Засыпал я с тяжёлым сердцем — это самое точное, что могу про тот вечер сказать. Тяжёлое сердце — это когда сидишь в пустой квартире, в кресле у торшера, на коленях том «Описания военных действий на сухопутье в 1904—1905 гг.», за окном шумит апрельская гроза, чай в стакане давно остыл, и ты читаешь про то, как в августе четвёртого года под Ляояном Куропаткин на ровном месте отдал противнику стратегическую инициативу, которую больше уже не вернул. Ты читаешь, и всплывает в голове прошлогодний разговор на лестничной клетке, когда Костя из шестьдесят седьмой квартиры не вернулся с подмосковных учений — раздавило бронетранспортёром по пьяному недосмотру лейтенанта, который сейчас ходит по той же лестнице, и здоровается, и протягивает руку. Ты ничего не сделал — потому что тебя уже не слушают, ты три года как в отставке, ты больше никто. И ты сидишь и читаешь про чужое, давнее, проигранное, и понимаешь, что у тебя и тогда, и сейчас, и впредь — одно и то же чувство. Вот это самое: не сберегли.

Гроза за окном подходила всё ближе. Я подумал, что пора идти спать, но не встал — встать у меня всё реже хватало решимости. Шестьдесят пять лет, голубчик, не шутка. Лампа отбрасывала жёлтый круг на ковре. Книга соскальзывала с колен, и я машинально удерживал её ладонью. На страницу легла моя тень — неподвижная, тяжёлая, с проседью по краям.

Последняя мысль, которую я успел додумать до конца, была про Порт-Артур. Про то, что в декабре четвёртого, когда у японцев заканчивались снаряды и они уже сами не верили, что возьмут крепость, — Стессель сдался. Я подумал: эх. Эх, ребята. Туда бы хоть на один день, хоть на один час, хоть бы рукой к карте дотянуться…

И тут где-то очень близко ударил гром.

Самое странное было — что я не испугался.

Я думал об этом потом, много раз думал, и всякий раз выходило одно и то же. Должен был испугаться, обязан был. А — не испугался. Может, потому, что засыпал старым человеком, а старые люди живут на пороге, у нас этот порог давно занавесочкой завешен, и неизвестно, в какую сторону занавесочка качнётся в очередной раз. Может, потому, что снилось мне накануне как раз про это самое — про Дальний Восток, про Порт-Артур, про то, как мы там всё профукали в четвёртом году. А может, потому, что когда тебе шестьдесят пять и ты стоял на стольких полигонах под таким количеством артиллерии, что давно не помнишь голоса жены, — ты уже не пугаешься быстро. Ты сначала смотришь, потом думаешь, потом, если останется время, пугаешься.

А проснулся я в кабинете.

Не на даче, не в кресле под пледом, не под бубнёж телевизора, который я с осени девяносто третьего перестал смотреть, потому что нечего там было смотреть. В кабинете. Большом, светлом, с двумя высокими окнами и лепниной по потолку, с книжными шкафами вдоль стен и тяжёлым письменным столом посередине. За окнами — река. Большая, серо-голубая, в утреннем дыму. Слева, на излучине, угадывалась пристань — даже отсюда видны были мачты и труба парохода, ещё холодная, без дыма. Справа поднимались церковные купола, два или три, я не сразу разобрал. Купола эти я не знал. А реку — знал. Реку я узнал бы из десяти, я по ней с шестьдесят восьмого по восьмидесятый ходил каждое лето на катере и на пароходе, и рыбалок на ней было у меня без счёта.

Амур.

Я сидел в высоком кожаном кресле перед письменным столом, и руки у меня были не мои.

Вот это, пожалуй, было первое настоящее удивление. Не комната, не лепнина, не пристань с пароходом, не Амур за окном — а руки. Свои руки знаешь, как лицо матери, — наизусть, без зеркала. Эти были чужие. Длинные, узкие, в синих венах, как у всех стариков, но не как у меня. Я свои в шестидесятом отморозил в учебном выходе под Хабаровском, в роте у меня тогда замело двух солдат, я их сам откапывал, и заплатил за это последней фалангой левого мизинца. Левый мизинец у меня с тех пор был куцый. У этих рук мизинец был цел.

И я подумал: ага.

Ага — и ничего больше. Просто отметил. Как отмечаешь на карте противника, когда он наконец показался из леса и перестал тебя мучить неизвестностью. Вот он, противник. Вот, значит, как мы теперь будем жить.

Я поднял правую руку, поднёс к глазам. Кисть слушалась. Сжал кулак — слушался. Раскрыл — пальцы разошлись плавно, без обычной моей утренней скованности. Никакого артрита, голубчик. Никакого. Я согнул и разогнул пальцы по очереди, как делал в юности, когда разучивал на гармони цыганочку. Слушались.

Опустил руку, перевёл взгляд на стол. На столе лежали бумаги. Много бумаг. Чернильница с двумя крышками, медная, тяжёлая. Перо в подставке, отдельно. Чугунный пресс-папье в виде льва, лежащего на лапах, с серьёзной, почти укоризненной мордой. Я посмотрел на льва, лев посмотрел на меня. Похоже, лев знал больше.

Я наклонился над столом. На верхнем листе шла подпись — твёрдая, разборчивая, чуть с наклоном вправо, кончалась росчерком. «Н. Гродековъ». С твёрдым знаком на конце, с ятем где-то в середине, я не сразу разобрал, какая это была буква.

Тут у меня внутри что-то осело.

Я медленно выпрямился в кресле. Спокойно, Сергей Михайлович, сказал я себе. Спокойно. Сначала разберёмся, потом будем паниковать. Сорок лет служил с этой последовательностью, помру — не нарушу.

Поднялся. Колени держали — лучше, чем мои собственные держали последние годы. Подошёл к зеркалу в простенке между окнами — зеркало было высокое, в тяжёлой раме красного дерева, и стояло оно так, чтобы хозяин кабинета мог видеть себя в полный рост.

В зеркале стоял старик, которого я знал.

Не как родственника, не как сослуживца — как фотографию из книги. Я её видел не раз: на форзаце мемуарного издания, которое выписывал по почте в начале девяностых, в плохом репринте, на серой бумаге. Высокий лоб, короткая седая борода с проседью, тяжёлые веки, глубокая складка между бровями. Военный мундир тёмно-зелёного сукна, без погон — домашний. На груди что-то поблёскивало, я не сразу разобрал — кажется, орденская звезда, выцветшая, не ярко. Глаза серо-голубые, с морщинами в углах, внимательные.

Глаза были мои.

Это меня доконало больше всего, я вам скажу. Не лоб, не борода, не китель — глаза. Глаза в чужом лице, и они смотрели на меня моим собственным, лопатинским, обиженно-внимательным взглядом, каким я смотрел на жену, когда она в последний раз ложилась в больницу, и на командующего округом девяностотретьего года, когда подписывал рапорт. Глаза были не его, не гродековские. Глаза были мои.

Гродеков, подумал я. Николай Иванович Гродеков. Год тысяча восемьсот сорок третий — год рождения, я его помнил по сноске в той же книге. Приамурский генерал-губернатор, командующий войсками Приамурского военного округа, наказной атаман трёх казачьих войск, генерал от инфантерии — нет, погоди, генерал от инфантерии он стал в девятисотом, по итогам Китайской кампании. Если он сейчас ещё не генерал от инфантерии, значит, мы где-то в пределах между девяносто восьмым и серединой девятисотого.

Я постоял ещё с минуту, глядя в зеркало. Старик смотрел на меня терпеливо. Видно было, что он привык, что на него смотрят.

Потом я повернулся и пошёл обратно к столу.

Дату надо было найти первым делом. На верхнем листе её не было — там шло какое-то прошение от хабаровского купеческого общества, с длинным казённым витиеватым началом, к которому я даже подходить не стал. Я снял этот лист, отложил, заглянул под него. Под ним был приказ — короткий, на бланке, со штампом штаба Приамурского военного округа. И в правом верхнем углу — дата.

«2 мая 1900 г.»

Я откинулся в кресле и закрыл глаза.

Ну вот, Сергей Михайлович, сказал я себе. Ну вот, дорогой товарищ генерал-лейтенант запаса. Доигрался. Дочитался до Порт-Артура. Получай теперь по полной программе, по полной, мать твою, программе.

Второе мая девятисотого. Первого июля китайская артиллерия откроет огонь по Благовещенску. Двадцатого июня в Пекине ихэтуани поднимут знамя «И-хэ-туань», начнётся осада посольского квартала. У меня было пятьдесят восемь дней, считая с сегодняшнего, до первого выстрела. Пятьдесят восемь дней, чтобы понять, кто я, где я и что мне здесь делать. Пятьдесят восемь дней, и потом начнётся то, что в книжках называют сухим словом «Китайский поход», а на деле — массовое убийство несчастных мирных китайцев, которое моя нынешняя должность позволила и не остановила. Не остановила и Грибскому, и казакам в Зазейских деревнях, и Реннекампфу, который прошёлся по Маньчжурии, как утюг по простыне.

Я открыл глаза. Лев на столе смотрел на меня всё с тем же укором.

— Знаю, — сказал я ему вслух. — Не учи учёного.

И тут в дверь постучали.

— Войди, — сказал я и услышал свой голос.

Это был не мой голос. Этот был ниже моего, твёрже, с лёгкой одышкой в конце фразы. Голос человека, который привык, что его слышно с дальнего конца плаца. Голос немолодого начальника с давней простудой, не долеченной до конца. Я свой, лопатинский, узнал бы в любой толпе — этот был чужой. И при этом он вышел у меня естественно, как будто я говорил им всю жизнь. Голосовые связки слушались.

Дверь отворилась, и вошёл денщик.

Молодой, крепкий, рыжий. Веснушки по лицу — россыпью, как пшено по столу. Косоворотка под ремнём, сапоги начищены, в руках медный кувшин с горячей водой и полотенце через плечо. Лет ему было двадцать четыре или пять, не больше. Лицо открытое, простое, с тем простодушным выражением, которое у крестьянских парней держится до тех пор, пока их жизнь не обточит. Этого жизнь обточить ещё не успела.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство, — сказал он бодро и поставил кувшин на умывальник в углу. — Воду подал. Брить будете сами или прикажете цирюльника послать?

Я смотрел на него. Он на меня. Я перевёл взгляд на воду в кувшине — над ней поднимался тонкий, ровный пар.

«Ваше высокопревосходительство», — отозвалось у меня в голове. Это говорили мне. Это говорили мне, и говорили без всякой иронии, без всякой задней мысли, а ровно и бодро, как говорят «доброе утро, товарищ полковник» в гарнизонной столовой. У меня, я скажу честно, в эту секунду в груди шевельнулось что-то нехорошее. Какое-то — не страх, нет, страх я ещё успею, а такое глухое, тяжёлое узнавание, что вот, голубчик, ты теперь и есть «ваше высокопревосходительство», и от тебя теперь зависят люди, и от тебя ждут распоряжений, и обратной дороги нет.

Я взял себя в руки.

— Сам, голубчик, — сказал я. — Сам.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он стоял ещё мгновение, как будто что-то прикидывая. Потом кашлянул деликатно.

— Помилуйте, ваше высокопревосходительство, — добавил он осторожно, — а только Сергей Андреич уже в приёмной с почтой. С четверти седьмого ждут. Прикажете звать?

Сергей Андреевич. У меня в голове ничего на это имя не отозвалось — ни лица, ни фамилии. Но молчать было нельзя, молчать было самое опасное. Я сделал лицо человека, у которого голова утром гудит после плохой ночи, и кивнул.

— Через четверть часа, Артемий. Дай побриться.

Имя вышло у меня само, как будто я его всю жизнь знал. Видимо, и знал — той частью себя, которой уже не управлял. Артемий просиял — видно было, что его обычно так и зовут, и он этому рад каждое утро.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он вышел. Дверь за ним притворилась мягко, без стука.

Я остался один и сел обратно в кресло, потому что ноги у этого старика всё-таки подвели.

Артемий, подумал я. Артемий. Сергей Андреевич. Хабаровск, второе мая девятисотого. Гродеков, Николай Иванович, генерал-лейтенант, приамурский генерал-губернатор. Через пятьдесят восемь дней — Благовещенск.

Я посидел минуту, глядя в окно. Над Амуром стоял пар, и пароход у пристани наконец задымил, готовился к отвалу. По набережной шла баба с коромыслом, ведра поблёскивали на солнце. За пристанью, за рекой, угадывался ещё один берег — низкий, размытый, с чёрной полоской леса. Тот берег уже был китайский.

— Спокойно, — сказал я вслух. — Спокойно, Сергей Михайлович. Сначала разобраться, потом действовать. По уставу, голубчик. По уставу.

И встал бриться.

Бритьё далось мне неожиданно легко.

Я стоял у умывальника, держал в правой руке опасную бритву — длинную, с рукоятью из чёрного рога, с лезвием, заточенным до синевы, — и руки делали всё сами. Намылили щеку, провели бритвой против волоса, ополоснули, перешли к подбородку. Я, признаться, опасной бритвой в жизни брился раза три, ещё мальчишкой, у деда в деревне, и всякий раз порезался. А тут — пошло как по нотам. Кожа подставлялась под лезвие сама, рука вела с тем выверенным наклоном, какому учатся годами. Я наблюдал за этим со стороны и думал: ну хорошо. Хорошо. Хоть это умеет.

В зеркале на меня смотрел всё тот же старик, только теперь — выбритый, помолодевший на годы, с короткой бородкой клинышком и аккуратно подстриженными усами. Я разглядывал его уже без оторопи, спокойно, как разглядывают новую квартиру: вот окно, вот кухня, вот тут будет жить тёща. Тут будет жить я.

Костяшки на скулах у Гродекова были высокие, нос с едва заметной горбинкой, лоб светлый и чистый, без старческих пятен. Седина шла равномерно, без проплешин. Жил он, видно, аккуратно — не пил, не курил, по бабам не ходил. По крайней мере, лицо это говорило.

Я ополоснул бритву, протёр её сухим полотенцем, аккуратно сложил. Полотенце отнёс на место. Налил из второго кувшина холодной воды, ополоснул лицо, вытерся. Посмотрел ещё раз — просто поправить волосы.

Тут меня и накрыло.

Я стоял перед зеркалом — и вдруг увидел, что у этого человека, у Николая Ивановича Гродекова, на правом виске проходит тонкий шрам. Старый, побелевший, длиной с мизинец. Я об этом шраме ничего не знал. И — вот что меня доконало — я вдруг понял, откуда он. Сабельный удар, Геок-Тепе, январь восемьдесят первого, штурм. Туркмен метил в голову, скользнуло по виску, спасло меня — не скоро надевают на бой папаху просто так. Я знал это так же твёрдо, как знал, что в восьмидесятом первый раз слышал у соседа с радиоточки песню «От героев былых времён».

Я стоял и смотрел в зеркало. Шрам был его. Воспоминание было его. Я был — не он.

А голова — была общая.

— Ну вот, — сказал я вслух. — Ну вот, началось.

Сергей Андреевич оказался высоким сухим человеком лет под тридцать, в мундире штабс-капитана, с тонкими светлыми волосами и рыжеватыми усами, отращенными недавно — видно было, что хозяин их ещё стесняется. Глаза у него были серые, внимательные, серьёзные не по возрасту. Он стоял в приёмной с кожаной папкой подмышкой и при моём появлении вытянулся.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.

— Доброе утро, Сергей Андреевич.

Я сказал это так же, как сказал Артемию его имя — с лёгкостью, как будто всю жизнь говорил. Лицо у меня внутри натянулось — значит, и это знаю, значит, и это там, в общей голове. Хорошо.

Он положил папку на край моего стола, открыл, пошёл докладывать. Я слушал и одновременно разглядывал его — внимательно, не показывая виду. Подбородок у него был сильный, скулы заметные, шея худая, форменный воротник свободно ходил вокруг неё. Чин — штабс-капитан, в петлицах серебряные звёздочки, в погонах… в погонах я с непривычки не сразу разобрался. Адъютант, по всему выходит, личный. Северцов — мелькнуло в голове, и я ухватился за это, как за поручень. Северцов Сергей Андреевич, штабс-капитан, в адъютантах с… с прошлого года, кажется. Александровское военное училище. Орловской губернии.

Знаю, подумал я. Знаю.

Он докладывал о почте — с пристани утром принесли два пакета: один из Петербурга, другой из Владивостока. Петербургский — от военного министра. Владивостокский — от военного губернатора Приморской области, генерал-майора Чичагова. Оба отмечены как срочные.

Я кивнул, взял пакеты. Нож для разрезания бумаги лежал на столе, маленький, серебряный, с рукоятью в виде дельфинчика. Я знал его — знал, что он у меня с шестьдесят восьмого года, что подарила его на выпуск из академии тётка, что лет ему столько же, сколько мне, и что я с ним не расставался ни в Туркестане, ни в Сыр-Дарье, ни здесь. Знание это пришло само, без усилия, и осело тихо.

— Что ещё, Сергей Андреевич?

— Прошений на сегодня двадцать два, ваше высокопревосходительство. Я их разложил по обыкновению — по важности и по срочности. Купеческое общество просит назначить день для приёма депутации, дело идёт о пошлинах на лесной товар. Епископ Хабаровский просит благословения на закладку часовни в Спасском. Господин Краснов от Восточного института просит разрешения на сбор пожертвований среди городских обществ.

— Хорошо. Отдельно отметили, по чему я должен решить сегодня?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Три дела. Первое — телеграмма из Никольск-Уссурийского о беспорядках на железной дороге, есть просьба прислать казаков. Второе — отзыв на проект постановления Министерства финансов о введении дополнительного сбора с китайских торговцев на территории края. Третье — личное прошение коллежского асессора Петрова о переводе из Благовещенска в Хабаровск по семейным обстоятельствам.

Он перечислял ровно, без интонации, как читают молитву. Я слушал и понимал — каждое из этих дел знакомо мне, у каждого тянется хвост, я знаю, кто такой Петров и почему он просится в Хабаровск, я знаю, что в Никольск-Уссурийском третий месяц не спокойно, я знаю, что проект Министерства финансов написан в Петербурге без понимания местных условий и нужно отвечать осторожно, чтобы не нажить врагов в Министерстве. Всё это лежало во мне готовое.

И при этом — это всё было не моё.

У меня в эту секунду в груди стало пусто и холодно, как бывает после третьей рюмки, когда тепло прошло и осталось одно соображение. Я подумал: всё, голубчик. Всё. Ты тут не ученик, не наблюдатель, не путешественник. Ты — генерал-губернатор Приамурского края, и через минуту тебе предстоит решать, посылать ли казаков в Никольск-Уссурийский, как отвечать министру финансов и куда переводить коллежского асессора Петрова. И каждое из этих решений будет иметь последствия для людей. Некоторых из этих людей ты никогда в жизни не увидишь, но они от тебя зависят.

Спокойно, сказал я себе. Спокойно. По уставу.

— Сергей Андреевич, — сказал я и услышал, что голос у меня вышел чуть глуше обычного, — у меня сегодня голова — сами видите. Вчерашний вечер дал себя знать. Я просил бы вас сегодня — и, возможно, завтра — мне немного помочь. По всем делам подготовьте короткие записки: суть, моё прежнее намерение, ваш совет. Я пройду по ним один и решу. Договорились?

Он посмотрел на меня внимательно. Я выдержал взгляд. Серые его глаза были спокойные, без тени тревоги, но я почувствовал, что он отметил — что-то с начальником сегодня не так. Хорошо, что он был умный. Умному легче давать намёки.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К одиннадцати будет.

— Прекрасно. И ещё, голубчик. Пошлите за доктором, попросите его зайти после обеда. Я думаю, мне просто нужно отдохнуть денёк, но ради порядка пусть посмотрит. И ещё — Аркадия Васильевича, как явится, попросите ко мне на полчаса, есть к нему вопрос по канцелярским делам.

— Слушаюсь.

Он постоял ещё мгновение. Хотел что-то сказать — я видел по тому, как у него дрогнула верхняя губа. Сдержался. Поклонился — не глубоко, по-уставному, — и вышел.

Я остался один.

Не помню, сколько я просидел в кресле, глядя в окно. По ощущению — час, по часам — десять минут, потому что когда я наконец взял себя в руки и посмотрел на стенные часы в углу, оказалось семь утра без пятнадцати минут.

Хабаровск за окном просыпался. По набережной прошёл патруль — двое нижних чинов с ружьями за плечом, не торопясь, лениво, как и положено по летнему времени. У пристани пароход дал низкий долгий гудок — отвал. Какая-то пёстрая сорока села на подоконник снаружи, посмотрела на меня одним глазом, посмотрела другим и улетела. Видно, не понравилось ей моё лицо.

Я взял с угла стола чистый лист бумаги — желтоватый, плотный, дорогой. Обмакнул перо в чернильницу. Перо сидело в пальцах привычно, я даже не заметил, как взял его правильно. Подержал над листом, глядя в одну точку.

Потом написал — коротко, в столбик, своим, лопатинским, разлапистым почерком, который тут же вышел почему-то ровным и наклонным, как у Гродекова:

1. Не дать утопить китайцев в Благовещенске. Срок — 1 июля.

2. Не лезть с аннексией правого берега. Срок — конец июля.

3. Безобразовцы. Срок — постоянный.

Посмотрел. Подержал перо над листом. Подумал.

Дописал четвёртым:

4. Не дать себя расшифровать. Срок — пожизненный.

И ещё посмотрел.

Потом сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман кителя — туда, где у Гродекова, видимо, лежал какой-то платок, потому что рука нащупала его сразу. Платок я переложил в боковой карман.

Лев на столе смотрел на меня всё так же. Я ему подмигнул.

— Ну что, ваше высокопревосходительство, — сказал я, обращаясь то ли ко льву, то ли к самому себе. — Принято и работаем.

В эту секунду на дальней колокольне, за рекой, ударили к утренней службе. Удар вышел тяжёлый, медный, долгий, — и пошёл широко по реке, по крышам, по садам, через раскрытое окно ко мне в кабинет. Я замер, слушая. Я колоколов не любил никогда — у нас в Сибирцево их и не было, а у деда в деревне церковь стояла без колоколов с тридцатого года, я их живьём услышал по-настоящему только в восьмидесятых, когда стали восстанавливать. А вот теперь, выходит, услышу каждое утро.

Я подождал, пока удар отзвенит. Потом встал, подошёл к окну, открыл его пошире. Снаружи пахнуло утренним амурским воздухом — холодноватым, влажным, с запахом смолы от пристани и чего-то цветущего из сада под окнами. Хорошо пахло. По-человечески.

Я постоял у окна, подышал. Потом оглянулся на стол, на бумаги, на льва, на дельфинчика в подставке.

— Ну хорошо, — сказал я. — Доброе утро, Хабаровск.

И пошёл звать Артемия — пора было одеваться к выходу.

Аркадий Васильевич Соломин явился ровно в восемь, минута в минуту, и я его сразу узнал.

Не лицом — лица я не помнил, лицо вошло в кабинет неторопливо, без поклона, как входят к человеку, у которого служат десять лет подряд. Узнал я его по другому. По тому, как он закрыл за собой дверь — придержав ручку, чтобы не стукнуло. По тому, как у порога чуть приподнял подбородок и осмотрел кабинет одним коротким, почти неразличимым взглядом — на стол, на меня, на окно. По тому, как у него были сложены руки — одна за спиной, другая прижата папкой к боку. Это был человек системы. Я таких человеков системы за сорок лет службы навидался — в наркомате обороны, в штабе округа, в политуправлении, в комитете партийного контроля. Они везде одинаковые. Они выживают любое начальство и переживают любую эпоху, потому что не суетятся.

Лет ему было под шестьдесят. Высокий, сутулый, с мягким брюшком, аккуратно убранным под форменный сюртук статского советника. Лысый — голова голая, чистая, с одним только реденьким седым венчиком над ушами. Лицо умное, выправленное, без единого лишнего движения; глаза за стёклами пенсне небольшие, серые, чуть слезящиеся от долгой бумажной работы. Усов не носил, бороды не носил — что для эпохи, как я уже успел заметить, было редкостью.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.

— Доброе утро, Аркадий Васильевич. Садитесь.

Он подсел к столу, положил папку перед собой — не открывая. Это, я уже понял, был у него способ показать, что он пришёл не докладывать, а слушать. Папка лежала на всякий случай — если понадобится. Хорошо.

Я налил из графина воды в стакан, отпил.

— Аркадий Васильевич, у меня сегодня к вам один вопрос. Не служебный, не срочный. Просто хочется поговорить, как мы с вами не разговаривали давно. Можете уделить полчаса?

Он не моргнул. Не дрогнул ни единым мускулом. Только в глазах за пенсне что-то на мгновение остановилось — и снова пошло.

— Разумеется, ваше высокопревосходительство.

— Вы давно при мне служите?

— С девяносто третьего, ваше высокопревосходительство. Сначала при Сергее Михайловиче Духовском, потом при вас. Семь лет.

Сергей Михайлович. Я чуть не вздрогнул — но удержал лицо. Сергей Михайлович Духовской, бывший приамурский генерал-губернатор, нынче — туркестанский. Это было в общей голове, я к нему даже не успел потянуться, оно пришло само. Я кивнул.

— И как, по-вашему, Аркадий Васильевич, я как начальник переменился за эти годы?

Вот тут он задержался. Не ответил сразу. Аккуратно поправил пенсне, посмотрел в окно, потом на меня. Я ждал.

— Простите, ваше высокопревосходительство, я не вполне понимаю вопрос.

— Я объясню. Я нынче с утра не вполне в своей тарелке. Доктор приедет позже, посмотрит, но я уже сам про себя понимаю — переутомился. У меня в голове последний месяц накопилось столько, что я сам не помню, чего хотел полгода назад. Вот я к вам и обращаюсь, голубчик. Не как к правителю канцелярии, а как к человеку, который меня знает дольше, чем я сам себя последний год помню. Расскажите мне про меня. Только честно. Что я за начальник? Где у меня твёрдо, где у меня шатко?

Я говорил это спокойно, ровным голосом, чуть с виноватой улыбкой — той улыбкой пожилого человека, который признался в своей слабости и от этого не уменьшился, а скорее наоборот. Я этой улыбке учился у командующего нашим округом в восемьдесят третьем году, у генерал-полковника Третьяка, и она у Гродекова, как выяснилось, легла на лицо так же ловко, как у Лопатина.

Соломин слушал меня внимательно, не перебивая. Потом снова поправил пенсне.

— Это, ваше высокопревосходительство, для меня большая честь, — сказал он, и я по голосу услышал, что это не лесть, а правда. — И ответственность.

— Тем хорошо.

— Изволите ли позволить мне говорить начистоту?

— Иначе и не зову, Аркадий Васильевич.

Он подумал ещё с полминуты. Потом начал — медленно, как читают служебную записку, в которой каждое слово выверено.

— Вы, ваше высокопревосходительство, начальник твёрдый. Это первое. У вас слово, раз сказанное, не отзывается. Это и подчинённые знают, и купцы знают, и господа офицеры. На вас, простите за прямоту, в крае держится та особенная репутация, которой я нигде в России более не видел: вас не боятся, но и не панибратствуют. Вы умеете держать дистанцию, не унижая ею.

Я кивнул. Записал в голове.

— Второе. У вас твёрдо там, где касается дела. Бумагу вы знаете лучше любого канцеляриста. Когда вы садитесь читать прошение, вы видите его насквозь. Никто не помнит, чтобы вы дважды повторяли одну ошибку или дважды поверили одному и тому же просителю. Вы человек точный.

— Спасибо.

— Третье. У вас твёрдо в том, что касается края. Вы его любите. Это редкость для назначенного начальника, ваше высокопревосходительство. Вы его любите, и он это знает, и платит вам тем же.

Тут он остановился, потому что увидел, что я отвернулся к окну.

Я отвернулся не потому, что был тронут — хотя и тронут был, — а потому, что мне нужно было на полсекунды убрать с лица всё, что там могло проступить. У меня был миг настоящего ужаса. Я представил себе, что должен теперь — я, Лопатин, командир сибирцевского полка в семьдесят втором году, — нести на себе чужую любовь к чужой работе, и ещё, не дай Бог, не уронить её. А я её обязательно уроню, потому что я её не выстрадал. Я её получил по почте, как наследство, в чужом кителе, в чужом теле, в чужом кабинете.

Спокойно, сказал я себе. Спокойно. Не уронишь. Любить край ты умеешь, у тебя в этом крае мать-перемать вся служба прошла, ты в нём корни пустил так, что не в Подмосковье эти корни на старости срубили. Полюбишь и заново. По уставу.

Я повернулся обратно. Лицо было чистое.

— А где у меня шатко, Аркадий Васильевич?

Он чуть поджал губы. Посмотрел на пенсне на свет.

— Ваше высокопревосходительство…

— Я просил начистоту.

— Хорошо. Шатко у вас, простите за дерзость, в одном. Вы устали. Я вижу это последние полгода. Вы спите по четыре часа, по своей же воле. Вы взяли на себя сразу три воза: округ, край и науку. Сначала это было видно только в том, что у вас стало больше карандашных пометок на полях, потом — что вы по утрам стали забывать отдельные мелочи, кои прежде помнили все. Вам надо отдохнуть. Если вы сегодня попросите меня помочь — я почту за честь. Я вас знаю. Если вы сами не помните в каком-то деле собственного решения — спросите меня, я скажу. Я не подведу.

Он сказал это просто, без позы. И я понял, что нашёл первого союзника. Не идейного — этот ни к каким идеям меня не приведёт никогда. Союзника бытового, ежедневного, бесценного. Соломин не догадается, что я не Гродеков. Он догадается совсем о другом — что Гродеков сильно сдал, и что Гродекова надо поддержать. Это нам и нужно.

— Спасибо, Аркадий Васильевич. Я воспользуюсь вашим предложением.

— Слушаюсь.

— Тогда — три дела на сегодня, по которым у меня к вам просьба. Первое: Никольск-Уссурийский. Просят казаков на железную дорогу. Напомните мне, как мы решали подобные случаи в прошлом году.

Он чуть выпрямился — теперь начиналась его территория, бумаги.

— В прошлом году, ваше высокопревосходительство, было два схожих случая. В обоих вы изволили отказать в посылке казаков, рассудив, что беспорядки на линии происходят от неустройства в самой администрации дороги, а не от внешней угрозы; и что казачья сила, посланная для усмирения нижних чинов и рабочих, лишь обозлит тех и переведёт спор из служебной плоскости в сословную. В обоих случаях вы изволили распорядиться отправить вместо казаков следователя из вашей канцелярии, по итогам разбирательства один начальник участка был удалён, второй переведён в Благовещенск.

Я слушал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Гродеков. Как же ты мне нравишься. Это же то самое, чему меня учили в академии в шестьдесят втором: не лечи симптом, лечи болезнь. Не дави штыком там, где надо разобраться по существу.

— Прекрасно. Делаем так же. Подготовьте, пожалуйста, отзыв в управление дороги, что казаков не пошлю, а пошлю следователя; имя — кто там у нас сейчас в канцелярии посвободнее, посмотрите сами. И начальнику участка — телеграмму, что разобраться вышлется чиновник для особых поручений. Срок — сегодня к обеду.

— Слушаюсь.

— Второе. Министерство финансов прислало проект постановления о дополнительном сборе с китайских торговцев в крае. Что мы по этому поводу думаем, Аркадий Васильевич?

— Мы по этому поводу, ваше высокопревосходительство, думаем нехорошо. Это уже четвёртая попытка господ из департамента торговли и мануфактур обложить китайскую торговлю в крае дополнительным сбором, помимо общероссийского. В трёх предыдущих случаях вы изволили писать отзывы, в коих указывали, что дополнительный сбор уничтожит мелкую торговлю в Хабаровске и Владивостоке, переведёт её в подпольные формы, лишит казну существующего сбора и доходов от пошлин, не дав взамен ничего, кроме раздражения соседнего государства накануне больших дел. Господин министр финансов с вами всегда соглашался, а господин товарищ министра — никогда. Текущий проект исходит, по моим сведениям, из канцелярии товарища министра.

— Понятно. Значит, отзыв пишем в том же духе. Только в этот раз я попрошу вас сделать его покороче и пожёстче. И подпишу я лично. Это нам с вами не двадцать четвёртая попытка нянчиться с господами из департамента, это уже становится утомительно.

Соломин чуть улыбнулся — углами рта, без смеха. Я понял, что попал в его собственную интонацию.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К утру подготовлю.

— Третье. Прошение коллежского асессора Петрова о переводе из Благовещенска в Хабаровск по семейным обстоятельствам. Напомните, что за Петров и какие обстоятельства.

Тут Аркадий Васильевич впервые за всю беседу позволил себе чуть откинуться в кресле, и я понял: это история.

— Петров Иван Семёнович, ваше высокопревосходительство. Окончил Казанский университет, юридический факультет. В крае с девяносто шестого года. Состоит при канцелярии военного губернатора Амурской области по судебной части, занимается жалобами от инородцев и переселенцев. Человек способный, тихий, до недавнего времени ничем не выдающийся. Причина прошения — третий месяц в Благовещенске у него скверно. Жена его, Анна Григорьевна, страдает нервическим расстройством, доктор Кречетов из Хабаровска осматривал её прошлой весной и настоятельно советовал переезд из Благовещенска по причине амурского лета. У них двое детей, младшему четыре года. По моим сведениям, госпожа Петрова не ест и почти не выходит из дому. Сам Петров об этом, разумеется, в прошении не пишет — пишет уклончиво, «по семейным обстоятельствам».

Доктор Кречетов из Хабаровска. Я отметил это на полях головы — пригодится. Посмотрел на Соломина. У него в глазах было то особенное выражение, которое бывает у канцеляристов с тридцатилетним стажем, когда они говорят о подведомственных людях не как о номерах в реестре, а как о соседях. Хороший человек, подумал я. Хороший. Моя удача, что он лысый и что он любил Гродекова прежнего.

— Ну так и переведём, голубчик. Какая же тут проблема?

— Проблема, ваше высокопревосходительство, в том, что генерал-майор Грибский написал мне на запрос отзыв, в котором изволил высказаться, что Петров ему нужен при канцелярии Амурской области, ибо других чиновников такого качества по судебной части у него нет.

Грибский. Я почувствовал, как у меня внутри что-то твёрдое подобралось, как мышца перед ударом.

— Ну хорошо, — сказал я ровно. — Тогда сделайте мне, Аркадий Васильевич, такую любезность. Подготовьте Петрову перевод немедленным распоряжением — не «по прошению», а «в видах надобности службы», моим распоряжением, без согласования с генерал-губернатором Амурской области. Должность подберите в Хабаровске равную, лучше повыше. А Константину Николаевичу — частное письмо от меня, в котором я лично прошу извинить за нарушение обыкновенного порядка, ссылаясь на личные обстоятельства семьи Петровых, о которых я узнал от доктора. Письмо я сам напишу, дайте мне только канву. Грибский поймёт.

Соломин посмотрел на меня очень внимательно. Долгим, неморгающим взглядом, и я в этом взгляде увидел всё, что мне нужно было увидеть: что Аркадий Васильевич только что отметил у себя в голове, что Николай Иванович Гродеков сегодня по какой-то причине решил пойти не вокруг Грибского, как ходил всегда, а через Грибского, и притом с внутренним нажимом. И что Аркадий Васильевич это поведение начальника отметил, но обсуждать не будет — потому что он канцелярист, а не следователь. Ему дали распоряжение — он его исполнит. Ему не дали объяснений — он их не запросит.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. К пяти часам подготовлю.

— Спасибо, Аркадий Васильевич.

Он подобрал папку и поднялся. Уже у двери остановился. Я ждал.

— Ваше высокопревосходительство…

— Да?

— Если позволите. Доктор Кречетов — человек великих качеств. Я бы попросил вас не пугаться, если он скажет вам не то, что вы хотели бы услышать. У него такая манера.

— Учту, голубчик. Учту.

Он наклонил голову — не до поклона, а так, как наклоняют, прощаясь, и вышел, тихо притворив дверь.

Я остался один. Посидел минуту. Потом встал, подошёл к окну, открыл вторую створку. Снаружи стояло хорошее майское утро, без единого облачка, и в кабинете уже сильно припекало. По набережной шли два казачьих подростка с удочками. На мачте парохода у пристани подняли какой-то флаг, я его не знал.

Хорошо, подумал я. Очень хорошо. Соломина мы взяли с одного захода. Грибского мы первым же приказом, ещё не познакомившись лично, поставили в неудобное положение — без скандала, по семейному поводу, но твёрдо. Это был мой первый ход в его сторону. Маленький, незаметный, но я его теперь буду помнить. Грибский тоже запомнит. Через два месяца, когда мне понадобится его остановить в Благовещенске, у меня уже будет с ним выстроенный канал — канал «генерал-губернатор продавил, военный губернатор уступил». На этом канале можно работать дальше.

Я вернулся к столу и открыл петербургский пакет.

Письмо военного министра Куропаткина было длинным — на четырёх листах, мелким аккуратным почерком, явно надиктованным, с правками самого министра по тексту. Куропаткин писал по-генеральски: с заходом, с поклонами, с вежливыми оборотами, и только к третьему листу выходил на дело. Дело состояло в том, что в Чжили — северной китайской провинции вокруг Пекина — продолжаются «беспорядки, чинимые тайным обществом 'И-хэ-туань», известным в просторечии как «боксёрское»«. Что германский посланник в Пекине господин фон Кеттелер выражает обеспокоенность ходом событий. Что император всех российских на докладе военного министра 18 апреля сего года изволил указать на 'необходимость особенного внимания командующих войсками Приамурского и Сибирского военных округов к положению вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги и в полосе её отчуждения». Что в связи с сим Военное министерство просит командующего войсками Приамурского военного округа — то есть меня, голубчик, — представить «соображения о состоянии вверенных ему войск и о тех мерах, кои, по его суждению, надлежало бы принять в случае осложнения общего положения».

Я прочитал письмо два раза. Потом откинулся в кресле и закрыл глаза.

Это, голубчики, было то самое письмо. То самое, на которое в моей истории Гродеков ответил спокойным, ровным донесением — мол, войска в порядке, тревоги нет, при необходимости приведу в готовность. И на которое я должен был ответить иначе.

Не панически — паника тут не пройдёт, паника тут пугает Петербург, и Куропаткин закроется. Не уверенно — уверенность обезоружит и министра, и меня. Точно. По уставу. С двумя ключевыми вкладками: первое — состояние войск действительно требует немедленного усиления, и я об этом министра с прискорбием уведомляю; второе — я буду благодарен министру за разрешение начать подготовительные мероприятия немедленно, не дожидаясь общего распоряжения. Так, чтобы Куропаткину было трудно отказать. Так, чтобы у меня в руках через две недели была готовность, которой в реальной истории не было до начала июля.

Я взял лист бумаги, обмакнул перо. Написал шапку. Подержал перо над листом.

«Ваше высокопревосходительство, милостивый государь Алексей Николаевич…»

Пошло.

Я писал минут сорок. Один раз перечеркнул всё и начал заново, потому что первый вариант вышел слишком уверенным — генерал Гродеков, как я уже понимал, такого не написал бы, генерал Гродеков сначала бы пожаловался на климат, на интендантство, на нерасторопность господ из Министерства финансов, а уже потом, как бы между прочим, ввернул бы главное. Второй вариант вышел лучше. К третьему перечитыванию я остался почти доволен. Положил на стол, отложил, придавил тем самым львом.

Тут постучали. Артемий внёс поднос: чайник, чашка с блюдцем, сахар в открытой сахарнице, нарезанный лимон в маленькой плошечке, тонкие сухарики на тарелке. Расставил молча, привычными движениями, поставил чайник на специальную подставку, поклонился и вышел.

Я налил себе чая. Взял ломтик лимона, опустил в чашку. Размешал. Сел обратно в кресло.

Чай был крепкий, душистый, по-настоящему хороший. У нас на даче такого чая не водилось с восьмидесятого года, я его пил последний раз у тестя, который ещё помнил довоенный «Высоцкий». А тут — пожалуйста, в обыкновенную чашку, обыкновенным жестом денщика, как будто иначе и не бывает. Я отхлебнул, и у меня впервые за сегодняшнее утро в груди что-то отпустило. Не от чая, конечно. От того, что я уже два часа жил в этом кабинете, и пока ещё никто не догадался. Я был один. С горячим чаем, с письмом Куропаткину под прессом, с львом, который теперь смотрел на меня вполне дружелюбно. Это, мать его, можно было назвать рабочим утром.

Доктор Кречетов пришёл во втором часу, перед самым обедом.

Я ждал его — Артемий доложил, и я велел просить. Поднялся навстречу, потому что хотел посмотреть на него стоя, в полный рост, и потому что хотел увидеть, как этот человек войдёт в кабинет генерал-губернатора. Многое о человеке узнаёшь по тому, как он входит в кабинет начальства.

Кречетов вошёл просто. Без поклона, без подобострастия, без той особой канцелярской заминки на пороге, которая бывает у людей, ещё не решивших, как себя держать. Вошёл, как доктор входит к больному, у которого с собою саквояж и которому надо успеть ещё к двоим до вечера. Спокойно, по делу, с лёгким, чуть рассеянным выражением лица.

Лет ему было под пятьдесят. Высокий, худой, узкоплечий, в потёртом сюртуке тёмно-серого сукна. Лицо длинное, с впалыми щеками, борода — тёмная, с густой проседью, аккуратно подстриженная. Глаза за очками в простой стальной оправе серые, очень внимательные, без любопытства, без оценки. Он смотрел на меня так, как смотрит человек, который за двадцать лет каторжного фельдшерства повидал всё и больше уже ничему не удивляется. Это был, я понял, серьёзный человек.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, Дмитрий Львович. Прошу вас, садитесь. Извините, что побеспокоил вас в рабочее время.

— Ничего. Я как раз свободен. Что у вас?

Никаких «соблаговолите», никаких «как изволите себя чувствовать». Прямо к делу. Я сел напротив.

— У меня, Дмитрий Львович, неудачный последний месяц. По утрам путаюсь в бумагах. Дважды забыл лица людей, с которыми обедал на прошлой неделе. Вчера к вечеру — головокружение, к ночи — что-то вроде обморока, я очнулся в кресле под утро. Я сам себе не нравлюсь. Аркадий Васильевич, мой правитель канцелярии, говорит, что я переутомлён. Я склонен ему верить. Но я хотел бы, чтобы и вы взглянули.

Кречетов слушал молча. Когда я закончил, он встал, подошёл, попросил меня закатать рукав. Достал из саквояжа какую-то трубку — стетоскоп образца, я думаю, восьмидесятых годов, медный, с одной воронкой, — приложил к моей груди в нескольких местах. Послушал. Снял, посмотрел в окно, послушал ещё раз. Потом измерил пульс, держа меня за руку с тем профессиональным безразличием, которое у хороших врачей бывает признаком высочайшей внимательности. Потом взял мою ладонь, развернул ладонью вверх, посмотрел на цвет ногтей. Отпустил. Посмотрел в глаза — близко, без стеснения, как смотрят в зрачок, проверяя реакцию на свет. Заглянул под нижнее веко. Спросил:

— Язык покажите.

Я показал.

— Хорошо. Спасибо, ваше высокопревосходительство.

Он сел обратно на стул, сложил руки на коленях. Помолчал.

— Что вы мне скажете, Дмитрий Львович?

— Скажу, ваше высокопревосходительство, что Аркадий Васильевич ваш — наблюдатель не хуже доктора. У вас всё, что бывает при сильном нервном переутомлении: пульс ровный, но уставший; синева под глазами; лёгкий тремор пальцев левой руки, его и сами, я думаю, замечали; перебои в дыхании, когда задумываетесь. Сердце — простите за прямоту — для ваших лет хорошее, лучше, чем у иных полковников. Лёгкие чистые. Печень не нащупывается, что в наших местах редкость. Я бы сказал — здоровый человек на пределе.

— На пределе?

— На пределе, ваше высокопревосходительство. У человека есть запас, и человек его расходует. Кто-то сразу, кто-то постепенно. Вы расходуете постепенно, но безостановочно. Год, я думаю, а то и больше. И вот теперь, как у всякого хорошего хозяйства, у вас в подвалах пусто. Если будете брать ещё — возьмёте уже из себя, а это, простите, ставка, на которую я бы не играл.

Я слушал и думал: вот, голубчик, угадал. Никакого попаданца он во мне не видит. Видит начальника, который надорвался. Хорошо. Это и нужно — потому что любые странности он спишет туда же, куда списал тремор.

— И что вы мне посоветуете, Дмитрий Львович?

— Посоветую банально. Сон по семь часов, без исключений. Ходьбу пешком — час в день, любой ценой, хоть по кабинету туда-сюда, если нет иного. Воды вместо чая — два стакана к каждому стакану крепкого чая. Алкоголь не рекомендую вовсе на ближайшие два месяца. Если есть возможность — недельный отъезд из Хабаровска. Не на воды, ни Боже мой, — куда-нибудь, где вас не сыщет адъютант. Даже на Шмаковку, хоть к монахам.

— Шмаковка?

Я переспросил наугад — слово было где-то на краю общей головы, но я не успевал за ним.

Кречетов поднял брови чуть выше.

— Шмаковский монастырь, ваше высокопревосходительство. С минеральными источниками. Тот самый, что вы изволили в прошлом году благословить и куда же изволили посылать казённого инженера для обследования вод. Я вам тогда писал по этому поводу записку.

Я внутренне выматерился так, что Артемий за стеной, наверное, перекрестился бы, услышь он. Внешне — кивнул и сделал виноватое лицо.

— Простите, Дмитрий Львович. Ну вот, в точку про подвалы.

— Ничего, бывает. Я к тому, что Шмаковка — это вам уже знакомое и удобное место. Туда я бы и посоветовал. После Китайской истории, когда вы развяжетесь.

Тут он неожиданно улыбнулся — короткой, скупой, деловой улыбкой, и улыбка у него вышла молодая, не такая, как лицо.

— Вы же не думаете, ваше высокопревосходительство, что я не понимаю, отчего вы переутомились? У вас на столе, я вижу отсюда, лежит письмо, надписанное «военному министру». А по городу с самой Пасхи ходят разговоры, что в Чжили дело идёт нехорошо, и что у нас в крае вот-вот закроется отпускной порядок. Так что я понимаю. И советы свои, считайте, даю условные — на ближайший месяц до того, как у вас всё это завяжется.

Я смотрел на него и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот и поговорили. Доктор оказался не мнительный, а наблюдательный, что в десять раз лучше. Он в общем правильно прочитал картину — переутомлённый начальник на пороге кризиса. И он по-человечески мне подыграл, не загнав в угол требованием отдыха, на который я прямо сейчас не уйду.

— Спасибо, Дмитрий Львович. Порошки от головы выпишете?

— Выпишу. И от сна, лёгкие. Не пугайтесь, не опий, обыкновенная валериана с бромом. Принимайте только если совсем не уснёте.

Он встал, не торопясь, собрал саквояж. У двери обернулся.

— И ещё, ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость. Если у вас в ближайшие дни случится недоумение, по которому захочется поговорить с человеком, не имеющим к делу никакого отношения, — заходите. Я почти всегда дома по вечерам после семи. Жена у меня хорошо чай заваривает. Не хуже монастырского.

— Учту, Дмитрий Львович.

Он наклонил голову — слегка, на манер европейский, не до поклона, как Соломин, — и вышел.

Я остался один. Сел в кресло. Минуту смотрел в одну точку. Потом тихо засмеялся коротким сухим смехом.

Завербовали, не завербовали, а первый круг я прошёл. Соломин — со мной. Кречетов — диагностировал переутомление и не более. Куропаткину письмо лежит под прессом. Грибскому первый укол сделан. День, в общем, выходит рабочий.

Я посмотрел на стенные часы. Половина второго. Значит, пора было обедать — Артемий к этому часу в столовой уже накрывал, я слышал из коридора звяканье посуды.

И тут впервые за всё утро у меня свело сердце. По-настоящему свело. Потому что я понял: я сейчас встану, выйду из кабинета и пойду по этому дому, в котором прожил два года и которого совершенно не знаю. И я не знаю, в какую дверь идти. И я не знаю, где у меня столовая. И я не знаю, есть ли там портреты на стенах и кто на них изображён. И я не знаю, кладёт ли мне Артемий салфетку под прибор слева или справа.

Вот, голубчик, подумал я. Вот тут и начнётся настоящее.

Я встал, поправил китель и пошёл.

Дом, в котором я жил, оказался — слава Богу — небольшим. Это было одноэтажное деревянное здание на каменном цоколе, с двумя боковыми крыльями, покрашенное в светло-жёлтый цвет, с белыми наличниками и зелёной железной крышей. Стоял он на самой высокой точке Хабаровска — на Соборной площади, рядом с Успенским собором, — и из окон нижнего этажа открывался вид на Амур и на пристань. Я узнал это всё, едва вышел в коридор, потому что коридор сам собой повёл меня к окну, и из окна был тот самый вид, который я видел из кабинета, только под другим углом. Дом был, видно, простой, без петербургских излишеств: половики на полу, гардины ситцевые, старая мебель вишнёвого дерева, в углах — бронзовые лампы под зелёными абажурами. Жил в этом доме одинокий пожилой человек, не любящий пышности. Это я почувствовал сразу.

Столовая нашлась во втором коридоре направо — я понял, что это столовая, когда прошёл мимо приоткрытой двери и увидел накрытый стол. Стол был накрыт на одного.

Артемий стоял у буфета, расстановляя на серебряном подносе графинчик с водой, бокал, маленькую солонку, перечницу. Увидел меня, выпрямился.

— Ваше высокопревосходительство, кушать подано. Кухарка Феодосия Сергеевна нынче приготовила суп с пельменями да жареных рябчиков, как вы изволили заказать вчера.

Жареных рябчиков. Я кивнул, как будто действительно вчера их заказывал, и сел за стол. Артемий тут же поднёс серебряную салфетницу — не свёрнутую салфетку, а специальный приборчик с салфеткой, развернул её передо мной с неуловимым ловким движением, расстелил мне на коленях. Слева. Я отметил: слева.

— Подавать?

— Подавай, голубчик.

Суп вышел чудесный. Бульон — крепкий, золотистый, с прозрачными лужицами жира на поверхности, тонко плавающими, как медузы. Пельмени — маленькие, ладные, с тонкой стенкой, начинка — мясная, с перцем, с чем-то ещё, лесным, может, с грибом. На столе — миска со сметаной, горчица в маленькой стеклянной баночке с серебряной крышечкой, тонко нарезанная зелень в фарфоровой плошке. Я ел медленно, потому что ел впервые за день и потому что ел впервые за тридцать лет — настоящую домашнюю еду, приготовленную руками, а не разогретую из пакета. У моей покойной Татьяны Ивановны такой суп выходил, когда она ещё была здорова, в семьдесят пятом, восьмидесятом году. Потом она перестала готовить, потом мы перестали есть дома вообще, потом её не стало. А вот, оказывается, такой суп ещё кто-то умеет.

Феодосия Сергеевна, подумал я. Кухарка. Надо бы зайти на кухню, поблагодарить.

После супа Артемий принёс жареных рябчиков — двух, маленьких, с подгорелой корочкой, с гарниром из чего-то тушёного, не пойму, не то репа, не то брюква, и с брусничным соусом в крошечной серебряной плошке. Я смотрел на этих рябчиков и не мог поверить, что это просто обед, а не приём по случаю чего-нибудь. У нас в Сибирцево такого рябчика подали бы один раз — на день части, осенью, и то — одного на двух офицеров.

Тут до меня дошло.

Это и был обыкновенный обед генерал-губернатора Приамурского края. Каждый день. Без всякого приёма, без всякого случая. Просто потому, что генерал-губернатору положено. Артемий принимает накрытое, кухарка с утра отправляет мальчишку на рынок, повара и охотники в окрестностях поставляют, казна оплачивает. Это и есть та жизнь, в которую я попал. Жизнь, в которой жареный рябчик — не праздник, а среда.

Я отложил вилку. Посмотрел в окно. За окном на пристани разгружали баржу — мешки таскали по сходням двое в выцветших косоворотках, третий в синем картузе кричал на них с борта. Солнце стояло высоко, тени были короткие.

В голове у меня шла одна странная, простая мысль. Шла и шла, как лента в репродукторе. Я, Сергей Михайлович Лопатин, генерал-лейтенант запаса, полтора года назад продававший на барахолке в Подольске зимние сапоги покойного отца, потому что не хватало на лекарства жене, — сейчас сижу за тонкой белой скатертью, ем жареного рябчика с брусникой, и пью чистую холодную воду из хрустального графина с серебряной пробкой. И всё это, голубчик, моя теперешняя норма. Моя ежедневная среда. До тех пор, пока меня не разоблачат, пока меня не уберут, пока меня не убьют. То есть, я надеюсь, до восьмого года или до тысяча девятьсот десятого, когда я потихоньку устроюсь в Петербурге.

И, голубчик, это не должно меня сломать.

Я отложил вилку, выпрямился в кресле и сказал себе про себя — спокойно и твёрдо, как говорят на партсобрании, когда выступление готовилось две недели:

— Сергей Михайлович. Мы с тобой не за этим сюда пришли. Жареного рябчика будем есть, потому что от него нельзя отказаться. Но помнить будем, что мы пришли сюда не за рябчиком.

Это, я думаю, был один из важнейших разговоров с самим собой за всю мою новую жизнь. Я после него доел рябчика спокойно, без укоров совести, дал Артемию убрать тарелку, попросил чая. Чай принесли с маленькими медовыми пряничками — тоже домашними, их пекла, как выяснилось, та же Феодосия Сергеевна. Пряники были плотные, как у бабушки в Куйбышеве, и пахли гвоздикой.

После обеда Артемий доложил, что внизу ждёт коляска, если ваше высокопревосходительство соблаговолит ехать к собору.

К собору. Я чуть не переспросил, к какому, но удержался — конечно, к Успенскому, на молебен, который у Гродекова, надо понимать, был расписан в графике. Я кивнул.

— Соблаговолит, голубчик.

И пошёл одеваться к выходу.

Парадного мундира я не надевал — Артемий принёс будничный, тёмно-зелёный, с ровным рядом пуговиц, со звездой Анны на шее и с орденскими планками. Он же подал фуражку, перчатки, тонкую шпагу с серебряной рукоятью, которую я опоясал, чувствуя себя при этом одновременно дураком и мальчишкой на маскараде. Шпагу мне Артемий не подал — она висела при мундире сама, на отдельной портупее, я только зафиксировал её на месте. Руки знали, как.

Коляска ждала у крыльца. Хорошая, лёгкая, на двух пружинах, с откидным верхом, заложена парой гнедых лошадей. Кучер — пожилой казак с проседевшими усами — сидел на козлах, не оборачиваясь. У подножки стоял Северцов.

— До собора, ваше высокопревосходительство?

— До собора, Сергей Андреевич. Едете со мной?

— Если позволите.

— Позволяю. Садитесь.

Он поклонился, взялся за поручень, поднялся в коляску, сел напротив меня. Кучер тронул. Лошади пошли мелкой рысью.

Хабаровск разворачивался передо мной медленно, обстоятельно, как старая карта, которую впервые расстелили на столе. Соборная площадь оказалась небольшой, но широкой, с сухой горячей пылью под колёсами, с деревянным тротуаром по краям. Мы свернули налево, на Алексеевскую улицу — и я узнал её сразу, по лопатинской памяти. По этой улице я в восьмидесятом ходил в гарнизонную столовую, она тогда называлась Карла Маркса, и стояла на ней школа номер четыре, и в школе работала жена нашего комбата. Нынче по улице тянулись в обе стороны деревянные двухэтажные дома, лавки с вывесками — «Кунст и Альберсъ», «Чурин и Ко», «Тифонтай» — и шли люди, простые и нарядные одновременно, в той странной смеси, которая бывает в дальних городах: чиновник в сюртуке шёл рядом с китайцем в синей куртке, казак в фуражке с алым околышем — рядом с барыней в шляпке с лентами. Я смотрел и думал: они все мои. В этом смысле, в каком в Сибирцево все были мои — я за них отвечал.

Северцов сидел напротив, молчал, смотрел на меня одним из тех своих внимательных серых взглядов. Я понял, что он — терпеливо ждёт, что начальник заговорит сам. Хорошее качество у адъютанта.

— Сергей Андреевич, — сказал я. — Расскажите мне город.

Он чуть удивился — но не подал виду.

— Что именно изволите?

— Что хотите. Я в последнюю неделю сам не свой, как доктор сказал, и хочу город заново увидеть. Расскажите, как вы его видите. По-человечески.

Северцов помолчал секунду. Потом начал — негромко, с лёгкой орловской «о», которая у него только что прорезалась.

— Хабаровск, ваше высокопревосходительство, город молодой, ему сорока лет нету. Ставили его солдаты тринадцатого Сибирского линейного батальона, на скале над Амуром, потому что место — лучшее на всей реке. Через нас идёт всякий ход — на Сахалин, на Уссури, по Амуру вверх и вниз. Мы — узел. Есть у нас собор, есть у нас лавки, есть у нас Реальное училище. Гимназии женской ещё нет, но третий год просим. Будет. Есть у нас Русское географическое общество и музей при нём — это вы изволили учредить три года назад, и это самое лучшее в крае собрание по этнографии и зоологии. Есть у нас казаки, есть у нас купцы, есть у нас китайцы, корейцы, японцы, маньчжуры, гольды по Амуру, гиляки по Тунгуске. И есть у нас, простите за прямоту, очень мало образованных людей. Но те, кто есть, — крепко друг друга держат. Хабаровск — город, где все друг друга знают в лицо. Это, я думаю, на ближайшие лет десять, потом будет иначе.

Он говорил спокойно, без всякого позёрства, как говорят о деле, которое любят. Я слушал и думал: вот, Сергей Михайлович, и второй союзник. Этот будет долгий, сложный, во многом твой. Но не сейчас и не быстро. Сейчас и быстро — мы с ним просто едем в коляске по Алексеевской улице, и он мне рассказывает мой город.

Коляска остановилась у Успенского собора.

Собор стоял большой, белый, пятиглавый, с золотыми крестами, с каменной оградой и с тёплой уже папертью, на которой нищие сидели рядком, как воробьи на проводе. Я вышел из коляски, поправил китель. Северцов остался — адъютанту в храм с начальником не входить, это я сообразил.

Я снял фуражку у входа, перекрестился — рука пошла сама, легла туда, куда легла, я пальцы сложил так, как складывал у деда в восьмидесятом, в Куйбышеве, когда мы с ним зашли в церковь по случаю смерти его сестры. Тело Гродекова перекрестилось чище, чем я бы перекрестился сам, но и я в этом крестном знамении участвовал — как-то совместно, не разнимая, кто кого ведёт. Перешагнул порог.

Внутри было прохладно, пахло ладаном и тёплым воском, низкое солнце через узкие окна било наискось, и в этих жёлтых лучах висели тонкие столбы пыли. Народу было немного — пожилая женщина в тёмном платке у бокового киота, две молодые — слева у иконы Богородицы, какой-то чиновник в форме государственных имуществ — у амвона. Никто не обернулся, потому что меня ещё не объявили. Хорошо.

Я постоял у входа. Потом медленно прошёл к центру, остановился перед Царскими вратами. Передо мной поднимался иконостас — высокий, многоярусный, с позолотой, потемневшей от свечного воска. На меня смотрели святые — Николай, Андрей, Михаил-архангел, Пантелеймон-целитель, ещё кто-то в воинских доспехах, лицо которого я не разобрал. Я смотрел на них, и они на меня.

Я атеист, подумал я. Я с шестидесятого года в партии, я вступил в кандидаты в пятидесятом, я сорок лет преподавал в военной академии диалектический материализм, и я в Бога не верил никогда. Не потому, что мне это запретили, а потому, что я просто не верил, и это было моё. И сейчас я стою в храме, в чужом теле, в чужой эпохе, в чужом мундире, и от меня сейчас будут ждать, чтобы я стоял и крестился, и кланялся, и подходил под благословение, и отвечал на возгласы священника. И я буду это делать. Потому что иначе нельзя — иначе разоблачение, иначе бунт, иначе дыра в маскировке. И вот тут, голубчик, у тебя самое тонкое место. Тут не выдержат ни Соломин, ни Северцов, ни Артемий, ни даже жареный рябчик. Тут выдержит только то, что у тебя самого внутри. Будь ты спокоен, Сергей Михайлович. Не лицемеришь — притворяешься. А притворяешься ты не для того, чтобы кого-то обмануть, а для того, чтобы сделать дело. Для дела можно. Не в белых перчатках, помнишь?

Я перекрестился ещё раз. Поклонился — глубоко, в пояс, как кланялись передо мной у дедовой церкви старики в Куйбышеве. Поднял голову.

В это время в храм вошли — я услышал шаги — ещё трое или четверо человек, и кто-то ахнул негромко: «Сам приехал». По собору пошёл лёгкий шорох — оборачивались, отодвигались, освобождая мне центральный проход. Я стоял, не двигаясь, и думал: ну вот и здравствуй, Хабаровск. Я твой генерал-губернатор. Твой и мой.

Откуда-то из боковой двери появился священник — пожилой, худой, в чёрной рясе, с большим серебряным крестом на груди, с седой бородой по пояс. Он шёл ко мне ровным размеренным шагом, и в руке у него был требник.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, отец…

Я запнулся, потому что имени не знал, и вот тут, мать его, общая голова мне ничем не помогла. Имя не пришло.

Священник чуть наклонил голову. Подсказал — мягко, без укора.

— Иннокентий, ваше высокопревосходительство. Я иеромонах Иннокентий, настоятель.

— Простите, отец Иннокентий. Голова сегодня — хоть выкини. Доктор говорит, переутомление.

— Бог с вами, ваше высокопревосходительство. У всех бывает. Помолимся?

— Помолимся.

И я стоял, и слушал, и крестился, и кланялся, и отвечал, когда надо было отвечать. Тело Гродекова делало это привычно, ровно, без сбоев — как ходит хорошо смазанный механизм. Я при этом был — где-то внутри, отдельно, наблюдая. Я был, скажу честно, потрясён. Не молитвой. Тем, что в этом теле сорок лет назад тоже стоял молодой офицер, который верил в это всё всерьёз — и оставил мне в наследство эти крестные знамения, эти поклоны, эти ответные «И со духом твоим». Я ничего из этого не строил сам. Я этим пользовался.

Это было — и осталось до сих пор — самое странное чувство из всего, что я тогда пережил.

Молебен длился недолго, минут двенадцать. Потом отец Иннокентий благословил меня, я приложился к кресту, поцеловал руку — и вот тут, при поцелуе, у меня впервые свело внутри по-настоящему, потому что губы у меня были мои, а рука у меня была чужая, и это рассогласование вдруг проступило ясно, как в плохо настроенном радиоприёмнике. Я выпрямился, отступил шаг. Священник посмотрел на меня внимательно, кивнул и вернулся в алтарь.

Я постоял ещё немного. Поклонился иконам. Положил пять рублей в кружку у выхода — рука сама вынула из кармана ассигнацию, я даже не успел подумать, сколько даю. Пять рублей. Это было, я понимал, прилично — не скаредно и не показно. Гродеков знал свою меру.

Вышел на крыльцо. Северцов ждал у коляски. Солнце било в глаза. Я надел фуражку.

— Куда теперь, ваше высокопревосходительство?

— Домой, Сергей Андреевич. Пора браться за бумаги.

Я сел в коляску. Кучер тронул. И, проезжая обратно по Алексеевской, я вдруг подумал — неожиданно для себя, почти весело: ну хорошо. Первый день. Соломин — мой. Грибскому — пинок. Куропаткину — письмо. Кречетов — диагностировал и отступил. Молебен — выдержан. Жареный рябчик — съеден.

День, мать его, в общем удался.

Я откинулся на спинку и закрыл глаза. Гнедые лошади шли ровной рысью, и под колёсами поскрипывал деревянный тротуар, и где-то справа, за низкими крышами, шумел Амур, на котором завтра я начну воевать за время, которого у меня было пятьдесят семь дней.

Спал я тяжело и мало.

Это, я думаю, было нормально для первой ночи в чужом теле. Странно было бы, если бы я уснул крепко и проснулся бодрым, — это бы значило, что с головой у меня вовсе беда. А голова у меня была в порядке, потому она и не давала мне спать. Я лежал в высокой кровати с балдахином — балдахин был не петербургский, скромный, просто тонкий полог от комаров, — и сквозь полог смотрел в потолок, на котором лунный свет рисовал полосы от неплотно задёрнутых штор. В голове крутилось одно: Селиванов. Начальник штаба округа, генерал-лейтенант, которого я завтра в первый раз увижу и который меня, в отличие от Соломина, знает не по бумаге, а по дню в день, по двум кампаниям, и которому я по голосу должен попасть точно. Если не попаду — у меня будет два часа до того, как он начнёт разбираться, что не так.

Под утро я всё-таки задремал — часа на два, на три. Когда Артемий постучал, было уже шесть.

— Ваше высокопревосходительство, воду подал. Чай прикажете в кабинет или в столовую?

— В кабинет, голубчик.

Я встал, сполоснул лицо холодной водой, побрился — на этот раз руки уже шли по знакомой схеме, без вчерашнего удивления. Оделся. Чай ждал на столе в кабинете, рядом — тонкая стопочка свежих газет, «Приамурские ведомости» и «Владивосток». Я сел, развернул «Приамурские ведомости». Оказалось, выходят они три раза в неделю, среда — следующий выпуск. На первой полосе — большая статья о ходе строительства Восточно-Китайской железной дороги, в углу — короткая заметка о волнениях в Чжили и о том, что германский посланник «выразил беспокойство». Я хмыкнул — заметка была сухая, нейтральная, в десять строк. В Хабаровске пока ничего не понимали.

Я отложил газету. Посмотрел в окно. Утро стояло тихое, прохладное, с тонким туманом над Амуром. На пристани уже шли работы — в этот час разгружали ночной пароход, мешки таскали по сходням. Где-то далеко, за рекой, кричал петух. Я посидел минуту, слушая — и подумал, что давно уже, лет двадцать как, не слышал петуха в городе. У нас в Подмосковье были, конечно, и петухи, на дачах за Бронницами, но в городе — нет. А здесь — пожалуйста, через реку, по утренней тишине, как в детстве у деда в Куйбышеве. Хорошо.

Я отвлёкся. Допил чай, встал. Дело было такое: у меня сегодня с утра — Селиванов, и до Селиванова мне нужно было хоть в общих чертах понимать, что у меня под рукой. То есть — войска. Сколько штыков, сколько шашек, какая артиллерия, где склады, где запасы. Без этого я к нему ехать не имел права — он за пять минут разговора поймёт, что начальник округа поплыл.

Я нашёл в углу кабинета шкаф, открыл, посмотрел. В шкафу, на нижней полке, оказалось то, что мне было нужно: «Расписание войск Приамурского военного округа», тонкая прошнурованная книжка с печатями. Я её взял, сел за стол, начал листать. Книжка, что приятно, была не петербургская — подготовленная штабом округа, явно для внутреннего пользования, с пометками на полях: где сколько штыков, сколько шашек, сколько пулемётов, сколько артиллерии, какие склады, какие запасы. Я листал и узнавал. Не помнил, потому что не знал никогда — а узнавал, потому что общая голова знала. Через полчаса я представлял себе, что у меня под рукой: 24 батальона Восточно-Сибирских стрелков, около 30 тысяч штыков, шесть казачьих полков с приданными, около 8 тысяч шашек, артиллерия — слабая, три батареи, плюс крепостная во Владивостоке. Флота, разумеется, под моим командованием не было — флот шёл по линии адмирала Алексеева, через Порт-Артур и Владивосток. Зато под моим командованием были все сухопутные силы от Шилки до Сахалина, от Камчатки до Уссури.

Это было прилично. Если этим распорядиться с умом — этого хватало на всё, что я планировал на ближайшие три месяца.

Если распорядиться с дураком — этого не хватало и на оборону Благовещенска.

Я закрыл книжку. Посмотрел на часы. Половина восьмого.

— Артемий!

— Здесь, ваше высокопревосходительство.

— Заложи коляску. Я к Селиванову.

— Слушаюсь.

Он метнулся вниз. Я допил чай, положил «Расписание» в портфель — кожаный портфель Гродекова, истёртый по углам, с двумя замочками. Накинул китель, нацепил шпагу. Посмотрел в зеркало. Старик в зеркале посмотрел на меня, чуть прищурился. Я ему подмигнул.

— Ну что, Николай Иванович. Поехали смотреть твой штаб.

Так я в первый раз сказал ему «Николай Иванович» — не как другому, а как почти что себе. Заметил это про себя сразу же, отметил. И поехал.

Штаб Приамурского военного округа стоял на Тихменевской улице, кварталом ниже моего дома, в большом двухэтажном здании из тёмно-красного кирпича, с белыми наличниками, с двумя медными вывесками по обеим сторонам парадного входа. Окна на первом этаже были забраны железными решётками — изнутри. У входа стоял часовой, нижний чин из стрелков, в зелёной гимнастёрке, с винтовкой Бердана на плече. Увидев коляску, он выпрямился, сделал «на караул» — это я понял по тому, что винтовка пошла перпендикулярно туловищу, упёрлась в плечо. Я сошёл, кивнул ему. Он стоял, как окаменевший.

В вестибюле меня встретил дежурный — молодой штабс-капитан с папкой, при виде меня вытянулся.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Андрей Николаевич изволят быть на втором этаже, в своём кабинете.

— Доложите, что я приехал.

— Так точно.

Он рванул вверх по лестнице. Я неторопливо пошёл следом — не догоняя, чтобы дать Селиванову полминуты на то, чтобы привести себя в порядок. Это, как всякий военный знает, важно: начальник никогда не должен заставать подчинённого врасплох, потому что подчинённый этого не простит.

Кабинет Селиванова оказался большим, светлым, с тремя окнами на Тихменевскую и одним — во внутренний двор. Карта Приамурского края, во всю стену, висела за столом — ярко раскрашенная, с флажками гарнизонов, со стрелками, обозначающими предполагаемые направления манёвра. Это была хорошая карта. Я её увидел и сразу понял, что Селиванов — серьёзный человек.

Сам он стоял посредине кабинета, в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Лет ему было за пятьдесят. Среднего роста, плотный, с короткой седеющей бородой, с твёрдым подбородком, с глубоко посаженными серыми глазами. Лицо у него было — лицо профессионального военного, без всякой петербургской мягкости: загорелое до бронзы, с морщинами от прищура, с резкой складкой между бровями. Он был похож на тех штабистов, которых я в семидесятые встречал в нашей академии им. Фрунзе — людей, выросших в полку, прошедших несколько кампаний, дошедших до штабной должности через ноги, а не через перо. С таким человеком надо было говорить прямо.

— Доброе утро, Андрей Николаевич.

— Доброе утро, Николай Иванович. Чему обязан?

— Я вас не предупредил, простите. Дело такое: у меня вчера было нехорошо с головой, доктор Кречетов посмотрел, говорит — переутомился. Я и сам это знаю. И вот, проснувшись поутру, я подумал: пора с вами обстоятельно поговорить, без бумаг, без докладов. Просто сесть и разобрать положение. Как старые люди разбирают.

Селиванов чуть приподнял бровь. Это был, как я понял, его способ выразить удивление.

— Извольте, ваше высокопревосходительство. Прикажете чая?

— Прикажу.

Он позвонил в колокольчик, появился вестовой — рослый унтер с подносом, как будто заранее был готов. Вестовой расставил на маленьком столике два стакана в подстаканниках, чайник, сахар, лимон, удалился. Селиванов сел напротив. Я заметил, что он не предлагает мне сесть в его кресло за столом, и одобрил — это значило, что он понимает, что сейчас разговор не служебный, а человеческий, и что субординация в этом разговоре пока на втором месте.

— Андрей Николаевич, — начал я. — У меня к вам один прямой вопрос. Положение в Чжили — вы его знаете не хуже моего. Я об этом думал последние недели и думаю всё больше. И мне хочется услышать от вас — без бумаг, как военный от военного — что у нас в округе через две недели, если в Чжили рванёт по-настоящему?

Селиванов на меня посмотрел. Посмотрел, я бы сказал, не то чтобы недоверчиво, а оценивающе. Так смотрит врач на пациента, от которого только что услышал жалобу, не очень совпадающую с тем, что он у этого пациента знает по анамнезу.

— Простите, ваше высокопревосходительство. Хочу понять вас правильно. Вы сейчас спрашиваете меня как — для предполагаемого донесения военному министру или для нашего внутреннего разговора?

— Для нашего внутреннего разговора.

— И что вы намерены с моим ответом делать?

— Слушать его, Андрей Николаевич. И думать. Не более того. Пока — не более.

Он помолчал. Отпил чая. Подержал стакан в руке. Я ждал — не торопил, не подсказывал. Это был тот момент, когда Селиванов имел полное право — и более того, обязан был, как штабист, — потребовать у меня разъяснений. И я не имел права на него обижаться.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Простите за прямоту. Это на вас не похоже.

— Объясните.

— Я при вас служу два года. В прошлом году у нас в августе было, насколько я помню, тоже волнение по поводу Чжили — государь император тогда тоже изволил беспокоиться, ходили слухи о готовящемся выступлении тайных обществ. Вы тогда изволили изречь — я хорошо помню, мы стояли вот у этого окна, — «Андрей Николаевич, не будем спешить. Петербург беспокоится один раз в полгода, и на нас, генерал-губернаторах, лежит обязанность не идти поперёд телеграфа. Если будет настоящее распоряжение — начнём; до распоряжения — бережём силы и казну». Я тогда с вами не согласился, но подчинился. Сейчас, простите, вы садитесь со мной разговаривать ровно об обратном. Я прошу разъяснить.

Я смотрел на него. Селиванов смотрел на меня.

Это, голубчик, был тот самый момент, к которому я готовил себя со вчерашнего вечера. И я к нему был готов.

— Андрей Николаевич, — сказал я ровно. — Я объясню. Я в августе прошлого года был, по совести говоря, прав. Тогда тревога шла из Петербурга, и она была в большой степени дворцовая — её ходом мы с вами управлять не могли, нашим действием в крае угасить её мы тоже не могли, и любое наше резкое движение тогда было бы воспринято как поддакивание мнению, которое через неделю переменилось бы. И оно, как мы помним, действительно переменилось. Я тогда поступил правильно. Я и сейчас не отказываюсь.

Селиванов слушал, чуть наклонив голову.

— А отчего же сейчас иначе, ваше высокопревосходительство?

— А сейчас иначе. Сейчас, Андрей Николаевич, тревога идёт не из Петербурга, а из Пекина и Тяньцзиня. Вы читали последние донесения наших консулов в Гирине и Цицикаре? Я читал. По их сведениям, общество «И-хэ-туань» расширяет район действий, переходит из южных уездов Чжили в северные, к самой границе Маньчжурии. Это раз. Два — у меня в крае под охраной русской армии находятся работы Общества Восточно-Китайской железной дороги. Если дело обернётся скверно, ответственность за охрану ляжет на меня, и спрашивать будут с меня, а не с Петербурга. Три — у меня по ночам стоит перед глазами одно. Карта округа и сроки. Если в Чжили рванёт, то по моим соображениям у нас от первого выстрела до того момента, когда нашей помощи будут ждать в Маньчжурии, будет недель восемь. От первого выстрела до того момента, когда нашему берегу под Благовещенском станет действительно горячо, — недель шесть, может быть, пять. Восемь недель — это срок, за который округ из теперешнего состояния можно привести в готовность. Шесть недель — уже едва. Меньше — нельзя.

Я отпил чая, подержал паузу.

— Я не зову вас, Андрей Николаевич, начинать что-либо немедленно. Я зову вас — со мной вместе — думать. Чтобы у нас в столе лежало то, чего сейчас нет: ясное представление, что мы делаем в случае осложнения. Бумага. Расчёт. Расписание. Чтобы в тот день, когда из Петербурга придёт «приступайте», мы с вами не садились первый раз думать, как нам перебросить батальон из Никольск-Уссурийского в Айгунь, — а доставали готовый план. Это, формально, бумажная работа. Это, формально, разрешения не требует. И это, по факту, и есть то самое, чего у нас сейчас нет и что мы можем сделать прямо сейчас. Согласны?

Он смотрел на меня молча. Я выдержал его взгляд. Серые его глаза были спокойные, но уже — другие, чем минуту назад. В них появилось что-то, чего раньше не было: внимание. Не недоверие, не оценка — внимание.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он наконец. — Простите, что я допрашивал вас, как поручика на экзамене.

— Не за что, Андрей Николаевич. Вы делали свою работу. Если бы вы не спросили — я бы вам не доверял.

Он чуть улыбнулся — углами рта, скупо. Помолчал. Потом встал, обошёл стол, открыл нижний ящик, достал оттуда толстую папку в коленкоровом переплёте. Положил передо мной.

— Тогда, ваше высокопревосходительство, чтобы не терять времени. Это — план мобилизации округа на случай осложнения в Маньчжурии. Я его составил в начале прошлого года, по собственной инициативе, после того как вы, простите, отвергли подобную идею в августе. С тех пор подправлял. Самые свежие пометки — этой весны. План не утверждён, никем не подписан, ходу не получил. Если он вам нужен — я его вам докладываю. Если не нужен — пожалуйста, верните мне в ящик, и забудем.

Я открыл папку.

Это был очень хороший план.

Я прочёл первые пять страниц быстро, подряд, и понял, что Селиванов писал его не для меня, а для себя. Не подсовывал начальству, чтобы отметиться, — а думал систематически, годами, шёл от первой посылки к последней, проверял сам себя, добавлял, исправлял. План был на сто страниц с лишним, с приложениями: расписания войск по гарнизонам, оценки запасов, расчёты железнодорожных перевозок, графики выдвижения, варианты действий — оборонительный, активный оборонительный, наступательный с переходом в Маньчжурию. Я листал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Селиванов. Спасибо тебе. Ты мне сэкономил две недели работы.

И, что важнее, — он только что сделал шаг ко мне. Он мне его доверил.

— Андрей Николаевич. Это превосходно.

Селиванов стоял у окна, не оборачиваясь.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

— Я этот план возьму с собой и буду читать. Не торопясь. Завтра — поговорим о нём подробнее. Если вы не против, я возьму два-три дня на чтение, потом приедем к нему с вашими и моими поправками. Согласны?

— Согласен, ваше высокопревосходительство.

— И ещё одно. Я по утрам последнее время не в форме. Кречетов настаивает на покое. Я к вам с одной просьбой, Андрей Николаевич. Если вы заметите, что я в чём-то очевидном для вас человеке или деле тяну паузу, — подсказывайте без всякого стеснения. Я буду благодарен.

Он на меня посмотрел внимательно. Потом наклонил голову.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо.

Я встал. Он встал. Мы пошли к двери. У двери я остановился.

— Андрей Николаевич. И ещё. Давайте на ближайшие недели заведём такой порядок: я к вам приезжаю через день, утром, часа на два. Без повода. Будем разбирать положение, читать донесения, говорить. Если вам это неудобно — скажите.

— Удобно, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — до завтра.

Я вышел. Спустился по лестнице. Вестибюль, дежурный у тумбочки — снова «на караул». Часовой на крыльце — тоже. Коляска у крыльца, кучер с вожжами, лошади мотают головами от мух. Я сел.

— Домой, голубчик.

И, проезжая обратно по Тихменевской на Соборную, я думал одно. Я думал: вот теперь — пошло. Селиванова мы, кажется, взяли — не с одного захода, как Соломина, а с двух, со встречным допросом, по-серьёзному. Это, может быть, и лучше. Это даёт прочнее. У него план. У меня — голова. С такой связкой можно работать.

И ещё я думал: торопиться нельзя. У меня в голове сидит та реальная история, которую я знаю по книжке. Но реальная история — она шла без моего вмешательства. С моим вмешательством — она пойдёт иначе, и любой мой неосторожный шаг прямо сейчас вылетит в какой-нибудь донос или в чей-нибудь разговор за обедом. Куропаткину я письмо ещё напишу, но не сегодня и не завтра. Сначала прочту план Селиванова, потом подумаю, что у меня болит больше всего, потом напишу. По уставу. По уставу, голубчик. В этом и состоит работа командующего: не суетиться.

Это, мать его, было нормальное начало. Командир батальона на марше, командующий округом в кабинете — между ними разница только в масштабе. По сути дела, я делал то же самое, что делал в семидесятые в Сибирцево: смотрел на войска, смотрел на местность, смотрел на запас времени и думал, что и в каком порядке успеть. Это была моя работа. Это была работа, которой меня учили сорок лет.

Я вернулся к себе во втором часу. Артемий, как обычно, доложил, что обед накрыт и что в приёмной ждёт двое — Северцов с почтой и Аркадий Васильевич с вечерним отзывом. Я попросил перенести Северцова на после обеда, а Соломина — впустить.

Соломин вошёл с папкой, положил её передо мной.

— Аркадий Васильевич, всё ли сделано по утренним делам?

— Всё, ваше высокопревосходительство. По Никольск-Уссурийскому пошёл следователь — коллежский асессор Михайлов, проверенный. Ему подписали командировочные на десять дней. По проекту Министерства финансов — отзыв вот, — он открыл папку, — короткий и пожёстче, как вы изволили распорядиться. На две страницы. Извольте просмотреть.

Я просмотрел. Отзыв был хорош. Я подписал.

— По Петрову?

— По Петрову, ваше высокопревосходительство, я подумал и хотел бы у вас уточнить. Перевод немедленным распоряжением, в видах надобности службы, без согласования с генерал-губернатором Амурской области — это, простите, шаг резкий. Грибский, я думаю, обидится. Я бы рекомендовал всё-таки запросить его согласие в обыкновенном порядке, и, если он откажет, тогда уже принимать решение. У нас впереди — кампания, какой никто из нас в крае не помнит, и портить отношения с военным губернатором сейчас, до её начала, я бы не советовал.

Я посмотрел на него. Соломин смотрел на меня — спокойно, через пенсне, без всякого упрёка, как старый канцелярист, который добросовестно выполняет свою функцию: предостерегать начальника от ошибок, которые он впопыхах не заметил.

И вот тут я поймал себя на том, что вчера, после двух часов в этом кабинете, я был готов прямо рубить — а Соломин с его тридцатилетним стажем видел дальше меня. Он был прав. Грибского сейчас задирать рано. Резня в Благовещенске — через два месяца, и до неё мы с ним должны быть, по крайней мере, в работающих отношениях, чтобы его остановить. Не в заигрывающих. Но и не в ссорящихся.

— Аркадий Васильевич. Спасибо за совет. Делаем, как вы говорите. Запрашиваем Грибского в обыкновенном порядке. Если откажет — будем смотреть. Письмо моё — пока не отправляем.

— Слушаюсь.

— Идите, голубчик.

Он вышел. Я постоял у окна, посмотрел на Амур.

И поймал себя на одной мысли, которую не сразу осознал. Мысль была такая: я только что — за две минуты — отыграл назад вчерашнее своё распоряжение. И отыграл его правильно. Потому что вчера я был в первый день, в шоке, и хотел всё сделать сразу, и Грибский казался мне прежде всего тем, кто через два месяца утопит китайцев. А он не только тот, кто через два месяца утопит китайцев. Он ещё, пока он этого не сделал, — военный губернатор Амурской области, который мне в ближайшие шесть недель будет нужен живым, действующим и по возможности не обиженным. Если я сейчас его обижу — я через шесть недель буду иметь не одну проблему, а две. Незачем.

По уставу, голубчик. Без резких движений.

После обеда Северцов принёс почту — вечернюю. Из Иркутска уведомление о получении моих писем за апрель. Из Хабаровского полицейского управления — отчётность. И — телеграмма из Владивостока, от Чичагова: рутинный недельный доклад, ничего особенного. Я просмотрел и отложил всё до завтра. Никаких срочностей. Никакого пожара.

Я посидел минуту в кресле, глядя в одну точку. Потом достал из верхнего ящика тетрадь — ту самую, в которой ещё ничего не было, кроме первого, утреннего списка. Открыл. Подумал. Написал — крупно, на новой странице:

«День второй. Селиванов — со мной, через пробу. План у него есть, я его читаю. Соломин удержал от поспешного шага с Грибским — слушать его и впредь. Никаких писем в Петербург пока. Никаких резких движений. Учиться сидеть».

Поставил точку. Закрыл тетрадь. Сунул её обратно в ящик, на самое дно, под старые папки.

И вдруг подумал — глядя на лампу, на стол, на льва, который смотрел на меня уже с одобрением: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поехали.

И сам не понял, что назвал себя обоими именами сразу. И подумал об этом — но уже по дороге в столовую, где Артемий, как всегда, накрывал ужин.

Следующие три дня прошли тихо.

Это было, я думаю, лучшее, что могло со мной случиться в моей новой жизни в первую её неделю. Я к третьему дню начал помаленьку дышать — в том смысле, в каком дышит человек, которому удалили из груди гвоздь, и грудь болит, но вдох получается полный. Я уже не выпрыгивал из кресла на каждый стук в дверь. Я уже знал, в какую сторону коридор ведёт в столовую, а в какую — в кабинет правителя канцелярии. Я уже отличал на голос Артемия, Соломина и Северцова — и даже знал, кто из них как стучит. Артемий — два коротких, как телеграфный сигнал. Соломин — один длинный, неторопливый, через паузу — второй. Северцов — три ровных, чётких, по-офицерски. Это, на третий день, было уже хорошо.

В понедельник, четвёртого мая, я взялся за план Селиванова. Сел в кабинете с утра, велел Артемию никого не пускать, разложил папку на столе и начал читать. По-настоящему — медленно, с карандашом, с блокнотом для выписок. К обеду осилил первую треть. После обеда — ещё четверть. К вечеру у меня в блокноте было страниц шестнадцать пометок — где я с Селивановым согласен полностью, где у меня поправки по существу, где у меня вопросы, на которые я хотел бы услышать его ответ. Это была хорошая работа. Я давно так не работал — с настоящим, толковым штабным документом, в котором каждая строчка имела смысл. У нас в восьмидесятые такой работой занимались штабы армий, и то — не все. У Селиванова в одном лице было не хуже.

Один раз за день ко мне зашёл Соломин — с обыкновенным дневным отчётом, без важных дел, по мелочи. Я его задержал на пять минут.

— Аркадий Васильевич. Я от вас хочу одну услугу. Не служебную, частную.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— У меня от чтения голова отказывает. Я хочу для разнообразия съездить — посмотреть город. Не служебно, не на коляске с шашкой при бедре. Тихо. Например — в музей. В библиотеку. Расскажите, что у нас в крае нынче делается по этим заведениям.

Соломин чуть приподнял брови. Это, как я уже понял, у него был знак удивления — лица он при этом не менял.

— У нас, ваше высокопревосходительство, — он подумал, — у нас по этой части дела обыкновенные. Музей Приамурского отдела Русского географического общества — открыт по обыкновению со среды по воскресенье, с десяти до четырёх. Библиотека — пять дней в неделю. Сегодня — среда, и музей, и библиотека работают. По понедельникам у Приамурского отдела РГО — заседания, нынче в восемь вечера, в собственном здании, по поводу доклада господина Глуздовского о минералогических находках в Хинганском хребте. Вы его, ваше высокопревосходительство, обыкновенно посещаете.

Глуздовский. Надо было запомнить.

— А кто там у нас сейчас в музее главный?

— Главный — господин Гребницкий, заведующий. Учёный секретарь — господин Бачурин. Председатель отдела — вы, ваше высокопревосходительство. Товарищ председателя — генерал-лейтенант Гриф, в отставке. Делами заведует ежедневно господин Бачурин, очень знающий в этнографии края, особенно по гольдам и нанайцам. С вами он обыкновенно говорит запросто, без всякого «вашевысокопревосходительства», как с любителем дела.

Я кивнул. Записал в голове.

— Тогда я к ним нынче после обеда — заеду. Без объявления. Просто пройду по залам. И, может быть, в библиотеку загляну.

— Прикажете предупредить?

— Не надо. Мне хочется без церемоний. Если меня там встретят — встретят, если нет — нет.

— Слушаюсь.

Он поклонился, вышел. Я посидел минуту, посмотрел в окно. На Амуре дул лёгкий северный ветер, рябь шла мелкими полосками. По набережной шёл мужик с длинной удочкой через плечо, в обнимку с собакой неопределённой масти. Я смотрел на них и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот тебе и работа на сегодня. Поезжай в музей, посмотри, что у тебя в крае с наукой. Ты же сам — этнография твоя епархия, ты же сам — востоковед-любитель в этом теле. Носи маску. Носи её спокойно, неторопливо, с интересом. Ты любитель этнографии. Учись быть им. По уставу.

К двум часам я был готов. Артемий заложил коляску, я взял с собой Северцова — без него, я уже понял, по городу ездить не положено, хотя бы для виду. Поехали.

Музей Приамурского отдела Русского географического общества стоял на Гимназической улице, в небольшом одноэтажном деревянном доме с белой колоннадой по фасаду — простенькой, на четыре столбика. Над входом — вывеска с ятями и твёрдыми знаками: «Хабаровскій музеумъ Приамурскаго отдѣла Императорскаго Русскаго географическаго общества». Стоял этот дом скромно, без всякой парадности, и видно было, что в него вкладывались с любовью, но без денег. Краска на колоннах слегка облупилась, доски крылечка были потёртые, перила — отполированные руками за десятилетия посетителей.

Я сошёл с коляски, кивнул Северцову — со мной, голубчик, в этот раз. Тут не молебен. Северцов вышел следом.

Дверь нам открыл сторож — старичок в форменной куртке без знаков различия, с седыми бакенбардами. Увидел меня, выпрямился, как умел, прижал ладонь к груди.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, голубчик. Я просто посмотреть. Никого не беспокой.

— Слушаюсь. Господин Бачурин у себя в кабинете.

— Не зови. Я сам пройду, если потребуется.

— Слушаюсь.

Я вошёл. В вестибюле пахло сухим деревом, старой бумагой и чем-то ещё, неуловимым — может быть, мехом, выделанной шкурой. Прохладно, тихо. Под потолком — низкая жёлтая лампа, на стенах — две карты: одна Маньчжурии, другая, побольше, всего Дальнего Востока, с границами, нарисованными от руки тонким карандашом. У меня сразу что-то внутри потянулось к этим картам — я их разглядывал минут пять, и чувствовал, как внутри ходит общая голова: Гродеков любил карты. Гродеков их разглядывал так же, как я сейчас.

В первом зале — этнография. Витрины, стоящие двумя рядами, с одеждой, орудиями, бытовыми предметами народов края. Гольдская парка из рыбьей кожи — серебристо-серая, узорная, с тонкими прорезями. Нанайская маленькая лодка-долблёнка, оригинальная, без модели — просто настоящая лодка, длиной в полтора аршина, видимо, детская. Удегейский лук со стрелами с костяными наконечниками. Гиляцкие санки, сплетённые из ремней. Я ходил между витрин медленно, наклонялся к каждой, читал подписи. Подписи были аккуратные, на белых картонных табличках, чёрной тушью, грамотные. Видно, кто-то любил это дело. Скорее всего — Бачурин.

Северцов шёл за мной молча, не подходя близко. Дал мне возможность смотреть одному.

Во втором зале — зоология. Чучела. Тигр амурский — крупный, с пыльной шерстью, в углу, в стеклянной витрине. Я остановился перед ним. Тигр стоял с приподнятой передней лапой, как будто шёл, и смотрел стеклянными глазами куда-то поверх меня. У меня в семидесятые в Сибирцево, в гарнизонной школе, был такой же — пожиже, но тоже амурский, подаренный охотничьим обществом. Дети любили его трогать через стекло, и стекло было затёртое до пятен. У этого стекло было чистое.

— Ну вот, — сказал я тихо, обращаясь к тигру. — И ты, и я — оба не на месте.

Тигр меня не оспорил.

Я двинулся дальше. Олени — изюбрь и косуля, в одной витрине, рядом. Соболь, белка-летяга, харза с гладкой хитрой мордочкой. Над витриной — большая фотография чёрно-белая, в рамке: группа охотников с собакой, на снегу, кто-то в полушубке, кто-то в форменной шинели, и среди них — сам Гродеков. Лет ему на снимке было моложе, года на три, не больше. Стоит чуть в стороне от центра, опирается на ружьё, смотрит прямо в объектив. Лицо у него серьёзное, без улыбки, глаза — те самые, мои сегодняшние, серо-голубые, внимательные.

Я постоял у фотографии минуту. Гродеков на меня смотрел. Я на Гродекова. По крайней мере, мы друг друга узнали.

— Сергей Андреевич, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Когда это снимали?

— Зимой девяносто восьмого, ваше высокопревосходительство. Охота под Иннокентьевской, я там был с вами. На правом крае — это господин Бачурин, рядом с ним господин Глуздовский, остальные — ваши гости из Никольск-Уссурийского и Владивостока.

Я кивнул. Запомнил. Медленно пошёл дальше.

В третьем зале — геология. Тут я задержался ненадолго, потому что в геологии понимал хуже всего — даже общая голова, видно, на этом теряла обороты. Я просто посмотрел витрины с минералами — лежали красивые камни, подписанные местами и датами находок. У нас на ВДНХ, я помнил, был такой же зал, в павильоне геологии, в шестидесятые. Папа однажды меня туда водил, я был лет пятнадцати. Папа умел объяснять, я не очень умел слушать. Жалко.

В четвёртом зале — карты, чертежи, старинные книги под стеклом. Тут я остановился по-настоящему. На одной из витрин лежала книга в старом коричневом переплёте, открытая в середине, с двумя страницами текста. Подпись под витриной: «Н. И. Гродековъ. Война въ Туркменіи. Походъ Скобелева въ 1880—1881 гг. С.-Петербургъ, 1883». Я наклонился. Смотрел на разворот. На левой странице — описание расположения войск перед штурмом Геок-Тепе. На правой — карта той же местности, с обозначениями батарей и подходов. Текст шёл по-русски с французскими подписями к карте.

Это была моя книга.

То есть — не моя, конечно, а Гродекова. Но — моя. Я её, оказывается, писал. Я её, оказывается, помнил. У меня в голове, как только я наклонился над текстом, отчётливо зашевелились куски — фразы, обороты, целые абзацы. «Войска двинулись на разсвѣтѣ въ четырёхъ колоннахъ, имѣя въ авангардѣ казачью сотню есаула Назарова». Я узнавал — не как читатель чужого, а как автор своего. Я мог бы продолжить с любой строки. Я мог бы поправить, если бы сейчас понадобилось.

Тут у меня впервые за все эти дни внутри что-то по-настоящему сошлось. Я стоял и думал: вот ты и Гродеков, голубчик. Ты на нём не маска. Ты в нём — внутри. Ты его книгу помнишь, ты его карту помнишь, ты его людей помнишь — Назарова, Куропаткина в свите Скобелева, бухарского эмира, переводчика Наврузалея. Это всё в тебе живёт. Не как у читателя, а как у автора.

Я отступил от витрины на шаг. Потёр глаза. Книга осталась лежать, открытая. Ять на странице был длинный, тонкий, как шипучий шёлк. Я подумал: Господи. Я в этом мире пятый день. И я уже не знаю точно, где кончаюсь я и начинается он.

— Ваше высокопревосходительство.

Я обернулся. Сзади, в проходе между залами, стоял невысокий человек средних лет, в сером сюртуке, с коротко стриженной бородой и быстрыми тёмными глазами. Лицо у него было живое, неравномерно загорелое — лоб светлый, щёки красные, как у людей, много бывающих на воздухе. В руках он держал тёмно-зелёную полевую сумку.

— Здравствуйте, — сказал я, и тут же понял, что это и есть Бачурин. Голова мне его выдала, как она вчера выдала Артемия и Северцова — без всякого усилия. Бачурин Иван Никитич, учёный секретарь Приамурского отдела РГО, гольдский этнограф. Он со мной запросто, без чинов. Хорошо. С ним легче, чем с Селивановым.

— Сторож сказал, вы у нас. Я как раз вернулся с лекции в реальном училище. Если не помешаю — присоединюсь?

— Конечно, Иван Никитич. Я как раз стоял над «Войной в Туркмении» и думал — давно не перечитывал. И жалел.

Бачурин улыбнулся — быстрой, искренней улыбкой, открыв ровные мелкие зубы.

— Ну, так это я и положил её сюда — три недели как. Витрины переставлял. Ваша книга у нас — главный экспонат по военной истории края, что бы там ни говорил Глуздовский про свои уральские камни.

— Глуздовский, кстати, как — я слышал, у него вечером доклад?

— Доклад. По Хингану. Мы его все ждём — он там два месяца сидел весной, привёз образцы и зарисовки. Я на нём непременно буду. Вы изволите?

— Изволю. Я после обеда смотрю — у вас тут хорошая подборка пошла. Бачурин, скажите мне честно — у нас в нанайском зале гольдская парка та самая, которую я в прошлом году у Дёмина выкупил, или новая?

Я спросил наугад, прямо положившись на общую голову, и общая голова тут же ответила: парку покупали в декабре, у владивостокского купца, фамилия не Дёмин, а Демьянов. Я только что себя поправил молча.

— Демьянов, — тут же сказал Бачурин, ничего не подозревая. — Ну да, та самая. С серебряной отделкой. Теперь в первой витрине, я её перенёс. Вы её в декабре выкупили.

— Демьянов, конечно, — кивнул я с такой уверенностью, как будто сам себя перебил случайной оговоркой.

Хорошо, что общая голова это поправляла на ходу. Иначе у меня были бы проблемы.

Мы с Бачуриным пошли по залам ещё раз, теперь уже не одни. Бачурин рассказывал — медленно, со знанием дела, без всякой подобострастной мины. Его манера со мной была дружеская, чуть рассеянная, как у человека, который двадцать лет занимается одним делом и привык, что собеседник тоже им занимается. Он показывал мне экспонаты как старому товарищу: вот этот лук — помните, привезли из устья Тунгузки, вы тогда ещё спросили, откуда наконечники, а они оказались из лосиной кости; вот этот туесок — мне его подарил гольдский шаман в Малмыжской заимке, когда я у них зимовал в девяносто шестом. Я кивал, поддакивал, иногда добавлял своё — рассчитывал, что общая голова выдаст вовремя. Один раз она чуть запоздала, я повис на полуфразе, Бачурин этого не заметил, потому что увлёкся собственным рассказом.

Через час я уже понимал две вещи. Во-первых, Бачурин — человек хороший, искренний, по-настоящему влюблённый в свой край и его людей, без всякой национальной спеси. Это редкость. Во-вторых, Гродеков с ним был дружен — настоящий, не светский. Между ними была общая страсть, и это сближает крепче, чем должность. Это можно сохранить. Это нужно сохранить.

Когда я уходил, Бачурин проводил меня до крыльца.

— Ваше высокопревосходительство. Я слышал, у вас нынче с головой. Кречетов мне говорил.

— Ну, говорил.

— Я просто сказать — если хотите, мы с вами на следующей неделе вытащим вас на день в Малышево. Это моя любимая нанайская деревня, в трёх часах ходу пароходом. Я туда регулярно езжу. Там очень тихо. Старики у меня знакомые. Мы там походим, поговорим, поедим у Хохо. Вы по этому делу всегда поправлялись.

— Малышево?

Я переспросил наугад. Голова мне Малышево не выдала сразу — пришло через полсекунды, и я этим воспользовался, чтобы вид сделать заинтересованный.

— Малышево, ваше высокопревосходительство. Вы в восьмой раз туда поедете, если поедете. Хохо — старший рода Бельды.

— Хохо. Конечно. С удовольствием, Иван Никитич. Когда соберётесь — телеграфируйте мне за день, я освобожу.

— Слушаюсь.

Слушаюсь у него вышло шуткой — он его сказал нарочито по-военному, и сам хохотнул. Я хохотнул в ответ. Мы расстались на крыльце.

Я сел в коляску. Северцов сел напротив. Я вдруг сообразил, что Северцов всё это время был рядом, слушал, наблюдал, и при нём я говорил с Бачуриным как старый знакомый. Это, видимо, и было нормальным состоянием Гродекова в музее, иначе бы Северцов уже что-то заметил. Он не заметил.

— На сегодня всё, ваше высокопревосходительство?

— Всё. Домой. Вечером я еду на Глуздовского.

— Слушаюсь.

Гнедые тронули. Хабаровск во второй половине дня уже жил — на улицах было больше людей, чем утром, лавки открыты, в воздухе пахло пыльной жарой и далёким кострищем. Я смотрел в окно коляски и чувствовал, что у меня на сегодня внутри, наконец, хорошо. Не от чая, не от рябчика, не от удачного разговора с Бачуриным — а от того, что я нашёл в этом теле первую настоящую опору. Гродеков-востоковед, Гродеков-любитель этнографии, Гродеков — соавтор книги о Туркменской войне, Гродеков — председатель РГО на Дальнем Востоке. Это был тот пласт его биографии, который я мог нести без всякого надрыва. Я в эту его страсть не лез — но я её, оказывается, в себе чувствовал. Книга на витрине меня в этом убедила.

Если у меня есть ниша, в которой я не лгу, — у меня есть откуда дышать.

Это, голубчик, было важное открытие.

Доклад Глуздовского был хорош.

Я приехал к восьми, в собственное здание Приамурского отдела РГО — это был такой же скромный одноэтажный домик на Тихменевской улице, в трёх кварталах от штаба. В небольшом зале человек на двадцать сидели местные интеллигенты — учителя, чиновники, два-три офицера, один священник из старообрядческой семьи (он был крещён, но дед у него — старообрядец, так мне коротко шепнул Северцов), пожилая женщина в тёмном платье, представительница женской прогимназии. Я сел в первом ряду, с Бачуриным справа и каким-то незнакомым мне господином в очках слева. Господин оказался ссыльным из Малороссии, преподавателем реального училища, фамилия — Кащенко, по политической части прошлого десятилетия, привезён в Хабаровск четыре года назад. Я ему кивнул. Он мне ответил коротким, сдержанным поклоном.

Глуздовский — высокий, сухой, с чёрной бородой — два часа рассказывал о своей экспедиции в Хинганский хребет. Образцы он развесил по доске, схему хребта нарисовал мелом во всю стену. Говорил живо, с жестами, иногда с шутками — над своими собственными промахами в горах, как у него сорвалась в ущелье ослица с поклажей и как он три дня потом её ловил. Я слушал и думал: вот, голубчик, это и есть Россия. Это и есть твоя Россия. Тут люди, которые в Хинганских горах две недели тащатся пешком ради того, чтобы привезти из них пару ящиков камней, — потому что про эти горы у нас в Петербурге никто ничего не знает. Тут учитель ссыльный сидит в первом ряду, потому что ему интересно, кто куда сорвался с поклажей. Тут, в этой комнате, среди двадцати человек — страны больше, чем во всём Зимнем. И ты — председатель этого собрания, голубчик, и в твоём кресле — которое тебе сегодня постелено в первом ряду, на красной подушечке, — ты вот этот вот мир обязан беречь.

Я не выдержал. Когда после доклада объявили перерыв и пригласили перейти к самовару, я остался сидеть в кресле минуту лишнюю. Бачурин это заметил, ничего не сказал, просто пошёл к самовару раньше. Дал мне минуту — один.

Я сидел и думал: вот, Сергей Михайлович. Вот за что мы тут будем работать. Не за безобразовцев, не за безобразовцев против Витте, не за Куропаткина против Куропаткина. За вот этих самых двадцати человек в комнате на двадцать стульев, с самоваром в углу и с мелом на доске. За учительницу из прогимназии. За Глуздовского с его ослицей в Хингане. За Бачурина с его Хохо в Малышеве. За Кащенко, который досидит свою ссылку и вернётся к семье в Полтаву, потому что я его, голубчик, не дам в обиду никому. Вот за это.

Я поднялся и пошёл к самовару.

Вечер закончился поздно, в двенадцатом часу, — я с тремя оставшимися членами общества, включая Глуздовского и Бачурина, обсудил дальнейшие планы экспедиций на лето. Обещал поддержать материально из сумм генерал-губернаторской канцелярии — двести рублей. Это, по их лицам, было больше, чем они ожидали. Глуздовский даже привстал, чтобы пожать мне руку.

— Ваше высокопревосходительство… это…

— Иннокентий Павлович, голубчик, — я уже знал имя-отчество, общая голова работала исправно, — это ваш край и ваше дело. Это, в конце концов, и моё. Считайте, что мы с вами в нём участвуем по равным долям — вы ногами, я кошельком.

Все засмеялись. Глуздовский снова сел.

Я возвращался домой поздно, в своей коляске, с фонарями по бокам. В Хабаровске уже стояла настоящая ночь — без петухов, без работ на пристани, только редкие огни в окнах и собачий лай где-то в переулке. Северцов сидел напротив, молчал. Я тоже молчал. Мне думалось.

Думалось о следующем. У меня в обыкновенный рабочий день, оказывается, может быть простое человеческое удовольствие. Не служебное, не победное, не чай со Соломиным под обещание лояльности — а просто человеческое, как у всякого мужика после хорошей работы и после хорошего разговора. Я об этом удовольствии забыл за последние пять лет в Подмосковье. Я думал, что меня этого лишили навсегда, вместе с погонами и с Татьяной Ивановной. А вот — пожалуйста, в чужом теле, в чужой эпохе, в чужом мундире — это удовольствие ко мне снова пришло. Через ослицу в Хинганском хребте. Через Бачурина с его Хохо. Через витрину, в которой лежала моя — не моя — книга.

Я поднялся к себе, разделся, лёг. Артемий принёс свечу, поставил у кровати.

— Артемий.

— Да, ваше высокопревосходительство.

— Скажи Феодосии Сергеевне завтра — обед попроще. Гречневая каша с грибами, если есть. И солёные огурцы.

Артемий чуть удивился — я по голосу почувствовал, — но ответил по-уставному:

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — голубчик — я хотел тебя ещё спросить. Куда у нас в Хабаровске купеческая баня? Если в среду я захочу париться — где это?

Тут Артемий опять удивился, но опять не показал виду.

— В среду — у Богомолова на Выборгской. Лучшая в городе. Вы в неё в прошлом году ходили дважды. Прикажете заказать?

— Закажи. На завтра, на вечер. Час до закрытия мне одному, без посторонних. Я приду с Селивановым, может быть.

— Слушаюсь.

— Спокойной ночи, голубчик.

— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Он поклонился, вышел, унеся свечу. Я остался в темноте.

И, лёжа в темноте, в чужой высокой кровати с пологом от комаров, я подумал — последнее за этот день: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Кашу будем есть. Париться будем. Книжку про Туркмению, может быть, и перечитаем.

И заснул крепко — впервые за пять ночей.

Утро среды началось с дождя — мелкого, серого, монотонного, какой бывает на Дальнем Востоке в начале мая, перед настоящим теплом. Амур за окном стоял свинцовый, без блеска, пристань была пустая, на дальней стороне реки сопки тонули в низких облаках. Я проснулся и долго лежал, прислушиваясь — дождь шёл по железной крыше тонкой шепчущей дробью, ровно, не усиливаясь и не утихая. Хорошо.

В этот день — третий, считая от понедельника, — я закончил план Селиванова. Дочитал последние страницы, подбил итог, переписал блокнот набело: тридцать две поправки разной важности, из них четыре существенных, остальные — мелкие. Я был доволен. Это был хороший план, и с моими поправками он становился ещё лучше. С таким планом можно было встречать конец июня без паники.

После обеда я съездил к Селиванову. Положил перед ним блокнот.

— Андрей Николаевич. Я закончил. Поправки тут.

Он взял блокнот, открыл. Полистал. Кивнул.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство. Если позволите, я возьму два дня — посмотреть, понять. Потом сядем вместе.

— Берите, Андрей Николаевич. Время есть.

Это была короткая встреча, минут на двадцать. Я уехал от него, заехал в канцелярию, подписал у Соломина три бумаги — две незначительные, одну посерьёзнее, по поводу пенсии вдове умершего штабс-капитана 4-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Подписал. Вернулся домой к четырём.

И тут, в моём кабинете, на столе, в чистой жёлтой папке с синим шнурком, лежал петербургский пакет.

— От военного министра, — сказал Северцов, заметив мой взгляд. — Прибыл с курьером сегодняшнего дня, через Сибирский военный округ.

Я посмотрел на пакет. Пакет смотрел на меня. Сургучная печать была цела.

— Спасибо, Сергей Андреевич. Идите.

Северцов поклонился, вышел. Я остался один.

Сел в кресло. Минуту смотрел на пакет, не торопясь. Подумал: вот тебе и неделя. Я не писал — а Куропаткин мне всё равно написал. Это означает, что в Петербурге уже сами начали шевелиться, что моя осторожность с письмом оказалась правильной, что мне сейчас, может быть, уже не нужно ничего просить — мне нужно только принять то, что мне предлагают.

Я взял со стола серебряный нож-дельфинчик, аккуратно вскрыл сургуч. Развернул бумагу.

Письмо было короткое — на полстраницы.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Государь Император, на докладе моём сего числа, изволил указать на необходимость особенного внимания командующих войсками Приамурского и Сибирского военных округов к положению вдоль линии Восточно-Китайской железной дороги и в полосе её отчуждения. Прошу Вас, в развитие сего высочайшего указания, представить Военному министерству Ваши соображения о состоянии вверенных Вам войск и о тех мерах, кои Вы, по Вашему суждению, полагали бы необходимым принять в случае осложнения общего положения. Срок представления — две недели. Жду с нетерпением. С уважением и пр., А. Куропаткин».

Я перечитал. Потом ещё раз. Потом откинулся в кресле и посмотрел в потолок.

Вот теперь, голубчик, всё стало на свои места. Куропаткин у меня сам спросил соображения. Не я к нему ломлюсь со своими — он ко мне обратился. Это совсем другая позиция. С этой позиции я могу писать что угодно — всё это будет ответом на запрос, а не самовольной инициативой. Это — золото. Это — то, чего я бы не получил, если бы поторопился со своим письмом неделю назад.

— Спокойно, — сказал я вслух, обращаясь то ли к себе, то ли ко льву. — Спокойно, голубчик. По уставу.

И я подумал ещё: Соломин был прав. Селиванов был прав. Кречетов был прав. Все эти люди, которые мне на этой неделе советовали не торопиться — они были правы. Я был не прав, когда рвался. Бог берёг меня от моей же поспешности — через мелких, простых, надёжных людей вокруг.

Я положил письмо на стол. Подвинул чистый лист бумаги. Подержал перо.

Но писать не стал. Сегодня — ещё не сегодня. Сегодня — Бачурин, Глуздовский, ослица в Хингане, гречневая каша с грибами, баня у Богомолова, пар, веник, разговор с Селивановым после второй шайки — о чём угодно, кроме службы. Сегодня — день дыхания.

Завтра. Завтра я сяду писать. У меня две недели на то, чтобы написать самое важное письмо моей новой службы.

Я закрыл письмо в верхний ящик стола. Запер ящик ключом. Ключ положил во внутренний карман.

И пошёл в столовую — смотреть, что нынче приготовила Феодосия Сергеевна. Артемий, как я слышал издалека, уже звякал тарелками.

Гречневая каша с грибами оказалась бесподобной.

Утро четверга было тихое, тёплое, после вчерашнего дождя.

Я проснулся в шестом часу — сам, без Артемия — и долго лежал, глядя в потолок. По потолку, через щель в шторах, шла полоска утреннего солнца, дрожащая, тонкая, как лезвие. На улице было ещё спокойно, только пристань уже работала — слышен был плеск воды о деревянные сваи и негромкие голоса грузчиков. Где-то пела птица — небольшая, тонкая, незнакомая мне по голосу. Я слушал минут десять, не вставая. Потом подумал: пора.

Сегодня надо было садиться писать Куропаткину.

Я встал, побрился, оделся. Артемий внёс чай и почту — обычную утреннюю стопку, с пометкой Соломина «по важности». На самом верху — телеграмма из Владивостока, от Чичагова, рутинная недельная сводка. Я её просмотрел. Чичагов докладывал: за неделю в порт пришло двенадцать иностранных судов, в том числе три японских; на Владивостокскую крепость дополнительно поступило сто шестьдесят пудов пороха; интендантство просит увеличить ассигнование на муку для гарнизона; стрелковая команда крепости проходит обыкновенные летние стрельбы; работа Восточного института идёт обыкновенно, профессор Позднеев докладывает об открытии набора будущего учебного года. Всё мирно, ровно, по делу, без всякой тревоги. Чичагов из Владивостока ничего особенного не видел. Это меня, по совести говоря, насторожило больше, чем если бы он прислал тревожную депешу. У него под боком сидит японский консул, у него в порту стоят японские корабли, у него в реальном училище учатся дети японских коммерсантов — и он ничего тревожного не сообщает. Это значит, что японцы пока тихо. И значит, у меня действительно есть пятьдесят с чем-то дней, как я и считал.

Я отложил Чичаговскую телеграмму. Подвинул на её место чистый лист бумаги и письмо Куропаткина, перечитал ещё раз — медленно, с расстановкой. Письмо было короткое, ясное, требующее ответа в две недели. Государь обратил высочайшее внимание. Министр просит представить соображения. Срок — две недели.

Хорошо. Поехали.

Я взял перо, обмакнул в чернильницу. Подержал над листом.

Подумал. Опустил перо.

И тут же понял, что писать прямо сейчас — не получится. У меня в голове было слишком много. Я знал слишком много. Я знал, что в Чжили будет резня летом, я знал, что наши там потеряют немного людей, но получат большую кампанию, я знал про Благовещенск и про Цицикар, про Реннекампфа и про штурм Айгуни, про послевоенные переговоры и про окончательный текст договора с Китаем тысяча девятьсот первого года. Я всё это знал — и я не имел права писать об этом Куропаткину, потому что Куропаткин этого знать не мог. Куропаткин, как и любой нормальный человек в Петербурге, мог только догадываться. И мне сейчас надо было — сесть и письменно догадываться вместе с ним. И каждое моё предложение должно было звучать как догадка осторожного человека, а не как знание человека, у которого в столе лежит «Описание военных действий 1900 года».

Это, голубчик, не так-то просто.

Я отложил перо. Встал. Прошёлся по кабинету. У окна постоял. Внизу, на пристани, грузчики таскали мешки с мукой — медленно, размеренно, как муравьи на тропе.

Сел обратно. Взял перо. Начал.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич, милостивый государь.

Письмо Ваше за номером таким-то имел честь получить вчерашнего дня и спешу ответить, не дожидаясь полного двухнедельного срока, ибо положение, по моему разумению, требует поспешности'.

Подержал. Перечеркнул.

Не годится. «Поспешности» — это уже само по себе тревожная нота, и я её даю с первой же строки. Куропаткин, как любой министр, на тревожной ноте сразу включает оборону. Надо иначе.

Взял второй лист. Начал заново.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич, милостивый государь.

Письмо Ваше получил и спешу ответить, дабы не задерживать высочайшего интереса к делу. По существу позвольте изложить Вам мои соображения о состоянии вверенного мне округа в нижеследующих частях'.

Подержал. Подумал.

Уже лучше. «Дабы не задерживать высочайшего интереса» — это вежливо, это уважительно к государю и к министру одновременно, это объясняет, почему я отвечаю быстро, без всякой суеты.

И тут я подумал: а как, собственно, говоря, мне строить письмо? У меня — что у меня? У меня войска. У меня местность. У меня запасы. У меня сроки. У меня вероятный противник — и тут я остановился, потому что вероятный противник у меня был не один. У меня их было два. Китайцы, которые могут двинуться через Амур — это первое. И японцы, которые могут двинуться через Корею — это второе. И я должен Куропаткину представить соображения по обоим, потому что иначе соображения мои будут неполные. Но если я начну с Кореи, то Куропаткин услышит безобразовцев, и я его потеряю. Если я начну с китайцев, то Куропаткин подумает, что я к Корее не готов, и подсунет мне в этот зазор кого-нибудь не моего.

Значит, надо строить так: сначала о состоянии войск как они есть, отдельно от противника. Потом — о местности. Потом — об общих соображениях по двум возможным направлениям, без особого выпячивания которого-то одного. И только потом — о тех мерах, которые я полагал бы желательными. Меры — короткие, конкретные, выполнимые. Не пятнадцать, как я в дурную минуту хотел в начале недели. Пять. Может быть, шесть. Каждое — обосновано отдельно, под отдельным заголовком.

Я взял третий лист, начал по-настоящему.

И — пошло.

Я писал часа два. Артемий один раз заглянул, увидел, что я работаю, тихо вышел. Часа в одиннадцать он внёс чай — поставил молча на угол стола, ушёл. Я выпил, не отрываясь от листа. К полудню у меня было исписано четыре с половиной страницы, аккуратно, без перечёркиваний, гродековским ровным почерком. Я перечитал. Хорошо. Письмо начиналось ровным почтительным тоном, шло по существу, было обстоятельным, но не длинным. О Корее в нём говорилось одной фразой: «прошу позволения отдельно отметить, что направление на Корею я полагал бы в нынешних обстоятельствах второстепенным сравнительно с маньчжурским, и не считал бы возможным без особого распоряжения Военного министерства предпринимать какие-либо движения в этом направлении». То есть я сам себе связывал руки. По форме — просьба о санкции. По существу — публичный отказ от безобразовских поползновений на территории моего округа. Куропаткин, я знал, это прочтёт правильно.

Меры в письме предлагались следующие. Первое: довести запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени, под предлогом летнего пополнения по обыкновенному графику. Второе: привести в повышенную готовность пароходный флот Амурско-Уссурийской казачьей флотилии — это я обосновал необходимостью летних учебных рейсов. Третье: усилить пограничные караулы на правом берегу Амура и на Уссури, в порядке обычной службы. Четвёртое: подготовить, без объявления, дополнительные помещения для возможного размещения войск в гарнизонах Благовещенска и Хабаровска. Пятое: разрешить мне, в порядке моих полномочий командующего округом, провести летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе — не сокращёнными, как в прежние годы, а полностью, чтобы иметь под рукой обученные части. Шестое: разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии, без предъявления его в Петербург до особого распоряжения.

Шесть пунктов. Каждый из них — формально обыкновенная подготовительная мера, не требующая ни мобилизации, ни передвижений, ни траты больших денег. Каждый из них — на самом деле сильное продвижение к боеготовности. Если Куропаткин мне разрешит хотя бы пять из шести — у меня к концу июня будет округ совсем другого качества, чем сегодня.

Я перечитал ещё раз. Подумал. Внёс две мелкие правки — в одном месте сменил «полагаю необходимым» на «полагал бы возможным», в другом — «прошу разрешения» на «осмеливаюсь просить разрешения». Перечитал. Хорошо.

Подписал. «Н. Гродековъ, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор. Хабаровск, 8 мая 1900 года».

Свернул. Запечатал сургучом.

Вызвал Соломина.

— Аркадий Васильевич. Это в Военное министерство, лично его высокопревосходительству Алексею Николаевичу Куропаткину. Шифрованной телеграммой полностью, с курьером — за подписью оригинал. Срочно.

Соломин взял пакет. Посмотрел на меня поверх пенсне.

— Ваше высокопревосходительство, шифрованная телеграмма на четыре страницы — это, простите, шесть часов работы шифровальщикам, плюс расшифровка в Петербурге. Не проще ли только курьером?

Я подумал.

— Аркадий Васильевич. Вы правы. Курьером. Скоростной курьер до Иркутска, оттуда — телеграфом подтверждение о приёме, оригинал — почтовым курьерским до Петербурга. Срок — десять-двенадцать дней. Так?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Делайте.

— Слушаюсь.

Он вышел. Я остался один. Постоял у окна. Письмо ушло. Теперь — ждать. Десять-двенадцать дней до Петербурга, ещё неделя в министерстве, ответ — обратно по той же дороге, ещё две недели. Итого — ответ я получу в первой декаде июня. Это, по моим расчётам, совпадает с самыми последними новостями из Чжили перед началом большой бучи. То есть ответ Куропаткина придёт, по сути, на пороге событий. И, скорее всего, придёт он в тот момент, когда уже не до моих шести пунктов будет. Так часто бывает в военной службе — пока ты пишешь письмо, события тебя обгоняют.

Ну и хорошо. Зато письмо лежит.

Я сел в кресло, посмотрел на льва. Лев смотрел на меня с одобрением. Я ему подмигнул.

— Видишь, голубчик. Делаем по-человечески.

И тут вспомнил — баня.

Артемий вчера должен был заказать у Богомолова на сегодняшний вечер. Я по дороге в обед спросил у него:

— Артемий. С баней что?

— Заказано, ваше высокопревосходительство. В семь вечера, час до закрытия, отдельный номер. Будут ждать.

— Хорошо. Скажи, пожалуйста, Сергею Андреевичу, чтобы он пришёл к шести в кабинет ко мне. И — голубчик — в штабе округа есть барон такой… — я запнулся, общая голова мне выдала, но не быстро. — Барон Будберг, штаб-офицер для поручений. Алексей… Павлович, кажется?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Барон Алексей Павлович Будберг.

— Передай, что я его прошу зайти ко мне в шесть же. С Сергеем Андреевичем вместе. Если не занят — поедем все вместе в баню.

— Слушаюсь.

Артемий ушёл. Я остался в кабинете. Сел писать второе письмо за день — Чичагову. Это было обыкновенное служебное письмо: благодарю за недельную сводку, прошу впредь сообщать всё, что покажется ему важным относительно настроений во владивостокском обществе, особенно касательно японских и иностранных коммерсантов. Прошу также при случае передать привет господину Позднееву и сказать ему, что я с большим интересом ожидаю отчёта Восточного института за нынешний учебный год. Между прочим, предложил Чичагову в конце мая или начале июня прибыть в Хабаровск для личной беседы — тон письма был нарочито спокойный, без срочности.

Это был мой первый по-настоящему мирный, дружественный шаг к Чичагову. Я его не дёргал, не вызывал срочной телеграммой, не давил темой Чжили. Я с ним вёл себя как со старым товарищем — спрашивал сводки, передавал привет общему знакомому, предлагал заехать поговорить. Чичагов это прочтёт правильно. Если он мой человек — он отзовётся.

Подписал, свернул. Артемия не звал — пусть Соломин с почтой отправит.

В шесть часов в кабинет вошли двое. Северцов, как обычно, тонкий, светлый, с серыми внимательными глазами. И — впервые я его видел — барон Будберг.

Будберг был молодой — года тридцать, тридцать один. Среднего роста, плотный, не толстый, а крепкий, с румяными щеками, с тёмно-русыми, чуть кудрявыми волосами, гладко зачёсанными назад. Лицо открытое, доброе, с высоким лбом и небольшим прямым носом. Глаза серо-голубые, как у Северцова, только без той же тонкой сосредоточенности — у Будберга в глазах сидела доброжелательная, чуть ленивая усмешка. Он был, я понял, из тех людей, у которых жизнь складывается легко не от везения, а оттого, что они её именно так и берут — лёгкой стороной. Мундир капитанский, в рукавах — не парадный, повседневный, видно, что переодевался впопыхах.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, Алексей Павлович. Извините, что я вас вытащил в нерабочее время. Хочу сегодня в баню к Богомолову — не один, втроём. Вы как, не против?

Будберг блеснул глазами. Видно было — не против.

— С большим удовольствием, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — поехали. Артемий, коляску.

Через четверть часа мы втроём ехали по Хабаровску — я, Северцов и Будберг — в открытой коляске, без шпаги при бедре (шпагу я в таком случае не брал, она в бане ни к чему), в простом будничном кителе. Хабаровск к вечеру утратил утреннюю прохладу и стоял в густом, тёплом, пыльном летнем свете. По Тихменевской шли возвращающиеся со службы чиновники, по Алексеевской бежали мальчишки с удочками к Амуру, у одного из домов сидела на лавочке старуха с самоваром на коленях, заливая в него уголь. Я смотрел и думал: Господи. Какой простой, тёплый, понятный город. И как я в него прирос за неделю.

Богомоловская баня стояла на Выборгской улице, у самого спуска к Амуру — большой одноэтажный сруб из тёмных, прокопчённых брёвен, с каменной трубой посередине крыши. Над дверью висела вывеска: «Баня купца перваго гильдіи Бориса Ѳомича Богомолова. Дворянское и общее отдѣленіе. Ежедневно. Цѣны умѣренныя». Я улыбнулся. Цены умеренные. У меня в восьмидесятые в Сибирцево баня стоила полтора рубля за час, в гарнизонной чести — бесплатно по отдельному графику. Здесь, я полагал, полагалось дороже — это всё-таки купеческая баня, не гарнизонная.

Сам Богомолов встретил меня на крыльце — большой румяный мужик лет за пятьдесят, в красной шёлковой косоворотке под расстёгнутым жилетом, с золотой цепью на животе. Поклонился глубоко.

— Ваше высокопревосходительство. Прошу, прошу. Всё готово, как изволили заказать. Парная разведена с утра, каменка прокалена, веники свежие — берёзовые, из вчерашних. Квас в бочке у входа — холодный.

— Спасибо, Борис Фомич.

Я кивнул, прошёл внутрь. В предбаннике — жарко, пахло берёзой, листом, дёгтем, чуть-чуть кваском. Длинные деревянные лавки вдоль стен, простые гвозди для одежды, в углу — самовар на табуретке, рядом — поднос с тремя стаканами и сахаром в блюдечке. На лавках — стопка чистых простынь, серых, грубой ткани, но стираных. Хорошая баня. Простая, без излишеств, но чистая и крепкая.

Мы молча разделись. Северцов — быстро, ловко, видно было, что в бане он бывает регулярно. Будберг — со вкусом, не торопясь, как человек, который ценит ритуал. Я — с чужим телом, в первый раз. Когда я снял мундир и взглянул на себя в маленькое зеркало над лавкой, на меня смотрел совсем уже другой человек, не тот, что в кабинете в зеркале. Тут был — голый старик, сухой, жилистый, с впалой грудью, с тонкими руками в венах, со старыми шрамами по плечам и животу, которых я никак не мог опознать, потому что они были не мои. Я отвернулся.

В парной Северцов пошёл первым — он, видно было, любил настоящий пар. Залез на верхний полок, лёг лицом вниз, дождался, пока Будберг плеснул на каменку шайку с полынью — и тут же стал сам собой, охать, постанывать, вертеться на полку, подставляя то одно, то другое. Будберг хлопал его веником — медленно, с оттяжкой, по-знатоцки. Я сидел на нижнем полке, в первом, лёгком жару, привыкая.

Через пять минут я понял, что и тело Гродекова знает это всё лучше меня. Я почувствовал, как у меня сами собой расслабляются плечи, как опускается дыхание. Гродеков, видно, в эту баню ходил часто — раз в неделю, может быть. Тело помнило. Я ему позволил вести.

— Ваше высокопревосходительство, — спросил Будберг, уже отхлопав Северцова и подходя ко мне. — Желаете?

— Желаю, Алексей Павлович. Только полегче. Доктор не велел напрягаться.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он положил меня — я лёг — лицом вниз на средний полок. И начал — медленно, мягко, по плечам, по спине, по бедрам, не нажимая, а как бы поглаживая веником. Через минуту — добавил жара, через ещё минуту — стал бить покрепче. Я лежал, расслабившись, и чувствовал, как у меня из тела уходит — неделя. Не вся, конечно, — но та её часть, которая копилась в плечах и в шее. У меня, оказывается, всё это время плечи были подняты, как у боксёра в стойке. Я только сейчас, под веником, понял, насколько они были подняты.

— Алексей Павлович, — сказал я, не поднимая головы. — Вы откуда такое умение?

— От деда, ваше высокопревосходительство. Он у меня в Лифляндии держал баню — для своих, для соседей. Я с пяти лет в ней крутился. Потом в гимназии в Риге — мы с гимназистами в баню по субботам ходили все вместе. Это, ваше высокопревосходительство, знаете, не школа — это любовь.

Я хохотнул в простынь.

— Это, голубчик, мудро сказано.

Через полчаса мы все втроём сидели в предбаннике, завернутые в простыни, у самовара. Богомолов сам принёс нам горячий чай, копчёную рыбу, чёрный хлеб с маслом и солью. Я попросил — пива не надо, я сейчас не пью. Богомолов кивнул, понимающе, без вопросов, ушёл. Видно, у него в постоянных гостях по этой части был не один.

Мы пили чай. Молчали — каждый по-своему расслабленный.

— Алексей Павлович, — спросил я наконец, ставя стакан. — Как у вас с летом?

— А что у меня с летом, ваше высокопревосходительство?

— У меня к вам предложение. Я с этой недели начинаю потихоньку подбирать круг штабных, на которых я смогу опираться лично. Не служебно — лично. Андрей Николаевич Селиванов — это понятно, начальник штаба. Сергей Андреевич, — я кивнул на Северцова, — мой адъютант. И у меня сейчас не хватает одного человека — для поручений по округу. Кто-то, кто будет ездить по гарнизонам, сидеть в моих интересах в Никольск-Уссурийском, в Благовещенске, во Владивостоке. По-человечески, без шума. Слушать, смотреть, докладывать мне напрямую. Свой человек на местах — мне это сейчас нужно.

Будберг отставил стакан. Лицо у него стало другое — не ленивое, а внимательное.

— И вы предлагаете эту должность мне, ваше высокопревосходительство?

— Предлагаю. С оговоркой: я знаю вас по службе, знаю, что вы толковый, знаю, что Андрей Николаевич вас ценит. По-человечески — узнал вас сегодня в первый раз в бане. В бане всё ясно. Если согласны — поговорим завтра у Селиванова, он всё формально оформит.

Будберг помолчал с минуту. Я не торопил. У человека только что в банный вечер начальник предложил ему расширение обязанностей и доверие — это надо переварить.

— Ваше высокопревосходительство. Мне это лестно. И — простите за прямоту — неожиданно. Я подумаю до завтра, если позволите.

— Позволяю, голубчик. До завтра.

Северцов, я заметил, улыбнулся уголком рта. Он, как старший адъютант, понимал, что я делаю, и одобрял. Это, я понял, тоже было важно — Северцов одобрял.

Мы ещё посидели, ещё попили чая. Будберг рассказал смешную историю о том, как он в прошлом году в Никольск-Уссурийском попал на казачьи скачки и проиграл свой парадный темляк казачьему уряднику, который скакал на старой кобыле. История была хорошая, без тяжести, как раз для бани после службы. Я смеялся первый раз за неделю — хорошо, открыто, без сдерживания.

Когда мы вышли из бани, на улице стояли уже синие сумерки. По Выборгской дул лёгкий вечерний ветер с реки. Мы простились у коляски — Будберг пошёл к себе на квартиру пешком, тут было недалеко, Северцов поехал со мной. По дороге я молчал, думал.

Я думал об одном. О том, что у меня за эту неделю в Хабаровске сложился — не штаб, не клика, а человеческий круг. Соломин — бытовой союзник, надёжный, как опорный столб. Селиванов — служебный союзник через пробу, серьёзный человек с серьёзным планом. Кречетов — нейтральный, но дружелюбный наблюдатель, к которому можно будет когда-нибудь обратиться по-человечески. Бачурин — товарищ по слабости, человек тёплый, через которого мне легче нести маску востоковеда. Северцов — внимательный, преданный, тихо растущий. И вот теперь Будберг — человек для поручений, разъездной, ловкий, с лёгкой рукой и с весёлой головой. Не хватало мне ещё одного — Чичагова, владивостокского. Этот придёт сам, в начале июня, если я его аккуратно к себе подведу.

Этого, я думал, на ближайшие два-три месяца достаточно. С таким кругом можно работать.

Я приехал домой в десятом часу. Артемий встретил, доложил — пришёл пакет от Соломина с подтверждением: курьер с письмом Куропаткину выехал в Иркутск в семь вечера. Письмо в дороге.

— Хорошо, Артемий. Спокойной ночи.

— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе, переоделся в халат, сел за стол, достал тетрадь. Открыл на новой странице. Написал коротко, как телеграфом:

«День шестой. Письмо Куропаткину — ушло. Чичагов — ответ от меня тёплый, частный. Будберг — взят в поручения, оформление завтра. Баня у Богомолова — была, и хорошо. План Селиванова — у него, ждёт две дня. До Благовещенска: 53 дня».

Закрыл. Сунул тетрадь в ящик, на дно, под папки.

И, ложась спать, я подумал — спокойно, без всякого надрыва: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поплыли.

Двойное имя я уже не отмечал. Я к нему привыкал.

И заснул.

Я не люблю пароходы.

Это, я думаю, осталось у меня от Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна моя — царство ей небесное, как тут принято говорить, я её на этом языке вспоминаю с непривычки в первый раз — Татьяну Ивановну на пароходах укачивало. Мы с ней на катере по Амуру в семидесятые ходили несколько раз, и каждый раз кончалось одинаково: она сидела на корме, бледная, держалась за поручень, я её обнимал, и мы оба молчали часа по два. После тех попыток она пароходов не любила, и я за ней — не любил тоже, по-семейному, как часто бывает. Вот теперь её нет, парохода я не видел двадцать лет, а нелюбовь осталась.

Тем не менее, в среду шестнадцатого мая я отбывал из Хабаровска в Благовещенск пароходом «Великій Князь Владиміръ Александровичъ» — старым, надёжным, амурского строительства, длиной в семьдесят с лишним сажен, двухпалубным, с большим колесом по бокам. Старый кучер казак, который меня привёз на пристань, цокнул языком, когда увидел пароход в дыму:

— Хорошее судно, ваше высокопревосходительство. На «Володимире» ходить — что в кресле сидеть. Не качает.

— Хорошо, голубчик. Спасибо.

Я с ним рассчитался, он отказался — не положено брать с генерал-губернатора, — я ему всё-таки сунул серебряный рубль за труд, он покраснел, поклонился и быстро уехал, чтобы я не успел добавить. Я остался у трапа.

Свита моя уже стояла на пристани. Северцов — со своей кожаной папкой, в дорожном кителе, спокойный, как всегда. Будберг — в новом, видимо, сшитом за два дня, штаб-офицерском кителе с поручиком на груди (он, оказывается, повышен был в апреле, я этого не знал, и оба воротниковых знака у него блестели по-новому). Артемий — в чёрной поддёвке, с двумя саквояжами на плече и моим портфелем в руке, тревожно оглядывался по сторонам. Артемий, я понял, на пароходе будет первый раз. У него на лице это было написано большими буквами.

И — вестовой казак из конвойной сотни, унтер по фамилии Гордиенко, рослый, с длинными малороссийскими усами, при шашке. Он стоял в стороне, держал двух коней под уздцы — моего ездового и своего собственного, мы их вели с собой в Благовещенск на случай нужды. Лошади мотали головами, не любили дыма от трубы.

— Поднимаемся, господа, — сказал я.

Поднялись. По трапу — медленно, по очереди. Капитан парохода — толстый, краснолицый, с густыми бакенбардами, в полуформенной куртке речного пароходства — встретил меня на палубе с поклоном.

— Ваше высокопревосходительство. Капитан второго ранга в отставке Афанасий Кузьмич Замятин, к вашим услугам. Каюты приготовлены, провизия загружена, пар разведён. Прикажете отчаливать или подождём?

— Отчаливайте, Афанасий Кузьмич. У меня времени мало.

— Слушаюсь.

Капитан крикнул что-то наверх, на мостик. Через минуту пароход дал низкий, длинный гудок — такой, что у меня в груди отозвалось — и медленно, с тяжёлым плеском колёс, отвалил от пристани. Хабаровск стал отступать. Соборная площадь с белым Успенским собором на верхушке, мой жёлтый дом по правую сторону от собора, штаб округа из тёмно-красного кирпича — всё это медленно, на глазах, уходило назад, становилось меньше, окутывалось утренней дымкой. Я стоял у борта и смотрел.

Пять дней назад я не знал, что у меня есть этот город. Сегодня я с ним прощался — на неделю, на десять дней, не больше — и у меня внутри было такое чувство, какое бывает у человека, который оставляет дом. Я к нему прирос. Это было странно, я это сам не ожидал.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал Северцов рядом. — Изволите в каюту, или на палубе постоите?

— На палубе постою, Сергей Андреевич. Каюта от меня не убежит.

И мы вдвоём с Северцовым стояли у борта, пока Хабаровск не скрылся за поворотом.

«Великій Князь Владиміръ Александровичъ» шёл вниз по Амуру, против правого берега, со скоростью шагов десяти в секунду — то есть, по моим прикидкам, узлов восемь, не меньше. Это для амурского парохода было хорошо. Ниже Хабаровска Амур был широкий, в иных местах в полторы версты, со множеством островов и проток, между которыми судно петляло, выбирая глубокую воду. Берега тянулись низкие, заросшие ивняком и тополем, кое-где — высокие сопки в дальнем плане, в синей дымке. На воде — никого, кроме редких рыбачьих лодок-долблёнок. С нашей палубы было видно, как в одной такой лодке гольд, в широкой соломенной шляпе, тянул сеть; он на нас не оглянулся.

Каюта моя оказалась хорошей — небольшой, чистой, с кожаным диваном вдоль одной стены, со столом и привинченным к полу креслом, с медным умывальником в углу и с маленьким окном на правый борт. Вторая каюта, поменьше — для Северцова и Будберга. Третья — для Артемия и Гордиенко с конями (кони, разумеется, были не в каюте — в трюме, в специально оборудованном стойле). На каждой двери — медная табличка с фамилией. Капитан расстарался.

Я разложил бумаги на столе. Селивановский план — переписанный набело, с моими поправками — лежал в портфеле, и я хотел его в дороге ещё раз перечитать. Письмо от Кречетова — он мне его прислал перед самым отъездом, с порошками от головы и с короткой запиской: «не забывайте пить воду и не пейте крепкого чая больше двух стаканов в день» — лежало в боковом кармане. Тетрадь с записями — в специальной кожаной обложке, на всякий случай за подкладкой пиджака. Карта округа — большая, складная — на столе, развёрнутая.

Я сел за стол, открыл карту, провёл пальцем путь. От Хабаровска вниз — четыре часа до устья Уссури. Дальше — двое суток вверх по Амуру до Благовещенска, против течения, с двумя ночёвками. Маршрут известный, наезженный, по нему со станицы в станицу ходили почтовые пароходы каждую неделю. Никаких приключений я не ждал. И не хотел.

После обеда — обед в кают-компании капитана, простой, без затей, рисовый суп с курицей и тушёная свинина с картошкой — я вышел на палубу. День стоял тёплый, ровный, с лёгким попутным ветром. Над Амуром летали чайки — крупные, серо-белые, с резким криком. Северцов сидел на палубной лавочке с книжкой в руках, читал. Будберг стоял у борта, курил трубку. Артемия не было видно — он, как мне доложил Гордиенко, уже два часа лежал в каюте лицом к стене, потому что его укачивало.

Я подошёл к Будбергу.

— Алексей Павлович. Не помешаю?

— Что вы, ваше высокопревосходительство.

Он отложил трубку, выпрямился. Я ему сделал знак — продолжайте курить, ничего страшного. Он чуть улыбнулся и снова поднёс трубку ко рту.

— Алексей Павлович. У меня к вам в дороге будет серьёзный разговор. Не сегодня. Сегодня — отдыхайте. Завтра у меня к вам несколько вопросов по Никольск-Уссурийскому отделу, у вас там, насколько я знаю, есть знакомые в гарнизоне. Хочу с вами их обсудить.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Будберг был — и это я уже успел оценить — человек с тем особенным качеством, которого нет у Северцова и которого, может быть, нет даже у Селиванова: он умел отпустить начальника. Не лезть с подобострастными вопросами, не пытаться угадать, что я ещё имел в виду, не висеть над душой. Сказали — слушаюсь, отошли — и я свободен. Это было ценно. С Северцовым у меня было иначе: Северцов всё время чуть-чуть наблюдал, не нарочно, по природе. Будберг просто служил.

Я постоял у борта, посмотрел на воду. Вода под колесом кипела белым, поднимала рябь, отбрасывала кружева. От воды пахло — холодной водой, илом, чуть-чуть тиной, чуть-чуть дымом из трубы. У меня в семидесятые рядом с Сибирцево ходили рыбаки на казачьих лодках, и от них пахло так же. Я закрыл глаза и подышал. Хорошо.

К вечеру мы стали на ночёвку у пристани Покровки.

Покровка — большая казачья станица, дворов на двести, на правом берегу Амура, в восьмидесяти верстах от Хабаровска. Стояла она открыто, на высоком яру, с белой деревянной церковью посередине и с длинным рядом изб вдоль берега. У пристани — два дощатых склада, лодки, сети, бочки. Кругом — поля, едва зеленеющие после посевной.

Капитан Замятин подошёл ко мне с фуражкой в руке.

— Ваше высокопревосходительство. На ночь стоим до утра. Если изволите сойти на берег — атаман уже извещён, ждёт вас в станичном правлении.

— Извещён?

— Так точно. Я с пристани в Хабаровске телеграфировал — обыкновенный порядок. Когда командующий идёт по Амуру, по станицам уведомляют.

— Понятно. Спасибо.

Я не помнил, чтобы я Замятина просил телеграфировать. Видимо, обыкновенный порядок и был обыкновенным. Я подумал — ну хорошо, посмотрим казачье правление в Покровке. Это, как раз, по части моей нынешней маски: командующий округом, наказной атаман трёх казачьих войск, инспектирующий по дороге станицу. Никаких сюрпризов. Я к этому был готов.

Я вышел на берег с Северцовым и Гордиенкой. Будберга оставил на пароходе — пускай дописывает донесения за день. Артемий всё ещё лежал в каюте лицом к стене.

На пристани меня ждал атаман — высокий, плечистый казак лет под пятьдесят, в синем чекмене с малиновым кантом, с серебряной шашкой на поясе, с густыми чёрными усами с лёгкой проседью. На голове — папаха, в руках — фуражка. Лицо у него было — лицо степное, с тёмным загаром, с морщинами от прищура, с крепкими скулами. Не то чтобы тёплое, не то чтобы недоброе — а такое, какое бывает у людей, привыкших к ответственности на людях.

— Ваше высокопревосходительство. Войсковой старшина Лука Тарасович Чубарь, атаман Покровского станичного округа. Хлеб-соль не приготовили, не успели — извините, бога ради. Приезд скорый.

— Не надо хлеб-соль, голубчик. Ничего я тут не торжественно. Просто прошёл бы по станице, посмотрел бы, как живёте, — и обратно на пароход. Поведёте?

Чубарь чуть удивился — но не подал виду. Видно было: ждал чего-то более парадного, готовил речь, а ему сказали — не надо. Он перестроился — это я по глазам прочёл — и кивнул:

— Поведу, ваше высокопревосходительство.

Мы пошли. Сначала — к станичному правлению, маленькому одноэтажному дому из тёмного бревна, с белыми ставнями и с шестом, на котором висел двуглавый орёл (флаг я не видел, наверное, по причине вечера сняли). У правления стояли несколько казаков — старики в синих чекменях, человек пять, специально, видно, собрались встречать. Поклонились мне по-стариковски, в пояс. Я ответил коротким наклоном головы, без шапки. Один из стариков — самый седой, борода до груди — подошёл, не спрашивая разрешения, со своей собственной мерой важности.

— Здоров, ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, отец.

— Я тут старшой по сходу. Зовут Игнат Андреевич, по фамилии Нагульный. У нас в станице — третий год просим о школе для девочек. У нас казачата мальчишки в школу ходят, а казачата девочки — нет. А ведь, простите, ваше высокопревосходительство, мать казачьего казачонка тоже грамотная нужна. Сколько раз просили — никак не двигается. Поможете, али как?

Я посмотрел на него. Седой Нагульный смотрел на меня в упор, не отводя глаз. Старик — настоящий, твёрдый, без всякой подобострастной мины. У меня внутри дрогнуло — узнал я этот взгляд. Так смотрел на меня в восемьдесят восьмом году в одной из деревень под Сибирцево старый председатель сельсовета, тоже бородатый, тоже с правом говорить с генералом по существу.

— Игнат Андреевич, — сказал я. — Школа для девочек — дело хорошее. Я вернусь в Хабаровск и узнаю, в чём задержка. Если в деньгах — найду деньги. Если в учительнице — найду учительницу. Если в здании — посмотрим, что можно сделать. Дайте мне две недели.

Нагульный кивнул. Не «спасибо», не «премного благодарны» — просто кивнул, как принимают деловое обещание от равного. И сказал:

— Хорошо.

На этом, по всему, закончилась наша церемония. Чубарь кашлянул деликатно — мол, пора дальше — и мы пошли по станице.

Станица оказалась обыкновенной казачьей: широкая улица, дома в один порядок, у каждого — палисадник, у каждого — баня сзади, у каждого — амбар, погреб, телега под навесом. У некоторых — флаг с перекрещенными шашками над крылечком. Дворы чистые, скот в загонах, лошади в табуне за станицей. По улице бегали дети — несколько мальчишек, в косоворотках, босиком, играли в какую-то игру с камешками. Завидев меня — остановились, замерли, проводили глазами. Я улыбнулся одному из них — мальчишка лет восьми, рыжий, веснушчатый, очень похож на Артемия в детстве, я подумал. Мальчик не улыбнулся в ответ, только смотрел.

Я зашёл в одну избу — попросил Чубаря выбрать наугад, без подготовки. Он привёл меня в дом некоего Ивана Кузьмича Лопаткина — пожилого казака, во дворе у которого как раз чинили телегу. Лопаткин, увидев генеральский китель, выронил молоток и вытянулся. Я ему успокоительно махнул рукой — продолжайте, голубчик. Он покосился на жену, которая выглянула из сеней с белым полотенцем в руках, и неуверенно продолжил. Я с ним поговорил минут десять — про урожай, про лошадей, про службу его старшего сына, который сейчас в Никольск-Уссурийском в сводном казачьем полку.

— Сын как пишет, всё ли ладно у него?

— Пишет, ваше высокопревосходительство, что служба тяжёлая. Прошлой зимой простудился, болел. Нынче, говорит, лучше. Жалованье получает исправно, благодарим.

— Кормят хорошо?

Лопаткин помедлил.

— Да как сказать, ваше высокопревосходительство. По-разному. То каша одна, то каша с мясом. Сыновьям нашим говорят — терпите, служба казачья.

— А офицеры?

— Офицеры, простите, ваше высокопревосходительство, разные. Командир сотни — добрый, душевный, имени правда не помню. Вахмистр — крут. Бьёт за провинности. Сын писал — раз ему по щеке съездили, что неправильно ремень подтянул.

Я кивнул. Не сказал ничего. У меня внутри щёлкнуло — это, голубчик, к завтрашнему. Я завтра в Благовещенске у Грибского и Зарубина об этом спрошу. Не возмущусь — но запомню. Это запас.

Вышли мы от Лопаткина с лёгким, чуть вязким сердцем. Чубарь смотрел в землю — он, я понял, сообразил, что я зашёл наугад и узнал, что у них в строевой части делается то, чего бы не следовало. Он, как атаман, за своих казаков отвечал и за свою станицу отвечал, и он сейчас был не в лучшем положении. Я ему сказал ровно:

— Лука Тарасович. Не переживайте. Я не за тем приехал, чтобы найти у вас непорядок. Я за тем, чтобы посмотреть, как у вас живётся. Я узнал, что у вас живётся обыкновенно, как у всех. Хорошо.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

Голос у него стал чуть мягче. Он понял, что я не буду делать выводов.

Мы дошли до конца станицы, постояли на круче над Амуром. Вид оттуда открывался — широкий, синий, с белыми полосками тумана над водой, с тёмной полосой китайского берега на той стороне. Чубарь долго молчал, потом сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. У нас в станице, как и в других по Амуру, все слышали про беспорядки в Чжили. Все ждут: что-то будет?

Я посмотрел на него. Он смотрел на тот берег.

— Лука Тарасович. Я вам отвечу прямо: пока не знаю. Но если будет — вас, казаков, поставят первыми. Это вы и сами понимаете. Я делаю всё, что могу, чтобы и поставить вас правильно, и снабдить, и не бросить. Это могу обещать. Большего обещать не могу.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

Он наклонил голову. Это, я понял, было всё, что он от меня ждал. Не лозунгов, не «Россия победит», не «китайцу мы хвост покрутим» — а одной простой человеческой фразы: я постараюсь не бросить вас. И чтобы это сказал человек, который мог это сказать с весом. Я вот сегодня ему такой фразой и заплатил за всё.

Мы вернулись на пристань. Я поднялся на пароход. Чубарь стоял на берегу, пока пароход не убрал трап. Когда мы стали отчаливать утром следующего дня, я его на пристани уже не видел — видимо, дела не позволили снова приходить. Но я через полчаса хода вспомнил о нём и подумал: вот, Сергей Михайлович. Вот тебе ещё одно лицо. Ещё один человек, за которого ты теперь отвечаешь. Ещё один Лопаткин, отец казака в Никольск-Уссурийском, который терпит вахмистра за неправильно подтянутый ремень. Ещё одна школа для девочек, которой нет. Ещё одна станица из ста, какие у тебя по краю. Бережёшь их? Береги, голубчик. Ради них ты тут.

Утром четверга мы пошли дальше — вверх по Амуру, к Благовещенску. Шли двое суток с одной ночёвкой, на этот раз — у пристани Михайло-Семёновской, поменьше Покровки, на левом берегу. Там я не сходил — было поздно, шли уже в темноте, остановились на час за дровами и пошли дальше. Я только постоял на палубе, посмотрел на огни в окнах — две дюжины их, не больше, тонкая россыпь желтых огоньков, как вышивка на чёрном бархате. И где-то там в этих огоньках жила ещё одна станица, ещё один атаман, ещё один Игнат Андреевич с просьбой о школе или о фельдшере или о новом колодце. Я ушёл в каюту.

Дни на пароходе проходили медленно, по-хорошему медленно. Я с Будбергом за это время успел обстоятельно поговорить о Никольск-Уссурийском — он мне рассказал про гарнизон, про офицеров, про настроение нижних чинов, которое было, по его сведениям, средним: служба тяжёлая, начальство несправедливое, по углам ропщут, до бунта не доходит, потому что некому возглавить. Я записал. Будберг говорил толково, без украшательства, и видно было, что он этих людей знает, и что он их в массе своей жалеет. Это была хорошая новость. Это был офицер, который в случае чего не посмотрит на подчинённых как на безликую массу.

С Северцовым на пароходе мы разговаривали меньше — он, я заметил, в дороге всегда уходил в книги и в свои собственные мысли, и не любил, когда его отвлекали. Это я уважал. Один раз только, на второй день, мы с ним стояли вдвоём на корме под вечер и смотрели, как солнце садится за дальние сопки, в сторону Маньчжурии. Северцов вдруг сказал — негромко, как бы про себя:

— Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость. Я последние дни всё думаю.

— О чём, Сергей Андреевич?

— О том, что страна у нас велика, и что мы по этой стране — как муравьи. Ходим по ней, переговариваемся, не охватываем. И вот стою я тут, на пароходе посреди Амура, и думаю — а ведь там, в Корее, в Маньчжурии, в Чжили, в Японии, — там тоже свои муравьи ходят по своим земным делам, и мы с ними скоро встретимся, и непонятно, хорошо ли это или нет.

Я посмотрел на него. У Северцова на лице было — не страх, не возбуждение, а тихое, печальное понимание. Так смотрят люди, которые увидели больше, чем хотели бы.

— Сергей Андреевич, — сказал я. — Это вопрос, на который у меня самого ответа нет. Я могу сказать только одно: те муравьи, которые на нашей стороне, — они мои. И я за них постараюсь. А остальное — будем смотреть.

Он кивнул. Помолчал. Потом, неожиданно для себя, кажется, добавил:

— Спасибо вам, ваше высокопревосходительство.

— За что, голубчик?

— За то, что вы это мне ответили — а не отчитали. Я бы при другом начальнике себе такого вопроса не позволил.

Я тоже помолчал. Потом — повернулся к нему, посмотрел внимательно. У Северцова на лице ничего не было, кроме обыкновенной его внимательности.

— Сергей Андреевич. Вы себе и впредь такие вопросы позволяйте. У нас служба впереди такая, что без таких вопросов мы из неё с ума сойдём.

Он наклонил голову. Это, я понял, для него было важно. Северцов потихоньку вырастал из адъютанта в собеседника. Это, в общем, была главная новость моей этой пароходной поездки. Я её и записал вечером в тетради коротко, одной строкой:

«Северцов начал спрашивать. Это хорошо».

Утром субботы, девятнадцатого мая, на горизонте показался Благовещенск.

Город стоял на левом берегу Амура — широко, на ровном месте, без сопок, с белыми и зелёными крышами в утреннем солнце, с двумя церквами, видимыми издалека, и с длинной набережной. По мере приближения становились видны пристань, склады, телеграфные столбы, заводская труба где-то в стороне. На реке — суда: два или три буксира, баржи, рыбачьи лодки. На правом, китайском берегу — низкое, неровное поселение, кажется, городок Сахалян, без всяких архитектурных претензий. И — что я отметил сразу — никаких признаков русского присутствия там, на правом берегу. Только китайские джонки у воды и какая-то вышка с флагом, цинским, видимо.

Я стоял на палубе и смотрел на город, в который мне предстояло войти как командующему, наказному атаману и приамурскому генерал-губернатору. Через сорок три дня этот город будет обстреливаться китайской артиллерией с того самого правого берега, и в нём будут происходить вещи, о которых я в своей реальной жизни читал в учебниках. Я знал об этом. Никто здесь ещё не знал.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал у меня за спиной Будберг. — Велите трапу подаваться?

— Велю, Алексей Павлович. Подавайте.

Пароход медленно подходил к пристани. Капитан Замятин крутил рулевое колесо на мостике, отдавал команды машине. Из трубы валил густой дым. На пристани уже была видна группа встречающих — несколько офицеров в полной форме, два или три чиновника в сюртуках, по краям — казачий караул в синих чекменях.

Я застегнул китель на верхнюю пуговицу. Поправил шпагу. Надел фуражку.

— Ну что, голубчики, — сказал я Северцову и Будбергу. — Поехали в Благовещенск.

И мы все трое спустились к трапу, под которым, на берегу, ждал военный губернатор Амурской области генерал-майор Константин Николаевич Грибский.

Грибский ждал меня у трапа.

Я его узнал прежде, чем спустился — потому что общая голова мне его выдала с одного взгляда. Низкого роста, плотный, с короткой шеей, с круглой головой на этой шее, с белыми, аккуратно подстриженными бакенбардами и таким же белым, аккуратно подстриженным усом, без бороды. Лет ему было под шестьдесят. Лицо красноватое, обветренное, с мелкой сеткой жилок на щеках, но не пьяное — а такое, какое бывает у людей, выросших на ветру. Глаза — небольшие, блёкло-серые, без особого блеска, но и без тусклости. Полная парадная форма с аксельбантом, шашка у бедра, белые перчатки — он, оказывается, действительно носил белые перчатки на всех инспекциях, как и говорил мне Соломин со слов Зарубина. Сейчас он держал их в левой руке.

Я сошёл по трапу. Грибский сделал три шага навстречу, остановился, отдал честь. Я ответил.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, Константин Николаевич.

— Имею честь приветствовать на земле Амурской области. Прошу извинить за скромность встречи — я предпочёл не созывать торжества, как Вы, кажется, любите.

Это была первая фраза, и она была — не дружественная. Не враждебная, нет, ничего такого. А такая ровная, чуть холодноватая, как будто Грибский говорил с равным себе коллегой, а не со старшим начальником. У меня внутри сразу подобралось — это, голубчик, и есть тот самый Грибский. Не злой, не лукавый, а именно такой: с аккуратной, хорошо отглаженной мужской спесью, с тем чувством служебной независимости, которое у пограничных военных губернаторов часто бывает результатом многих лет фактической самостоятельности. Я к нему был готов.

— Спасибо, Константин Николаевич. Я как раз и предпочёл бы — без церемоний.

Я обошёл его и прошёл к группе встречающих. Их было четверо. Полицмейстер Благовещенска — толстый, краснолицый, с усами щёткой — поклонился; городской голова — пожилой купец в чёрном сюртуке, с седой бородой — то же самое; и двое офицеров. Один — долговязый, тощий капитан с какой-то папкой подмышкой, видимо, из канцелярии Грибского. И второй — крепкий, плечистый, средних лет, с коротко стриженной рыжеватой бородой с проседью, с маленькими умными глазами, в полевой форме без единой парадной мелочи. Я узнал его сразу — общая голова мне подсказала ясно. Полковник Зарубин, командир Восточно-Сибирского стрелкового полка в Благовещенске.

Полковник был именно такой, каким я его про себя представлял по докладам — невысокий, плотный, шея в воротнике как у быка, лицо умное и грубоватое, глаза внимательные. На груди — две колодки. Я ему отдал честь персонально, кивком, и он ответил — коротко, по-уставному, без единого лишнего движения.

— Господа, — сказал я. — Спасибо, что приветствуете. Я в Благовещенске буду три дня. График такой: сегодня — отдых после дороги. Завтра — у Константина Николаевича для совещания и деловой беседы; затем осмотр гарнизона и береговых батарей с Михаилом Ивановичем. Послезавтра — городское общество, встреча с купечеством, посещение лазарета и собора. На третий день — обратно в Хабаровск. Никаких парадов, никаких торжественных обедов. Никого специально не задерживайте. Договорились?

Все кивнули. Грибский кивнул последним и чуть медленнее остальных. Я этот его кивок отметил.

Дом Грибского — генерал-губернаторский по форме, не его частный — стоял на главной улице Благовещенска, недалеко от пристани. Дом был хороший, просторный, двухэтажный, оштукатуренный, с балконом на Амур. Меня поместили на втором этаже, в гостевых комнатах, — кабинет, спальня, маленькая гостиная, отдельная комната для Артемия. Свите Грибский выделил соседние комнаты — Северцову и Будбергу по отдельной, Гордиенке с конями отдали место в каретном сарае.

Я с дороги вымылся, переоделся в простой сюртук без аксельбантов и сел у окна. С балкона второго этажа Амур был виден весь — широкая, мутная, серо-жёлтая в полуденном солнце, с тёмной чёрточкой китайского берега вдали. На том берегу, я видел, шевелилось — какие-то фигурки, лодки у воды, чуть выше — низкие домики Сахаляна. Вот, подумал, тот самый берег. Через сорок три дня оттуда полетят снаряды. Сейчас он мирный, обыкновенный, как и тысячу других мест на Амуре.

К обеду пришёл Артемий, доложил, что Константин Николаевич приглашает на семейный ужин в восемь часов вечера. Я согласился — отказываться было нельзя, обидится. И в восемь вечера — после двухчасового сна, который оказался нужнее, чем я думал, — я спустился вниз.

Жена Грибского — Мария Аркадьевна, лет под пятьдесят, полная, с двойным подбородком, в тёмно-синем платье с белым воротником — встретила меня в гостиной с такой светской учтивостью, какая бывает у людей, тридцать лет проработавших на разных гарнизонах в качестве жены военного. У них дочь, тоже Мария, — двадцати трёх лет, незамужняя, тихая, с серыми глазами в мать. Сын — поручик Константин Константинович, служит в Петербурге в гвардейской артиллерии, не приехал. За столом нас было пятеро — я, Грибский, Мария Аркадьевна, дочь Мария и Северцов, которого я взял с собой. Будберга оставил отдыхать. Грибский, кажется, ожидал, что я приду один — ну так пусть привыкает.

Ужин шёл ровно, без всякой остроты. Подавали — щи, ростбиф с гарниром из жареной картошки, на десерт — варенье из брусники с белым хлебом. Вино — тонкое, красное, кажется, бордоское. Я не пил — из-за Кречетова, я ему обещал на ближайшие два месяца — попросил себе клюквенного морсу. Грибский удивился, но настаивать не стал.

Разговор шёл — о Петербурге (где Мария Аркадьевна не была три года и тосковала), о новом железнодорожном мосте через Зею (строился), о здоровье государя императора (по слухам). Грибский с женой ожидали от меня каких-то служебных тем — это я видел по тому, как они оба чуть подавались вперёд, когда я открывал рот. Я тем не сказал ни одной. Я говорил о книгах, о хабаровском музее, о ходе строительства Восточного института во Владивостоке, о письме от профессора Позднеева. Это, я знал, должно было Грибского, в общем, успокоить — раз приамурский генерал-губернатор за вечер не задал ни одного острого вопроса, значит, серьёзных претензий к военному губернатору Амурской области у него пока нет. И Грибский к концу ужина действительно расслабился — стал говорить чуть свободнее, рассказал какую-то историю про охоту на изюбря в прошлом году, дочь Мария заулыбалась.

Это, по форме, было то, что я хотел. По форме мне нужно было, чтобы Грибский воспринимал меня как уставшего, благожелательного, занятого культурными делами начальника, не лезущего к нему в его область. По существу — мне было нужно завтра в его кабинете провести один разговор, после которого Грибский должен был понять: командующий округом тут с ним, он его не оставит, он его уважает, но он его и контролирует. Это надо было сделать без открытого конфликта.

После ужина я проводил Северцова до его комнаты. У двери остановился.

— Сергей Андреевич. Завтра вы со мной не идёте к Константину Николаевичу. Я с ним поговорю один на один. Будете нужны — вызову.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Спокойной ночи.

— Доброго.

Я вернулся в свою комнату. Долго сидел у окна, глядя на Амур. На реке ходили какие-то огоньки — лодки рыбаков, может быть. На том берегу всё было тёмно, ни огонька. Я закрыл окно — комары — лёг.

Утро в Благовещенске было ранним. В шестом часу я уже сидел в кабинете, пил чай, читал перед встречей короткую справку, которую мне ещё в Хабаровске Соломин подготовил по Грибскому: послужной список, отметки в формуляре, последние представления, переписка с Хабаровском за этот год. Грибский служил по справке безупречно — тридцать лет в строю, четыре войны, военный губернатор Амурской области с девяносто седьмого года, любимец нижних чинов в полку, у казаков пользуется уважением как честный администратор. Никаких порочащих сведений. Ничего, что бы я мог использовать в разговоре как зацепку.

Это было хорошо. С таким человеком надо было говорить прямо, без подспудного давления. И, в общем, я к разговору был готов.

В девять я постучал в дверь его кабинета. Грибский встретил меня в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Кабинет у него был большой, с окнами на улицу, с большой картой Амурской области во всю стену, с тяжёлым письменным столом и креслами для посетителей. Видно было — кабинет хозяина области, обустроенный со вкусом и без излишеств.

— Прошу, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Константин Николаевич.

Я сел в кресло напротив. Он — за стол. Между нами, так получилось, осталась некоторая дистанция — в полтора шага, через стол. Это было правильно: сегодня мы говорили служебно.

Я начал — спокойно, без нажима.

— Константин Николаевич. Я к вам по нескольким вопросам. Первый — о положении на правом берегу Амура.

Грибский подобрался. Это, я понял, был вопрос, к которому он был готов.

— По правому берегу, ваше высокопревосходительство. Положение тревожное.

— Поясните.

— У меня в течение последнего месяца идут донесения от наших негласных наблюдателей в Сахаляне, Айгуни и Цицикаре. По их сведениям, цинские власти в Хэйлунцзяне ведут себя странно. Гарнизонные части за последние шесть недель пополнены на четверть. На батареях Сахалянского форта появились новые орудия — кажется, крупповские, шесть штук, среднего калибра. В Айгуни проходят какие-то учения, насчёт которых наши информаторы расходятся: одни говорят — обыкновенные летние сборы, другие — что войска сводятся в боевые соединения. И — это, ваше высокопревосходительство, главное — последние две недели по правому берегу пошли разговоры. Среди китайского населения в Сахаляне ходят слухи, что «Дай-цин-го скоро возьмёт реку».

— Возьмёт реку?

— Так передают. Что Россия отнимет правый берег, и что цинские власти готовятся не отдать.

— А ихэтуани?

Грибский кивнул.

— Ихэтуани, ваше высокопревосходительство, в Хэйлунцзяне пока тихи. Но из Чжили в провинцию приходят их эмиссары, и местное начальство им не препятствует — наоборот, по сведениям моих информаторов, цзянцзюнь Шоу-шань с ними не воюет, а скорее сочувствует.

Я слушал. Грибский говорил толково, по делу, без преувеличений. Это меня, как ни странно, успокоило. Я ждал, что он окажется тупым служакой, каким его рисует историческая реабилитация — а оказался компетентным военным губернатором, который у себя в области всё видит и отчёт о виденном даёт ясно. Беда у него была не в том, что он плохо служит. Беда у него была в том, что он, при всей своей компетентности, через сорок три дня примет решение, которое по нормам войны допустимо, а по нормам человечности — нет. И моя задача была — не дать ему этого решения принять. Но ради этого мне сейчас не надо было его обижать. Мне надо было его — оставить компетентным военным губернатором с честным послужным списком, и при этом тонко поставить под мою личную опеку всё, что касалось гражданского населения.

— Константин Николаевич, — сказал я. — Я благодарю вас за исчерпывающий доклад. Вы видите положение, по-моему, точно. У меня к вам в связи с ним один вопрос и одна просьба.

— Прошу, ваше высокопревосходительство.

— Вопрос. У вас на территории Благовещенска — какое количество китайских подданных постоянно проживает?

Грибский помолчал. Видно было — он сам этой цифры наизусть не помнил.

— По последней переписи, ваше высокопревосходительство, — около четырёх тысяч душ. Обыкновенных китайских торговцев, ремесленников, огородников. Большинство постоянно живут в особой части города, на восточной окраине, у реки. Примерно сотня семей в самом городе, в основном лавочники.

— Четыре тысячи, — повторил я. — Понятно. Теперь просьба, Константин Николаевич. У меня к вам по этому населению просьба совершенно частная и сугубо личная. Если у нас обстановка обострится — я прошу вас никаких распоряжений, касающихся этих четырёх тысяч человек, не отдавать без согласования со мной. Вообще никаких. Хоть выселение из лавок, хоть запрет на торговлю, хоть приказ собраться в одно место для удобства учёта, хоть охранные меры. Любое распоряжение — только за моей подписью.

Я говорил это спокойно, ровным тоном. Но у меня внутри в эту секунду — было всё.

Грибский на меня посмотрел. Долго. Я выдержал взгляд. Серые его глаза при ярком свете оказались зеленоватыми.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Это означает, что вы мне в моей собственной области — по этому вопросу — не доверяете?

Вот, голубчик. Вот он и спросил. Прямо, в лоб, как военный губернатор и должен был спросить.

И я ему ответил — тоже прямо. Только, надеюсь, лучше.

— Константин Николаевич. Это означает другое. Это означает, что я считаю этот вопрос — по своему политическому значению — выходящим за пределы вашей области. Если у вас в Благовещенске четыре тысячи китайских подданных, и вы по своему усмотрению, скажем, прикажете их выселить из города в сложной обстановке, — это будет не амурское дело и не ваше. Это будет дело, по которому ноту будет писать Цин, и следом — Япония, и следом — Англия. И отвечать буду я перед государем, а не вы передо мной. Поэтому я хочу, чтобы это решение, если оно будет приниматься, принималось одним человеком, и человеком этим был я. Это не недоверие к вам. Это распределение ответственности по уровню вопроса.

Он помолчал. Смотрел на меня, на стол, опять на меня. Потом — кивнул. Не сразу. Не радостно. Но кивнул.

— Хорошо, ваше высокопревосходительство. Я понял. Без вашей подписи — никаких мер по китайскому населению.

— Спасибо, Константин Николаевич. Это для меня важно.

Я перевёл дух — внутренне. Внешне у меня лицо не изменилось, я надеюсь. Это был самый опасный разговор моей нынешней службы, и он только что закончился — в общем, удачно. Грибский не обиделся. Грибский не стал упираться. Грибский принял условие на основании, которое я ему дал — на основании политического веса вопроса, а не его собственной несостоятельности. Это было то, что я хотел. Он сохранил лицо. Я получил подпись.

Конечно, я понимал — Грибский в трудный момент эту нашу с ним договорённость может, не нарушая её формально, обойти. Например, отдать казакам приказ «оградить китайские кварталы от стихийных нападений», что в фактическом исполнении выльется в загон людей в одно место. Но даже если он и так поступит — у меня будет основание прийти и сказать: «Константин Николаевич, я просил вас этого не делать. Вы это обещали. Вы это сделали. Стоп». И это будет работать.

Мы поговорили ещё с полчаса — о других, мелких делах. Я ему изложил три-четыре вопроса по гарнизонам и казачьим делам, в которых он со мной согласился, не споря. Под конец я попросил его о двух вещах: о нынешних летних казачьих сборах в полном составе, без сокращения (он сначала поморщился, ссылаясь на бюджет, я объяснил, что ассигнование возьму на округ, и он сразу согласился) и об отдельном еженедельном докладе мне лично — в Хабаровск, шифрованной депешей — обо всём, что происходит на правом берегу. Он согласился без оговорок.

К концу разговора у нас с ним было — рабочее доверие. Не больше. Не дружба, не сочувствие. Но рабочее доверие — это ровно то, что мне было от него нужно.

Я встал. Грибский встал. Мы пожали друг другу руки — он первый протянул, и это, я отметил, было его собственное движение, а не просто служебная вежливость.

— До завтра, Константин Николаевич.

— До завтра, ваше высокопревосходительство.

Я вышел. У дверей кабинета меня ждал Зарубин — я ему накануне через Северцова просил быть к десяти. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, читая какие-то бумаги. Увидев меня, выпрямился, сложил бумаги в подсумок.

— Михаил Иванович.

— Ваше высокопревосходительство.

— Едем смотреть оборону. Куда вы меня везёте?

— Сначала, ваше высокопревосходительство, к двум береговым батареям — на нижней набережной и на Зейской косе. Потом — в полк, в казармы, на смотр одной из рот. Потом — на склад боепитания, если позволит время.

— Позволит. Поехали.

Мы спустились во двор. Там уже стоял казачий запасной фургон с парой лошадей — Зарубин, видно, заранее всё устроил. Я с ним сел. Поехали.

Зарубин в дороге молчал, и я молчал. Нам обоим, по совести говоря, не было нужно много слов. Я уже знал, что Зарубин — мой человек по существу: серьёзный полковник, кадровик, без наносного, простой и крепкий. Он — пока что — обо мне не знал ничего, потому что мы виделись в первый раз. Но я к концу дня надеялся, что и он будет про меня знать ровно то, что мне надо.

Береговые батареи в Благовещенске оказались — печально. Я их обошёл с Зарубиным быстро, без церемоний, и в каждой задерживался минут на десять. Орудия — старые, образца семьдесят седьмого года, для крепостной артиллерии — недостаточные ни по дальнобойности, ни по калибру. Расчёты — рядовые стрелковых батальонов, временно прикомандированные, никакой собственной артиллерийской выучки. Снаряды — на складе при батареях лежало около четырёхсот штук, что для серьёзной перестрелки, по моим прикидкам, хватило бы на час, не больше. Окопов — нет. Прикрытий пехоты — нет. Связи между батареями — нет, кроме посыльного.

Я к концу обхода понял: в случае серьёзного обстрела с того берега эти батареи дадут залп, может быть два, и замолчат. Они рассчитаны на престиж, не на войну. И их состояние было — не вина Грибского и не вина Зарубина. Их состояние было результатом того, что Военное министерство в Петербурге двадцать лет считало, что Благовещенск стоит на тихой реке, у мирной границы с дружественным цинским государством, и серьёзная артиллерия там не нужна.

— Михаил Иванович, — сказал я Зарубину, когда мы стояли на верхней площадке батареи на Зейской косе. — Если у нас тут через два месяца завяжется дело — что вы можете предложить?

Зарубин на меня посмотрел. У него глаза прищурились — он, видно, подумал, что меня не понял.

— Ваше высокопревосходительство. Изволите серьёзно?

— Серьёзно, голубчик.

Он помолчал. Потом — ответил, и ответил так, как ответил бы старый кадровик, у которого долго копилось:

— Если по существу — мне нужны полевая артиллерия и обученные расчёты. У меня в полку есть пулемётная команда, и я могу из них сделать приличную пехотную поддержку береговым батареям, если получу два-три полевых орудия из округа. Команда у меня обстреляна, у меня в ней унтер-офицер Пирогов, золото, не человек. Я с ним за две недели сделаю из расчётов работу. Но только — два-три орудия. И — патронов. У меня патронов на полк сейчас по шестьдесят штук на штык. Это, простите, для ученья хватит. Для боя — не хватит.

Я кивнул. Запомнил.

— Хорошо, Михаил Иванович. Орудия я вам найду. Если до конца мая — то это, считайте, моя задача. Патроны — тоже. Только одно условие. Вы мне эту работу с расчётами начинаете немедленно. Не дожидаясь орудий. С пулемётчиками вашими, с этим вашим Пироговым. Перевожу его в распоряжение начальника артиллерии округа на летний период. Согласны?

— Согласен, ваше высокопревосходительство.

— И ещё. Я хочу, чтобы вы у себя в полку — без объявления, в порядке учений — провели за июнь два-три занятия с ротами по тому, как действовать при обстреле города со стороны реки. Что делать с гражданским населением — куда выводить, как охранять, как сохранять порядок. Понимаете, к чему я веду?

Зарубин посмотрел на меня внимательно. Кадровик в нём — узнал.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство. Сделаем.

— И ещё, Михаил Иванович. Между нами говоря. Если у меня в Благовещенске — не дай Бог, конечно — встанет вопрос о том, как обращаться с китайским мирным населением, я буду опираться на вас лично. Не на Константина Николаевича. На вас. Вы это поняли?

Зарубин не сразу ответил. У него на лице мелькнуло что-то — не недоумение, а понимание. Что-то такое старое, кадровое, бывалое, что человек двадцать лет в строю понимает с одной фразы, без разъяснений. Он на меня посмотрел — серьёзно, очень серьёзно — и наклонил голову.

— Понял, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Михаил Иванович.

Это было — вторая моя удача за это утро. Зарубин у меня в кулаке не для обиды Грибского, а как страховка на случай, если Грибский в трудный момент дрогнет. Я этой страховке сейчас был бесконечно рад.

Полковой смотр прошёл коротко. Я не любил парадных смотров — ходил между ротами быстро, заглядывал в лица, спрашивал двух-трёх нижних чинов о здоровье, о довольствии, о письмах из дому. Это, как известно, у нижних чинов вызывает удивление и тёплое чувство к начальству — потому что мало кто их об этом спрашивает. Я спросил рядового первого батальона, маленького чернявого с глубоко посаженными глазами:

— Откуда родом, голубчик?

— Симбирской губернии, ваше высокопревосходительство. Сызранского уезда.

— Из дому пишут?

— Пишут, ваше высокопревосходительство. Мать пишет.

— Жалованье получаете?

— Получаем, ваше высокопревосходительство. Всё в порядке.

— Кормят?

Тут он чуть запнулся. И ответил — после паузы:

— Кормят, ваше высокопревосходительство. Хлеба досыта.

Хлеба досыта — но не пишет, что мяса. Я кивнул и пошёл дальше. Зарубин в это время стоял рядом, и я по его лицу понял, что он этого нюанса не пропустил.

— Михаил Иванович, — сказал я, когда мы вышли. — Что у нас с мясом в полку?

— Через раз, ваше высокопревосходительство. Интендантство по Благовещенску третий месяц задерживает поставку.

— Я этим займусь. Запомните: к понедельнику в полку — мясо ежедневно, до конца учебного периода. Если интендантство вновь задержит — посылаете телеграмму мне в Хабаровск, я разобью им голову, простите за выражение.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Это, я понимал, было ещё одно важное дело. Не великое, не историческое — а простое, человеческое: сделать так, чтобы у солдат был кусок мяса каждый день. На таких простых делах, в общем, и держалась моя нынешняя репутация в полках, и её надо было держать дальше.

К обеду мы вернулись в дом Грибского. У ворот стояла коляска, незнакомая мне — четвёрка лошадей, дорожная, с чемоданами в задке. Я остановился, посмотрел.

— Чьё, Михаил Иванович?

Зарубин поднял голову, увидел.

— Ваше высокопревосходительство, это, должно быть, Николай Петрович. Он на сегодня обещался прибыть в Благовещенск проездом.

— Николай Петрович?

— Линевич.

И тут общая голова, наконец, мне его выдала — целиком, со всем массивом. Линевич Николай Петрович, генерал-лейтенант, командующий войсками Южно-Уссурийского отдела, мой подчинённый по округу, штаб в Никольск-Уссурийском, шестьдесят два года, простой строевой служака без академического образования, дошедший до генерала через ноги, друг Гродекова с шестидесятых годов, с Туркестана, общий приятель, давний боевой товарищ, у него с Гродековым на «ты» в редких случаях после доброй чарки. И — это было главное — Линевич меня знает гораздо плотнее, чем кто-либо из моего нынешнего окружения. Селиванов служит при мне два года. Соломин — семь. Кречетов виделся разок. А Линевич знает Гродекова сорок лет. С такой плотностью — с одного взгляда — он меня прочтёт, если я хоть раз ошибусь.

У меня внутри похолодело.

— Михаил Иванович, — сказал я ровно. — Спасибо, что меня предупредили.

— Не за что, ваше высокопревосходительство.

И я пошёл к крыльцу — навстречу самой опасной встрече моей нынешней жизни.

Линевич стоял в гостиной, у окна, спиной к двери. Я его узнал по росту — он был очень высокий, на голову выше меня, широкоплечий, с тяжёлой посадкой. Старый кавалерист. На нём был дорожный сюртук тёмно-зелёного сукна, без знаков, с двумя боковыми карманами, в одном из которых лежали — я угадал — очки в простой стальной оправе. В руке он держал стакан клюквенного морса, который, видимо, ему подала Мария Аркадьевна.

Услышав мои шаги, он обернулся.

И — улыбнулся. Широкой, открытой, искренней улыбкой, в которой было всё: радость встречи, тёплое узнавание, шутливый упрёк, всё сразу.

— Ну здравствуй, Николай Иванович. Долго же я тебя не видел.

И он — ко мне. Через всю гостиную. Раскрыв объятия.

И я — пошёл навстречу. И подумал, делая первый шаг: ну, голубчик. Сейчас — или сейчас.

Мы обнялись. Он меня — крепко, по-отечески, придавив на секунду, потом отстранил, осмотрел, держа за плечи:

— Сдал ты. Заметно. Усы поседели. Мария Аркадьевна говорит — переутомление?

Я выдохнул. Внутренне. Потому что Линевич сказал про усы и поседение — он со мной заходил с того, что ему казалось важным, с того, как я выгляжу. Он не пытался меня сразу проверить. Он со мной разговаривал так, как разговаривают со старым товарищем после полугода разлуки — с теми мелочами, которые видны глазу.

— Сдал, Николай Петрович, — сказал я. — Сдал. Но ничего, выправимся.

— А я слыхал про твоё письмо в Петербург. Говорят, шумит там.

Это, голубчик, был первый укол. Лёгкий, дружеский, как у старого приятеля бывает в любом разговоре. Я ответил тем же тоном.

— Шумит. Куропаткин шумит. Государь не шумит, насколько я слышал. Это, в общем, и хорошо.

Линевич хохотнул.

— Это всегда хорошо. Когда государь не шумит — это пол-Петербурга смолкает.

И мы оба засмеялись. И в это время я подумал — спасибо тебе, Гродеков-настоящий, что ты мне такого друга оставил. С таким можно работать. С таким, может быть, я и проживу.

За обедом — на этот раз гораздо более оживлённым, чем вчера, — Линевич рассказывал. Про дорогу из Никольск-Уссурийского. Про новые казармы, которые у него строили, и про то, как местный подрядчик украл цемент, и Линевич его — лично — за ухо привёл к становому. Про сына, который учится в кадетском корпусе в Хабаровске и пишет редко. Про жену, оставленную в Никольск-Уссурийском и присылающую письма с ягодными варениями. Грибский с Марией Аркадьевной слушали; я слушал; Северцов, которому я разрешил быть на этом обеде, тоже слушал, и я по его лицу видел, что он Линевича хорошо знал давно и любил. Это, в общем, было важное наблюдение.

Один раз Линевич за обедом обратился ко мне с вопросом — не служебным, а семейным, и тот вопрос меня застал врасплох.

— Николай Иванович, а помнишь, в семьдесят восьмом году под Самаркандом мы с тобой у того пехотного капитана — забыл фамилию — пили? Он ещё нам пел, помнишь?

Я подержал секунду паузу. Голова мне выдала — медленно, как бы откуда-то с задворков: семьдесят восьмой год, Самарканд, пехотный капитан Беляев или Беловодский, что-то на «Б», молоденький, играл на гитаре, пел туркменские песни с русским переводом, пил наравне со старшими и не пьянел, был убит через год при штурме Геок-Тепе. Звали его — Беловодский.

— Беловодский, — сказал я. — Капитан Беловодский. Он пел про красавицу, которая ждёт жениха у колодца.

Линевич хлопнул себя по колену.

— Беловодский! Ну точно. Вот память. Я-то фамилию забыл. Бедный мальчик, погиб в восемьдесят первом. Ты помнишь.

— Помню, — сказал я.

Это было выдыхающе. Голова моя справилась — но с задержкой в полсекунды, и эти полсекунды Линевич, я надеюсь, не заметил, потому что был занят собственным удовольствием от вспомненной фамилии. Я сделал себе мысленную пометку: с Линевичем не пить. Никогда. Даже бордо. Даже клюквенный морс. Под выпивку у меня голова с такой скоростью работать не будет, и я обязательно где-нибудь споткнусь.

К концу обеда Линевич сообщил, что у него времени мало — он завтра рано утром уходит дальше, в Сретенск, на инспекцию забайкальских казачьих сотен. У нас с ним сегодня — единственный вечер.

— Николай Иванович, — сказал он. — После обеда — пройдёмся?

— Пройдёмся, Николай Петрович.

И мы пошли — вдвоём — по набережной Амура. Северцова и Будберга я с собой не взял. Линевич — старый друг, не служба.

Гуляли мы час. Шли медленно, по деревянному тротуару, вдоль воды. Линевич рассказывал — о делах в своём отделе, о настроении нижних чинов, о китайской границе, которую он считает гораздо более напряжённой, чем кажется в Петербурге. Я слушал, кивал, изредка вставлял короткие реплики. И — слушал, как он со мной разговаривает.

Он со мной разговаривал, как с собой. Без всякого условного начальственного отношения. Между нами не было дистанции командующий — подчинённый. Между нами была дружба двух старых служак, прошедших одну молодость и понимающих друг друга с полуслова. Я ему подыгрывал — общая голова мне выдавала имена, эпизоды, общих знакомых, реплики из давних разговоров. Один раз он напомнил мне про офицерское собрание восемьдесят пятого года, на котором я, кажется, поспорил с одним полковником про стратегию Скобелева — общая голова это мне выдала с трудом, но выдала, и я подыграл.

К концу прогулки Линевич, остановившись у поручня и глядя на реку, сказал:

— Николай Иванович. Я хочу тебе одну вещь сказать.

— Скажи, голубчик.

— Я слышал про твоё письмо в Петербург. И слышал, что ты у Селиванова взял план. И слышал, что ты в крае мобилизуешь казачьи сотни на летние сборы в полном составе. Я тебя поддержу. Что бы ты ни решил — я с тобой. Если завяжется большое дело — я тебе пригоню сюда из Никольск-Уссурийского всё, что у меня есть, и сам приду, со штабом. Это — раз. И второе. Что бы там Петербург ни говорил — мы тут с тобой одни. Помни это.

Я посмотрел на него. Линевич — высокий, тяжёлый, с морщинистым лицом, с серыми старческими глазами — стоял у поручня и смотрел на тот берег.

— Спасибо, Николай Петрович, — сказал я тихо. — Это для меня важно.

— Не за что, Николай Иванович. Это, в общем, давно решено, между нами.

Мы простояли ещё минуту. Молча. На том берегу, за рекой, в Сахаляне зажигались первые вечерние огни — бледные, желтоватые, тонкой россыпью. Над водой шёл туман.

Потом Линевич сказал:

— Пойдём ужинать. Мария Аркадьевна обещала пирог с рыбой.

И мы пошли.

Уже в комнате, поздно вечером, после ужина, после прощальной чарки, после прощания с Линевичем у крыльца, после двух часов, проведённых в одиночестве у окна, я открыл тетрадь и записал:

«День одиннадцатый. Грибский — рабочее доверие. Зарубин — мой человек, без оговорок. Линевич — старый друг, поддержит во всём. Сложнее всего было с Линевичем — он меня знает сорок лет. С ним пройти удалось. Но больше так — без подготовки — не надо».

И ещё, на следующей строчке:

«Не пить с Линевичем. Никогда».

Закрыл тетрадь. Лёг.

И впервые с момента переноса заснул без всякой тревоги. Может быть, потому, что устал. А может быть, потому, что я в этот день впервые за полторы недели почувствовал — у меня получается. По уставу.

В понедельник, двадцать первого мая, мы отбыли из Благовещенска в обратный путь.

Грибский на пристани был — снова в полной парадной форме, с белыми перчатками, с шашкой при бедре, с неулыбающимся, ровным, корректным лицом. Мы простились коротко и по-делу. Я ему ещё раз поблагодарил за гостеприимство, он ещё раз пожелал мне доброго пути. На вторую попытку обняться или хотя бы пожать руку посерьёзнее ни он, ни я не пошли — оно нам было не нужно, и он это понимал не хуже моего. Мы с ним были теперь, в общем, в рабочем порядке, в распределённой ответственности. Этого мне от него хватало. Большего я и не хотел.

Зарубин стоял рядом, чуть в стороне. С Зарубиным я простился теплее — пожал руку с лёгким нажимом, посмотрел в глаза. Он понял.

— Михаил Иванович. Жду от вас докладов. Каждый понедельник, телеграфом, шифрованно.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — голубчик. Если что — не стесняйтесь телеграфировать сразу, в любой день. Я у вас на проводе.

— Слушаюсь.

Я поднялся на «Великого Князя Владимира Александровича» — на этот раз корабль шёл вверх по Амуру, против течения, медленнее, и мне в каюте было ещё спокойнее, чем по дороге туда. Капитан Замятин у трапа козырнул, доложил, что пар разведён и через четверть часа отходим. Я кивнул и прошёл к себе.

Артемий, оживший за три дня твёрдой земли, смотрел на меня с надеждой:

— Ваше высокопревосходительство. Может, я лучше с конями в трюм пойду? Чтоб не качало?

— Иди, голубчик. Хоть до Хабаровска там сиди, не возражаю.

Артемий просиял и ушёл с двумя саквояжами — он, видимо, заранее всё продумал. Я остался в каюте один. Расстелил карту, положил перед собой Селивановский план — за прошедшую неделю я к нему сделал ещё четыре поправки, по итогам Благовещенска, и теперь хотел всё переписать набело по дороге.

В одиннадцать утра пароход дал гудок и медленно отвалил от пристани. Благовещенск стал отступать. Я постоял у окна каюты, посмотрел, как уходит набережная, как уменьшается купол собора, как расплывается над городом серо-синяя дымка.

И подумал: ну вот. Дело сделано. Я туда пришёл человеком, которого там никто всерьёз не ждал, и которого там готовы были встретить с условной парадностью и условной же холодностью. А ушёл — с подписью Грибского, со страховкой Зарубина, с поддержкой Линевича и с твёрдым своим списком того, что я сюда пришлю до конца мая. Это, голубчик, нормальная работа. Это, в общем, и есть то, чему меня учили сорок лет. Не штурмы, не лозунги, не марши — а медленная, ровная, по уставу, работа со штабами и с людьми, которые в этих штабах сидят. Я её, оказывается, не разучился делать.

К вечеру мы дошли до Михайло-Семёновской — той самой, мимо которой я в темноте проходил по дороге в Благовещенск пять дней назад. На этот раз — днём, в седьмом часу вечера, при ясном солнце, при низкой длинной тени от высокого левого берега.

Капитан Замятин подошёл ко мне в кают-компании.

— Ваше высокопревосходительство. Стоянка часа на три, дрова грузим. Изволите сойти на берег?

Я подумал. Изначально я не собирался — устал за три дня в Благовещенске, и хотел спокойно посидеть в каюте, разобрать бумаги. Но потом сообразил, что это, в общем, хорошая возможность — посмотреть ещё одну станицу, без подготовки, без атамана, ждущего меня заранее.

— Изволю, Афанасий Кузьмич. На час.

— Слушаюсь.

Я взял с собой Северцова и Гордиенку — Будберга оставил на пароходе, у него был свой материал к разбору. Сошёл на пристань. Михайло-Семёновская по виду была меньше Покровки — дворов на сто пятьдесят, не больше, с маленькой деревянной церковкой на окраине, без станичного правления у пристани (правление, как мне потом сказали, было в центре, в полуверсте от берега).

На пристани меня никто не ждал. Это была хорошая, чистая случайность — я появился без объявления, а телеграммы из Благовещенска по линии станиц, видимо, пройти не успели. Только мальчишка лет десяти удил рыбу с края мостков и при виде моего мундира застыл с удилищем в руках.

— Здорово, голубчик, — сказал я. — Где у вас правление?

Мальчишка глотнул, показал пальцем — там, мол, в гору.

— Спасибо.

Мы пошли в гору — я, Северцов и Гордиенко в нескольких шагах сзади. По улице шли мирно, без всякой торопливости. Я смотрел по сторонам. Михайло-Семёновская оказалась беднее Покровки — это было видно сразу, по домам, по заборам, по одежде встречных. Палисадники у домов были, но реже. У многих изб крыши крытые соломой, не дранкой. По улице бегали тощие куры. Пахло — навозом, дымом, в одном из дворов, видимо, варили щи.

Мы дошли до площади перед правлением. Правление — небольшое, простое, одноэтажное, с тем же двуглавым орлом на шесте у входа. Перед правлением — небольшая, утоптанная площадка, шагов пятнадцать в длину. На площадке стояла группа — десяток казаков в чекменях, ещё столько же зрителей, мальчишки. Посередине — два казака держали третьего за руки, прижимая его к скамье; рядом — четвёртый, рослый, в одной рубахе с расстёгнутым воротом, с длинной вицей в руке, замахивался.

Я остановился в десяти шагах. Замер. Северцов замер за мной.

— Раз! — крикнул кто-то из казаков.

Хлёсткий звук, отчётливый. Тот, кого держали, дёрнулся. Не закричал. Только дёрнулся.

— Два!

Опять тот же звук. Тот же дрожащий, дикий, ничей дёрг.

И тут — кто-то из зрителей меня увидел. И ахнул.

— Ваше… ваше высокопревосходительство!

Это пошло волной. Кто-то ещё ахнул. Казаки, державшие наказуемого, обернулись. Тот, что замахивался с вицей, опустил руку. Все смотрели на меня.

Я не двигался. Выдержал секунду. Потом пошёл к ним — медленно, не торопясь, держа себя в руках. Руки у меня внутри были — как лёд. У меня, голубчик, перед глазами было одно: молодое, голое, в красных рубцах спина паренька, не старше двадцати лет, согнутого пополам на скамье. Лицом вниз. Я лица не видел.

— Кто старший? — спросил я, остановившись в двух шагах.

Из толпы вышел пожилой казак — широкоплечий, седоусый, в синем чекмене с урядницкими погонами. Лицо у него было обветренное, жёсткое, без всякого выражения. Поклонился — низко, в пояс.

— Урядник Кузьма Тимофеевич Лопатин, ваше высокопревосходительство. Помощник станичного атамана. Извольте простить — атаман в отъезде, до завтра.

Лопатин. Опять Лопатин. Я где-то это уже слышал на этой неделе. Видимо, в Покровке тоже был казак Лопатин. Это, у амурских казаков, видно, фамилия частая.

— Кузьма Тимофеевич, — сказал я. — Объясните мне, что тут происходит.

— По приговору станичного схода, ваше высокопревосходительство. Десять плетей. За воровство — украл у Ефремова двух кур. Плотницкий сын Васька Замятин, девятнадцати лет, без отца с малолетства. Сход постановил.

— Сколько успели?

— Две, ваше высокопревосходительство.

Я постоял. У меня внутри шло то, что у меня шло обыкновенно в таких ситуациях — за сорок с лишним лет службы я с этим не справлялся ни разу, и сейчас тоже не справлялся. Я в семьдесят шестом году в Сибирцево видел, как сержант избил рядового — палкой, на плацу, у всех на глазах, за то, что у того ремень был с бляхой не по уставу. Я тогда сержанта посадил на гауптвахту. Меня самого за это вызвал командир дивизии и сказал: «Сергей Михайлович, у вас в семьдесят пятом году в роте трое попыток самоубийства. Это от вашей мягкости. У дисциплины есть свои методы. Ты их сломаешь — у тебя сломается и рота». Я с командиром дивизии тогда не согласился; он со мной поговорил на прощание, пожал плечами и оставил меня с моей мягкостью. Я в Сибирцево досидел до семьдесят восьмого, а потом меня перевели в академию — преподавать тактику.

То есть я с этим не справлялся ещё в советской армии. А здесь, у казаков, в станице, по приговору схода, по их собственному обычаю — я с этим не справлюсь и подавно. Здесь это — не превышение унтером своих полномочий. Здесь это — общественный приговор, законный, признанный, обыкновенный. Я могу его остановить, но это будет — вмешательство приамурского генерал-губернатора в станичные дела, и оно будет иметь последствия. Атаман завтра вернётся, узнает, обидится. Сход обидится. По всем станицам пойдёт молва: пришёл новый Гродеков, в чужой монастырь со своим уставом. Меня тут бить никто не будет, но веры мне у казаков убавится. А вера у казаков — это то, чем я через сорок дней буду собирать вокруг себя сотни и идти на правый берег.

Это, голубчик, был тот тонкий момент, в который не лезть лучше, чем лезть.

— Кузьма Тимофеевич, — сказал я ровно. — Сход постановил — сход и наказал. Это ваше дело, не моё. Я просто проходил, а попал на исполнение. Извините, что побеспокоил.

Лопатин посмотрел на меня внимательно. Что-то у него в лице мелькнуло. Не благодарность, не презрение — что-то третье. Возможно — уважение. К старшему начальнику, который не лезет в станичный устав.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он. — Как изволите. Прикажете продолжать или приостановить?

Я посмотрел на скамью. На спину паренька. У меня внутри всё тянуло — крикнуть, остановить, увести его в лазарет, сказать что-нибудь резкое и человеческое, что-нибудь такое, после чего я сам бы мог себе в зеркало смотреть.

Но я этого не сказал.

Я сказал — другое. Я сказал так, как сказал бы Гродеков, я в этом был уверен. Я сказал — то, что должен был сказать сейчас приамурский генерал-губернатор, который не приехал инспектировать станицу, а проходил мимо.

— Продолжайте, голубчик. Я пойду.

И — повернулся, и пошёл. Северцов и Гордиенко за мной.

Уже за спиной — я услышал — счёт продолжился.

— Три!

Звук вицы.

— Четыре!

Я шёл, не оборачиваясь. Шёл медленно, чтобы никто не подумал, что я убегаю. Шёл прямо к пристани. Северцов рядом — молча, не подавая виду. Гордиенко — позади, ещё тише.

Когда мы свернули с площади за угол, и счёта уже не было слышно, Северцов осторожно сказал:

— Ваше высокопревосходительство…

— Молчите, Сергей Андреевич. Я не хочу сейчас разговаривать. Простите.

Он замолчал.

На пристани я взошёл по трапу, не оглядываясь. Прошёл в каюту. Закрыл за собой дверь.

Сел на кожаный диван. Долго смотрел в одну точку. На столе лежал Селивановский план, открытый посередине, и я на этот план смотрел, не видя его. Я видел только спину паренька на скамье.

Через минут десять — может быть, пятнадцать — я встал. Подошёл к умывальнику. Налил холодной воды из медного кувшина, плеснул в лицо. Постоял с мокрым лицом, не вытирая. Вода стекала на воротник, мочила его. Я этого не замечал.

Думал я следующее. Я думал: в советской армии в семьдесят шестом году я бы того сержанта посадил на гауптвахту, и я бы был прав, и меня за мою мягкость осудили бы, и я бы её не растерял. А здесь, через двадцать четыре года, на двадцать с лишним лет до того, как я родился — здесь я, в чужом мундире, в чужой шкуре, под чужим именем, проглотил порку. Не мог не проглотить. Это было — необходимое. Я это понимал. Я по уставу нынешней моей службы не имел права лезть в станичный сход. По уставу — нет.

А по человеческому чувству?

А по человеческому чувству, голубчик, у меня внутри сейчас было — лёд. Тот самый лёд, который у меня бывал в восьмидесятом году в Афганистане, когда я там увидел, что нашими бомбами накрыло мирный кишлак. Тот самый лёд, который у меня был в девяносто третьем, когда я в кабинете командующего слушал, как этот самый командующий объясняет мне, что новые времена — другие, и что надо принимать новые правила, и что распродажа имущества дивизии — не воровство, а оптимизация. Я тогда из этого кабинета вышел с ледяным сердцем и подал рапорт об отставке. Это, тогда, я мог. Здесь, сейчас — я отставку подать не могу. Мне отставка не положена. Я тут до восьмого года, может быть, до десятого. Я тут в чужой коже сижу, и я тут таких сцен буду видеть много раз — и каждый раз мне нужно будет глотать.

И вот тут до меня дошло то, чего я раньше не понимал.

Я понял, что у меня во время этой моей нынешней службы будет копиться счёт. Не к Грибскому, не к Куропаткину, не к Безобразову. К системе. К той самой системе, которая делает Россию Россией такой, какой она к семнадцатому году подойдёт. К системе, которая казачьим сходом порет за двух кур, и которая вахмистру разрешает по щеке за неправильно подтянутый ремень, и которая в Маньчжурии через два месяца утопит несчастных мирных китайцев в холодной воде только потому, что страх и обычай — сильнее человечности. К системе, в которой я, генерал-лейтенант в ней самой, командующий округом, наказной атаман трёх казачьих войск — не имею права остановить пятнадцатилетнего паренька, которого секут вицами за двух кур.

И я понял ещё одно. Я понял, что этот мой счёт — он не служебный, и не может быть служебным. На службе я этот счёт буду платить — взносами в её пользу. Я буду спасать китайцев в Благовещенске, я буду сдерживать Реннекампфа, я буду писать письма Витте против Безобразова, я буду делать то, что надо. Но в глубине, голубчик, мой счёт — он другой. Он копится. И когда его наберётся достаточно — я знаю, что буду делать. Я буду делать революцию. Свою революцию. Революцию того образца, который я в советской мирной жизни в шестидесятых годах ещё застал в стариках, помнивших гражданскую — революцию здорового человека. Не ту, которая придёт в семнадцатом — кровавую, мстительную, с расстрелами и с продразвёрсткой, — а ту, в которой будут идеалы, и в которой пятнадцатилетнего паренька не будут пороть на станичной площади за двух кур.

Я налил ещё воды и выпил. Сел обратно на диван.

И записал в тетради — короткой, твёрдой строкой:

«Михайло-Семёновская. Васька Замятин. Десять плетей. Не остановил. Запомнил».

Закрыл тетрадь. Сунул её в ящик.

Я в этом эпизоде проиграл по-человечески. Но я в нём, голубчик, выиграл по плану. Я только что понял окончательно, ради чего я тут. Не ради того, чтобы сделать русско-японскую войну на полтора года менее проигранной. Это — побочное. А ради того, чтобы у меня к девятисотому пятому году в Хабаровске и Владивостоке был собран круг людей, которые потом, на моих руках, к десятому году сделают в Петербурге то, что нужно было сделать. Без Ленина в эмиграции. Без Сталина в ссылке. Без расстрелов на Лубянке в тридцать седьмом. Своей, нашей, тутошней революцией.

Ради вот этого паренька на скамье. Который, если останется жив, через семнадцать лет получит шанс быть пьяным красноармейцем, грабящим помещичью усадьбу — а должен был получить шанс быть нашим товарищем, вошедшим в наше общество как равный.

Я долго ещё сидел в каюте, глядя в иллюминатор. Михайло-Семёновская осталась позади, пароход вышел на середину Амура и шёл вверх ровным ходом. Берега уходили в дымку. Где-то впереди, в сорока часах хода, был Хабаровск.

В каюту постучали.

— Войдите.

Вошёл Северцов. Тихо, без скрипа. Я на него посмотрел. Он на меня. Серые его глаза были серьёзные, без любопытства.

— Ваше высокопревосходительство. Ужин подан в кают-компании. Капитан спрашивает, изволите ли вы.

— Изволю, Сергей Андреевич. Сейчас приду.

Он кивнул, повернулся к двери. Уже на пороге — остановился. Помолчал.

— Ваше высокопревосходительство. Я там, на площади, понял.

— Что вы поняли, Сергей Андреевич?

— Что вы не могли иначе. Что вы прошли — не из равнодушия. Я это видел.

Я посмотрел на него. У Северцова на лице было — не сочувствие, не подобострастие, а то, что я в нём со вчерашнего вечера уже распознал: тихое понимание. Он со мной шёл. Не как адъютант. Как человек.

— Спасибо, Сергей Андреевич, — сказал я тихо. — Это для меня… важно.

Он наклонил голову и вышел.

Я постоял ещё минуту, потом надел китель, пошёл в кают-компанию. За ужином я почти не ел, выпил только воды и чая. Капитан Замятин и Будберг говорили о чём-то — кажется, о новой системе паровых машин, которые ставили на сибирские пароходы, — я слушал в полслуха, поддакивал. Всем за столом, я думаю, было видно, что у меня сегодня — день не из лёгких. Никто не спрашивал.

После ужина я ушёл к себе. Лёг на диван не раздеваясь. И заснул — тяжёлым, без снов, с тем тяжёлым, каменным сном, какой бывает у людей в день, в который они узнали про себя что-то новое.

Утром во вторник пароход шёл вверх по Амуру в густом тумане. К полудню туман разошёлся, открылось ясное майское солнце. К вечеру среды, двадцать третьего мая, мы подходили к Хабаровску.

Город встал на яру, в утреннем солнце, с белым собором на верхушке, с моим жёлтым домом по правую руку от собора, с длинной набережной и с пристанью. Я стоял на палубе и смотрел. У меня внутри было — сложное. С одной стороны, я возвращался домой. И это был, оказывается, дом — мой Хабаровск, мой жёлтый дом, мой кабинет со львом, моя столовая с накрытым уже Феодосией Сергеевной столом. С другой стороны, я возвращался — тяжелее, чем уходил. Потому что Михайло-Семёновская со мной возвращалась.

На пристани меня встречали — без помпы, как я и просил. Соломин в чёрном сюртуке, у него за спиной — никого больше. Это было правильно. Соломин знал, как я не люблю встреч.

Я сошёл по трапу. Подошёл. Соломин снял шляпу.

— С возвращением, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Аркадий Васильевич. Дома всё в порядке?

— Всё, ваше высокопревосходительство. Накопилось, конечно, бумаг — но ничего срочного.

— Ничего из Петербурга?

— Ничего, ваше высокопревосходительство. Курьер должен прибыть, по моим расчётам, к концу недели. Может быть, в субботу.

— Хорошо.

Я сел в коляску — Соломин со мной. Гнедые тронули. Хабаровск — мой Хабаровск — разворачивался передо мной знакомой панорамой. Алексеевская улица с лавками «Кунст и Альберс», «Чурин и Ко», «Тифонтай». Соборная площадь с белым Успенским собором. Мой жёлтый дом с зелёной крышей и колоннадой. Я смотрел и думал: сколько же я здесь не был. Девять дней. А кажется, что три месяца.

Артемий встретил у крыльца — он обогнал коляску, успел пробежать вперёд по своей дороге. Он, оказывается, успел переодеться по-домашнему и стоял у двери с серебряным подносом в руках. На подносе — телеграмма.

— Ваше высокопревосходительство. Только что доставили. Из Владивостока, от господина Чичагова.

Я взял телеграмму. Развернул прямо у крыльца. Прочёл.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Получив Ваше любезное письмо и обдумав, я сочту за честь приехать в Хабаровск в начале июня. Если позволите — выеду из Владивостока пятого июня, прибуду к Вам седьмого. Прошу телеграфировать об удобстве этого срока. С уважением, Чичагов».

Я сложил телеграмму. Соломин стоял рядом, ждал.

— Аркадий Васильевич. Ответную телеграмму подготовьте: жду Николая Михайловича седьмого июня с большим нетерпением и удовольствием. Подпись — моя.

— Слушаюсь.

— И — голубчик. Сегодня я ужинаю один. Завтра в десять буду у Селиванова. Все остальные дела — после. Сегодня я хочу просто быть дома.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Он наклонил голову, ушёл. Я поднялся в дом.

В вестибюле пахло знакомым — воском, деревом, чуть-чуть мехом из шкафов. В кабинете на столе лежал лев. Лев смотрел на меня с привычным укоризненным выражением. Я ему подмигнул.

— Ну вот, голубчик. Дома.

В столовой Феодосия Сергеевна, я слышал, уже накрывала. Пахло жареной рыбой — по-видимому, осётр, или сазан, что-то крупное. И — ещё чем-то, кислым и сладким одновременно. Мочёная брусника, наверное.

Я разделся. Лёг на диван в кабинете, не дожидаясь ужина. Закрыл глаза.

И подумал — последнее за эти девять дней, перед тем как заснуть на короткие полчаса:

«Сергей Михайлович, голубчик. Ты ушёл одним. Вернулся — другим. И то, как ты вернулся, — это и есть твоё имя теперь. Николай Иванович, Сергей Михайлович. Один. Не два».

И заснул.

Я проснулся в четверг, двадцать четвёртого мая, в половине шестого утра.

В первую минуту я даже не понял, где я. Потолок был с лепниной, шторы — тяжёлые, и за окном кричал петух — откуда-то из-за реки, тонкий, заливистый. Я полежал минуту, прислушиваясь. Хабаровск. Мой жёлтый дом. Моя спальня с балдахином. Я дома.

И ещё одно — у меня в голове было ясно. Не как в первое утро, не как на пароходе по дороге туда, не как в Благовещенске. Просто ясно. Без лишнего шума, без посторонних голосов, без того дробного, мелкого внутреннего трепета, который у меня держался все эти три недели и к которому я уже почти привык. Я открыл глаза, понял, где я, и сразу стал думать о первом деле на сегодня. Это была хорошая голова. Она работала по уставу.

Первое дело на сегодня было — Селиванов.

Я встал, побрился — руки шли по своему. Оделся. Артемий внёс чай. Я выпил, не торопясь, у окна, глядя на Амур. На реке стоял ровный утренний пар, и ниже по течению, у Зейской косы, видно было паровое судно, идущее вниз — наш «Великий Князь Владимир Александрович» уже отправился обратно в очередной рейс. Капитан Замятин, я надеялся, до конца сезона ещё несколько раз меня покатает по Амуру. Хороший капитан.

К семи я был у Селиванова. Он встретил меня в кабинете — в полном будничном мундире, с шашкой, как всегда. По его лицу я сразу увидел, что он соскучился — не по мне лично, по совместной работе. Девять дней без меня, без обсуждений у карты, без живого начальника в кабинете — это для штабиста, который только что нашёл себе командующего по душе, было долго.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.

— Доброе утро, Андрей Николаевич. Я с дороги. Расскажите, что у вас.

Я сел в то же кресло, что и в прошлый раз. Селиванов остался стоять — потом, по моему приглашению, сел напротив.

— У меня, ваше высокопревосходительство, по округу спокойно. По линии КВЖД — спокойно. По донесениям наших разведчиков из Гирина и Цицикара — без изменений: ихэтуани в Хэйлунцзяне пока не появляются открыто, но эмиссары идут с юга. По Благовещенску — Грибский присылал мне телеграмму вчера, благодарил за вашу инспекцию и за обещанные орудия. Видно, остался доволен.

— Доволен — это хорошо. Орудия мы ему пришлём?

— Я уже отдал распоряжение. Из Хабаровского склада берём два полевых трёхдюймовых, плюс один шестидюймовый осадный, в Благовещенске они будут к десятому июня. Расчёты — через начальника артиллерии округа, я с ним вчера говорил, он подберёт.

— Прекрасно. И — патроны для зарубинского полка?

— Тоже к десятому июня, по сорок штук на штык дополнительно.

— Хорошо.

Я помолчал. Селиванов на меня посмотрел.

— Ваше высокопревосходительство. У вас вид усталый. С Благовещенска что — тяжело?

— Тяжело, Андрей Николаевич. Но — продуктивно. Грибский подписался не лезть с китайцами без меня. Зарубин — мой по существу. Линевич — со мной до конца. Чичагов прибудет седьмого июня. У меня в общей картине, кажется, всё стало.

— Это, ваше высокопревосходительство, отлично.

— Не льстите, Андрей Николаевич. Это пока что — заготовка. Готовить я научился за три недели. А исполнять — пока ещё не приходилось.

Селиванов улыбнулся уголком рта. Это, как я уже понимал, была у него манера — улыбаться без зубов, скупо, как смету согласовывают.

Мы посидели у него часа полтора. Я ему рассказал про Благовещенск — без всякой Михайло-Семёновской, разумеется, она в этот разговор не входила; про Грибского, про Зарубина, про береговую оборону, про обещанное мной интендантство и про мою договорённость с Грибским по китайскому населению. Селиванов слушал, кивал, иногда вставлял короткие вопросы. Один раз — про Линевича.

— Николай Петрович вас поддержал, ваше высокопревосходительство?

— Поддержал.

— Это, простите, для меня неожиданно. Николай Петрович — человек хороший, но осторожный. Он обыкновенно не спешит обещать. Если он обещал — это серьёзно.

— Это и было серьёзно, Андрей Николаевич. Он мне сказал прямо: «мы тут с тобой одни». Я это запомнил.

Селиванов кивнул.

— Это значит, что он сам считает положение серьёзным. Николай Петрович такие фразы попусту не бросает.

— Я тоже так подумал.

Помолчали. Селиванов отпил чая.

— Ваше высокопревосходительство, ещё одно. По плану — я за эти девять дней успел переписать его набело со всеми вашими поправками, плюс с моими, которые у меня появились по результатам ваших замечаний прошлой недели. Ещё двенадцать страниц. Если позволите — отдам через два дня в окончательном виде.

— Отдавайте.

Я встал. Селиванов встал.

— Андрей Николаевич. Я к вам как обычно, через день, утром. Завтра — дам знать.

— Слушаюсь.

Я вышел из штаба и поехал к себе. По дороге, по Тихменевской, я смотрел на свежее майское утро и думал, что в Хабаровске сегодня — настоящее лето впервые. На улицах было оживлённо, горожане шли в лавки, школьники возвращались с утренней службы (вчера, оказывается, был какой-то праздник, я не обратил внимания). Цвели какие-то деревья — белыми крупными цветами, по улице шёл от них тонкий медовый запах.

У дома меня встретил Артемий. На лице у него было торжественное выражение.

— Ваше высокопревосходительство. От Аркадия Васильевича. Привезли только что.

И он протянул мне толстый коричневый пакет — из плотной серой бумаги, с тяжёлой сургучной печатью военного министерства.

Я взял. Подержал в руке. Тяжёлый — листов на десять, не меньше. Печать — целая, не вскрытая. Адресовано — лично командующему войсками Приамурского военного округа, в собственные руки, с пометкой «секретно».

Курьер из Петербурга пришёл на день раньше, чем я ожидал. И с гораздо более тяжёлым пакетом.

— Спасибо, Артемий. В кабинет.

Я поднялся к себе. Сел за стол. Положил пакет перед собой. Посидел минуту, не трогая. Потом — взял серебряный нож-дельфинчик, аккуратно вскрыл сургуч.

Внутри было несколько документов. Сначала — само письмо от Куропаткина, на трёх страницах, ровного каллиграфического почерка военно-министерского переписчика, с правками самим министром. Затем — копия высочайшего рескрипта на моё имя, подписанная государем императором, в один лист с большой золотой печатью. Затем — приложение Военного министерства с разбивкой по моим шести пунктам, на четырёх страницах, с пометками «разрешается», «разрешается с оговоркой», «отказывается», «передаётся на усмотрение командующего». Затем — отдельная записка министра, на полстраницы, частная, без печати, с собственноручной подписью «А. Куропаткин».

Я начал с письма.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше за номером таким-то от 8 сего мая, доставленное курьером 18 числа сего же месяца, я с пристальным вниманием прочитал и в тот же вечер доложил государю императору. Государь изволил принять Ваши соображения весьма благосклонно и в течение часа обсуждал их со мной в Своём кабинете, по итогам какового обсуждения и составлен прилагаемый высочайший рескрипт».

Я отложил письмо, взял рескрипт.

«НАШЕМУ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ ГРОДЕКОВУ. Государь Император, изволив принять во внимание представленные Вами соображения и засвидетельствовав Своё особенное благоволение к Вашей служебной деятельности, изволил повелеть: разрешить Вам, в качестве командующего войсками Приамурского военного округа и приамурского генерал-губернатора, принять немедленно подготовительные меры по укреплению вверенных Вам областей, в объёме, согласованном с Военным министерством. Засим Государь Император желает Вам успеха в Ваших трудах. На сем рескрипте собственною Его Императорского Величества рукою написано: „Помоги Вам Бог. НИКОЛАЙ“. Гатчина, 19 мая 1900 года».

Я перечитал рескрипт ещё раз. Потом ещё раз. Потом отложил его, помассировал виски пальцами.

«Помоги Вам Бог».

Это, по русской дореволюционной традиции, была не просто формула. Это была — реальная личная резолюция. Государь сел и собственной рукой это написал. Потому что верил, потому что чувствовал, потому что считал — что важно. Не «согласен», не «утверждаю», а «помоги Вам Бог».

Что ж, голубчик. Спасибо. Раз он это написал — значит, у меня в Петербурге дело сейчас идёт лучше, чем я могу видеть отсюда. Витте, Куропаткин, государь — все втроём за подготовку. Это, в общем, мой максимум на сегодняшний день.

Я взял приложение Военного министерства и пошёл по моим пунктам.

Пункт первый — пополнение запасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени. Разрешается полностью. Финансирование — из чрезвычайного фонда Военного министерства. Срок начала исполнения — немедленно, по получении настоящего рескрипта.

Пункт второй — приведение в повышенную готовность пароходного флота Амурско-Уссурийской казачьей флотилии. Разрешается полностью. Аналогично.

Пункт третий — усиление пограничных караулов на правом берегу Амура и на Уссури. Разрешается с оговоркой: только в порядке обыкновенной службы, без официального объявления, и без увеличения числа застав. Допускается удвоение количества караульных при существующих заставах.

Пункт четвёртый — подготовка дополнительных помещений для возможного размещения войск. Разрешается полностью.

Пункт пятый — летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе. Разрешается с оговоркой: проводить сборы под видом обыкновенных летних учебных сборов, без объявления о боевой готовности; финансирование — из казначейства округа.

Пункт шестой — разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии. Разрешается полностью. План представить Военному министерству к 1 сентября сего года.

Шесть из шести.

Я откинулся в кресле и долго смотрел в потолок.

Шесть из шести. Без единого отказа. Только две оговорки — обе мягкие, обе с пониманием, обе по существу не отнимающие у меня ничего. Мне разрешено всё, о чём я просил, и сверху ещё — финансирование из чрезвычайного фонда Военного министерства, а это сумма, которая, по моим прикидкам, идёт на десятки тысяч рублей. Мне дали — карт-бланш. Под мою ответственность, разумеется. С обязательством представить план к сентябрю. Но — карт-бланш.

Это был тот результат, на который я в начале мая не смел и надеяться.

Я посидел ещё минуту, потом взял частную записку Куропаткина.

'Многоуважаемый Николай Иванович, частным образом, минуя министерскую канцелярию.

По обсуждённым нами через переписку вопросам всё устроилось наилучшим образом. Государь поддерживает Вас твёрдо. По сведениям, Сергей Юльевич Витте, прочитав Ваше письмо к нему через мой стол, изволил сделать пометку: «Гродеков — единственный трезвый человек на Дальнем Востоке». У него, как Вы знаете, такие пометки случаются нечасто.

Прошу Вас, однако, об одной осторожности. Известный Вам круг людей вокруг нашего общего знакомого Б. в последние недели весьма активизировался. Они имеют доступ к высочайшему уху и пользуются им, по моим сведениям, не для облегчения нашей с Вами работы. Прошу Вас в Ваших действиях по округу — особенно в той части, где они могут касаться корейского направления — соблюдать ту же осторожность, какая обыкновенно у Вас на письме. И, если будет возможно, увидеть ту же осторожность у Ваших подчинённых.

С искренним и личным уважением, А. Куропаткин'.

Я перечитал записку дважды.

Витте читал моё письмо к нему через стол Куропаткина. Это значит, что моё письмо, отправленное двадцать дней назад почтой, дошло до Министерства финансов уже несколько дней как. И — Витте на нём оставил пометку. И — пометка эта вышла за пределы Министерства финансов, и о ней узнал Куропаткин. То есть Куропаткин и Витте — действительно объединились по моему делу. Это был тот канал, который я хотел открыть. И он открылся — без всяких моих повторных ходов, естественным течением событий.

«Безобразов в последние недели весьма активизировался» — так писал министр. Это значит, что в Петербурге уже идёт настоящая борьба, и эта борьба идёт не позади моей спины, а с моим участием. Я в Хабаровске за тысячи вёрст, и я в этой борьбе уже был — на стороне Куропаткина и Витте, и они оба это знают.

«Соблюдать осторожность в той части, где может касаться корейского направления». То есть Куропаткин меня предупреждает: безобразовцы будут вас прощупывать. Через Алексеева, через консулов, через какие-нибудь частные письма. Не клюйте.

Я кивнул сам себе. Это я и так знал. Но хорошо, что Куропаткин мне это подтвердил частной запиской, без печати. Это значит, что он мне теперь доверяет настолько, что без печати позволяет себе писать. А это, в министерстве военном, дорогого стоит.

Я положил записку в боковой карман кителя, рядом с другой запиской — от Кречетова с порошками. Эту я сожгу вечером, в камине, чтобы ни одна копия не осталась. Так у нас в советских штабах поступали с письмами особой важности — и я этому не разучился.

Затем я взял основное письмо Куропаткина и дочитал.

Куропаткин писал по-генеральски: рассыпался в благодарностях за обстоятельность донесения, передавал привет Селиванову, выражал надежду на «самые плодотворные плоды Вашей энергии». Под конец просил представлять отчёт об исполнении два раза в месяц — пятого и двадцатого числа, шифрованной телеграммой. Это была — формальность, которую я ожидал.

Я свернул всё, положил обратно в коричневый пакет. Запер пакет в верхний ящик стола. Ключ положил во внутренний карман.

И — впервые за месяц — улыбнулся.

Не радостной улыбкой, не победной — а тихой, длинной, для самого себя. Я подумал: вот, голубчик, и вышел один акт. Я с вторым мая жил, не зная, что у меня получится из писем в Петербург, из Селиванова, из Грибского, из Линевича, из всей той сети, которую я тянул из своего кабинета. И вот — двадцать четвёртого мая — у меня на столе государь сам пишет «помоги Вам Бог». Я прошёл этот круг.

Что не значит — что прошёл всю работу. Работа только начинается. Через тридцать с лишним дней — Благовещенск. Через пятьдесят — поход за Амур. Через год — переговоры. Через четыре — Цусима. Через пять — пятый год, который я обязан переиграть ровнее.

А пока — у меня было разрешение государя императора.

Я встал, прошёл по кабинету. Подошёл к окну. Открыл его. Снаружи дул лёгкий тёплый ветерок, пахло цветущими каштанами и где-то — далёкой едой из соседнего двора. Жарили рыбу, я думаю.

Где-то внизу, на улице, прошёл с тележкой китайский торговец, кричал на ломаном русском:

— Капу-у-уста кита-айская! Огур-р-рцы маринова-а-аные! Покупа-айте!

Я посмотрел на него с балкона. Маленький, в синей курте, в широкой соломенной шляпе, с длинной косой за спиной. Тащил тележку с овощами. Лицо у него было обыкновенное, трудовое, с морщинами. Лет ему было под пятьдесят, может, под шестьдесят. Жил он, видимо, на восточной окраине, в китайском квартале.

Я постоял у окна. Подумал: ну вот. Вот за тебя, голубчик, я нынче и поставил подпись государя императора. Чтоб тебя летом, на третий день июля, никто не загнал в воду в Благовещенске. Чтоб ты огурцы маринованные дальше развозил по Хабаровску, и чтоб тебе их у тебя в лавке никакой казак не разнёс по приказу никакого военного губернатора. Ты, голубчик, об этом не знаешь. И знать не должен. Но это, в общем, и есть моя сегодняшняя работа.

Закрыл окно. Сел за стол. Достал чистый лист бумаги.

Пора было писать Витте.

В прошлый раз — три недели назад — я ему писал короткое, формальное, под предлогом КВЖД. Это письмо было — приглашение к разговору. На него он отозвался — пометкой через стол Куропаткина. То есть — отозвался положительно, но косвенно, без прямого ответа. Это, я понимал, было нормально для него: министр финансов не может писать командующему окраинного округа напрямую — это нарушение служебной субординации, на которое в Петербурге всегда найдутся доносчики. Витте мне написал бы — но не мог.

Значит, мне нужно — продолжать ему писать. Без ожидания ответов. С таким расчётом, чтобы каждое моё письмо лежало у него на столе, и чтобы он каждое читал. И — со временем — делал ещё пометки, которые до меня доходят через Куропаткина или ещё через кого. Это и есть канал.

Я взял перо.

'Многоуважаемый Сергей Юльевич, милостивый государь.

Имею честь сообщить Вам, что ныне получен мной высочайший рескрипт, разрешающий мне принять подготовительные меры по укреплению вверенного мне округа. Я начинаю исполнение немедленно. По получении распоряжения позволю себе сообщить Вам следующее, что относится к интересам строительства Восточно-Китайской железной дороги.

В настоящее время по линии работ Общества в полосе её отчуждения сложилось положение, при коем главной угрозой для целостности дороги представляются не регулярные цинские войска, а так называемые «боксёрские» отряды, проникающие в Маньчжурию из Чжили. Эти отряды, насколько возможно судить по донесениям наших консулов, не имеют единого командования и слабо вооружены — но многочисленны и пользуются поддержкой части местного населения. Нападения с их стороны, по моим прогнозам, наиболее вероятны в июне-июле сего года, в полосе между Харбином и Цицикаром, особенно на железнодорожных мостах и небольших станциях.

Имею честь предложить Вам, ваше высокопревосходительство, рассмотреть со своей стороны вопрос о возможном усилении охранной стражи Общества на этом участке. Считаю своим долгом отметить, что помощь, оказываемая русскими войсками, при всём её военном значении, может оказаться в политическом отношении чувствительной — присутствие большого числа русских регулярных войск на территории Цинской империи, даже в полосе отчуждения, способно вызвать дипломатические осложнения. Усиление же гражданской охраны Общества — не вызывает.

Если Вы найдёте возможным со своей стороны увеличить число штыков в охранной страже к концу июня сего года хотя бы на пятьсот человек — со своей стороны я готов оказать со своими полномочиями полное содействие в их вооружении, обмундировании и обучении на территории моего округа, что позволит избежать необходимости перевозить в Маньчжурию людей, до того не служивших, и сократит время на подготовку.

Засим, ваше высокопревосходительство, остаюсь с искренним и почтительным уважением,

готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.

Хабаровск, 24 мая 1900 года'.

Перечитал. Подумал.

Хорошо. На этот раз — конкретное предложение. Не общая благожелательность, а реальная сделка: я тебе помогу набрать пятьсот человек охраны, а ты у себя в Министерстве это санкционируешь. Это, во-первых, реальная польза для КВЖД. Во-вторых, реальная возможность для меня иметь под рукой ещё пятьсот штыков, которые формально подчиняются Витте, но фактически тренируются на моей территории, у моих офицеров. В-третьих — это первый шаг к настоящему сотрудничеству, с конкретным результатом, на который можно ссылаться в дальнейших разговорах.

Я подписал. Свернул. Запечатал.

— Артемий!

— Здесь, ваше высокопревосходительство.

— Это к Соломину. Скажи: лично министру финансов, заказным с уведомлением, как и в прошлый раз. Не телеграфом.

— Слушаюсь.

Артемий взял пакет, ушёл.

Я остался в кабинете. Постоял у окна. Уже начинался полдень. На пристани разгружали ещё одну баржу — на этот раз с лесом, длинные брёвна катились по сходням, грохотали по дощатому настилу.

Я сел в кресло. Достал из ящика тетрадь. Открыл на чистой странице. Подержал перо.

Подумал.

И записал — коротко, как всегда:

«День двенадцатый. Рескрипт получен — шесть из шести. „Помоги Вам Бог“. Витте дал пометку: „единственный трезвый“. Куропаткин — мой союзник, в частной переписке. Безобразов — активизировался, осторожность. Витте — второе письмо ушло, с предложением о пятистах штыках охранной стражи. Время до Благовещенска: 38 дней».

Закрыл. Сунул в ящик.

И подумал — глядя на льва, который смотрел на меня уже совсем по-человечески: ну вот, голубчик. Часть вторая — закрыта. У нас есть круг, есть план, есть деньги, есть рескрипт. Дальше — гроза.

Гроза, я знал, начнётся через месяц с небольшим. У меня было на подготовку — ещё пять, может быть, шесть недель. И за эти недели — нужно было собрать всё, что у меня есть, в один кулак. Чтобы первого июля, когда с того берега полетят снаряды, у меня в Благовещенске стояло не то, что было в моём учебнике истории, а то, что я сам туда, по крупице, по неделе, по решению, выстроил.

Чичагов — седьмого июня. Это первая большая встреча. С ним — нужно говорить долго и подробно. Селиванов — уже мой. Зарубин — уже мой. Грибский — под подпиской. Линевич — за плечом. Куропаткин — поддерживает. Витте — заинтересован.

Если у меня всё это сложится — у меня в июле будет другая страна, чем была в учебнике.

Я встал из кресла. Прошёлся по кабинету. У окна остановился. Хабаровск за окном жил своей обыкновенной жизнью. Соборная площадь, набережная, лавки, телеги, мальчишки с удочками, китайский торговец с тележкой капусты. Город спал и просыпался, не подозревая, что у его генерал-губернатора в верхнем ящике стола лежит пакет с собственноручной припиской государя.

«Помоги Вам Бог».

— Помоги, голубчик, — сказал я тихо. — Я постараюсь.

И пошёл вниз — обедать. У меня сегодня впервые за месяц было ровно по уставу.

Две недели прошли быстро.

Это, в общем, главное, что я могу сказать про последний отрезок мая и первую неделю июня тысяча девятисотого года. Я работал по двенадцать часов в сутки, иногда по четырнадцать, и ложился спать с одной мыслью — что не успел сделать сегодня всего, что должен был. Утром вставал с другой — что и сегодня не успею. Между ними — день, заполненный донесениями, телеграммами, совещаниями, поездками в штаб, инспекциями складов и каких-то ангаров на пристани. Иногда я под вечер сидел в кабинете и думал, что у меня в голове — каша. Из приказов, из имён, из цифр, из расписаний поездов от Иркутска. Я её разгребал по ночам, в тетрадке, которая у меня уже подходила к концу — пора было заводить вторую.

К седьмому июня — дню, на который я ждал Чичагова — у меня по округу было сделано следующее.

Запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске и Никольск-Уссурийском доведены до полной нормы. В Благовещенске Зарубин телеграфировал, что у него к десятому числу будет тоже норма — последняя баржа с патронами шла к нему по Амуру, должна была прибыть на днях. Орудия — два полевых трёхдюймовых и одно шестидюймовое — уже стояли на батареях, под расчётом унтер-офицера Пирогова, обученного при моём начальнике артиллерии полковнике Кодинцове за две недели интенсивных занятий. Кодинцов докладывал мне, что Пирогов — действительно золото, и что расчёты уже стреляют не хуже, чем стрельбой с двухлетней выучки. У меня по этому поводу было приятно на сердце.

Пароходный флот Амурско-Уссурийской флотилии — приведён в готовность. Все семь имеющихся пароходов прошли осмотр механиков, заправлены углем по полной, экипажи на местах. Капитан Замятин с моего «Великого Князя Владимира Александровича» — на нынешнее время был неофициально привлечён к работам по флотилии, как опытный речной судоводитель. Я ему, помимо обыкновенного жалованья, обещал вне очереди представление к чину капитана первого ранга, если он согласится оставаться в Хабаровске на лето. Он согласился.

Пограничные караулы на Амуре и Уссури — удвоены, без объявления. Это сделал лично Селиванов — с минимумом бумажной возни, под видом обыкновенной летней практики казачьих сотен.

Дополнительные помещения для войск — в Хабаровске мы освободили два больших склада на пристани, провели в них элементарное обустройство (нары, печки), и теперь у меня была дополнительная казарменная ёмкость на полк. В Благовещенске — Грибский, по моему запросу, договорился с городской управой о временном переоборудовании двух гимназий и одного купеческого особняка — на случай, если придётся срочно размещать прибывающие части.

Летние сборы казачьих сотен — объявлены, под обыкновенным предлогом, и идут плавно. У Линевича в Никольск-Уссурийском — две сотни уже на сборе, с двадцать пятого мая. У атамана Уссурийского войска — три сотни. На Амуре, у атамана Покровского округа войскового старшины Чубаря — две сотни. Чубарь, между прочим, прислал мне частное письмо, в котором сообщал, что школа для девочек в Покровке начинается осенью, в особом помещении, выделенном местным купцом по имени Громов. Учительница нашлась — выпускница хабаровской женской прогимназии, по фамилии, не буду в скобках, дочь местного псаломщика, готова приехать в августе. Это, по справедливости, в моих делах за две недели было — не самое крупное, но самое тёплое. Я положил Чубаря Луку Тарасовича в особый список, в голове, под пометкой «свой человек по делу».

Оперативный план Селиванова — переписан набело со всеми моими и его поправками, прошит, подписан мной и Селивановым, лежит в железном шкафу штаба под двумя замками. Копия — у меня в кабинете, в верхнем ящике стола, рядом с пакетом Куропаткина.

Чичагов в этом списке имел отдельную важность. Чичагов был — недостающим звеном по моей южной — морской — части. Все мои предыдущие приготовления касались Маньчжурии, Амура, Уссури. Никольск-Уссурийского, Благовещенска, Хабаровска. Это было — не вся карта. Вторая половина карты — Владивосток, Уссурийский залив, Корея — у меня была сейчас почти не охвачена. И эту часть мог закрыть только Чичагов.

Поэтому я ждал его с особенным вниманием.

Восьмого июня — седьмого, как Чичагов писал, не получилось, его задержал шторм в Татарском проливе на пути из Владивостока в Хабаровск — вечером в восьмом часу к моему дому подъехал тарантас, и в гостиной у меня появился человек, какого я ещё не видел.

Чичагов был — высокий, худощавый, очень прямой в осанке, лет под пятьдесят. Лицо у него было — узкое, благородное, с тонким орлиным носом, с серо-голубыми, очень внимательными глазами, с короткой, аккуратно подстриженной русой бородой. Военный мундир сидел на нём — как у людей Пажеского корпуса, с особенной выправкой, без всякой мужицкой грубости. Голос — мягкий, спокойный, с лёгкой петербургской интонацией. Если у Селиванова было — лицо служаки-кадровика, у Зарубина — кадровика-полковника, у Грибского — лицо военно-административной выправки, у Линевича — простое лицо старого приятеля, то у Чичагова было лицо — петербургского интеллигента, по случайности оказавшегося военным.

Я к нему вышел в гостиную в обыкновенном будничном кителе, без шпаги. Чичагов поклонился мне ровно так, как офицеру старшему в чине положено, но по-человечески, без подобострастия.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Простите, что задержался.

— Здравствуйте, Николай Михайлович. Шторм в проливе — не ваша вина.

— Совершенно верно. Однако я ехал и волновался, что заставляю Вас ждать.

Я хохотнул. Он улыбнулся мне — короткой, скромной улыбкой человека, привыкшего обмениваться вежливостями без всякого внутреннего напряжения.

— Прошу к столу. Артемий, принимай гостя.

За ужином — простой, рисовый суп, рябчики на гарнире, варенье с белым хлебом — мы разговаривали о пустяках. О дороге, о владивостокском обществе, о том, что в Татарском проливе в первой декаде июня обыкновенно случаются последние весенние шторма, после чего открывается лето. О профессоре Позднееве из Восточного института — он, оказывается, недавно вернулся из поездки в Японию, привёз новые материалы, и Чичагов с ним лично виделся накануне отъезда. О моём здоровье — Чичагов ненавязчиво осведомился, я ему столь же ненавязчиво ответил, что чувствую себя гораздо лучше, чем месяц назад. Всё это было — обыкновенный светский разговор, в котором мы оба прощупывали друг друга.

После ужина я предложил перейти в кабинет. Артемий принёс туда чай и тонкие сухарики — ничего больше. Мы сели в кресла друг напротив друга. Чичагов отказался от папиросы, я её не предлагал. Он пил чай, я пил чай. Между нами стояла лампа под зелёным абажуром.

— Николай Михайлович, — начал я. — Я Вас вытащил из Владивостока для серьёзного разговора. Не для отчёта.

— Я это понял из Вашего письма, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — позвольте, я Вам изложу положение.

И я ему изложил — по существу, без предисловий. Что я ожидаю в ближайшие недели крупных событий в Чжили. Что эти события отзовутся в Маньчжурии, и что Маньчжурия — это уже почти моя территория. Что я в течение последнего месяца провёл подготовку округа к этим событиям. Что у меня есть высочайший рескрипт. Что Куропаткин и Витте — мои союзники в Петербурге. Что у меня в Благовещенске стоит Зарубин, у меня в Никольск-Уссурийском стоит Линевич, у меня в Хабаровске стоит Селиванов. И что у меня нет — на сегодняшний день — человека, который у меня стоял бы во Владивостоке.

Чичагов слушал меня молча. У него на лице за всё время моего изложения — а я говорил минут пятнадцать, без перерыва, — не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел на меня. Очень внимательно.

Когда я закончил, он минуту помолчал. Потом сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Я Вам признателен за откровенность. И — позвольте мне ответить с такой же откровенностью.

— Прошу.

— Я с Вами полностью.

Я выдохнул. Внутренне.

— Поясните, Николай Михайлович.

— Поясню. Я сам, ваше высокопревосходительство, последние полгода живу с этим ощущением — что мы тут, на Тихом океане, на пороге большого дела. У меня во Владивостоке есть свои сведения, и сведения эти — нехорошие. Японский военно-морской флот в последний год расширяется не по шагам мирного развития, а по шагам подготовки. У меня в порту стоят их корабли — три, четыре в неделю, — и я, простите за прямоту, наблюдаю за их офицерами. Эти офицеры — ведут себя, как люди, готовящиеся к войне. Они скупают карты, они изучают подходы к Владивостоку, они в купеческих лавках расспрашивают о нашей крепости. Это я вижу — и это мои информаторы видят, и об этом у меня лежат донесения, по большей части не отосланные в Петербург, потому что Петербург обыкновенно эти донесения у меня не любит читать.

— Не любит?

— Не любит, ваше высокопревосходительство. По двум причинам. Первая — что в Петербурге считают, что японцы — это азиаты, и серьёзной угрозой быть не могут, особенно для нашего флота. Вторая — что у нас в крае есть круг лиц, который находит в моих донесениях непрямую критику их собственной политики на Тихом океане.

— Безобразовцы?

Чичагов посмотрел на меня внимательно.

— И они, ваше высокопревосходительство. Я этих людей не люблю. И не доверяю им.

Я кивнул.

— Я тоже, Николай Михайлович.

Помолчали. Чичагов отпил чая.

— Тогда — что Вы предлагаете, ваше высокопревосходительство? Я, со своей стороны, в полном Вашем распоряжении.

Я наклонился вперёд.

— Николай Михайлович. У меня к Вам три просьбы. Первая — формальная. Я хочу, чтобы у нас с Вами был налажен регулярный частный канал. Не телеграфный, не служебный — частный. Раз в неделю — Вы мне пишете о том, что видите во Владивостоке. Без всякой казёнщины. Просто — что слышно. Что заметили. Что Вас тревожит. Я Вам отвечаю — тоже частно, тоже без казёнщины. Этот канал — для нас двоих. Он должен работать независимо от служебной переписки.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— Вторая просьба. Восточный институт. Я хочу, чтобы профессор Позднеев — и через него весь институт — работал на нас. Я понимаю, что институт — гражданское учреждение, и формально мне не подчиняется. Но у Позднеева под рукой — лучшие на Дальнем Востоке знатоки японского языка, и я хочу через них получать обзоры японских газет. Не только токийских — провинциальных. Особенно — тех, которые выходят в Хиросиме, в Сасебо, в Куре. Это морские базы. То, что в этих газетах — пишется, и то, что в них — не пишется, нам с Вами скажет о настроении в Японии больше, чем все донесения консулов. Возьмётесь?

— Возьмусь. Профессор Позднеев — мой добрый знакомый. И, насколько я понимаю его убеждения, он сам с радостью сделает эту работу. Может быть, даже бесплатно.

— Бесплатно — не надо. Я ему положу за это особое жалованье из округа. Двести рублей в месяц, лично ему. На обозреватели — пускай нанимает, кого считает нужным, и платит из этой суммы.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— И третья просьба. Самая тонкая.

Я помолчал. Чичагов смотрел на меня.

— Николай Михайлович. У меня есть основания полагать, что в ближайшие недели в Корею — на территорию концессии Безобразова и компании на реке Ялу — может быть направлена частная охрана. Не казачья, не регулярная, а частная — из числа отставных нижних чинов, найма по подложным документам, и так далее. Это будет — вне моего разрешения. И это будет — прямой шаг к тому, чего нам с Вами нужно избежать любой ценой: к военному присутствию в Корее, которое спровоцирует Японию.

— Понимаю.

— Я хочу, чтобы Вы во Владивостоке за этим — следили. Внимательно. У Вас в порту корабли заходят постоянно, у Вас в городе — все эти господа из концессии. Если Вы заметите, что подобный набор идёт — телеграфируете мне немедленно. Шифром. Без свидетелей. Я приму меры.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Николай Михайлович.

Мы помолчали. У меня внутри было — облегчение. Чичагов оказался — лучше, чем я смел надеяться. Я ожидал петербургского аристократа, который будет подыгрывать всем сторонам понемножку. А получил — человека, у которого собственное понимание положения и собственная нелюбовь к безобразовцам, и который этими своими убеждениями со мной поделился сразу, без обиняков.

Это, голубчик, был — последний камень в моей кладке.

— Николай Михайлович, — сказал я. — Раз Вы у меня сегодня — позвольте, я Вас задержу на пару дней. Завтра — я Вас представлю Селиванову, послезавтра — мы с Вами втроём посидим над оперативным планом. Кодинцов мне рассказал кое-что про орудия для Владивостока — нужно с Вами обсудить, что прислать в крепость в течение лета. И, разумеется, — я Вас приглашаю на обед к себе, без церемоний.

— С удовольствием, ваше высокопревосходительство.

Он поклонился. Я встал, проводил его до двери.

В коридоре, у самого порога, он обернулся.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость.

— Прошу.

— Я ехал к Вам с большим интересом. Слышал Ваше имя последний месяц много раз — и в связи с Вашим письмом военному министру, и в связи с разговорами в Петербурге. И я ехал, чтобы понять, какой Вы. Понять — стоит ли поставить, по совести говоря, на эту лошадь.

Я улыбнулся.

— И что — поставите?

Чичагов чуть улыбнулся тоже. Скромно, как всегда у него выходило.

— Поставлю, ваше высокопревосходительство. Уже поставил.

Он наклонил голову и вышел.

Я закрыл за ним дверь. Постоял минуту. Потом — пошёл обратно в кабинет. Сел в кресло. Налил себе ещё чая.

И подумал: ну вот, голубчик. Вот и закрыта вся карта. Селиванов, Зарубин, Линевич — у меня по сухопутной части. Чичагов — по морской и южной. Соломин — в канцелярии. Северцов — в адъютантах. Будберг — в разъездах. Куропаткин и Витте — в Петербурге. Государь — лично. Всё, что я мог собрать в свою колоду за месяц, я в эту колоду собрал. Дальше будет — карта.

Я лёг спать после полуночи. Снова — ровно, без снов.

На следующий день мы с Чичаговым ездили к Селиванову — в штаб, в кабинет с большой картой во всю стену. Селиванов был в полной будничной форме, ждал нас. Чичагова он, как и я, видел в первый раз — Чичагов служил в штабе округа до девяносто восьмого года, ещё при Духовском, и они с Селивановым лично не пересекались.

Это была короткая, плотная встреча. Я их представил, мы сели за круглый стол в углу кабинета. Селиванов изложил Чичагову суть оперативного плана — за двадцать минут, по карте, с цифрами. Чичагов слушал, кивал, задавал короткие, точные вопросы. По ходу рассказа выяснилось, что у него по Владивостокской крепости есть ряд предложений, о которых он три года не мог достучаться до прежнего начальника штаба округа. Селиванов записал. К концу совещания у нас на столе лежало семь добавочных пунктов к оперативному плану — все по морской и южной части, все за подписью Чичагова и Селиванова.

После штаба мы поехали ко мне обедать. Артемий накрыл в столовой на троих — Чичагов, я и Северцов, которого я попросил быть. За столом — был жареный осётр, грибы, варенье с белым хлебом. Чичагов ел немного, говорил чуть свободнее, чем накануне. Видимо, он окончательно убедился, что ему здесь ничего не угрожает.

Северцов, который Чичагова видел тоже впервые, сидел сначала молча, наблюдая. К середине обеда Чичагов с ним заговорил — спросил о его службе, о родителях, о том, как он попал на Дальний Восток. Северцов отвечал короткими, точными ответами, без подобострастия, без неловкости. Я смотрел на них обоих и думал: вот, голубчик. Вот они, твои люди. Северцов — двадцать восемь лет, Чичагов — сорок восемь. Между ними — двадцать лет. И при этом они говорят — как ровесники по делу. Это, в общем, и есть та культура, которую мне нужно вокруг себя выращивать. Не подобострастие, не панибратство, а ровный человеческий разговор по существу. Вот это — основа, на которой мы построим всё, что я задумал на ближайшие десять лет.

После обеда Чичагов мне сказал, что ему пора в гостиницу — ему ещё нужно было разобрать привезённые с собой бумаги. Я его проводил. У крыльца, прощаясь, он мне пожал руку — на этот раз крепче и дольше, чем накануне.

— До завтра, Николай Иванович.

«Николай Иванович». Без «вашего высокопревосходительства». Это, у Чичагова, было — знаком, что он перешёл со мной на дружеский регистр. Я ему ответил тем же:

— До завтра, Николай Михайлович.

И — в первый раз после переноса — я назвал кого-то по имени-отчеству, и это получилось — не как у Гродекова, а как у меня самого. У меня на языке сидело — «Николай Михайлович», и это было — моё. Я его так уже думал. Не ради службы, не для маски, а потому, что человек мне нравился и я его уважал.

Это было — маленькое, но очень хорошее открытие.

Утром понедельника, одиннадцатого июня, я стоял в кабинете у окна, смотрел на Амур. Чичагов уехал накануне ночью обратно во Владивосток — у него там было своё хозяйство, и он не мог в Хабаровске долго. Мы расстались, в общем, как друзья. Я ему обещал — приехать к нему во Владивосток в начале июля, посмотреть крепость и восточный институт. Он мне обещал — слать донесения раз в неделю, в собственные руки.

Я стоял и думал, что у меня в кабинете на этот понедельник — рутинный день. Селиванов придёт через час с отчётом. Соломин принесёт текущие бумаги. Всё, в общем, по уставу.

Тут постучали. Не Артемий — по стуку я слышал, что не он. Стук был — резкий, тревожный, неровный.

— Войдите.

Дверь отлетела. Вошёл Северцов. У него лицо было — белое.

— Ваше высокопревосходительство. Срочная депеша. Из Петербурга.

— Кто?

— Военное министерство. Шифровальщик уже расшифровал — он стоит за дверью. Дело срочное.

Я выпрямился. У меня внутри — сжалось.

— Зовите.

Шифровальщик — молодой, с тонким, бледным лицом, с большим количеством веснушек, как у Артемия — вошёл, поклонился. В руке у него лежал лист с расшифровкой. Я взял.

Текст был короткий. По-военно-канцелярски сухой. Но я его — после первой строки — читал уже совсем иначе.

'Командующему войсками Приамурского военного округа.

Спешу сообщить, что 11–13 июня сего года, по сведениям наших консулов в Тяньцзине и Чифу, в провинции Чжили произошло массовое выступление общества «И-хэ-туань». Союзный отряд иностранных держав в составе примерно двух тысяч человек, отправленный из Тяньцзиня в Пекин для защиты посольств, остановлен боксёрами на станции Лофа в семидесяти верстах от столицы. Связь с посольским кварталом в Пекине прервана 13 июня сего года.

Государь Император, на докладе моём 14 числа, изволил повелеть всем командующим войсками сопредельных округов привести вверенные им части в состояние полной боевой готовности.

Согласно высочайшему повелению, прошу Вас немедленно объявить по всем гарнизонам Приамурского военного округа повышенную боевую готовность, привести флот Амурской казачьей флотилии в полную готовность к выходу, и подготовить округ к возможным военным действиям. О ходе исполнения донесите шифрованной депешей в течение двух суток.

Куропаткин, Военный министр. 14 июня 1900 г.'.

Я перечитал.

Я выпустил воздух из лёгких — медленно, через зубы. У меня внутри — ничего больше не было. Ни страха, ни торжества, ни даже того тяжёлого холода, который у меня был в Михайло-Семёновской. Ничего. Только — короткая, ясная, простая, как отчёт о готовности, мысль:

Началось.

Я положил лист на стол. Посмотрел на Северцова.

— Сергей Андреевич. Поднимайте Селиванова. Через час — общее совещание в штабе. Соломина — сюда, через десять минут. Будберг — пускай немедленно седлается, поедет с пакетом в Никольск-Уссурийский к Линевичу. Зарубину в Благовещенск — отправить телеграмму немедленно, шифром: повышенная готовность по плану. Чичагову во Владивосток — то же самое.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — Сергей Андреевич. Спокойно. Без суеты. Всё уже готово. Мы только сейчас открываем шкаф, в котором у нас лежит всё, что мы туда сложили.

Северцов кивнул. Лицо у него — стало менее белым. В глазах — появилось то самое внимание, которое я у него уже видел.

Он повернулся к двери.

И тут я добавил — последнее, для самого себя, не для него:

— Спокойно. По уставу.

Он вышел. Дверь за ним закрылась.

Я остался один. Сел в кресло. Посмотрел на льва.

Лев смотрел на меня. И — впервые с начала мая — в его выражении не было ни укоризны, ни одобрения. В нём было — серьёзное.

Я ему ничего не сказал. Только — кивнул.

И встал — идти работать.

Совещание в штабе округа в полдень одиннадцатого июня прошло за двадцать минут.

Я не любил долгих совещаний. Я их за свою советскую службу пересидел столько, что в двенадцатом году отставки, в Подмосковье, у меня в самой костяной памяти осталась смесь: сорок лет совещаний, сорок лет одних и тех же говорящих голов, сорок лет планов, которые потом не исполнялись. Здесь, в кабинете Селиванова, я этого не повторил. Я вошёл, стал у карты, сказал главное в шести фразах, ответил на четыре вопроса, отдал восемь распоряжений и вышел.

В кабинете на совещании были — Селиванов, я, начальник артиллерии Кодинцов, начальник интендантства полковник Якимов и старший адъютант штаба, человек по фамилии Громов, который у Селиванова вёл общую канцелярию. Я ввёл их в курс — Пекин, телеграмма Куропаткина, повышенная боеготовность по округу. Распоряжения мои были — простые. Селиванову — общее исполнение по плану, разработанному за прошлый месяц; немедленная отправка телеграмм по гарнизонам; шифрованное донесение в Петербург до конца дня. Кодинцову — последний осмотр всех расчётов в Хабаровске и Владивостоке, готовность к отправке полевой артиллерии в Благовещенск по первому распоряжению. Якимову — подвести оставшиеся запасы под полевые войска, не задерживая ни часа. Громову — переписать на голову лист дежурств в штабе, ночные смены, рассылка курьеров.

Все четверо кивали и записывали. Никаких обсуждений, никаких вопросов «а если». У меня в кабинете сидели — четверо штабных, которые за последний месяц видели, как готовится план, и теперь видели, как этот план запускается. Им не нужно было ничего объяснять.

— Господа, — закончил я, — у нас работа. Она долго ждала. Прошу — без суеты. По уставу.

Поклонились. Разошлись.

Я остался у карты с Селивановым.

— Андрей Николаевич. Я завтра еду в Благовещенск.

Он посмотрел на меня. Не удивился.

— Понимаю, ваше высокопревосходительство.

— Возьму с собой Будберга и Северцова. Кодинцова попрошу остаться в Хабаровске — он мне здесь нужнее, чем там. Полк к Благовещенску перебрасывать пока не собираюсь, у Зарубина сил достаточно, плюс местные казачьи сотни. Но я хочу быть там лично — на случай, если Грибский дрогнет.

— Ваше высокопревосходительство…

Селиванов помедлил.

— Что, Андрей Николаевич?

— Простите за прямоту. У Вас в Хабаровске сейчас — узел всей координации. Округ — большой, Вы один. Если Вы уезжаете в Благовещенск, на Вас не будет связи.

— Я об этом подумал. Поэтому поедет со мной — и Артемий, и второй шифровальщик. Ставку командующего округом я фактически переношу на пароход. Пакеты, телеграммы, ответы — будут идти через меня там же, без задержек. На Вас остаётся — ежедневное управление штабом и руководство в моё отсутствие. Если у Вас возникнет что — телеграфируйте. Я отвечу в течение часа, по плотному коду. Вы у меня — мой заместитель тут.

Селиванов кивнул. Ему понравилось — что я об этом подумал заранее, и что я ему доверил Хабаровск.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Поехали готовиться.

В четыре часа дня я был у себя в кабинете. На столе — четыре пачки бумаг, разложенные Соломиным по важности. Соломин стоял у двери в полном своём канцелярском напряжении.

— Ваше высокопревосходительство. Что прикажете в Хабаровске на время Вашего отсутствия?

— Аркадий Васильевич. Канцелярию ведёте Вы. Все текущие дела — решаете сами, кроме тех, о которых Вы знаете, что я их хочу видеть. По таким — телеграфируете на пароход. Вы со мной служите семь лет, Вы знаете, что я хочу, а что нет. Я Вам доверяю по полной.

Соломин на мгновение поджал губы. Это, как я уже понял, был у него знак внутреннего удовольствия. Внешне он не дрогнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И ещё. Если будет что-нибудь от Витте — телеграфируйте сразу. Если будет что-нибудь от Куропаткина или из Гатчины — тоже сразу. Если от господ из круга, известного нам, — отвечайте уклончиво, ничего не обещайте, мне не докладывайте, оставьте до моего возвращения.

— Слушаюсь.

Он вышел. Я постоял у окна. На Амуре уже было видно, как «Великий Князь Владимир Александрович» подходит к пристани — Замятин получил телеграмму со штаба округа ещё в одиннадцать утра и за пять часов смог вернуть пароход к Хабаровску. Хороший капитан. Хорошее судно. Хорошо, что я его в Покровке тогда задержал на лето.

К ужину прибежал Артемий — взмыленный, с двумя саквояжами и моим портфелем.

— Ваше высокопревосходительство. Готов.

— И на пароход с конём?

— Артемий с конём не поедет, ваше высокопревосходительство. Я Гордиенко на пароходе хватит. А я тут поголову вожусь, у меня и в сухопутном порядке хорошо.

Я улыбнулся.

— Хорошо, голубчик. Тут так тут.

Утром двенадцатого июня мы отбыли — пароходом «Великий Князь Владимир Александрович», на этот раз спешно, с дополнительной парой лошадей в трюме, с парой ящиков патронов, с двумя шифровальщиками в каютах, и с пятью офицерами штаба в качестве вспомогательного персонала. Северцов и Будберг — со мной. Кодинцова я оставил в Хабаровске, как и обещал.

Замятин на мостике в этот раз не улыбался. Он, как и все мы, понимал, что эта поездка — другая. Он мне отдал честь, я ему ответил.

Мы пошли вниз по Амуру.

В каюте я сел за работу. На моём столе — теперь не Селивановский план как объект для чтения, а тот же план в рабочем экземпляре, в действии. Я по нему вёл — как по партитуре. Каждые два часа Замятин сообщал мне с мостика новую остановку, я готовил пакеты для отправки в станицы и в гарнизоны, шифровальщик их оформлял, на каждой пристани с парохода спрыгивал курьер на лошади и нёс распоряжения дальше. На шестой остановке, в Михайло-Семёновской — той самой — я с парохода не сходил. Замятин сам отнёс пакет в станичное правление. Я сидел в каюте и думал — про Ваську Замятина, которого выпороли. Жив ли он? Не знал.

К вечеру тринадцатого июня мы дошли до Благовещенска.

Город встретил меня — на этот раз без всякой парадности. На пристани стоял Зарубин — в полевой форме, без шпаги, в простой фуражке без всякой парадной нашивки. Грибского рядом не было. Это, я отметил, было неслучайно. Зарубин это устроил сам — он знал, что я приехал к нему в первую очередь, и не стал заставлять меня делиться вниманием на пристани.

Я сошёл по трапу. Подошёл. Пожал руку.

— Михаил Иванович.

— Ваше высокопревосходительство.

— Что у нас?

— Пока — спокойно. Орудия на батареях, расчёты обстреляны, патроны в полку подведены. По правому берегу — за последние сутки замечены передвижения цинских частей: три батальона перешли через мост к северу от Сахаляна, к городу. Это — пехота. Артиллерии за ними не идёт, но я думаю, пойдёт в течение недели.

— Население?

— Все в городе. Китайские лавочники, огородники — все на местах. Распоряжений от Константина Николаевича по ним — никаких.

Я кивнул. Зарубин выдержал свою часть договорённости — Грибский ничего не предпринимал по китайскому населению. Это было ровно то, что мне нужно.

— Поехали к Грибскому.

— Поехали, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге Зарубин коротко изложил положение. У Грибского — хорошее настроение, он уже два дня в полной мобилизации, отдал толковые распоряжения. У войск — нормальное напряжение, без паники. У жителей — слухи, страхи, но без бунта. Цены на хлеб в городе подскочили на четверть — это, по словам Зарубина, обыкновенное дело перед войной, и Грибский приказал полицмейстеру следить, чтобы не было перекупщиков.

— И ещё, ваше высокопревосходительство. С тех пор, как сюда пошли слухи о Пекине, у Константина Николаевича изменился настрой по китайцам.

— Изменился?

— Не слишком, ваше высокопревосходительство. Но он у себя за обедом вчера сказал — я там был — что «положение требует решительных мер». Он ничего конкретного не предлагал, просто такая фраза бросилась.

— Спасибо, Михаил Иванович. Запомнил.

Грибский встретил меня у себя в доме — в полной парадной форме, в белых перчатках, с шашкой при бедре. Он, видно, ждал меня и считал, что моё появление — это серьёзное событие, на которое надо одеться.

Я был — в обыкновенном дорожном кителе, без шпаги. Это, я знал, было — небольшое моё преимущество. Я этим показывал, что я приехал работать, а не торжественно.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуйте, Константин Николаевич. Спасибо, что встречаете. Простите, если потревожил Ваш ужин.

— Ничего, я ужинал час назад. Мария Аркадьевна готова накрыть Вам холодное.

— Не надо, благодарю Вас. У меня к Вам сразу рабочий разговор. Можно к Вам в кабинет?

— Можно, ваше высокопревосходительство.

Мы прошли в его кабинет — тот самый, в котором я был три недели назад. Селись напротив. Зарубина я попросил остаться в гостиной.

— Константин Николаевич. У меня к Вам — один разговор. Сразу к делу. По телеграмме Куропаткина у нас по округу — повышенная боевая готовность. Вам это я сообщаю формально, я знаю, что вы её и так получили. Я к Вам приехал — лично — по другой причине.

Грибский посмотрел на меня внимательно.

— По какой, ваше высокопревосходительство?

— По нашей с Вами договорённости от двадцатого мая. О китайском населении.

Я выдержал паузу. Грибский — не дрогнул. Сидел, смотрел на меня. На лице — обыкновенная его служебная маска.

— Я с тех пор, Константин Николаевич, постоянно об этом думал. И хочу — сейчас, на пороге событий — это с Вами обсудить ещё раз. Не для того, чтобы отменять или менять, а для того, чтобы убедиться, что мы с Вами понимаем друг друга одинаково. Можно?

— Можно.

— Тогда — позвольте, я повторюсь. Я считаю, что мирное китайское население Благовещенска — это четыре тысячи человек. Это не наши враги. Это — мирные жители города, подданные сопредельного государства, которые в нашем городе живут давно, торгуют, держат огороды, работают. Если у нас в ближайшие недели в городе случится перестрелка с того берега — а она, по моим расчётам, может случиться, — то для меня вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек становится — самым важным вопросом этой кампании. Не вопрос о победе или поражении. Не вопрос об удержании города. Вопрос о судьбе этих четырёх тысяч человек.

Грибский молчал. Я продолжил.

— И моя позиция тут — простая. Мы их не трогаем. Вообще. Никаких распоряжений по ним — никаких выселений, никаких облав, никаких сборов в одно место для удобства учёта, никаких казачьих патрулей по их кварталу под предлогом охраны. Никаких. Если у нас в городе будет паника, и казачьи или стрелковые части начнут проявлять самостоятельность по отношению к китайскому населению — мы их останавливаем. Лично. Я лично.

Грибский смотрел на меня. И — впервые за всю встречу — у него на лице мелькнуло что-то — не возмущение, не несогласие, а — сомнение. Реальное. Усталое.

— Ваше высокопревосходительство. Я Вашу позицию помню. Я её принял. И я её сейчас не оспариваю. Но позвольте мне сказать одно. У меня в городе — настроения. Среди казаков, среди стрелков, среди простых жителей. Все слышали про Пекин, про осаждённые посольства. У нас есть китайцы в городе — много. И в каждом из них — обыватели уже видят возможного боксёра, который ночью полезет с ножом. Это — настроение. Я с ним не борюсь — оно есть, и оно не моё. Но если — а я подчёркиваю, если — у нас в городе случится, не дай Бог, перестрелка с того берега, и в самой Благовещенской толпе пойдёт молва, что китайцы в городе — пятая колонна, — я не уверен, что смогу удержать казаков. Я их знаю двенадцать лет. Они в первом гневе — могут пойти сами. И тогда мои или Ваши приказы их не остановят. И тогда у нас будет — резня. И виноваты в ней — будем мы оба. С Вашей подписью, ваше высокопревосходительство.

Я выслушал. Он говорил — не от имени собственной готовности к резне. Он говорил — от имени человека, который видит, что его инструменты в деле могут оказаться не тем инструментом, которому он отдавал приказы. Это, по совести, было — серьёзное предупреждение, и я ему был — благодарен, что Грибский его сделал.

Он ждал моего ответа.

Я подумал минуту.

— Константин Николаевич. Спасибо за прямоту. У меня к Вам встречное предложение. Если у Вас есть основания опасаться, что в случае перестрелки с того берега самостоятельность казаков может выйти за пределы Ваших и моих приказов, — давайте мы это самостоятельность лишим почвы заблаговременно.

— Каким способом, ваше высокопревосходительство?

— Способ один. Если положение в городе обострится и появится реальная вероятность перестрелки — мы китайцев из самого города вывозим. Не «выгоняем», не «выселяем». Под охраной, под нашим присмотром, с обыкновенным имуществом, — переправляем за городскую черту, в специально подготовленный лагерь, на расстоянии в две-три версты от города, на нашей территории. Там мы их размещаем, кормим, охраняем — от обывателей, от казаков, от всего возможного. Когда положение успокоится — пускаем обратно. Нанесённый им ущерб — компенсируем из казны.

Я выдержал паузу.

— Это — не выселение. Это — эвакуация. По нашей инициативе, не по их вине, для их же безопасности. И — это решение принимаем мы вместе, и под моей подписью. Я Вас от ответственности избавлю целиком. Вы только подпишете моё распоряжение об обыкновенной хозяйственной операции — переезд жителей в лагерь, охраняемый военной силой. А сама эвакуация — будет проводиться войсками под моим командованием.

Грибский молчал минуту.

— Ваше высокопревосходительство. Это — другое. Это — приемлемо. И — простите за прямоту — это даже выглядит лучше, чем то, на что я бы решился сам, если бы пришлось.

— Спасибо, Константин Николаевич.

— Если позволите. Распоряжение об эвакуации — кто отдаёт? Я как военный губернатор?

— Нет, Константин Николаевич. Я. Лично. На бланке «приамурский генерал-губернатор», моей подписью, через мою канцелярию. Вы — соисполнитель. Это — вне Вашей формальной ответственности.

Грибский кивнул.

— Хорошо.

Он помолчал. Потом — впервые с моего приезда — улыбнулся. Скупо, углами рта, как Селиванов.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я Вас за последний месяц — переоценил.

— Приятно слышать.

— Я думал, Вы — приехали меня контролировать. А Вы — приехали мне помочь. Это разное.

— Я приехал работать, Константин Николаевич. Мы с Вами в одном деле.

— В одном, ваше высокопревосходительство.

Мы пожали друг другу руки. На этот раз — крепче, чем три недели назад.

Я вышел в гостиную. Зарубин стоял у окна, смотрел на улицу.

— Михаил Иванович.

Он обернулся.

— Едем смотреть место для лагеря. Сейчас, с фонарём. Я Вам всё объясню по дороге.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

В тарантасе по дороге я Зарубину рассказал — про эвакуацию, про условия, про роль казачьего наряда, про моё личное участие в день, если день настанет. Зарубин слушал. К концу моего рассказа он сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Это — большая работа. Лагерь — это две тысячи саженей колючей проволоки, которой у нас в крае нет. Это — двадцать палаток, которых у меня в полку нет. Это — кухня на четыре тысячи человек, которой у нас в природе нет. Это — суточный наряд в двести штыков. Это — медицинский отряд. Это — водовоз. Это — отхожие места. Это — подвоз дров.

— Михаил Иванович. Я об этом думал. Колючую проволоку и палатки я заказал из Хабаровска и Владивостока ещё неделю назад, по тревожным донесениям. Они в Благовещенск идут — будут к восемнадцатому июня, в худшем случае к двадцатому. Кухню развернёт интендантство, я на это нынче же отдам приказ Якимову. Наряд — Вы. Медицинский отряд — Кречетов в Хабаровске уже знает, готовит на два варианта: либо в Хабаровск, либо в Благовещенск. Я ему телеграфирую — и он у меня послезавтра здесь, со своим оборудованием.

— Ваше высокопревосходительство…

— Что, Михаил Иванович?

— Простите. Вы это — не вчера придумали.

— Не вчера, Михаил Иванович. Это в моих расчётах с самого мая. Я только не хотел про это говорить, пока Грибский не подписал.

Зарубин посмотрел на меня долго и серьёзно. Потом — по-уставному кивнул.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Место мы нашли — за полтора часа поездки. Луг по реке Зее, в двух верстах от Благовещенска, в сторону от китайского берега. Высокий сухой берег, с пологим спуском к воде, защищённый от северных ветров рощей старых лиственниц. Хорошая лесозащитная полоса, которая ещё и от случайной артиллерийской огневой защитит. До города — сорок минут пешего хода, что значит для эвакуации — большое расстояние, а для снабжения — близкое. Идеальное место.

— Михаил Иванович. Завтра утром начинаем разметку. К пятнадцатому июня — палатки, проволока, кухня. К восемнадцатому — пробный сбор. Если Грибский к этому моменту увидит, что лагерь готов к работе, он почувствует себя — не виноватым, не ответственным, а — обеспеченным. И он на эвакуацию пойдёт без сопротивления.

Зарубин ничего не сказал. Только — снова кивнул.

Мы возвратились в Благовещенск к одиннадцати ночи. Я попросил Зарубина оставить меня — у меня были срочные пакеты для отправки в Хабаровск. Зарубин ушёл. Я остался в кабинете гостевой комнаты в доме Грибского — окно выходило на Амур, луна стояла над водой.

Я сел за стол. Достал тетрадь.

Открыл. Написал — последнюю запись за этот день:

«День тридцать второй. Грибский — подписал эвакуацию. Зарубин — начинает разметку. Лагерь — на Зее, в двух верстах. До первого выстрела — 19 дней. Если успеем — у нас не будет резни.»

Закрыл тетрадь. Долго сидел у окна, глядя на луну над Амуром.

И подумал — спокойно, без надрыва, как думают люди, которые делают свою работу:

Если успеем.

Семь букв — а на них лежит сейчас всё.

В двадцатых числах июня я вернулся в Хабаровск.

Это была короткая поездка — меньше суток у Селиванова, разбор того, что происходит по округу, последние распоряжения по снабжению, и обратно в Благовещенск. Я в этих неделях ходил между двумя городами как маятник — два дня в Благовещенске, день в Хабаровске, и снова. На пароходе я работал, в Благовещенске я работал, в Хабаровске я работал. К концу июня у меня было такое чувство, что я в этом месяце всю жизнь прожил по третьему разу. И что я сейчас мог управлять округом во сне — да и управлял, в общем, иногда во сне.

К двадцать пятому июня в лагере на Зее всё было готово.

Палатки — тридцать штук, армейские, на сорок человек каждая, прибыли из Владивостока на пароходе двадцать первого. Колючая проволока — три тысячи саженей, с Хабаровска и Никольск-Уссурийского, привезена кружным путём, через Амурскую станцию. Кухня — походного образца, на две тысячи порций единовременно, развёрнута Якимовым через день после получения распоряжения. Колодцы — два пробурены казённым подрядчиком за неделю, вода чистая. Отхожие места — десять, на разнесённых местах. Дровяной запас — три недели, постоянная подвозка от лесопилки купца Громова из Покровки (того самого, кто выделил школу для девочек, и теперь — отдавал лес для лагеря по льготной цене, как казённому учреждению). Медицинский отряд — Кречетов с тремя фельдшерами и двумя аптекарями, в палатке-лазарете, с запасом медикаментов на три тысячи человек на месяц.

Кречетова я к этому моменту уже держал у себя в Благовещенске почти неделю, попеременно — то у Зарубина, то в нашем лагере на Зее. Он работал — по двенадцать часов в сутки, в простой рубашке, с засученными рукавами, без всяких генеральских или имперских церемоний. Один раз я зашёл к нему в палатку-лазарет — он сидел над ящиком с медикаментами, проверял каждый пакет с порошком на свет лампы, и шептал что-то про себя. Поднял голову, увидел меня.

— Ваше высокопревосходительство.

— Дмитрий Львович. Не утомились?

Он улыбнулся — короткой, скупой, чуть саркастической улыбкой.

— Утомился, ваше высокопревосходительство. Но это — хорошее утомление. Я давно так не утомлялся. Лет двадцать.

— Спасибо Вам.

— Не за что. Это — моя работа. Я её четверть века не работаю — а тут, наконец, работаю.

Я постоял минуту. Хотел сказать ему что-то ещё — что-то про то, что я Вам помню тот день в мае, когда Вы сказали — «человек на пределе», и что я Вам с тех пор за всё благодарен. Но не сказал. Не время было.

— Дмитрий Львович. Если пойдут раненые — у Вас есть всё?

— Всё, ваше высокопревосходительство. На триста раненых разом — я готов. На пятьсот — будет тяжело, но справлюсь. На тысячу — не справлюсь.

— Я постараюсь, чтобы было меньше тысячи, голубчик.

Он усмехнулся.

— Постарайтесь, ваше высокопревосходительство. Постарайтесь.

Я вышел.

К двадцать восьмому июня — за три дня до возможного начала событий — я отдал последние распоряжения. Зарубину — занять береговые позиции в полной боевой готовности с ночи на двадцать девятое. Кодинцову — артиллерия в постоянной готовности, расчёты у орудий. Атаманам казачьих сотен — сборы на случай тревоги, поднятие в любую минуту. Полицмейстеру Благовещенска — особая инструкция, по которой при первом же звуке артиллерии с того берега полиция начинает планомерный обход китайских кварталов с объявлением жителям о добровольной эвакуации. Чубарю в Покровку и атаманам других ближайших станиц — наряд по сотне на охрану лагеря, по очереди.

И — Грибскому. Грибский в эти дни работал — спокойно и хорошо. Он, я отметил, после нашего разговора об эвакуации стал — не другим, конечно, но более — ровным. У него ушла та аккуратная служебная спесь, с которой он встретил меня в первый день, и появилась — рабочая отзывчивость. Видно было, что человек снял с себя огромный камень. Я ему был — благодарен. Ему было — легче. И мне через него — тоже легче.

Тридцатого июня к вечеру я приехал в лагерь — лично, без свиты, с одним Северцовым. Хотел в последний раз посмотреть.

Лагерь стоял в две версты длиной — палатки в шесть рядов, между ними — улицы, посыпанные песком, освещённые жжёными фонарями. У каждого ряда — по две выгребные ямы, по бочке с водой, по медной колотушке для побудки. По периметру — три ряда колючей проволоки, два метра высотой. По углам — деревянные караульные вышки, высотой в три сажени, на каждой — двое казаков с винтовками. У ворот — съёмная решётка на засовах, чтобы при нужде впустить или выпустить людей быстро.

Я прошёлся по лагерю. Здесь ещё не было людей — палатки стояли пустыми, печки не топились. Но всё было — приготовлено. На столах в кухонной палатке — стопки эмалированных мисок, штабеля деревянных ложек. У казёнки — мешки с рисом, мукой, картошкой. В лазарете — Кречетовские полки с медикаментами, операционный стол, ножи в фарфоровом ящике с дезинфицирующей жидкостью. В военной палатке — две сотни винтовок Бердана для нестроевого казачьего наряда. В палатке для женщин и детей — тонкий слой сена на полу, накрытый чистым полотном. В палатке-канцелярии — тетради для записи имён прибывающих, чернильницы, перья.

Северцов шёл сзади, не вмешиваясь. Я по нему чувствовал — он понимал, что я хочу побыть со своими мыслями. Когда мы дошли до ворот, я остановился.

— Сергей Андреевич.

— Да, ваше высокопревосходительство.

— Я тут постою. Десять минут. Подождите меня в тарантасе.

Он наклонил голову и ушёл.

Я остался у ворот. Постоял. Посмотрел на лагерь — на ровные ряды палаток, на проволоку, на колодцы, на вышки. У меня в груди — было сложное чувство. С одной стороны, я смотрел и видел, что я подготовил концлагерь. Что я, советский генерал, коммунист, сын человека, погибшего под Курском, и брата, пропавшего без вести в сорок первом, в чужом теле в чужой империи — построил для четырёх тысяч мирных людей огороженное проволокой пространство, в которое их через несколько дней погонят казаки с винтовками. Это, голубчик, был — концлагерь. По всем признакам.

С другой стороны, я смотрел и видел, что я подготовил — спасение. Что эти четыре тысячи человек, которые иначе через два дня лежали бы на дне Амура, унесённые течением к китайскому берегу — окажутся живы. Будут есть рис из наших мисок, будут пить воду из наших колодцев, будут лечиться у Кречетова, будут кормить своих детей из наших запасов. И что после того, как кампания кончится — они вернутся в свои дома, в свои лавки, в свои огороды. Не все, конечно. Кто-то — погибнет от ранений, от болезней, от старости. Но большинство — вернётся.

Это, голубчик, было — что? Концлагерь со спасением? Спасительный концлагерь? Лагерь, который одновременно — и то, и другое?

Я не знал слов для этой штуки. У меня в советской памяти таких слов не было. У меня в советской памяти концлагерь — это нацистский Освенцим и японские лагеря в Маньчжурии. У меня в советской памяти лагерь со спасением — это что-то — невозможное, противоречивое, не имеющее имени.

И я подумал — стоя у ворот в темнеющий вечер тридцатого июня — что вот это, вероятно, и есть та работа, на которую я подписался. Делать невозможные, противоречивые, не имеющие имени штуки. Чтоб через сорок лет, когда мой отец будет умирать под Курском, ни на одном квадратном километре нашей советской земли не было — концлагерей. И чтоб вот этот лагерь на Зее — оказался последним русским лагерем, в котором я лично, моими руками, моей подписью, мою людьми — хотя и спас четыре тысячи человек, но и поставил их на сено за колючую проволоку.

Это был — мой счёт. Лично мой. Перед самим собой.

Я снял фуражку. Постоял ещё минуту с непокрытой головой. Потом надел и пошёл к Северцову.

В тарантасе по дороге обратно в город он мне сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость.

— Прошу.

— Я вижу, как Вам это даётся. Не легко.

— Сергей Андреевич. Это — не легко никому. Ни Вам, ни Грибскому, ни Зарубину. И — китайцам нашим — тоже не будет легко. Их через два дня погонят казаки с винтовками к воротам, в которые они никогда в жизни не входили. Им — будет страшно. И, может быть, кто-то из них — даже умрёт от страха, от усталости, от обиды. Я это всё понимаю.

— Но Вы это всё равно делаете.

— Да. Делаю. Потому что — другой вариант хуже.

Северцов кивнул. Помолчал. Потом тихо, но твёрдо сказал:

— Я с Вами, ваше высокопревосходительство.

Я посмотрел на него — в темноте, в свете тарантасного фонаря его серые глаза были тёмными. Серьёзными. Очень серьёзными.

— Спасибо, Сергей Андреевич. Это для меня — много.

Мы доехали до города молча.

Утром первого июля я был в штабе обороны Благовещенска — в том же кабинете Грибского, в его доме. Зарубин и Грибский сидели у стола, перед ними — карта города и река. Я пришёл в шесть утра, не дожидаясь чаю.

Над городом стояло тёплое, тихое утро — без ветра, с лёгким туманом над Амуром. Небо — высокое, голубое, без облаков. На столе — телеграмма от Чичагова, прибыла на рассвете: «Во Владивостоке всё спокойно. Японский флот в порту в обыкновенном составе». То есть южный фронт у меня — пока тих. Пока.

— Какие новости? — спросил я.

— На правом берегу — движение, ваше высокопревосходительство, — сказал Зарубин. — Зорька на батарее видела с полчаса назад: они к воде подвозили орудия. На колёсах, на лафетах. Мне доложили: четыре штуки, среднего калибра.

— Когда начнут?

— Я ставлю — сегодня к обеду. Может быть — раньше.

Я кивнул. Грибский, я заметил, был — очень спокоен. Он сидел в полной форме, белые перчатки лежали на столе, шашка — у бедра. Лицо — было серое, как всегда, но без того внутреннего напряжения, которое у него бывало раньше. Видно, человек сделал свою часть и теперь — ждал.

— Константин Николаевич. Объявляйте эвакуацию.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Грибский встал, вызвал полицмейстера. Тот появился через пять минут — толстый, краснолицый, с папкой подмышкой.

— Иван Григорьевич. Ввести в действие план «Б». По сигналу — обыкновенный полицейский обход китайских кварталов. С чтением распоряжения о добровольной эвакуации в безопасный лагерь. Везти на наших телегах, под нашей охраной, без принуждения. Кто откажется — оставлять в покое. Кто согласится — выводить за город к десяти часам утра.

— Слушаюсь.

Полицмейстер ушёл.

— Михаил Иванович, — обратился я к Зарубину. — Казачий наряд по плану «Б» — поднимайте.

— Слушаюсь.

Зарубин ушёл.

Мы остались с Грибским в кабинете вдвоём. Грибский ровным голосом сказал:

— Ваше высокопревосходительство. У меня к Вам — вопрос.

— Прошу.

— Простите за прямоту. Что Вам — известно? Я последние дни наблюдаю за Вами. Вы — действуете, как человек, который видел всё это раньше.

Я посмотрел на него. Грибский смотрел на меня. У него — на лице была не подозрительность. Уважение.

— Константин Николаевич. У меня в жизни был хороший преподаватель в академии. Он мне говорил: командир должен иметь привычку видеть в самом мирном моменте — самые тяжёлые варианты. И заранее прикидывать, как с ними справиться, если они придут. Вот я этой привычкой и руководствуюсь.

— Понимаю.

— И ещё, Константин Николаевич. Если что-то пойдёт сегодня не так — я не Вас обвиню. Я обвиню себя. Я — командующий округом, я — приамурский генерал-губернатор, я — наказной атаман трёх войск. Все ответственности — мои.

Грибский на секунду — встал, вытянулся, отдал мне честь. Не служебно, а — уважительно.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

И сел обратно.

В одиннадцать часов утра первый снаряд с того берега упал в Амур.

Я в это время стоял на берегу у пристани, с Зарубиным, смотрел в подзорную трубу на тот берег. Снаряд я увидел до того, как услышал — над водой поднялся столб воды, белый, высокий, в саженях двадцати от нашего берега. Звук дошёл — на полсекунды позже. Тяжёлый, глухой, с раскатом.

— Михаил Иванович, — сказал я, не отрывая трубы. — Открывайте огонь.

— Слушаюсь.

Зарубин поднял руку. Где-то на верхней батарее раздался короткий командный окрик. Затем — наш ответный выстрел. Залп. Снаряд пошёл — над рекой, к китайскому берегу, и упал — за пределами видимости, в самом Сахаляне. Через секунду — поднялся дымок. Попал.

Зарубин позволил себе короткую усмешку.

— Пирогов, ваше высокопревосходительство. Первым же выстрелом.

Началась перестрелка.

Описывать её детально я не стану. Это была — обыкновенная артиллерийская дуэль через реку, на расстоянии в две версты, с обеих сторон по четыре орудия. Длилась она часа два. Мы — попадали лучше, потому что у нас были более точные расчёты. Они — стреляли реже, потому что у них были менее обученные расчёты. К часу дня их огонь стал — редеть. К двум часам — почти затих. К трём часам — на их стороне видно было движение: они то ли убирали орудия, то ли заменяли расчёты.

За это время по Благовещенску прилетело — четырнадцать снарядов. Из них семь — упали в Амур, не дойдя до берега. Шесть — попали в город, причём пять — в безлюдные участки на окраине. Один — попал в дом купца Прохорова на Большой улице, разрушив крыло здания. Сам Прохоров был — в это время в магазине, не пострадал. Жена — тоже. Двое слуг — погибли. Это были — единственные жертвы среди русского населения.

В то же время — по плану «Б» — шёл вывоз китайского населения в лагерь. Полиция читала распоряжение, телеги подъезжали, казачий наряд сопровождал. Большинство китайцев — соглашались, без особого сопротивления; видимо, страх перед перестрелкой был сильнее страха перед лагерем. Сами они, как мне потом рассказал Зарубин, посоветовавшись со старейшинами, отнеслись к идее эвакуации — спокойно. К пяти часам вечера в лагерь было привезено — три тысячи восемьсот двадцать человек. Триста с лишним остались в городе — старики, которые не захотели уезжать, и работники в нескольких кварталах, которых было трудно разыскать в суматохе. Их — оставили в покое, под обыкновенным полицейским присмотром.

К шести вечера орудия с того берега молчали. Зарубин телеграфировал в Хабаровск: «Перестрелка прекратилась. Наши потери в городе — два убитых. Эвакуация выполнена».

Я был — в кабинете Грибского. Сидел, пил чай, смотрел в окно. День шёл к концу, на Амуре стоял красный закат, на правом берегу Сахалян был — видно — повреждён, две постройки горели, дым тянулся в небо. Грибский сидел напротив. Молчал. Я тоже молчал.

В семь часов вечера в дверь кабинета постучали. Вошёл Зарубин — лицо у него было — взволнованное, не обыкновенное.

— Ваше высокопревосходительство. У меня — донесение. Срочное.

— Что, Михаил Иванович?

— У ворот лагеря — толпа казаков. Около двух сотен. Не из моих, не из наряда. Из Благовещенских станичников. Слух прошёл по городу, что в лагере у нас — пятая колонна. Они пришли — с шашками, с винтовками. Требуют — пускай их в лагерь.

Я встал.

Стоял минуту. Грибский тоже встал.

— Михаил Иванович. Сколько у нас на воротах?

— Сорок казаков из конвойной сотни. Вышка — четыре человека. Караульный наряд — десять. Итого — пятьдесят четыре. Против двухсот, которые пришли пьяные.

— Поехали.

— Ваше высокопревосходительство…

— Поехали, Михаил Иванович. Мне надо туда лично.

— Слушаюсь.

Грибский — впервые за день — побледнел.

— Ваше высокопревосходительство. Может быть, Вам не — самому?

Я посмотрел на него. У него — на лице было искреннее беспокойство. Не служебное.

— Константин Николаевич. Это — моё. Я — поеду.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я надел фуражку. Артемий, который всё это время сидел в передней, подал мне шпагу — я её взял, опоясал. Вышел во двор. Тарантас уже стоял у крыльца — Зарубин распорядился. Сел рядом с Зарубиным. Гнедые тронули.

Из города мы выехали быстро. По дороге к лагерю было — уже темно, фонари тарантаса бросали свет на пыльную дорогу. На горизонте — впереди — стоял красноватый отблеск, факелы у ворот лагеря.

Чем ближе мы подъезжали, тем громче слышали — гул толпы. Голоса — пьяные, резкие. Кричали — обрывками. «Бей китайцев!» «Они стреляли с того берега!» «Тут они все шпионы!» «Открывай ворота!»

Тарантас остановился в десяти саженях от ворот. Я сошёл.

Перед воротами стояла толпа — действительно около двух сотен казаков, в чекменях, с шашками, с винтовками. Кто-то держал факелы. Лица — не были индивидуальные, в свете факелов, в темноте — это была одна большая красная масса с белками глаз. Между толпой и воротами — шеренга наряда, сорок казаков из конвойной сотни в полевой форме, со штыками, со шпагами. Они — стояли, не двигаясь. Держали ружья, прижатыми к плечу. Это была — последняя стена.

За воротами, в лагере, — было тихо. Палатки стояли тёмные, кроме нескольких. Видно было, что внутри сидят — притаившись, не зажигая огня. Они слышали толпу. Они знали, что её отделяют от них — сорок человек с штыками.

Я поправил китель. Поправил шпагу. Подошёл к шеренге. Шеренга расступилась — командир наряда, молодой подъесаул, отдал мне честь. Я кивнул и прошёл.

Встал между шеренгой и толпой. Спиной к шеренге, лицом к толпе. В свете факелов.

Подождал секунду. Толпа меня узнала — по светлому генеральскому кителю с орденскими планками — и затихла. Не сразу — постепенно, передаваясь от одного к другому: «Сам приехал». «Гродеков». «Сам, сам». Гул стал — тише.

Я поднял руку.

И в этот момент у меня в груди — было совершенно пусто. Не страх, не торжество, не ярость — пусто. Я знал, что я сейчас скажу. Я только не знал, услышат ли меня.

— Кто старший? — сказал я. Голос у меня вышел — ровный, не громкий, но в наступившей тишине его услышали все.

Из толпы — никто не ответил.

Я переждал секунду.

— Я повторяю. Кто — старший?

И снова — никто.

Я кивнул сам себе.

— Тогда — старший я. Слушать сюда.

Толпа молчала.

— Я — приамурский генерал-губернатор. Я — наказной атаман трёх казачьих войск, к которым принадлежите вы все. По моему приказу — вы все сейчас разворачиваетесь и идёте обратно в город. Тех, кто откажется, я лично — лично, повторяю — представлю под военный суд за мятеж в военное время. Это не угроза. Это — устав. Я в нём — служу сорок лет. И вы в нём — служите. Вы это все — знаете.

Толпа молчала.

— Я повторяю. Расходитесь.

Из толпы вышел вперёд один — крупный, плотный, с длинными чёрными усами, с шашкой обнажённой в правой руке.

— Ваше высокопревосходительство…

— Имя.

— Что?

— Имя, голубчик. Кто ты?

— Урядник Платонов, Михайло-Семёновская станица.

Михайло-Семёновская. Я почувствовал, как у меня внутри — щёлкнуло.

— Платонов. Слушай меня. У меня в той станице меня в мае на крыльце правления порол на скамье молодой казак. Я тогда — в станичный устав не лез. Сегодня — ты в государственный устав лезешь. Плата с тебя — гораздо больше. По уставу — я тебя сейчас под арест. По закону военного времени — на тебя — расстрел. Хочешь?

Я говорил это — ровно. Без крика. Без угрозы в голосе. Я просто сообщал ему — что — будет.

Платонов помолчал. Сглотнул. Опустил шашку.

— Ваше высокопревосходительство…

— Шашку — на землю. Сейчас. Перед собой.

Платонов — секунду — смотрел на меня. Потом — медленно — нагнулся. Положил шашку на землю.

И за ним — другие. Не все, но многие. Восемь шашек, потом ещё три, потом ещё. Винтовки опустили — тоже многие.

— Молодцы, — сказал я. — Теперь — все шашки на землю. Все. И винтовки — стволами вниз. И — шагом — обратно. В город. В свои станицы. К утру — чтобы каждый был в своей квартире, у своего командира. Утром — мы разберём, кто ходил в эту дурь, и кто — заводил. Тех, кого не потребует трибунал — отпустим, потому что у нас впереди — война, и нам нужны казаки, а не дезертиры. Но — заводилы пойдут под суд. По уставу.

Толпа — медленно, неохотно — стала рассыпаться. Шашки — летели на землю. Винтовки — опускались. Кто-то развернулся первым, потом — другие. Через десять минут на дороге к городу шла — обыкновенная толпа усталых казаков с пустыми руками, которая возвращалась туда, откуда пришла.

Я постоял. Зарубин стоял рядом, молчал.

Подъесаул конвойной сотни, у моего плеча, коротко доложил:

— Ваше высокопревосходительство. Шашек — сорок две. Винтовок — двадцать три. Собираем.

— Соберите. И — всех заводил, кто прятал лица, перепишите по фамилиям. Утром — передайте в штаб.

— Слушаюсь.

Я отвернулся к воротам лагеря. Ворота были — закрыты, караульный на вышке стоял с винтовкой у плеча. За воротами — в палатках — кто-то выглянул. Ребёнок. Девочка лет восьми, в полосатой рубашке. Она смотрела на меня через проволоку, не моргая.

Я поднял руку, помахал ей. Она — после секунды — помахала в ответ.

Я отвернулся. Сел в тарантас. Зарубин рядом.

— В город, Михаил Иванович.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

По дороге обратно я молчал. Зарубин — тоже. Только перед самым городом, когда мы свернули на главную улицу, Зарубин негромко сказал:

— Ваше высокопревосходительство.

— Что, Михаил Иванович?

— Если бы Вы сегодня не приехали…

— Если бы я сегодня не приехал, Михаил Иванович, у меня в моём учебнике было бы — то же самое, что у меня в моём учебнике. У меня в нём — была резня. Сегодня — её нет. Потому что я — приехал.

Зарубин — помолчал. Потом — тихо — спросил:

— Какой учебник, ваше высокопревосходительство?

Я понял, что обмолвился.

— Который — мне жизнь, голубчик. Жизнь — учебник. Я по нему живу.

Зарубин — кивнул. Не поверил, я видел. Но — не настоял.

В кабинете Грибского я сел у стола. Грибский ждал — он не спал, лицо было белое.

— Ну как, ваше высокопревосходительство?

— Разошлись, Константин Николаевич. Расхождение — без жертв. Шашек собрали сорок две, винтовок двадцать три. Заводилы — переписаны. Утром — разберём.

Грибский — закрыл глаза. Постоял минуту. Потом — открыл.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

— Не за что, Константин Николаевич. Это — моя работа.

Я встал, прошёл к окну. На Амуре — стояла ночь, луна над водой, на той стороне — догорали остатки пожаров в Сахаляне. Тихо. Завтра, я знал, будет — ещё один день. И послезавтра — ещё один. И в каждый — будет работа. Но — самое тяжёлое — за сегодня — я прошёл.

Я обернулся.

— Константин Николаевич. Мне нужен — час сна. Если что — будите.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе наверх, в гостевую комнату. Лёг — не раздеваясь, прямо в кителе, на покрывало. Закрыл глаза.

И — в первый раз за эту войну — увидел лицо девочки в полосатой рубашке за колючей проволокой. Она махала мне рукой. Я ей — махал в ответ.

И заснул.

Реннекампф приехал в Благовещенск пятого июля.

Я о нём знал — в основном из общей головы и в основном плохо. Гродеков с ним был знаком давно, по Туркестану, и в общей голове у меня про него хранились сведения смешанные: храбрый, упорный, требовательный к подчинённым, не любил мирного населения противника, не разделял казаков и мирных жителей в зонах военных действий, не считал нужным с этим разделением считаться. У меня же в советской памяти про Реннекампфа было — тоже плохо: пятый год, карательные экспедиции, расстрелы, «Реннекампфа» в кавычках, как клеймо. Я знал про него — много лишнего. Но я знал и другое: в это лето тысяча девятисотого года он пока не Реннекампф пятого года. Он пока — генерал-майор, командир казачьей бригады, толковый кавалерист, подчинённый мне по округу, и ему сейчас идти за Амур, потому что больше идти некому.

Это и был тонкий момент моих с ним отношений. Я знал про него — что он будет делать через пять лет. Он сам про это пока не знал.

Он явился в кабинет Грибского — туда я ему велел приехать сразу с парохода. Высокий, плотный, лет сорока пяти, с короткой светлой бородой, чуть прихваченной сединой по краям, с резко вычерченными скулами, с холодными светло-голубыми глазами под густыми бровями. На нём был полевой кавалерийский мундир, шашка кавказского образца, на груди — георгиевский крест за прежние службы. Лицо у него было — не злое и не доброе, а — отсутствующее. Он смотрел на меня так, как кавалерист смотрит на коня, на которого его сейчас посадят: не привязываясь, оценивающе, без личного.

— Ваше высокопревосходительство.

— Здравствуй, Павел Карлович.

«На ты» у нас с ним было — гродековское давнее, и я его сразу применил. Это было — правильно. С Реннекампфом нужно было — разговаривать как с младшим товарищем, не как с подчинённым, иначе он каждое моё распоряжение будет — внутри себя — обтачивать на собственный лад.

— Садись. Чай хочешь?

— От чая откажусь, спасибо. Слушаю.

Я не стал возражать. Сел напротив, развернул карту.

— Павел Карлович. Мы — переходим. Через Амур. Завтра. Твой отряд — две сотни уссурийских казаков, две сотни забайкальских, артиллерийский взвод, прикомандированная пехотная рота — это первый эшелон. Цель — выйти на Сахалян, очистить его, занять подходы к Айгуни. Потом — по обстановке, на Цицикар. Это в общей задаче.

— Понимаю.

— Теперь — частная задача. Я к тебе с одним требованием. Не приказом — требованием. По-человечески, как к старому товарищу.

Реннекампф посмотрел на меня. У него на лице — не дрогнуло ничего.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Никаких эксцессов. Никаких. Что бы у тебя по дороге ни случилось.

Реннекампф моргнул. Это, у него, было движение почти неуловимое.

— Поясни.

— Поясняю. Мы — идём в чужую страну. Не в вражескую, а в чужую. У них там — мирные жители: китайцы, маньчжуры, простые крестьяне. У них там — не боксёры в каждом дворе. Боксёры — отряды, которые с нами столкнутся в полевом бою. С ними — деритесь сколько хотите. Но мирных деревень — не жгите. Стариков — не расстреливайте. Женщин — не трогайте. Скот — реквизируйте под расписку, и обыкновенно — за плату, имперскими бумажными рублями, а не серебром. Старост — выслушивайте. Жалоб — записывайте.

Реннекампф долго молчал.

— Николай Иванович. Это — невыполнимо.

— Почему?

— Потому что у меня в отряде — четыре сотни казаков. Они — после Благовещенска. Они слышали про обстрел города. Они слышали про погибших слуг у Прохорова. Они — пойдут за Амур мстить. Я их сорок раз остановлю — но на сорок первый кто-то из них не послушает.

Я кивнул. Это был — честный ответ. Реннекампф не лицемерил. Он мне говорил то, что — реально. И я ему был — благодарен, что он мне так сказал.

— Павел Карлович. Я — это понимаю. Я тебе не приказываю — невозможного. Я тебе говорю — про усилие. Если ты к этому усилию прикладываешься — у меня к тебе никаких претензий. Если ты — не прикладываешься, а позволяешь, и потом разводишь руками, мол, не уследил, — у меня к тебе будут претензии. Большие. По уставу.

— Понятно.

— И ещё. Я с тобой завтра — иду.

Тут он впервые за разговор — приподнял брови.

— Вы со мной идёте, ваше высокопревосходительство?

— Иду. С небольшим штабом. До Айгуни — пойду точно. До Цицикара — посмотрим, по обстановке. Я хочу — чтоб мои казаки видели меня в этом походе. И чтоб моё присутствие — было фактором.

Реннекампф долго смотрел на меня. У него — на лице — впервые мелькнуло что-то настоящее. Не одобрение, не недоумение — а — расчёт. Он думал — что моё присутствие ему облегчит, а что — усложнит.

— Хорошо, Николай Иванович. Идите. Я Вас не отговариваю. Только — не отставайте от моей колонны. Я держать темп буду — кавалерийский. Вам, простите, нужно крепко в седле сидеть.

— Я постараюсь, голубчик.

Он чуть улыбнулся — углами рта.

— Тогда — до завтра, ваше высокопревосходительство.

— До завтра, Павел Карлович.

Он встал, козырнул, вышел.

Я остался в кабинете. Налил себе чая. Подумал — что я с ним сейчас сделал.

Я с ним — связал руки. Не словами, не приказом, а присутствием. С завтрашнего утра — я буду в его колонне, на его глазах, у его солдат на виду. Любой эксцесс — будет совершаться при мне. Это — у Реннекампфа заберёт половину готовности позволить эксцесс. У казаков — у меня было ещё больше веса: после ночи у ворот лагеря по Благовещенску шла молва, что новый атаман — настоящий, не как раньше. Я в эту молву — должен был — вписаться телом. Поход за Амур — был для этого идеальный случай.

Я знал, что это — рискованно. Я генерал-губернатор, мне в принципе не положено идти в боевую кампанию лично. У меня свой штаб, своя ставка, своё место — в Хабаровске или в крайнем случае в Благовещенске. Если со мной что-то случится — пуля шальная, лошадь подведёт, болезнь, что угодно — Куропаткин будет иметь все основания меня осудить, государь — рассердиться. Это — бюрократический риск. Но политический риск — обратный. Если я не пойду — у меня в крае останется Реннекампф со свободными руками, и через два месяца у меня в крае будет вторая Михайло-Семёновская, только в маньчжурском масштабе. И тогда — все наши усилия в Благовещенске пойдут насмарку.

Я выбрал — пойти.

Вечером я телеграфировал Куропаткину — короткое донесение: «При переходе через Амур считаю необходимым лично сопровождать передовой отряд до Айгуни, в виду политической чувствительности кампании. Прошу принять к сведению. Гродеков». На ответ я не рассчитывал — я не спрашивал разрешения, я уведомлял. И — уведомлял заранее, чтобы потом нельзя было сказать, что я полез без оповещения.

Куропаткин ответил через два часа. Тоже коротко: «Уведомление принял. Будьте осторожны. Помоги Вам Бог. К.»

«Помоги Вам Бог», от Куропаткина. Это, я понял, было — больше, чем стандартная формула. Это было — с памятью о государевом рескрипте. Куропаткин мне говорил: я тебя поддерживаю, государь тебя поддерживает, иди, делай. Ничего другого мне от него и не нужно было.

Утром шестого июля — четыре часа утра, едва светало — мы переправились на правый берег.

Переправа шла на двух больших плоскодонных баржах, которые тянули наши пароходы, и на полусотне рыбачьих лодок, реквизированных у китайских лодочников за две недели до этого. Казаки переправлялись с конями, неторопливо, без шума. Артиллерийский взвод — на отдельной барже, с орудиями. Пехотная рота — на плотах. Я с Северцовым, Будбергом и охраной из десяти конвойных казаков — на одной из лодок. На том берегу — стояли уже передовые дозоры Реннекампфа, переправившиеся раньше нас. Сахалян был — пуст: вчера, как мне доложили, цинский гарнизон отошёл к Айгуни, мирные жители частью бежали с гарнизоном, частью — попрятались.

Я вышел на правый берег. Сапоги у меня тут же погрузились в влажный песок. Здравствуй, Маньчжурия.

Это была — обыкновенная земля. Низкий берег, ивняк, отдалённые поля гаоляна, дальше — невысокие сопки в утренней дымке. Запах земли — был такой же, как на нашем берегу, только чуть с другим отливом — может, от того, что почва другая, может, от того, что воздух другой. Я постоял минуту, посмотрел.

Ничего не изменилось. Я — переходил государственную границу Российской империи, в первый раз в моей нынешней жизни, и в первый раз — с оружием. У меня в груди — должно было быть что-то торжественное. Какое-то чувство. Я в семьдесят четвёртом году, когда мы первый раз перешли советско-афганскую границу — у нас в дивизии — у меня было такое чувство. Сложное, с тревогой и с гордостью одновременно. А сейчас — было пусто. Просто работа, к которой я готовился полтора месяца.

— Северцов. Будберг. Поехали.

Подвели коней. Я сел в седло — впервые в этом теле, и удивился, что сел уверенно. Тело Гродекова умело сидеть в седле гораздо лучше, чем тело Лопатина. Это, в общем, было ожидаемо — кавалерист с туркестанским опытом, а не пехотинец-академик. Я тронул коня, вышел на тропу, по которой уже шли впереди казаки Реннекампфа.

Мы шли — медленно, с привалами. Дорога — пыльная, на сухой амурской глине, с травянистыми обочинами. По сторонам — поля гаоляна, в нескольких местах — оставленные хижины, одна-две на квартал. В хижинах — никого. Одна — с открытой дверью, на пороге опрокинутая глиняная посуда, кошка серая на крыше, смотрит на нас. Во всех остальных — двери закрыты, ставни прикрыты. Жители убежали, увели детей, угнали скот. Это, я понимал, было — нормально для войны.

Реннекампф ехал впереди — со штабом из четверых офицеров. Я шёл — в середине колонны, со своими. Это было — правильно: я не ехал во главе, не оспаривая Реннекампфского командования, и не плелся в хвосте, не отвлекая казаков от их работы. Я был — в середине, как член колонны, и моё присутствие было — равномерно распределено по всем.

Первый день мы прошли — около двадцати вёрст. Боев — не было. Дозоры дважды докладывали, что впереди — мелкие группы цинских пехотинцев, но при нашем приближении они отходили вглубь, не вступая в перестрелку. К вечеру мы стали лагерем в полу-разрушенном городке Хайдао, на полпути к Айгуни. Здесь, у нескольких уцелевших домов, были — оставшиеся местные. Старики, дети, женщины. Они — попрятались, когда мы вошли в город, и не показывались.

Я проехал по городку, осмотрел улицы. Пострадавших домов — было немного: видимо, цинский гарнизон уходил без боёв с местным населением. На главной площади — стоял небольшой буддийский храм с курильницей у входа, в которой ещё дымилась последняя оставленная палочка, забытая в спешке. Я остановил коня. Слез. Подошёл к курильнице. Постоял минуту. Палочка догорала — последние секунды.

Тут — из-за угла храма — вышел старик. Маленький, сухой, в синей куртке, в широкой соломенной шляпе. С тонкой седой бородой. Лет ему было — за восемьдесят. Он шёл — не убегая. Посмотрел на меня. Я — на него.

Он подошёл. Поклонился — низко, в пояс, по-китайски. И — сказал что-то. Тихо, негромко. Я не разобрал — он говорил на местном диалекте, не на пекинском. Но интонацию я уловил. Он — не молил. Он — спрашивал. Что-то простое. Что-то про детей, или про дом, или про то, можно ли ему завтра выйти за водой к колодцу.

И тут у меня в голове — ясно — выскочило слово на китайском. Не пекинское, а именно местное — чжили-бэйсское, маньчжурско-русское пограничное наречие, которое в общей голове, оказывается, тоже сидело — после многих лет службы Гродекова. Я ему ответил — короткой фразой:

— Лао-жэнь. Бу-яо па. Во-мен бу да жэнь. — «Дед. Не бойся. Мы людей не трогаем».

Старик посмотрел на меня. Долго. Потом — ещё раз поклонился, ниже, чем в первый раз. И — улыбнулся. Беззубо, тонко, с сетью морщин по всему лицу. Сказал ещё что-то — спокойно. Я понял — «спасибо, начальник». И ушёл за храм.

Я постоял ещё минуту. Потом сел на коня и поехал в свой палаточный лагерь.

В палатке Северцов, поджидавший меня, посмотрел внимательно.

— Ваше высокопревосходительство. Вы говорили с тем стариком — на каком языке?

— На местном, Сергей Андреевич. Я в Туркестане ещё кое-что выучил. Раньше думал, что забыл. Оказывается, нет.

Северцов кивнул. Не настоял на дальнейшем.

Утром седьмого июля мы пошли дальше. К полудню — авангард Реннекампфа столкнулся с цинским заслоном на повороте к Айгуни. Завязался первый бой.

Бой шёл — час с небольшим. Цинских пехотинцев было — не больше батальона, у них был один полевой пулемёт устаревшей системы и три полевых орудия. Наши казаки спешились, развернулись, артиллерия пристрелялась. К концу боя — цинский заслон отошёл с потерями, оставив на поле два орудия и несколько тел. У нас — четверо раненых, один убитый — рядовой казак из Уссурийского войска, по фамилии Перевозников, тридцати лет, из станицы под Никольск-Уссурийском. Я лично подъехал, посмотрел. Лежал он — на спине, в траве, с пулей в груди. На лице — ничего. Рядом, у его сапогов, валялась казачья шашка, тоже с тонкой капелькой крови на лезвии.

— Похоронить с почестями, — сказал я. — В братской могиле — пока. По окончанию кампании — перевезём в его станицу.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Перевозникова закопали в наскоро вырытой яме у дороги. Над могилой казачий батюшка прочитал короткую молитву. Я стоял, как все — без шапки. Внутри — было тяжело. Не потому, что я лично знал Перевозникова — я его не знал. А потому, что он у меня был — первый. Первый человек, который у меня под командованием в этом мире — погиб. Он не дожил до семнадцатого года, не дожил до сорок первого, не дожил даже до девятисотого пятого. Он — лёг здесь, в маньчжурской земле, в июле тысяча девятисотого года. Из-за чего? Из-за того, что в Чжили началось, и что мы сюда — пошли.

Я подумал: ну вот, Сергей Михайлович. Первый. Будут — другие. Их будет много.

Это была — впервые за всё нынешнее время — горькая мысль.

К вечеру мы дошли до Айгуни. Город был — пуст: цинский гарнизон отошёл накануне, оставив на улицах брошенные повозки, разбитую аптеку, открытый рисовый склад. Реннекампф разместил казаков в пустых казармах, артиллерию — на возвышенном месте. Я ему распорядился — никакого мародёрства, под угрозой расстрела. Реннекампф меня подтвердил перед своими. Двое казаков, которых застукали в брошенном цинском доме с мешками — Реннекампф лично, при всех, посадил под арест, для будущего трибунала. Это — было правильно. И это — работало.

Восьмого июля днём мы пошли по западной дороге, в направлении Цицикара. Шли — медленно, не торопясь. Через три часа после выхода из Айгуни — авангард доложил, что у въезда в небольшое селение Чжаогоу — лежит труп. Старика. Мужчина, лет за семьдесят, в серой куртке, с длинной седой косой. Расстрелян. На груди — три пулевых отверстия. Рядом — небольшая лужа крови, уже подсохшая.

Я подъехал. Слез с коня.

Старик лежал — на боку, в пыли, у самой дороги. Лицо — было повёрнуто в сторону деревни, как будто он умирал, глядя домой. Глаза — открыты, на лицо — налипла дорожная пыль.

— Кто? — спросил я.

— Дозор уссурийских, ваше высокопревосходительство. Урядник доложил: старик отказался покинуть деревню при их подходе и попытался ударить казака мотыгой. Казак выстрелил.

Я посмотрел на старика. Старику было — не семьдесят, ему было — восемьдесят пять, может быть, девяносто. Сухой, маленький, с трясущимися руками. Я представил себе, как он замахнулся мотыгой — я её видел рядом, в траве — и попал, может быть, или не попал, по молодому казаку с винтовкой. И как казак — выстрелил три раза, потому что страшно.

— Имя казака.

— Редкошапка, ваше высокопревосходительство. Михайло Редкошапка, рядовой второй сотни.

— Привести.

Привели Редкошапку. Молодой, лет двадцати двух, с веснушчатым лицом, в выцветшем чекмене. Он стоял передо мной — белый, прямой. Не плакал, но дрожал.

— Михайло. Расскажи, как.

Редкошапка сглотнул.

— Ваше высокопревосходительство. Я с дозором подошёл к деревне. Старик стоял у крайнего дома, не уходил. Я спешился, подошёл, велел ему уйти в дом. Он мне — не понимал по-русски. Замахнулся мотыгой. Я отступил. Винтовку взял к плечу. Он — снова замахнулся. Я выстрелил. Раз. Он не упал. Я — ещё. Два раза.

— Зачем три раза?

Он молчал.

— Зачем, Михайло?

— Страх, ваше высокопревосходительство. Я… я первый раз в бою. Я первый раз стреляю в живого. Мне… мне страшно стало.

Я смотрел на него. Молодой. Деревенский. Только что побывал в первом своём бою, и сейчас — стоял передо мной, и трясся от страха перед своим командующим, который был для него — фигура мифическая, выше Бога.

Я отвернулся. Посмотрел на Реннекампфа, который стоял рядом, ждал моего решения.

— Павел Карлович. Мне нужно — десять минут. Один. Распорядись.

Реннекампф кивнул. Отошёл, скомандовал — все десять шагов в сторону. Колонна остановилась. Я остался у тела старика — один.

Постоял. Опустился на колени — на пыльную обочину, рядом с ним. Положил руку на его сухую, тонкую руку. Рука была — холодная. Кровь под пальцами уже подсохла, шершавая.

И тут — у меня в груди — сломалось.

Я не плакал. Я в моей нынешней жизни не плакал. У меня глаза не плакали. У меня плакало — что-то внутри. Не в груди — в животе, в позвоночнике, в самой кости. Я стоял на коленях у тела старика, которого мои солдаты, мои казаки, моими руками — расстреляли в трёх метрах от его дома. Я строил лагерь в Благовещенске для четырёх тысяч человек. Я останавливал толпу у ворот лагеря. Я писал письма в Петербург. Я переписывал план Селиванова. Я говорил с Чичаговым про Восточный институт. Я делал — всё, что мог. И всё равно — у меня сегодня лежал в маньчжурской пыли старик, в которого мой казак выстрелил три раза.

Это не было — поражение. Это было — реальность. Та реальность, в которую я попал. Та реальность, в которой я работаю.

Я долго стоял на коленях.

Потом — встал. Снял фуражку. Посмотрел на старика ещё раз. Сказал — тихо, по-русски, потому что он по-китайски всё равно меня уже не услышит:

— Прости, дед. Я не уберёг.

Надел фуражку. Повернулся к колонне.

— Павел Карлович.

Реннекампф подошёл.

— Старика похоронить. С обыкновенным уважением. На кладбище деревни, если есть. Если нет — на удобном месте. Сам прослежу.

— Слушаюсь.

— Редкошапку. Под арест. На всё время кампании. По её окончании — я сам разберу. Я не хочу его — судить полевым судом. Я хочу — самому посмотреть в его дело, спокойно, в Хабаровске.

— Слушаюсь.

— И, Павел Карлович. После сегодняшнего — поговори со своими сотнями. Я с ними поговорю тоже, вечером. Когда мы остановимся. Это — последний такой случай. Если будет ещё — ты с меня свою папаху снимешь сам. Без всякого разбирательства.

Реннекампф посмотрел на меня — серьёзно, без отрицания.

— Я понял, Николай Иванович. Не будет больше.

— Спасибо, Павел Карлович.

Колонна тронулась. Я ехал — последний, в хвосте, не в середине, как раньше. Ехал — медленно. Северцов пытался меня нагнать, я — рукой ему показал, чтобы оставил меня одного. Он отстал.

К вечеру мы стали лагерем в десяти верстах от Цицикара. Я в палатке — отказался от ужина. Сел за маленький походный стол, открыл тетрадь.

Открыл новую страницу.

Долго смотрел на чистый лист. Потом — написал:

«День сорок восьмой. Старик в Чжаогоу. Восемьдесят пять, может быть девяносто лет. Расстрелян рядовым Михайлой Редкошапкой, потому что замахнулся мотыгой. Я там — был. Я не успел. Я не уберёг.»

Подержал перо.

И — добавил, ниже, на новой строке, отдельно:

«Выдержал.»

Закрыл тетрадь. Сидел минуту в темноте.

Потом — подумал и открыл снова. Перечеркнул «Выдержал» — и над ним написал — твёрдо:

«Не выдержал. Но иду дальше.»

Это, голубчик, было — точнее. Это было — правда.

Закрыл тетрадь. Сунул в портфель.

И — лёг спать.

В тот вечер я заснул долго. И — впервые в новой жизни — мне снились сны. Один сон я запомнил. Я в нём был — снова в Подмосковье, у себя на кухне, и Татьяна Ивановна, моя покойная Татьяна Ивановна, наливала мне в стакан горячий чай. Чай был — гроздовский, с лимоном, тот самый, который я пил каждое утро в Хабаровске. Я смотрел на неё — на её лицо, на её седые волосы, на её тонкие руки в шёлковом халате — и спрашивал: «Танюш. Я — правильно делаю?» А она наливала чай и говорила: «Серёжа. Ты делаешь, что можешь. Это всегда — правильно».

Я проснулся в пятом часу утра. В палатке было темно. На улице шумел ветер по гаоляну.

И я — в первый раз за все эти месяцы — заплакал. Тихо, без звука, в подушку.

Не от горя. От облегчения.

Татьяна Ивановна — была со мной. Несмотря ни на что. Несмотря на тысячу вёрст, на сто лет, на чужое тело. Она — была.

Я лежал в тёмной палатке в маньчжурской степи, в десяти верстах от Цицикара, в июле тысяча девятисотого года, и плакал в подушку, и думал: ну вот, Танюша. Спасибо. Я тебя слышу.

И заснул — наконец — как нормальный человек, у которого есть кто-то родной по эту сторону жизни.

Цицикар мы взяли двенадцатого июля.

«Взяли» — слово громкое. На самом деле — мы вошли в город без боя. Цинский гарнизон, узнав о нашем приближении, отошёл за реку Нонни, оставив город на попечение городского старшины и нескольких чиновников среднего ранга. Реннекампф вошёл первым с конным авангардом, я — на следующий день, со штабом, в обыкновенном порядке. На центральной площади нас встретил городской старшина — пожилой китаец в синем халате, с длинной седой косой, с тонкими руками и со страхом в глазах. Он встал на колени. Я ему велел встать.

Я ему сказал — снова на местном диалекте, с помощью общей головы — что русские пришли не воевать с мирными жителями, а только с боксёрскими отрядами. Что лавки и дома — будут работать. Что русские казаки — не будут заходить в дома. Что за продовольствие — будем платить серебром или бумажными рублями, по выбору владельца. Что городскую администрацию — мы оставляем в её обыкновенном виде. Старшина слушал, кланялся, моргал. Я по нему чувствовал, что он мне поверил процентов на десять. Это было — больше, чем я ожидал.

В Цицикаре мы простояли две недели.

За эти две недели мы сделали следующее. Зачистили окрестные деревни от боксёрских отрядов — Реннекампф со своей кавалерией нашёл и разбил три таких отряда, общим числом около восьмисот человек. Никаких эксцессов с мирным населением больше не было — после Чжаогоу Реннекампф со мной общался ровно, кратко, и казаков своих держал крепко. Восстановили работу железнодорожной линии — от Цицикара к Харбину, на участке, на котором боксёры успели разрушить три моста; с этим работал инженерный батальон, прибывший из Хабаровска вторым эшелоном. Вступили в переписку с цинским цзянцзюнем, отошедшим в Бодунэ, — он, через две недели обмена записками, согласился на перемирие на период «общего урегулирования». Установили временную русскую администрацию — без вытеснения китайской. Открыли в городе обыкновенную почтовую связь. Начали платить местным крестьянам за поставляемое продовольствие.

К концу июля у меня в Цицикаре было — спокойно. Можно было — возвращаться.

Двадцать восьмого июля мы выступили обратно — Реннекампф с большей частью казаков остался в Маньчжурии, под командованием Линевича, который к этому времени переехал из Никольск-Уссурийского в Харбин и стал моим непосредственным заместителем по «маньчжурской группировке». Я с малым штабом, с Северцовым и Будбергом, с конвойной сотней, пошёл обратно к Айгуни, оттуда переправился через Амур и прибыл в Благовещенск второго августа.

В Благовещенске меня встречал Грибский. Он был — другой. Не в парадной форме, не с белыми перчатками, а в простом будничном кителе, с шашкой, без всякой чопорности.

— С возвращением, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Константин Николаевич. Что в городе?

— В городе — спокойно. Лагерь на Зее распущен три недели назад. Все эвакуированные — вернулись по домам. Из четырёх тысяч семидесяти двух эвакуированных умерли в лагере — четверо: один старик от старости, две женщины от родов с осложнениями, одна девочка от тифа. Кречетов отчитался — потери в пределах обыкновенной городской смертности.

— Спасибо, Константин Николаевич. Спасибо.

Я ему пожал руку — крепко. Он мне ответил тем же.

— И ещё, ваше высокопревосходительство. Купеческое общество и городская дума — собрали Вам на лагерь и на семьи китайских погибших — двадцать тысяч рублей. Передал лично городской голова. Список подписавшихся — вон, в конверте. Деньги в банке — на Ваше имя.

Я взял конверт. Развернул. Двадцать тысяч рублей. Это было — большая сумма, но не главное в ней. Главное — что благовещенское купечество, увидев, что генерал-губернатор спас от резни китайских торговцев, с которыми они торговали тридцать лет, — отблагодарило не подобострастно, а — по-человечески. Это было — дороже любого ордена.

— Константин Николаевич. Эти деньги — на восстановление китайских лавок, повреждённых обстрелом. Через городскую думу, по списку, по полному отчёту. Подпишите распоряжение от моего имени.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

Третьего августа я отбыл из Благовещенска в Хабаровск — на «Великом Князе Владимире Александровиче», с Замятиным на мостике. Капитан Замятин, я заметил, посмотрел на меня по-другому. Не подобострастно — а с тихим уважением. Он — за это лето — стал моим. Мы с ним ни разу о моих делах не говорили, но я по нему чувствовал, что он понимает.

В каюте я разложил бумаги. Стопка телеграмм за две недели, не открытых — Будберг приносил их мне из Цицикарской канцелярии, а я откладывал, потому что в Цицикаре было не до них. Здесь, на пароходе, можно было разобрать.

Первое, что я открыл — письмо от Куропаткина, помеченное двадцатым июля.

'Многоуважаемый Николай Иванович.

С большим вниманием и удовольствием слежу за Вашими действиями. Государь Император, по моим докладам, находит ход дел в Маньчжурии — образцовым. Особенно отметил отсутствие эксцессов с мирным населением и вывоз китайских жителей Благовещенска в безопасное место. Изволил сказать: «Гродеков — единственный, кто не опозорил мне империи в эти недели». Эти слова Государя я Вам передаю частным образом, не для огласки.

В связи с положением Военный Совет на ближайшем заседании планирует представить Вас к производству в чин генерала от инфантерии и к награждению. Подробности сообщу по получении.

Прошу также Вас ответить на следующий вопрос: считаете ли Вы возможным и нужным просить о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура? У некоторых здесь, в Министерстве иностранных дел, такие предложения имеются.

С искренним уважением, А. Куропаткин'.

Я прочитал письмо два раза.

«Гродеков — единственный, кто не опозорил мне империи». Государь — сказал. Лично. Это было — больше, чем рескрипт «помоги Вам Бог». Это было — фактическое спасение моего положения на Дальнем Востоке на ближайшие годы. Государь меня — поддерживал не как одного из своих генералов, а как — личное доверенное лицо.

И — производство в генерала от инфантерии. Чин по Гродекову — реальный, в моей истории он его получил в декабре девятисотого. Сейчас, видимо, в августе. Это значит — реальность движется быстрее, чем в моём учебнике, или моё лето в Маньчжурии Гродеков прошёл — лучше.

И — последний вопрос. Об аннексии правобережья.

Я отложил письмо. Подумал. Это, голубчик, был — пробный камень. У меня в моей истории, в моей реальности — Гродеков-настоящий тридцать первого июля тысяча девятисотого года телеграфировал Куропаткину: закрепить за нами всю полосу правого берега. Куропаткин и государь тогда отказали. Гродеков-настоящий — поторопился, погорячился, поддался общему настроению.

А я — Гродеков-новый — не торопился. И не телеграфировал. И мне сейчас — Куропаткин предлагает сам. И ждёт, что я отвечу.

Я взял лист бумаги. Подержал перо.

'Многоуважаемый Алексей Николаевич.

Письмо Ваше получил с глубоким удовлетворением. Слова Государя — для меня — высочайшая награда, какой я когда-либо удостаивался. Прошу Вас передать Государю Императору моё нижайшее благодарение и заверение в неизменной верности.

По поводу предложения о расширении границ края с присоединением правобережной полосы Амура — позвольте мне ответить со всем возможным почтением — отрицательно.

Соображения мои таковы. Полоса правого берега Амура, населённая преимущественно мирными китайскими крестьянами, в военном отношении не даст нам никаких преимуществ, не уже имеющихся в условиях нынешнего нашего расположения по левому берегу. Контроль за судоходством по Амуру у нас и так — полный. Стратегические коммуникации — обеспечены. Правый же берег, в случае его присоединения, потребует для своей охраны значительных дополнительных войск, которые сейчас нужнее в иных направлениях.

Политически, ваше высокопревосходительство, такое присоединение подаст Цинской империи и сопредельной с нею Японии повод к новым опасениям и новым военным приготовлениям. Я полагаю, что после нынешней кампании Россия должна продемонстрировать — в первую очередь Японии — что наше присутствие в Маньчжурии и Корее носит ограниченный характер и не имеет целью дальнейшую экспансию. Это, по моему мнению, существенно облегчит наши отношения с Японией и снизит вероятность военного столкновения с нею в ближайшие годы — столкновения, которого я по нынешнему состоянию наших войск и флота на Тихом океане считал бы — крайне нежелательным.

Поэтому со своей стороны я ходатайствовал бы — о возвращении к довоенным границам, при сохранении за Россией только тех прав по содержанию КВЖД и охране её полосы отчуждения, которые были закреплены за нами договором 1896 года.

С искренним уважением и преданностью, готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.

3 августа 1900 года'.

Перечитал. Подумал. Ничего не правил.

Отправил почтовым курьером — на этот раз даже не шифрованной депешей, потому что в этом письме не было ничего, что нужно было бы скрывать. Наоборот — пускай его читают. Пускай в Министерстве военном, в Министерстве иностранных дел, в Министерстве финансов прочтут, что приамурский генерал-губернатор отказывается от аннексии, ходатайствует о мире, заботится о Японии. Пускай Витте узнает. Пускай безобразовцы — тоже узнают. И пускай обозлятся.

К вечеру третьего августа я вернулся в Хабаровск.

Город был — мой. Совсем мой. Я в нём, оказывается, не был — сорок дней. Без двух. И, въезжая в коляске на Соборную площадь, я смотрел на знакомые крыши, на знакомые лавки, на белый Успенский собор — с тем чувством, с каким приезжают домой после долгого отпуска. Не как на работу, а — как домой.

У моего жёлтого дома меня встречал Соломин. Он был — прежний, ровный, спокойный, со сложенными руками за спиной.

— С возвращением, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Аркадий Васильевич. Расскажите кратко.

— В крае — спокойно. Все распоряжения, отданные Вами по округу за это время, исполнены. Хабаровск — без происшествий. Канцелярия работает. Корреспонденция — за две недели — лежит у меня, я её разобрал, отделил срочную от обыкновенной, обыкновенную — могу подавать постепенно.

— Спасибо. Сегодня — ни одной бумаги. Завтра — самые срочные, не больше десятка. Послезавтра — всё остальное.

— Слушаюсь.

— И — Аркадий Васильевич. Я Вам безмерно благодарен.

Соломин впервые за всё наше знакомство — позволил себе короткий поклон, не служебный, а — человеческий. Очень короткий, ровно настолько, чтобы я заметил.

— Ничего, ваше высокопревосходительство. Это — наша обыкновенная работа.

— Не обыкновенная. Идите, голубчик. Отдыхайте.

Он ушёл. Я поднялся в дом.

Артемий встретил меня в передней — в чёрной поддёвке, как всегда, со счастливым красным лицом.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением. Я Вам тут ванну распорядился — горячую. И ужин Феодосия Сергеевна на рабе — холодная курица с рисом и жжёная груша на десерт.

— Ванну, ужин — потом. Сейчас — мне в кабинет одного. Полчаса.

— Слушаюсь.

В кабинете на меня смотрел лев. Пресс-папье на столе — на своём месте, рядом с чернильницей, рядом с серебряным ножом-дельфинчиком. Ничто за сорок дней не сдвинулось ни на ноготь. Артемий, видимо, протирал пыль регулярно.

Я сел в кресло. Положил перед собой пустой лист.

И долго смотрел на пустой лист.

Я только что — закончил кампанию. По уставу я должен был — представить Куропаткину итоговое донесение на трёх или четырёх страницах. Я его — напишу через день, через два, после того как разгребу почту и отдохну. Сейчас я хотел — другого. Я хотел сесть в этом кресле и подвести — для себя — итог.

Я подумал. Потом — взял перо и начал писать. Не Куропаткину. Себе. Не по форме, без шапки, без подписи.

'Третье августа тысяча девятисотого года.

Прошло три месяца со дня моего прибытия. За это время сделано:

Округ подготовлен к войне без объявления войны. Двенадцать тысяч штыков и три тысячи шашек приведены в боевую готовность. Пятнадцать орудий перемещены с тыловых складов в передовые позиции. Запасы доведены до полной нормы. План мобилизации составлен и утверждён. Канцелярия работает без сбоев в моё отсутствие.

Куропаткин — мой союзник. Витте — открытый канал, без прямой переписки. Государь — лично поддерживает. Безобразовцы — пока не имеют ходу против меня лично, хотя ведут работу против моего курса.

Чичагов — мой человек по Владивостоку и Корее. Селиванов — по штабу. Зарубин — по Благовещенску. Линевич — по Маньчжурии. Реннекампф — под наблюдением, удержался от эксцессов. Грибский — рабочее доверие, переоценил меня. Кречетов — спас моих эвакуированных. Соломин — выдержал самостоятельную канцелярию в моё отсутствие. Северцов — растёт в собеседника. Будберг — растёт в офицера для поручений.

Бачурин — мой по этнографии. Чубарь — мой по казачьим делам. Замятин — мой по флоту.

Благовещенская кампания: четыре тысячи семьдесят два эвакуированных, четверо умерших в лагере, остальные — вернулись по домам. Перестрелка с правого берега — два убитых из мирного населения. Артиллерийская дуэль выиграна. Город — не разрушен.

Поход за Амур: один погибший казак. Один убитый старик в Чжаогоу. Возвращение — без потерь среди мирных. Цицикар — взят без боя. Перемирие с цинским цзянцзюнем — заключено.

Аннексия — отклонена мной по собственной инициативе.

Производство в генералы от инфантерии — будет.

Ради чего я тут — стало яснее. Ради того, чтобы у вот этого паренька, выпоротого в Михайло-Семёновской на скамье, к семнадцатому году была — другая страна. Без расстрелов, без Лубянки, без концлагерей. Чтобы вот этот лагерь на Зее — был последним. Чтобы вот этот старик в Чжаогоу — был последним.

Это, голубчик, нельзя достичь — но к этому надо идти. По уставу. По уставу.

Татьяна Ивановна со мной.

Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович. Это уже моё имя. Я в нём живу. Я в нём — буду жить дальше'.

Подержал перо.

Подумал.

Перечитал последние две строчки.

«Сергей Михайлович — больше не нужен. Я — Николай Иванович.»

Это — тоже не совсем правда. Сергей Михайлович — есть. Он — никуда не делся. Он — глубже, чем имя. Он — то, что у меня в голове — память, опыт, любовь к моей жене, тоска по моему отцу под Курском, по моему брату под Витебском. Он — тот, кто плакал в палатке в Маньчжурии. Он — тот, кому Татьяна Ивановна снилась.

А Николай Иванович — это инструмент. Это — мундир, имя, должность, маска. Это — что-то, что я надел на себя, и что я ношу — каждый день, и что у меня уже срослось с кожей. Но — не я. Я — глубже.

Я зачеркнул последние строки. Написал новые.

'Я — оба. Сергей Михайлович — внутри. Николай Иванович — снаружи. Я их обоих — несу. Это — хорошо.

Так и впредь'.

Закрыл лист.

Положил его — не в тетрадь. В отдельную папку, тёмно-зелёную, в которой у меня уже лежали — две моих заметки за это лето — про Михайло-Семёновскую и про лагерь на Зее. Эту папку я держал — отдельно от служебных бумаг, в нижнем ящике, под старыми журналами, под пол-ящиком всякого мусора, который никто никогда не разгребает. Это — мой личный архив. Когда-нибудь — может быть — кому-то покажу.

Закрыл ящик. Запер ключом.

И — встал из-за стола.

Подошёл к окну. Открыл. Снаружи — тёплый августовский вечер, лёгкий ветер с реки, пахнет — поздним летом, спелым яблоком, сухим сеном из соседнего двора. На колокольне, как обычно, ударили к вечерне. Тяжёлый медный удар прокатился над Амуром.

И тут — у меня в груди — тёплое.

Не торжество, не победа. Просто — тёплое. Я — дома. Я — сделал, что мог. Я — выстоял. Я — не сломался.

Я — буду работать дальше.

Я постоял у окна минуту. Потом — отвернулся, пошёл вниз. В столовой Феодосия Сергеевна уже накрыла. Холодная курица с рисом. Жжёная груша на десерт. Графинчик с тонко-зелёным квасом — Артемий помнил, что я нынче пива не пью.

Я сел за стол. Артемий стоял у буфета. Феодосия Сергеевна выглянула из кухни — пожилая, в белом чепце, с краснощёким широким лицом. Я ей кивнул.

— Спасибо, Феодосия Сергеевна. Курица — превосходна.

Она просияла, поклонилась, ушла обратно.

Я поел медленно. Без всякой генеральской важности. Просто — поел, как старый человек после долгой дороги. К чаю — Феодосия Сергеевна испекла свежие медовые прянички. Те самые, плотные, с гвоздикой, как у бабушки в Куйбышеве.

Я съел два пряничка. Допил чай. Встал из-за стола.

— Артемий. Ужин был отличный. Спокойной ночи.

— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.

Я поднялся к себе.

Лёг — в чистой постели, в свежем белье, с открытым окном на Амур. Звёзды — стояли над рекой, августовские, крупные. Где-то далеко — пела лягушка. Тихо.

И я подумал — последнее, перед тем как заснуть:

Часть третья — закрыта. Часть четвёртая — Закрепление — начинается.

Гроза прошла. Дальше — собирать урожай.

Август и сентябрь я потратил на разбор последствий.

Последствий было много. Большая кампания, по русским военным меркам — небольшая, по последствиям для целого края — огромная. Я к концу сентября выдал за свою подписью девяносто шесть приказов и распоряжений по различным частям округа: о пенсиях семьям погибших, о компенсациях за разрушенное имущество, о наградах нижним чинам, отличившимся в кампании, о замечаниях офицерам, не отличившимся, о новых складах, о расквартировании частей, о выводе войск из Маньчжурии в установленные пределы, о перевозке раненых, о возвращении интендантского имущества, о содержании дополнительных караулов на КВЖД до конца зимы, о продлении сроков для сборов казачьих сотен.

Параллельно у меня шла переписка с Петербургом. Куропаткин — после моего отказа от аннексии — стал писать чаще, плотнее, с лёгким оттенком тёплой иронии, как пишут младшему товарищу, в которого верят. Витте — впервые написал прямо, частным письмом без официального обращения, через моего нарочного из Хабаровска. Письмо было — короткое, на полстраницы, и в нём было только одно: «Многоуважаемый Николай Иванович, благодарю Вас. С. Витте». Это, в виттовской манере, было — больше, чем длинное послание. Это было — признание.

Государь — через Военный совет — произвёл меня в генералы от инфантерии шестого декабря. К приказу о производстве я получил коротенькое личное приписание, ровно так же, как в мае: «Помоги Вам Бог. Н.» Я к этой приписке привык за эти месяцы — это был его стиль обращения со мной, тихий и почти семейный, и я ему в этом отвечал тем же — с лёгким, не показным, тёплым уважением к человеку, который — несмотря на всё — меня поддержал.

Грамота о производстве — пришла с курьером пятнадцатого декабря. Аркадий Васильевич Соломин, увидев пакет, посмотрел на меня поверх пенсне:

— Поздравляю, ваше высокопревосходительство. От имени канцелярии и от меня лично.

— Спасибо, Аркадий Васильевич.

— Если позволите — небольшое торжество вечером, в тесном кругу? Андрей Николаевич, Сергей Андреевич, Алексей Павлович. Я уже распорядился — Феодосия Сергеевна готовит.

— Если позволите. Без шумихи.

— Без шумихи, ваше высокопревосходительство.

И в тот вечер у меня в доме был — обыкновенный ужин, на пять человек: я, Селиванов, Северцов, Будберг и Соломин (Соломин впервые сел за один стол со мной, и я по нему видел, как ему было это — необычно и приятно). Феодосия Сергеевна подала жареного гуся с яблоками, картофельное пюре, свежесолёную капусту, медовые прянички. Артемий обслужил, потом — по моему приглашению — сел сам, у конца стола. Я разлил вино — на этот раз позволил себе один бокал, под одобрительный кивок от заочно присутствующего Кречетова. Мы выпили — за здоровье государя императора, потом — за округ, потом — за нашу совместную работу. Селиванов, обыкновенно молчаливый, поднялся и сказал короткий тост:

— Господа. Я хочу — выпить за нашего командующего. За то, что у нас в крае — наконец-то — есть человек, в которого я верю как в начальника. Это редкое для меня чувство. И я этим — горжусь.

Все выпили. Я — кивнул Селиванову. Он мне — кивнул в ответ. Так и закрыли тему.

После ужина все разошлись, кроме Селиванова. Он остался. Я налил ему ещё чая. Мы сидели в кабинете у камина — впервые за лето я решил его затопить, потому что декабрь в Хабаровске уже стоял настоящий, со снегом, с морозом, с трещащим льдом на Амуре.

— Андрей Николаевич, — сказал я. — У меня к Вам — один разговор.

— Слушаю, Николай Иванович.

«На имя» он со мной перешёл с октября — после очередного длинного частного разговора, в котором я ему предложил, и он согласился. Это было — естественно. Мы за полгода — выработали то, что у Гродекова с Селивановым раньше, видимо, тоже было, но менее открыто.

— Я в январе хочу поехать по Уссурийскому краю. Никольск-Уссурийский, Спасское, Раздольное, потом — во Владивосток к Чичагову. Гарнизонов после кампании — посмотреть, людей послушать, инспектировать как обыкновенно. Месяц-полтора.

— Понимаю.

— И — частная мотивация. Я хочу — посмотреть, что у нас в крае с переселенцами. С теми, кто сюда пошёл из России за последние десять лет. С теми, кто на новой земле обустраивается. У меня по этой теме — пробел в понимании, и я бы хотел его в эту поездку — закрыть.

Селиванов посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. С переселенцами — у нас в крае всё непросто. Я бы Вам предложил — поговорить во Владивостоке с одним человеком. Доктор Григорий Фёдорович Воронин. Он там практикует уже двенадцать лет, по переселенческим колониям ездит регулярно. Знает положение лучше любого казённого инспектора. И — простите за прямоту — он знает положение по особенному, потому что сам когда-то был в Сибири на каторге, политическим, после освобождения остался на Дальнем Востоке.

— Народоволец?

— Он не скрывает. У нас в крае это уже — не помеха. Он — человек серьёзный, медицинский. Я его сам несколько раз привлекал — для медицинской комиссии при штабе, по эпидемиям. Хороший врач, спокойный человек. По политическим взглядам — не агитатор, нынче человек — частный.

— Спасибо, Андрей Николаевич. Я с ним встречусь.

Селиванов кивнул. Помолчал. Потом — впервые за всё наше знакомство — сказал что-то, что было не служебным.

— Николай Иванович. Я Вам — последнее. Вы, я знаю, к ссыльным — относитесь по-человечески. Это редкость в нашем кругу. Я лично — ничего против не имею. Но у Вас — есть там, в Петербурге, люди, которые Ваши встречи с ссыльными могут использовать против Вас. Я бы Вам посоветовал — не показывайтесь с Ворониным официально. Поговорите частно. Он — поймёт.

Я посмотрел на Селиванова. У него — на лице — была рабочая, без эмоций, серьёзность.

— Спасибо, Андрей Николаевич. Я учту.

— Спасибо, Николай Иванович.

Он встал, простился, ушёл. Я остался у камина один.

Дрова в камине трещали. Поленья горели — крупные, дубовые, с густым жёлтым пламенем. Я сидел в кресле, смотрел в огонь. И подумал: вот, голубчик. Вот тебе и Селиванов. Он, оказывается, всё видит. Он по мне за полгода — прочитал больше, чем я думал. Он понимает, что я к ссыльным относиться буду по-другому, чем обыкновенный генерал-губернатор. Он мне — даёт совет, не как подчинённый начальнику, а как друг другу. Он Воронина мне выдаёт — не как опасного человека, от которого надо держаться подальше, а как нужного, к которому надо подойти осторожно.

Это было — то, чего я в семьдесят шестом году в советской армии тоже не нашёл бы. Чтобы старший штабной офицер моему другу — давал совет, как осторожно встретиться с человеком, чьи взгляды этому штабному офицеру — не близки, но которого этот офицер уважает.

Это было — другая Россия.

Я сел поглубже в кресло. И — подумал, не торопясь, что я в эту другую Россию, оказывается, врастаю — не только через мундир, но и через — людей. Селиванов — другая Россия. Чичагов — другая Россия. Кречетов — другая. Бачурин — другая. Чубарь — другая. Зарубин — другая. И все вместе они — то, ради чего я тут.

Третьего января девятьсот первого года я отбыл в поездку.

Маршрут — Хабаровск, Никольск-Уссурийский, Спасское, Раздольное, Никольск-Уссурийский, Владивосток. Со мной — Северцов, Будберг, Артемий, конвой. Едем по железной дороге — Уссурийская дорога к этому времени работала уже три года, поезда ходили медленно, но регулярно. Я в вагоне устроился — со столом для бумаг, с койкой для Артемия, с купе для Северцова и Будберга. На станциях — иногда выходил, иногда нет, в зависимости от настроения.

Хабаровск к началу января стоял в полном зимнем убранстве. Снег — белый, без серого оттенка, какой у него бывает в Подмосковье, лежал ровно, по-сибирски. Амур замёрз — так, что по льду ходили обозы и по прилёгшему берегу даже стояли катания на санях. Морозы держались — за двадцать пять градусов, к концу декабря были и за тридцать, но я к ним привык — у нас в Хабаровске и в Сибирцеве в семидесятых тоже было так. Тело Гродекова, как ни странно, мороз переносило хуже моего лопатинского — оно у меня к зимним температурам было слабее, я сильнее простужался, спал хуже. Кречетов на это плечами пожимал: «Возраст, ваше высокопревосходительство». Возраст — да.

В Никольск-Уссурийский мы прибыли пятого января. На вокзале меня встречал Линевич — он к этому времени уже вернулся из Маньчжурии, оставив там Реннекампфа на правах временно командующего, и снова — стал атаманом Южно-Уссурийского отдела. Он был — прежний, высокий, плотный, седоусый, с весёлыми глазами и с крепким объятием.

— Николай Иванович! С генералом от инфантерии тебя!

— Спасибо, Николай Петрович.

— Пойдём, пойдём, у меня в штабе уже всё готово. И квартира тебе на эту неделю — у меня в гостевой.

— На пол-неделе. Дальше — в Спасское и Раздольное.

— На пол-неделе так на пол-неделе. Главное — поговорим.

Мы поговорили. Линевич — за полгода с тех пор, как я его в последний раз видел в Благовещенске — постарел, я заметил. Видно, маньчжурская кампания и ему далась нелегко. Но — голос у него был крепкий, и шутки были крепкие, и взгляд — крепкий. Он — выдержал.

В Никольск-Уссурийском я пробыл четыре дня. Осмотрел два полка стрелков, казачью школу подростков, гарнизонный лазарет. В лазарете — встретил доктора Воронина.

Это было — частным образом. Я попросил Линевича устроить мне встречу — без объявления, не как с медицинским чином, а как с приватным лицом. Линевич это устроил — пригласив Воронина к себе домой на чай, и оставив нас вдвоём в гостиной на час, под предлогом срочной служебной отлучки.

Воронин был — невысокий, плотный, лет пятидесяти, с круглой лысой головой, с тёмной бородой по горло, с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо — простое, без всякой одухотворённости, какую часто приписывают политическим деятелям. Глаза — спокойные. Руки — большие, грубоватые, в венах. Он сидел в гостиной Линевича за чаем, в стареньком сюртуке без всяких украшений, и смотрел на меня с обыкновенной врачебной внимательностью — как смотрят на пациента, ещё не зная, на что тот жалуется.

— Григорий Фёдорович, — начал я. — Спасибо, что пришли.

— Не за что, ваше высокопревосходительство. Я пришёл потому, что Николай Петрович попросил, и потому, что Селиванов о Вас написал. Селиванова я уважаю.

— Селиванов о Вас тоже хорошо отзывается.

Воронин усмехнулся — короткой, скупой усмешкой человека, который много лет уже ничему не удивляется.

— Я думаю, ваше высокопревосходительство, что Вы хотите со мной поговорить о переселенцах. Так Вам, я полагаю, передал Селиванов.

— Так.

— Ну так — слушайте.

И он мне — рассказал. Я слушал, не перебивая. Воронин говорил — спокойно, ровно, как читают доклад в комиссии. Без надрыва, без агитации, без всякого политического оттенка. Он мне излагал положение переселенцев в Уссурийском крае — как медицинский диагноз, точно и сухо.

Положение было — нехорошее. Из тех, кто за последние десять лет приехал на Дальний Восток из Малороссии, Воронежской губернии, Тамбовской — около тридцати процентов уже разорились и либо вернулись, либо ушли работать на железную дорогу или в город. Ещё тридцать процентов — едва сводят концы с концами. Только треть — в общем, обустроились, имеют землю, скот, дома, что-то откладывают. Причины разорения — простые: казённые ссуды на переселение даются маленькие и под высокий процент; земля даётся неудобная, без расчистки; местные условия — суровые, к ним нужно приспособиться, а инструкций нет; помощь от казны — формальная, через чиновников, которые сами не выезжают на места.

— Григорий Фёдорович. Что бы Вы — на моём месте — изменили?

— Я бы, — Воронин помолчал, — я бы, ваше высокопревосходительство, сделал две вещи. Первая — увеличил беспроцентные ссуды и ввёл систему отсрочек до пяти лет. Это даст переселенцам — встать на ноги. Второе — учредил бы при каждом переселенческом участке постоянного агронома, а лучше — двух, с правом самостоятельных решений по землеустройству. Это снимет бюрократическую нагрузку, с которой сейчас приходится бороться три месяца, чтобы получить разрешение на постройку колодца.

— Учту. И ещё — Григорий Фёдорович. Я хочу с Вами договориться об одной вещи. Если Вы согласитесь — хорошо. Если нет — я Вас не задерживаю.

— Слушаю, ваше высокопревосходительство.

— Я хотел бы, чтобы у меня в крае был — независимый канал по переселенческим делам. Не через канцелярию, не через губернаторов, не через казённые комиссии — а через человека, который сам ездит, сам видит, сам докладывает. Этот человек — Вы. Я Вам предлагаю — раз в три месяца писать мне частное донесение о положении переселенцев в крае. Без формы, без бланков, без отчётности. Просто — что Вы видели за квартал. Я Вам за это назначу — частное жалованье из своих сумм. Триста рублей в квартал.

Воронин посмотрел на меня. Долго.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за прямоту. Я — политический. У меня в формуляре — каторга, Сибирь, надзор. Если я начну Вам писать частные донесения — у Вас в Петербурге найдутся люди, которые это используют против Вас.

— Я знаю. Поэтому — частно. Без бумажного следа. Через моего личного секретаря — фамилия Соломин, лысый, в пенсне, у меня в канцелярии. Он — про Ваши донесения никому не скажет. Он мне — вручит лично.

— Хорошо. Допустим. А обратное — что мне с этого?

— Вам — двести рублей жалованья сверх обыкновенного дохода в квартал. Плюс — Ваши предложения, если они мне будут показаться разумными, я буду — пробовать проводить через округ. Не все. Не сразу. Но — проводить.

Воронин помолчал. Потом сказал — тихо, очень спокойно:

— Ваше высокопревосходительство. Я по своему положению — должен Вам сейчас вежливо отказать. Потому что я — каторжный, я под надзором, я — не должен ничего писать никаким начальникам, кроме надлежащих участковых.

Я кивнул.

— Понимаю.

— Но — я Вам не откажу. Потому что Вы — человек, какого я в этой империи за свою службу не видел. Вы предлагаете мне — не услугу, не сделку, а — работу. По делу, ради людей, в интересах простых мужиков. Этого я отвергнуть не могу.

Я кивнул.

— Спасибо, Григорий Фёдорович.

— Не за что. С одной только просьбой — позвольте мне — донесения писать без всяких политических оттенков. Ничего о моих собственных взглядах, ни одного слова. Просто — переселенцы, медицина, землеустройство, цены, налоги. По существу.

— Так и хотел.

— Тогда — по рукам.

Мы пожали руки. Его рука была — сухая, сильная, грубоватая. Рука деревенского человека, не врача.

Когда он ушёл, я ещё с полчаса сидел в гостиной у Линевича. Линевич вернулся, посмотрел на меня вопросительно.

— Ну что, договорились?

— Договорились, Николай Петрович. Спасибо тебе.

— Не за что, голубчик. Я знал, что вам надо встретиться.

И мы — выпили по рюмке коньяка, маленькой — у меня по-прежнему было правило с Линевичем не пить — и разошлись.

В Спасское и Раздольное я ехал — уже с Ворониным внутри. То есть — с пониманием, через какое окно я теперь буду смотреть на переселенческие колонии. Это — изменило мой взгляд.

В Спасском я встретил — обыкновенную колонию. Сорок дворов, деревянные дома, у каждого — баня, амбар, курятник, в каждом дворе — корова, кое-где — лошади. Председатель колонии — пожилой мужик из-под Тулы, по фамилии Клочков, с густой рыжей бородой и с прокурренным голосом. Он мне всё показал, всё объяснил. Я слушал. Записывал.

К концу обхода я понял — что не так в этой колонии. Хорошие дома, хороший скот — но видно было, что земля даётся им — туго. Несколько лет назад здесь был лес, и они его — корчевали сами, по три-четыре десятины в год на семью. Это — по меркам российской деревни — неподъёмная работа. А казённый агроном — приехал сюда два раза за пять лет, оба раза — посмотреть и уехать. Никаких советов, никакой помощи.

— Анисим Григорьевич, — сказал я Клочкову, прощаясь. — Скажите мне честно. Если бы Вам казна выделила — постоянного агронома, тут, в Спасском, на постоянной зарплате, — Вы бы такого взяли?

Клочков посмотрел на меня — вспыхнули глаза.

— Ваше высокопревосходительство. Если бы Вы такого нам выделили — мы бы Вам молоко лучшее в крае поставляли. Я Вам клянусь.

Я улыбнулся.

— Может, и попробуем.

Клочков — низко поклонился. Я ему ответил тем же.

В Раздольном я встретил — другую колонию. Похуже. Из ста семей, пришедших сюда восемь лет назад из Воронежской губернии — оставалось — пятьдесят восемь. Остальные — разорились, вернулись или ушли в город. Председателя у них — не было: умер прошлой осенью от тифа, нового не выбрали. Дома — стоят, но кое-где — заброшенные, со снятыми наличниками, с разобранными на дрова сараями. Скот — мало. Поля — не все обрабатываются. Я посмотрел и увидел — что эта колония, если ей не помочь в течение года, через два года — исчезнет совсем.

Я уехал из Раздольного с тяжёлым сердцем.

Во Владивостоке, у Чичагова, к которому прибыл к двадцатому января, я ему — впервые — рассказал о Воронине. Чичагов выслушал и кивнул.

— Я с ним сам несколько раз говорил, ваше высокопревосходительство. Доктор Воронин — настоящий. И я — могу к этой работе подключиться, если Вы позволите.

— Подключайтесь, Николай Михайлович. Чем больше глаз на крае — тем лучше.

Мы с Чичаговым в эту поездку проработали неделю — над Владивостокской крепостью, над флотом, над донесениями из Японии. Позднеев из Восточного института мне принёс — толстую папку обзоров провинциальных японских газет за последние полгода, с переводом и с комментариями. Я её взял с собой в Хабаровск. По японцам — у меня после этого появилось гораздо более ясное понимание положения.

И — в обратной дороге, в вагоне поезда между Владивостоком и Хабаровском — я открыл тетрадь и записал:

'Январь девяносто первого. Воронин — мой человек по переселенцам. Спасское — выживет, Раздольное — может погибнуть. Чичагов — прочно мой. Японские газеты говорят — будет война, через три-четыре года.

Я в этой империи — не один. Со мной — Селиванов, Чичагов, Зарубин, Линевич, Грибский, Бачурин, Кречетов, Воронин, Чубарь. Со мной — Будберг, Северцов, Соломин, Артемий. Со мной — государь.

Со мной — Татьяна Ивановна.

Я в этой империи — буду работать.

Дальше будет — Безобразов'.

Закрыл тетрадь. Положил в портфель.

Поезд шёл — медленно, через зимние сопки. За окном — снег и лес. Я смотрел в окно и думал — о паренке в Михайло-Семёновской, о старике в Чжаогоу, о девочке в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее. О Клочкове в Спасском с его молоком. О пятидесяти восьми семьях в Раздольном, которые могут не выжить без помощи.

Это было — моя страна. Уже — моя.

Я смотрел в окно и думал.

Дальше — Безобразов. Дальше — Петербург. Дальше — четвёртый год. Дальше — пятый. Дальше — третье десятилетие, в которое мы — вступим.

По уставу.

Письмо от Абазы пришло в апреле.

Это было — большое письмо, на восьми страницах, тёплого, дружеского, почти семейного тона, написанное от руки самим Абазой — без писаря, без переписчика. Я его получил пятнадцатого апреля, в обыкновенной утренней почте, и сразу узнал по почерку — крупному, размашистому, с длинными петлями у заглавных букв. Этот почерк я в моей нынешней жизни видел впервые, но общая голова мне его выдала с одного взгляда: контр-адмирал Алексей Михайлович Абаза, статс-секретарь, бывший флигель-адъютант, член комитета по делам Дальнего Востока — человек безобразовского круга, доверенное лицо самого Безобразова в придворных кругах, и, пожалуй, наиболее активный из всех его компаньонов.

Я начал читать.

«Многоуважаемый Николай Иванович, дорогой друг…»

Это было — первое лукавство. Никакими «дорогими друзьями» мы с Абазой не были и быть не могли. Я с ним лично виделся, по моей общей памяти, два раза в жизни — оба раза в Петербурге, на больших обедах в общих компаниях, и оба раза мы обменялись не более чем тремя фразами. У Гродекова с Абазой не было — никаких особенных отношений. Письмо начиналось как письмо к близкому, но между нами никакой близости не было.

Я насторожился — и стал читать дальше.

«Мы все здесь, в Петербурге, с большим вниманием следим за Вашими действиями в Приамурье и не можем не выразить Вам нашего самого искреннего восхищения. То, что Вы предприняли в течение последних двенадцати месяцев — Ваша подготовка края к Китайской кампании, Ваше участие в маньчжурском походе, Ваш отказ от аннексии правобережья — всё это, по нашему общему здесь мнению, есть проявление государственной мудрости высочайшего разбора, какого нам в столице, к нашему стыду, не хватает».

Это было — второе лукавство. Никаких «общих восторгов» по моему отказу от аннексии в Петербурге не было. Я через Куропаткина знал, что моё письмо в августе вызвало в Министерстве иностранных дел недовольство, в Министерстве внутренних дел — раздражение, и только Витте с государем — поддержали. Безобразовский круг — был среди недовольных. Они на меня — были злы. Это я знал.

Значит, Абаза мне сейчас писал — не то, что думал, а то, что считал нужным мне сказать, чтобы расположить.

«В связи с сим, дорогой Николай Иванович, мы все здесь — позвольте мне говорить за нас всех — пришли к единой мысли. У нас в России, на пороге нового столетия, складывается совершенно особенная обстановка на Дальнем Востоке, требующая совершенно особенных людей и совершенно особенных решений. Мы — небольшая, но влиятельная группа, объединяющая лучшие умы и сердца, любящие Россию, — намерены в ближайшие годы взять на себя формирование общей дальневосточной политики Империи. Мы видим, что у Государя Императора есть личное доверие к Вашей персоне. Мы видим, что Ваш вес в правительстве с каждой неделей растёт. И мы — позвольте мне быть откровенным — хотели бы пригласить Вас в наш круг как полноправного и, не скрою, ведущего его участника».

Я отложил письмо. Подумал.

Вот, голубчик. Вот оно. Прямое приглашение.

'Сергей Юльевич Витте, наш высокочтимый министр финансов, с его линией мирных уступок и торгового приспособления, не понимает того, что мы видим ясно: Россия — на пороге великих исторических действий на Дальнем Востоке, и эти действия требуют — не уступок, не приспособления, не ходатайств перед Японией и Китаем, — а смелого шага вперёд, опирающегося на нашу военную мощь, наш моральный авторитет и нашу историческую роль в Азии. Мы — нынче — формируем то предприятие, через которое будем эту смелую линию проводить. Это — лесопромышленное товарищество в Северной Корее, в бассейне реки Ялу, при котором — подчёркиваю это особенно — будут учреждены охранные части. Эти охранные части — формально частные, фактически — несомненно военные — и явятся той ниткой, по которой Россия — без единой объявленной войны, без единого нарушения существующих договоров — закрепит за собой Корею, как до того закрепила за собой Маньчжурию через КВЖД.

Мы хотели бы — с Вашей помощью — провести через Военный совет вопрос о начале набора этих охранных частей с территории Вашего округа, под Вашим патронатом. Мы понимаем, что от Вас потребуются — особенные усилия и, не скрою, известные политические риски. Но мы — позвольте мне говорить совершенно откровенно — готовы, со своей стороны, обеспечить Вам в Петербурге такое положение, какого Вы и не ожидаете. У нас — связи в самых высоких кабинетах, включая, разумеется, кабинет Самого. Если Вы примете наше предложение — мы готовы провести через Государя Императора решение о Вашем переводе в Петербург с назначением, какое Вы изволите указать, не позднее конца сего тысяча девятьсот первого года'.

Я медленно отложил письмо.

Перевод в Петербург с назначением, какое я изволю указать. То есть — пост в правительстве. Может быть, военный министр. Может быть, министр-распорядитель по Дальнему Востоку. Что-то крупное.

В обмен — на охранные части в Корее. На участие в безобразовщине. На предательство Витте, Куропаткина, всего того курса, на котором я провёл последние одиннадцать месяцев.

Это было — крупное предложение. И — крупная провокация.

Я дочитал письмо до конца. Под конец Абаза писал — ещё мягче, ещё дружелюбнее, ещё настойчивее. Просил — ответить в течение двух недель, частным письмом, через специального курьера, который будет послан мне в Хабаровск. Подчёркивал — конфиденциальность, важность, личное доверие.

Подписался — «искренне Ваш и преданный слуга, А. Абаза».

Я свернул письмо. Положил его на стол. Постоял у окна. На улице — стояло начало апреля, начинал идти талый снег, Амур ещё стоял подо льдом, но кое-где уже проступали тёмные полыньи. Весна пошла.

Я думал — над письмом — час. Не сразу пошёл за пером. Пораздумал. Прошёл по кабинету. Постоял у льва. Сел обратно за стол.

И понял — что отвечать на это письмо мне сейчас не надо.

То есть — формально надо, да, конечно. Безобразов с компанией ждут ответа. Но ответ — не такой, какой они ждут. И — даже не любой ответ. Мне сейчас надо — не ответить им, а — поднять их письмо в Петербург, наверх, выше Абазы и выше Безобразова. К Витте, к Куропаткину, к государю.

Иначе — это останется частной игрой между ними и мной, и Абаза, получив мой отказ, придумает следующий ход. А я хотел — ход остановить. Окончательно. Чтобы безобразовцы по этому каналу — больше ко мне не лезли никогда.

И сделать это можно было только одним способом — превратить их частное предложение в открытый политический вопрос.

Я сел и написал — три письма.

Первое — Куропаткину. Короткое, на одну страницу. Излагал, что получил от Абазы предложение о сотрудничестве по корейскому проекту. Прилагал — копию его письма. Сообщал, что собираюсь ответить отказом, но прежде — представляю моё намерение Вам и через Вас государю.

Второе — Витте. Тоже короткое. Излагал, что получил от Абазы предложение, копию которого прилагаю. Сообщал, что считаю своим долгом — Ваше высокопревосходительство — поставить в известность.

Третье — самому Абазе. Очень короткое, на полстраницы.

'Многоуважаемый Алексей Михайлович.

Письмо Ваше получил. Внимательно прочёл. С большим уважением к Вам лично и к Вашему доверию вынужден ответить отрицательно. Считаю — по моим долгу командующего войсками округа и по моей совести — невозможным участвовать в предприятии, которое могло бы — по моему пониманию обстановки — поставить Россию перед угрозой военного столкновения с Японией ранее того срока, к которому мы будем к нему готовы.

Предложение о моём переводе в Петербург, изложенное Вами, благодарю и оставляю на дальнейшее усмотрение Военного министерства и Государя Императора.

Должен Вас уведомить, что копию Вашего письма в духе моей служебной обязанности направил его высокопревосходительству Военному Министру.

С искренним уважением, Н. Гродеков, генерал от инфантерии, командующий войсками Приамурского военного округа'.

Перечитал. Подумал. Не торопясь.

И — прибавил, отдельной строкой, в конце:

«Прошу принять моё личное соображение, что подобные приглашения целесообразнее впредь обсуждать на надлежащих ведомственных совещаниях, а не путём частной переписки».

Это — было щёлкало по носу. Прямое замечание Абазе, что его попытка обойти служебную субординацию — мной замечена и не одобряется. И — что его приглашение я воспринимаю как нарушение порядка.

Я подписался. Все три письма свернул, запечатал. Куропаткинское и виттевское — отправлю шифрованным курьером, через Иркутск, как обыкновенно. Абазинское — обыкновенной почтой.

Утром у меня в кабинете был Соломин — с обыкновенным дневным отчётом. Я ему передал три пакета.

— Аркадий Васильевич. Эти — отправить как обыкновенно. Куропаткинский и виттевский — шифрованной депешей. Абазинский — простой почтой.

Соломин взял. Посмотрел на меня. Не говоря ничего, кивнул и вышел.

Через десять минут он вернулся. Постоял у двери.

— Аркадий Васильевич?

— Ваше высокопревосходительство. Простите, что возвращаюсь. У меня — один вопрос.

— Слушаю.

— Я Вам — не задаю обыкновенно вопросов. Я обыкновенно — исполняю. Но сейчас — позвольте.

— Прошу.

— Письмо Абазы — Вы получили вчера в утренней почте. Я его — в журнал не вписывал, потому что оно было адресовано Вам лично. Я могу — Вам как адресату — ничего о нём не говорить, и я никому ничего о нём не скажу. Но если Вы — отправляете копию в Петербург, военному министру, по служебному порядку — я должен бы записать в журнал входящее письмо от Абазы. Иначе у меня — потом — будут вопросы со стороны проверяющих.

Соломин говорил спокойно, ровно. Это был — рабочий вопрос канцеляриста, не более.

— Аркадий Васильевич. Запишите в журнал. Сегодняшним числом, как пришедшее сегодня. И копию для архива оставьте у себя — на всякий случай.

— Слушаюсь.

— И — голубчик. Я Вам ещё одну вещь хочу сказать. По этому делу — у меня может быть неудобства, в Петербурге. Не от Куропаткина и не от государя. От других. Если эти неудобства начнутся — я хочу, чтобы Вы у меня в канцелярии работали как обыкновенно, и чтобы никто из этих других не мог через Вас ничего ни добавить в документы, ни изъять. Вы за моей спиной — никому ничего не показываете и ничего не выдаёте, кроме как по моему ясному указанию.

Соломин — посмотрел на меня. И, впервые за всю мою службу с ним, чуть приподнял подбородок. Это, я понял, был у него знак чего-то — не служебного, личного.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Никто за Вашей спиной — ничего не получит. Я в этом — клянусь.

— Спасибо, Аркадий Васильевич.

Он наклонил голову, ушёл. Я остался у стола.

И подумал — вот, голубчик. Вот ты только что приобрёл — настоящего союзника. Не такого, как Селиванов, который у меня — служебный товарищ. И не такого, как Чичагов — политический единомышленник. А — третьего, более редкого типа: человека, который мне стал — лично преданным. После семи лет канцелярской рутины Соломин у меня сейчас — только что — встал по моему делу не как чиновник, а как — мой человек. Это — большое.

В дверь постучал Северцов.

— Ваше высокопревосходительство. Господин Бачурин в приёмной.

— А, голубчик. Зови.

Бачурин вошёл — в обыкновенном своём сером сюртуке, с потрёпанной полевой сумкой через плечо, со свежим красноватым загаром на щеках (видно, был в поездке), с быстрыми тёмными глазами. При виде меня — улыбнулся.

— Ваше высокопревосходительство.

— Иван Никитич. Вы, я слышал, уже в Хабаровске?

— С прошлой недели. Только что закончил отчёт по итогам зимней поездки в верховья Уссури. И — Николай Иванович, у меня к Вам — давно обещанное.

— Малышево?

— Малышево.

Я улыбнулся.

— Когда едем?

— Если позволите — на следующей неделе. Ледоход уже сошёл, пароходы ходят. Я договорился с местными нанайцами, они нас встретят. У старшего рода Бельды — у Хохо — день рождения, шестьдесят лет. Это у них — большое событие. Если Вы приедете — это будет ему — честь, а нам — гостеприимство, какого нигде больше не получишь.

Я подумал.

— Иван Никитич. Едем. Я возьму с собой Северцова. Отправление — какого числа?

— В пятницу, двадцать шестого. Возвращение — в понедельник.

— Хорошо. Распорядитесь, я даю отпуск сам себе.

Бачурин просиял.

Малышево было — небольшая нанайская деревня в трёх часах пароходом вниз по Амуру, на правом берегу, в речной излучине. Двадцать дворов, длинные деревянные дома на сваях, рыболовные сети по берегу, лодки-долблёнки, привязанные к деревянным сваям. На пристани — нас встречали человек пятнадцать. Впереди стоял — Хохо.

Старший рода Бельды был — невысокий, сухой, лет под шестьдесят, с тонкой бородой по подбородок, с жёсткими чёрными волосами, забранными в косу с проседью. На нём была — нарядная зимняя парка, с серебряной отделкой, в белых сапогах. Лицо у него было — неподвижное, важное, без улыбки. Глаза — узкие, чёрные, очень внимательные.

Он подошёл ко мне — медленно, по-нанайски, с особым чувством собственного достоинства. Поклонился — не до пояса, а ровно, как кланяются равный равному. Сказал по-русски, с тяжёлым акцентом:

— Здоров, генерал.

— Здоров, отец.

Я ему пожал руку — обеими руками, как Бачурин потом мне объяснил, у нанайцев это знак — почитания. Хохо — впервые улыбнулся. Очень коротко, на полсекунды.

Мы прошли в его длинный дом. Внутри — был полумрак, пахло — рыбой, дымом, корой. По стенам висели — шкуры, инструменты, луки, шаманский бубен в углу. На полу — циновки. В центре — низкий стол, накрытый. Вокруг стола сидели — старейшины рода, лет семь человек, все в одинаковых тёмных парках.

Я сел — на циновку, по-нанайски, со скрещенными ногами. Это, у меня по гродековской памяти, тоже умелось — он, видно, в нанайских семьях уже сидел не раз. Бачурин — рядом со мной. Северцов — у двери, скромно.

Подали — варёную рыбу-сазана в простом соевом соусе, талу — нарезанную сырую рыбу с черемшой, какую-то траву, варёную в собственном соку. И — горячего чаю с мёдом дикой пчелы. Никаких столовых приборов — только палочки и собственные руки. Я ел медленно, наслаждаясь.

Хохо говорил — мало, через переводчика, которым выступал Бачурин. Спрашивал — о моём здоровье. О Татьяне — мы это с Бачуриным заранее обговорили, что Бачурин ему скажет, что у меня жена умерла, и что, по нанайскому обычаю, к этому надо отнестись с уважением. Хохо — отнёсся. Поднял маленькую глиняную чашку с рисовой водкой, выпил молча. Я — поднял свою (себе не позволил, Кречетов мне не разрешал, налил воды и выпил тоже). Хохо — кивнул.

Потом он сказал — негромко, через Бачурина:

— Отец, я спрошу. Зачем русские пошли в Маньчжурию летом?

Я подумал. Бачурин — внимательно слушал.

— Хохо. Русские пошли, потому что в Маньчжурии началось — то, что могло перейти в наши земли. Мы пошли — остановить.

— Это поняли. А что русские там сделали со стариками?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня — узкими чёрными глазами, без всякого выражения, очень внимательно.

— С большинством стариков — ничего. Но с некоторыми — да. Один старик в селении Чжаогоу — был расстрелян молодым казаком. Я его — не уберёг. Это — на моей совести.

Хохо посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул.

— Это хорошо, что ты это сказал. Это — настоящее. Не русское, не нанайское — настоящее.

Он сказал что-то на нанайском. Бачурин перевёл — «У нашего народа есть пословица: тот, кто помнит свою вину, тот не повторит её. Тот, кто забывает, повторит её сто раз».

Я кивнул.

Хохо допил свою рисовую водку. Посмотрел на меня.

— Генерал. Если в нашу деревню — придёт нужда, ты — поможешь?

— Хохо. Что нужно сейчас?

— Сейчас — ничего. Сейчас — мы говорим, потому что говорить — тоже хорошо. Но если придёт нужда — пришли в Хабаровск. Мой брат Чого — у тебя на пристани работает грузчиком. Через него — пришлю.

— Передай — что приду по первому слову.

Хохо — кивнул. Налил мне воды.

Потом — долго играли на двух деревянных нанайских инструментах, я их не знал по названию. Молодой парень — пел. Старушка — танцевала, медленно, с маленькими красными платками в руках. Я смотрел и слушал. Вспоминал — как у нас под Сибирцево, в семьдесят пятом году, была большая воскресная свадьба у соседского капитана, и его украинская тёща пела старые песни на полтавском языке. Похоже было. Не на ноту — а на чувство.

К ночи мы остались у Хохо в его доме — спать на циновках, под медвежьими шкурами. Северцов рядом со мной. Бачурин — у двери.

Я лежал и думал — что у меня сегодня — наверное, лучший день за моё нынешнее году в Хабаровске. Тёплый день. День — без службы. День, в который меня — простой нанайский старик — принял по-человечески, и мы с ним — поговорили о Чжаогоу, и он понял, и я — тоже понял.

Это было — другая Россия. Та, ради которой я тут.

Утром мы возвращались в Хабаровск. На пароходе — я с Бачуриным сидел на палубе, в ярких солнечных лучах ранней весны. Над Амуром — летели перелётные птицы с юга — длинными косыми клиньями.

Бачурин сказал — тихо, как бы про себя:

— Николай Иванович. Я Вас — совсем по-другому теперь воспринимаю, чем в мае.

— Иван Никитич?

— Я с Вами — по этнографии, я знаю. Но я с Вами — не только по этнографии. Я — по делу, в самом широком смысле. Если у Вас будет когда-то нужда — в человеке, не в учёном, а в человеке — Вы знаете, где меня найти.

Я ему — кивнул.

— Спасибо, Иван Никитич.

Он — отвернулся, смотрел на воду. Я — на него.

Бачурин у меня — встал в круг. Третий из тёплых, после Кречетова и Воронина. И, в отличие от тех двоих, — мой, без всякой политической предыстории. Просто — учёный, который понимает.

Это было — больше, чем я ждал.

В Хабаровске меня уже ждал курьер. С Петербурга — пришли сразу два пакета. Один — от Куропаткина, на моё письмо по поводу Абазы. Второй — от Витте, в ответ на то же.

Куропаткин писал — коротко, на полстраницы.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше с приложенной копией абазинского послания получил. Доложил Государю в обыкновенном порядке. Государь — отнёсся с пониманием. Изволил сказать: „Гродеков поступил, как я и ожидал — по-русски, по чести“. Других слов не было. Считаю на сем — этот эпизод закрытым. С. высочайшим уважением, А. Куропаткин».

Витте — тоже коротко, его обыкновенным стилем.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Получил. Благодарю. Спасибо. С. Витте».

Эти три «спасибо» в одной строчке — для меня значили — больше любой длинной благодарности.

Я закрыл оба письма в верхний ящик стола.

А Абазу — оставил без ответа.

Я ему — отослал отказ, я свою обязанность исполнил. Дальнейшие его письма — я уже не получу. Безобразовцы — теперь либо отступят, либо пойдут против меня в открытую. Открытая война — я её не боюсь. У меня — государь, Куропаткин, Витте. У меня — мои люди в крае. У меня — собственная честь, которую — сберёг.

И — впервые за долгое время — у меня было чувство — простое, не торжествующее, не уставшее: я их обыграл.

Не на финал. Безобразовщина — будет ещё долгое время грозой. Но в этом раунде — я выиграл.

Я сел за стол. Открыл тетрадь.

Записал — последнее за этот день:

«Апрель. Абаза — отказ через Куропаткина и Витте. Государь — 'по-русски, по чести». Соломин — клятва. Малышево — Хохо принял, «настоящее». Бачурин — в круг.

Дальше — Петербург'.

Закрыл. Положил в ящик.

И пошёл — обедать. Феодосия Сергеевна, я слышал, готовила сегодня — щи с грибами. Я их любил.

По уставу.

Вызов в Петербург пришёл в начале февраля тысяча девятьсот второго года.

К этому времени я в Хабаровске прожил уже почти два года, и это были — такие два года, каких я в моей советской жизни не переживал. Я в них — построил округ, спас Благовещенск, прошёл Маньчжурию, пережил безобразовскую провокацию, обзавёлся кругом людей, которые мне верили лично. Я к январю девятьсот второго чувствовал себя в Хабаровске — у себя. Не в маске, не в гостях. У себя.

И тут — вызов.

«Многоуважаемый Николай Иванович. По высочайшему повелению Государя Императора прошу Вас прибыть в Санкт-Петербург не позднее середины марта сего года для доклада о положении вверенного Вам округа и для участия в особом совещании по делам Дальнего Востока. Срок Вашего пребывания в столице — по обыкновенному порядку — до полутора месяцев. На время Вашего отсутствия временным исполнением обязанностей возложить на генерал-лейтенанта Селиванова. С искренним уважением, А. Куропаткин».

Я к этому письму был в общих чертах готов — Куропаткин ещё в декабре намекнул через частное письмо, что меня могут вызвать. Но конкретный срок и формулировка — пришли только сейчас.

Я положил письмо на стол и вызвал Соломина.

— Аркадий Васильевич. Я еду в Петербург. На полтора месяца. С первого марта — в дороге, к середине марта — в столице. Вы — остаётесь как обыкновенно. Селиванов — формально исполняет обязанности.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — голубчик. Если в моё отсутствие — кто-то из господ, к нам обыкновенно недружественных, попытается через канцелярию что-нибудь прозондировать или передать — Вы знаете, как.

— Знаю, ваше высокопревосходительство.

Соломин кивнул, ушёл. Я остался в кабинете.

Подумал. Поездка в Петербург — была не просто служебная. Это был — мой первый личный выход на ту арену, где сидели и решали все. Куропаткин, Витте, Безобразов, Алексеев, государь. Я их всех — пока знал только по бумагам и по почерку. Сейчас — увижу лично. Поговорю. И, что важнее, — они меня увидят. Не как «генерал-губернатора, который написал письмо», а как живого человека.

Это — было серьёзно. От этого — зависело будущее моей нынешней работы — и, через неё, — будущее того, что я задумал на десять лет вперёд.

Я взял лист бумаги. Стал писать — список того, кому в Петербурге надо нанести визит, и в каком порядке. Сначала — формальные визиты по службе: Куропаткин, начальник Главного штаба, командующий Гвардейским корпусом (как обыкновенно положено генералу от инфантерии в отпуске). Потом — частные визиты по личной важности: Витте — обязательно, лично, не через приёмную. Безобразов — нет, ни в коем случае. С Алексеевым — посмотрим, по обстановке. И — главное — государь.

С государем я хотел — поговорить не служебно, а если получится — частно. У него такой разговор был — не редкость, для близких генерал-губернаторов. Я через Куропаткина об этом — попрошу.

Под конец списка я приписал — отдельно, без имени:

«Найти своих людей. Социал-демократов. Не разоблачаясь. Через Воронина — узнать имена. Через Кречетова — связи. Тонко, без огласки».

Это было — то, что я не мог делать в Хабаровске. В Хабаровске я — приамурский генерал-губернатор, на виду. В Петербурге я — частное лицо в отпуске, прибывшее на доклад. У меня там — есть две недели простой жизни, в которых я могу — без подозрений — сходить в гости, поужинать у частного человека, попасть на собрание, поговорить с тем, кто мне будет интересен. Это — окно, которое я не могу позволить себе закрыть.

Я сложил список и убрал в портфель.

Сборы заняли неделю. Двадцать пятого февраля Артемий уже укладывал саквояжи, Феодосия Сергеевна провожала меня — со слезами на глазах (я её просил — не плакать, она плакала всё равно, и я не мог на неё сердиться, потому что она плакала от того, что любила). Перед отъездом я попрощался с близким кругом — Селиванов и Северцов проводили на вокзал, Будберг и Соломин — в кабинете в день отъезда. Северцова я с собой брал — как личного адъютанта; Будберга оставил в Хабаровске на всё время отсутствия, чтобы у Селиванова был под рукой надёжный разъездной офицер.

Транссиб в феврале — это, голубчик, отдельное переживание. От Хабаровска до Иркутска — поезд шёл девять дней. От Иркутска до Москвы — ещё неделю. До Петербурга — пятнадцать дней общим счётом. Это, конечно, по сравнению с моим советским хабаровско-московским самолётом — вечность. Но в купе у меня было — стол для бумаг, койка, окно с зимней сибирской панорамой. Я в дороге — много читал и много думал. Со мной были — несколько книг (специально привезённые из библиотеки Бачурина — две по истории Маньчжурии, одна по политической экономии Витте, одна — по агрономии переселенческих колоний), все материалы, которые я готовил к докладу, — и тетрадь, в которой я записывал свои мысли по поводу того, что мне в столице нужно сделать.

Северцов в дороге сидел — обыкновенно молча, читал, иногда подходил к окну, иногда что-то писал в своей собственной тетради. Я заметил, что у него последние полгода тоже завелась тетрадь — я не спрашивал, что он в ней пишет, но видел, что пишет регулярно.

На седьмой день дороги, где-то под Канском, мы с ним сидели в купе вечером, и я ему сказал — между прочим, как бы вскользь:

— Сергей Андреевич. У Вас — тетрадь.

Он чуть удивился.

— Так точно, Николай Иванович.

— Простите за нескромный вопрос. Что Вы в неё пишете?

Северцов помолчал.

— Записываю обыкновенно — что слышу за день. Что вижу. Что — думаю. Это у меня — давно, ещё с училища.

— Дневник?

— Не совсем. Записи — без дат, без последовательности. Просто — то, что хочу запомнить.

Я кивнул.

— А последний год — больше пишете?

— Да, Николай Иванович. Намного больше.

— Можно полюбопытствовать — что больше всего записываете?

Северцов посмотрел на меня. У него — на лице — было то самое внимание, которое я у него уже знал по Маньчжурии. Серьёзное.

— Николай Иванович. Я пишу — про Вас. И про то, что Вы мне говорите. И про то, что Вы — делаете.

Я подержал паузу.

— Это, Сергей Андреевич, может быть — опасно для Вас.

— Я знаю. Поэтому — пишу не на службе, и не дома у себя на квартире. У меня — тайник в одном месте, я его никому не показывал.

— Зачем Вы это делаете?

Северцов помолчал.

— Николай Иванович. У меня в голове — есть мысль. Может быть, дерзкая, простите. Я думаю, что то, что Вы сейчас делаете в крае, — будет потом — частью истории России. Не в военном смысле, а — в общественном. И я хочу — чтобы об этом — потом — было — записано. Не казённой канцелярской бумагой, а — живым свидетелем.

Он сказал это — спокойно, без всякого пафоса, как излагают служебный план.

Я долго смотрел в окно. За окном проходил — зимний сибирский лес, в синеватой темноте, с одинокими избушками станций.

— Сергей Андреевич. Спасибо.

— Не за что, Николай Иванович.

— Я Вам — буду помогать. Всё, что Вы у меня видите, — пишите. Всё, что Вы у меня слышите — записывайте. Это — Ваше право, и это — Ваш — труд. Я только об одном попрошу: если что-то узнаете обо мне — внутреннего, личного, не для других, — Вы это тоже можете записать, но — пометьте отдельно, и не публикуйте, пока я жив. После меня — пускай. До меня — нет.

— Слушаюсь, Николай Иванович.

Он наклонил голову.

Я отвернулся к окну. Подумал — ну вот, голубчик. У тебя — биограф появился. По собственному, тихому, никем не предложенному решению. Это — не маленькое.

В Петербурге я был утром четырнадцатого марта.

Город встретил меня — холодным мокрым ветром с Невы, серыми небесами, ранним снегом. На вокзале меня встречал — адъютант Куропаткина, молодой штаб-капитан в фуражке с белым кантом. Он меня — узнал по фотографии, поклонился, проводил к экипажу. До гостиницы «Европейской» на Михайловской — четверть часа езды. Я смотрел в окно — на знакомую и одновременно абсолютно чужую столицу. Знакомую — потому что я её видел в моей советской жизни (я в Ленинграде последний раз был в восемьдесят шестом году, на конференции в Военно-морской академии). Чужую — потому что ленинградская и санкт-петербургская — это разные города, накладывающиеся друг на друга через сто лет, и я сейчас был в одном, а помнил другой.

У «Европейской» — меня встретил швейцар в красной ливрее, с золотыми галунами, занёс саквояжи. Северцов нес мой портфель сам. Номер — у меня был хороший, с видом на Михайловскую площадь, с двумя комнатами, со столом, с креслом, с большим зеркалом. Артемия я с собой не взял — он остался в Хабаровске; в Петербурге у меня обслуга — гостиничная.

На столе — лежал пакет. От Куропаткина. Вскрыл.

«Многоуважаемый Николай Иванович. С прибытием. Ожидаю Вас завтра, пятнадцатого, к одиннадцати утра у меня в министерстве. После — обед у меня дома, в тесном кругу. С. У., А. Куропаткин».

Хорошо. Я переоделся, отдохнул час. Северцов — был в соседнем номере. Вечером я попросил Северцова — пойти к Кречетову (у Кречетова в Петербурге был старый товарищ ещё по каторге, который держал аптеку на Литейном; я Кречетова попросил — заочно — этого человека о моём приезде уведомить). Северцов ушёл. Я остался один.

И — пошёл гулять.

Это была — первая моя самостоятельная прогулка по Петербургу. Я надел простое пальто (купленное в Хабаровске специально, без знаков) и шляпу, без всяких знаков военного звания. В таком виде я был — пожилой господин в обыкновенной городской одежде, не привлекающий внимания. Прошёл по Михайловской, по Невскому, постоял у Казанского собора, у Адмиралтейства. Смотрел на здания, на людей.

Город был — живой, в обыкновенной столичной суете. Извозчики, конки, господа в шинелях, дамы в шляпках, мальчишки-разносчики с газетами. На углу Невского и Литейного я купил — «Биржевые ведомости» и «Новое Время», просто посмотреть, что у них тут пишут. Зашёл в чайную, заказал чай и пирожное. Пил, читал, слушал разговоры за соседними столиками. Тут говорили — о последнем балете, о новой повести Чехова, о слухах с Дальнего Востока (кто-то рассказывал — что генерал Гродеков, мол, прибыл в столицу, и что у него с Государем будет серьёзный разговор по корейскому вопросу). Я слушал — не подавая виду — и улыбался себе в усы. Слухи в Петербурге — ходили быстро.

К вечеру я вернулся в гостиницу. Северцов — уже был в номере, ждал.

— Николай Иванович. Я был у Гольдмана. Он Вас ждёт.

— Гольдман — это аптекарь?

— Так точно. Хаим Аронович Гольдман, аптекарь на Литейном. Он сказал — что Вы можете прийти к нему — в любой день, после семи вечера. Он — живёт при аптеке, на втором этаже.

— Спасибо, Сергей Андреевич.

— И ещё. Он — Вам передал на словах — следующее: «Дмитрий Львович написал мне о Вас как о человеке, которому можно доверять. Я готов с Вами говорить. Если Вы хотите — узнать о людях, которых сейчас в столице нет на виду, — я Вас познакомлю».

Я кивнул.

— Спасибо, Сергей Андреевич. К Гольдману — пойду через день-два, после Куропаткина. Сейчас — отдыхайте.

Северцов наклонил голову, ушёл.

Я остался один. И — впервые с момента приезда в Петербург — подумал: ну вот, голубчик. Поехало. Завтра — Куропаткин. Через день — Гольдман. Через неделю — государь. Каждый разговор — будет на счёт. Не оступись.

Утром пятнадцатого марта в одиннадцать я был у Куропаткина, в Военном министерстве.

Министерство — стояло на Большой Морской, в большом сером здании с колоннадой, со швейцаром у входа, с парадной лестницей до второго этажа. Адъютант — тот самый, что меня встречал на вокзале — провёл меня сразу в приёмную министра. В приёмной — я просидел три минуты. Куропаткин — вышел сам, навстречу.

Куропаткин был — лет пятидесяти, среднего роста, плотный, с короткой бородой, с густыми седеющими усами, с умными серыми глазами, в полной парадной форме генерал-лейтенанта. Лицо у него было — рабочее, без всякого военного шарма, такое, какое бывает у штабистов, которые много пишут и мало стреляют. Я к нему — за два года переписки — привык, как к человеку, с которым связан сложными нитями. Сейчас — увидел в первый раз вживую. И — был приятно удивлён. Куропаткин — лично — оказался теплее, проще, человечнее, чем по бумаге. Он ко мне — вышел не как министр, а как — старший товарищ, который ждал младшего и давно хотел с ним поговорить.

— Николай Иванович! Наконец-то. Заходите, заходите.

Мы прошли в его кабинет. Кабинет — большой, с двумя окнами на Большую Морскую, с тяжёлым письменным столом, со столиком для совещаний, со шкафами с книгами по стенам. Над столом — портрет государя в полный рост.

— Алексей Николаевич. Спасибо за приглашение. И — за всё.

— Не за что, Николай Иванович. Это — наша обыкновенная работа. Садитесь.

Мы сели — он за стол, я в кресло напротив.

— Расскажите, как доехали.

— Хорошо. Поезд — обыкновенный, без приключений. В Иркутске простоял шесть часов на пересадке, успел повидаться с командующим Сибирского округа.

— С Сухомлиновым. Понимаю.

— Да. Вкратце доложил ему о положении.

— Это правильно.

Поговорили о пустяках — десять минут. Куропаткин расспросил меня о Хабаровске, о моём здоровье (я заметил, что он при упоминании Кречетова улыбнулся — он, оказывается, лично знал Кречетова в семидесятых, в Самарканде, на службе у Скобелева; это было — для меня — открытие). Спросил — как Селиванов. Я рассказал. Он одобрительно кивнул.

Потом — перешёл к делу.

— Николай Иванович. Государь хочет Вас видеть. Аудиенция назначена на двадцатое марта, в Гатчине. Я Вас провожу, как обыкновенно генерал-губернаторов сопровождают. Это — не строгая официальная аудиенция, а — приватный приём с чаем. Государь хочет — поговорить с Вами по существу. О Дальнем Востоке. Об округе. О Вашем мнении о японцах.

— Понимаю.

— У Вас — будет час, может быть, полтора. Не больше. Государь — не любит длинных разговоров, но если Вы — его зацепите, может — задержать.

— Постараюсь, Алексей Николаевич.

— Я Вам — подскажу, что Государю интересно, чтоб Вы упустили вступления и шли по существу. Государь — любит конкретность. Не любит — широких обобщений и, простите, философских размышлений. С ним надо — фактами, цифрами, людьми. Имена — ему помогают, абстракции — нет. Если хотите, чтобы Государь Ваше предложение поддержал, — назовите ему конкретного человека, который это предложение будет проводить, и опишите этого человека за полминуты, чтобы Государь увидел — кто это.

— Понимаю.

— И ещё. По Корее. У нас с Вами — единая позиция, у Витте — единая. У Государя — позиция плавающая. Безобразов и его круг с прошлого года к Государю стали ходить чаще, чем мы. Если Вам Государь задаст вопрос про Корею — отвечайте — спокойно, но твёрдо. Не обвиняйте Безобразова. Не критикуйте круг. Просто — изложите свою позицию через сухие факты. Японцы — готовятся к войне. Их флот — растёт быстрее нашего. Наша основная задача — выиграть три-четыре года. В Корее — у нас сейчас интересы коммерческого порядка, охранные части там — провокация, ведущая к войне ранее срока, к которому мы готовы.

Я кивнул.

— Алексей Николаевич. Я именно так и собирался говорить.

— Вот и говорите. И — третье. После аудиенции у Государя — у Вас будет особое совещание, в Зимнем, послезавтра аудиенции. Состав — я, Вы, Витте, Ламсдорф, Алексеев (он в столице сейчас), Безобразов, Абаза. Совещание — по дальневосточному вопросу. Будет — горячо. Вам надо будет — держаться. Я Вас в обиду не дам.

— Спасибо.

Помолчали. Куропаткин — посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. У меня к Вам — частный вопрос.

— Прошу, Алексей Николаевич.

— Государь Вас — вызвал, чтобы посмотреть. Не для того, чтобы решить. Решит — после. Если Государь Вам сделает — особое предложение по службе — что Вы предпочтёте?

— Что значит — особое?

— Например — перевод в столицу с назначением на какое-нибудь крупное место. Я Вас не агитирую — я Вас спрашиваю, чтобы заранее знать, какой у нас сценарий.

Я подумал.

— Алексей Николаевич. Я бы — на нынешний момент — отказался. Я в крае — нужнее. У меня там — система начала работать, и если я её сейчас брошу — она встанет. Через два-три года, когда она — устоится без меня, — я буду готов перейти. Но нынче — рано.

— Хорошо. Я Государю — это передам. По возможности — представлю Ваш отказ как добровольную службу краю.

— Спасибо.

Мы посидели ещё полчаса. Договорились — о расписании на ближайшие дни, о визитах, об обедах. К концу беседы Куропаткин — встал, пожал мне руку.

— Николай Иванович. До завтра. Я — Вас в опор не дам. Но и Вы — себя в Петербурге держите как обыкновенно. Без сюрпризов.

— Без сюрпризов, Алексей Николаевич.

Я вышел.

В тот же вечер я — пошёл к Гольдману.

Аптека Гольдмана стояла на Литейном, в первом этаже большого доходного дома, между шляпной мастерской и часовщиком. Над входом висела вывеска со старинной эмблемой — змея, обвивающая чашу. Я вошёл — в обыкновенном пальто, без всяких знаков — в приёмный час; в аптеке стояло несколько посетителей. Я подождал, пока они уйдут. Потом — подошёл к прилавку.

За прилавком стоял — высокий, худой, лет пятидесяти пяти, с длинной седой бородой и с маленькими карими глазами за очками в простой стальной оправе. Лицо — печальное, с глубокими морщинами вокруг рта. На нём был — белый аптекарский халат поверх серого сюртука.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он тихо, не поднимая голоса. — Дмитрий Львович мне Вас заочно описал. Прошу — пройдите.

Он провёл меня — через узкую дверь за прилавком, по короткому коридору, наверх по тёмной лестнице, в небольшую квартиру на втором этаже. В квартире — две комнаты, простая мебель, книжные полки до потолка, в углу — пианино с пожелтевшими клавишами. Жены или детей — не было видно; видимо, Гольдман был — одинок.

Мы сели — за круглый стол в гостиной. Гольдман — налил чай из самовара. Я отпил.

— Хаим Аронович. Спасибо, что приняли.

— Не за что, ваше высокопревосходительство.

— Зовите меня — Николай Иванович. Я тут — частное лицо.

— Хорошо, Николай Иванович.

Гольдман отпил. Помолчал.

— Дмитрий Львович написал — что Вы человек, которому можно доверять. Дмитрий Львович — мой старый товарищ, тридцать лет дружбы, и я его слову верю как своему. Поэтому — я с Вами буду говорить откровенно. Что Вы хотите узнать?

Я подержал паузу. Я к этому разговору готовился — но всё равно — сказать первое слово было трудно.

— Хаим Аронович. Я хочу узнать — как нынче — устроена в столице — другая жизнь. Та, которая — не на виду.

Гольдман посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Это — большой вопрос. И — простите за прямоту — необычный для генерал-губернатора. Я Вам — отвечу, но прежде — позвольте мне самому спросить. Зачем Вам это знать?

Я подумал.

— Хаим Аронович. Простой ответ — я не дам. Сложный — следующий. Я считаю, что Россия — на пороге больших событий. Через несколько лет — будет война с Японией, через десять-пятнадцать — большая революция. К революции — я не хочу подходить, ничего об этой стороне жизни не зная. Я — генерал, мне положено — знать только моих солдат. Но я — хочу знать больше. Не для того, чтобы — донести. Не для того, чтобы — преследовать. А для того, чтобы — когда придёт время — суметь принимать решения с пониманием.

Гольдман — долго смотрел на меня. В его маленьких карих глазах — за очками — было что-то — оценивающее, без всякой враждебности, очень внимательное.

— Николай Иванович. Это — очень странное для меня заявление. Я в моей жизни — не слышал, чтобы генерал говорил мне такое. Это — новый для меня тип человека.

— Я — старался быть правдивым, Хаим Аронович.

— Я Вам — верю. Знаете почему?

— Почему?

— Потому что — если бы Вы лгали, Вы бы говорили — иначе. Я по тридцати годам подполья — научился отличать лжецов от не-лжецов. Это уже — почти профессия.

Я усмехнулся.

— Хорошо. Значит — Вы мне ответите?

— Отвечу. Не сегодня. Сегодня — я Вам только опишу — общую картину. О людях — поговорим в следующий раз. Если Вы — придёте.

— Я приду. Сколько Вы готовы со мной встречаться?

— До отъезда Вашего из столицы — я Вас приму ещё дважды. По вечерам, не раньше восьми. Каждый раз — по двум-трём вопросам. Приходите — без свиты. Без адъютанта. Один.

— Договорились.

Гольдман — налил мне ещё чая. И — стал говорить.

Он говорил — два часа. Я слушал.

Он мне рассказал — что в Петербурге сейчас существуют — несколько социалистических групп, разной степени — серьёзности, организованности и численности. Самая старая — Группа «Освобождение труда» Плеханова, в эмиграции; в столице их ученики действуют через журнал «Заря». Самая активная — в последний год — кружок Ленина и Мартова, тоже частично в эмиграции, в Лондоне; их журнал — «Искра». В Петербурге — есть прямые контакты, через рабочие кружки и через несколько интеллигентов. Кроме них — много мелких групп, разрозненных, без единого центра. Эсеры — отдельно, сильнее в провинции, в столице — слабее; их основной упор — на террор. Анархисты — мельче, в основном среди молодежи и эмигрантов.

— Николай Иванович, — сказал он под конец. — Я Вам — это всё рассказываю в общих чертах. Подробности — в следующий раз, когда Вы определитесь, что именно Вас интересует. Но я хочу — Вам высказать ещё одну мысль, которую — Вы, может быть, не ожидаете услышать.

— Прошу.

— Вы — человек военный. У Вас в голове — структура. Вам — наш мир может казаться — упорядоченным, как штаб с отделами. Поверьте мне — это не так. У нас — нет единого плана, нет центрального командования, нет общей цели. У нас — разные люди, с разными взглядами, иногда друг друга ненавидящие сильнее, чем государя. Если Вы — придёте к нам с мыслью «я с социалистами договариваюсь о будущей России», — Вы — никого не договоритесь. Потому что договариваться — не с кем. Социалистов — много, и они — друг с другом несогласны.

Я кивнул.

— Я это — учту, Хаим Аронович.

— И — последнее, Николай Иванович. Я Вам — буду помогать, потому что — Дмитрий Львович меня просил. Но — у Вас — должна быть ясность, что я Вас — не вербую. Я Вам — не предлагаю — стать одним из нас. Я — даю информацию, по уважению к Вашему личному характеру и к Вашему другу. Не более.

— Спасибо, Хаим Аронович.

Я встал. Простился. Спустился по тёмной лестнице, вышел через аптеку (она к этому часу была закрыта, Гольдман сам мне открыл и затем запер).

На Литейном — стояла мокрая мартовская ночь, фонари бросали жёлтые круги на снег. Я шёл — медленно, к гостинице. Пешком, без извозчика. Хотел — успеть подумать.

И думал — я следующее. Гольдман — нашёл правильную ноту. Он мне — не предлагает быть «партнёром», не зовёт в подполье. Он — просто видит во мне — нового типа человека, и из любопытства — и из дружбы с Кречетовым — готов мне приоткрыть свою сторону. Это — лучше, чем я надеялся.

И я — впервые с момента приезда в столицу — подумал: может быть, я тут найду — своих.

Не Ленина — нет. Лениными у нас в моей советской памяти — назывались, в общем, разные люди, одни — герои, другие — критикуемые. Я к Ленину — относился сложно. Сложнее, чем к Сталину, к которому относился — однозначно отрицательно, и сложнее, чем к Хрущёву, к которому — положительно. Ленин — был у меня в советском воспитании — основоположник, и это — было бесспорно. Но сейчас, со стороны империи тысяча девятьсот второго года, я — впервые увидел его — не как основоположника, а как одного из двадцати человек, которые в Лондоне в эмиграции пытаются делать одно дело, перессорившись по дороге.

Это было — для меня — новое.

Аудиенция у государя в Гатчине двадцатого марта прошла — лучше, чем я ожидал.

Государь — оказался моложе, чем я по фотографиям представлял, и — гораздо внимательнее. Он был — невысокий, худощавый, с короткой каштановой бородой, в полной сухопутной полковой форме, с орденами. Глаза — серо-голубые, очень спокойные, с длинными ресницами. Лицо — обыкновенное, не царское, без всякой высокомерности или, напротив, харизмы. Я входил в его кабинет — тяжело, я при всей моей советской решительности — был при этой первой встрече с государем взволнован больше, чем при разговоре с Куропаткиным. Это — было невольное.

Государь меня встретил — стоя, у окна. Подошёл, протянул руку. Я её — пожал, поклонился.

— Ваше Императорское Величество.

— Здравствуйте, Николай Иванович. Садитесь.

Мы сели — у небольшого стола, где стоял самовар. Государь сам налил мне чая, без всяких церемоний. Это — было неожиданно.

— Государь.

— Без церемоний, Николай Иванович. У меня к Вам — много вопросов, и я хочу — их Вам задать без формальностей. Согласны?

— Конечно, государь.

И мы — поговорили. Государь — расспросил меня — о Хабаровске (я рассказал), о городе (рассказал), о людях (рассказал — не выдавая своих тонко поставленных каналов), о Маньчжурии (рассказал, сухо, по фактам), о казаках (рассказал — про Чубаря, про школу для девочек в Покровке; государь — слушал особенно внимательно и спросил подробнее), о китайском населении в Благовещенске (рассказал), о Чжаогоу и Редкошапке (рассказал — без утайки, и государь — на этом помолчал, посмотрел в окно, потом сказал тихо: «Это — неизбежно. Я понимаю. Не вините себя, Николай Иванович»). И — о японцах. О японцах я говорил — больше всего, и государь — слушал внимательно, переспрашивал, делал в маленькой записной книжке короткие пометки.

К концу нашего часа с лишним государь — встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Николай Иванович. Я Вас — благодарю.

— Государь.

— У меня сейчас — есть мысль. Может быть — несвоевременная. Я хочу её Вам — сказать.

— Прошу.

— Я думал — предложить Вам — место в правительстве. Большее, чем нынешнее. Я — слышал от Куропаткина, что Вы — отказались бы. Это — Ваше право. Но я хочу — чтоб Вы знали: дверь — открыта. Когда — посчитаете нужным — приходите. Я Вас — приму.

Я встал. Поклонился — глубже, чем обыкновенно.

— Государь. Я благодарю Вас. И — обещаю — что когда придёт время, я приду.

Государь — кивнул. Подошёл, протянул руку. Я её пожал — на этот раз дольше.

— До свидания, Николай Иванович. Помоги Вам Бог.

— И Вам, Государь.

Я вышел.

На пороге кабинета — остановился. Куропаткин стоял — у дальнего окна приёмной, ждал меня. Подошёл.

— Ну как?

— Хорошо, Алексей Николаевич. Очень хорошо.

— Я по Вашему лицу вижу. Идёмте.

Мы вышли.

Особое совещание двадцать второго марта — прошло — тяжело. Я там видел — всех. Куропаткин — рядом со мной. Витте — с другой стороны стола. Ламсдорф — рядом с Витте. Алексеев — в полной адмиральской форме, с холодным лицом, с усами по-нерусски подстриженными. И — Безобразов с Абазой. Безобразов — крупный, грузный, с седой гривой, с громким голосом. Абаза — наоборот, невысокий, тонкий, в строгом синем сюртуке.

Совещание шло — три часа. Я в нём — выступил один раз, на полчаса. Изложил позицию по округу, по Маньчжурии, по Корее. Безобразов — пытался меня прервать дважды. Государь меня — поддержал, не лично, через Куропаткина. Витте — выступил вслед за мной, ещё жёстче. Ламсдорф — поддержал. Алексеев — отмалчивался, его позиция была — сложная, и он, видимо, не хотел показывать себя ни на чьей стороне до решения государя.

К концу совещания решения — принято не было. Это, в общем, был — обыкновенный исход при таких равновесиях. Решение — перенесли, для дальнейшего обсуждения.

Я вышел — уставшим, но довольным. Мы — не выиграли. Но — мы и не проиграли. Безобразов — не получил санкции на свои охранные части. Это, на ближайшие месяцы, — наша победа.

К Гольдману я съездил ещё дважды — двадцать пятого и тридцатого марта. Он мне — назвал имена. Несколько фамилий, несколько адресов, несколько краеугольных принципов. Я записал — в свой особый дневник, не в служебный. Я с этими людьми — пока не встречался. Но — получил карту.

Это — было всё, что мне в эту поездку нужно.

Пятого апреля я отбыл из Петербурга. Государь — на прощание — прислал мне через Куропаткина — особое письмо, которое я открыл уже в поезде. В нём была — короткая приписка от руки:

«Николай Иванович. Берегите себя. Россия Вас будет нуждаться. Н.»

Я положил письмо в нагрудный карман, рядом с паспортом и тетрадью.

И — поехал домой.

В Хабаровск.

В Хабаровск я вернулся в середине апреля.

Дорога обратно была легче дороги туда. Я ехал — с лёгким сердцем, по мере того, как поезд шёл к востоку. Каждая верста приближала меня домой, и это было в точном смысле слова: домой. Я уже даже не отмечал это с удивлением. У меня — был дом. У меня там — был мой кабинет, мой лев, моя Феодосия Сергеевна с её гречневой кашей и медовыми пряничками, моя тёплая прихожая с шинелью на гвозде. У меня там — был Соломин. И — Селиванов. И — Артемий, который меня встретит на вокзале с белой горячей рукой, помашет в воздухе, как будто я прибыл из-за океана, а не из Петербурга.

В купе у меня — Северцов. Он за месяц дороги заметно посветлел, отдохнул, выглядел бодрее. И в этом обратном пути — спокойнее. Он, я заметил, в Петербурге успел повидать — кого-то из своих орловских товарищей по корпусу, и эта встреча — его, видимо, освежила.

На пятый день обратной дороги, где-то под Иркутском, мы с ним сидели в купе вечером, и он мне сказал — не глядя в глаза, как у него обыкновенно бывало в важные моменты:

— Николай Иванович. Я с собой взял — те две тетради, что у меня были.

— Да, я помню.

— Я их за дорогу сюда — перечитал. И многое — записал заново, потому что в первый раз — я сам себя не понимал. А сейчас — понял.

— Что — поняли, Сергей Андреевич?

Северцов помолчал. Потом сказал — тихо:

— Я понял, что я с Вами — навсегда. Что я — буду при Вас, пока Вы будете в крае. И — после. Если Вы — переедете в Петербург, — я перееду с Вами. Если Вы — отойдёте от службы, — я тоже найду способ быть рядом. Я Вам — не нужен на службе как адъютант, у Вас есть Будберг, есть Селиванов, есть кто угодно. Но как — свидетель — я Вам, по-моему, нужен. И — мне самому это нужно.

Я долго смотрел в окно. За окном уже пошли — байкальские пейзажи, низкие горы, долгие тёмные хвойные леса, частые туннели.

— Сергей Андреевич, — сказал я наконец. — Это для меня — самое тёплое, что я за эту поездку услышал.

— Я понимаю, Николай Иванович.

— И — я Вам только одно скажу. Идите со мной — пока Вам это нужно. А не нужно — отходите. Я Вас не привязываю.

— Хорошо.

Помолчали. Северцов снова достал свою тетрадь, открыл, что-то там подправил пером. Я смотрел в окно. Поезд гудел, входя в очередной туннель.

В Хабаровск я прибыл двадцать восьмого апреля, в шестом часу вечера. На вокзале — меня встречали — все. Соломин, Селиванов, Будберг, Артемий, Кречетов (он специально пришёл, я этого не ожидал), и — на отдалении — Бачурин, в обыкновенном своём сером сюртуке, с быстрыми тёмными глазами. Все они стояли — на перроне, в апрельской тёплой пыли, под обычным хабаровским закатом. Я сошёл с подножки вагона, и Артемий — подбежал первым, схватил саквояж, и сразу заплакал — без всякого стеснения, утирая слёзы рукой.

— Ваше высокопревосходительство. С возвращением.

— Спасибо, голубчик. Не плачь — я ведь приехал.

— Простите, ваше высокопревосходительство. От радости.

Я ему похлопал по плечу. Подошёл — к Соломину, к Селиванову, к Будбергу. Со всеми пожал руки. С Кречетовым — обнял. С Бачуриным — тоже.

И мы пошли — все вместе, к коляскам, домой.

Май, июнь, июль я в Хабаровске работал — спокойно. После напряжения петербургской поездки нужна была — пауза. Я её — себе и устроил: рутинные служебные дела, переписка с округом, регулярные встречи с близким кругом, никаких рывков. Селиванов мне доложил, что в моё отсутствие — округ работал «как часы». Соломин — то же самое о канцелярии. Будберг — успел съездить в Никольск-Уссурийский, в Спасское и в Раздольное, в обыкновенном порядке инспекции; вернулся с короткими докладами, ничего тревожного.

Воронин по своему каналу прислал — два донесения. Одно — о Спасском (Клочков, оказывается, всё-таки получил агронома, я это организовал ещё в феврале, и колония шла в гору). Другое — о Раздольном (тяжелее: погибла часть скота от ящура, прилив новых переселенцев маленький, надо думать что-то особенное). Я Воронину — ответил, поручив ему — частным образом — съездить в Раздольное на месяц и составить отдельный план. Он — поехал.

В июне я съездил в Покровку — на годовщину школы для девочек. Это был — небольшой, тёплый, не парадный визит. Чубарь меня встречал на пристани — со своим обыкновенным степным достоинством, без фанфар. По дороге к школе — с ним поговорили о казачьих делах. Школа стояла — в двух шагах от станичного правления, в новом, специально выстроенном помещении, с тремя комнатами, с тремя окнами на улицу, с печкой посередине.

Учительница — оказалась действительно дочерью местного псаломщика. Двадцать три года, тонкая, в простом тёмно-синем платье с белым воротником, в очках в простой стальной оправе. Звали её — Антонина Сергеевна Воскресенская. Она встретила меня — у двери школы, поклонилась — не глубоко, по-учительски, и произнесла короткое приветствие — на удивление спокойно и без всякой нервозности. Я ей пожал руку.

— Антонина Сергеевна. Я Вам — благодарен, что Вы согласились.

— Ваше высокопревосходительство. Это — мне честь.

Внутри школы — сидели на скамейках двенадцать казачонков-девочек, в белых платочках, с чёрными косичками. Возраст — от восьми до двенадцати. Все — встали при моём входе, как Антонина Сергеевна их научила. Я кивнул — садитесь.

Сел сам, на ту же скамейку, что и они. Антонина Сергеевна провела короткий открытый урок — для меня, в стиле обыкновенного занятия. Они читали — какое-то простое стихотворение, потом считали в столбик до сотни, потом старшая девочка прочитала — короткую заметку из «Приамурских ведомостей» о событиях в крае. Все — спокойно, грамотно, без запинки.

Я слушал. Смотрел на их лица. И — думал, что вот это, в общем, и есть — что я сделал. Не в Маньчжурии, не в Благовещенске, не в Петербурге. А — здесь, в Покровке, в одной маленькой, специально выстроенной школе, в которой двенадцать казачонков-девочек учатся читать.

Через десять лет — они сами будут учить своих детей. Через двадцать — будут читать газеты не в строчку, а целиком. Через сорок — может быть, будут заведовать собственными школами, библиотеками, фельдшерскими пунктами.

Это — было то, ради чего я работал.

К концу урока я попросил Антонину Сергеевну — задержаться на минуту. Девочки ушли, остались мы с ней одни. Я ей сказал:

— Антонина Сергеевна. Я Вам хочу сделать предложение. Я знаю, что Вы — здесь по добровольному согласию, и что у Вас в Хабаровске остались родители. Если Вы — пожелаете остаться в Покровке постоянно, я Вам — выделю пожизненную казённую пенсию в размере годового жалованья. Когда Вы — закончите свою преподавательскую службу, эта пенсия Вам будет идти до конца жизни. Это — моё личное обещание.

Антонина Сергеевна — посмотрела на меня. У неё — глаза за очками вспыхнули.

— Ваше высокопревосходительство. Это — слишком много.

— Не слишком, Антонина Сергеевна. Это — нормальная плата за то, что Вы взялись за дело, которое раньше никто не брал.

Она наклонила голову.

— Я — постараюсь оправдать.

— Я не сомневаюсь.

Я вышел из школы. Чубарь стоял у крыльца, ждал.

— Лука Тарасович. Спасибо Вам за всё.

— Не за что, ваше высокопревосходительство. Это — наше общее.

Мы пожали руки. Я уехал.

Расширенный рескрипт пришёл — двенадцатого августа.

Это был — длинный документ, на пяти страницах, заверенный обеими подписями (государем и Куропаткиным как товарищем председателя Военного совета). Содержание сводилось к следующему: государь, изволив рассмотреть представленные ему доводы, повелевает оставить генерала от инфантерии Гродекова в должности приамурского генерал-губернатора и командующего войсками Приамурского военного округа на новый срок до конца тысяча девятьсот седьмого года. К нынешним полномочиям добавляются — права самостоятельного решения по широкому кругу вопросов, касающихся обороны края, переселенческой политики, межведомственных согласований по морскому и сухопутному командованию, и сношений с пограничными провинциями Цинской империи. Особо оговаривался — приоритет генерал-губернатора в принятии решений по китайскому населению края. Особо оговаривалось — что любые предприятия, имеющие военный характер, на территории края или сопредельных областей, должны проводиться только с прямого согласия генерал-губернатора.

Этот последний пункт — был, по сути, формальным запретом на безобразовщину в моих пределах. Я его — прочитал — два раза. Это была — большая победа. Куропаткин и Витте — провели такую формулировку через государя. И — теперь всякий ход безобразовцев на территории моего округа — становился невозможным без моего согласия. А моего согласия — не будет.

Я положил рескрипт в папку, в верхний ящик. И — записал в тетради:

«12 августа 1902. Расширенный рескрипт. До 1907 года. Безобразовцам — заслон. Курс — мой».

К концу августа Селиванов мне сказал — как бы между прочим, в обыкновенном разговоре в его кабинете:

— Николай Иванович. У меня к Вам — частный вопрос.

— Слушаю, Андрей Николаевич.

— Министерство — мне предложило в этом году перевод. На начальника штаба Сибирского военного округа. Это — повышение, но это — Иркутск, без Вас. Я — могу принять, могу отказаться. Я перед тем, как ответить, — хочу с Вами посоветоваться.

Я посмотрел на него. Селиванов сидел — за столом, с обыкновенным своим сухим лицом, без особого выражения.

— Андрей Николаевич. Я Вас — никуда не отпускаю. Если хотите — я через Куропаткина устрою, чтоб Вас оставили здесь. С повышением — но здесь.

— А каким повышением, Николай Иванович?

— Командующий войсками округа — формально это я. Но я могу — выделить эту должность как отдельную, с прямым подчинением мне как генерал-губернатору. Вы — тогда получаете полную власть над войсковой частью округа, я отступаю в гражданскую и политическую. По сути — вы становитесь моим заместителем по военной части, с большими собственными полномочиями.

Селиванов помолчал.

— Это — не оскорбит Куропаткина?

— Думаю, нет. Я с ним — обсужу. Но — формально это в рамках расширенного рескрипта, я имею право на такое разделение полномочий.

— Тогда — я согласен.

— Решено.

Мы пожали руки. И — я через две недели — провёл это через Куропаткина, который — удивился, но не возразил. Селиванов стал — командующим войсками Приамурского военного округа, отдельной должностью, при мне как генерал-губернаторе.

В конце сентября я съездил во Владивосток — обыкновенный осенний осмотр, как у Гродекова повелось. С Чичаговым мы — провели неделю в плотной работе. Он мне — показал крепость (она к этому моменту была уже значительно укреплена за счёт средств из чрезвычайного фонда, который я выбил у Куропаткина). Профессор Позднеев — представил мне очередной сборник обзоров японских газет. У них — за этот год — стало чуть тревожнее: военный бюджет рос, флот строился, в военных училищах активно набирали курсантов.

— Николай Михайлович. Когда — у Вас по ощущению?

— Не раньше четвёртого, ваше высокопревосходительство. Не позже пятого. Год — сложно сказать. Но — не позже.

— Я того же мнения.

Мы — поговорили о подготовке. К весне четвёртого года — должны были иметь во Владивостоке боеспособный гарнизон, готовую крепостную артиллерию, налаженную связь с Маньчжурией. В Хабаровске и Благовещенске — то же самое, по плану Селиванова. У меня к этому моменту — было ровно полтора года. По моим расчётам — должно было хватить.

В декабре я приехал — обратно в Хабаровск. Уже шёл ранний сибирский снег, Амур замерзал. Дома — Артемий и Феодосия Сергеевна меня встречали с горячим супом и щами с грибами. Я ел — не торопясь, в столовой, за длинным столом. Лев на столе у меня в кабинете, я успел заметить, к этому году слегка покрылся царапинками от частого передвигания — Артемий его, видно, передвигал, когда вытирал пыль. Эти царапинки — придавали ему какой-то живой вид, как у старого, верного товарища, у которого тоже есть свои отметины.

Седьмого января девятьсот третьего года, в обыкновенный рабочий день, ко мне в кабинет принесли — телеграмму. От Чичагова, из Владивостока, шифрованную, срочной депешей.

Я её — расшифровал. Прочитал.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Имею честь сообщить — в течение прошедших трёх недель в район Цусимского пролива стянуты значительные силы японского флота. По донесениям наших негласных наблюдателей, у Сасебо стоят на якоре три крупных броненосных корабля, в том числе „Микаса“ — новый броненосец, спущенный на воду в Англии в прошлом году. Всего у Цусимы и в смежных акваториях сосредоточены силы, по оценкам, превышающие весь наш Тихоокеанский флот в четыре раза. Учения проводятся в режиме, соответствующем боевой подготовке к крупному морскому столкновению. Предлагаю — рассматривать это как серьёзный сигнал. С уважением, Чичагов».

Я перечитал. Положил на стол. Долго смотрел в окно.

За окном — шёл снег. Тихо. Тяжело. Хлопьями.

«Микаса» — спущен на воду. Я это имя — знал по моей советской памяти. «Микаса» — флагман японского флота при Цусиме. Корабль, с которого Того будет командовать боем, в котором погибнет наш Тихоокеанский флот. Этот корабль — уже стоит. И стоит — у Сасебо. И — учится.

У меня было — год до начала войны. Может быть — год и три месяца.

Я открыл ящик стола. Достал тетрадь. Открыл на новой странице.

Подержал перо.

Подумал.

Написал — медленно, ровно, без всякой спешки:

«7 января 1903. Чичагов телеграфирует — 'Микаса» у Сасебо, флот в боевой подготовке. Война — не позже весны 1904.

Подготовку — продолжать. Витте — поддержит. Куропаткин — мой. Государь — не помешает. Безобразовцам — заслон.

Свои — на местах. Селиванов — войска. Чичагов — флот и Корея. Зарубин — Благовещенск. Линевич — Маньчжурия. Соломин — канцелярия. Северцов — биограф. Будберг — поручения. Бачурин — этнография и народы. Кречетов и Воронин — переселенцы и каторжники. Чубарь — казаки. Хохо — нанайцы. Антонина Сергеевна — школа для девочек.

Всё — готово к тому, что — будет. Война — мы её — прошли в учебнике. Теперь — пройдём в новом издании. По уставу.

Татьяна Ивановна — со мной'.

Закрыл тетрадь.

Положил в ящик. Закрыл ключом.

Встал. Подошёл к окну.

Снег за окном — продолжал идти. Хабаровск — медленно, тихо, белел. Колокольня собора — едва видна была через пелену. Амур — стоял подо льдом, тёмная полоса вдалеке.

Я постоял у окна. Подумал. И — впервые за всё время моей нынешней жизни — сказал — не себе, и не льву, и не Татьяне Ивановне, и не Артемию за стеной, а — просто так, в воздух комнаты:

— Спасибо тебе, голубчик. Что ты мне это всё дал.

«Голубчик» — это могло относиться ко мне самому. К Гродекову. К государю. К жизни. К Богу, в которого я не верил, но который, по моим ощущениям последних трёх лет, иногда ко мне был — внимателен.

Я этого не уточнял. Просто сказал — и всё.

Лёг спать в обыкновенный час. Артемий принёс свечу, поставил у кровати. Я лежал в темноте.

И мне снилась — Татьяна Ивановна. Как обыкновенно. Только в этот раз — она не наливала чай. Она сидела на нашей подмосковной кухне, у окна, в синем халате, и смотрела на меня — спокойно, тепло, без слов.

Я ей — улыбнулся.

Она — тоже улыбнулась. Молча.

И — подняла руку, помахала. Как та девочка в полосатой рубашке за проволокой лагеря на Зее.

Я проснулся под утро — спокойным.

День начинался обыкновенно. Артемий — стучал. Феодосия Сергеевна — звякала тарелками внизу. Лев на столе — ждал. Тетрадь — лежала в ящике. За окном — шёл свежий снег.

Я встал.

Война где-то собиралась идти к нам.

Я — был готов.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.