но было еще что-то: это нечто сейчас бушевало внутри мальчика, грозя всему своей неуемной силой и властью. До этого момента новое чувство просто дремало в нем — и вот сильные эмоции неожиданной лесной встречи впервые пробудили его к жизни.

Странное чувство было холодным и темным — Шадраку оно совсем даже не понравилось — но бороться с ним было невозможно. Оно было больше чем просто часть сущности Шадрака, больше его личности; оно полностью втянуло его в себя. Внезапная волна силы без остатка поглотила страх перед медведем, и Шадрак теперь с какой-то жалостью смотрел на презренное животное перед собой.

Он засмеялся; смех получился бессердечным и жутким. Потом Шадрак двинулся навстречу агрессивно вскинувшемуся мишке. В первое мгновение медведь отступил назад перед такой напористостью, но вскоре резкое ощущение боли заставило его зло рвануться вперед.

Глаза противников скрестились в немой дуэли. Еще недавно синие глаза Шадрака потемнели и с нечеловеческой силой погрузились внутрь медведя, вынудив его замереть на месте. Животное остервенело замахало передними лапами, но не осмелилось двинуться вперед. И тут Шадрак почувствовал, что какая-то злая его половина выскользнула из тела и коснулась медведя. Послышался агонизирующий рев — медведь развернулся и помчался прочь, повизгивая на бегу.

С трудом веря в спасение, Шадрак опустился на колени. Из глаз брызнули слезы. Он не имел ни малейшего представления ни о том, что только что совершил, ни о том, зачем он сделал это. Он просто знал, что на мгновение потерял контроль над собой. Страшное внутреннее раздвоение до сих пор ощущалось, но темная часть его разума уже снова спряталась в свое логово, и ее демонический хохот становился все слабее и слабее. Больше всего Шадрака озадачило то, что он любил животных и в глубине души чувствовал, что так было всегда.

Через некоторое время смущенный разум мальчика подсказал ему, что хватит стоять на коленях — пора возвращаться в деревню. Вечерело и погода постепенно ухудшалась. Шадраку захотелось поскорее вернуться к людям и поделиться с кем-нибудь своей историей — может, рассказать отцу обо всем, что произошло, — но он боялся, что его накажут за это, прогонят прочь. Терзаясь неясными ощущениями, он все-таки направился в сторону Киото.

Уже дойдя до моста через реку, он уловил треск сухих веток и с испугом поднял глаза, ругая себя за то, что покинул состояние дзан-син. Слишком поздно: мужчина уже заметил его.

В ужасе Шадрак затаил дыхание — это был тот, кого следовало избегать любой ценой, самурай Киото Горун Цзан. Сколько раз отец наставлял его относительно Цзана — и вот, пожалуйста, он проворонил встречу!

Мозолистая рука цепко взялась за плечо мальчика. Буси внимательно заглянул ему в глаза. Цзану было под тридцать; это значило, что он уже преодолел обычную черту продолжительности жизни самураев. Честное, открытое лицо Горуна вполне соответствовало его духу. Нос самурая был некогда перебит на дуэли чести; во все стороны от переносицы разбегались страшные шрамы. Одеяние не оставляло сомнений в том, что он был самураем: Цзан был весь затянут в доспехи-йорои, на боку у него висели пара мечей дайсе.

— Ты кто, мальчик? — сурово, но не сердито обратился к нему Цзан.

Шадрак в отчаянии оглянулся, тщетно надеясь убежать, хотя и чувствовал, что хватка самурая слишком крепкая, чтобы можно было вырваться. К горлу подступила тошнота — паренек еще не отошел от недавнего столкновения в лесу.

Шадрак раскрыл рот, чтобы ответить, но ни звука не слетело с онемевших от ужаса губ.

Глаза Цзана сузились. Он знал каждого жителя Киото, и кроме того, пацану не хватило бы сил прийти сюда из других мест — даже в Летнюю пору.

— Откуда ты, мальчик?

Но Шадрак лишь затравленно молчал.

Тогда Горун Цзан внимательно осмотрел чащу вокруг, надеясь увидеть родителей либо спутников мальчугана. Никого.

Нахмурившись, он вновь вперил взгляд в странного путника. Мальчик был родом не из Империи — это было очевидно при взгляде на разрез его глаз и общее сложение. Цзан знал о приказе Сёгуна относительно чужаков — их следовало уничтожать на месте.

Самурай был озадачен. Он был воином-ветераном, но никогда не убил человека просто так, хладнокровно, а этому мальцу и восьми лет не будет. И потом, он не был полностью уверен, что мальчик родом не отсюда, хотя и западной крови в нем определенно не было.

— Пойдем со мной! — приказал он, наконец приняв решение. С этими словами Цзан ухватил мальчика за загривок и повел его к деревне. Кто-то да должен знать, откуда малыш. Цзан относился к своим обязанностям всегда серьезно, но с умом, поэтому жители Киото стремились помочь своему господину. Редко когда самураю приходилось прибегать к своей власти.

Всю дорогу Шадрак даже не думал сопротивляться. Какое-то шестое чувство предупреждало его, что ведущий его самурай совсем не намерен шутить. Шадрак затаил дыхание, когда понял, что его ведут к дому Эканара. Закрыв в ужасе глаза, мальчик молился, чтобы Танака успел заранее увидеть приближавшегося самурая.

Танака действительно увидел гостей, но поступил совсем не так, как ожидал приемный сын. Когда Цзан распахнул двери и подтолкнул мальчонку вперед, Танака стоял посреди комнаты. Лицо его было совершенно бесстрастным. Сердце Шадрака разрывалось от надежды и отчаяния.

Цзан тут же узнал ронина. Высокая, худощавая фигура Танаки, его жилистое сложение не давали возможности ошибиться. Цзан знал, что, случись ему драться с Танакой, об искусстве владения мечом которого ходили легенды, и шанса победить у него не будет. Но тут Горун Цзан поразился внезапному открытию — Танака был не вооружен. Он был одет только в кимоно, и лишь его осанка — прямая, бесстрашная — говорила Цзану о том, что перед ним стоит человек, некогда бывший самураем.

Цзан сглотнул комок в горле и отпустил плечо Шадрака.

— Это ты Танака-сан? — спросил самурай Киото с едва заметным дрожанием в голосе.

— Да.

Возникла нервная заминка.

— Меня зовут Горун Цзан, я самурай этой деревни. Ты знаешь мои обязанности. Тебя следует казнить на месте.

— Понимаю, — глубоко и звучно откликнулся Танака. Мужчины скрестили взгляды. Цзан нервно облизал губы: перед ним стоял человек, слава которого в тысячи раз превосходила его собственную; человек, которого уважали и перед которым преклонялись все самураи. Вспомнив о своем долге, Цзан почувствовал, как его ноги ослабели. Он понимал, что должен сделать выбор между долгом и правдой, как в свое время это пришлось делать Танаке. Ронину следовало дать хотя бы шанс.

— Если ты принесешь извинения за свои бесчестные действия по отношению к Сёгуну и согласишься просить у него прощения, я оставлю тебе жизнь, — произнес он, наполовину вынув сверкающее лезвие своего катаны.

Прежде чем ответить, Танака намеренно долго обдумывал предложение Цзана.

— Мой долг перед Бусидо превосходит мою верность Сёгуну. Его действия и желания были низкими и недостойными. Таково было мое решение тогда, и я не отступлю от него сейчас.

С точки зрения самурая Танака произнес святотатственные слова. За них полагалась немедленная смерть. Ронин надеялся, что хотя бы его приемному сыну удастся сбежать. Сам же он ожидал лишь сверкающей стальной дуги и последней, острой боли.

Однако Цзан махнул пальцем и дослал катану обратно в ножны. Ронин прошел испытание

— Уважение, которое питают к тебе крестьяне, воистину достойно тебя, — произнес он. — Я бы пожелал тебе удачи, но, к сожалению, я не знаю о твоем присутствии в моей деревне.

Оба поклонились друг другу как равные, не спуская глаз с собеседника. Потом Цзан развернулся и вышел. Больше между ними дел не будет.

Планета Теллюс

Малкут Асийский

Ниппонская империя

11-й год правления

32-го Сёгуна (3 года спустя)

Шадрак спрятал лицо и свернулся клубочком. Он был вне себя от испуга и отчаяния и совершенно не представлял, где находится. Вокруг было темно и холодно, пола под ногами не было. Настоящая преисподняя.

Он слышал, как кто-то раз за разом повторяет его имя. Мальчик знал, что заблудился, и зовущий пытается его вернуть. Это был один и тот же голос: женский, мягкий и печальный. Как ему хотелось ответить на призыв! — но он не знал, откуда доносится голос. Казалось, что он исходит отовсюду.

Шадрак пристально вглядывался во мрак, но ничего не видел; наконец, он впервые заметил ту, что звала, — и ему больше всего на свете захотелось быть сейчас с ней. Ее длинные черные волосы восхитительно обрамляли прекрасное лицо. Темно-карие проникновенные глаза внимательно всматривались в глаза Шадрака. Он сразу почувствовал свою связь с этой женщиной. Ее образ слегка дрожал, будто доходил сквозь тысячу разных измерений.

Вот она протянула к нему руку. Не задумываясь о последствиях, мальчик тут же ответил взаимностью. Он чувствовал, что это шанс к спасению, и был готов поставить на карту все. Их руки сплелись, и Шадрак тут же ощутил объединяющие волны гармоничной энергии. Их вибрации в точности совпадали друг с другом.

Мальчик сознавал, что поднимается все быстрее, быстрее, уносясь из жестокого мира, который остался внизу. Он понимал, что возвращается домой. В голове пронеслись образы красивейшего плана, раскинувшегося под аметистовыми небесами. Теплая волна наслаждения прокатилась по всему телу. В голове толпились чьи-то воспоминания: вот высокий мужчина с пятиконечной звездой на груди. Еще немного — и он вспомнит все; Шадрак знал, что все это очень важно.

Внезапно его уши чуть не оглохли от пронизывающего визга. Острые когти впились в ноги мальчика и стали отчаянно тянуть его вниз. Оттуда, снизу, к Шадраку поднимался леденящий холод; на миг он оцепенел, распознав в когтях темную часть самого себя. Она, эта темная часть, не даст ему уйти — он принадлежал ей. Надежды на спасение не было.

Страшное создание рвануло сильнее. Шадраку казалось, будто десяток здоровых мужчин держит его за ноги. Онемевшие пальцы разжались, и его рука начала выскальзывать из руки женщины. Он посмотрел наверх. В глазах женщины светилась невыразимая печаль. Прежде чем их руки разделились, Шадрак успел послать ей взгляд, полный любви и понимания. В следующий миг он уже мчался вниз, навстречу року. Тьма вокруг становилась вязкой; казалось, еще немного, и он задохнется во мраке. Бессильно крутясь, Шадрак сопротивлялся, как мог, пытаясь сделать драгоценный глоток воздуха.

Удар о землю был ошеломляюще сильным. Тело мальчика выгнулось, спазм швырнул его с кровати на пол. Шадрак не мог даже вдохнуть.

Свернувшись, он залился слезами, размышляя о том, что только что утратил.

Эния

Иесод Иецира

Заколдованный лес

Джаад приник к дереву, подтянув колени к подбородку. Он потрогал вздутую царапину слева на лице и поморщился. Слез больше не было, однако боль все не проходила. Она никогда не проходила.

Бесформенные элементалы мучили его своими бесконечными пируэтами вокруг. Он всех их ненавидел. Иногда они толкались и щипали его, в другой раз пытались придавить его к земле, всегда насмехаясь над его беспомощностью. Они были изменчивы, как ветер, и этим напоминали Джааду его отца Мендаса. Поэтому-то он и ненавидел их.

Он мог видеть Мендаса: отец сидел у костра, полностью погрузившись в раздумья, а его товарищи весело танцевали вокруг огня. У отца не было никаких радостей; это значило, что их не будет и у Джаада. Некоторые из сообщников Мендаса были добры к нему, но большинство просто издевались над его положением — Джаад был слабоумным от рождения. Он поискал пальцами вмятину на голове. Она казалась отвратительным родимым пятном, но на самом деле это был след от рукоятки отцовского кинжала. Вот почему он стал таким, думал про себя Джаад, из-за того удара теперь каждый взрослый и каждый ребенок смеется над ним.

Один гном особенно мерзкого вида ехидно захихикал в лицо Джааду. Черный и блестящий, словно облитый нефтью язык почти касался мальчика. Джаад со злостью хлопнул гнома рукой, потом принялся швырять в него камнями, чтобы отогнать противного уродца, но тот с хохотом ускакал в лес, а на его месте появилась пара гномов побольше. Он слышал, как гномы шепчутся у него в голове — шепот казался болезненно громким. Позже явились и другие голоса. Джаад в отчаянии зажал уши руками, пытаясь избавиться от назойливого шума, но бесплотные твари все так же дразнили его и не давали покоя. Их хор даже перекрывал шум леса.

Тогда мальчик закрыл глаза, а когда вновь открыл, гномы куда-то подевались. Вместо них перед ним стояли двое мальчишек из их лагеря.

— Эй, здесь сидит кретин Джаад! — громко крикнул один. Через несколько секунд вокруг Джаада собралась целая толпа злорадствующей детворы.

— Придурок! Придурок! — дети пустились в дикий хоровод вокруг больного мальчика, попутно собирая подходящие палки и камешки.

Джаад попытался убежать, но его со смехом втолкнули обратно в круг. Испуганно и затравленно наблюдал он черными угольками глаз, как подгоняемые заводилами дети все быстрее и быстрее скачут вокруг него. Вдруг все сорванцы разом набросились на Джаада, молотя его ногами, кулаками, камнями и палками. Бедняга скрутился в клубочек, стараясь закрыть голову и тело, а кулаки попадали ему по ребрам, по спине, разбили в кровь затылок… Джаад вскрикнул и заревел, однако это не остановило ораву мучителей. Словно обезумев от своей власти над ним, дети продолжали избиение, стараясь посильнее изувечить Джаада. Потом они расскажут обо всем родителям и довольно посмеются вместе с ними.

Вдруг раздался предупреждающий возглас: «Мендас идет!» — и нападавшие бросились врассыпную. Кое-кому из них не удалось убежать, и Мендас в ярости набросился на остатки злобной детской оравы, тумаками разгоняя негодников.

— Ублюдки! Держитесь подальше от моего сына! — ревел разгоряченный выпивкой отец Джаада.

Побросав палки и камни, дети покинули поляну и направились обратно в лагерь. Мендас некоторое время преследовал обидчиков, потом вернулся к избитому сыну. Глаза отца все еще полыхали яростным огнем, дыхание после погони было бурным и прерывистым. Он остановился перед Джаадом, который все еще лежал, свернувшись. Сквозь разодранную одежду проступали синяки и ушибы, царапины наливались багровым.

Мендас протянул руку:

— Пойдем, сынок, я отведу тебя обратно.

Голос Мендаса, как всегда, был грубым и лишенным какого бы то ни было тепла. Джаад всхлипнул, но даже не пошевельнулся.

— Вставай, Джаад. Пойдем.

Никакой реакции.

— Джаад, черт тебя дери! Ну-ка поднимайся! — теперь в голосе Мендаса слышалась угроза. Джаад попытался отползти подальше, но наткнулся затылком на ствол дерева.

Мендас снова зашелся от ярости; казалось, это единственное чувство, которое существует в нем всегда.

— Нет, черт возьми, ты пойдешь со мной!

Джаад жалобно заскулил и забарахтался, сопротивляясь. Сапог Мендаса обрушился на живот мальчика, оборвав дыхание. Мендас ослабил хватку, и Джаад повалился на землю. Боль в животе не давала плакать, и он с хрипом свернулся на боку, пытаясь сделать глоток воздуха.

Мендас с испугом наблюдал за тем, что он сделал с сыном. Всегда так получалось. Он никогда сознательно не желал зла своему ребенку, но так выходило всегда. Он со стыдом вспомнил ночь, когда родился Джаад, — тогда он впервые ударил сына. Чувство вины несколько пригасило ярость.

Мендас всмотрелся в лицо Джаада: его черты были странно ястребиными, не такими, как в роду у него или его жены. Особенно непривычными были черные, как угольки, глаза сына. Несмотря на это, в Джааде угадывалось некоторое сходство с его матерью Тарой. Именно за это сходство Мендас любил сына — и одновременно ненавидел его, потому что рождение Джаада привело к смерти матери.

— Пойдем, Джаад, — наконец вздохнул он. Сейчас тон Мендаса был необычно мягким, почти ласковым.

Джаад не пошевельнулся. Он был пугающе неподвижен. Может, мертв? Мендас разглядывал мальчика со смешанным чувством любви, ненависти и жалости.

— Не хочешь? Так подыхай здесь! — рявкнул Мендас. — Сам зализывай свои раны!

Он развернулся и направился обратно в лагерь, как всегда, предоставив Джаада самому себе. Через пару мгновений элементалы снова закружились над мальчиком.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

Шадрак медленно брел по лесной тропе. Он напряженно осматривался в поиске каких-нибудь знаков. От нервного ожидания болел желудок. Мальчик не знал, что именно он должен был увидеть — вперед его вела только канва книжных повествований.

Колдовство, магия и второе видение всегда манили его к себе, но ему не удалось найти сколь-нибудь серьезные сведения об этих искусствах. В сущности, он практически не знал, в чем отличия между ними. Те крохи, которые Шадраку удалось собрать, во многом звучали противоречиво; нередко те, с кем он говорил об этом, вообще сомневались, существует ли сам предмет разговора. Найти настоящего знатока было очень трудно; Шадрак знал, что ему придется долго расспрашивать, но не был уверен, хватит ли у него духа на это. Он даже не знал толком, о чем говорить, и не представлял, обидят его расспросы женщину или нет.

Тропинка как-то разом оборвалась, выбежав на небольшую поляну. Шадрак увидел домишко, похожий на деревенские жилища. Рядом с домом был простенький, довольно запущенный колодец. Юный воин остановился в нерешительности: его одолевал природный страх перед сверхъестественным, и теперь юноша раздумывая, хватит ли у него смелости войти в дом. Он вздрогнул, когда в голову пришли темные воспоминания, о которых Шадрак никогда и никому не рассказывал.

Шадрак направился к двери. Недавно выпавший снег похрустывал у него под ногами. Он настороженно осматривался — вдруг у женщины есть какой-нибудь прирученный зверь-охранник, который сейчас наблюдает за пришельцем. Шадрак однажды читал об этом. Он не знал, верит ли сам в подобные сказки, но в подобных ситуациях излишняя осторожность — не помеха. Подойдя поближе, он заметил прибитую к дверям лошадиную подкову.

«Ясно, обычный символ предрассудков», — со знанием дела заключил он.

Набрав в грудь побольше воздуха, он громко постучал. Над головой зашумели кроны деревьев. Теперь Шадрак был уверен, что за ним наблюдают. Выждав с полминуты, он снова постучал. Никакого ответа. Он уже совсем собрался уходить несолоно хлебавши, как вдруг дверь так неожиданно и резко отворилась, что едва не сбила его с ног.

В проеме появилась хозяйка, с виду лет тридцати. Она выжидательно посмотрела на Шадрака, а он поразился, насколько трудно описать ее внешность. Лицо женщины лучилось здоровьем, но в лучшем случае его можно было назвать разве что домашним. Тонкие и жесткие, словно проволока, волосы были неприятного цвета. Единственно необычными были ее глаза: они светились мягкой зеленью и совсем не пронизывали человека насквозь, как ожидал юноша.

Несмотря на то, что хозяйка дома выглядела вполне буднично, Шадрак долго не мог найти нужные слова в ответ на ее немой вопрошающий взгляд. Изо рта вытекали сбивчивые, невнятные обрывки слов. В отчаянии Шадрак уставился себе под ноги, стараясь собраться с мыслями, но женщина заговорила прежде, чем ее гость решил возобновить попытки объясниться.

— Ты Шадрак, незнакомец.

Это было скорее утверждение, а не вопрос.

— Да, госпожа, — ответил он, дивясь, как она узнала его имя.

— Заходи, мальчик, я уже жду тебя.

Глаза Шадрака округлились от изумления, но когда женщина ступила в сторону, открывая ему дорогу, он молча вошел в дом. Она помогла юноше снять пальто и рукавицы, а потом легко подтолкнула его к небольшому очагу.

— Почему вы ждали моего прихода? — наконец не выдержал Шадрак.

— Конечно, потому, что ты таков, каков ты есть.

— Что это значит?

— Разве ты пришел сюда не для того, чтобы узнать это?

Он серьезно кивнул. Только сейчас он заметил, что на груди у женщины висит распятие с великолепной резной фигуркой Христа. Женщина перехватила удивленный взгляд гостя.

— Мои способности — это дар Божий, но те, кто приходит ко мне, не признаются, что они являются от Дьявола, поэтому я никому ничего не рассказываю. Понимаешь? Никто не должен знать об этом!

Шадрак кивнул. Его благоговейный трепет перед женщиной вдруг начал слабеть, исчезать. Говорила она медленно, и ему показалось, что колдунья не слишком-то умна. Христиан в Ниппоне было немного, куда меньше, чем дайме, которые активно их преследовали. В принципе, в Империи любая религия была в диковинку — суровый климат страны обычно вынуждал разум людей обращаться к более насущным проблемам. Из религий, которые пережили Катаклизм, наиболее распространенными были буддизм и синтоизм.

— Почему вы живете в этой глуши, за много миль от деревни? — спросил ее Шадрак.

Она спокойно пожала плечами.

— Не думай об этом. Здесь выросла моя мать и мать моей матери. Мне говорили, что в Киото для них было небезопасно. Что до меня, то это место — все, что я когда-либо видела.

Мальчик понимающе кивнул.

Оглядевшись, он с огорчением обнаружил, что в комнате нет ни хрустального шара, ни ведьминого котла, ни черных кошек — короче, ни одного из колдовских атрибутов, о которых он читал. Кроме очага, там были только стол, несколько стульев и прочая домашняя утварь. Шадрак засомневался, сможет ли эта женщина хоть чем-то помочь ему. Впрочем, хозяйка выглядела вполне уверенной в себе.

— У меня есть деньги, чтобы заплатить вам за ваши труды, — сообщил Шадрак и гордо вынул юань.

— Я не беру денег за труды Божьи! А теперь садись за стол и начнем.

Он выжидательно присел напротив женщины, а она тем временем принялась внимательно разглядывать его тело.

— Твоя аура, юноша, выглядит очень необычно, — произнесла женщина. — Я не могу прочесть по ней слишком многое, но, во всяком случае, она очень мощная. Существуют силы, которые действуют вне пределов моего разумения. И все же я скажу тебе вот что: ты находишься в большей опасности, чем любой другой человек, и от твоих деяний зависят судьбы многих.

Шадрак лихорадочно облизал пересохшие губы, чувствуя, что в словах женщины есть определенная правда.

— Скажите, я преуспею в достижении своей цели?

— Этого я не могу знать. Ты — связующее звено между двумя великими Силами.

— Силами?

— Теми, что создали Равновесие, и еще теми, что стремятся его уничтожить. Твои шансы преуспеть будут весьма невелики из-за твоей собственной ошибки. Все зависит от тебя.

Шадрак нахмурился, ничего не поняв. Правда, он был уверен, что и ясновидящая не совсем понимает то, что говорит.

— Вы могли бы сказать, кто я на самом деле?

Женщина устремила твердый немигающий взгляд на Шадрака.

— Ты позволишь мне заглянуть в твою душу?

Мысль об этом наполнила Шадрака неописуемым ужасом, но желание дознаться правды пересилило.

— Д-да, — запнувшись, ответил он.

— В таком случае, наклонись ко мне.

И прорицательница пронзительно уставилась в его зрачки. Он чувствовал, как она словно щупает его разум. Вначале она исследовала его физическое тело, потом передвинулась выше, в область чувств. Шадрак почувствовал, что его одолевает сонливость. Ясновидящая тем временем мягко продвинулась глубже в его сознание, в самое естество его ума, читая его мысли.

— Тело твое твердое и сильное, но чувства необузданны и смятенны, — произнесла женщина. — В тебе сидит сильное разочарование и великая боль, но твоя способность управлять собой просто невероятна. Она и помогает тебе сдерживать свои чувства. Мысли твои ясные и сильные, но иногда они становятся юными и неопределенными.

Шадрак старался остаться в сознании. Ясновидящая снова двинулась вперед, к высшему разуму гостя.

— Когда-то ты был великим, — судя по тону, прорицательница сама удивилась этому открытию, — твой Высший разум совершенно недоступен моему пониманию, он слишком развит для меня. Но в нем пульсирует единственная вибрация — какая-то навязчивая идея. Она имеет имя: Лина.

Последнее слово взбудоражило ум Шадрака. Перед его внутренним взором невольно возник образ темноволосой женщины из снов. Мальчик пытался сдержать бурное дыхание и невероятное возбуждение — он понял, что это ее имя. И снова он мысленно увидел удивительный мир с розовым небом и голубовато-зелеными деревьями.

Ясновидящая погрузилась еще глубже. Тьма охватила Шадрака, несмотря на то что он старался держать глаза раскрытыми. Он чувствовал, как женщина протискивается в каждый закоулок его естества. Внезапно страх ледяными клешнями схватил душу Шадрака — что-то было катастрофически неправильно. Ужас целиком поглотил его, и сопротивляться этому было бесполезно. Он почувствовал, как внутри проклюнулось что-то мерзкое; постепенно оно становилось все более узнаваемым. Поздно: прорицательница тоже увидела это.

Женщина закричала страшно, нечеловечески. Шадрак мгновенно очнулся и принялся загонять обратно вглубь недавнее видение, стремившееся завладеть его сознанием. Он чувствовал, что стоит этому пробудиться к жизни, — и он, Шадрак, навсегда потеряет контроль над своей силой. Ясновидящая бессильно упала грудью на стол — умерла? Или лишилась чувств? Из уголка ее рта сочилась тонкая струйка темной крови.

Шадрак растерялся. Он не знал, что взволновало его больше: чудовище внутри него или беспомощное состояние прорицательницы. В голове все помутилось.

Он понял, что нужно немедленно уходить и, сильно оттолкнув стул, поднялся из-за стола. Когда Шадрак подхватил свою куртку, собираясь броситься вон из домика, ясновидящая очнулась и повернулась к нему.

— Ты одно целое с Госпожой Тьмы! — гневно прохрипела она. — Ты — само зло! Ты навлечешь на всех нас неотвратимый рок!

Глухо вскрикнув, охваченный безумным страхом Шадрак выскочил из дома колдуньи. Он был слишком ошеломлен пережитым, чтобы думать. Деваться от правды был некуда, но Шадрак решил, что никому не откроет свою страшную тайну.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

13-й год правления

32-го Сёгуна (год спустя)

Первые лучи рассветного солнца мягко пробивались сквозь легкую дымку, заполняя поляну рассеянным светом. Шадрак стоял неподвижно, закрыв глаза и чувствуя лес вокруг. Он слышал шорохи самых разных животных, ощущал запахи, каждый из которых был ему знаком. Ему даже казалось, что вместе с легкими порывами ветерка он ощупывает стволы деревьев. Юноша ощущал полную гармонию со всем вокруг.

Он раскрыл глаза, оставаясь в состоянии дзансин, до предела напрягая все чувства. Уже собравшись приступить к выполнению ката, он вдруг замер, отметив, что изменился общий привычный тембр звучания. В воздухе послышался непереносимо тонкий и пронзительный звук. Шадрак озадаченно нахмурился.

И тут появились они: три фигуры в пунцовых одеяниях, закрывавших их с головы до ног. Лиц было не видно из-под низко опущенных капюшонов. Шадрак содрогнулся, осознав, что троица материализовалась прямо из воздуха. Его поразило собственное ощущение, что он уже видел это раньше и что встреча не несет для него опасности.

Юноша остался в естественной стойке, только задышал чуть равномернее, проверяя, насколько участился пульс. Потом Шадрак успокоил надпочечники, которые грозили взорваться неконтролируемой волной адреналина. Совладав с минутной растерянностью, он вновь зорко наблюдал за происходящим, сохраняя некоторую отчужденность.

В следующее мгновение он уже молниеносно рванулся, стремясь избежать атаки слева. Пригнулся, пропустил боковой удар поверху и широким движением повалил противника, а затем с силой припечатал его голову прежде, чем нападавший успел подняться.

Остальные двое, издавая воинственные крики, зашли с двух сторон. Не меняя спокойного выражения лица, Шадрак максимально эффективно разобрался с обоими атаковавшими. Первому он сломал несколько ребер, поразив его ударом назад усиро-гири. После он воспользовался тай-сабаки и провел несколько контратак, уложив последнего противника ударом локтя маваси-эмпи.

Шадрак быстро огляделся, проверяя, не угрожает ли ему еще кто-нибудь; никого не заметив, он мягко вернулся в естественную позу. Три фигуры в капюшонах медленно поднялись с земли и встали вокруг него. Отвесив Шадраку поклон, они вдруг заколыхались и растворились в воздухе так же таинственно, как и явились. Шадрак стоял вне себя от изумления: с одной стороны, он не поверил происшедшему, с другой — не мог отделаться от ощущения, что однажды встречался с чем-то подобным. Ему так и не удалось коснуться тел своих противников — они сами имитировали действие его приемов на себе, оставаясь бестелесными, словно привидения.

Вдруг Шадрак перестал ломать голову над этим случаем, почувствовав, что не один. Прогнав всякие мысли о собственных тренировках, он отругал себя за то, что его состояние дзансин было слишком слабым.

— Ты уже лучше справляешься с ката, сынок, — послышался будничный голос Танаки, — уже почти похоже на настоящий поединок.

— Я часто тренируюсь, отец.

Одобрительно кивая, Танака вышел из своего укрытия. Он знал, что Шадрак действительно использует каждую минуту свободного времени для оттачивания своих умений. Кроме того, тот часто и подолгу работал подручным у Сайто. Кузнец был уверен, что через несколько лет из парня получится отличный кузнец-оружейник. Шадрак уже неплохо овладел искусством закалки клинков мечей. Тяжелый труд увеличил его силу и выносливость — незаменимые качества для воина. Больше того: работа ему нравилась, отношения с Сайто и его женой, которая недавно родила девочек-близнецов, складывались просто замечательно. Шадрак относился к малышкам как к собственным сестрам.

— Кажется, подошло время устроить тренировочный поединок, — сказал Танака.

Шадрак усмехнулся. Несмотря на то что в таких поединках самурай регулярно мял ему бока, именно благодаря им юноша научился справляться со своим страхом и не обращать внимания на боль. Он даже начинал понемногу давать сдачи своему учителю — Танака уже знал, что если хотя бы на миг потеряет бдительность, то рискует получить удар от своего ученика. Несмотря на сорокалетний возраст, Танака до сих пор не знал поражений, но чувствовал, что со временем искусство Шадрака окажется значительно выше.

Когда спарринг начался, самурай обнаружил, что Шадрак действует гораздо мощнее, чем всегда. В какой-то мере это даже радовало приемного отца возможностью сохранить неплохую боевую форму. Большинство самураев, которым посчастливилось перевалить за сорокалетний рубеж, в лучшем случае превращались в обычных разжиревших политиков, облаченных в йорои.

Танака обрушил на ученика град ударов, готовясь нанести имитацию смертельного удара. Он шел к этому, сознательно направляя реакции и движения Шадрака. Между тем ученик действовал со скоростью молнии: он отлично парировал удары и шел в контратаку, точно следуя проложенному Танакой пути. Сейчас… Самурай развернулся, словно пружина, собираясь нанести венчающий поединок удар, — и внезапно жестоко поплатился за свои благодушные фантазии.

В самый последний момент Шадрак перенес вес тела на одну сторону и в развороте ударил учителя ногой в солнечное сплетение. Удар был достаточно силен, чтобы сбить дыхание и повалить противника, но внутренних повреждений не причинил.

Оказавшись на земле, Танака опешил; потом медленно поднялся, не обращая внимания на ноющую боль в животе. Он знал, что лучшее средство, помогающее от последствий удара в живот, — это расслабиться и медленно встать на ноги. Самурай нисколько не смущался того, что получил урок от тринадцатилетнего мальчишки — все-таки Шадрак был необыкновенным юношей, — да и вообще, этого давно уже следовало ожидать.

Танака поднял глаза на приемного сына и увидел, что тот полностью отдался чувству собственного превосходства и совершенно забыл о защите. Качнувшись вперед, будто борясь с тошнотой, Танака, не меняя направления, провел удар. Неожиданный шлепок по лицу послал Шадрака наземь. Ошеломленный юноша поднялся, утирая разбитый нос. Танака наблюдал за ним, и в глазах самурая светились нечастые веселые искорки.

— Неплохо сынок, я тобой доволен. Только никогда не теряй сосредоточенности, никогда не проявляй своих чувств до окончания боя. В настоящем поединке это была бы не пощечина, а смертельный удар.

Шадрак пристыжено кивнул головой.

В течение следующего часа Танака экзаменовал познания сына в иайдзюцу. На этот раз успехи ученика были бесспорны. Шадрак умел в долю секунды вынуть меч из ножен и нанести удар, сохраняя при этом сосредоточенность и осознание происходящего. Его удары становились такими быстрыми, что за ними сложно было уследить.

Несмотря на все способности сына и его любовь к боевым искусствам, Танака не мог позволить ему тренироваться с настоящей катаной. Даже оказавшись ронином, он не мог преступить Кодекс и позволить не-самураю коснуться священного оружия. До тех пор пока он не решит, что его сын достоин стать самураем, Шадраку придется тренироваться с боккеном — деревянным тренировочным мечом, размерами и весом походившим на катану.

После занятий иайдзюцу Шадрак слушал объяснения учителя относительно сорока трех основных смертельных точек на теле человека. Удары по этим точкам могли иметь самые различные последствия, начиная с потери сознания или невозможности двигаться и заканчивая немедленной смертью. Потом Танака проверил, хорошо ли ученик усвоил материал, и остался доволен.

— Ну что ж, в нормальном поединке ты сражаешься вполне прилично. Теперь посмотрим, каков ты будешь, лишившись помощи глаз! — бросил самурай.

Шадрак ошеломленно наблюдал, как учитель достает из кармана черную повязку. Он читал, что когда-то в древности самураи изучали технику боя вслепую, но в душе не верил, что такое возможно.

— Но сэнсэй, человек не может драться без глаз! Взгляд Танаки засверкал сардоническим умилением.

— Может быть, ты и прав; значит, тебе быть первому! Ты слишком много надеешься на зрение. Пора заняться развитием остальных органов чувств. Но прежде я покажу тебе оружие, которое мы будем использовать.

Танака вынул из сумки два складных шеста-бо. Потом он первые двадцать минут подробно объяснял ученику простейшие приемы боя с шестом: как защищаться, атаковать и действовать против вооруженного мечом противника. В последнем случае шест был особенно подходящим оружием. Танаке было сложно продемонстрировать движения, потому что отсутствующая левая рука не давала ему возможности даже нормально держать бо.

Но, несмотря на этот недостаток сэнсэя, Шадрак вскоре уже ловко владел шестом. Знание искусства ведения боя и отличная ловкость дали великолепное сочетание. С увлечением, отрабатывая атаку, он смог оттолкнуть Танаку на несколько футов, но старый воин сделал то, чего ученик от него совсем не ожидал, — он внезапно сократил дистанцию и ударом ноги оглушил Шадрака.

— Ты должен всегда помнить, — сказал он юноше, — что Кодекс не позволяет хитрить, но хитрость иной раз может спасти тебе жизнь. Твои противники не станут раздумывать, использовать ли хитрость против тебя!

Потом Танака приказал Шадраку надеть на глаза повязку. Он атаковал ученика совсем мягко и аккуратно, но тот не мог защищаться даже в таком медленном темпе. Опять и опять Шадрак получал легкие удары то в голову, то в туловище; наконец он окончательно расстроился.

— Держать себя в напряжении бессмысленно! — поучительно бросил Танака. — Ты должен достичь гармонии с битвой, плыть вместе с ней. Почувствуй движения и мысли противника!

Больше часа Шадрак продолжал свои безуспешные попытки, но ничего не выходило. Он подозревал, что чрезмерное старание сейчас вредит ему, но уже слишком устал от занятий, чтобы продолжать тренировку без лишнего раздражения. Танака видел состояние ученика. Он снял повязку с глаз Шадрака и ободряюще похлопал сына по спине.

— Сегодня неплохо. Через пару лет ты точно побьешь старика! Он заметил угнетенный взгляд Шадрака.

— Не переживай о бое вслепую. Я не знаю ни одного человека, которому бы это удавалось. Это была просто идея. Ты должен знать собственные пределы и радоваться тому, что умеешь.

Шадрак покачал головой: что ж, если искусство боя вслепую находится за его собственными границами, значит, эти границы просто пора расширять.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

14-й год правления

32-го Сёгуна (1 год спустя)

Шадрак опустил вакидзаси в чан с холодной водой. Он был очень доволен результатами своей оконченной работы. После нескольких часов напряженного труда в невыносимой кузнечной жаре обнаженный торс юноши блестел от пота. Каждое движение заставляло мышцы ходить мощными буграми. Хотя Шадраку было всего четырнадцать, он был великолепно развит физически и его тело уже представляло собой грозное оружие. Сейчас он вполне мог помериться силами с самыми серьезными взрослыми противниками.

Йориэ Сайто с неприкрытой гордостью наблюдал за тем, как его подмастерье закаляет в воде короткий меч. Это был первый идеально выкованный клинок, который Шадрак сделал самостоятельно. Этому вакидзаси предшествовал добрый десяток не таких совершенных мечей, которые Сайто безжалостно забраковал за последние несколько месяцев. Тогда Шадрак сердился и огорчался — он не видел никаких огрехов в результате собственного труда, но Сайто был неумолим, заставляя подмастерье совершенствоваться сверх всяких пределов. Кузнец хорошо помнил, как в свое время ребенком он точно так же учился у своего отца, знаменитого мастера-оружейника, и теперь требовал, чтобы его ученик делал мечи не хуже наставника. Это был вопрос родовой гордости, и Сайто не мог позволить, чтобы Шадрак ковал клинки, которые нельзя назвать шедеврами.

Юноша с благоговейным трепетом осмотрел лезвие. На зеркальной поверхности стали заплясали красные угольки отсветов.

— Ну как, теперь чувствуешь, что совершенное оружие, которое ты сделал, стоит науки? Ты еще будешь мне благодарен за то, что я так сурово учил тебя, — обратился к подмастерью Сайто.

Шадрак согласно кивнул, завороженно осматривая первый настоящий меч, сделанный собственными руками.

— Возможно, что в последние пару столетий нам действительно не хватает самых лучших инструментов и условий для работы; однако род кузнецов Сайто всегда ковал оружие, вкладывая в него свой дух.

Шадрак на самом деле понимал, о чем говорил кузнец. Казалось, он целую вечность бил молотом по стальной полосе, более трехсот раз он сгибал полосу пополам, наполняя ее невероятной силой, над каждым сгибом он произносил заклинание, вызывая силу Дао, которая была для Сайто воплощением Бога. Шадрак не совсем разобрался в самом понятии Дао, но в любом случае ему удалось вплавить в этот вакидзаси частицу собственной души.

Юноша поднял глаза на Мако и Удзиясу — близнецы сладко посапывали в целом ворохе простыней, уложенном в другом конце кузницы. Теперь крошкам было уже три года. Шадрак относился к ним как к собственным сестрам, всегда заботился о малышках. Вообще-то он не считал кузницу безопасным местом для малых детей, но на все его возражения Сайто лишь пожимал плечами, замечая, что все Сайто, независимо от пола, всегда в душе были кузнецами. Конечно, Шадрак понимал, что большой опасности для девочек нет — Сайто так долго мечтал о детях, что теперь буквально молился на очаровательных девчушек. Кузнец был отличным отцом.

Дверь кузницы распахнулась, и внутрь ввалился запорошенный снегом Танака. За ним следом вошел Горун Цзан с несколькими баулами, забитыми всякой всячиной. Танака помог втащить сумки и ногой захлопнул дверь.

Несмотря на то что Цзан всячески стремился не общаться с Танакой, как-то вышло, что оба самурая постепенно сдружились. Огромное взаимное уважение делало эту дружбу еще крепче.

— Отец! Смотри, что я сделал! — воскликнул Шадрак. — Готово!

Ответом самурая на непривычно возбужденный голос сына был лишь спокойный взгляд, но где-то в глубине зрачков Танаки светились радость и гордость.

— Да, он на славу потрудился, — подтвердил Сайто. — Его ученичество в качестве кузнеца практически закончилось. Мне уже почти нечему его учить.

— Судя по всему, сын, ты приближаешься к зрелости, — невозмутимо бросил Танака.

От волнения Шадрак затаил дыхание.

— Отец, я могу оставить себе этот меч? — с мольбой в голосе обратился он к Танаке.

Ты знаешь, что такое оружие могут носить только самураи, — отчеканил Танака. — Думаю, у Горуна и так хватает забот с тем отступником-самураем, который поселился у него в деревне.

Шадрак смущенно опустил глаза. Больше всего на свете он хотел бы стать самураем, как отец, — настоящим мужчиной, обладающим смирением, честью и храбростью. Заметив реакцию юноши, Танака и Цзан незаметно обменялись понимающими улыбками.

— Но, — продолжил Танака, — пришло время приступить к твоему образованию, ибо желанный день обязательно наступит, Горун тут принес комплект йорои — они с Йориэ сделали его специально для тебя. Сейчас он будет немного великоват, но ничего, он ведь рассчитан на тебя взрослого. Они расскажут тебе о назначении каждой части доспехов и о том, как пристегивать основной до.

Шадрак быстро поднял голову, и его ясно-синие глаза засветились от возбуждения — еще бы! Отец впервые признал, что сын, возможно, когда-нибудь станет самураем. Раньше Танака вообще избегал разговоров об этом, и Шадрак знал, что больной темы ему лучше не касаться.

Танака с улыбкой смотрел на счастливого сына,

— А теперь помоги Сайто убраться в кузнице, а я отнесу сестричек обратно к Сашке. Потом Горун начнет обучать тебя.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

15-й год правления

32-го Сёгуна (1 год спустя)

Шадрак лежал в душной и темной комнате. Его мысли бесцельно слонялись в голове. Сознание то возвращалось к нынешнему бытию, то покидало его, осторожно балансируя на грани между дремотой и бодрствованием. В мозгу проносились странные образы и мысли. Шадрак чувствовал, что бессилен остановить эту круговерть. Мысли крутились самые вольные; они дразнили его, прежде чем смениться новыми образами, совершенно не связанными с предыдущими, и еще более странными.

Шадрак отчаянно пытался очистить разум, чтобы, наконец, спокойно уснуть — но каждый раз оказывалось, что он погружается в очередные грезы наяву. В ночном воздухе ощущалось что-то непривычное; Шадрак решил, что в этом виновата Темная Луна.

Он уже давно подметил, что его жизнь имеет циклическую природу. Особенно тесно она была связана с луной. Темной Луны Шадрак боялся, а стареющую просто не любил — в обоих фазах он находил что-то зловещее.

Правда, днем все это казалось не имеющим значения. Шадрак жил двойной жизнью — одна была в светлое время суток, совсем другая начиналась ночью. Днем он чувствовал себя уравновешенным и мог управлять собой, как и подобает настоящему воину; зато ночью он, словно малое дитя, прятался от всевозможных ужасов. Две эти жизни были совершенно отдельными крайностями, между ними не было никакой середины, хотя глубоко в душе юноша подозревал, что его дневное ощущение полного самоконтроля — всего лишь иллюзия.

Тело отяжелело, руки и ноги налились свинцом. Шадрак почувствовал, как внутри него покалывают крохотные электрические разряды. Веки были закрыты сильно, словно створки моллюска — Шадрак вдруг понял, что просто не может открыть глаза! Он занервничал, стараясь побороть внезапно охвативший его паралич. Поздно: вес тела становился все больше, и попытки бороться с этим были тщетными. Он взмок до нитки и чувствовал, что липкий пот пахнет страхом. Во рту пересохло.

По лицу, голове и горлу прокатилась пощипывающая волна. Она напоминала нежное прикосновение. Теперь Шадрак был совсем не властен над собственным телом, даже дыхание и грохочущие пульсы существовали отдельно. Оставалось только ждать заключительного события. Как всегда на закате, он оказался в ситуации, которая совершенно не попадала в сферу привычного влияния.

Ожидание оказалось недолгим. В голове что-то громко щелкнуло, и осознание Шадрака немедленно угасло, но вскоре понемногу вернулось. Ногам было невыносимо тяжело. Ощущение было таким, словно кто-то или что-то уселось на ноги Шадраку. Тяжесть заскользила вверх по его телу, и юноша понял, что она имеет человеческие очертания — во всяком случае, он ощущал, что тяжесть ползет на четвереньках.

Само существо он не разглядел, но определенно чувствовал его невероятно сильную сущность. Шадрак был уверен, что это не человек — сущность неизвестного гостя в мельчайших деталях соответствовала понятию Зла и несла мощный заряд женственности, гораздо более сильный и привлекательный, чем у любой земной женщины. Шадрак ощутил призывную теплоту странного тела, и глубоко в груди тут же заклокотала еле сдерживаемая страсть.

Шадрак ощутил, что инстинктивные порывы совершенно вышли из-под контроля. Мощные волны гормонов захлестывали тело, напрягшиеся чресла умоляли о долгожданном облегчении. Он понимал, что должен сдержаться любой ценой, что не должен поддаваться дразнящим ласкам чудовища, но куда проще было отдаться на волю желаний…

Суккуб дразнил его, лаская промежность, находя жарким языком поразительно чувствительные места на теле Шадрака, о существовании которых юноша даже не подозревал. Прикосновения теплых, влажных губ обещали негу. По жилам Шадрака заструился огонь страсти; кровь гулко стучала по всей наковальне его тела. Каким-то образом Шадрак знал, что дьяволица не возьмет желаемого без его, Шадрака, согласия. Сознавал он и то, что не должен уступить.

Теперь самка оседлала его верхом. Возбужденная плоть Шадрака уже почти касалась источника сладкого удовлетворения. Женщина ждала лишь его согласия, и юноша чувствовал — он слишком слаб, чтобы отказать ей в этом. Сейчас он жаждал только ее и никого, ничего больше. Желание превратилось в невыносимую муку. Животные инстинкты настойчиво требовали своего.

Обреченно вылавливая остатки собственной воли, он попытался отсрочить неизбежное хотя бы на несколько секунд — и тут внутренний взор выхватил образ темноволосой женщины из снов, незнакомой и одновременно более близкой, чем отец. Шадрак даже вспомнил ее имя: Лина.

Грусть и печаль в ее глазах были настолько сильны, что юноша не мог вынести этого, но они чудесным образом стократно укрепили его волю. Теперь он мог совершить все что угодно, лишь бы не причинить боли этой женщине.

Он напряг все свои силы. Каждая клеточка его тела теперь активно сражалась с парализующим оцепенением. Шадрак попытался перекатиться на бок. От напряжения он весь покрылся, потом и загнанно дышал, но, вопреки всем попыткам, вырваться из порочных объятий ему не удавалось. Впрочем, Шадрак не собирался сдаваться.

Совсем внезапно к Шадраку вернулся голос, и в воздухе раздался его пронзительный вопль. Что-то оглушительно щелкнуло, и Шадрак скатился с постели. Он тяжело ударился о пол, расцарапав себе бок и сбив дыхание.

В следующий миг он остался в темноте наедине со своей болью, страхом и гибнущим сладострастием.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Деревня Киото

17-й год правления

32-го Сёгуна (2 года спустя)

Танака с нежностью наблюдал за Шадраком, внимательно изучавшим бурлящие струи ручья. Ронин тяжело оперся о перила мостика, и те протестующе заскрипели. В толще воды то и дело мерцали оранжевые и серебристые вспышки. Через несколько недель холода вернутся, и ручей опять станет твердым.

— Ну, как сегодня работа? — спросил Танака.

Он не был в деревне вот уже шесть месяцев. Зима застала Танаку в деревне Сандзин, где он прятался от поджидавших его в Киото самураев.

— Работа в порядке, — откликнулся Шадрак. — Конечно, было бы лучше, если бы с нами был Йориэ.

Танака кивнул — он знал, что сын очень тяжело перенес гибель кузнеца. Будучи подмастерьем Сайто, Шадрак принял на свои плечи весь груз работы и при необходимости помогал Сашке. К дочерям Сайто он относился как старший брат.

Глядя на сына, Танака вдруг понял — перед ним уже совсем взрослый человек, мужчина. И голос стал более низким, басовитым, и сложение прекрасное. Интересно, задумался самурай, как дальше будет развивать сын свои способности воина? Ведь сам Танака уже вряд ли мог научить его чему-то новому.

Он подошел к Шадраку и похлопал его по плечу:

— Как насчет небольшой тренировки, а, сынок?

Губы Шадрака изогнулись в легкой улыбке:

— Я не уверен, что мне стоит побеждать старика.

Самурай шутливо и легко попытался шлепнуть юношу, тот легко отбил руку. Танака удивился: он никогда не слышал и не видел от сына даже намека на шутку.

— Ты становишься все более похожим на Эканара, — проворчал он.

Они добрались до давно уже облюбованной для занятий полянки, и Танака без особого удивления констатировал, что пятачок открытого пространства начисто лишен какой-либо растительности — постоянные занятия Шадрака явно не способствовали зарастанию прогалины.

— Спарринг? — спросил Танака.

Шадрак молча бросил ему шест-бо, а сам закрыл глаза черной повязкой. Танака посерьезнел.

— Послушай, сынок, к чему эта демонстративность? Я давно говорил тебе: познай собственные границы. Ведь у каждого есть предел возможностей.

Но Шадрак уже подхватил свой шест:

— А ты попробуй.

Танака вздохнул: стремление ученика похвалиться своим умением совсем ему не понравилось. Он считал, что физическая подготовка сына подошла к концу; теперь настал черед самого основного компонента воина — разумного подхода. Что ж, если Шадрак ведет себя, словно зарвавшийся юнец, придется разок-другой сбить его с ног. И начать обучение снова. Сейчас Танака был не склонен давать поблажки — парню следовало раз и навсегда усвоить урок.

Держа шест в здоровой руке, Танака со свистом описал им широкую дугу и начал кружить вокруг соперника. Он с удивлением наблюдал, как легко Шадрак улавливает каждое движение учителя. Стойка юноши была безупречной, шест он держал правильно. Танака плавно перетекал из одного положения в другое, но ученик одновременно с ним изменял свою позу и технику защиты, каждый раз сводя на нет любые задумки тактического превосходства сэнсэя.

Улучив мгновение, Танака бросился вперед, словно боевой скакун, опуская шест для сильнейшего удара в голову Шадрака. Но… в точке удара ученика уже не было. Воспользовавшись техникой тай-сабаки, он гибко ускользнул в сторону и теперь был готов контратаковать.

С громким «кьяи!» Танака прыгнул на ученика. В этот раз он вошел в контакт с Шадраком, но совсем не так, как собирался. Неуловимым махом шеста Шадрак разоружил сэнсэя, и в момент, когда Танака по инерции пронесся мимо соперника вперед, легко ударил кончиком шеста по затылку учителя. Танака изумленно замер: если бы сын не контролировал силу удара, то убил бы отца на месте.

Самурай подобрал свой шест. Теперь Шадрак предстал перед ним совсем в ином свете. Пожалуй, впервые Танака всерьез задумался над тем, что сын способен действительно достигать поставленных перед собой целей. Учитель мягко и неслышно закружил вокруг ничего не видящего ученика, но Шадрак всякий раз поворачивался в сторону сэнсэя. Юный воин сохранял полный контакт со всем окружающим, оставаясь расслабленным и собранным. Движения его были плавными и точными; казалось, ничто не может вывести Шадрака из равновесия.

Танака вновь неожиданно атаковал его. Нападение было совсем грубым и решительным — учитель отбросил всякую предосторожность, осыпая ученика градом мощных ударов. Шадрак отступил, парируя удары с такой легкостью, словно оба отрабатывали давно известный комплекс связных движений — и это при том, что самурай бесконечно изменял технику, стараясь быть непредсказуемым!

Танака сделал заключительный обманный выпад шестом и, резко сократив дистанцию, нанес удар в пах ученику. Шадрак с молниеносной быстротой отреагировал мощным ударом по щиколотке учителя. Танака не удержался на ногах и шлепнулся на землю, в следующее мгновение пятка Шадрака замерла менее чем в полудюйме от кадыка учителя.

Юноша убрал ноги и крутнул шест, возвращая его в исходную позицию. Затем он снял повязку и помог ошеломленному отцу подняться на ноги. Самурай не мог ни отдышаться, ни сказать хоть слово. Шадрак скупо улыбнулся, легко и скромно признав собственную победу.

Теперь-то Танака окончательно уверовал в то, что сын — настоящий мужчина, сильный и умный.

— Знаешь, сынок, — обратился он к Шадраку, — если ты настолько веришь в себя, тебе можно не бояться ни одного человека на земле.

Шадрак кивнул.

— Знаю. Я и так никого не боюсь. Только, думаю, тот, с кем мне предстоит сразиться, совсем даже не человек.

Мысль о притаившейся где-то в глубине его естества твари наполнила юношу самыми черными, неприятными чувствами. Он понимал, что это существо — единственное, которого действительно стоит опасаться.

Танака собирался спросить сына, что он имеет в виду, но заглянул ему в глаза и смолчал: в зрачках Шадрака мерцали отблески вековечной мудрости, той самой, которую он видел только раз, двенадцать лет назад, у каменных кругов. Танака снова обдумал слова сына, и кровь застыла в жилах самурая при воспоминании о том далеком дне несколько лет назад, когда сила зверя выглянула изнутри Шадрака.

Танака снял с пояса катану в ножнах и решительно вложил меч в руки сына.

— Теперь ты самурай. Хотя ты никогда не будешь служить дайме, тебе понадобится это.

Шадрак принял дар и вынул клинок, восхищаясь совершенством работы: ведь он сам был толковым оружейником, так что кому, как не ему, было оценить мастерство кузнеца! Затем он слегка рассек мечом кожу на большом пальце, подчиняясь неписаному правилу Кодекса самураев: извлеченное из ножен оружие должно напиться крови. Сколько лет он тренировался только с деревянными копиями катан! Теперь Шадрак не верил своему счастью — он держал в руках настоящий меч-катану, оружие чести. Глаза юноши засверкали от возбуждения.

— Я не могу принять такой дар, отец. Ведь в этом мече твоя душа самурая.

В глазах Танаки светилась неприкрытая печаль.

— Моя жизнь воина закончилась, а вот твоя только начинается. Когда ты будешь сражаться этим мечом, я всегда буду драться рядом с тобой — даже после того, как меня не станет. Я утратил свою душу много лет назад, темной, холодной ночью, незадолго до того, как нашел тебя. Теперь я выполнил свое предназначение.

Шадрак вздрогнул: где-то в душе возникло чувство грядущей разлуки с отцом. Страха он не ощущал, было лишь огромное чувство сожаления — он очень любил отца. Юноша обхватил Танаку за шею и крепко обнял, понимая, что никогда больше не решится на такое. Танака на миг замер, потом ответил такими же горячими объятиями.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Санцзин

Добравшись до окраины Санцзина, Шадрак едва не свалился от облегчения. Было уже за полночь. К человеческому жилью он вышел по чистой случайности: в окнах санцзинских домов не было ни огонька, да и густой туман сильно мешал. Несмотря на позднее лето, ночной воздух нес пронизывающий холод. Шадрак понимал, что ему нужно обязательно отыскать ночлег и пищу. Скоро должен был появиться первый снег.

Дома в Санцзине были побольше, чем в Киото, да и архитектура у них была более богатой и разнообразной. Юноша поразился размерам города: ему не доводилось бывать нигде, кроме Киото, и приспособиться к его нынешней жизни оказалось нелегко. Он покинул дом Эканара две недели назад, но они показались ему вечностью.

Шадрак пошел вдоль грунтовой дороги, тянувшейся через центр города. Глубокие колеи и следы подков говорили, что здесь часто ездят на лошадях и повозках. Где лошади, там и самураи — это Шадрак знал точно.

Сейчас город казался тихим, словно вымер, но молодой воин предпочел не рисковать и осторожно, укрываясь в тени, двинулся по левой стороне дороги.

Пройдя несколько сотен ярдов, он оказался в сердце Санцзина. Величие городских построек внушало трепет. На главную улицу, мощенную булыжником, выходили многочисленные лавки — такого Шадрак не видывал. Он понял, что городское правление весьма не похоже на власть в Киото.

Редкие снежинки касались лица, заставляя юношу дрожать от холода. Нужно было поскорее укрыться в тепле. Желудок корчился от голода: свои последние припасы Шадрак съел два дня назад и все это время питался лишь лесными ягодами и кореньями.

Он чувствовал, что здесь ему явно повезет с пищей — в крайнем случае он украдет необходимое. Странно было, что он вообще наткнулся на этот город. Шадрак чувствовал себя так, словно кто-то специально вывел его к Санцзину.

Через некоторое время на глаза ему попался дом на противоположной стороне дороги. На всю ширину огромных деревянных дверей раскинулся самурайский герб. Шадрак тут же понял, что перед ним Дворец Сёгуна, и в который раз поразился обилию полезных для выживания сведений, которым его научил отец. Теперь отвергнутому сыну предстояло выучиться применять знания на практике.

Рядом с богато украшенным дворцом он обнаружил конюшни. Лучшего укрытия было не сыскать. Он подошел к конюшенным воротам, настороженно оглядываясь, чтобы его не застали врасплох.

Шадрак заглянул поверх невысокой, по грудь, ограды. Внутри стояли четыре холеные лошади. Даже небольшой знаток лошадей признал бы, что животные весьма породистые и в отличной форме. Все лошади были покрыты длинной снежно-белой шерстью — насколько знал Шадрак, это удваивало цену каждой. Первоначально самураи ценили белоснежных скакунов из-за их незаметности в снегах, а сейчас это стало просто символом богатства.

Еще раз осмотревшись, Шадрак открыл задвижку ворот и неслышно скользнул внутрь конюшни. Он был практически уверен, что никто его не заметил.

При его появлении лошади негромко захрапели — и только. Они были хорошо обучены и не волновались по пустякам. Каждая такая лошадь могла без проблем проскакать через все поле брани.

На полу конюшни было достаточно сена, чтобы сделать себе роскошный ночлег. Шадрак собрал сено в кучу и накрылся им с головой. Вдруг он заметил нечто большое и темное у противоположной стены. В сумерках юноша видел отлично, как кошка, но в помещении было слишком темно, чтобы можно было точно разглядеть, что там такое. Он поправил катану на боку и осторожно приблизился, приготовившись при малейшей опасности отпрянуть от стены.

Уже почти в ярде от цели он обнаружил, что его напугали подвешенные на крюке чересседельные сумки. Испустив вздох облегчения, юноша снял их и поспешно перерыл содержимое, с изумлением обнаружив, что сумки забиты провиантом для дальней дороги. Он достал из одной сумки ломоть хлеба и кусок сыра.

На еду Шадрак накинулся с такой жадностью, что даже живот заболел. Остатки он завернул в свою накидку. Жажду он утолил из бурдюка, наполненного прекрасным вином, хотя с большим удовольствием попил бы просто воды.

Устроившись наконец в куче сухого сена, он задумался, что за сила направляет его путь. Везение выглядело слишком подозрительным, и ему казалось, что судьба уготовила ему какое-то вполне определенное предназначение.

Планета Теллюс

Ниппонская империя

Город Хонсю

19-й год правления

32-го Сегуна (2 года спустя)

Подойдя к двери спальни, Шадрак заколебался. Свет в комнате был неярким, но оттуда доносились приглушенные голоса. Юноша разочарованно вздохнул — при таком гаме заснуть вряд ли удастся.

Эх, он ведь так надеялся, что спальня окажется пустой! Более тридцати воинов из их отряда в пятьдесят человек несли сейчас службу, большинство остальных торчали в городе, напиваясь или веселясь в каком-нибудь роскошном борделе.

Шадрак приоткрыл дверь спальни. Яркий свет из коридора тут же забрался вовнутрь. Юноша осторожно вошел в спальню, но, осмотревшись, понял, что его все же заметили.

Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел нескольких стражников Сёгуна — усевшись вокруг крохотного стола, они играли в кости. Игра происходила при свете единственной свечи. Судя по шепоту, самураи были явно недовольны его приходом. В этом не было ничего необычного — здесь Шадраку никогда не бывали рады.

Юноша придвинулся к своей лежанке, от всей души желая, чтобы игроки сочли его недостойным их внимания. На беду, среди самураев оказался Наса Мунетака. Все надежды Шадрака рухнули. Мунетака никогда не упускал возможности поддеть Шадрака.

— Эй, Асаи, что это за книжку ты несешь?

Шадрак решил не обращать на него внимания, хотя и понимал, что избежать ссоры будет не так просто. У него до сих пор ныли ребра после тех побоев, что недавно нанес ему Мунетака.

— Это «Бусидо», — ответил юноша как можно спокойнее. Мунетака резко поднялся, всеми жестами и тоном изображая крайний гнев. Он всегда находил повод счесть себя оскорбленным.

— Интересно, зачем такому червяку, как ты, может понадобиться священная книга! — воскликнул он, направляясь к Шадраку. — Что ты вообще знаешь о чести!

Шадрак опустил голову. Он понимал, что вопрос вполне достойный размышления, вот только Мунетака сам недостаточно компетентен, чтобы ответить на него. Мунетака даже не знал, что бусидо, которому он следовал, не описано в книге — томик в руках Шадрака был тщательно скопирован юношей с книги Танаки.

— Просто я стремлюсь стать более совершенным, — произнес Шадрак.

— В таком случае, деревенщина, иди в нищие!

От игрального стола донеслись смешки. Мунетака был известен тем, что улучшал свое положение в обществе за счет унижения других.

Однако Шадрак умел справляться с унижением; именно его скромность провоцировала Мунетаку. К самураю, не имеющему гордости, благородного происхождения и характерной агрессивности, относились как к прокаженному. Особенно ярко это выражалось в Страже Сёгуна.

— Отдай мне книгу, Асаи.

Глаза Шадрака сузились. Помимо мечей книга была единственным его достоянием, лишаться которого он не собирался.

— Не могу.

Сзади послышался скрип, и Шадрак понял, что в спальне объявился еще один наблюдатель. Впрочем, самурай оставался в тени и, судя по всему, не собирался вмешиваться. Мунетака не обратил на вошедшего никакого внимания, ведь никто из стражников Сёгуна не осмеливался мешать ему.

С гаденькой ухмылкой Мунетака потянулся к книге. Самураи за столиком снова захихикали: они знали, что Мунетака никогда не остается без того, что хочет.

Однако Шадрак оттолкнул его руку и сам ступил назад. Глаза Мунетаки недобро вспыхнули — теперь спор превратился для него в вопрос чести и достоинства. Впервые за много месяцев Шадрак почувствовал, как сильнее заколотилось сердце, и силой заставил себя расслабиться.

«Я смогу контролировать себя», — яростно думал он.

— Отдай книгу, Асаи, не то я накрошу тебя дольками прямо там, где ты стоишь.

Каждое слово Мунетака произносил с ударением, и в голосе его слышалась угроза. Шадрак попятился, борясь с желанием положить руку на рукоятку меча. Он знал, что, увидев это, Мунетака немедленно выхватит свой клинок.

— Убив меня, ты обесчестишь себя, — сказал юноша.

Оба спорщика замерли: между ними повис призрак неизменной участи обесчещенного самурая. Мунетака расслабил правую руку и попытался овладеть собой, потом обреченно кивнул головой.

Шадрак было расслабился, однако разговор еще не был закончен. Внезапный апперкот в челюсть застал его врасплох и сбил на пол. Голова бессильно мотнулась в сторону. Шадраку показалось, что череп вот-вот расколется от боли. А Мунетака уже набросился на него, пытаясь вырвать из рук книгу.

Из-за игрального столика доносились крики возбужденных зрителей; неведомый наблюдатель у двери тоже взволнованно сопел. Шадрак крепко прижал книгу к туловищу, не желая лишаться одного из своих сокровищ. Мунетака принялся бороться с юношей, но Шадрак оттолкнул его с такой силой, что самурай едва не упал.

Мунетака поднялся на ноги и отошел. Было видно, что он не ожидал от Шадрака такой силы — обычно все его нападки не встречали никакого сопротивления. И все-таки уязвленная гордость не позволила Мунетаке уйти.

Он бросился на Шадрака и что было силы ударил его ногой в бок. Почувствовав, как сапог самурая вонзился ему в ребра, Шадрак застонал. Бока еще не отошли после предыдущего избиения. Он попытался подняться, но следующий удар повалил его на спину. Третий тычок сопровождался тошнотворным хрустом. От невыносимой боли Шадрак закричал.

В хаосе чувств все способности Шадрака контролировать себя куда-то подевались, в мозгу вспыхнул четкий приказ выхватить катану. Вероятно, Мунетака почувствовал это желание, поскольку он тут же потянулся к своему мечу.

— Господа, довольно!

Оба самурая замерли на месте, услышав голос своего капитана. Шадрак тут же заставил себя расслабиться. Мунетака немного поколебался, но потом отвесил легкий поклон и, тяжело дыша, отступил назад.

Капитан продолжил свою речь, будто ничего и не произошло.

— Господа, нам дали срочное задание. Я хочу, чтобы через тридцать минут вы в полных йорои выстроились верхом перед входом во дворец. Нас поведет сам Сёгун.

От игрального стола донеслись тихие изумленные возгласы: такое случалось крайне редко, если вообще происходило.

Шадрак встал, держась правой рукой за поломанные ребра.

— Чтобы все были на месте. Восемнадцать человек получили увольнительную, поэтому вам же будет лучше, если вы построитесь вовремя.

Капитан осмотрел Шадрака, не скрывая своего недовольства.

— Это относится и к тебе, Нагамаса Асаи!

Имя самурая он выплюнул в лицо Шадраку, словно это было название какой-то невероятной болячки.

— Осс, капитан, — Шадрак почтительно склонил голову.

Он понимал, что капитан Ямота прекратил распрю только потому, что боялся потерять Мунетаку, самого сильного и быстрого из стражников. В свое время он вполне ясно выразил свое мнение о Шадраке и не собирался изменять его. Капитан считал новичка помехой на пути к беспроблемному управлению корпусом Стражников Сёгуна и с радостью ухватился бы за любую возможность избавиться от Шадрака. Оба знали, что это лишь вопрос времени.

Теллюс

Малкут Асийский

Индийский океан

Окутанный густым туманом маленький корабль качался и рыскал в штормовых водах Восточного океана. Каждая новая волна окатывала суденышко тоннами воды, прокатывалась по палубам, едва не смывая за борт матросов, отчаянно пытавшихся управлять судном. Корабль был уже староват и не слишком подходил для столь серьезных испытаний стихией.

В трюме суденышка, в густом и спертом воздухе, прислонившись спиной к переборке, сидел старик. Эканар дрожал под кучей одеял, устало поглядывая на люк над головой. Новая порция воды шумно устремилась в неплотно прикрытый люк, и старик поплотнее прижал колени к груди. Он уже чувствовал, что, если в результате отделается только пневмонией, ему крупно повезет: настил пола уже был покрыт слоем воды толщиной в полдюйма, и при каждом наклоне корабля по трюму гуляли крохотные волны.

Заслышав звон цепей, Эканар проворно поднял голову. В густом мраке перед ним зашевелилось что-то большое, бесформенное. Трюм огласился низким ревом. Эканар подавил в себе напряжение, в который раз напомнив себе, кто плывет вместе с ним. Вместе с пониманием пришла растерянность: он сам не мог точно сказать, кто же это.

Старый мудрец даже не попытался шевельнуться: измученные артритом ноги слишком одеревенели, чтобы совершать такие подвиги. Да и потом, идти было некуда. Он привел Шадрака на этот корабль и теперь был обязан следовать вместе с ним. Это плавание дорого обошлось Эканару — матросы оказались поразительно суеверными, и только невероятное количество золота помогло им изменить свое мнение. Но даже при этом перевозка демона была нелегким занятием.

Эканар пытался пронзить взглядом тьму трюма, чтобы разглядеть колыхавшуюся в другом углу тушу. В помещении раздавались глухие рыдания, но грохот океана и свист ветра делали их почти неразличимыми. Эканар завозился, стараясь устроиться поудобнее, чувствуя, что, если погода не изменится в сторону штиля, он вряд ли переживет это путешествие.

Порывшись в своей куче одеял, он нашарил масляный светильник. Через несколько секунд бледно-желтый свет робко отодвинул мрак трюма.

Шадрак сидел на корточках у столба, поддерживающего переборки. Он был закован в тяжелые цепи. Ноги у него были свободны, но другими частями тела он двигать не мог. Закрыв лицо ладонями, он все еще рыдал и всхлипывал. Его одежда, пусть даже рваная и грязная, выдавала в нем самурая. Доспехи-йорои, иссеченные и кое-где порванные, мешком висели на его большом отощавшем теле.

Внезапно он заметил свет лампы и поднял голову. Эканар увидел, как с худого заросшего лица блеснули невидящие, безумные глаза. Шадрак издал ужасный вопль агонии — душераздирающий вопль зверя о помощи. Этот крик напомнил Эканару о том юноше, которого он знал когда-то. Старик пригасил лампу, и на его изможденном лице отразились печаль и сожаление.

— Не переживай, дружище, скоро мы будем на месте.

Шадрак по-звериному склонил голову и зарычал. На какое-то мгновение его глаза засветились мутным багровым сиянием. Узнав в этом пламени недобрый, чужой разум, который овладел его другом, Эканар замер. Он еще не забыл, как невероятна была сила чудовища внутри Шадрака, когда оно разорвало в куски дюжину самураев.

Однако вскоре зловещий свет и чужой разум погасли в глазах несчастного. Шадрак вновь принялся отчаянно рыдать. Было ясно, что он практически лишился разума.

Больше Эканар не мог выдержать. Мудрец резко натянул одеяла на голову и погрузился в беспокойную, тяжелую дремоту.