Пошла вода горячая…

В общем, пока Элен занималась с Борькой, я в третий раз перечитывал сообщение Системы, пытаясь уложить в голове произошедшее.

Отчет о биоэнергетическом ресурсе носителя.

Митохондриальная плотность, скелетная мышца: +38% к исходному со дня инициации.

Митохондриальная плотность, нервная ткань: +14% к исходному со дня инициации.

Дефектная популяция: снижена с 34% до 19%.

Мембранный потенциал: восстановлен в пределах нормы.

Продукция АТФ: +31% к исходному.

Главные факторы роста:

— устойчивое воздержание от этанола;

— устойчивое воздержание от никотина;

— восстановленный режим сна (≥ 7 ч);

— регулярная физическая нагрузка;

— достаточное потребление белка и микронутриентов;

— сниженный уровень кортизола.

Текущий митохондриальный резерв достиг порога, необходимого для работы платформы в штатном режиме.

Но удивляли меня не эти цифры. Давно известно, что туман в голове, слабость, сонливость и упадок сил — следствие износа митохондрий, энергетических станцией организма, но при нормальной образе жизни, достаточном движении и восстановлении их можно довольно быстро не просто восстановить, но и прокачать, причем как качественно, так и количественно.

И о том, что Система, по сути, питалась энергией АТФ, я тоже уже догадывался.

Ничего удивительного в этом не было, не считая самого факта наличия загадочной Системы в моей голове.

Но…

Следом появилась информация, от которой я впал в изрядный шок:

Установлено соединение с локальным сегментом вселенского информационного поля.

Сегмент: локальный сектор Галактики.

Источники данных: совокупный корпус знаний разумных видов сектора.

Доступ носителя: ограниченный, в пределах текущей редакции протокола.

Предупреждение: Система является каналом, а не источником. Источники верификации данных носителю недоступны.

О как! Значит, моя Система не прибор, а канал, то есть связь с каким-то вселенским инфополем. Ноосфера, как говорил Вернадский. Формулировка понятия, выбранная Системой, была странной, но еще более удивительные вещи открылись в следующем системном сообщении:

Открыт навык: «Познание сути I».

Функция уровня I: идентификация разумного объекта при удержании фокуса взгляда.

Отображаемые поля: имя, возраст.

Ограничения функционала уровня I:

— Фоновое сканирование поля зрения недоступно.

— Одновременная идентификация нескольких объектов недоступна.

— Идентификация предметов и неодушевленных объектов недоступна.

— При закрытом лице объекта идентификация не выполняется.

— При бессознательном состоянии объекта навык замещается стандартной диагностикой.

Дальнейшее расширение возможно на более высоких уровнях навыка.

Правый угол поля зрения мигнул, и там появилась строчка текста:

Штатный режим. Навыки: 1.

Сразу после этого по моей спине и вискам потек пот, колени сделались ватными, в животе что-то ухнуло и провалилась в пятки. Затылок снова налился тяжестью, как после пары часов за монитором. Очевидно, типовая гипогликемия после разблокировки Системы, потребовавшая огромных ресурсов организма.

Крепко сжав спинку стула, чтобы удержаться на месте и не заваливаться вперед, я бросил взгляд на Борьку с Элен. Они продолжали свое «шар, шап-ка, жук, нож».

В этот момент в комнату заглянула Оля и, страшно смущаясь и краснея, начала делать мне какие-то знаки.

Я уже решил, что опять она в своих фантазиях, и старательно делал вид, что не замечаю. Но девочка так старалась, что даже Элен заметила ее жесты:

— Сергей Николаевич, это же вас зовут? — Она кивнула на отчаянно покрасневшую Олю в дверях.

Пришлось вставать и выходить, чтобы не мешать людям заниматься. Я шел, уставившись себе под ноги и не глядя на Олю, как бы сильно ни хотелось опробовать это самое пресловутое «Познание сути» первого уровня. Мало ли, вдруг в обморок упаду? И так сил нет.

— Дядя Сергей, вы в порядке? — озабоченно спросила Оля, когда я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

— Да, просто задумался, — отговорился я. — Что случилось?

— Там к вам пришли, — взволнованно выпалила Оля, залилась румянцем и убежала.

Я остался в коридоре один.

И вот куда они ко мне пришли, и кто?

Стоять в коридоре и дальше было нерационально, поэтому я пошел к выходу, справедливо рассудив, что если кто и пришел, то ждет или во дворе, или в прихожей.

И оказался прав.

Во дворе топтался… Чепайкин.

Был он, как говорится, при полном параде. Таким я его ни разу не видел, а потому невольно задержал на нем взгляд дольше обычного. В явно новом костюме-тройке, пиджак и жилет со скособоченным галстуком было видно через нарочно расстегнутый пуховик. Рубашка тоже была новая, ненадеванная, потому что магазинные складки оставались все такими же острыми. И при этом вид у него был еще более сконфуженный.

Над его головой бесшумно развернулась плашка.

Арсений Лукич Чепайкин, 62 года

Прозвище: Шапоклюй.

Шапоклюй? Я чуть не заржал аки конь, но сдержался, больше удивленный самим фактом. Сработало! Да, имя-отчество я и сам знал, а вот прозвище было для меня новостью. Все это требовалось обдумать, особенно факт того, что раз у меня появился именно «навык», да еще и первого уровня, это значило что? Правильно! Что могут быть и другие навыки! И что, вполне вероятно, можно поднять «Познание сути» на следующий уровень! Интересно, а что даст он и следующие уровни? И как поднять?

Найдя компромисс с самим собой в том, что обязательно изучу новые функции Системы, когда останусь в одиночестве, я внимательно посмотрел на уже паникующего Чепайкина и поздоровался:

— Здравствуйте, Арсений Лукич! Что-то случилось? Что-то по здоровью не так?

Чепайкин густо покраснел и пробормотал:

— Доброго денечка, Сергей Николаевич. Дык как бы и случилось… наверное…

— А что такое? Давление? Сердце пошаливает?

— Да вот, пришел к вам просить руки Нины Илларионовны! — выпалил Чепайкин.

С крыши за его спиной бесшумно соскользнул влажный пласт снега и тяжело шлепнулся в сугроб между нами.

— Она сама хоть в курсе? — спросил я.

Чепайкин посмотрел на меня с недоумением:

— В каком смысле «в курсе»?

— В прямом, — без обиняков ответил я. — Ну вот вы пришли ко мне просить руки Нины Илларионовны, хотя я, кстати, и не понимаю, почему именно ко мне?

— Ну как почему? Вы же доктор, а она при вас, — уважительно заявил Чепайкин, и мне на это нечего было возразить.

— Но все-таки почему ко мне ее руки просить пришли? Не проще ли ее саму спросить? — уточнил я.

— Да че там с бабы взять! — пренебрежительно замахал руками Чепайкин. — Мы сейчас между собой по-мужски договоримся, а там уже дело решенное будет. Там я ее уже нахрапом и возьму.

— О как! — озадаченно пробормотал я.

Интересно, Чепайкин хоть в курсе, что крепостное право давно отменили, или все-таки лучше сказать ему?

— Ну что, согласны? — нетерпеливо спросил Чепайкин, затаив дыхание и явно ожидая от меня только положительного ответа.

Но настроение у меня почему-то было все еще дурашливо-приподнятым, видимо, после переписок с девчатами, а может, из-за апгрейда Системы, так что я, тщательно удерживая серьезное выражение на лице, покачал головой и отрезал:

— Нет, я категорически против! Возражаю.

— Как так-то? — охнул и всплеснул руками Чепайкин. — Почему же это?

— А почему я должен вам отдавать Нину Илларионовну? — с деланно удивленным видом посмотрел на него я. — Она сейчас состоит при мне, это вы правильно заметили. Она мне готовит, следит за моим бытом, кормит Валеру и Пивасика, все по дому делает. Я вот вам сейчас ее отдам, а мне что за это будет? Вот какая мне от этого польза? Вы получите себе Нину Илларионовну. Заимеете и помощницу в дом, и хозяйку, и супругу. А мне что? Я-то лишусь всего. Зачем мне это?

— Ну да, — протянул потихоньку Чепайкин и задумчиво почесал мигом взопревшую лысину. — Получается, что так.

— Именно так, — сказал я, еле сдерживая смех.

— Так, получается, вам калым нужен? — с надеждой спросил Чепайкин.

— Ну да, — кивнул я.

— Понял, — обрадованно закивал Чепайкин и, подмигнув мне, развернулся и резко выскочил со двора.

Я усмехнулся, не зная, как все на это реагировать. Когда расскажу тете Нине, она, наверное, упадет со стула от смеха. Ну, Чепайкин, ну, артист! Это ж надо!

Затем я вернулся в дом. Там занятие продолжалось, и Элен с Борькой уже практически преодолели первую часть никак не поддававшихся Борису буквосочетаний «жи» и «ши».

— Ну вот, — с облегченным вздохом расправила затекшую спину Элен, — на сегодня занятие окончено. Боренька, ты был молодец.

Пацаненок просиял и приосанился.

— Завтра мы повторим «жи» и «ши». Тебе домашнее задание — потренируй упражнение «сладкое варенье» перед сном десять раз. Ты считать до десяти умеешь?

Борька кивнул и с готовностью принялся считать:

— Лас, два, тли…

Элен поморщилась, но выдержала фонетическую экзекуцию до конца:

— Вот и молодец. Значит, вечером потренируйся. Договорились?

Борька кивнул и вдруг сказал:

— Подоздите! — И с этими словами он выскочил из комнаты.

Мы с Элен переглянулись, и я пожал плечами. Возможно, хочет какой-то рисунок показать.

Борька вернулся через полминуты — влетел в комнату, весь растрепанный, запыхавшийся. Посмотрел на Элен сияющими глазами и протянул ей полплитки шоколадки:

— Нате! — сказал он и радостно улыбнулся.

— Ч-что это? — спросила Элен.

— Это секолядка, она вкусная, я плобовал, — пояснил Борька недогадливой тете, — это зя улок вам.

— Что мне делать? — округлила глаза Элен и умоляющим взглядом посмотрела на меня.

— Берите, — подсказал я. — Вы же честно заработали. Значит, она ваша.

— Но как я могу… у ребенка? — Элен просительно глянула на меня, вдруг я как-то разрулю ситуацию.

Борька все еще протягивал шоколадку и терпеливо ждал, что Элен возьмет.

— Берите, берите, — повторил я.

Элен несмело взяла кусочек шоколадки и с растерянной улыбкой поблагодарила Борьку. Тот аж засиял.

— Молодец, Борька, — похвалил его я. — Завтра мы опять приедем на занятия. Только больше ты про оплату не думай. Оплату делает государство, ты же пойдешь в государственную школу.

Борька задумчиво поморщился, чуток подумал, затем согласно кивнул, с заметным облегчением.

— Все, веди себя хорошо, слушайся старших. До завтра, — сказал я.

— Как там Пивасик? — спросил Борька на пороге, прощаясь.

— Хорошо. Ждет тебя не дождется.

В воротах показалась Райка, она как раз заходила во двор и при виде нас, точнее, меня аж отшатнулась.

— З-здрасьте… — пролепетала она.

— Здравствуй, Раиса Васильевна, — сказал я и представил ее Элен. — Элен, это мама Борьки, Раиса Васильевна. А это Элен, она логопед из Казани, занимается с вашим ребенком.

— С-спасибо, — заискивающе кланяясь, пробормотала покрасневшая от смущения Райка и бочком-бочком мимо нас торопливо шмыгнула в дом.

Одета она была довольно прилично, чисто вымытая, на голове простая вязаная шапочка, куртка самая обычная, синтепоновая, хорошая, но не новая, видимо, кто-то отдал. Выглядела она как обычная сельская жительница. Да, лицо было все еще одутловатое, как у хорошо пьющей, но при всем при этом Райка была трезвая, и уже даже нездоровая краснота и бугристость начали уходить.

Я присмотрелся и подумал: ну что ж, может, все-таки она и встанет на путь истинный. Сейчас что-то прогнозировать еще рано, там дальше будет видно, пока держится, и то хорошо. И все довольны: и Фролова, и Борька счастлив, накормлен и в тепле. И Райка. Кстати, я не спросил, где она живет. Ну ничего, у тети Нины поинтересуюсь.

Тем временем мы с Элен сели в машину. Она все так же продолжала держать шоколадку в руке.

— Что мне делать с этой шоколадкой? — наконец, несмело спросила она.

На плитке был виден отпечаток от зубов Борьки. Видимо, он ее грыз, но половинку оставил и поделился с Элен. «Оплатил» занятие.

— Ну, он же от чистой души, — усмехнулся я. — Положите в бардачок машины, если не надо. Я потом найду, куда девать.

— Да нет, я заберу с собой, — улыбнулась Элен. — За всю жизнь еще никто так со мной за уроки не расплачивался. Я это честно заработала.

— Ну вот видите, какой-никакой приработок получился, — пошутил я.

Дальше мы молча ехали по дороге. Я сказал Элен, что сейчас отвезу ее в санаторий. Мы с ней еще немножко в лесу поработаем, а затем пообедаем. Потом я расскажу ей по программе, что делать дальше, а сам уеду по делам.

— Я знаю, — кивнула она. — Вы говорили, что у вас встреча в администрации.

— Да, но это позже. Хочу еще заглянуть в больницу. Забрать свою трудовую книжку, — сказал я. — Да и так кое-какие вопросы решить надо будет. Как вы относитесь к иглотерапии?

— О, мне когда-то ставили иголки, давно еще, — вздохнула Элен и слегка поморщилась. — Это очень полезно. У меня болят суставы, после иголок какое-то время было легче.

Иглотерапия — вещь хорошая, хоть и дискуссионная. Но в беседе с пациентом лучше звучать решительно и самому верить в сказанное, поэтому я согласился:

— Да, иголки — это хорошее дело. Особенно иглорефлексотерапия по Горячкину. Воздействие специальными иглами на активные точки активирует выброс биологически активных веществ, улучшает кровообращение и снимает мышечные спазмы. Процедура, конечно, не всегда приятная, зато потом уменьшается болевой синдром, нормализуется сон, ощущается прилив сил и улучшение настроения. А незначительные электрические разряды, которые проходят по нервным окончаниям, очень благотворно влияют на иннервацию всех внутренних органов, сосудов, тканей. Я сегодня буду в больнице, поговорю с Александрой Ивановной, узнаю, может ли она уже начинать работу хотя бы с вами.

— А сколько мне нужно процедур? — спросила Элен.

— В рамках полноценной терапии необходимо пройти курс из десяти-двенадцати сеансов. Максимальное улучшение самочувствия наблюдается примерно через две-три недели после окончания терапии.

Элен задумчиво кивнула.

— Но вы же понимаете, что Александре Ивановне нужно оплачивать эту работу отдельно?

— Да, конечно, я все понимаю. Без проблем. О деньгах вопрос не стоит, — заверила меня Элен. — Кстати, мы с вами еще не обсудили, сколько я должна вам буду заплатить за лечение.

— А вот это давайте перенесем на пару дней, — предложил я. — Вы посмотрите, подойдет или не подойдет вам моя программа. Видите, она у меня несколько специфическая, я ее подбираю сейчас индивидуально под вас. Эта программа не только на физическое тело воздействует, но и изнутри, на душу, тоже.

— Я заметила, — улыбнулась Элен и оживленно сказала: — Вы знаете, Сергей Николаевич, я сейчас еду вот с вами в этой машине и практически счастлива, сама не пойму почему. Немножко поработала на свежем воздухе со снегом, в прекрасном дремучем лесу, затем пообщалась с этим чудесным несчастным и таким благодарным ребенком — и у меня такое состояние, словно я сейчас маленькая-маленькая девочка, подошла на Новый год утром к елке и сейчас вот-вот найду и открою подарок от Деда Мороза.

— Ну, это же замечательно, — улыбнулся я.

И вдруг меня пронзила мысль:

— Слушайте, как хорошо, что вы мне напомнили!

— О чем? — спросила Элен.

— Через две недели же Новый год, — ошеломленно сказал я. — А у меня еще, как говорится, и кот не валялся. Столько надо подарков всем. Кого-то пропустишь — обидятся, а я еще даже не представляю, кому и что дарить и что вообще делать.

От неожиданности я даже остановил машину. Хорошо, что мы уже выехали из Морков и сзади никого не было, иначе могла случиться авария.

Я ошарашенно посмотрел на Элен и сказал:

— Это же надо. Так закрутился со всеми своими делами, что совершенно забыл о том, что скоро Новый год! Я сейчас буду весь в этих заботах по санаторию. Даже не представляю, как смогу вырваться в Казань за подарками. А там тоже куча народа, и тоже нужны подарки. И вот как я это все успею? Кошмар какой-то.

Я аж за голову схватился.

— Может, купить много-много хороших конфет, разделить поровну и вот так решить этот вопрос? — задумчиво начал перебирать варианты я, но тут же исправился: — Нет, лучше фруктов. Конфеты лучше дарить врагам. Хотя нет, какие к чертям фрукты на Новый год? Дарить нужно…

Я запнулся и умоляюще посмотрел на Элен, а та усмехнулась:

— Знаете, Сергей Николаевич, а давайте я помогу вам с подарками?

Заметив мой возмущенный взгляд, она поправилась:

— Не оплачивать подарки, а выбирать. Это, согласитесь, разные вещи. У меня, если честно, теперь уже почти никого и нет, чтобы дарить подарки. Дети и внуки далеко, на изнанке планеты, во Флориде, подруг почти не осталось, разве что Алисочка и еще две-три девочки. Поэтому я с радостью помогу вам. Вы только набросайте список и в двух словах расскажите про этих людей — каковы их предпочтения и интересы.

— Но…

— И даже не возражайте! — улыбнулась Элен. — Для меня это в радость. Вы даже не представляете, какая я довольная сейчас! Мне даже петь охота!

— Так пойте, — улыбнулся я.

— В лесу обязательно спою, — широко улыбнулась Элен, — так интереснее. Всегда мечтала покричать и попеть в лесу.

В этот момент мы подрулили к санаторию.

— Вылезай, вылезай, я тебе говорю, паразит! — услышали мы вопли тети Нины, когда только-только вошли в коридор флигеля. — Вот я тебя на перевоспитание егерям сдам, страховидло ты бессовестное!

При этих воплях мы с Элен переглянулись и ускорили шаг.

— Что случилось? — спросил я, обнаружив, как тетя Нина на кухне веником пытается достать кого-то из-под тумбы с умывальником.

Я был настолько удивлен ее поведением, что невольно задержал взгляд и над ней всплыло окошко:

Нина Илларионовна Андреева, 61 год

Прозвища: тетя Нина, Нинуля, Рыбонька.

Рыбонька? Я сдержал смешок, гадая, кто же ее так может называть, а сама тетя Нина при виде Элен торопливо спрятала веник за спину.

— Да я это… ничего…

— Что тут творится? — спросила Элен, тоже, в свою очередь, заподозрив неладное.

Тетя Нина зачем-то сделала вид, что заметает сор обратно под тумбу, и густо покраснела.

Тетя Нина долго отпиралась, но в конце концов мы вдвоем с Элен, как говорится, приперли ее к стенке, и она созналась во всем.

В общем, когда Элен то снег убирала, то ездила со мной к Борьке, ее плюгавенький песик Альфик сидел дома. Он был приучен к отсутствию хозяйки, так что обычно спокойно оставался один и просто часами дрых на кровати. Но в этот раз что-то пошло не так. Видимо, Элен то ли не заперла дверь, то ли у нее еще даже ключа не было, в общем, глупый Альфик каким-то образом открыл дверь и вышел на коридор, где был застигнут новоприбывшими жильцами — Валерой и Пивасиком. Точнее, первооткрывателем стал Валера.

Альфик, будучи нормальной собакой, хоть и таких мелких габаритов, при виде кота возмущенно тявкнул. Но Валера, выросший и воспитанный на помойке, вместо того чтобы, как любая нормальная кошка, поджав хвост, юркнуть обратно и спрятаться от собаки, рассерженно зашипел и грозно взмахнул на Альфика лапой. От такой наглости песик обалдел и тявкнул на Валеру еще раз. И после этого схлопотал лапой по морде. Причем здесь следует отметить, что лапой с когтями — Валера не просто так часами натачивал свои когти на когтеточке, да и стричь их без боя не давал.

Завизжав от боли, но больше от обиды, оскорбленный Альфик набросился на Валеру с истеричным лаем. Этот звук мне описывать не пришлось, я не понаслышке знал, какой именно лай у подобных собак размером с суслика.

Валера заорал что-то типа «Вперед, за ВДВ!» и люто кинулся на Альфика. На звуки борьбы, конечно же, вылетел любопытный Пивасик. Обнаружив, что на его Валеру посягает какое-то непонятное существо, причем размером с хомяка, Пивасик спикировал на Альфика, сел на его спину и принялся клевать и махать крыльями. Перепуганный Альфик от такого несправедливого вероломства ломанулся от этих ужасных диких зверей куда подальше.

В результате совместных усилий Валера с Пивасиком, закаленные в борьбе с соседским петухом в Морках, легко загнали Альфика под тумбу умывальника на кухне. И там он забился непонятно каким образом в практически двухсантиметровую щель и притаился, притворившись одной из труб.

Мстительный Валера залег в засаде, Пивасик тоже сидел вроде как не при делах, но при этом оба бдели и в течение часа не давали бедному Альфику вылезти оттуда, постоянно загоняя обратно.

Тетя Нина, которая слышала какие-то громкие звуки, но была слишком занята обедом и вовремя не среагировала, придя туда, вдруг обнаружила Валеру. По его хитрой и продувной морде она поняла, что что-то здесь пошло не так, а заглянув за тумбу, нашла там дрожащего Альфика. Путем уговоров, посулов и обещаний тетя Нина тщетно пыталась в течение получаса выманить собакохомяка из норки, но не тут-то было.

Альфик, помня о Валериных когтях, только жалостно поскуливал и вылезать никак не желал. Тетя Нина, конечно же, предположила, что, когда вернется Элен, будет грандиозный скандал, поэтому попыталась простым народным средством, то есть с помощью веника, вымести Альфика из норки. Она надеялась, что, возможно, пес просто застрял, но Альфик забивался все глубже и глубже, пока совершенно не мимикрировал под стенку. И все это время тетя Нина пыталась всякими уговорами и посулами его выманить, пока не была застукана нами на месте преступления.

— Вот так вот все и происходило, — вздохнула она и пригрозила Валере веником: — Ах ты жулик какой! Анафема!

Валера обиженно чихнул, но с места не сдвинулся. Пивасик приоткрыл один глаз, укоризненно посмотрел со своего насеста на тетю Нину, закрыл глаз и принялся терпеливо ожидать, пока Альфик вылезет из укрытия.

— Что будем делать? — сказала тетя Нина и с надеждой посмотрела сперва на Элен, потом на меня.

Элен тоже уставилась на меня. Что делать, я не знал. Моя рука в щель не влезала. Кроме того, я справедливо опасался, что Альфик после такого стресса может и цапнуть. Я бы на его месте именно так и поступил.

Недолго думая, я вышел на крыльцо и обнаружил там Томая Батыгина, одного из мужиков, которые работали в марийской общине по облагораживанию территории и внутренних помещений.

— Можно вас на минуточку? — попросил я.

— Да, конечно. А что надо? — Томай отложил лестницу и моток шланга, с которыми перемещался по двору, и затопал на крылечке.

— Вы бы не могли каким-то образом помочь нам вытащить собаку?

— Собаку? — удивился мужик, но ничего не сказал и пошел за мной следом.

— Вон там, он забился в щель и застрял, — показал я.

Томай мужик хоть и невысокий, но с огромными раздутыми мышцами, схватился за тумбу и легко, словно пластмассовую, отодрал ее от стены. Оттуда пулей выскочил перепуганный Альфик и запрыгнул на руки умиленной Элен.

— Ты чего творишь, Томай? — возмутилась тетя Нина. — Оторвал тумбу, а как теперь умывальник будет?

Томай почесал затылок и обиженно посмотрел сначала на меня, потом на тетю Нину.

— Ну, вы сказали вытащить. Я и вытащил. Про тумбу вы ничего не говорили.

— Блин, теперь придется ремонтировать, — вздохнул я. — Очередные расходы.

Когда все наконец разошлись, я сурово посмотрел на тетю Нину и спросил:

— А вы в курсе, Нина Илларионовна, что на вашу руку и сердце появился претендент с серьезными намерениями?

Судя по лицу тети Нины, она была в курсе.

И тут я понял, что за спиной зреет заговор, и начал допрос.

— Замуж срочно приспичило, да? — спросил я, вложив в вопрос такое концентрированное ехидство, что аж сам поморщился.

Тетя Нина мужественно выдержала наезд, сделав вид, что вообще не при делах, даже и не представляет, зачем и кому он нужен, замуж-то этот. Затем для дополнительной иллюстрации неопределенно пожала плечами и посмотрела на меня честным-пречестным взглядом, а лицо ее при этом на всякий случай озарилось нежной улыбкой Джоконды.

— А Чепайкина это вы ко мне подослали? — предположил я.

Тетя Нина гневным фырканьем категорически отмела мои гнусные инсинуации, мол, я честная девушка, а не вот это все.

Я в ответ тоже пожал плечами и предпочел тему свернуть, раз так.

Но не тут-то было. Тетя Нина минуты три поизображала добропорядочную барышню, а затем, видя, что я переключился на Валеру и не реагирую, нетерпеливо дернула меня за рукав:

— А он-то что?

— Кто что? — не понял я, так как увлекся распеканием Валеры за бедного Альфика.

— Ну, Чепайкин что? — нетерпеливо повторила она.

— То есть вы-таки его ко мне подослали? — прищурился я.

Тетя Нина тяжко вздохнула, словно Валера, застуканный за воровством кошачьего корма из случайно разорванной упаковки, и посмотрела на меня светлым взглядом Шрека.

— Ну, он завел разговор… а я ему сказала, что нужно сперва у Сергея Николаевича спросить…

— Зачем? — У меня глаза буквально на лоб полезли.

— Цену себе набивала, — честно призналась тетя Нина и опять не удержалась от любопытства: — Ну так что Чепайкин? Приходил?

— Приходил, — кивнул я, — все чин по чину, пришел просить руки, как и полагается…

— А ты что? — Тетя Нина покраснела как пятиклассница и аж хихикнула от такого невероятного развития событий, мол, классно же я придумала.

— А я не согласился и запретил, — ответил я.

— Как запретил? — охнула тетя Нина. — Как же это? Зачем? Мы же это… — Она окончательно сбилась и умолкла, ошеломленно уставившись на меня во все глаза.

— То есть вы, тетя Нина, замуж за Чепайкина таки хотите, — коварно подытожил я.

Она снова фыркнула и не ответила.

— Ну-ну, — сказал я.

— Почему сразу «ну-ну»? — возмутилась тетя Нина. — Нечего меня подозревать!

Я промолчал, лишь лукаво ухмыльнулся. И вывел этим тетю Нину из себя:

— Вот зачем ты сказал «ну-ну»? — прицепилась ко мне она. — Ты против? А, между прочим, из Морков только один Чепайкин за тебя в телевизоре вступился!

— Да нет, я просто так сказал «ну-ну».

— Нет, я же вижу, ты против, чтобы я выходила замуж! Я ведь столько лет одна. И тут нашелся вполне приличный человек. С образованием. Да, Чепайкин змий еще тот, да и с тараканами в голове, но он все-таки приличный, с домом, с хозяйством, да и сам справный, не выпивающий. Особо не выпивающий. И вот он предложил мне руку и сердце, чтобы я вышла замуж. И тут ты говоришь «ну-ну!».

Не успел я ответить, как в этот момент на расчищенной нами с Элен дорожке показался сам вышеупомянутый змий Чепайкин. Он чинно шел и вел за собой… козу.

От такого демарша у всех присутствующих округлились глаза. В это время подошла еще и Элен, которая окончание нашей беседы прослушала с огромным интересом.

— Что это? — изумленно спросила она и указала рукой на Чепайкина с козой.

— Насколько я понимаю, коза, — задумчиво ответил я, — относится к отряду парнокопытных, подотряду жвачных, семейству полорогих. Если вас интересует более детальная классификация — класс млекопитающих, подтип позвоночных, тип хордовых…

— Я понимаю, что это коза, — нетерпеливо молвила Элен. — Но зачем?

Я прекрасно понимал зачем, но решил пока не комментировать. Казалось, и тетя Нина поняла, потому что густо покраснела и не знала, куда деваться.

И тут змий Чепайкин подошел к нам и посмотрел на меня серьезным деловым взглядом.

— Я пришел, — сказал он солидным голосом, — и козу привел.

Для дополнительной аргументации он показал на животину. Продемонстрировал, так сказать, товар лицом. Коза была справная, с жирными белыми боками и огромным, раздутым волосатым выменем. Она потрясла своей бородатой головой и злобно заблеяла, глядя почему-то прямо на меня.

— Почему она блеет? — с тревогой спросила Элен. — Она агрессивная, будет сейчас нападать?

Я проигнорировал слова Элен и посмотрел на Чепайкина:

— То есть, для того чтобы я позволил вам ухаживать за Ниной Илларионовной, вы готовы предоставить мне козу в безвозмездное пользование? Правильно я понимаю? И осуществляете обмен при свидетелях? — И я указал на Элен.

— Абсолютно правильно, — подтвердил степенным кивком Чепайкин.

— Эх, а когда-то у бедуинов за женщину аж пятнадцать верблюдов давали, — не удержалась Элен, видимо, тоже любила подколки.

Тетя Нина густо покраснела и, не выдержав всего этого издевательства, заскочила в дом.

— А че это она? — спросил Чепайкин, который всю эту женскую хитромудрую стратегию вообще ни черта не понял.

— Ну, вы же сами знаете: испокон веков положено, когда сваты приходят в дом, девка должна стоять у печи и пальцем стенку ковырять, — пояснил я, стараясь выдержать серьезное лицо и не заржать. — Вот она и пошла традиции исполнять. У нас печь есть, правда, электрическая, зато с духовкой. Но тем не менее она дисциплинированно пошла ее ковырять.

— Да ты что! — восхитился Чепайкин. — Все как по народным обычаям! Как завещали нам пращуры!

— А то! — подтвердил я.

А коза мэкнула.

— И куда мы эту козу девать будем? — спросила практичная Элен.

— Ну, я не знаю. Надеюсь, Нина Илларионовна куда-нибудь да определит, — ответил я. — Или Тайра Терентьевна что подскажет.

— Это уже меня не касается, — спрыгнул змий Чепайкин, а потом хитро посмотрел на меня и добавил: — А ведь такое дело и промочить надо?

— Согласен, — сказал я. — Только у меня здесь ничего еще нет…

— У меня зато есть бутылочка ликера, — торопливо сказала Элен, которая очень хотела быть полезной, быстренько метнулась к себе и вынесла небольшую бутылочку какого-то супердорогого брендового пойла. — Ликер смородиновый, — сказала она, — мне его из Люксембурга передали. Очень люблю такой.

— Ну давай, — со вздохом согласился Чепайкин, — раз самогона нет, сойдет и настойка из Люксембурга.

Я налил полную рюмочку, которую умница Элен предусмотрительно захватила вместе с ликером, и протянул Чепайкину.

— А вы?

— А мне нельзя, я на работе, — отмазался я. — И Элен нельзя, она лечится.

Элен угрюмо кивнула, но перечить не стала.

— Ну, тогда за все хорошее, — сказал Чепайкин свистящим шепотом, бахнул рюмочку и одобрительно причмокнул. Коза опять мэкнула.

Когда тетя Нина вернулась, бутылка с ликером уже перекочевала к Чепайкину, и тот стоял на крыльце и с независимым видом посвистывал, разглядывая лесные заснеженные пейзажи по сторонам.

— У себя во дворе свисти, ишь, свистун нашелся какой! — всплеснув руками, возмутилась тетя Нина, так как все еще переживала, что за нее привели всего лишь одну козу, аж перед людьми стыдно.

— Хотел втиснуть — пришлось свистнуть! — подмигнул ей мигом захмелевший Чепайкин и радостно хохотнул от собственной шутки.

— Ну, ты смотри на него! — возмущенно замахала руками тетя Нина. — Ты мне тут насвисти, насвисти! Вот сейчас свисток обломаю и как миленький отсюда вылетишь!

Она схватила метлу, заодно шугнув выглянувшего на шум из дома Валеру, и замахнулась на Чепайкина, который, гоготнув, как конь, резво ломанулся к воротам санатория. Следом по инерции выбежала тетя Нина, а потом подтянулись и мы с Элен.

— Чего это он так? — не понял я.

— Это все смородиновая настоечка, — пояснила Элен. — С виду ерундовая, а с ног валит только так. Крепкая очень.

Я усмехнулся. Судя по гневным воплям, которые долетали со стороны ворот, процесс обручения брачующихся шел полным ходом.

— Что мне дальше делать? — спросила Элен.

— Да, точно. Я же должен был дать вам задание, — сказал я. — Сейчас мы пообедаем. Потом у вас два часа будет послеобеденный сон. Но обед только через час, а до этого времени вы понемногу начнете и, если я не вернусь из администрации быстро, продолжите и после сна выполнять мое первое задание.

— Какое? — Глаза Элен заинтересованно блеснули.

— Очень простое. Вот смотрите.

Я махнул рукой в сторону отдаленной просеки, где в ограде была видна довольно большая прореха. Забор был деревянным с этой стороны, и, видимо, во время какой-то грозы деревья повалило, а часть штакетника снесло. Мусор оттуда уже унесли, но прореха так и оставалась.

— Видите, там где-то метров пятьдесят. Вы должны из снега делать кирпичи. Или шары. Примерно, как для снеговика — такие вот круглые огромные снежки, как в детстве. И вот эту прореху нужно полностью закрыть снегом — чтобы по высоте было на уровень забора. Затем, когда вы это сделаете, мы еще снегом выровняем и затем зальем водой.

— И что, никто не сможет из леса прийти? Какая ерунда! — всплеснула руками Элен. — Зачем это? Не проще ли починить забор? Когда потеплеет, снег же весь растает. Это лишняя работа, глупая и ненужная. А нормально починить забор можно буквально за пару часов работы. Если у вас нет стройматериала, я сейчас скажу Прохору Евграфовичу, он подвезет.

— Не в том дело, — покачал головой я. — Забор легко можно сделать, сетку натянуть, более того, эта дырка никому не мешает. Дело не в том. Вы будете делать снежки, катать их. Это отличная работа для всех групп мышц, причем работа на природе со снегом, то есть влияние на организм небольших порций холода. Плюс — целебный лесной воздух. Вот это все очень полезно. Холод тренирует терморегуляцию, укрепляет иммунитет, снижает риск простудных заболеваний в несколько раз. Катание снежков укрепляет нервную и сердечно-сосудистую системы, улучшает обмен веществ, повышает работоспособность и помогает справляться со стрессом. Более того, контраст температур заставляет сосуды то сужаться, то расширяться, что повышает их эластичность, нормализует артериальное давление и улучшает кровообращение. А холодовые процедуры увеличивают выработку норадреналина и эндорфинов, что снижает уровень стресса и симптомы депрессии, улучшает сон, а также повышает упругость и эластичность кожи, ускоряя регенерацию. И вы завтра же сами увидите, что совсем по-другому начнете себя чувствовать. А чтобы не катать зазря эти снежки, вот вам цель: вы должны за сегодня-завтра закрыть всю эту прореху полностью.

— Очуметь, — растерянно хмыкнула Элен, а затем вдруг задорно улыбнулась.

— Только переоденьтесь, — добавил я строгим голосом. — А то эта ваша дорогая шубка в снегу вся промокнет. Если есть у вас лыжный костюм или что-то подобное, было бы хорошо. Если ничего нет — я могу у тети Нины спросить…

Элен задумчиво кивнула и отправилась исполнять мое поручение.

А я прошел за здание санатория, к котельной…

…и остановился.

Один из работяг курил у котельной, привалившись спиной к кирпичной кладке, и я даже не сразу понял, что с ним что-то не так. Мужик он был молчаливый, из тех, кому и десяти слов за день хватало с избытком, так что молчание его ничем особенным не выглядело.

Но руки выдали: он держал сигарету двумя пальцами, и они мелко подрагивали.

Пытаясь понять, что с ним не так, я сфокусировался на лице мужика, и над ним всплыла системка:

Сарман Япаров, 33 года

— Перекур? — спросил я, хотя и так было видно.

Сарман кивнул, но даже не посмотрел. Похоже, мужик он, как и все в бригаде Япара, неразговорчивый и нелюдимый. Но что-то с ним явно было не так, и я просто не смог пройти мимо. Причем вряд ли дело в работе, потому что, привалившись плечом к кирпичной кладке, я заметил, что рабочие все-таки умудрились раскочегарить эту несчастную котельную.

Значит, дело не в работе. Что-то другое его беспокоило. Причем сильно.

— Случилось что, Сарман? — поинтересовался я.

Видимо, то, что я знал имя, его приятно удивило, потому что мужик отнекиваться не стал.

— Да, Сергей Николаевич, — сказал он, продолжая хмуро разглядывать дальние березы, — вопрос один дурацкий есть.

— Так тебе повезло, Сарман! Сегодня я по дурацким вопросам дежурю. Валяй.

— Вы же доктор?

— Вчера еще был им, пока не уволили…

— Сергей Николаевич! — возмутился Сарман. — С этим Ачиковым еще разберутся! Вы и есть доктор, а он хрен с горы!

— Ну ладно, ладно, — улыбнулся я. — Я доктор. Что тебя беспокоит? Поясница?

— Не, — скупо усмехнулся Сарман. — Совсем другое меня беспокоит.

Он шумно и глубоко затянулся, после чего выпустил дым через ноздри. Потом затушил окурок о ботинок и спрятал в спичечный коробок. Видимо, у них в бригаде было не принято мусорить на объекте. Тем более, где растут священные деревья.

Я терпеливо ждал, давая ему время собраться с духом.

— Бывает так, что человек знает, что ему плохо, а все равно к этому тянет? — задал он неожиданный вопрос.

— Бывает, — кивнул я. — Это в общем-то норма, Сарман. Понимаешь, наш мозг, собака такая, привыкает к определенному уровню чего угодно — хоть боли, хоть стресса, хоть кайфа, а когда это пропадает, начинает искать снова.

— А собака-то почему? — усмехнулся он.

— Да он просто привычное ищет, как собака спрятанную кость.

— То есть если у меня на душе болело, значит, мой мозг по боли скучает? — хмыкнул Сарман.

— Получается так, а вместе с ним и ты.

Помолчав, он машинально закурил еще одну сигарету и, выдохнув облачко дыма, сказал:

— Понимаете… я… короче, развелся я три месяца назад.

Вот оно в чем дело. В таких случаях я обычно не спешил со словами, потому что болтовней тут не поможешь, а на мои советы Сарману плевать, ему бы выговориться чужому человеку для начала. Да и фигово звучит «сочувствую», а «бывает» — еще хуже. Так что я просто встал рядом и приготовился слушать.

— Короче, пять лет вместе с Лариской мы прожили, — начал Сарман монотонным, словно неживым, голосом. — Пацан у нас, Колясик, четыре года вот на днях ему только исполнилось. И еще от первого брака у меня есть Русланчик, ему одиннадцать. Ну, начало было хорошее, но потом заметил, что Лариска грызть начала маму мою, да и Русланчика покусывала. Все ей не так было. Я думал, ладно, ничего, стерпится. Хрен там! Начала и меня пилить, и с каждым днем все хуже только становилось.

— Ну, вот так оно и работает, Сарман, — ответил я. — Когда человек чем-то сильно недоволен в жизни, он ищет, на кого излить это свое недовольство. У твоей Ларисы так и произошло. Сначала свекровь, которая не живет рядом, а потому в самый раз. Потом этого стало мало, и она выбрала целью твоего старшего сына. Эта цель была уже ближе, но все равно чужая, а потом, когда и этого мало, остался только ты.

— Вы это откуда знаете?

— Люблю слушать чужие истории. Я же врач. Плюс опыт. Так какой была твоя реакция на Ларискины демарши?

— Э… — поморщившись, протянул он. — Ну, я, короче, когда она орать начинала, сначала пытался чета ответить, но потом тупо забил, потому что ей, походу, нравилось меня драконить, она от этого какое-то удовольствие получала, а я, наоборот, чуть не волком выл, так меня колбасило. Так что научился молчать. Проще было в телефон уйти, видосы позырить или вообще на рыбалку свалить дня на два-три.

— И что, стало проще?

— Нет, — покачал он головой, шумно выдыхая табачный дым. — Хуже только стало.

— Общение — штука подлая, тупиковая. Один молчит, а второй от этого кричит сильнее, потому что пытается расшевелить, задеть и вытащить на разговор. А первый после этого вообще замыкается, и на каждом круге ссоры давление в котле растет, пока клапан не вылетит, а клапаны вылетают по-разному, ты уж поверь, Сарман. У кого-то скандал на всю деревню, только щепки летят, а родня и друзья пытаются помирить, у кого-то инфаркт в сорок два, а кто-то подает на развод. Я видал все три варианта, ни один не советую.

— У нее, короче, был четвертый… — помолчав, глухо проговорил Сарман, после чего ожесточенно загасил бычок и спрятал в тот же коробок. — Какой-то коммерс из Йошкар-Олы при бабле. Цепочку ей золотую купил, гад, айфон новый…

— Как ты узнал? — спросил я, провожая взглядом Элен. Моя пациентка переоделась в итальянский лыжный костюм и бодро пошла лепить кирпичи из снега. Увидев меня, приветливо помахала рукой.

— А обед? — крикнул я. — Элен, я же сказал после обеда и тихого часа!

— Да я просто прикину фронт работ! — отмахнулась та, аж пританцовывая от нетерпения.

— Да понятно, что Лариска отмазалась… — словно ничего этого не видя и не слыша, зло сказал Сарман и выругался. — Типа телефон в кредит взяла, а золотая цепочка вообще от бабушки досталась, только я переписку ее нашел. Она на свой рабочий комп телегу вывела, а когда в ванную ушла, комп остался открытым. Там и прочел… Только знаете что, Сергей Николаич? Думаю, она вообще даже не пряталась особо. Потому что, если не хочешь, чтобы узнали, переписку удаляешь. А она ниче не удаляла.

— Это, кстати… — Я запнулся, решая, стоил ли говорить, но в итоге сказал: — Это даже важнее, чем сама измена, — что не прятала и не удаляла.

— В смысле?

— В том смысле, что одно дело, когда человек оступился, испугался и начал заметать следы, да еще и виноватит себя, пытается хотя бы косвенно извиниться. Другое, когда человеку все равно, узнаешь ты или нет. Тогда проблема уже не в том, что она изменила.

— А в чем?

— В том, что ты прав. Тебя к этому моменту в ее картине мира давно не было.

Сарман вздрогнул, его лицо перекосило, после чего он снова долго молчал. Наконец закурил очередную и с полминуты просто топтал снег сапогом ровно в одном и том же месте, продавив там ямку.

— И что дальше, Сарман? — напомнил я о себе.

— Короче, я когда ее к стенке прижал, призналась спокойно. Как будто больно хотела сделать, не знаю, в общем, ни капли ей стыдно не было. Собрала вещи, забрала Колясика и ушла. Уехала в Йошкар-Олу. Я, дурак, вернуть ее еще пытался, олень, а она мне: «Измени себя, и я вернусь. Добейся меня, если любишь».

Я чуть не заржал, услышав эту фразу, потому что доводилось ее слышать в той или иной интерпретации от множества людей, рассказывавших свои истории разрыва. Но смешок я усилием воли сдержал, просто хмыкнул вслух, а Сарман посмотрел на меня так зло и жалобно, что я извинился, а потом пояснил:

— Видишь ли, Сарман, человек, который предлагает тебе его «добиться», совершенно не ждет, что его добьются. Лариска твоя снова вышла на рынок и сказала тебе такое, чтобы у нее всегда оставался запасной аэродром, чтобы ты стоял в очереди и не сорвался с крючка, пока она сравнивает варианты.

— А как же любовь? — прошептал он.

— Как-как, — проворчал я. — Каком кверху! Нет там у нее никакой любви уже, максимум — привычка к тебе. Да и у тебя тоже, что бы ты там сам себе ни надумал. Это как с твоими сигаретами — бросал когда-нибудь?

— Было дело, не смог.

— Ну, вот тут та же ерунда. В тебе выработалась зависимость. Чтобы с нею покончить, нужно дать себе очиститься.

Ничего не ответив, Сарман топнул по своей ямке еще раз и как-то совсем тоскливо посмотрел в небо.

— Плохо мне без нее, короче, Сергей Ник… — он проглотил ком в горле, — …колаич. И без Колясика плохо.

— Значит, все-таки хочешь ее вернуть? — спросил я. — Или дело в сыне?

— Не знаю, честно не знаю! Головой понимаю, что если один раз обманула, то это точно повторится. Да и в остальном… По сыну — да, скучаю, но тут она не против, чтобы я забирал его к себе на выходные, встречался с ним. Вот отработаем тут у вас в санатории, и рвану к ним. Но вот по Лариске… Доктор, я вот телефон постоянно проверяю, смотрю, звонила или нет, а может, написала что, боюсь пропустить…

— Так в этом никакой загадки. Тело твое за пять лет привыкло, что Лариса рядом, а привычка ведь не разбирается, хорошо было или плохо. Просто помнит все вперемешку: как она смеялась, как сына на руках качала, как утром кофе варила, как спали вы вместе и как ты ее целовал. А мы уж так устроены: чтобы остаться в здравом уме, плохое забываем, а хорошее, наоборот, приукрашиваем. Вот по этой хорошей памяти тело твое и скучает. Умом-то ты знаешь, что была еще и другая половина: хай-вай, скандалы, измены, — но тело эту память вытеснило, потому что так ему проще жить. Вот потому в твоих чувствах такая каша.

— То есть на самом деле я по ней не скучаю? — вроде бы воспрял Сарман.

— Я тебе прямо скажу, мужик. Скучаешь ты по хорошему. Было же и такое? Особенно поначалу? Так вот, это ты по передышкам вашим скучаешь, которые случались между вашими боями, по моментам перемирия на бесконечной войне. Уяснил? А это разные вещи.

Кивнув, тот достал очередную сигарету, посмотрел на нее… и убрал обратно в пачку.

— А Колясик? — спросил он.

— А что Колясик? Он же твой сын! Значит, любит тебя?

— Конечно! — возмутился Сарман.

— Вот. А значит, и ты ему нужен и уходить из его жизни ни в коем случае нельзя… — вспомнив своего Сашку, сказал я. — Но это не значит, что тебе обязательно нужно снова сойтись с Ларисой. Коле, ты уж поверь, на фиг не сдались ваши скандалы. Дети слышат не слова, а ощущают обстановку. Если мама и папа грызутся, а потом дружно мило ему улыбаются, он понимает, что взрослые врут. Если папа живет отдельно, но приезжает по субботам и не придумывает ничего, ребенок учится, что жить можно по-разному и все равно оставаться нормальным человеком. И лучше он тебя будет видеть раз в неделю, но в хорошем настроении, чем каждый день, но озлобившегося и ненавидящего самого дорогого для него человека — маму.

В этот момент на крыльцо вышла тетя Нина, причем к ее ноге словно привязался Альфик, и позвала меня:

— Сергей Николаевич! Обедать!

— Гав-гав! — тявкнул песик. Видимо, в отсутствие Элен Альфик только в тете Нине видел свою защитницу и, в связи с этим, оказывал ей уважение.

— Что? — крикнул я.

— Я щи сварила, только не капустные, а щавелевые. Из сушеного щавеля. Идем обедать!

— Сейчас приду, тетя Нина Илларионовна, — отмахнулся я.

— Да ну тебя! — расстроилась она. — Остынут же щи!

— Гав! — согласился с ней Альфик.

И оба ушли.

Сарман протянул мне руку и сказал:

— Спасибо. Вроде как отпустило даже… — И улыбнулся.

— Да обращайся, если нужно будет поговорить… И да, я тебе сейчас еще одну вещь скажу, — сказал я, хотя собирался уже уходить. — Самое опасное сейчас — это к ней вернуться. Нет, не потому что она тебе изменила или она какая-то плохая. Просто из того, что я услышал, видно, что она не твой человек. А ты не ее. Вот и все. Вы не два сапога пара. Так бывает. Да, над отношениями нужно работать, и это работа серьезная, но иногда смысла в этом просто нет. Это знаешь, вроде как не та отвертка, которая не подходит конкретно к этому винтику. Вот и все.

— А долго это… все… ну, на душе болеть будет? — спросил Сарман.

— Да ничего у тебя уже не болит, просто привычка. Нам потерять привычное страшнее, чем терпеть плохое. Это не слабость, дружище, это у всех так. Физиология.

— Откуда ты это все знаешь, а, доктор? — впервые перешел на ты он.

И тут я понял, что ток-шоу с моим участием он, видимо, не смотрел. Ну да, влияние телевизора в век интернета резко снизилось.

— У меня жена умерла четыре года назад, — подумав, сказал я, не став объяснять детали. — Потерял и ее, и ребенка. А после этого я бухал так, что… В общем, жить не хотел, умирать было лень. А вытащила меня из этого дерьма работа. Когда руки заняты, и мозг занят, страдать времени нет. А там глядишь, и нет никакой тоски уже, утихла, и уже начинаешь посматривать на других девушек. Понял?

— Понял, — широко улыбнулся Сарман и снова крепко пожал мне руку.

Это было все, что он сказал, но эмпатический модуль подтвердил, что он действительно осознал и успокоился, а не просто поддакнул.

Когда я направился в здание, оттуда донесся аппетитный запах щей и еще чего-то вроде жареного лука и чеснока. У меня аж потекли слюни, а в животе оглушительно заурчало.

Но стоило только представить, как я сейчас с аппетитом буду все это уплетать, как зазвонил телефон.

— Здравствуй, Татьяна, — строго сказал я, давая понять, что времени на долгие разговоры у меня нет.

— Да я быстро, Серега! — затарахтела она. Здороваться не стала, недавно только общались про ремонт. — Слушай, у Степки-то чего было, я просто обязана тебе рассказать!

— Ну так рассказывай.

— Прикинь, приносит мне дневник, а там двойка по изо. Я как увидела, типа, Степка, троглодит, ты чем думал, ты почему учительницу не слушаешь! Ну, как всегда, нужно же как-то реагировать, а то это что получается, он двойки носить мне будет, а я его по головке гладить?

— И?

— И он, значит, надулся, свалил к себе в комнату и сидит там сопит. А я стою посреди кухни с этим дневником и вдруг думаю: «Тань, ты вообще нормальная? Это ж рисование! А у тебя сын на самбо ходит, бегло читает, наизусть знает таблицу умножения, а ты из-за какой-то кривой черепашки… они там черепашек рисовали, — пояснила Танюха, — скандал устроила. Ну и дура! Это же двойка по изо, кому оно на фиг сдалось, когда щас все нейросети рисуют! Зато по жизни у Степки — твердая пятерка!» Вот. И типа прям как типа выключатель внутри меня щелкнул, прикинь, Серега!

— Молодец, — вполне искренне похвалил я подругу.

— Правда?

— Конечно, потому что права на сто процентов, — объяснил я. — Не про изо и нейросети, умение рисовать тоже полезно, а в целом. Вообще, вот то, что ты сама поймала себя на перегибе, дорогого стоит. Не каждый так умеет, ты уж поверь.

— Ой, ну спасибо, Сережа, — довольно засопела в трубке Танюха. — О, а я вот еще че хотела рассказать. Помнишь Маринку Гусеву, клиентку мою?

— Смутно, — признался я, потому что Маринок у Танюхи, по моим прикидкам, было уже не меньше четырех. И ни об одной Гусевой я пока не слыхал. Значит, пятая.

— Ну, неважно. Короче, она мне за три уборки не заплатила, прикинь! Это, между прочим, пятнашка. Я к ней в пятницу прихожу, говорю, типа, Маринка, у нас долг накопился. А она мне: «Ой, Танечка, сейчас не могу, муж зарплату задержал, на следующей неделе точно». Я такая: «Так ты это уже два раза говорила». А она: «Ну ты же понимаешь, жизнь такая». И я, дура, ушла. Опять.

— И что ты себе сказала? — спросил я, понимая, что эта история не про Маринку, а про еще одно Танюхино прозрение.

— А знаешь, — мечтательно протянула Танюха, и я прям почувствовал, как она улыбается, — я прям красиво себе все это объяснила. Типа, зато теперь точно знаю, что с ней больше не буду работать. И все. Жизнь научила, опыт, все такое. Отрицательный результат — тоже результат. И всем своим передала, что с Гусевой работать нельзя, обманет.

— Тань, ну а с пятнашкой что?

— Ну… нету. Но зато я…

— Подожди, — остановил я ее, стараясь не дать ей разогнаться. — Со Степкой ты сделала взрослую вещь: остановилась, посмотрела на ситуацию заново, перестала орать из-за ерунды. Тут все правильно. А с Маринкой — ровно наоборот. Тебя кинули на деньги, а ты, вместо того чтобы их вернуть, объяснила себе, что это тебя вселенная воспитала. Что за бред, Татьяна?

— Ну я ж говорю: урок…

— Тань, урок — это когда ты сделала что-то по-другому! — перебив, возразил я. — А когда тебя обокрали, а ты решила, что тебя воспитала вселенная… Ну е-мое, Тань, это, как приглашение кинуть тебя еще раз.

Танюха засопела и рявкнула:

— Да ну тебя! — рыкнула она. — Все ты вечно портишь, Серега! А я тебе еще ремонт делаю!

— Да погоди ты обижаться, — отмахнулся я. — Напиши ей претензию. Просто в телегу или эсэмэской, четко напиши: дата уборки, сумма, срок оплаты. И добавь, что, если не заплатит до конца недели, напишешь плохой отзыв в ваш чат клинеров.

— Ладно, так и сделаю, — сказала Танюха и попрощалась. — Ладно, пока, а то мне Степку еще кормить.

Я сунул телефон в карман, размышляя.

Только что я объяснял Сарману, что мы так ценим стабильность, что готовы терпеть плохое, лишь бы не вляпаться в неизвестное. И Сарман, кажется, что-то из этого услышал.

А следом позвонила Танюха и, по сути, рассказала то же самое, только в других декорациях. Со Степкой у нее случилась нормальная рабочая переоценка ситуации — остановилась, перестала орать, посмотрела на происходящее по-новому. А вот с Маринкой — кривая, но красивая обертка вместо действия. Жизнь научила, вселенная преподала урок, ценный опыт и прочая ерундистика. А денег как не было, так и нет. Но я ей вроде бы помог с этим разобраться.

Но вот что у меня самого с этим?

Я немного опечаленно вздохнул, потому что санаторий, аспирантура и помощь близким — это, конечно, здорово, но я ни на шаг не сдвинулся в понимании того, зачем все это.

Система, мое перерождение, вселенское инфополе… В чем смысл?

Но потом мой нос и проголодавшееся брюхо снова учуяли сногсшибательный аромат щей и чего-то жареного, и я сделал переоценку: может, как раз-таки в этом и есть смысл? Просто жить и любить жизнь?

Уже к вечеру, оставив санаторий на своих помощниках и партнерах, я направился прямиком в больницу. Надо было решить основные дела, которых накопилось уже более чем достаточно.

Первым делом я попросил Лиду найти мне Александру Ивановну. Та теперь находилась в небольшой подсобке, потому как даже кабинетом я бы мог это назвать с трудом. Конечно, у нее и так бывший кабинет не вполне соответствовал должности главврача. Но теперь так вообще какая-то словно микрокладовочка.

— Здравствуйте, Александра Ивановна, — сказал я, постучав и входя. — Не помешаю?

— Добрый день, Сергей Николаевич, — в тон ответила она. — Чем же вы мне можете помешать? Заходите, конечно.

По уже начавшей складываться привычке я задержал на женщине взгляд, и над ее головой развернулась плашка:

Александра Ивановна Чемышева, 55 лет

Прозвище: Сашуля.

В этот момент я вдруг увидел в этой крупной женщине высокую и стройную синеглазую красавицу, только поступившую в мединститут, которую все ласково называли Сашуля не из иронии или злобы, а потому, что она именно ею и была. Сашулей. Сашенькой.

И, словно почувствовав что-то, Александра Ивановна смутилась и отвернулась.

А может, дело было в ее новом кабинете.

В тесной комнатке помещался только небольшой стол, куцая кушетка и один стул, на котором и восседала хозяйка. Вместо шкафа, где обычно должны храниться все вещи, было несколько сиротливых полок и колченогая вешалка. Даже электрочайник, который обязательно был во всех кабинетах и обычно его старались прятать в шкафу, сиротливо притулился на подоконнике. Так как сесть мне было негде — второго стула здесь не было, я опустился на кушетку.

— А что это вы тут спрятались? — сказал я и тут же пожалел о том, что ляпнул.

Александра Ивановна вспыхнула и потупилась.

— Да вот, две недели отрабатываю, — тихо сказала она. — Осталось еще восемь дней. А потом — на пенсию.

— Понятно, — протянул я. — А вы уже решили, чем будете дальше заниматься?

Она посмотрела на меня с какой-то отчаянной решимостью и сказала:

— У меня единственная надежда, что устроюсь работать к вам в санаторий… Дома сидеть я не смогу. Да и дорого нынче дома сидеть, пенсия-то совсем крошечная будет…

Она немного помолчала и потом все-таки закончила фразу:

— Если вы меня, конечно, возьмете к себе.

— Разумеется, возьму, — успокоил ее я. — Более того, я вот почему вас сейчас отвлекаю от работы: хотел предложить уже потихоньку начать.

— Да? — с радостным изумлением переспросила Александра Ивановна.

— Ну, вот как-то так, — развел руками я. — Конечно, работы сейчас особо еще нет. У нас всего одна пациентка, но с ней уже надо начинать. Вы говорили, что хорошо делаете иглоукалывание?

— Да, — кивнула она, тщетно пытаясь замаскировать щенячий восторг в глазах.

— А иголки у вас с собой есть или надо где-то приобретать? И какие?

— У меня есть и аппарат Горячкина, и иголки, и микросвечи — все, — просияв, сказала Александра Ивановна. — Единственное, что честно скажу: нет у меня магнитофона, чтобы музыку расслабляющую включать.

— Ну, это ерунда, — отмахнулся я. — Пока можно и без музыки обойтись, а потом и на ноутбуке включить.

— Так у меня и ноутбука нет, — усмехнулась Александра Ивановна и спросила: — А когда можно начинать?

— Да хоть бы сегодня вечером, но лучше завтра.

— Но вы учтите, Сергей Николаевич, я всю неделю на работе до пяти.

— Это вообще не проблема. Я могу вас после работы возить в санаторий, чтобы вы ставили иглы, а потом обратно отвозить домой.

— А у вас там устроиться и пожить где-нибудь можно? — тихо спросила Александра Ивановна неуверенным голосом и вскинула на меня вопросительный взгляд.

— А что, Ачиков уже из дома выгоняет? — без обиняков спросил я.

Александра Ивановна густо покраснела, а затем, не глядя мне в глаза, медленно кивнула:

— Да, есть такое.

— Но дом же ваш.

— Он-то мой. Но, во-первых, я завещание на Сережу написала, давно еще. А во-вторых, он там постоянно ведет себя как хозяин. Он изменился… очень сильно. После всего вот этого я просто морально не могу там находиться. А воевать с ним не хочу. Все-таки родная кровь.

— Хорошо, Александра Ивановна, — сказал я. — Тогда это даже улучшит ситуацию: не надо будет вас обратно постоянно возить. Давайте соберите самые необходимые вещи, и я вас отвезу в санаторий прямо после работы. У нас в большом флигеле несколько комнат уже отремонтированы. Если вас не будет смущать отсутствие ряда бытовых удобств, временное, конечно же, то в принципе для вас найдется отдельная комната, а в ней кровать, стол и стул. Шкафов пока еще нет. И на кухне мало что имеется: зато тетя Нина нам всем готовит. И туалет внутри, теплый. Мы все живем пока в одном флигеле: и врачи, и обслуживающий персонал, и наша пациентка. Как сейчас модно говорить, у нас стартап, по сути.

— Вот и отлично. — Александра Ивановна улыбнулась так, что аж вся засветилась от радости. — Сергей Николаевич, а можно я прямо сегодня и перееду? И вечером сделаем первый сеанс иголок.

— Да, конечно, можно, — кивнул я. — Только с пациенткой сами договаривайтесь, сколько все это будет стоить. Потом, когда количество пациентов увеличится, большая часть оплаты пойдет в фонд санатория, но остальное сотрудники будут, помимо зарплаты, получать и в свой карман. Конкретно, какой процент это будет, пока не скажу, это посчитает наш финансист.

— Это правильно, — задумчиво кивнула Александра Ивановна и пристально посмотрела на меня. — А когда вы примерно планируете уже запускать это все?

— Ох, — вздохнул я. — Пока все еще очень зыбко и неопределенно, но… с другой стороны, все так резво задвигалось, что, вполне может быть, к концу зимы мы уже официально заработаем.

— Ну подождите причитать, Сергей Николаевич, — нахмурилась Сашуля. — Вы же сказали, что у вас уже работает тетя Нина. Это я, насколько понимаю, Андреева? Которая санитаркой в Чукше работала?

Я кивнул.

— Так вот, как вы упоминали, она уже готовит на весь небольшой коллектив. Насколько я понимаю, у вас там работают те, кто делает ремонт, и, видимо, кто-то убирается и так далее. Плюс вы. Плюс ваш юрист. И финансист. Еще буду я. А штатного расписания у вас еще даже нет. Я понимаю, что у вас оно еще не утверждено, но штатное нужно, хотя бы временное. У вас оно должно быть в обязательном порядке, Сергей Николаевич, иначе как вы с людьми будете потом рассчитываться?

— Да мы вроде все на доверии, — с улыбкой пробормотал я. — У нас команда.

— Это хорошо, что команда, — хмуро кивнула Сашуля, которая явно не повелась на мою улыбку, — но вы же не маленький и должны понимать — нет ничего постоянного. А не дай бог конфликт какой-то произойдет? Что вы делать будете? По судам же потом затаскают.

Она осеклась, явно вспомнила ток-шоу, а я только скрипнул зубами. Ну ведь права она! Как я доверял Ирине и Михайленко, а что в итоге вышло? Нет, доверие доверием, но нам действительно пора все формально закрепить, и тут мало будет участия одного Наиля и Евы, здесь не помешает экспертиза такого опытного администратора, как Александра Ивановна.

Каюсь, честно говоря, я об этом даже и не подумал. Я же ученый, всю жизнь занимался исключительно наукой и медициной, двигал проекты, методики, выполнял гранты и так далее. Но вот этой организационной деятельностью практически не занимался никогда. У меня всегда были хорошие ученики, очень толковые, а также помощники. К примеру, была помощница Олечка, которая всю нагрузку, в том числе взаимодействие с клиентами, брала на себя. Я даже не заморачивался с этим: и оплату она с ними проводила, и организационные моменты решала, напоминала о мероприятиях, и мне в том числе. Поэтому я уставился сейчас на Александру Ивановну с видом ослика Иа, когда перед ним поставили пустой горшочек с лопнувшим шариком, и печально вздохнул:

— И что мне делать?

Замечательная идея с санаторием вдруг перестала казаться такой уж распрекрасной.

Александра Ивановна мигом подобралась, и тут передо мной возникла не растерянная немолодая женщина, а та акула врачебного дела, которую я увидел в первый день, когда приехал в Морки.

— Предоставьте все это мне, — решительно сказала она. — Я сегодня же составлю штатное расписание. Это раз. Пусть оно временное, но оно будет. И постепенно, недели за полторы-две, я вам сделаю штатное расписание уже общее, чтобы вы могли ориентироваться, каких специалистов нужно подбирать, а какие уже есть. Далее это штатное расписание будет распространяться и на обслуживающий персонал.

— Отлично, — восторженно сказал я. Разве что в ладоши не захлопал, обрадованный тем, что получил не только хорошего иглорефлексотерапевта, но и такую толковую помощницу, возможно, даже заместителя.

— Рада, что могу помочь, — улыбнулась она с довольным видом.

— В общем, договорились. Тогда скажите, когда вас забрать в санаторий. Или вы уже свободны?

— Нужно еще вещи сложить, — покачала головой Александра Ивановна. — Вы не могли бы подъехать ко мне домой, чтобы я сумки сюда на спине не тащила?

— Да, конечно, без проблем. А по какому адресу?

Она продиктовала мне адрес, и это было действительно рядом с Фроловой. Те места я хорошо знал.

— Хорошо, во сколько мне приехать?

— Ну, давайте где-то к семи, — прикинув что-то в уме, сказала Александра Ивановна. — Я соберу, правда, не все вещи. Часть возьму, а потом уже постепенно посмотрю, что да как. Я надеюсь, Сережа остальное в мое отсутствие не продаст. — Она грустно хохотнула и оборвала саму себя.

«Сережа» — это она про Ачикова. По всей видимости, он для нее всегда будет тем мальчиком, которого она приютила и поддержала в трудную минуту. Усыновила, по сути.

Договорившись с Александрой Ивановной, я вышел из ее кабинета, еле сдерживаясь, чтобы весело не посвистывать. Сейчас мне предстояло заглянуть в отдел кадров, чтобы решить вопрос с моей трудовой книжкой. Кроме того, я планировал увидеть Фролову, потому что одно дело созваниваться по поводу Борьки, и совсем другое — поговорить нормально. Ну и хорошо бы увидеть Венеру, потому что с ней вообще вопрос как-то подвис в воздухе.

Сперва я отправился в отдел кадров. Вопрос по моему увольнению решился очень быстро: чтобы не поднимать всякие акты и так далее, я написал, что увольняюсь по собственному желанию. Пока разговаривал с кадровичкой, та сбегала к Ачикову, тот подмахнул заявление — и на этом все, свободен.

— Сергей Николаевич, у вас еще какие-то дела здесь есть? — посмотрела на меня женщина, работавшая в отделе кадров (фамилию ее я не запомнил).

— Да, в принципе, я хотел еще кое-кого увидеть, — пожал плечами я. — А так — и нет никаких больше дел.

— Ну, тогда погуляйте где-нибудь часика два, потом сюда загляните. Мы как раз приказ сделаем и вместе с трудовой книжкой вам отдадим, — попросила она. — Потому что, видите, мы не думали, что вы сейчас придете, Сергей Кузьмич тоже нам ничего не сказал, и мы ничего не подготовили.

Договорившись, я уточнил:

— А что же будет с амбулаторией в Чукше?

— Пока ничего, там числится Венера Тумаева, поэтому амбулаторию не закрывают. За это время кого-то должны на замену найти. Или же она обратно вернется.

Я понимал, что это тоже не выход, поэтому пошел повидать Венеру.

— А где Венера Эдуардовна работает? — спросил я в регистратуре.

— Вообще, в отделе женской консультации. Но она сегодня ведет прием в поликлинике, — сказала мне полная медсестра, которая перебирала карточки. — Заболела наша Катенька, она у окулиста медсестрой, и Венеру попросили пока посидеть на ее месте, потому что Алексей Павлович сам не справляется. Возраст, сами понимаете. Загляните в кабинет номер четырнадцать.

— Спасибо, — поблагодарил я и отправился в поликлинику.

Поликлиника и больница находились в одном здании, просто в разных крыльях. Можно было пройти через улицу, но так как там дул сильный ветер и стоял мороз, я пошел через всю больницу. Когда добрался до поликлиники, оказалось, что у четырнадцатого кабинета собралась небольшая очередь, и я, чтобы не мешать, сначала заглянул в тот кабинет, где работал раньше: уж больно мне было интересно, кто вместо меня ведет прием.

И увидел я там совершенно незнакомую женщину. Не знаю, кто она. Очевидно, пригласили нового хирурга. Надо будет расспросить у Лиды. Уже поздоровавшись, я решил не отвлекать врача и вышел в коридор, раздумывая, к кому сейчас идти в первую очередь: искать Фролову или же поговорить с Лидой. С ней я тоже хотел пообщаться, обсудить некоторые вопросы.

И тут увидел в коридоре Йолагая Эркина — того самого мужика из Кужмары с «мужскими трудностями», которого отправил на обследование из-за проблем с сосудами.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — разулыбался он. — А я к вам, как вы и говорили, на проверку. Вот и анализы все собрал.

— Ну да, на проверку, контроль анализов, — пробормотал я. — Все верно, сегодня же шестнадцатое декабря.

— Вы мне сказали подойти, чтобы проверить показатели. — Он опять продемонстрировал пухлую стопку бумажек.

Вот блин! Я мысленно ударил себя ладонью по лбу. Как же я мог забыть? А ведь он не один такой. Еще же будет Настасья Прохоровна, но она девятнадцатого вроде, а потом и другие. И у меня здесь целая большая группа людей, которых я должен повторно осмотреть. А я уволился. И что ему говорить? Но тем не менее что-то отвечать надо было, и я сказал:

— Знаете, Йолагай, я сейчас больше наукой занимаюсь. Поэтому меня заменяет другой врач. Вот к нему и подойдите, он посмотрит анализы и выпишет лечение.

— Как это к другому? Я хочу к вам, — начал настаивать Эркин.

— Но я не могу, — покачал головой я.

— А где вы сейчас работаете? — спросил он.

— В санатории.

— А можно я туда к вам подъеду, и вы меня посмотрите? — с надеждой спросил он.

— Можно, — пожал плечами я.

Йолагай Эркин ушел в кабинет, потому что подошла его очередь, и я тут же подумал: блин, превращать санаторий в филиал моркинской районной больницы как-то неправильно.

Дело в том, что открыть там платный кабинет вполне можно и мне, и Сашуле, и остальным врачам, и на базе санатория вполне даже неплохо бы осуществлять какие-то медицинские процедуры. Да, будут формальности — лицензия, аккредитации… Это все решаемо.

Другое дело, что местные, тот же Йолагай Эркин, которого я встретил, или Настасья Прохоровна, из которой я извлекал безоар… Они же люди небогатые, вряд ли смогут оплатить лечение. Они даже за счет государства в обычной больнице умудрились довести здоровье до плачевного состояния. Нет, платное они просто не потянут. И что же мне делать? Лечить их и тратить свое время просто так, даже без зарплаты? Я, конечно, всегда готов помогать людям, но получается, что это пойдет в ущерб лично мне. Даже не в плане денег, а по времени, которое я бы хотел тратить на что-то более значимое в целом, на то, что поможет не одному-двум, а миллионам людей.

Я крепко задумался.

Из этого состояния меня вывел резкий голос:

— А что вы здесь делаете, Епиходов?

Я обернулся. В коридоре стоял Ачиков и, уперев руки в бока, исподлобья неприветливо смотрел на меня. От неожиданности я побуравил его взглядом и, конечно, дождался реакции Системы:

Ачиков Сергей Кузьмич, 45 лет

Прозвище: Слизняк.

При виде прозвища Сергея Кузьмича я не удержался и издал смешок, отчего тот еще больше взбеленился и с видом хозяина рявкнул:

— Я вас спрашиваю!

— А что, здесь нельзя находиться? — удивился я.

— Раз вы уволены, значит, нельзя, — злорадно сказал он.

Пациенты в коридоре навострили уши, глядя на разворачивающийся скандал.

Уже на автомате, как при любой конфликтной ситуации, я активировал эмпатический модуль, и он выдал Ачикова с потрохами:

Сканирование завершено.

Объект: Сергей Кузьмич Ачиков, 45 лет.

Доминирующие состояния:

— Триумф ситуативный (76%).

— Враждебность явная (71%).

— Зависть профессиональная (68%).

Дополнительные маркеры:

— ЧСС 102, легкая гиперемия лица.

— Микровыражение удовлетворения в углах рта.

— Поза «руки в бока» — попытка занять пространство доминированием.

— Реплики адресованы свидетелям в коридоре, не оппоненту.

Ох, сколько я таких товарищей повидал за две жизни — не счесть. Посредственность с административной подпоркой. У самого ни рук умелых, ни головы толковой, зато есть родственник в руководстве и ненасытная потребность, даже жажда, в публичном превосходстве.

Ну и, разумеется, сейчас в общем-то говорил он отнюдь не со мной, а с очередью. Поэтому и голос максимально повысил, чтобы побольше зрителей собрать. Но мне отвечать в том же тоне нельзя, ведь он этого, ясное дело, и ждет. Поэтому вести себя надо ровно.

— Во-первых, я жду, пока сделают приказ, — спокойно ответил я. — Меня работница отдела кадров попросила.

— А что, это нужно делать в больнице? — с недовольством припечатал он.

— А где, по-вашему, мне ждать эти два часа? На улице под метелью? — ответил я в тон. — А во-вторых, я ведь могу тоже быть больным и прийти на прием.

— На какой прием? — раздраженно прищурился Ачиков.

— Да хотя бы и к окулисту, — сказал я, внезапно развеселившись. — Вот что-то зрение в последнее время подводит. Решил провериться.

Ачиков, по всей видимости, рассчитывал, что я начну оправдываться. Не дождавшись, он сделал шаг ближе и понизил голос ровно настолько, чтобы коридор все равно расслышал каждое слово.

— Знаешь, Епиходов, кто ты такой на самом деле? — вкрадчиво спросил он. — Алкаш. Вся страна теперь знает. Траур у тебя там был или горе какое, неважно, бывших алкашей не существует. В Казани тебя за пьянку из больницы выперли, так ты сюда прискакал, чтобы теперь наших пациентов добивать?

За спиной у Ачикова заскрипел стул. Грузная женщина в черном платке тяжело поднялась с банкетки и уперлась рукой в бок. Хмыкнула и степенно так спросила:

— Ты что это, милок, на доктора нашего такими словами ругаешься? Сергей Николаевич у нас один такой, а ты кто такой будешь, чтобы орать на него на всю больницу?

Из очереди подал голос мужичок с тростью:

— Сам-то ведь ты кто, Сергей Кузьмич? Мы, к слову, все хорошо помним, откуда ты вылез.

Молодая мать качнула коляску и приподнялась со скамьи.

— Постыдились бы, право слово, — неодобрительно сказала она. — Истерите при ребенке.

Ачиков дернулся обернуться, открыл было рот возразить, но по коридору уже катился недобрый возмущенный гомон. Крыть ему стало решительно нечем, если снова не переходить на личности, поэтому он мрачно буркнул:

— Забирайте свою трудовую книжку, Епиходов, и чтобы я вас больше здесь, в больнице, не видел.

— А это уже не вам решать, Сергей Кузьмич, — ответил я. — Сколько раз посчитаю нужным сюда прийти, столько и приду.

— И попугая своего обязательно приносите, — ехидно поддел меня Ачиков и, резко развернувшись, утопал прочь по коридору.

Думаю, он обратил внимание, как все присутствующие начали меня поддерживать:

— Гад он, этот Ачиков!

— И неблагодарный какой!

— Ну ничего, мы на него жалобу куда надо напишем! — пригрозил мужик с тростью.

— И что же вы дальше, Сергей Николаевич? — спросила женщина с ребенком.

Прижав руку к груди, я благодарно кивнул:

— Спасибо вам за поддержку, товарищи. Сейчас я занимаюсь санаторием, который мы хотим восстановить. А там… Там посмотрим.

Тепло распрощавшись с пациентами, я уже собирался уйти, как меня забросали вопросами по здоровью. Вздохнув, я пообещал, что осмотрю их и посоветую, как лечиться, в частном порядке в санатории, после чего подошел к двери кабинета окулиста.

Там в очереди сидело три человека, и я обратился к ним:

— Я только спросить. Можно?

— Да, конечно, конечно, Сергей Николаевич, — наперебой сказали они. — Спрашивайте!

Я заглянул, поздоровался и сказал:

— Венера Эдуардовна, можно вас на минуточку?

— Да, конечно. — Венера вспыхнула радостной улыбкой, отложила карточку, которую заполняла, и торопливо вышла в коридор.

— Поговорить надо, — тихо сказал я. — Когда вы сможете на пару минут отвлечься?

— Через пятнадцать минут у меня будет технический перерыв, — все еще улыбаясь, сказала она, взглянув на наручные часы. — Алексей Павлович уйдет на совещание, и где-то с полчаса мы не будем никого принимать, так что сможем нормально поговорить.

— Хорошо, я подойду через пятнадцать минут.

Пациенты, которые сидели в коридоре и грели уши, прислушиваясь к нашему разговору, заволновались.

— А мы успеем пройти? А я уже с самого утра здесь сижу, — вклинилась какая-то женщина в зеленой кофте.

— Вы все успеете, — попыталась успокоить их Венера.

Чтобы не быть затянутым в намечающийся скандал, я поскорее развернулся и ушел прочь.

Заглянул к Фроловой. Она сидела, как обычно, в отделении за столом и листала регистрационный журнал, периодически выписывая оттуда что-то себе на листочек.

— Здравствуйте, Полина Илларионовна, — улыбнулся я. — Рад вас видеть.

Женщина выглядела хорошо, хоть у нее сейчас на иждивении было аж четверо детей, какое-никакое хозяйство и дом, плюс далеко не самая легкая работа.

— Да вы просто цветете, — сделал комплимент я, не удержался.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — улыбнулась она. — А как у вас дела? Я эту гадскую программу посмотрела, «Люди говорят». Наревелась, жуть. Но вы им всем показали! Мы с Олькой так обрадовались, что даже тортика на ночь поели.

— А то! — хмыкнул я и спросил: — Как вы с четырьмя детьми справляетесь? Борька много хлопот доставляет?

— Да нет, все у нас в порядке, — весело отмахнулась она. — Наоборот, ведет себя хорошо. Толковый пацан, аж удивительно. Ребятишки мои приняли его нормально, подружились. Они с моим младшим Андрюхой вообще не разлей вода теперь. Друзьями стали. А Райка каждый день, считай, приходит, убирается. Пыталась даже кушать готовить, но я ее к плите не подпускаю. А то кто ее знает, как там она… Может, у нее туберкулез?

— Да нет, туберкулеза у нее нет, — сказал я. — Сам лично проверял.

— Ну все равно, это же дети. Хотя помогает всякое такое, по мелочевке: картошки там начистить, крупу перебрать — это, конечно, я ей даю. А все остальное сама стряпаю. Ну и она у меня столуется тоже, ради бога, не жалко. Где пять человек, там и шесть. Так что все у нас хорошо.

— А с деньгами как, с продуктами?

— Так мне временную опеку на Бориса дают, скоро буду получать на него алименты от государства. Справимся. Одежда есть, спасибо вашим знакомым в Казани, продукты — ну какие-никакие тоже есть. Не скажу, что едим прям сильно что-то такое. Картошка да каша, суп да борщ, макароны, молоко — этого добра у нас всегда в достатке. — Она улыбнулась. — А на выходных мы с Олькой то оладушек нажарим, то блинов, то сахарного хворосту. Нормально, в общем.

А я подумал, что надо будет каких-нибудь конфет да такого чего-то детям передать, вкусняшек типа, а то они этого всего не видят. А лучше фруктов. Да и с мясом нужно что-то решить, все-таки дети растут, им белка нужно много, а вместе с ним всех этих полезных животных жиров, без которых и витамины толком не усваиваются, и нервы да клеточные мембраны страдают.

— А как на работе дела, Полина? — спросил я.

— Да ничего, — пожала она плечами.

— Ачиков не пристает, не обижает? — спросил я.

— Да не особо. Он же тоже понимает, что палку перегнул, когда вас уволил. Тут такая буча была: к нему и Лида ссориться ходила, и Лариса Степановна ругаться бегала. Ну, конечно, он замял это все дело, старается весь коллектив против себя не настраивать, иначе вообще работать некому станет.

Я кивнул, понимая: конформизм — это наше все. И кроме того, таких много. Даже та же Полина Фролова, она не пошла за меня ругаться, потому что у нее четверо детей, один из которых приемный. Куда ей еще в какие-то разборки встревать? Ей надо семью тащить, и чтобы характеристика положительной была, а то Борьку обратно отберут. И таких, как она, очень много. Поэтому я сказал:

— Полина Илларионовна, передайте от меня спасибо девчонкам. Я очень им благодарен, что они за меня горой, но больше не надо ходить и с Ачиковым ругаться. Это не приведет ни к чему.

— А как вы сами, Сергей Николаевич? — тихо спросила она.

— Ничего. В санатории потихоньку начинаем все развивать. У нас уже одна клиентка есть. Кстати, это ее я возил сегодня к Борьке, как логопеда.

— Да, Оля говорила. Очень Борька довольный. Представляете, буквы «ж» и «ш» у него начали получаться!

— Ну, это же замечательно, — улыбнулся я. — Я еще, может, загляну к вам чуть позже.

Мы еще перекинулись парой слов и договорились не терять друг друга. Я сказал Фроловой, что, когда у нас откроется основной корпус и пойдет полная нагрузка санатория, смогу ей подыскать какую-то временную работу. Потому что она раньше упоминала, что во время отпуска хочет найти подработку. Обычно она уборщицей подрабатывала, но подумал, что лучше уж в санатории по своей специальности, и зарплата будет повыше. Она очень обрадовалась, и на этой оптимистической ноте мы расстались.

А я пошел к Венере, ведь пятнадцать минут прошло.

— Как у вас дела, Венера Эдуардовна? — спросил я.

— Да нормально, — вздохнула она с кроткой улыбкой. — Живу пока у Ларисы. В Чукшу, правда, два раза ездила, один раз с Генкой. Он подождал меня и обратно привез. Я там вещи поменяла да в доме немножко присмотрела, что да как. Чифа проведала.

— Чифа? — не сразу понял я.

— Да собака моя. Чиф. Правда, я ее то Чуком, то Джеком кличу, то свистом, ему все равно. Приблудный он.

— Понятно, — улыбнулся я. — Ну что, Венера Эдуардовна, мы скоро запускаем санаторий, так что вы думаете о том, чтобы перейти к нам на работу?

Венера вздохнула и отвела взгляд.

— Венера Эдуардовна, что случилось? — прицепился я.

— Сергей Николаевич, я вот сейчас жду, когда получу зарплату, перед Новым годом нам премиальные обещали… — Она сбилась, покраснела и замолчала.

— И? — не понял я. — Вы же планировали в санаторий.

— А вот теперь я в город решила переезжать.

Венера тяжко вздохнула и добавила:

— В Йошкар-Олу.

— Что ж, в принципе, неплохо, — скрепя сердце, одобрил я. — А у вас там уже и работа есть? Вы знаете, где будете жить и остальное?

— Нет, вы не поняли. Я не жить туда еду. Поеду Тимофея искать.

— Венера Эдуардовна, да как же так-то? — не поверил я. — Простите за мой французский, но вы сейчас в своем уме?

— Что значит «в своем уме»? — взорвалась она. Видимо, стресс постоянно накапливался, и она долгое время не давала выхода своим эмоциям. А вот сейчас разрядилась и взорвалась. — Это мой брат! Родной брат! И я должна его найти.

— Понятно, что брат, — попытался успокоить ее я, — но вы разве забыли, как он к вам относится? Он же вам, по сути, всю молодость сломал. Или вы опять хотите посадить его в доме? Он снова начнет водить женщин не самого тяжелого поведения и бухих дружков, а вы так и будете разрываться между работой и обслуживанием, чтобы он вкусно поел и на чистом поспал, правильно?

Венера вспыхнула, опустила голову и ничего не ответила, а я продолжил распекать:

— Он сейчас в Йошкар-Оле, однозначно там себе каких-то друзей нашел, вовсю предается разврату в сомнительных заведениях. И как вы приедете и пойдете его искать?

— Вы не понимаете, Сергей Николаевич! — В ее глазах появились слезы. — Может, он там уже пропал давно. Может, его подрезали, ограбили, избили. Может, умирает где-то в подворотне или смертельно заболел. А я тут шикую в распрекрасных условиях.

— Да в каких таких «распрекрасных условиях»?! — взорвался уже я. — Шикуете? Сидите в приживалках у Ларисы Степановны, ютитесь у каких-то чужих людей. Вынуждены были бросить свою избу, потому что любименький братец может в любой момент заявиться и начать разборки. Оставили привычную работу в амбулатории. Да и негоже молодой девчонке сидеть там, в этой деревушке, свою жизнь в глуши. Вы же там даже замуж нормально не выйдете! Банально, потому что мужиков там вообще нету, а если какие-то и есть, то они все давно заняты…

Она тяжко вздохнула, не поднимая на меня взгляд.

— Я еще раз повторяю, Сергей Николаевич, — четко, по слогам сказала она непререкаемым тоном, — как только получу новогоднюю премию, так сразу поеду искать Тимофея!

— Новогоднюю премию дадут за два-три дня до Нового года. Вы что, прямо на праздники туда попретесь? — спросил я.

— Если надо — попрусь.

— И где вы там его будете искать? Венера Эдуардовна, давайте сейчас отбросим эмоции и детский сад и поразмышляем по-взрослому. Итак, моделируем ситуацию: вот приехали вы в Йошкар-Олу — и что дальше? — пытался я ее вразумить и открыть глаза на действительность. — Куда вы пойдете?

Венера молчала.

— А вы ему звонили?

— Звонила, — буркнула Венера.

— И что?

— Не отвечает. Номер недоступен.

— Вот видите. Может, разрядился телефон, может, он его потерял, может, украли…

— А может, его там избили. Или он где-то в морге лежит! — хмуро перебила меня Венера.

— Хорошо. Допустим, он где-то лежит избитый. А как вы узнаете, где именно? На Новый год все люди будут праздновать. И вот вы приехали в Йошкар-Олу — и к кому вы сразу обратитесь? Да, в полиции, в больницах останутся какие-то дежурные, но они тоже не будут для вас эти все поиски организовывать в новогоднюю ночь. Вы же сами понимаете, что все будет чисто формально, максимум, примут от вас заявление. Да они с места не сдвинутся, если ничего чрезвычайного не случится — типа пожара или убийства.

Венера вздохнула и хоть и нехотя, но согласно, кивнула.

Фух, один раунд я вроде выиграл. Поехали дальше.

— Теперь дальше. Я считаю, что все праздники — и новогодние, и рождественские, вплоть до старого Нового года включительно — вам в Йошкар-Оле делать категорически нечего.

Венера опять вздохнула, но спорить больше не стала.

— Причины я озвучил ранее. Плюс гостиницы будут все забиты туристами. Вы со мной согласны?

Она нехотя кивнула, при этом в глаза старалась не смотреть.

— Таким образом, получается, что примерно до 14 января в Йошкар-Олу вам ехать нет смысла. А за это время Тимофей может сам вернуться — это раз. Во-вторых, давайте поступим немножко не так. Мне все равно на следующей неделе, или даже в конце этой, нужно будет отправлять Наиля туда по делам. Мне там по документам регистрацию для санатория пройти, в региональном управлении. И я попрошу его, чтобы он пробил по своим каналам: не было ли никаких наводок на Тимофея — и в полиции, и в больницах?

Глаза Венеры вспыхнули радостью, и она торопливо, словно боясь, что я передумаю, закивала, как китайский болванчик.

— Ну вот и хорошо. Таким образом, до середины января на целый месяц вы остаетесь здесь. Этот вопрос мы прояснили, — продолжил я анализировать ситуацию дальше. — Следующий вопрос такой: Венера Эдуардовна, вы так и будете продолжать сидеть в Ларисином доме и работать в моркинской больнице на подхвате? Где вы там — в гинекологии или заменяете окулиста, или что еще?

Она потупила взгляд.

— Мне, видимо, придется возвращаться в Чукшу, — сказала она, густо покраснев. — Сергей Кузьмич сказал, что после Нового года я должна вернуться в амбулаторию, что мои личные дела не должны переплетаться с профессиональными, иначе амбулаторию закроют.

— А вы ему говорили, что там вам Тимофей угрожал?

— Говорила, — невесело отозвалась Венера. — Там еще и Лида бегала, доказывала, ругалась. Ну, вы же сами понимаете.

Я понимал, поэтому сказал:

— Раз вас после Нового года отсюда под зад ногой…

Венера вспыхнула и посмотрела на меня горящими праведным возмущением глазами.

— Да, да, так и есть. Вот меня сейчас — под зад ногой. Александру Ивановну — под зад ногой. И вас тоже. Чем вы хуже нас?

Венера польщенно улыбнулась: в такой компании, как мы с Сашулей, она себя ущербной явно уже не чувствовала.

— Давайте рассуждать дальше. Что вы после Нового года будете делать? В амбулаторию, сами понимаете, соваться бессмысленно. Сидеть здесь — тоже нереально, раз вас Ачиков решил попереть из больницы. В Чукшу туда-сюда по зиме мотаться — тоже не вариант. Что дальше?

Венера развела руками.

— А что я могу? — посмотрела она на меня умоляющим взглядом.

— То, о чем я вам уже пятнадцать минут твержу, — вздохнул я. — Давайте вы сейчас напишете заявление на расчет? Увольняйтесь, и через две недели отработки я заберу вас в санаторий. Работа для вас найдется. Да, пока у нас загрузка не та, но уже какая-то есть. У нас даже первая клиентка появилась. Будете пока помогать Александре Ивановне, она начнет делать иглоукалывание. Ну, я заодно ее попрошу — может, там получится реанимировать кабинет физиотерапии, хоть на первых порах частично. И еще надо будет помогать Тайре Терентьевне с ваннами: там хоть и ремонт идет, но две ванны вполне рабочие. Вот хотя бы какую-то небольшую часть процедур мы сможем начать уже сейчас. Да, пока я, может, и не смогу платить мощные деньжищи, месяца полтора-два где-то, но потом, когда уже пойдет нормальное финансирование, все это будет возмещено. Так что вы не переживайте насчет зарплаты, Венера Эдуардовна, мы составим договор с каждым, Александра Ивановна обещала помочь, и потом все это компенсируется. Плюс проживание на месте, в служебном флигеле. Мы там все сейчас живем.

— И Наиль… — вспыхнула Венера.

Честно скажу, меня при этих словах кольнула какая-то иррациональная ревность, потому что к Венере я скорее испытывал отеческие чувства, но я не подал виду и сказал ровным тоном:

— У Наиля там тоже комната, но он, сами понимаете, то приезжает, то уезжает, будет ночевать лишь изредка. Однако места пока есть. Так что подумайте, Венера Эдуардовна.

С этими словами я оставил растерянную Венеру размышлять над собственной судьбой, а у меня еще оставалось время, и я не мог не заглянуть к Самарцеву.

Николай Борисович обычно был немногословен, эдакий сухарь, но мы с ним славно поработали за то недолгое время, что я провел в Морках. Анестезиолог он был от Бога. Самое главное, что у нас с ним произошло полное профессиональное взаимопонимание, поэтому я просто даже не мог допустить, что уйду из больницы и не попрощаюсь с ним.

Я спустился в полуподвальное помещение, где находились лаборатории и кабинет анестезиолога, и, постучав, открыл дверь. Николай Борисович сидел на подоконнике, пил чай и задумчиво рассматривал через слегка заиндевевшее стекло улицу. Там дети шли из школы, люди спешили по своим делам, было довольно оживленно, и Николай Борисович с удовольствием взирал на всю эту вечернюю человеческую суету, прихлебывая чай.

— Здравствуйте, Николай Борисович, — сказал я.

— О, Сергей Николаевич! — На радостях он легко соскочил с подоконника, поставил чашку, подошел ко мне и протянул руку.

Я крепко, с чувством ее пожал и спросил:

— Как дела у вас?

— Да у меня-то все нормально, как обычно, — отмахнулся он. — А вот как у вас — я наслышан. — Он горестно вздохнул и покачал головой. — Как жалко, что вы уходите, Сергей Николаевич. Я даже представить не могу, как теперь оно будет?

— Ну, ведь Казанцев должен скоро вернуться.

— Да что Казанцев, — отмахнулся Николай Борисович. — У него на все единый ответ.

— Так есть же еще женщина — я видел, на моем месте в кабинете хирургии принимает, — сказал я. — С ней будете работать.

— Ой, да она… теоретик… то работала в больнице, то уходила в администрацию. Сейчас ее временно привлекли, потому что Ачикову некогда. И получается, что вроде куча хирургов, а толку — ноль.

Николай Борисович печально вздохнул.

— Если какая операция плохо закончится, виноватым будет кто? — Он опять вздохнул, еще печальнее.

Я не знал, что ему сказать, и тоже вздохнул.

— Надо идти на пенсию, — мрачно сказал Николай Борисович. — Мне уже шестьдесят лет с половиной. Я уже, в принципе, давно мог оформиться и уйти. Тем более я анестезиолог, работа у меня вредная. Не хотелось, конечно, но, с другой стороны, это тоже не дело.

— Но ведь вы раньше работали и с Казанцевым, и с Ачиковым…

Николай Борисович ничего не ответил, взял чашку с подоконника, а потом, спохватившись, спросил:

— Чай будете?

Неожиданно даже для себя я ответил:

— Буду.

Николай Борисович кивнул и нажал кнопку на электрическом чайнике. Тот зашумел, загудел, а Николай Борисович сказал:

— Спасибо вам, что в том ток-шоу про меня вспомнили. Так приятно было. Столько лет проработал, столько сделал, и это первый раз, когда отметили…

Я пожал плечами, мол, а как иначе.

— Слушайте, Сергей Николаевич. Я тут слышал, ну, так слушонки до меня дошли, не знаю правильно-неправильно… Вы Сашулю к себе решили забрать в санаторий?

Я как-то не знал, стоит ли рассказывать о чужих планах — обычно это не приветствуется. Но с Николаем Борисовичем у нас сложились довольно-таки доверительные отношения. Все-таки не одну операцию мы провели вместе и уже как-то чувствовали друг друга на тонком ментальном уровне. Поэтому я кивнул, но не сказал ничего. Он меня понял.

Как раз чайник вскипел, он налил в дежурную чашку кипятка, бросил туда пакетик и протянул мне. Я уселся на свободный стул у стены и принялся греть руки о горячий фаянс.

— А что? — спросил я, отказавшись от сахара.

— Да вот думаю, — сказал Николай Борисович, — а может, я, когда уволюсь, тоже к вам переберусь в санаторий?

— Ну, вы же анестезиолог, — осторожно сказал я.

— Ну и что? Колоть я могу хорошо. Капельницы ставлю как боженька. Буду какую-нибудь озонотерапию в вены колоть, или, к примеру, карбоновые уколы делать.

Отдельные исследования обещали детокс, насыщение кислородом, противовоспалительный эффект от озонотерапии и улучшение микроциркуляции и омоложение кожи от карбокситерапии. Так что и наши пациенты, скорее всего, будут хотеть того же. Вреда не нанесет, а эффекта плацебо в конце концов никто не отменял, поэтому я радостно кивнул:

— О! Вот это нормально, Николай Борисович! Я как раз и думал, где мне найти специалиста на все это. Если можете — я с радостью вас возьму. Но, мне кажется, вам надо переподготовку пройти.

— За этим дело не станет. — Николай Борисович явно повеселел. — Вы знаете, есть такой анекдот. В общем, больной перед операцией спрашивает: «Доктор, а я проснусь?» А тот отвечает: «Конечно. Вопрос только — где?»

Я засмеялся, потому что врачебные анекдоты настолько циничны, что лучше бы пациентам о них не знать.

— А еще вот, говорят… — улыбаясь, начал он. — В жизни каждого врача рано или поздно попадается пациент, которого хочется не вылечить, а добить. И списать все на врачебную ошибку.

Я расхохотался, и он тоже. Давно я не видел Николая Борисовича в таком приподнятом настроении. Он словно сбросил со своих плеч груз.

— Или вот еще один. Пациент спрашивает: «Доктор, что со мной?» Тот отвечает: «Вам потребуется операция!» Пациент в отчаянии: «А иначе никак?» — а доктор разводит руками: «Извините, голубчик, но эвтаназия у нас запрещена!»

Николай Борисович ударил себя по колену, начав снова хохотать, и в этот момент открылась дверь, причем без стука, и в кабинет заглянул Ачиков.

При виде меня лицо у него вытянулось.

— Епиходов! — взревел он. — Вы что здесь делаете? Я вам что сказал?

— Не видите — чай пью, — ответил я и продемонстрировал исходящую паром чашку.

— Вы здесь народ на бунт подбиваете! — заявил Ачиков.

— Почему это подбиваю? Николай Борисович анекдоты мне рассказывал.

— Знаю я ваши анекдоты. Убирайтесь отсюда, чтобы я вас не видел! А вы, Николай Борисович… — Он вспыхнул и закончил уже потише: — С вами мы еще поговорим.

— Поговорим, — сказал Николай Борисович таким тоном, что Ачикова моментально сдуло.

Я усмехнулся.

— Вот видите, — со вздохом сказал анестезиолог. — Надо отсюда рвать когти. И то срочно.

А потом я отправился в отдел кадров. Пара подписей — и вот я с трудовой книжкой на руках вышел из больницы на улицу.

Добби свободен!

Я постоял минуту на крыльце, глядя на здание больницы. Вот и еще один этап в жизни завершен, теперь уже официально. Мимо прошла бабулька с авоськой и кивнула мне как знакомому. Я кивнул в ответ, хотя видел ее впервые в жизни.

До запланированной встречи в районной администрации оставалось примерно десять–пятнадцать минут, поэтому я поторопился, запрыгнул в машину и поехал на место. И уже входил в здание администрации, как навстречу мне вышел Наиль. Чуть не столкнулись.

При виде Наиля у меня в душе всколыхнулись смешанные чувства — и из-за загадочной истории с минтаем, и из-за Венеры. Я постарался согнать с лица все эти эмоции и поприветствовал его с улыбкой:

— Добрый вечер, Наиль Русланович! Ну как там у нас дела?

— Сергей Николаевич, а встречу перенесли на завтра, — виновато ответил он. — Главу администрации и начальника управления земельных ресурсов вызвали на ВКС с Йошкар-Олой, поэтому все будет завтра, в это же время. Так они сказали.

— Понятно. Больше ничего у нас здесь на сегодня нет? Все на завтра?

— Да, на завтра, — кивнул Наиль. — А вы сейчас куда?

— Остались еще кое-какие дела, — не стал вдаваться в подробности я. — А ты?

— Да вот хочу в «Ростелеком» заскочить. У нас же в санатории стационарного интернета нет, а я хочу, чтобы провели сеть и сделали Wi-Fi. Достали эти постоянные скачки сотовой связи в этих Морках. С нею тут вообще фигня какая-то, Сергей Николаевич! — пожаловался Наиль. — Идешь на один сайт, а загружается совсем другой! Или вообще не загружается! А у нас с Евой завтра по видеосвязи с Москвой разговор, а если не получится стационарный интернет сделать, то придется ехать в Казань или Йошкар-Олу. Не хотелось бы время на дорогу терять.

— Понятно, дерзай, — сказал я, одобрив его действия, и Наиль заспешил к своей машине.

Я же постоял немного на крыльце администрации, раздумывая о том, чем бы сейчас заняться: появившееся внезапно время нужно было использовать рационально. Но не успел я еще о чем-то конкретном подумать, как забренчал телефон. Я посмотрел на экран: звонил Терновский.

— Слушаю, Борис Альбертович, — сказал я.

— Здравствуй, Серега, — ответил голос по ту сторону. — Ты уже приступил к исследованиям?

— Еще нет, — признался я, потому что врать не хотелось, а говорить правду… как-то неудобно.

— А почему уже два дня прошло, а ты еще ничего даже не начал делать? Так и три года пройдет. А диссертацию кто будет защищать? — Борька явно разгневался и был намерен отплатить мне за все те треволнения, которые я причинил ему на конференции.

Я молча слушал, возразить было нечего.

— Когда планируешь начать исследование? Мы с тобой говорили о пилотном проекте!

Снова вздохнув, я начал раздумывать, что же ответить. Ну не рассказывать же Борьке, что для меня последние два дня пролетели вообще без продыху! Еще и Алиса Олеговна так не вовремя подсуетилась с этой своей подругой, и я реально понимал, что раньше февраля вообще ничего не начну. И тут память вытащила то, что я читал накануне за чашкой ройбуша.

— Борис Альбертович, погодите, — сказал я. — Я как раз собирался звонить вам, чтобы кое-что новое обсудить. Вы статью в последнем номере Nature Scientific Reports видели?

— Не успел! — буркнул Борька, все еще раздраженный. — Ты мне зубы не заговаривай, Сергей. Что там?

— В общем, тринадцать с половиной тысяч испытуемых, изучали связь продолжительности сна с фенотипическим возрастом…

Это не тот возраст, что по паспорту, а биологический. Грубо говоря, на сколько выглядит человек и на сколько лет работает его организм.

— Ну и? Давай конкретнее! — начал закипать Борька.

Тогда я выпалил скороговоркой, чтобы он не успел снова взреветь:

— Замеряли фенотипический возраст по девяти биомаркерам, классика: альбумин, креатинин, глюкоза, С-реактивный белок, лимфоциты, эритроциты, щелочная фосфатаза, лейкоциты. U-образная кривая, как и положено, мало спишь — плохо, слишком много — тоже плохо. Семь–восемь часов оптимум, и это, в принципе, ожидаемо.

Борька на той стороне молчал. Я знал его: его всегда легче было увести в науку, чем в бытовую разборку. Он мог орать на ассистента за расставленные не туда пробирки, но стоило кому-то произнести что-то типа «корреляция выборки», как он замолкал и слушал.

— Ничего нового пока не открыл, Сергей, — наконец проворчал он. — Дальше что?

— Дальше интересно. Они взяли физическую активность как основной признак. У пересыпающих часть негативного эффекта компенсировали регулярные нагрузки. Это, в общем, понятно: слишком продолжительный сон обычно сопровождает и воспаление, и метаболический синдром, а движение бьет по всем мишеням сразу.

— Ну?

— А вот у недосыпающих повышенная физическая активность иногда коррелировала с еще более высоким биологическим возрастом.

— Это они в статье прям так и пишут? — наконец оживился он. — Парадокс?

— На первый взгляд. Но, если по механизму, то нормально. Хронический недосып дает и хронический кортизол, и провоспалительные цитокины, и инсулинорезистентность. Тело и так работает на износ, а ты его еще в зал или на пробежку тащишь. Ремонтных ресурсов не хватает.

— Ага. То есть нагрузка без сна — это вычет из гликогена и из белка.

— И из мышц, и из миокарда, между прочим. Я, собственно, к чему это все веду.

— К чему?

— К моей пилотной программе, Борис Альбертович. Это же почти та же логика, которую я в методике закладывал. Нельзя группе из десяти человек назначать одну схему реабилитации. У кого-то хронический недосып, у кого-то, наоборот, гиперсомния, а есть и те, кто спит нормально, но всю жизнь сидит. Дайте им всем одинаковую физкультуру, и у одного она омолодит, а у другого ускорит старение. Вот вам, кстати, и ответ, почему мне стационар нужен, а не выездной протокол.

— Стой, — резко перебил меня Борька. — А ты собираешься это в свою схему включать?

— Думаю, да, — ответил я. — Девять маркеров недорогие, делаются в любой районной лаборатории. У меня в протоколе они почти все и так есть.

— Только фенотипический возраст, как ты понимаешь, — это маркер текущего состояния, — возразил он. — У тебя же концепция другая — у тебя индивидуальный пик. Это вектор.

— Так одно другого и не отменяет. Они комплементарны. Фенотипический возраст — точка А, где организм сейчас. Индивидуальный пик — точка Б, где он был в максимуме. Разница между ними и есть та самая мера, которую я собираюсь возвращать. В общем, нужно брать две группы, одна из которых будет контрольной.

Борька пожевал воздух. Я слышал в трубке, как он постукивает пальцем по столу.

— Ох, Епиходов, ты же потом статистически всю эту кучу не сведешь, хотя, в принципе, ты прав, — заметил он. — А что с генетикой? У тебя же в работе тридцать пять генов, четырнадцать подтвержденных. Как ты с этим корреляцию бить будешь? Тебя на спецсовете забодают.

— А никак, напрямую. — Я даже улыбнулся, глядя на сугроб у крыльца. — Гены дают предрасположенность к долголетию. Метаболизм гиалуронки, митохондриальная трансляция и посттрансляционная модификация белков. Фенотипический возраст говорит, что с тобой сегодня. Это разные слои: один — потенциал, другой — реализация. У кавказского долгожителя могут быть прекрасные гены, а фенотипический возраст испорчен курением. И наоборот, нормальный геном плюс правильный режим, плюс физкультура по силам, и вот вам фенотипический возраст на десять лет моложе паспорта.

— На пятнадцать, — поправил Борька. — Я на конференции в Цюрихе видел доклад: там у японской когорты до семнадцати лет получалась дельта. Представляешь? В шестьдесят иметь тело сорокатрехлетнего!

— У японцев другие пищевые привычки и они живут в другом геохимическом фоне, Борис Альбертович. В нашей стране я пока могу достоверно заложить только десять лет разницы.

— Десять — тоже неплохо… — задумчиво протянул он, пока я смотрел на прохожих, пересекавших небольшую площадь у администрации. — Главное — не закопаться в показателях.

- Угу.

— Так, — суше сказал Борька. — Хорошо. Заболтал ты меня, Сергей. Признаю, красиво заболтал. Я даже почти забыл, зачем звонил. Но все же ответь на вопрос, почему до сих пор не стартовал? Когда начнешь?

— Думаю, после Нового года можно начинать, — ответил я неопределенно, так и не называя точной даты.

— Да ты что себе думаешь? — гневно разразился криками Борька.

Он орал минут пять, и я все это время терпеливо ждал, пока он иссякнет. Когда Борька выдохся, заговорил он уже куда спокойнее:

— Что у тебя за проблемы, Сергей? Я пересмотрел еще раз твою методику и уже нашел там две ошибки. Они не являются существенными, но потом, когда будешь статистику всю обрабатывать и сводить, у тебя может пойти такая разбалансировка, что ты вообще не сведешь это все. Поэтому лучше сразу привести все в порядок и четко структурировать.

— То есть вы говорите, что я должен приехать к вам в Москву? — вздохнул я.

Настроение моментально испортилось, ведь я этого не планировал. И хоть и был сейчас свободен, но не мог просто взять и бросить и санаторий, и людей, что доверились мне, и пациентку.

— Да нет же, зачем ты мне здесь сдался? Будешь ходить Лысоткина тут драконить и в ток-шоу пиариться, — не смог не поддеть меня Борька. — Я сам приеду к тебе и посмотрю, как ты начал работать.

У меня аж сердце упало.

— И причем приеду не сам, — заявил Борька. — С Марией Сергеевной вдвоем приедем. Ей тоже интересно посмотреть, чем ты там занимаешься. Так что жди. Только пришли мне адрес, конкретно геолокацию.

От мысли, что Терновский приедет с Марусей, на сердце сразу потеплело, и я оттаял:

— Ну, понимаете, здесь автобусы…

— Мы машиной приедем, — перебил меня Борька. — Жди нас.

— Когда?

— Э… — задумался Терновский. — Думаю, через пару дней. Я завтра сообщу конкретно.

В трубке потянулись длинные гудки, а я стоял на крыльце администрации и не знал, что делать: то ли гневно зашвырнуть телефон в сугроб, то ли прыгать на одной ножке от радости, что скоро доченька приедет ко мне в санаторий, где еще даже конь не валялся. Никто не валялся, кроме Валеры.

С этими мыслями я заехал за Александрой Ивановной, и мы поехали в санаторий. Опоздали на ужин, но с удовольствием поели и разогретый.

Сашуля осталась болтать с тетей Ниной и остальными, а я отправился спать.

В своей комнате рухнул как убитый и вырубился.

— Сергей Николаевич, проснись! Да вставай же! Ну Сергей Николаевич… Епиходов, твою мать, проснись! — Из крепкого сна меня резко выдернул чей-то назойливый голос за дверью.

Я разлепил глаза и скосил взгляд на мобильник. Блин, пять часов утра. Кому это неймется? Судя по голосу, это была тетя Нина. Кряхтя и поминая недобрым словом всю эту коммуну, я встал, натянул на себя штаны и раздраженно открыл дверь.

— Что случилось? Вы сейчас всех в помещении перебудите.

— Вставай, Сергей Николаевич, к тебе там гости приехали.

— Какие гости? — опешил я. Никаких гостей я уж точно не ждал. Тем более в такую рань.

— Не знаю. Вахтер сказал: иномарка. Машина в ворота въехала такая… красная. Кто они — не знаю, но едут сюда. Я уже поставила первую партию оладушек жариться, так что не переживай, завтрак минут через пятнадцать будет.

— Спасибо, — поблагодарил я и метнулся быстро к умывальнику, плеснул на себя воды.

Еле-еле успел ускоренно почистить зубы и пройти все гигиенические процедуры, как в дверь громко постучали. А потом еще раз.

Тетя Нина из кухни крикнула:

— Сергей Николаевич, открой дверь, а то у меня оладушки сгорят!

Я пошел открывать, недоумевая, кого же это принесло в пять часов утра.

Открыв дверь, я обнаружил… Борьку Терновского, который стоял на крыльце, и лицо его было тоже не сильно радостным.

— Здравствуйте, Борис Альбертович, — сказал я, стараясь не выдать удивления. — Какая неожиданность. Вы же вчера говорили, что через два-три дня приедете.

— Да так вышло, что надо было сразу выехать. Мы с Марией подумали и вечером сразу и выдвинулись, — сердито буркнул он, еле сдерживая зевок. — Через три дня у меня доклад на конференции в Питере, поэтому решил сейчас заскочить. Всю ночь, блин, ехали.

— Так и Маруся с вами? — спросил я.

— Да, спит в машине.

— Проходите в дом.

— Сейчас, только Маруську разбужу, и придем.

— Как раз вы к завтраку успели, — гостеприимно сказал я. — Только не шумим в коридорах, потому что люди еще спят, а слышимость здесь капитальная.

— Да, понимаю я это. Не учи ученого.

Борька спустился вниз, и секунды через две оттуда вышла Маруся, протирая заспанные глаза кулачками. При виде меня она улыбнулась.

— Здравствуй, Сережа. Извини, что нагрянули вот так внезапно. Так уж вышло. Потом объясню.

— А почему не позвонили, не предупредили? — Меня это немножко нервировало. — Мы бы хоть подготовились нормально. Руководитель все-таки приехал.

— Да как-то спонтанно все решили, ты же Борьку…ой, в смысле Бориса Альбертовича знаешь… Вот и не предупредили, — попыталась пояснить смущенная Маруся.

«Ну, по дороге-то можно было», — подумал я, но настаивать не стал. Видимо, сюрприз хотели сделать.

И тут Терновский ее перебил:

— Потому и не предупредили, чтобы ты не готовился. Не хрен траву к приезду начальства красить. Ты мне эти потемкинские замашки брось. Посмотрю все как есть, в истинном виде!

«О как!» — подумал я, а вслух сказал:

— Проходите на кухню.

Они вошли в коридор, и тут же из кухни выглянула раскрасневшаяся от жара тетя Нина.

— Сюда прям идите, я уже оладьи дожариваю.

Через пару минут мы все сидели за столом и уплетали свежеприготовленные, еще горячие, румяные оладушки тети Нины. Они получились вкусными, так что все ели с удовольствием. Упомянутая тетя Нина крутилась рядом, довольная, что Маруся нахваливает ее стряпню. Варенья еще не было, но зато имелась сгущенка.

И этим ранним морозным утром пышные оладушки с пылу с жару да со сгущенкой, да под кофеек — это было очень вкусно. Главное, потом компенсировать все эти сахарные всплески в крови, хотя бы прогулявшись четверть часа.

— А вот молочка попейте, козье, — сказала тетя Нина и водрузила на стол графин с молоком. — Только утром подоила!

— Ой, молоко парное! — захлопала в ладоши Маруся. — Какая прелесть!

— Да, в этом действительно вся прелесть деревенской жизни, — подтвердил Борька, наливая Марусе и себе молоко.

— Согласен, — не стал я спорить с научным руководителем, потому что о другой стороне деревенской жизни он совсем скоро сам узнает.

— Давай допивай кофе, — хмуро сказал он мне. — А потом мы с тобой сходим, покажешь, как ты здесь обосновался. И заодно методику исследований по дороге обсудим. Ты же пилотный протокол уже сделал?

— Нет конечно. — Ну, я не хотел ему врать, что ничего не сделал. — Вы же мне только вчера вечером позвонили и сказали, что у меня два-три дня есть. Вот я и не спешил.

— А мог бы и поспешить, — сердито сказал Терновский и многозначительно поднял палец. — Аспирант должен мгновенно выполнять задание своего научного руководителя. Как говорят в других кругах, мухой!

— Шмелем! — хохотнула предательница тетя Нина. — Пулей!

Внутренне вскипев, я одновременно восхитился: Борька повторил мои слова, которые я в свое время говорил ему, когда он был моим аспирантом.

— Я иду с вами! — заявила Маруся категорическим голосом. — Хочу тоже посмотреть, что здесь происходит.

— Так, может, ты устала с дороги? — сказал я. — Тетя Нина покажет комнату, ты приляжешь, подремлешь, а потом мы можем с тобой еще раз посмотреть попозже.

— Нет, я сейчас хочу, — сказала Маруся. Она была упрямая, вся в меня.

— Ну хорошо, — пожал плечами я.

Маруся просияла, а я кивнул. Как же, как же: вряд ли не выспавшаяся Маруся прям уж так срочно жаждала идти осматривать санаторий. Скорее всего, зная Борьку и видя его отнюдь не миролюбивый настрой, она решила стать миротворцем, если дело дойдет до ругани. А в том, что дойдет, я даже не сомневался. Во всяком случае, Борька был явно настроен повоевать.

И в этот момент из комнаты вышел Валера, посмотрел на нас и, кратко мяукнув, запрыгнул Марусе на колени.

— Ой, какая прелесть! Какой масечка! — засюсюкала она и принялась его гладить.

Валера млел и позволял себя тетешкать. Я удивился, вспомнив, как он ненавидел Диану, но факт был налицо: изрядно окрепший котенок, почти кот, к Марусе сразу пошел на руки, еще и тарахтел трактором.

— Валера, ты жулик, — укоризненно сказал я этому наглому суслику. — Вот как ты ко всем на руки идешь? А ведь должен слушаться только хозяина.

— Ну, он же такая миленькая масюсечка, — заулыбалась Маруся. — Такой хороший котичек. Ты такой маленький, правда?

Валера скептически посмотрел на Марусю, но опровергать ее инсинуации не стал. Масечка так масечка, лишь бы гладили. В этот момент прилетел Пивасик и уселся на верхнюю полку. Он внимательно осмотрел наш коллектив едким взглядом и сказал зловредным голосом:

— Суслики!

Терновский оглушительно расхохотался, а следом за окном, в наспех сколоченном сарайчике за флигелем, возмущенно заблеяла чепайкинская коза — видимо, почувствовала, что ее только что обделили вниманием. Или несправедливо причислили к сусликам.

— Ну, всего я за жизнь наслушался, — со смешком сказал Терновский, допивая кофе. — Но сусликом меня еще никто не называл.

— А вот меня называют постоянно, — вздохнул я. — Иногда даже червяком.

— Слышно хлопанье пробок от пива, от табачного дыма туман, а в культурной пивной так красиво, с бубенцами играет баян! — фальшивым женским голосом старательно пропел Пивасик.

Маруся с Терновским захохотали, утирая слезы.

Из комнаты Элен вышел Альфик и уселся на пороге кухни, предусмотрительно не входя внутрь, во избежание очередного конфликта с Валерой и Пивасиком.

— Да здесь прям целый зоопарк у тебя, — сказал Терновский и вдруг оживился: — А рыбок у тебя, старик, часом, нет аквариумных? Гуппиков там каких-нибудь или, чем черт не шутит, цихлид?

— Нет, — покачал я головой. — Только щуки да окуни в местных озерах. Зато есть коза, про которую Нина Илларионова рассказывала. Эту козу…

Но тут тетя Нина угрожающе подняла половник, и я понял, что, если сейчас признаюсь, каким образом коза была получена нами от Чепайкина, вполне могу схлопотать по лбу прямо в присутствии научного руководителя. Так что я благоразумно умолк.

Наконец, мы покончили с завтраком и отправились смотреть санаторий.

По расчищенной от снега дорожке сначала прошли к центральному корпусу. Мимо котельной как раз проходил Сарман Япаров, с которым я говорил об измене его жены Ларисы. Работяга поймал мой взгляд и коротко кивнул.

Тем временем Маруся, во все глаза рассматривая величественные заснеженные ели, счастливо улыбнулась:

— Красота какая!

— Да, вполне прекрасный повод, чтобы не писать диссертацию, — проворчал Борька.

— А воздух какой целебный! — не унималась она. — Его аж пить хочется!

— Но, видимо, недостаточно целебный, раз сил не хватило начать исследования, — буркнул Терновский.

Хорошо, что в этот момент мы дошли и Борька временно перестал педалировать тему не начатых исследований.

Вышедшей нас встречать и кудахчущей Тайре Терентьевне я сказал, чтобы не переживала. Это просто очередная комиссия, на сей раз научная. И в сопровождении Терновского, Маруси и лично Тайры Терентьевны мы отправились осматривать помещение.

Борис Альбертович внимательно обозрел коридоры, заглянул в каждый кабинет и даже в отделение с холодными ваннами, оглядел, что за строительный армагеддон творится на кухне. И по его глазам я ясно видел, что он совершенно не в восторге. А когда мы вышли к галерее, даже вода не привела его в хорошее расположение духа. Маруся, правда, с удовольствием попробовала ее, повосхищалась и понадеялась, что все будет хорошо.

А вот Терновский сказал мне:

— Иди-ка сюда, Серега.

Мы отошли буквально на пару шагов от Маруси с Тайрой Терентьевной, которые пробовали воду, и Терновский уставился на меня мрачным взглядом.

— Что? — спросил я.

— Ты похоронил диссертацию ради вот этой богадельни? — рыкнул он, и его лицо не предвещало ничего хорошего. — Ты должен был уже начать исследование, а я вижу, что закопался в какую-то ерунду.

— Борис Альбертович, я докажу вам, что моя идея имеет право на существование и от нее будет очень большой толк. Ведь именно на базе этого санатория я хочу попытаться внедрить все методики по геронтологии и омоложению академика Епиходова.

Борька побагровел, но ничего не успел сказать, так как в этот момент раздался звонок. Я взглянул на телефон: звонила тетя Нина.

— Алло! Сергей Николаич, у нас неприятности! Быстро беги во флигель.

— Что случилось? — сказал я, но она уже отключилась.

Я поднял глаза на Борьку с Марусей:

— Извините, я на пару минут вас оставлю. Побудьте пока с Тайрой Терентьевной. — После чего обратился к смотрительнице санатория: — Тайра Терентьевна, покажите нашим гостям еще грязевое отделение и отделение физиотерапии, а я сейчас сбегаю во флигель и потом вернусь. Там что-то случилось.

— Нет уж, вы с Марусей идите, смотрите, — скомандовал Борька. — А я с тобой.

— У меня там свои дела, возможно, бытовые, — попытался я уклониться от его предложения, но он отрезал:

— Неважно, заодно вот посмотрю, как ты решаешь свои бытовые проблемы.

Борька, навязчивый и вредный тип, увязался за мной следом, и я никак не мог от него отделаться. Ну ладно, пришлось идти вместе к флигелю.

— Что случилось? — спросил я, влетая внутрь, Борька еле поспевал за мной. Ведь из-за ерунды меня отвлекать бы точно не стали, особенно когда я показываю санаторий гостям.

Навстречу нам выскочила тетя Нина и кивнула на комнату Элен.

— Что-то с пациенткой? — с тревогой спросил я на ходу.

Тетя Нина молча кивнула и сдавленно всхлипнула. Я торопливо открыл дверь, не стучась, и вошел в комнату.

Там металась Александра Ивановна и пыталась привести в чувство Элен. Она была абсолютно растеряна, руки дрожали.

На ходу запуская диагностику Системы, я бросился к Элен.

Диагностика завершена.

Объект: Элен, 62 года.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 128, АД 85/55, ЧДД 12.

Обнаружены аномалии:

— Церебральная гипоперфузия, резидуальная.

— Гипоксия миокарда в задней стенке левого желудочка.

— Хроническая артериальная гипертензия II ст., медикаментозно контролируемая.

— Следы множественных пластических вмешательств: блефаропластика, ритидэктомия, липофиллинг.

— Вазовагальная реакция (вероятно, индуцированная процедурой).

— Медикаментозный фактор: первый прием антикоагулянта (ривароксабан, 9 часов назад) на фоне нераспознанной мерцательной аритмии.

Я быстренько принялся приводить в чувство Элен, и буквально через пару минут она пришла в себя. Синева ушла, и она глубоко задышала.

— Александра Ивановна, что произошло? — спросил я.

Элен еще пока не могла говорить, лишь слабо стонала.

— Н-не знаю, не пойму, — пролепетала Сашуля, глаза ее были полны слез, губы дрожали, что на полном лице при ее монументальной фигуре выглядело довольно комично, но мне было не до смеха. — Элен лежала на кровати, я начала ей ставить иглы по Горячкину, подключила небольшой разряд тока, совсем маленький. У меня на приеме такое и дети легко выдерживают, — пролепетала Александра Ивановна. — И вдруг Элен посинела, пошла судорогами и потеряла сознание. Я сразу выключила прибор и вытащила иглы, начала приводить ее в порядок.

И тут Элен простонала более внятно.

— Элен, что у вас с показателями крови? — спросил я.

Она посмотрела на меня непонимающе.

— Вы какие-то сильные антикоагулянты принимаете? — уточнил я.

Элен сначала посмотрела на меня, а потом несмело кивнула.

— А почему же не сказали?

Она промолчала, а я, подумав, вынес вердикт:

— В общем, Александра Ивановна, вы не переживайте. Похоже на реакцию на процедуру на фоне аритмии. Таблетки не причина, но о них нужно было сказать. Элен, я же вас спрашивал в самом начале: какие препараты вы принимаете? Вы сказали, что только витамины. Было такое?

Элен кивнула.

— А почему не сказали про антикоагулянты?

— Вы не спрашивали, — ответила Элен, с трудом выговаривая слова все еще деревянными губами. — И я их не пила. Сегодня утром только.

— Да как так можно?! Элен! — набросилась на нее Сашуля. — Вы же меня чуть не угробили! Вы понимаете, я, когда увидела, что вы потеряли сознание, у меня у самой чуть инфаркт не случился!

Элен моментально впала в истерику и разрыдалась:

— Я думала, что вы и так все понимаете. Вы же врачи!

— Так, тише, девочки, — сказал я строгим голосом. — Отставить истерику!

Они умолкли и уставились на меня.

— Давайте сейчас поступим таким образом. Вы, Элен, сегодня никаких процедур не проходите. Просто отдыхайте.

— А снежки? А как же забор? — вскинулась она.

— Никакого забора, никаких снежков, — категорическим голосом сказал я. — У вас сегодня щадящий режим без нагрузок, короткие спокойные прогулки. После еды можете прогуляться по дорожкам, подышать воздухом. Вы меня поняли?

— Поняла, — с недовольным видом пробормотала Элен.

— А я вот такое спрошу, — не выдержала Сашуля. — Если моих услуг больше не надо, так мне, значит, надо вернуться обратно в Морки?

— Александра Ивановна, не надо вам возвращаться в Морки, — еле сдерживая раздражение, сказал я. — Вы уже сюда приехали, здесь устроились — и будете работать здесь. Элен буквально через пару дней придет в себя, мы разберемся с терапией, и вы опять вернетесь к иглорефлексотерапии. Пока это все происходит, вы обещали мне сделать штатное расписание. Правильно?

Александра Ивановна приободрилась и с готовностью кивнула.

— Это раз. Кроме того, посмотрите, пожалуйста, где ванны и кабинет физиотерапии. Что там необходимо сделать. Еще составьте перечень оборудования, необходимого для кабинета физиотерапии. — И, вспомнив про своего Сашку, добавил: — Я закину нашему потенциальному поставщику, который обещал помочь с оборудованием.

Сашуля кивнула, запоминая, что ей надо сделать.

— На этом все, — сказал я. — Вы отдыхайте, Элен, а мы пойдем работать.

Мысленно для себя сделал зарубку, что нужно позвонить Фроловой и занятие с Борькой перенести на завтра-послезавтра, пока Элен не войдет в норму.

Потом посмотрел на другого Борьку, который за все это время не проронил ни слова, только буравил меня пристальным взглядом.

Не сговариваясь, мы вышли из комнаты в коридор, Сашуля ушла к себе, и я спросил:

— Ну что такое? Что опять не так?

— Да все не так, — сказал Терновский и кивнул на комнату. — Давай зайдем куда-нибудь, а то здесь слышимость, должно быть, сильная. Не надо, чтобы девочки подслушивали.

Мы прошли в мою комнатку и уселись: Борька на стул за столом, а я — на кровать за неимением второго стула.

— Вот смотри, Сергей, — хмуро сказал Борька. — Даже самая обычная, рядовая ситуация, и ты насилу ее разрулил.

Я вскинулся и был категорически не согласен с его оценкой, но Борька жестом остановил меня. Пришлось сдержаться.

— Ты не смог правильно разрулить эту ситуацию. А представь, если у тебя будет таких пациентов двести? И что ты будешь делать?

— У меня планируется большой штат работников, — сказал я. — Будет кому разруливать все эти дела. Неужели вы считаете, что я буду сам бегать к каждому пациенту и смотреть, что да как? Я начну внедрять систему, а самых интересных пациентов, безусловно, осматривать лично, но у меня будут работать терапевты и другие врачи, которые и станут осуществлять основное лечение. Как пирамида.

Борька покачал головой.

— Что-то я не очень уверен, что у тебя это все получится.

— Да послушайте, Борис Альбертович, — резко сказал я. — То, что произошло с Элен — это просто досадное недоразумение. Она вчера лепила снежки, а у нее пока идет процесс адаптации, и, видимо, с непривычки перестаралась немножко. То есть перегрузилась, на этом фоне, вероятно, сорвался ритм. Утром Элен приняла антикоагулянты, но не сказала об этом. На сам эпизод это не повлияло, но в сочетании с процедурой добавило рисков.

— А если бы она умерла? — сказал Борька.

Я аж вздрогнул.

— Умереть можно в любой ситуации. Можно идти по улице, а тебе кирпич на голову упадет. Если на это все смотреть так, тогда и работать не стоит, и в медицину не надо было вообще идти.

— Ох ты фантазер, Серега, — нахмурился Борька. — Нет, я считаю, ты неправ… Ладно. Хочешь ты заниматься этим санаторием, занимайся. Но не в ущерб диссертации. Я вижу, что ты уперся и тебя не переубедить, так что посмотрим, что у тебя получится. Но имей в виду: в январе ты едешь на новое место, закладывать опыт. Я уже нашел, где это.

— Где? — вскинулся я.

Ответить Борька не успел, потому что на кухне раздался душераздирающий крик тети Нины.

— Что опять? — выскочил в коридор я.

— Пивасик умер!

Не сговариваясь, мы выскочили в коридор, причем я был ошарашен. Прикипел-таки к этому стервецу.

— Что с Пивасиком, тетя Нина? Что случилось?

— Да этот гад по привычке вылетел на улицу, — всхлипнула она, — а на дворе же вон холодина какая, а я готовила обед и не увидела, потом форточку закрыла, а он обратно вернуться не смог и замерз! Это я во всем виновата. Я-а-а-а его убила-а-а-а!

И она на одной ноте завыла тоненько, по-бабьи.

— Где он? — торопливо спросил я.

— Во-о-он, — размазывая слезы, жалостливо прохрипела тетя Нина и махнула рукой в сторону кухни.

Там на табурете лежал вверх лапками бездыханный Пивасик. И он действительно был мертв. Внизу по полу ходил кругами и жалобно мяукал Валера. Видимо, почувствовал, что друг погиб.

Мы с Борькой бросились к пернатому суслику. Я осторожно взял усопшего на руки.

— Переворачивай на живот, — сказал Борька из-за спины, — только аккуратно. Не резко!

— Сам знаю, — огрызнулся я и принялся реанимировать покойника. Осторожно перевернул его на живот и начал греть дыханием.

— Лампу надо, — сказал Борька и тоже начал активно хекать на окоченевший трупик.

— Да где я ее возьму? — вздохнул я. — Придется так греть.

— А если горячей воды налить в пластиковую бутылку, замотать в полотенце и положить рядом? — с надеждой спросила тетя Нина, которая перестала всхлипывать и приняла самое живое участие в процессе спасения.

— Можно попробовать, — кивнул я. — Все равно хуже не будет.

— Только нужна не горячая, а теплая вода, — подсказал Борька.

— Я разбавлю, — сказала тетя Нина и поставила электрочайник греться.

Прошла минута, вторая. Скотина чайник все не закипал.

— Время уходит, — глухо сказал Борька, потом вдруг воскликнул: — О! Придумал.

Не успел я спросить, что он там придумал, как Терновский ухватил орущего Валеру и посадил рядом с окоченевшим Пивасиком.

— Пусть греет, — сказал он. — Главное, следить, чтобы кот не сожрал попугая.

— Не сожрет, — улыбнулась тетя Нина, довольная, что нашли такое хорошее, хоть и временное средство. — Он витаминизированного корма объелся, не голодный.

Валера, словно чувствуя, что от него многое зависит, терпеливо прильнул к холодному тельцу Пивасика и даже хвост на него сверху возложил, чтоб уж наверняка.

— Еще немножечко… — умоляюще сказала тетя Нина, которая нетерпеливо следила за медленно нагревающимся чайником. — Ну давай же!

Наконец, она налила разбавленный кипяток в бутылку, обернула все это дело полотенцем и торопливо протянула Борьке.

— Бутылка не протекает? — с тревогой спросил я.

Борька потрогал полотенце и отрицательно покачал головой.

При первом этапе спасения замерзшей птицы главное — следить, чтобы она не перегрелась, тепло должно быть умеренным и без влаги. Если же из грелки или бутылки будет подтекать, птица начнет терять тепло, и состояние может ухудшиться. При этом, конечно, в идеале нужно бы обмотать лапы тканью, бинтом или кусочком чего-то мягенького вроде стираного ситца или детской пеленки, чтобы защитить лапы и избежать повреждений. Но так как мы перевернули Пивасика на живот и лапы у него сейчас свободно свисали, было решено этого не делать, да и кости у него такие хрупкие, что можно невзначай сломать.

Мы упорно и терпеливо продолжали процедуру согревания, и постепенно Пивасик, как говорится, восстал из мертвых и начал приходить в себя: кожа чуть порозовела, сердце ощутимо забилось, он даже пару раз судорожно вздохнул, трепыхнул крылом и изобразил какой-то не то клекот, не то укоризненный вздох.

— Божечки, кажись, оживает, — радостно прошептала тетя Нина и пододвинула с другой стороны еще одну обмотанную фартуком бутылку с теплой водой. — Может, еще сверху надо?

— Нет, нет, все нормально, — сказал я. — Хватит, а то перегреем. И мы не божечки, Нина Илларионовна, мы врачи. Но спасибо за комплимент.

Тетя Нина фыркнула, но огрызаться на мою подколку не стала.

Борька посмотрел на Пивасика, пропальпировал его, затем аккуратно сдвинул ему веко, рассмотрел глаз и вынес вердикт:

— Он уже приходит в себя. Лишь бы не перегреть, а потом можно будет попробовать покормить, если окончательно очнется.

Я покачал головой:

— Давайте сделаем немного по-другому. — Я развернулся к Марусе, которая как раз выглянула из комнаты. — Ты можешь заглянуть ко мне? Там возле кровати на полу стоит такой серый чемоданчик. Возьми, пожалуйста, две ампулы с раствором Рингера, шприц и тащи все сюда. Только побыстрее. Наш суслик воскресает прямо на глазах.

Маруся кивнула и быстренько метнулась в мою комнату, а когда вернулась с ампулами и шприцем, я аккуратно сделал подкожную инъекцию в складку между лапкой и телом птицы. Пивасик дернулся, но мужественно вытерпел.

— Все, все, миленький, — зашелестела тетя Нина. — Уже закончилось.

— Не все, — ворчливо сказал я и сделал еще одну инъекцию с другой стороны. — А вот теперь уже все.

Небольшие подкожные вливания помогают восполнить жидкость и поддержать организм после переохлаждения. Главное, не переборщить с объемом, чтобы не перегрузить его.

Маруся забрала у меня пустой шприц и с жалостью проговорила:

— Бедненький…

— Тетя Нина, Пивасика мы отогрели, — сказал я. — Он сейчас поспит, а когда окончательно придет в себя, где-то через час или позже, его можно будет покормить.

— А это я мигом, мигом. Я вот гороховое пюре сделала со шкварками, — радостно захлопотала тетя Нина.

— Нет, нет, — категорически сказал я. — Никаких шкварок. Возьмите тот корм Валеры, что я привозил из Москвы. Когда Пивасик придет в себя, отсыпьте немного, слегка размочите в теплой воде и дайте. Пусть ест понемногу. Ему сейчас нужна белковая пища с витаминами, желательно животного происхождения.

При звуке своего имени Валера насторожил уши и принялся крутиться вокруг табуретки. Он чувствовал, что что-то здесь не так, но понять пока не мог.

— Но он же не любит все это, — попыталась возразить тетя Нина.

— Сейчас надо именно такую еду. Значит, нужно как-то заставить.

— Это я могу, — усмехнулась тетя Нина. — Я вон даже Чепайкина заставила… — Она осеклась, поняв, что сболтнула лишнего, и смутилась.

Я по-джентльменски сделал вид, что поглощен состоянием пернатого суслика и не обратил внимания. А Борька и так был на своей волне и не врубился.

Поручив тете Нине хлопотать над Пивасиком, я выдохнул, тщательно вымыл руки, и мы втроем с Борькой и Марусей вышли из кухни.

— Уф, — сказал я, — сколько мороки с этим зоопарком. Капец прямо.

— А кто тебя заставляет заниматься всем этим зоопарком и санаторием? — раздраженно проворчал Борис, когда мы втроем вошли обратно в комнату и расселись на стульях. — Я еще раз подчеркиваю: ты должен вот эту всю ерунду бросить и сосредоточиться исключительно на научных исследованиях.

— Так я и сосредоточен на научных исследованиях… — сказал я.

— Да ты что! И где?! — Борька от раздражения аж затопал ногами. — У тебя, кроме вот этой пациентки, которой внезапно поплохело, и, соответственно, она уже не является репрезентативной, больше ни одного человека нет. А я же тебе говорил о больших фокус-группах, с которыми надо работать. Ты уже несколько дней как вернулся из Москвы. А здесь, на месте, фокус-группу не собрал. Даже десяти человек нет. И что ты дальше намерен делать? Нет, только не надо мне сейчас рассказывать, что трубы надо протягивать и ванны менять. Это меня совершенно не интересует. Это для отечественной науки полная ерунда. Ты просто хочешь быстрого обогащения.

— Стоп, стоп, стоп. — Теперь уже я прервал Борьку. — Для того чтобы собрать фокус-группы, прежде всего нужна ресурсная база. И вот этот санаторий и есть то место, где я соберу моркинскую фокус-группу. Потому что у людей, которые живут дома, постоянно есть какие-то отвлекающие факторы, которые будут менять все результаты: то свадьба у свояка, то крестины у кума, то еще что-то. Там выпил, тут простудился, на какую-то рыбалку пошел, перетрудился — и все, вот уже идут непоказательные результаты. Мне же надо, чтобы для репрезентативности все были в одинаковых условиях, согласно методике, правильно?

Борька нехотя кивнул.

— И, во-вторых, все должны быть под моим круглосуточным пристальным надзором. Хотя бы пока я не обкатаю пилотный вариант методики. И вот когда все будут помещены в санаторий, я смогу смотреть, что и как. Тогда уже можно будет вести речь о фокус-группе. Кроме этого санатория я вариантов не вижу. И теперь скажите, что я неправ.

Борька промолчал. Сказать, что я неправ, он не мог — гордость не позволяла, а согласиться тем более. Поэтому он быстро переключил разговор на другую тему:

— Значит, так, Епиходов, — сказал он, — в январе готовься, поедешь, я тебе уже говорил, в другую область и там будешь прорабатывать методику уже на других фокус-группах. По моим прикидкам, у тебя каждый месяц будет новая территория, где ты станешь работать с другими людьми. До этого времени ты должен запустить исследование здесь. Ты меня хорошо понял?

Я кивнул: мол, да, понял.

— Так, подожди. — Борька не собирался сдаваться. — То, что ты мне покивал сейчас с умным видом, как и в прошлый раз в Москве, — это все ерунда. Мы сейчас с Марусей уедем, а ты опять начнешь забор менять или обои клеить.

— Забор делает Элен, — машинально поправил Борьку я.

Маруся вскинула на меня удивленный взгляд. Но Борька не обратил на такую малосущественную мелочь внимания, подумаешь, пенсионерка из города, весом меньше чем мешок картошки, делает забор. Его голова сейчас была забита другим.

— Это неважно, — ворчливо сказал он. — Ты мне скажи, Епиходов, какой выход из этой ситуации? Как ты это видишь? Как собираешься создавать фокус-группу?

Я крепко задумался. Как ни крути, а Борька здесь абсолютно прав. Санаторий начнет функционировать — нормально функционировать, я имею в виду, — не раньше февраля, да и то по самым оптимистичным прогнозам. То, что Элен на свой страх и риск приехала сюда, не то: в таких условиях пациенты жить не должны. Поэтому мне им предложить сейчас нечего. А если сжать сроки до января — думаю, что это будет где-то середина месяца, когда пройдут рождественские праздники. И раз мне придется уехать в другое место, до этого времени действительно следует создать здесь группу, на которой я уже начну проводить исследования. И оставить с ними какую-нибудь Венеру или ту же Диану, если она действительно сюда приедет, чтобы продолжали фиксировать наблюдения, пока я буду мотаться по другим регионам. Вот и получается, что ответить нормально Борьке сейчас я не могу.

По всем моим самым приблизительным прикидкам, в ближайшее время создать фокус-группу в Морках, увы, не получится. Но сказать Борьке это в лицо я категорически не могу, потому что как научному руководителю заявить, что ты не справишься с работой? Так что я принялся судорожно перебирать варианты. Думал, размышлял, выкручивал и так, и эдак. И тут вдруг меня осенило.

Я повернул голову к Борьке, который с отрешенным видом, сердитый и надутый, смотрел в окно на начинающуюся вьюгу, и сказал:

— Борис Альбертович. Отвечу на ваш вопрос таким образом. Пока в санатории не будет налажено все как положено, фокус-группу я планирую начать формировать в ближайшие дни на базе другого места.

— Какого? — подозрительно спросил он.

— В Морках есть дом престарелых. Там находятся старики, которые оказались в сложной жизненной ситуации, одинокие, которые не могут за собой ухаживать, и так далее. И вот я думаю, что нужно будет туда приехать и выбрать из этих людей тех, которые подходят по основным показателям.

Борька заинтересованно хмыкнул.

— Поэтому фокус-группа будет первое время на базе дома престарелых, — продолжил развивать мысль я, — затем можно будет их переводить в санаторий на какое-то время и дополнительно понаблюдать за их состоянием. Вот и все.

Маруся просияла и чуть не захлопала в ладоши. Это был очень хороший и оригинальный выход. Она мне подмигнула, причем постаралась, чтобы Борька этого не заметил.

— Ну, в принципе, да, — сосредоточенно покивал Борька и почесал затылок.

Он надолго задумался. Я молчал, стараясь не перебивать, знал, что Борька может легко потерять мысль.

— Только не послезавтра, — рыкнул Борька и веско добавил: — Сегодня поедем.

— Сейчас? Нет, нет, нет, — замахал руками я. — Ну как вы это представляете? Старики там живут, у них какой-то свой распорядок, своя программа, и тут мы как снег на голову сваливаемся и начинаем исследовать их. Нет, сначала нужно взять разрешение. Вы же сами знаете, Борис Альбертович. Я скоро буду в администрации и заодно спрошу. Для этого мы составим официальное письмо, и только потом, когда нам разрешат сверху, посетим дом престарелых. Я даже знаю, кто поможет мне это письмо сделать.

Я вспомнил про Сашулю и порадовался, что она у меня теперь работает. Нужно будет ее все-таки ставить заместителем, а не заведующей физиоотделением.

Борька нехотя кивнул, затем пристально посмотрел на меня и сказал:

— Ну хорошо. Завтра так завтра. Но вот сейчас еще полдня есть. И чем мы, по-твоему, должны здесь заниматься? Послезавтра мы с Марусей уезжаем. А сейчас мне что делать? Ходить вокруг твоего санатория и смотреть на трубы или что?

Я сдержал рвущиеся наружу слова о том, что он вообще-то обещал приехать аж через два дня, к тому времени у меня программа развлечений была бы готова. А теперь что делать? Однако вслух я сказал совсем другое:

— Легко отвечу на ваш вопрос, Борис Альбертович. Сейчас я на десять минут отлучусь и потом сообщу вам программу.

Борька посмотрел на меня с подозрением.

— А вы пока попейте чай. Тетя Нина там булочек, кажется, испекла, как раз нормально будет.

Пока мои гости ходили пить чай, я призадумался. Комнаты для Борьки и Маруси тетя Нина уже готовила — две свободные во флигеле (Сашуля заняла только одну, еще две оставались под подселение). Значит, ночевать им у нас есть где, а раз есть ночевка, то и план на вечер нужно сочинить такой, чтобы гости запомнили.

Ну а что может быть лучше выезда на природу? Особенно в декабре? Злорадно хмыкнув, я быстренько набрал Геннадия, бывшего зятя Тайры Терентьевны, водителя молоковоза.

— Здравствуйте, Геннадий, — сказал я.

— А, здорово, Сергей Николаевич, — улыбнулся он, судя по довольному тону. — Какими судьбами? Что-то случилось или как? Как там тетя Нина?

— Все хорошо, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Маленький такой вопросик, Гена. Ты помнишь, говорил, что на рыбалку собираешься, да все что-то мешает?

— О да, помню. Капец как хочу. Да все никак собраться не получается. То денег нет, то Клавдия не пускает. — Я вспомнил, что это его третья жена, а Геннадий добавил: — Ну и лед же еще ждали.

— Слушай, Геннадий, очень надо, — сказал я. — Представляешь, ко мне приехал научный руководитель, и тут такое творит. У меня уже нервов не хватает. Надо его хотя бы на вечерок на природу вывезти, чтобы он эту рыбалку хорошо запомнил. А лучше с ночевкой! Иначе он меня сожрет.

— Сделаем! — радостно сказал Генка. — И Клавдия отпустит, раз доктор Епиходов с научным руководителем тоже едут. Куда она теперь денется! Единственное что сейчас с деньгами чуток туговато.

— За это не беспокойся, все спонсирую, — сказал я. — Ты главное организуй. Возьми пару мужиков таких, чтобы с профессором могли на нормальном уровне поговорить. И что там еще надо для рыбалки — палатки, удочки?

— Все сделаем. И котелок у меня есть, и шашлыки будем жарить. Все, все, все сделаем! А как с деньгами: вы сейчас даете или потом вам счет дать? Так-то у меня вообще ни копейки, но я могу в долг взять.

— Давай поступим так: я сегодня в администрацию приеду, и мы с тобой где-нибудь пересечемся. Я дам денег, сколько надо. Ты только прикинь сколько. Договорились?

— Хорошо, — обрадованно сказал Генка и припечатал: — И Игорька с собой возьмем, он как раз интеллигентный, и Гришку…

— Какого Гришку? — спросил я.

— Ну, Гришку Рыжего, который рыбу коптит. Как раз он на месте хорошо пригодится.

Мы с Генкой обсудили еще кое-какие дела, и я отключился. Довольная улыбка озарила мое лицо: ну, гадский Борька, теперь держись, раз напросился — сейчас ты все моркинское гостеприимство прочувствуешь на себе!

Улыбка еще не сошла с моего лица, как вернулся свирепый повелитель научной нейрохирургии по имени Борька со сдобной булочкой в руке и прямо с порога заявил:

— У меня важное сообщение! Мы прямо сейчас едем в дом престарелых выбирать фокус-группу! — С этими словами он с аппетитом откусил от вышеупомянутой булочки, и по его наглой морде расплылась улыбка.

А моя, соответственно, сошла на нет.

— Борис Альбертович, — нахмурился я и принялся повторять в очередной раз дубоголовому шефу: — Мы же с вами уже обсуждали, что нужно взять официальное разрешение…

— А оно уже есть! — Лицо Борьки засияло аки ясно солнышко. Он даже жевать перестал и приосанился.

— Да ладно! — не поверил я.

— Нехорошо не доверять своему наставнику, Епиходов, — нравоучительно покачал головой шеф и с деланой печалью посмотрел на нерадивого меня.

— Но как…

— Легко отвечу на твой вопрос, Епиходов, — ухмыльнулся Борька, чуточку рисуясь. — Я позвонил замдиректора нашего института. Поверь, он толковый мужик… в организационных вопросах. В науке так себе, но я его периодически включаю в соавторы… — Борька понял, что сболтнул лишнего и осекся. Затем метнул внимательный взгляд на меня.

Я сделал вид, что не врубился. Да, вот такой я наивный вьюнош со взором горящим.

Борька облегченно вздохнул и продолжил:

— Так вот, значит, звякнул я ему и в двух словах обрисовал ситуацию. Ну и он же мне не откажет. Вот и прислал скан письма со всеми печатями и подписями.

— Ладно. — Я не стал углубляться в нюансы электронного документооборота. Мне это было совершенно до лампочки. — А где это письмо?

— Так он сразу в дом престарелых и отправил. И мне копию тоже скинул. Но я сейчас не буду в электронке рыться и искать, — фыркнул Борька, — так что пять минут на сборы и по коням!

Я невольно восхитился наивным оптимизмом моего шефа: «пять минут на сборы». Особенно с Марусей, ага! В общем, как я и ванговал, эти пять минут превратились почти в час, потому что сначала все допивали чай с булочками, потом ждали, пока тетя Нина подоит козу и проконтролирует, чтобы все обязательно попили парного молока «на дорожку», потом Маруся долго искала лыжный костюм, чтобы одеться тепло, потом еще что-то, тоже совершенно срочное и необходимое. И в результате, когда мы выдвинулись на место, дело близилось к вечеру.

В Морках я пересекся с Геннадием и быстро передал ему деньги на организацию рыбалки, после чего мы договорились держать связь, так как когда именно мы с Борькой освободимся, было пока непонятно.

Ну а потом мы с Терновским отправились в дом престарелых. Вернее, он здесь носил гордое название «пансионат для пожилых людей» и представлял собой типовое казенное здание.

Мы вошли внутрь, хмурый охранник кивнул нам — он уже был предупрежден о том, что мы приедем. Навстречу моментально заспешил невысокий толстячок в белом халате и с приклеенной радушной улыбкой, но в глазах его мелькала безнадега и желание, чтобы это все поскорее закончилось.

— Здравствуйте, здравствуйте, гости дорогие! — приветливо прижимая руки к груди, заворковал он. — Нас предупредили, что аж из Москвы известный профессор медицины приедет со своим аспирантом… ой, аспиранткой. — И тут его взгляд переместился с Маруси на меня, и маленькие глазки полезли на лоб.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я.

Толстячок сглотнул ком в горле и натянуто улыбнулся. Он меня явно знал.

— Аспирант профессора Терновского — это я, — пояснил я, а Борька согласно кивнул, с важным «профессорским» видом.

Маруся улыбнулась.

Толстячок побагровел и с усилием продолжил:

— Конечно же, мы с радостью готовы вас принять и поделиться своим опытом работы. Пожалуйста, пожалуйста, проходите сюда. Очень прошу…

Бросая на меня настороженные взгляды, он потянул нас к себе в кабинет, тараторя с такой скоростью, что аж голова закружилась:

— В нашем пансионате отличные условия для проживания морковчан пенсионного возраста. Вся инфраструктура здания подчинена одной цели — созданию комфорта и безопасности для наших старичков и старушек…

— Подождите, — сказал Борька, пытаясь затормозить это концентрированное радушие. — Нам сперва нужно посмотреть на ваших старичков и старушек. У них же сейчас по графику что должно быть?

— Согласно утвержденному Минздравом графику, сейчас у них свободное личное время: тихие игры, просмотр фильма в специально оборудованном месте для отдыха, а также проведение иных культурных мероприятий, — зачастил заведующий. — Так что все хорошо. Они могут быть в любой момент представлены вам. Но давайте пройдем ко мне в кабинет. Я немножко расскажу вам об истории создания нашего дома для престарелых, покажу, какие у нас есть грамоты и благодарности от вышестоящего руководства…

— Но нам не нужны грамоты, — дипломатично сказала умничка Маруся. — Нам нужно посмотреть на пациентов. Ради этого мы и приехали к вам аж из Москвы.

— Ой, ну что вы, что вы! Это не займет много времени! — Толстяк нас так тянул в кабинет, что сразу стало понятно: там накрыт стол, и он надеется напоить, накормить нас и отправить восвояси. Чем-то это все напоминало, как Остап Бендер посещал подобную богадельню под управлением «голубого воришки» и его ненасытной семьи.

После недолгих, но яростных препирательств мы втроем все-таки победили расстроенного руководителя и настояли на том, что сейчас должны пойти посмотреть на стариков и выбрать тех, кто нам подходит.

— А что вы будете с ними делать? — залебезил толстячок, покосившись на меня.

— Мы просто отберем несколько человек по определенным параметрам, составим фокус-группу, — пояснил я. — Затем будем изучать их жизненные показатели и смотреть, как у них проходит борьба со старением. Кроме того, будем давать рекомендации и наблюдать за тем, как у них изменяется жизнь.

— У нас для наших старичков создана очень хорошая жизнь, — сразу же зачастил толстяк. — Поэтому вы даже не думайте. Они на полном довольствии государства, а еще наша администрация выделяет дополнительные субсидии. Мы для них закупаем самые лучшие продукты у отечественных производителей, и одежду мы закупаем хорошую, она вся натуральная. Наши старички могут выбрать условия проживания с разным уровнем комфортности. Номера рассчитаны на размещение четырех, трех и двух жильцов. Особой нашей гордостью является то, что есть и индивидуальные апартаменты, в том числе повышенного уровня комфорта с гостевой комнатой. В шаговой доступности находится санузел и душевая. Для приема пищи предусмотрена столовая…

Монотонным голосом он принялся нам объяснять такие подробности, что даже Маруся закатила глаза и терпеливо ждала, пока это все закончится. Наконец Терновский не выдержал и сердито топнул ногой.

— Идемте! — велел он непререкаемым тоном.

Толстяк был оборван на полуслове. Мы поднялись на второй этаж и вошли в просторный холл. Как ни старалось руководство, поддерживая отечественного производителя и пытаясь обеспечить старикам все необходимое, обстановка была все-таки казенная. Не было вот того домашнего тепла и уюта, которые хотелось бы иметь людям в конце жизни. Но, справедливости ради, стоит отметить, что было чистенько, аккуратненько, везде следы недавнего ремонта: новые окна, на полу линолеум. Все как бы прилично, но все равно казенно.

При этом толстячок, снова покосившись на меня, чуть отстал и потянул за рукав Терновского.

Тот тоже задержался. Мне стало любопытно, и я замедлил шаг. Чувствуя спиной буравящий взгляд толстячка, тем не менее услышал, как он свистящим шепотом зачастил:

— Борис Альбертович! Этот ваш аспирант, Епиходов. Вы хоть знаете, какая у него здесь репутация?

Что ответил Борька, я не расслышал, надеюсь, не ругался, но толстячек был настойчив:

— Да я вам говорю! И из больницы его уже давно выгнали! Так что подумайте, нужно ли вам во все это влезать…

Опять послышался невнятный бубнеж Борьки.

Я аж раздражаться начал, сколько мне пришлось повозиться в свое время, ставя ему голос! Ну неужели нельзя говорить поразборчивее?

— А с санаторием у него все равно ничего не получится… — Дальше, как я ни прислушивался, доносилось лишь невнятное бормотание.

Я не выдержал и развернулся. И без обиняков спросил, глядя прямо на толстяка:

— Не совсем понял вас. Что не так? Что у вас ко мне за претензии?

Тот побагровел и смутился:

— Ничего, ничего. Вам послышалось.

Толстяк явно побоялся пойти на открытый конфликт, а Борька лишь хмыкнул и ничего не сказал. Ну ладно, основное я уже понял: этот толстячок явно меня недолюбливает. Причем настолько, что решил моему научному руководителю наябедничать.

Тем временем Борька и заведующий тоже вошли в холл, и разговоры тет-а-тет им пришлось прекратить.

Старики и старушки — примерно человек десять — сидели в этом большом холле. Две бабушки вязали на спицах и о чем-то тихо между собой переговаривались. Еще одна сидела в теплом платке и отчужденно смотрела в окно. Два дедка играли в домино, азартно переругиваясь между собой. Еще несколько читали газеты, и один писал что-то, видимо, письмо.

Мы вошли в холл, и заведующий громко хлопнул в ладоши несколько раз. От резкого звука старички вздрогнули и прекратили заниматься своими делами.

— Внимание! — воскликнул он. — Прошу всех приготовиться, сейчас у нас будет проверка. Из Москвы приехал профессор со своим учеником, который отберет из вас несколько человек для того, чтобы заниматься над вами опытами…

— Позвольте, я сам, — раздраженно перебил его Терновский.

Все старички растерянно сгрудились поближе к нам, и некоторые выглянули из своих комнат. Терновский сказал:

— Уважаемые товарищи! Мы с моим учеником Сергеем Епиходовым планируем изобрести рецепт, как остановить старость, как сделать так, чтобы человек, который сейчас уже в возрасте, мог все оставшиеся годы доживать в активном состоянии, не угасая и не ощущая физической беспомощности. А для этого нам очень нужна ваша помощь. Нам требуется внимательно изучить ваши показатели здоровья. И поэтому мы хотим с каждым из вас немножко побеседовать. Просто побеседовать и все.

— И все? — с подозрением спросил какой-то дед, прищурив глаза.

— И все, — кивнул Терновский. — Обещаю, это не больно. Вы только ответите на пару вопросов. Из тех, кто нам подойдут, мы составим группу в пятнадцать человек и будем за вами периодически наблюдать: какое у вас давление, какой сахар, сердечные ритмы и другие показатели. То есть здесь нет ничего страшного: вас не будут ничем колоть, никаких манипуляций проводить, исключительно наблюдать за вашим здоровьем. Это добровольно, конечно же. Зато потом, через некоторое время вам будут даны рекомендации: как правильно заниматься спортом, какую деятельность вести и так далее. То есть с вашей помощью мы хотим найти рецепт здорового долголетия. Вы согласны нам помочь?

При этом он лихо командовал, не давая мне сказать даже слова, явно наслаждаясь ситуацией и всеобщим вниманием. Я всегда знал, что Борька-шалопай очень любит выступать и народное обожание.

Старички робко закивали. Одна старушка даже улыбнулась и несмело захлопала в ладоши. Видимо, развлечений у них было мало, а тут такая прям сенсация.

— Вот и отлично, — сказал довольный Терновский и повернулся к нам с Марусей. — Давайте первых троих отберем все вместе. Я начну, а вы наблюдайте и запоминайте мои действия. Затем мы разделимся, и каждый отберет по четыре человека. Так будет быстрее.

Борька орлиным взором окинул разношерстную массу пожилых людей и, прищурившись, кивнул на одинокого мужчину примерно лет за семьдесят, который задумчиво смотрел в окно, прислонившись к подоконнику.

— Вот давайте с него и начнем, — сказал Терновский.

Мы с Марусей и Борькой подошли к старичку, и Борька хорошо поставленным голосом явно с излишним оптимизмом сказал:

— Добрый день. Мы решили побеседовать сначала с вами. Вы же не будете возражать?

Старичок посмотрел на нас серовато-белесыми глазами и демонстративно промолчал. Над ним высветилась табличка:

Аристарх Петрович Игнатов, 85 лет

Прозвище: Трутень.

Интересно. А ведь такие клички в деревне просто так не дают. Если он не сиделец, то люди обычно такие прозвища дают по основным качествам или поведению, значит, он действительно трутень. То есть прожил всю жизнь, не работая, занимаясь тунеядством, и в результате, видимо, попал в дом престарелых, потому что за жизнь не накопил ничего. Как стрекоза из небезызвестной басни Крылова. Ну что ж, интересно будет его послушать.

Я взглянул на Борьку. Тот кивнул старичку и предложил присесть за столик. По периметру помещения холла было несколько журнальных столиков, вокруг которых стояли диванчики и кресла. Мы все чинно расселись за столиком, остальные же старички крутились поодаль, пытаясь прислушаться к нашему разговору, и шум, который до этого стоял в помещении, стих. Все молчали, никто не смеялся, не играл в шахматы и домино — переживали и ждали, чем все закончится, особенно потому что Аристарх Петрович был первым.

Тут же подскочил толстый руководитель этой богадельни, и, заламывая руки, взволнованно затараторил:

— Уважаемый профессор Терновский, а давайте вы лучше пообщаетесь вон, например, с Аделаидой Петровной, она у нас была ударницей социалистического труда. Или же есть у нас Михаил Потапович, он очень хороший плотник, золотые руки, всегда был на доске почета. Вот давайте лучше я вас с ними познакомлю.

Он попытался нас аккуратно оттеснить от старичка, но Борька уперся рогом и все-таки захотел поговорить именно с Игнатовым.

— Сколько вам лет? — задал он первый вопрос.

Старик отвернулся и не ответил, лишь что-то прошамкал неразборчиво.

— Вот, — любезно подсунул Борьке какую-то бумажку заведующий, — здесь основная информация обо всех наших пациентах. Аристарх Петрович — вот он, под номером восемнадцать.

— Восемьдесят пять лет, — уважительно покивал Борька и окинул взглядом старика. — А по внешнему виду и не скажешь. Я бы дал семьдесят.

— А я бы даже все шестьдесят пять, — поддакнула Маруся.

Но на старичка эти реверансы никакого впечатления не произвели. Он продолжал нас игнорировать.

— Аристарх Петрович, — не сдавался Борька. — Как вы оцениваете уровень своего питания? Я имею в виду аппетит, разнообразие пищи?

Старик продолжал молчать. Толстый директор все ерзал и бледнел.

— Можете ли вы самостоятельно одеться, раздеться, помыться? Как бы вы оценили свое зрение? Достаточно ли оно хорошее, чтобы читать газеты и смотреть телевизор? — уже не надеясь на ответ, спросил Борька.

Обстановка накалялась.

Наконец я не выдержал и решил тоже задать вопрос:

— Аристарх Петрович, — спросил я как бы между прочим. — А почему вас называют Трутнем?

Игнатов отчетливо вздрогнул и изволил обратить на меня внимание. Но ответить не успел — у меня зазвонил телефон. Я мельком взглянул на экран — тетя Нина. А уж она просто так тревожить не будет. Поэтому я, извинившись взглядом, ответил:

— Слушаю. Что случилось?

— Сережа! — Голос тети Нины звучал взволнованно. — У нас воды нет!

— И что? Отправьте Сармана или еще кого-то из япаровских ребят. Пусть починят. Ну, или аварийную службу вызывайте.

— Так они смотрели! — воскликнула тетя Нина. — И в диспетчерскую Тайра Терентьевна звонила. Это не поломка. Нам перекрыли воду!

— Как перекрыли? Кто?

— Не знаю. Наиль поехал разбираться. Но я сомневаюсь, что он хоть что-то выяснит в такое время.

— Ладно, — озадаченно пробормотал я, — воды нет, но вы держитесь. Мы скоро вернемся. Если что, отправьте пару мужиков, пусть они бочку привезут. А то мало ли что и на сколько это затянется.

Тетя Нина клятвенно пообещала все организовать и отключилась.

А я задумался — кто бы это мог быть и зачем?

Я отложил телефон и задумчиво уставился в окно, как несколько минут до этого Аристарх Петрович Игнатов, он же Трутень. На мгновение я ему даже позавидовал, вот бы и мне денечек хотя бы побыть трутнем…

— Что случилось? — Маруся тихонько тронула меня за плечо, в ее глазах плескалась нешуточная тревога.

— Потом скажу, — шепнул я и, извинившись, набрал Наиля.

Нужно было разобраться, что происходит, и от юриста я ждал больше конкретики, чем от тети Нины.

— Разбираемся, что там с водой, Сергей Николаевич, — сразу ответил он. — Тут, кстати, опять какие-то мутки с районной администрацией. Снова перенесли нашу с ними встречу на завтра. Мне кажется, это звенья одной цепи.

— Думаешь?

— Ну согласитесь, подозрительно все это. Ладно, я все постараюсь выяснить.

Мы попрощались, а я вернулся к анкетированию, которое проводил Борька. А уж тот изгалялся и все выспрашивал старика. На все вопросы Аристарх Петрович отвечал нехотя, но после того, как я озвучил его прозвище, общение немного заладилось, и он хотя бы на часть вопросов начал-таки отвечать.

— Что скажешь? — спросил, посмотрев на меня, Борька, после того как из старика вытянули клещами все необходимые ответы.

— Скажу так: у этого человека уникальная теломераза, — задумчиво сказал я. — Если он выглядит почти на двадцать лет моложе, то, конечно, для исследования это было бы крайне интересно. И в связи с этим я снова думаю, что нам нужно брать не одну, а две группы. И увеличить выборку: не по десять, а по пятнадцать человек. А лучше вообще по двадцать.

— Как по двадцать? — нахмурился Борька. — Да ты в своем уме?! Что за гигантомания!

— Борис Альбертович, нужна контрольная группа и группа вот таких людей с уникальными способностями, для того чтобы сравнивать. И так, наверное, придется делать по каждому фокус-контролю.

Борька задумчиво почесал затылок, а затем нехотя кивнул.

— Мы с вами свяжемся, — сообщил он старичку, который облегченно выдохнул и поспешил ретироваться. — Давайте следующую кандидатуру. Что-то мы долго возимся.

— Я бы предложила вон ту женщину. — Маруся кивнула на даму (иначе назвать ее было нельзя), которая с величественным видом сидела немного поодаль от всего коллектива и рассматривала какой-то журнал.

Мы подошли поближе. Я мельком взглянул на журнал: это был альманах, и читала она биографию Шаляпина.

О как! Явно женщина в свое время отнюдь не в колхозе работала.

Система тут же высветила ее имя:

Зинаида Германовна Мейр-Сафонова, 73 года

Прозвище: Душечка.

Ого! Да здесь, оказывается, и такие замечательные экземпляры водятся! И возраст у нее был хороший — по идее, еще не очень старая бабушка.

— Добрый день, — представился Борька. — Я профессор Борис Альбертович Терновский со своими учениками. Вы не против принять участие в нашем исследовании?

— Слушаю вас, — церемонно кивнула нам женщина и царственным взмахом руки предложила присесть напротив.

Мы все, словно цыплятки, уселись напротив нее. Она вновь озарила нас взглядом и заметила:

— Только не на все вопросы я буду отвечать, дорогие мои, предупреждаю сразу. Если какой-то вопрос покажется мне неуместным или абсурдным — уж вы не обессудьте, я на него отвечать не буду.

Сказано это все было таким торжественным тоном, что даже у Борьки не возникло никакого желания спорить или что-то доказывать. Он лишь мельком кивнул и начал задавать те же вопросы, что перед этим Игнатову.

— Скажите, вот вам семьдесят три года, — заговорил Борька, заглянув в бумажку и кивнув Зинаиде Германовне. — Какое у вас питание? Есть ли аппетит?

— Аппетит у меня, молодой человек, неприличный. — Зинаида Германовна усмехнулась. — Кусочек торта могу себе позволить с удовольствием, даже два. Иногда и три, чего там скрывать. Талию давно не мерила и не собираюсь.

— А скажите, можете ли вы самостоятельно одеться, раздеться, помыться? — продолжил Борька.

Зинаида Германовна посмотрела на него как на умалишенного и чопорно проговорила:

— Молодой человек, что за оскорбительные вопросы? По-вашему я что, совсем развалина?

Маруся поперхнулась, а Борька крякнул и уткнулся в анкету.

— Так, хорошо. А как у вас со зрением, со слухом? — продолжил он. — Достаточно ли остроты, чтобы читать газеты, мелкий шрифт в книгах?

— Читаю без очков после операции на катаракту. — Зинаида Германовна кивнула на альманах. — Про Шаляпина вот читаю. Газеты не читаю, нечего там читать. Слух тоже в порядке, раз уж я вас не переспрашиваю, могли бы и сами понять.

— А не беспокоят ли вас головокружения, шум в ушах? — невозмутимо продолжил Борька.

— А это, дорогие мои, я уже предупредила, попадает под мою сегодняшнюю оговорку. Что у меня шумит и где кружится не тема для беседы с тремя малознакомыми людьми. Дальше, пожалуйста.

Борька открыл было рот, но тут же его закрыл. Я про себя улыбнулся.

— Хорошо, идем дальше. А как у вас с прогулками, с физической активностью? — спросил Борька. — Гуляете ли регулярно, есть ли любимый маршрут?

— Хожу. Сколько хочется, столько и хожу.

— А сон у вас как? — продолжил он. — Достаточно ли спите, не мучает ли бессонница?

— Засыпаю мгновенно. В молодости так не получалось. А вообще, я скажу так, —произнесла Зинаида Германовна глубоким грудным голосом. — Знаете, я очень счастлива от того, что я старая.

У Маруси глаза полезли на лоб, и Зинаида Германовна, кратко усмехнувшись, пояснила:

— Понимаете, с недавних пор я вдруг поняла, что старость — это великий дар. Величайший дар. Да, да, не удивляйтесь, ребята, это действительно дар, это свобода. Ведь только сейчас я могу жить так, как хочу я. Я это заслужила.

Она вновь усмехнулась и продолжила:

— Да, когда я смотрю на себя в зеркало и вижу это морщинистое лицо, мешки под глазами, где от былой красоты ничего уже не осталось, а поверьте, я ведь блистала в столичных театрах и мне аплодировали величайшие люди нашей страны, я, конечно же, грущу и печалюсь… Но жизнь так повернулась, что нынче я живу в прекрасном уголке в Марий Эл. Здесь очень красивая природа, я думаю, вы это заметили, здесь целебный воздух. И живу так, как хочу. Я могу себе позволить съесть кусочек торта или даже два и совершенно не беспокоиться о том, что моя талия вылезет за пределы нормы. Я могу позволить себе одеваться так, как мне хочется, и делать то, что мне хочется. Вот вчера я шла по улице — да, нас иногда, можете себе представить, отпускают в магазин, — и заглянула в этот магазин и купила стеклянную лягушку. Я не знаю, зачем она мне. Ну вот захотелось, и у меня сейчас в комнате на столе стоит огромная стеклянная лягушка, эдакая уродская жаба с бородавками. Ну вот мне захотелось — и я себе ее купила. То есть я могу вообще не оглядываться ни на что и жить так, как я захочу. Считаю, что только сейчас я по-настоящему живу. А сколько людей, моих ровесников, одноклассников, людей, с которыми я работала в театральной труппе, сколько их не дожили до этого возраста, рано умерли. Сколько детей умирают в младенчестве — а вот я до сих пор живу. И живу прекрасно, хоть вижу в ваших глазах жалость от того, что я в доме престарелых. Но не надо жалеть меня, не надо, молодые люди. Я ведь специально отказалась от своей родни, чтобы не утруждать их хлопотами о себе, и поселилась здесь, в этом пансионате. Как оно ни есть, но здесь довольно-таки неплохой уход, хороший коллектив, внимательные работницы, и я вполне довольна своей жизнью. Я часто надеваю к ужину красивое платье, перчатки, делаю укладку. Иногда я посещаю выставки, которые привозят в Дом культуры, и живу так, как я хочу. И мне хорошо. А вы своими этими исследованиями хотите отобрать мою старость? Вернуть меня обратно в то время? Может быть, скажете еще вставать в семь утра, бежать на работу в офис? Нет, нет, нет, свою теперешнюю свободу я ни на что не променяю!

Маруся аж подпрыгнула от такого монолога и принялась сбивчиво объяснять, что имеется в виду не забрать обратно старость, а просто сделать ее активной и легкой, но Зинаида Германовна не стала слушать — лишь покачала головой с какой-то потаенной снисходительной печалью.

И тут со стороны коридора послышался шум.

— Что случилось? — забеспокоились люди.

— Марья Ивановна упала! — воскликнул кто-то.

Мы с Борькой и Марусей, не сговариваясь, поспешили туда.

В коридоре уже толпился народ. У дверей столовой, на боку, лежала сухонькая бабушка в синем халате. Левая рука ее была поджата, а правая нога выпрямлена и развернута стопой наружу.

У меня внутри все подобралось и сердце екнуло, потому что это была классическая поза при переломе шейки бедра.

Опустившись на колени, я аккуратно тронул бабушку за плечо.

— Марья Ивановна, голубушка, слышите меня? Не двигайтесь.

— Слышу, сынок, слышу, — пробормотала она, морщась. — Поскользнулась я. Какой-то паразит что-то пролил или наследил мокрым, а я не углядела.

Услышанное порадовало, потому что ясное сознание и связная речь — уже плюс. Я задал еще пару вопросов: где именно болит и не ударилась ли головой. Голова не страдала, темноты в глазах перед падением тоже не было. Болело у бабушки — она показала рукой — справа в боку и в области бедра.

И только тогда я активировал Систему.

Диагностика завершена.

Объект: Марья Ивановна, 81 год.

Основные показатели: температура 36,7 °C, ЧСС 96, АД 150/85, ЧДД 18.

Обнаружены аномалии:

— ушиб мягких тканей правого бока.

— ушиб правой ягодичной области.

— системный остеопороз, Т-критерий −3,2 SD, высокий риск низкоэнергетических переломов.

— возрастная саркопения, выраженная.

— гипертоническая болезнь II стадии, гипертрофия левого желудочка.

— атеросклероз брахиоцефальных артерий, стенозы 30—40%, гемодинамически незначимые.

— коксартроз II стадии справа.

— дисциркуляторная энцефалопатия II стадии.

— хроническая болезнь почек IIIa стадии (СКФ 52 мл/мин) на фоне хронического пиелонефрита вне обострения.

— начальная катаракта обоих глаз.

У меня отлегло от сердца, но я хотел убедиться сам, что с ней все в порядке, и попросил ее аккуратно, не отрывая правую пятку от пола, потянуть носок на себя. Носок потянулся. Тогда я попросил ее приподнять пятку на сантиметр над полом — приподнялась. Вот это было решающим: при переломе шейки бедра пациент пятку оторвать не может, как ни старается. Хоть убей, а нога остается прижатой к полу.

— Перелома нет, — одобрительно сказал я и кивнул прибежавшему на шум медбрату. — Ушиб бока, ушиб ягодицы. На носилки, в палату, на спину. Холод на бок на двадцать минут, потом перерыв на час. Парацетамол, если будет жаловаться на боль.

— Сделаем, Сергей Николаевич, — кивнул медбрат, изрядно удивив тем, что знает мое имя.

Я выпрямился, отряхнул колени и оглянулся. Маруся стояла бледная, прижав ладонь ко рту. Борька жевал нижнюю губу.

Марью Ивановну аккуратно подняли и унесли, и когда мы отошли в сторонку, Борька спросил:

— А чего ты так напрягся-то? Обычный ушиб ведь.

— Я напрягся не из-за ушиба, Борис Альбертович, а потому что подумал, что у нее перелом шейки бедра.

— Ну и что? Мы что, шейку бедра не оперируем? Поставили бы штифт, через две недели подняли.

— В ее возрасте? — скептически хмыкнул я. — В ее годы после такого перелома в течение года умирает каждый второй по статистике. И не от перелома, между прочим, а от того, что лежит. От гипостатической пневмонии, что в лежачем положении приходит за пару недель. От тромбоэмболии легочной артерии. От пролежней, которые превращаются в сепсис. А чаще всего оттого, что человек ломается психологически, перестает хотеть жить и просто отказывается от еды. Прооперируешь — и она, может, встанет, если мышц хватит себя поднять. А если мышц нет — пиши пропало.

Маруся приоткрыла рот, но ничего не сказала.

— Вот вам, Борис Альбертович, и ответ на вопрос, зачем нам эта затея с фокус-группами, — добавил я. — Затем, чтобы у наших бабушек к восьмидесяти было чем оттолкнуться, когда поскользнутся. Чтобы при падении они вставали, а не оставались лежать… навсегда.

Борька задумчиво крякнул и больше ничего не сказал.

Затем мы перешли к следующему старичку и так ходили от одного до другого, пока не выбрали двадцать человек. Честно скажу, не все кандидатуры были интересны, но в принципе перебирать не приходилось. Хорошо еще, что в Морках была такая возможность, этот пансионат для пожилых как ресурсная база. А вот что будет в других регионах, я вообще не представлял.

Единственное, что меня немного напрягало, — это то, что отношение заведующего ко мне было резко негативным. Чем мог его так отвратить, я не знал, мы с ним никогда прежде не пересекались, во всяком случае, не помню такого. Но, может быть, я просто ему чем-то не понравился. Или же он ток-шоу посмотрел. Хотя подспудно у меня шевелилась какая-то мыслишка, и я понимал, что что-то здесь явно не так. Ну да ладно, со временем разберемся, лишь бы он не стал палки в колеса совать и мешать нашим исследованиям.

После того как мы отобрали фокус-группу и вышли из пансионата в сопровождении толстячка, кланявшегося чуть ли не до земли, Борька посмотрел на меня и снисходительно сказал:

— Вот видишь, ты за все это время не мог сам сформировать фокус-группу. Стоило мне приехать — и сразу все вопросы решились. Вот так надо работать, Епиходов.

Я сдержал усмешку и поблагодарил неугомонного Борьку. В принципе, да, он прав. Я бы сейчас действительно занимался всем чем угодно, лишь бы не научными исследованиями. И поэтому был ему благодарен, что он послужил эдаким катализатором, пнув меня в нужном направлении. Но больше всего я был благодарен ему за то, что он привез Марусю.

Все это время я держался от дочери на дистанции, потому что не хотел, чтобы у Борьки или у зоркоглазой тети Нины появились какие-то подозрения, что нас с Марусей связывают не просто обычные деловые отношения. По крайней мере меня с ней. Поэтому дистанцировался и держался с ней немножечко отстраненно. Но Маруся невольно тянулась ко мне — видимо, родная душа, она чувствовала, что со мной что-то не так, и постоянно поддерживала меня и прямо жаждала побольше пообщаться.

Сейчас Борька плюхнулся на заднее сиденье, Маруся села впереди, возле меня. Борька уткнулся в телефон и принялся, яростно сопя и периодически злобно пофыркивая, кому-то строчить сообщения. Мы же ехали по заснеженным вечерним Моркам и разговаривали с Марусей вполголоса.

— Сережа, нравится тебе здесь? — тихо спросила она, рассматривая поселок через окно.

— Конечно, нравится, — сказал я. — Ну вот сама посмотри, какая здесь красота. Ты же видишь! Мало какие уголки страны имеют такую прекрасную природу.

— Да ты загнул, — засмеялась Маруся. — Поезжай в тот же Адлер, в Сочи или же на Дальний Восток. Да хоть и Подмосковье то же возьми. Везде природа своя, другая. Поэтому говорить вот так…

— Все равно мне здесь очень нравится, — сказал я. — Но главное, мне здесь нравится, что я имею свободу, как говорила Зинаида Германовна. У нее свобода, но она считает, что это из-за старости. У меня же свобода из-за того, что здесь глубинка. Я тут могу делать то, что мне хочется, внедрять какие-то свои проекты.

— Да, ты умеешь привлекать людей, — тихо рассмеялась Маруся.

Я не стал комментировать. Подумал, знала бы ты, каких людей я уже привлек…

И тут нашу беседу перебил телефонный звонок. Звонил Генка.

— Ну что, — бодрым голосом закричал он в трубку, энтузиазма у него было хоть отбавляй. — Сергей Николаевич, все на мази! Вы готовы? А то выезжать пора на рыбалку! Я уже все подготовил, шашлыки вон замочил. Палатки собрал, котелок взял. Короче, все будет. Даже из дома сделаю, точнее, заставлю Клавку сделать плов, а там мы только на костре подогреем, чтобы время не терять. Отдыхать же едем. Не знаю, что ваш профессор пить любит, поэтому взял и водки, и коньяк, и вискарь… Так что ждем только отмашку.

— Отлично, — обрадовался я.

— Так вы готовы уже ехать? — переспросил Генка. — На машине Анатолия поедем, влезем как-нибудь…

— Зачем тесниться? — ужаснулся я перспективе ехать как сельди в бочке в старом «жигуленке» Анатолия. — Я же тоже на машине, поедем на двух.

— Ну или так. Через час тогда будете готовы? А то раньше Григорий не может, у него же магазин.

— Сейчас я спрошу у Бориса Альбертовича.

Я притормозил, развернулся и спросил:

— Борис Альбертович, нас приглашают на подледную рыбалку с ночевкой на Глухом озере. Как вы? Это прекрасная возможность, осмотрите местную флору и фауну, так сказать, в первозданно-целинном виде…

— Да ты что, какая еще ночная рыбалка! — возмутился Борька. — Я всю ночь рулил, и сейчас у меня единственная мечта — доползти до кровати и отрубиться. Нет, нет, нет.

Блин, черт, я даже не подумал об этом. Так хотелось приструнить шалопая Борьку.

— Хорошо, — кивнул я, — тогда завтра с утра?

Борька кивнул и опять уткнулся в телефон.

— Алло, Геннадий, — сказал я, — мои гости хотят отдохнуть, потому что всю ночь ехали, так что давай перенесем на утро?

— Ох, елы-палы! — расстроился Генка. — Ну это мне на работе отпрашиваться надо. Но ничего, я все организую, вы не переживайте, Сергей Николаевич, все будет на высшем уровне. Тогда ориентируемся часов на одиннадцать, чтобы всем собраться и выспаться. А я успею на работу сгонять и отпроситься. Хорошо?

— Хорошо, — согласился я и, улыбнувшись, отключил телефон.

— А я на рыбалку не хочу, — чуть надувшись, сказала Маруся. — Там холодно и мокро.

— У нас чисто мужской коллектив, — сказал я. — Но я думаю, что тебе с тетей Ниной, Евой и Элен будет нормально. Погуляешь по санаторию, попьешь минеральной водички, просто отдохнешь, выспишься, в конце концов. А мы будем сидеть там, на льду и ловить рыбу.

— И зачем вам там, прости господи, попы морозить? — не поняла Маруся. — Рыбу можно в магазине купить.

— Так тут ведь не ради рыбы, — хмыкнул я. — Главное, что мы пообщаемся в чисто мужском коллективе, побудем на природе.

— Да, иногда и такое надо, — согласно кивнула Маруся с явным облегчением, что ей тащиться туда не надо.

На том и порешили, после чего отправились наконец назад в санаторий.

Стоило нам вернуться обратно в санаторий, и Борька, кряхтя, словно древний старик, поплелся к себе в комнату.

— Только смотри не усни, — крикнула вдогонку ему Маруся, — а то тетя Нина сказала, что через полчаса ужин.

Тетя Нина как раз хлопотала на кухне.

— Ну, как там Пивасик? — заглянул на кухню я.

— Да что с ним сделается, — хмыкнула она и кивнула на Пивасика.

Суслик, нахохлившись, сидел поближе к батарее отопления. Он явно пришел в себя, но еще был слаб. Поэтому грелся, прислонившись практически к самой батарее.

— Не получит ожоги? — забеспокоился я.

— Да не, — махнула рукой тетя Нина. — Сожрал аж целую миску корма, пытался улететь на улицу, но я не пустила. Так он заматерился на меня, а потом сходил на лоток Валеры.

— О как, — засмеялся я.

— В пыльный маленький город, где вы жили ребенком, из Парижа весной к вам пришел туалет… — голосом Вертинского, правда изрядно пьяного Вертинского, прохрипел Пивасик и неодобрительно вздохнул, оборвав себя на полуслове.

Я засмеялся — суслик в своем репертуаре. Оживает, значит.

Валера тоже крутился на кухне, выпрашивая у тети Нины очередную вкусняшку, и жалобно мяукал. При виде Маруси он моментально полез к ней на руки.

— Ох и хитрый какой, — укоризненно покачал головой я.

Явно Маруся пришлась ему по душе. А с другой стороны, я задумался, это же кот, тем более дворовый, закаленный. Говорят, что кошки с потусторонними силами общаться могут. Так, может быть, он внутренне ощущает, что Маруся является моей дочерью, наши души соединены и она моя частичка, поэтому так и тянется к ней? Интересная мысль. С этим надо будет обязательно разобраться.

Хлопнула входная дверь, и в коридоре появился Наиль. Он прошел на кухню, при виде меня слабо улыбнулся.

— Я сегодня сделал великое дело, — похвастался он. — Все-таки интернет у нас теперь нормальный, и можно будет спокойно работать.

— А где Ева? — спросил я.

— Она пока осталась в Морках. Там есть небольшая гостиница, так она сняла там номер. Потому что у нее завтра еще какие-то дела. Сказала, что здесь она ночевать не будет.

— Почему?

— У нее в комнате только одна кровать и все.

— Ну да, — со вздохом кивнул я. — Пока еще с мебелью у нас туговато, и не все могли так хорошо это все дело воспринимать. Но у меня же есть дом, который я снимаю у Анатолия, она же могла и там переночевать.

— Вы же знаете нашу Еву Александровну, — махнул рукой Наиль. — Ей же комфорт нужен, а не нужник на улице.

Здесь мы все прекрасно понимали: ходить в такой холод на улицу или выносить грязное ведро — не каждый к этому привык. Ева привыкла к другому качеству жизни, поэтому я вполне понимал ее выбор и идти на жертвы не требовал. Свое дело она знала прекрасно, раз уж моя идея в такие короткие сроки обрела плоть и кровь.

Тем временем тетя Нина принялась разогревать рагу, и на вкусные запахи потихоньку из комнат вышли Элен и Александра Ивановна.

— Ой, нас сегодня как много, — усмехнулась тетя Нина. — И знаете что? Стол-то небольшой. Я предлагаю ужинать двумя партиями.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда в первую партию предлагаю включить наших гостей, потому что Борис Альбертович всю ночь ехал за рулем, он устал, и мы с Марусей боимся, что он больше получаса не продержится и уснет голодным.

— Я могу во вторую очередь, — быстро сказала Элен.

— Нет-нет, мы вас тоже сразу посадим покушать, у вас же режим, а потом уже все остальные. Ну, еще одно место есть, — сказала тетя Нина, ловко сервируя стол. — Так что ты, Серега, с гостями будешь, как хозяин. А мы уже с Александрой Ивановной и Наилем во второй заход пойдем.

— Хорошо, — согласился я.

Пока тетя Нина и помогавшая ей Александра Ивановна накрывали стол (Марусю и Элен от этого дела предусмотрительно освободили), я, накинув на себя куртку, вышел на балкон, точнее, большую лоджию-веранду, которая соединяла все комнаты. Как-то захотелось вдруг проветриться.

Следом за мной тут же вышел Наиль.

— Сергей Николаевич, — сказал он тихо, глядя на меня исподлобья, — у меня создается впечатление, что вы на меня то ли сердитесь, то ли еще что…

У меня опять кольнуло неприятное чувство. Блин, с одной стороны, и ерундовая какая-то причина для склок и разборок. Ну не было там минтая, соврал он, а с другой стороны, тоже постоянно вот так ходить, крыситься и подозревать человека, с которым ты работаешь, — это не дело.

И я решил поступить, как в свое время один мужик, который просто одним ударом разрубил весь узел. Поэтому развернулся к Наилю и сказал:

— Да, есть такое. Вот мы заехали с Элен вчера в торговый центр, а там… — Я оборвал себя на полуслове.

Уличный фонарь, который частично закрывали заснеженные лапы елей, отбрасывал слабый свет на лицо Наиля, но тем не менее я прекрасно увидел, как он покраснел и потупил взгляд. Я дальше не стал продолжать, просто молчал и смотрел на него. Ветер поднялся сильнее, он злобно ерошил волосы. Я уже капитально продрог и хотел вернуться обратно, но еще больше хотел услышать ответ Наиля.

— Понимаете, Сергей Николаевич, — с трудом сказал он, явно преодолевая себя. — Да. Получается, я вам соврал. И я теперь понимаю, что вы ко мне с настороженностью относились, но я это только сейчас понял. Позвольте, я все объясню.

— Объясни, пожалуйста.

— Дело в том, что после нашего общения, когда я представлял мужа Юмашевой и использовал не самые гуманные методы по отношению к вам, а вы меня после этого взяли на работу и дали мне возможность стать, по сути, вашим заместителем… — Наиль замялся, но вскоре продолжил: — В общем, я очень хотел доказать свою полезность. И когда вы искали минтай, а его в Морках вообще не было… Ну я и позвонил Олегу. Это мой однокашник, он в Йошкар-Оле работает. И я попросил его раздобыть мне минтая, а он мне сильно должен, поэтому заехал в магазин, купил этот гребаный минтай и притарабанил мне.

— Из самой Йошкар-Олы вез? — удивился я.

— Ну да. Машина у него хорошая, дороги тоже здесь неплохие, так что он буквально за час с хвостиком все привез. Вот и все. Но я не хотел говорить, что ради этого озадачивал людей аж из Йошкар-Олы. Поэтому брякнул то, что первым пришло в голову — что купил в магазине. Я даже подумать не мог, что вы опять захотите этой рыбы и поедете в тот магазин искать ее. А потом начнете такое думать. Короче, не подумал я, что так получится.

Он сбился в конце своей речи и тяжко вздохнул. А у меня аж отлегло от сердца.

— Ох, Наиль, — стараясь скрыть громадное облегчение, сказал я. — Это все такая ерунда. Тебе надо было честно сказать. Давай договоримся и впредь будем сразу откровенны, какая бы правда ни была, чтобы какие-то мелкие недоговорки не отравляли наше взаимное доверие. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Наиль.

— А сейчас пошли, будем ужинать, хоть и по очереди. А завтра поедем вместе на рыбалку.

— Отлично, — улыбнулся Наиль, и мы вернулись в теплый дом ужинать.

***

Следующим утром, невзирая на вчерашнюю суету и усталость, я поднялся ни свет ни заря. На часах еще даже не было шести, как я уже проснулся. Сна не было ни в одном глазу.

Ватная тишина во флигеле мягко обволакивала, за окном слышалось уютное поскрипывание качающихся на ветру елей да негромкое завывание вьюги. Не было докучливого городского шума, который обычно будил меня по утрам. Не было и воплей соседского петуха в Морках, который повадился в пять утра орать не своим голосом и поднимал всех, не давая поспать, даже в выходные.

Валера свернулся калачиком на кровати у меня в ногах и сладко посапывал, изредка дрыгая лапами. Осторожно, стараясь не разбудить его, я вылез из-под теплого одеяла и зябко поежился: в комнате что-то прохладно, видимо, сегодня плохо топили. Ну да ладно. Как уж есть.

Я сделал несколько движений: покрутил головой, руками, пару раз нагнулся, поприседал. Прыгать не стал, чтобы не создавать шум, потому что здесь звукоизоляция была ну так себе. Я мысленно поставил галочку: летом обязательно переделать ремонт, усилить звукоизоляцию, иначе о приватности и нормальной жизни тут можно забыть. Пока еще потерпеть можно. Главное, что здесь сейчас тепло, сухо и чисто.

Одевшись, я тихонечко вышел на кухню, где находился умывальник. Бригада Япара вчера привезла две огромные бочки воды и заполнила резервуар доверху, так что я спокойно умылся и, до того, как приму утренний душ, решил немножко прогуляться вокруг флигеля, подышать свежим целебным воздухом.

Натянув старую отцовскую куртку и чуни, я вышел во двор. Я неспешно прошел в сторону главного корпуса, снег вкусно хрустел под моими ногами. И так медленно, дыша по схеме 4-7-8 и любуясь заиндевевшими еловыми ветками, я дошел практически до выхода из санатория.

От будки сторожа неожиданно послышались оживленные мужские голоса. Кто это там спозаранку?

Ведомый любопытством, я подошел и поздоровался. Там был сторож, который всегда дежурил, и еще один человек, чье лицо мне показалось смутно знакомым.

— Здравствуйте, Сергей Николаевич, — поздоровались оба мужика.

— Здравствуйте, товарищи, — с улыбкой ответил я. — Хорошая сегодня погода, правда?

Они согласно закивали.

— Как у вас тут дела? — спросил второй мужичок, глядя на меня из-под козырька старой кроличьей шапки. — Знаете, Сергей Николаевич, вы, конечно, зря из больницы нашей ушли. Люди обижаются. Все-таки людей лечить надо, здоровье — это важно.

Я только развел руками, а мужик продолжил:

— А что этот санаторий — ерунда. Может, моркинцы сюда и попадут. Да только не все. Тем более, если это будет частный санаторий, нашим это дорого. Кто из нас сюда придет?

Снова разведя руками, я сказал:

— Знаете, чтобы хороший врач остался работать в больнице, ему надо создать приемлемые условия. А если он еще и талантливый, на вес золота — я сейчас не о себе говорю, гипотетически, — то условия должны быть улучшенные и комфортные. Причем не материальные, а скорее моральные: чтобы он не занимался борьбой с ветряными мельницами, а спокойно лечил. Я ведь прав?

Мужик нехотя кивнул, признавая мою правоту.

— Поэтому я и не стал воевать. Не нужен — и не нужен. Знаете, здесь мне нравится, и есть возможность возродить санаторий. Который, если его сейчас срочно не привести в порядок, через пару лет разрушится окончательно. А я нашел инвесторов, они готовы вложить деньги, более того, уже начали вкладываться. Мы отремонтировали один флигель и даже начали ремонт в здании. Сейчас еще решим кое-какие вопросы и начнем более-менее полноценно работать. Я думаю, за год этот санаторий мы восстановим до какого-то более-менее приличного уровня, и дальше он будет работать как часы. Более того, я вам скажу так: сами подумайте, сколько жителей Морков найдут здесь работу.

— Так-то оно так, Сергей Николаевич, — вздохнул второй мужик. — Но вы же сами понимаете: если вы начнете здесь работать, то мало кто останется равнодушным.

— В каком смысле? — не понял я.

— В таком. Когда этот санаторий был заброшенным и толку от него не было, никто на него даже внимания не обращал. Максимум могли мальчишки залезть. А сейчас, особенно когда у вас начнет что-то получаться, все моментально станут на него облизываться. И когда у вас будет нормальный результат, а зная вас, я уверен, что будет, уж поверьте, попытаются его забрать.

— Уже пытаются, — вздохнул я.

Мужик покивал.

— Согласен.

— Слушайте, вы, кстати, не знаете, что случилось с водой? Почему у нас воды нет? — Мой вопрос был адресован больше сторожу. — Здесь часто такие прорывы? Говорят, отключили, но я сомневаюсь.

— Да, это не прорывы, — сказал второй мужик. — Вам действительно отключили воду.

— Да ладно! В каком смысле?

— Ну, в смысле перекрыли.

— Кто? — не понял я.

Мужик хитро посмотрел на меня, зыркнул на сторожа, но, видимо, они были в хороших отношениях, и, понизив голос до шепота, хотя мы находились практически в лесу, сказал:

— Ачиков.

— Как Ачиков? — обалдел я.

— Вот так.

— Не может этого быть.

Я, конечно, понимал, что Ачиков меня недолюбливает, но это какая-то дичь.

— А почему вы удивляетесь? — развел руками мужик. — Получается, что раньше же санаторий этот и больница были под одним учредителем и, соответственно, и финансировались из одного источника. И все коммуникации и остальное тоже было общее, в том числе и вода. Он просто перекрыл краник — и все.

«Оба-на, — подумал я. — Так, надо этот вопрос прямо сегодня решить, еще до рыбалки!»

— Ладно, пойду я, — взглянув на часы, сказал мужик, встал на лыжи и резво поехал прочь.

— Такое знакомое лицо, — сказал я, глядя на сторожа. — А кто это такой? Где-то я его видел.

— Ну как же! Это же Степанов, — пояснил сторож.

— А кто такой этот Степанов?

— Петр Кузьмич Степанов. Он у нас человек известный. Как раз он в свое время в ЖКХ долго проработал бригадиром, а на пенсии занимается тем, что разводит цветы. У него весь дом в цветах. — Сторож неодобрительно покачал головой и для иллюстрации своего отношения сплюнул.

А я сразу вспомнил этого коллекционера-огородника. Я был у него однажды и еле вырвался от вазонного гостеприимства. Вот оно как.

Когда я вернулся обратно, весь аж красный с мороза, на кухне сидел Наиль и пил кофе. Тетя Нина возилась у плиты, что-то ворча себе под нос, но тихо-тихо, чтобы не разбудить остальных жильцов. Я поздоровался и отправился принимать душ.

— Сережа, ты только недолго там, — громким шепотом сказала тетя Нина. — Я вам овсянку сделала, а она застывает быстро, так что давай сюда, сразу покушайте, пока горячее.

— Хорошо.

Быстренько приняв душ и побрившись, я вернулся на кухню.

Наиль уже расправился со своей порцией овсянки и, посмотрев на меня, сказал:

— Сергей Николаевич, мне Ева с утра прислала сообщение, что сегодня руководство администрации тоже весь день будет на каких-то мероприятиях. Но это все после десяти часов. Поэтому у меня, знаете, какое предложение? Вы же тоже хотели поприсутствовать. Давайте сейчас совершим мародерский налет на администрацию, а то они будут нас вот так оттягивать каждый день. А так мы сейчас придем до начала рабочего дня, чиновники же приходят всегда на пятнадцать минут раньше, и хотя бы несколько минут хоть частично попробуем решить наши вопросы.

— Отличный план, — одобрил я.

— Ну, тогда у нас есть еще целых двадцать минут, для того чтобы позавтракать и добраться.

Раз так, я свирепо набросился на завтрак, а Наиль побежал одеваться. Когда через двадцать минут (ну, может, чуть больше) мы стояли у здания администрации, Наиль посмотрел на меня, хитро прищурившись, и сказал:

— Ну что, поиграем в доброго и злого полицейского?

— А то, — хмыкнул я, и мы вошли в здание, поднявшись в кабинет к главе администрации.

Миновав его секретаршу Танечку, которая только прибежала на работу и занималась еще тем, что наводила лоск, и сразу же постучав, мы вошли в кабинет.

Юрий Дмитриевич Ласкин, конечно, изрядно удивился нашему вторжению, но качать права и изгонять нас не стал. Он был прожженным дипломатом еще советской закалки.

— Юрий Дмитриевич, — сказал я. — Добрый день. Вы извините уж за то, что мы вот так вот к вам вторглись. Но есть несколько срочных вопросов. Насколько я слышал, у вас на эти дни очень плотный график. Так что уделите нам минут десять-пятнадцать, мы закончим и больше не будем друг друга дергать.

Ласкин чуть скривился, но так как до начала рабочего дня еще было целых десять минут, нехотя кивнул и показал на стол: мол, присаживайтесь.

Мы быстренько присели, и Наиль вытащил папку с документами.

— Посмотрите, пожалуйста. — Он разложил перед Ласкиным несколько листов. — Вот здесь и здесь мы планируем провести коммуникации. Здесь мы будем делать распределительный щиток, здесь трансформаторная будка.

Он начал это все рассказывать, педантично перечисляя утомительные подробности. Ласкин кивал, но особо в схемы не вглядывался, он смотрел то на меня, то на Наиля, и явно его мысли витали где-то в облаках. Наконец я не выдержал и перебил Наиля прямо посреди рассказа о том, как планируется утилизировать отходы и где у нас будет канализация.

— Извините, Юрий Дмитриевич, — сказал я. — Насколько я вижу, вы не согласны с нашими планами?

Ласкин немного сконфузился, но тем не менее взглянул на нас и сказал:

— Понимаете, обстоятельства несколько изменились.

Я внутренне напрягся и подумал: «Ну дела… Приехали!»

Для пущей убедительности Юрий Дмитриевич Ласкин, глава моркинской районной администрации, развел руками. Ничего, мол, не поделаешь. Но я на таких жуков насмотрелся, поэтому он меня не убедил вообще. Как говорила Маруся, от слова «совсем».

— В каком смысле изменились? — медленно выговаривая слова, спросил я. — Мы же с вами все четко обговорили. Было единственное препятствие в виде интереса ижевских, но и этот вопрос уже решен в нашу пользу. Или я ошибаюсь?

— Да нет, не в том дело. — Взгляд Ласкина забегал. — Просто мы посчитали, что нахождение на территории нашего района этого санатория на данный момент нецелесообразно.

— Юрий Дмитриевич, — изумился я. — Но ведь целесообразность мы с вами тоже уже обсуждали. Я расписывал вам все плюсы: новые рабочие места для поселковых, приток туристов и снова рабочие места — на сувенирах, на огородных культурах, все это можно реализовать. Это же хорошо для Морков, при этом администрации ни копейки вкладывать не надо. Инвесторов привлекаю я сам. У меня и свои доходы есть, так что этот вопрос закрыт. Коммуникации и земельные участки — тоже на нас. От вас нужно только… ну как бы не мешать.

Я все-таки неверно подобрал слово, и от моей наглой формулировки Ласкин чуть дернулся, но быстро взял себя в руки и сказал:

— Понимаете, есть несколько иных причин, по которым этот санаторий не столь желанный для нашего района.

— Например? — хмыкнул я.

— Например, то, что… да ладно, — нахмурился вдруг Ласкин и сердито хлопнул ладонью по столу. — Скажу, как есть. Мы все-таки мужики, че нам ходить вокруг да около? Вы, Сергей Николаевич, сманиваете врачей и медперсонал из больницы. Сергей Кузьмич переживает, что скоро там, в больнице, ничего и никого не останется. Как ему выполнять работу, как лечить граждан?

От такого напора я аж офигел.

Прежде чем отвечать, я невозмутимо активировал эмпатический модуль и быстро изучил его показания:

Сканирование завершено.

Объект: Ласкин Юрий Дмитриевич, 57 лет.

Доминирующие состояния:

— Когнитивный диссонанс 78%.

— Уверенность показная 71%.

— Гнев подавленный 64%.

Дополнительные маркеры:

— рассогласование между речевой декларацией и микромимикой.

— демотический регистр («мы мужики», «че ходить вокруг да около») — тактика сокращения дистанции для давления.

— горизонтальное смещение взгляда в ответ на уточняющие вопросы.

Что и требовалось доказать. Не его это позиция, потому он и злится, что приходится озвучивать чужую. Значит, разбирать надо не самого Ласкина, а каждый его аргумент по отдельности, спокойно и по пунктам. Тогда станет видно, чем именно его держат.

— Юрий Дмитриевич, — медленно, подбирая слова, сказал я. — Во-первых, из моркинской больницы я никого не переманивал, кроме себя. А меня Ачиков уволил за то, что я задержался в аспирантуре на два дня, хотя у нас была научная конференция. Это по всем понятиям, если говорить на вашем языке, причина уважительная. Профессор Терновский, мой научный руководитель, сейчас в санатории и может подтвердить, что я выступал с пленарным докладом. Это раз. Во-вторых, формально ко мне перешла пока только одна Нина Илларионовна Андреева, и та переехала из Казани. Знакомая моя, поработала тут в Чукше санитаркой совсем немного. Не думаю, что отсутствие одной санитарки подорвет медицину Моркинского района и всей Республики Марий Эл.

Ласкин недовольно прищурился, но никак не прокомментировал мой выпад.

— А другие? — сказал он.

— А кто другие? Венера Эдуардовна Тумаева? Так она в Чукше, в амбулатории, работала. И вы сами прекрасно знаете, что у нее сложная ситуация с братом. Она хотела перейти работать в моркинскую больницу, некоторое время даже была на подмене, но в конце концов Ачиков ей велел вернуться в Чукшу и в райбольнице не оставил. А в Чукшу ей сейчас нельзя, пока с братом все не разрешится. Вот и поработает какое-то время в санатории. До выяснения обстоятельств, как говорится.

— А другие? — сказал он. — Фролова, например?

— Фролова? С Полиной Илларионовной мы договорились, что во время отпуска она может подрабатывать в санатории, это буквально две-три недели, не больше. Согласитесь, Юрий Дмитриевич, это ее личный заработанный отпуск, и она вправе использовать его, как пожелает.

На это Ласкину нечего было сказать, и он нехотя кивнул.

— А Александра Ивановна? — спросил он.

—Так ведь ее Ачиков решил отправить на пенсию. — Я не стал покрывать Слизня. — Она была заведующей, он ее, по сути, подсидел. А женщина в расцвете физических и профессиональных сил. Крепкий работник, да вы и сами знаете. Зачем такому человеку дома сидеть? Вот она и решила пойти поработать в санаторий. Думаю, если ее вернут заведующей в больницу, она с удовольствием уйдет, и я никаких преград чинить не стану. Только рад буду.

Ласкин промолчал, ему нечего было сказать.

— А другие? — наконец, после паузы сказал он.

— Других нету. Тайра Терентьевна разве что. Сейчас она в санатории сторожем, а будет у меня на ваннах медсестрой. Вот и все перестановки. Остальных специалистов я приглашаю из Казани и Москвы.

— А как же Самарцев? Это же хороший анестезиолог, без него как операции проводить?

— А Самарцев давно пенсионер, — сказал я. — И у него своя правда: человек вышел на пенсию, сам решает, как время проводить. Вот он и решил, что дышать в больнице вредной химией в его возрасте — лишнее. А в санатории воздух чистый, вода целебная. Работаться там ему будет намного лучше. Да и молодым специалистам пора уступить дорогу.

Ласкин на это ничего не смог сказать, но я видел, что он сильно недоволен. Прежде всего тем, что его доводы не сработали и придется придумывать новые.

— И еще есть момент, — сказал я, глядя на Юрия Дмитриевича. — Ачиков перекрыл нам воду в санаторий. Вы в курсе?

Судя по лицу, он был в курсе.

— И как вы считаете, это нормально, оставить санаторий и людей без воды?

— Ну, во-первых, — подбирая слова, сказал Ласкин, — Ачиков не обязан платить за воду для санатория. Одно дело, когда тот стоял на балансе больницы и там, кроме двух сторожей, никого не имелось. Там и платить-то было нечего. А сейчас, когда там куча народа плюс ремонт, с чего он должен?

Здесь я, конечно, был согласен с Ласкиным и ничего возразить не смог.

— Хорошо, я вас услышал, — медленно кивнув, сказал я. — Но можно ли сейчас хотя бы временно подключить санаторий на подачу воды? Счетчик поставить не проблема.

— Ну, не знаю, не знаю, — покачал головой Ласкин и опять вильнул взглядом. Ясно было, что с ним еще предстоит много работы.

Как бы то ни было, отказаться подписать документы Наиля он не посмел — видимо, понял, что я не совсем готов отпустить эту ситуацию. Когда же заглянула секретарша Танечка, Ласкин решительно сказал:

— Извините, гражданин Епиходов, но вы уже давно исчерпали свое время.

Вот, значит, как — «гражданин». Что ж, теперь окончательно понятно.

В общем, пришлось нам с Наилем уйти.

Выходил я из здания администрации, едва сдерживая гнев. Поговорили мы с Ласкиным вроде нормально, но стало понятно: позиция властей кардинально изменилась. И с этим нам предстоит что-то делать.

— Обидно, — вздохнул Наиль, — хорошо хоть документы подписал.

— Не переживай, — хлопнул я его по плечу, — и остальное преодолеем, поверь. А сейчас выбрось печальные мысли из головы, и поехали побыстрее домой. Нам предстоит рыбалка!

И мы двинулись назад в санаторий. По пути я набрал Борьке, но тот не ответил, и тогда я дозвонился до Маруси. Выяснилось, что Терновский все еще дрыхнет. Позавидовав его способности спать беспробудным сном — часов уже сколько? двенадцать? — я попросил Марусю его разбудить и собрать на рыбалку.

Когда мы подъехали к воротам санатория, время близилось к десяти, а у входа уже стоял синий «жигуленок». Возле него переминались с ноги на ногу Анатолий, Геннадий, Гришка Рыжий и Игорек — все в тулупах, пуховиках и валенках — и подставляли лица низкому декабрьскому солнцу.

Я остановил машину рядом с ними, и мы с Наилем вышли, поздоровались за руку со всеми, а Анатолий сказал:

— Сергей Николаевич! Мы тут подъехали, как уговорились, а вас нет.

— Пришлось задержаться у Ласкина в администрации, — повинился я. — А чего внутрь не зашли? Тетя Нина не пустила, что ли?

— Да зачем? — отмахнулся тот. — Нас тут Генка уже всех замучил со своими пловом да шашлыками, рассказывает в третий раз, как то ли он сам, то ли его Клавка их мариновала. В показаниях путается как Троцкий.

— Плов мариновала? — удивился я.

— Шашлыки! А что не рассказывать-то? — обиженно отозвался Геннадий. — Я их вчера поставил, думал же, что вечером поедем, а мы не поехали, так что они всю ночь в холодильнике провели, как раз дошли. Клавка моя замешивала, а я настаивал — у нее рука легкая, у меня ладонь тяжелая, а вместе как раз, — хохотнул он. — Уксус, лук, минералка с газом, перец, лаврушка — все по уму. Николаич, твоему Борису Альфредовичу будет — самое во! — И показал большой палец, потом сложил пальцы в щепотку и поцеловал их. — Му-а!

— Альбертовичу, — подсказал я.

— Альбертовичу, — поправил себя Гена. — У нас тут в Морках Альбертов мало, зато Альфредов сразу двое, потому и путаюсь.

Игорек кивнул мне без особого энтузиазма. Видимо, после нашего разговора у Фроловых на дне рождения Оли он пока не очень понимал, как со мной держаться, и потому, на всякий случай, сохранял дистанцию.

— А Борис Альбертович уже встал, не в курсе? — спросил я, оглянувшись на флигель.

— Встал твой Альбертыч, только сильно ругается, — добродушно сказал Гена. — Даже отсюда слышно.

— Ясно, — улыбнулся я. — Ну, вы пока подождите, мужики, нам с Наилем переодеться нужно.

Вещи я собрал с утра, так что сейчас просто надел утепленное белье, штаны, вязаный отцовский свитер, подаренные мне в Чукше тулуп и ушанку. В общем, отнесся к выезду серьезно.

Наиль тоже оделся тепло, но смотрелось это куда изысканнее: лыжный костюм, оранжевые солнцезащитные очки, вязанная шапка, шарф и угги.

Снасти и прочее были на Геннадии, так что мы просто собрали все, что приготовила тетя Нина, в два рюкзака плюс запасные теплые вещи.

Потом пошли искать Борьку, но на улице нарвались на Еву. Девушка приехала в норковом полушубке и сапожках, щеки ее разрумянились на утреннем морозце, и была она чудо как хороша.

Я был рад ее видеть, потому что, стоило дочке Михалыча стать частью команды, как ее поведение кардинально изменилось. Теперь это была улыбчивая девушка с хорошим чувством юмора, но в то же время патологически ответственная и дотошная относительно финансов. С нашего памятного знакомства и осмотра санатория я виделся с ней считаное число раз, и то мельком, но уже был наслышан о ее качествах от Наиля, Тайры Терентьевны и Япара.

— Ну как ты тут, Ева? — спросил я, памятуя о ее желании общаться на ты.

— Лучше, чем мне представлялось, — тепло улыбнулась она. — Люди здесь отзывчивые, так что работа спорится. — Она подумала и добавила: — Сергей, как ты смотришь на то, что мы хотим встретить Новый год всем вместе в санатории? Будет что-то вроде тимбилдинга. Папа хочет приехать и познакомиться с коллективом, и Алиса Олеговна изъявила желание поучаствовать. Что думаешь?

— Не рано? — скептически спросил я, глядя на то, что нас окружает.

— Они приедут и уедут, ночевать не останутся, а мы-то уже привыкли. Я и сама сюда переберусь, как ребята Япара доведут ремонт жилого блока до ума. А то у нас тут, ну, ты в курсе, даже воду вчера отключали. — Улыбнувшись, она добавила: — А девушкам без горячей воды нельзя, ты же понимаешь?

И тут черт меня дернул включить эмпатический модуль, и я увидел, что Ева — Ева! — со мной флиртует!

«Да что со всеми вами не так?!» — захотелось мне заорать в небо, но вместо этого я быстренько свернул разговор.

— Ладно, Ева, я всеми руками за. Надо только подумать, может, нам кого-то из местных еще пригласить? И их семьи? Тех же Фроловых, например?

— Обязательно! — просияла Ева. — А насчет программы не волнуйтесь, сделаем все по высшему разряду — с настоящими Дедом Морозом и Снегурочкой, подарками, фейерверками и всем таким. Договорились? — Она протянула руку.

— Хорошо, Ева, — кивнул я и пожал ее теплую и немного влажную ладошку.

За этой сценой нас застала Маруся, и Ева, я уж не знаю почему, увидела в ней конкурентку и, сухо поприветствовав, ушла по своим делам.

— Маруся, где Борька? Он собрался?

— Тетя Нина его сейчас допаивает чаем с сырниками, а до этого она ему еще вчерашний борщ предлагала, но он отказался, — хихикнула Маруся. — Сейчас отпустит.

Я не упустил момента пообщаться побольше с дочкой, а Наиль тактично отошел к мужикам, чтобы познакомиться поближе.

Тем временем показался Борька в своем дорогом пуховике, в котором приехал из Москвы, и в чужих валенках поверх теплых носков. Валенки, очевидно, ему подогнали ребята из бригады Япара. Он шел медленно, и видно было, что даже отпоенный чаем не до конца проснулся. Переспал.

— Епиходов! — крикнул Терновский, увидев меня. — Я готов к твоей подледной рыбалке. Только объясни мне еще раз, зачем мы это делаем. А то, видишь ли, все это похоже на какую-то диверсию против твоего научного руководителя. Сначала мне всю ночь не давал спать твой кот, которому приспичило вдруг воевать с чьим-то полиэтиленовым пакетом, и мне пришлось вставать и отбирать его. Найду, кто подбросил, мало не покажется. И теперь вот эти валенки меня заставили надеть. Причем кто? Мария! — наябедничал он на мою дочь. — И что меня ждет на этой твоей рыбалке?

— Шашлыки, — сказал я. — Посидим, выпьем, закусим, поговорим. Слышал, Геннадий три бутылки в коробку положил и плов от его Клавдии.

— И вот что, Сергей, — задумчиво проговорил Борька, — мы просто вот так вот сядем на лед над лункой и будем есть плов?

— Да. Будем на льду есть плов. Потом разведем костер на берегу, поставим мангал и будем жарить шашлыки. Вам понравится.

Борис посмотрел на меня с недоверием и нехотя кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Но если будет холодно, я первый иду греться в машину.

— Да ради бога.

Но так просто нас не отпустили. Подошла Маруся в теплом пуховом платке поверх своей московской шубки с двумя термосами в руках.

— Мальчики, — сказала она строгим голосом, — я сделала вам кофе и чай с мятой. Кофе — вот в этом, чай — в этом. Не перепутайте. И, Сережа, пожалуйста, не утопи Бориса. Помни, что он вредный, и, если что, то тебя за собой потащит.

— Потащу, — злобно подтвердил Борька.

— Маруся, не переживай, — сказал я. — У нас тут опытные провожатые. И Наиль тоже не промах.

Маруся поцеловала Терновского в холодную щеку и нежно сказала:

— Я буду тебя ждать, Боренька. — После строго посмотрела на него и погрозила пальцем: — И не пей много. Я тебя знаю, ты после второй рюмки начинаешь спорить со всем миром. Тут люди серьезные, не какие-то там академики, а ты в гостях, так что веди себя соответственно.

— Маруся, я у тебя образец сдержанности и такта, — оскорбился Терновский.

— Ты образец, у которого завтра с утра будет трещать голова, — отрезала Маруся и еще раз поцеловала его в щеку. — А нам в дорогу.

Тут из флигеля торопливо вышла тетя Нина — с кульком пирожков в одной руке и поллитровой банкой в другой. Рядом семенил Валера и дико голосил, выпрашивая свою порцию.

— Фух, успела! — громогласно объявила она на весь санаторий.

— Что там еще? — нахмурился Борька.

— Это вам на дорогу, — сказала она и впихнула кулек ему в руки. — С капустой, как вы все любите.

Борька страдальчески закатил глаза, а я отвесил челюсть, не понимая, когда тетя Нина уже успела выяснить предпочтения Терновского по пирожкам.

— Только испекла, еще горячие, вы их в машине под пуховик положите, до места доедут — будут как раз теплые. А это, Сережа, варенье смородиновое. Если не дай бог вдруг простудитесь, ложечку в чай. В чай, понятно? Не в водку.

— Понял, тетя Нина, — сказал я, после чего посмотрел на мужиков и на их забитый по крышу «жигуленок» и предложил: — Давайте ко мне перегрузим вещи, а то у вас там и так тесно. Ну и могу кого-то еще взять.

Предложение всем понравилось. Гришка начал выгружать сначала самое ценное: пакеты с шашлыками, потом кастрюлю с пловом, обмотанную фланелевой пеленкой, чтоб не остыл.

Потом очень аккуратно Анатолий перетащил ящик с бутылками, и я понял, что мужики очень постарались не допустить ситуации, при которой нужно ехать назад в город. Я увидел там и водку, и виски, и коньяк. Ничего хорошего в этом не было, с одной стороны, употреблять на морозе, а с другой — нас семеро здоровых мужиков, да под хорошую закуску. Главное, следить за собой и остальными.

Геннадий тем временем показал мне, что у Анатолия там и сани, и палатка-куб, и ящик рыбака, и пешня, и ледобур, и спальники. Что-то перегрузили ко мне.

— Ну что, поехали? — сказал я.

— Ага, — подтвердил Геннадий и сел справа от меня, чтобы, если что, показывать дорогу.

Борис устроился на заднем сиденье за Геной, Наиль — за мной. Я заметил, что он, оказывается, прихватил с собой служебную папку с документами и положил ее на колени, как будто ехал не на рыбалку, а к нотариусу. Заметив мой недоуменный взгляд, улыбнулся:

— Это ненужные документы, Сергей Николаевич. Пригодятся на розжиг.

Анатолий с Григорием и Игорьком залезли в «жигуленок», который, выпустив облако сизого дыма из выхлопной трубы, неторопливо покатился по дороге.

Я завел «Паджеро» и поехал за ним.

***

От авторов. Друзья, возможно, первая половина этой книги показалась вам менее живой на события, чем прошлые, но так задумано. Перед тем, как окунуть в чан с... поставить Серегу перед новыми вызовами, требовалось спокойно и без скомканности продолжить прошлые ветви сюжета. Мы это практически сделали, еще несколько глав, и... не будем портить сюрпризы. Спасибо, что остаетесь с нами!

Дорога ушла от санатория, миновала Морки и, с намеком вильнув влево, вывела нас на лесную трассу. Анатолий уверенно вел машину по узкой зимней колее, а я держался метрах в пятнадцати позади. Дорога не позволяла ехать рядом, потому что обочины занесло снегом.

Сидевший справа от меня Геннадий, которого я уже начал про себя называть Генкой, положил себе на колени рукавицы, а сверху небольшой термос с чаем, обмотанный полотенцем. Тот самый, что принесла Маруся. А термос с кофе экспроприировал подлец Борька и сейчас на заднем сиденье с довольной физиономией распивал его на пару с Наилем и довольно причмокивал.

— А крутая у тебя тачка, — заметил Генка, решив начать разговор с беспроигрышного варианта — похвалив машину. — И не трясет совсем!

— Да, хорошая, — сказал я и добавил: — Жаль, что служебная.

— Ой, да ладно! — отмахнулся Генка. — Все лучше, чем мой молоковоз. На твоем «паджерике», Серега, по этой дороге ехать — одно удовольствие. А багажник какой вместительный! Снарягу всю принял и не поморщился.

— А что за снаряга? — поинтересовался с заднего сиденья Терновский.

Генка начал отвечать, и они разговорились очень быстро. Борька рассказал ему про московские пробки, поинтересовался, далеко ли до озера ехать, и попытался завести разговор о том, чем местные обычно занимаются зимой. Генка отвечал поначалу скованно, типа стеснялся профессора, а потом настолько разошелся, что даже начал вставлять матерные словечки, так что и Борька сдерживаться перестал. Так они и общались, как два грузчика с высшим образованием. Я тоже там что-то поддакивал, а Наиль больше слушал и загадочно улыбался.

Минут через сорок Борька достал из кармана телефон и долго в него недовольно пялился и пыхтел над экраном, призвав в свидетели Наиля.

— Так, — пробормотал он через пару минут. — Епиходов, тут у вас фигня какая-то, что-то странное. Навигатор показывает, что мы едем по болоту, причем вообще в другую сторону.

Генка тихонько хмыкнул, но не повернулся, просто слегка улыбнулся и подмигнул мне, как своему.

— Борис Альбертович, у вас там, скорее всего, спутники на обед ушли, — сказал я. — Вернутся, и все заработает.

— Епиходов, ты с ума сошел? — раздраженно ответил Терновский, который был настолько потрясен загадкой навигатора, что не уловил юмора. — Сейчас всего-то двенадцатый час, какой обед?! Я тебе серьезно говорю: у меня тут точка стоит посреди какого-то болота. И связь, кстати, вообще пропала. Ни одной палки.

Он поднял телефон выше, видимо, чтобы поймать сигнал, а потом и вовсе открыл окно и высунул руку с телефоном наружу. Палок от этого не прибавилось.

— Это ж Морки, Борис Альфредыч, — спокойно проговорил Генка. — Вы привыкайте. Связь то есть, то нет, и никто не понимает, в чем дело.

— Альбертович, — машинально поправил его Борька.

— Альбертович, — согласился Генка и повинился: — Простите, никак не запомню отчество это дурацкое… — Поняв, что он сейчас ляпнул, багрово покраснел и залепетал: — Извини, Борис Альбертыч, свалял дурака, ничего у вас не дурацкое отчество.

— Кхм-кхм, — откашлялся Борька и вернулся к прежней теме: — А что, у вас тут вышка не работает?

— Да работает, конечно, — ответил Генка, — только не везде.

— А где она, вышка? — раздраженно спросил Борька.

— Где-то стоит, я сам не знаю, где именно, — сказал Генка и повернулся ко мне. — Николаич, ты у нас грамотный, может, знаешь? Или ты, Наиль?

— Я не знаю, — честно ответил я.

— Так в Морках и стоит, — сказал Наиль.

— Ну вот, — заключил Генка. — Есть у нас вышка, Альбертыч, но работает не все время.

Он усмехнулся, и я тоже, потому что с местными аномалиями и загадками уже был чуть ли не на ты.

Недовольно крякнув, Борис посидел с телефоном еще немного, упорно пытаясь понять, что с навигатором не так, потом нехотя убрал его в карман. Я все это время исподтишка наблюдал за ним в зеркало дальнего вида.

А потом сосредоточился на дороге, боясь упустить из виду «жигуленок» Анатолия. Не хватало еще потеряться, потом ни созвониться, ни понять, куда ехать, — Генка, как выяснилось, хоть и любил рыбалку, но был именно любителем, а настоящим профессионалом, знавшим секретные места и подходы, являлся Анатолий.

— Да, Толик тот еще рыбак! — хохотнул Генка. — Знаток! Не то что Игорек. Этому вся рыбалка — наливай да пей, вот и вся рыбалка.

— А зачем мы его взяли? — поинтересовался я.

— Так он это… эрудит! — пояснил Генка. — Много чего знает, интеллигентный, с ним интересно. Одна с Игорьком беда — если слишком много на грудь примет, начинает Ницше цитировать!

— Ницше? — удивился Борька.

— Ну да. Вот как там он говорил… — Генка задумался, потом просиял: — Чем чудовищнее ложь, тем охотнее толпа верит в нее! Во!

Терновский, который в этот момент отхлебывал из крышки термоса кофе, не сдержал смешок и выплюнул все прямо Генке в затылок.

— Это же не Ницше! — возмутился Борька, откашливаясь. — Это… совсем другой немец!

Пока мужики извинялись, расшаркивались друг перед другом и спешно искали салфетки, чтобы протереть кофе с сиденья и Генкиной шеи, а Борька объяснял Генке разницу между Ницше и Геббельсом, мы окончательно въехали в лес — придорожные деревни закончились, по обочинам встали высокие сосны, и колея под колесами начала вихлять. Подвеска «Паджеро» спокойно справлялась со всеми неровностями, так что больше кофе Борька не расплескал.

— Мужики, — вдруг сказал Генка. — А хотите расскажу байку про Слепое озеро? Вернее, про синюю лунку. Я ее от Гришки слышал, а потом от других, уже немного по-другому. Хотите, расскажу свою версию, а потом он там, на месте, если что, добавит. А если нет, вот слушайте анекдот…

— Что за байка? — оживился сзади Терновский. — Анекдоты подождут, еще не вечер.

— А, синяя лунка-то? — Генка поправил термос на коленях. — Это, Борис Альбертович, отдельный разговор. Сейчас расскажу.

Он коротко глянул на меня, потом на дорогу и начал не торопясь рассказывать, причем по гладкому началу было ясно, что байку эту он травил не в первый раз.

— Ну вот, значит, — торжественно произнес Генка. — На Слепом озере, куда мы едем, есть одно место. Говорят, что есть, потому что я сам не видел, но рассказывают, будто бы там даже летом видно синее пятно. И вот если в том же месте лунку пробить зимой, она будто бы тоже синяя, не как другие.

— Это может быть зона с другим составом воды, — со знанием дела сказал Борис. — Минералы, взвесь. Думаю, сульфатный родничок снизу бьет. Вот и меняется спектр отражения.

— Может, и так, — миролюбиво согласился Генка. — Я не знаю, не ученый. Просто рассказываю, как мне говорили, а у нас тут, сами знаете, места не самые простые… Старики наши про такое по-своему объясняют. Говорят, мол, в том месте вода чужая.

— В смысле? — не понял Борька.

— Ну, ненашенская там вода. Не озерная, а будто из-под земли идет. И хозяин у той воды другой. И, в общем, если после полуночи в той лунке рыбачить, без всякой поклевки леска сама начнет тонуть, причем медленно, без рывков. А если потянешь, там будет не рыба.

— А что? — удивился Борька.

— Бог его знает, — пожал Генка плечами. — Григорий однажды пробовал, говорит, как будто кирпич зацепил. Только кирпич тот тянул не вниз, а в сторону. Гришка ножом леску срезал и больше туда не ходил. От греха.

— Так, может, то сом был? — предположил Наиль.

— Не, сомов в Слепом озере отродясь не водилось. Разве что налим.

— Минтай, — тихо буркнул я, так чтобы только Наиль услышал. Он покраснел, а я ехидно ухмыльнулся.

— А других объяснений этому феномену синей лунки не было? — скептически поинтересовался Борька, который мою последнюю фразу не услышал.

— Говорят, подо льдом там не яма, а старое русло, — ответил Генка. — Река когда-то была, до того как озеро образовалось. И будто бы лед там дышит. Без понятия, как это, но они так говорят.

— То есть температура воды чуть выше, и от этого визуальный эффект, — снова вклинился Борис. — Микротечение, и подо льдом образуется характерный газовый карман, который…

— Может, и оно, — перебил Генка. — Я не ученый, так что вам виднее. Ну да приедем, сами увидите.

Генка на этом тему закрыл и добавлять ничего не стал, просто молча смотрел на дорогу.

Минут пять мы ехали в тишине, и я успел подумать, что байка у Генки была построена правильно: рассказал, не объясняя и не запугивая, и закрыл там, где интересно. Старики такие истории рассказывают именно так. А докторишка Борька Терновский, по всей вероятности, немного забронзовел в своем храме науки и подзабыл, на чем строится народный фольклор.

Но он нашел себе другую жертву — своего аспиранта. Тронул меня за плечо и спросил:

— Вот скажи мне, Епиходов, только скажи честно, ты во все это веришь?

— В синюю лунку?

— Ну и не только. Я тут сутки, а подобных баек от местных уже наслушался с полдесятка. А тут еще навигатор глючит.

— Я не верю и не не верю, — чуть подумав, дипломатично ответил я, не желая вступать в открытый конфликт с марийскими духами. — Доказательств предъявить не могу, но я в Морках побольше, чем вы, Борис Альбертович, пожил, можно сказать, успешно ассимилировался в окружающую среду, а потому повидал тут всякое.

— Это уход от ответа, — неодобрительно заметил Терновский. — Совсем на тебя не похоже, Сергей.

— Это позиция исследователя, — серьезно сказал я. — Но, если вам действительно интересно, могу рассказать про пару на самом деле загадочных случаев, произошедших лично со мной.

Генка справа от меня улыбнулся в окно, и я разглядел это краем глаза.

А Борька махнул рукой:

— Ладно, расскажешь. А можешь вообще статью написать и назвать ее… э-э-э… Да вот: «Геоэкология карстового водоема в зоне влияния локальной температурной аномалии на основе геоморфометрического анализа рельефа». Звучит?

— Звучит, — согласился я. — Или вот так еще можно: «Циклическое механическое напряжение льда вследствие подвижек в придонном слое».

— Епиходов, ты все-таки немного ученый, — ухмыльнулся Борька. — Так и быть, признаю.

— Стараюсь, Борис Альбертович.

Потом разговор перешел на другие темы, и Наиль спросил:

— А Слепое озеро это ваше, Геннадий, в границах нацпарка?

— Нет, не в границах, — ответил Генка. — Слепое — оно частное, в стороне от Марий Чодра. Туда и дорога обычная, и рыбачить можно, и костер развести.

— А Глухое как же? — спросил я.

— Глухое, Николаич, — это другое озеро, — пояснил Генка. — Оно в самом нацпарке, в Марий Чодра. Туда без сотрудника парка не пускают, и любительский лов запрещен, и костер разводить нельзя. Глухое и Слепое часто путают, потому что названия… э… похожие, и оба карстовые, но это разные озера. Мы едем на Слепое.

— А вот вы, Геннадий, говорили, что там налим есть? — поинтересовался Наиль. — Его разве можно ловить?

— Налима сейчас ловить вообще нельзя, — вздохнул Генка. — С пятнадцатого декабря по тридцать первое января. Это правило по всей республике. А жаль, уж больно вкусен.

— Понятно, — сказал Наиль, кивнул и снова замолчал.

Тут «жигуленок» впереди нас прошел крутой поворот, и Анатолий сбросил газ.

Я тоже притормозил, выдерживая дистанцию. По правую руку лес расступился, и в просеке стало видно укатанную дорогу, уходящую в глубь чащи. На самом ее краю стоял поднятый ржавый шлагбаум, а справа от него — пустая бытовка с заколоченным окном. Колея за бытовкой шла дальше и через десяток метров терялась в снегу.

Анатолий аккуратно завел «жигуленок» в просеку, проехал еще метров двадцать, потом мягко тормознул и заглушил мотор. Я остановился за ним метрах в пяти. Стало слышно, как в моторных отсеках обеих машин щелкнуло остывающее железо и где-то далеко в лесу прокричала ворона.

— Приехали, дорогие гости, — спокойно сказал Генка, открывая дверь. — Дальше пешком.

С этими словами он вышел из машины, и в кабину сразу же дунуло холодом.

Я открыл свою дверь, начал выходить и тут же провалился в снег по щиколотку. Генка уже открывал багажник. Наиль вышел с другой стороны и аккуратно прикрыл дверь, прихватив папку с документами.

Из «жигуленка» впереди вышли Анатолий, Григорий и Игорек и тут же двинулись в нашу сторону.

— Сколько идти? — деловито уточнил Борька, предусмотрительно застегивая пуховик до горла.

— Да ерунда, километра полтора, — ответил Генка. — Если налегке — минут за двадцать дошли бы, но с санями — чутка больше. Считайте, минут сорок.

— Снаряжение само себя не понесет, Борис Альбертович! — злорадно сообщил я. — Мы вас тоже привлечем, не переживайте.

Борька только хмыкнул, после чего вытащил телефон, посмотрел на экран и нахмурился.

— Связи по-прежнему нет, — расстроенно сообщил он.

— А вы ее в Морках оставьте, — сказал Генка. — На льду не она вам нужна, на льду нужны шапка и водка.

— Щас! — строго сказал Анатолий. — До вечера водку не трогаем, Алексеич. Я тебе сто раз говорил. Лед только встал, а нас семеро. Мало ли что!

— Дотерпим, дотерпим, — миролюбиво согласился Генка. — Я ж не предлагаю прямо сейчас. Просто Борис Альбертовичу объясняю, какие у нас на сегодня приоритеты.

Григорий тем временем встал у задней двери, чтобы принимать то, что Генка ему оттуда подавал, складывая на укатанный снег у колеса.

Анатолий с Игорьком сложили свои сумки рядом с растущей кучей. Анатолий тут же встал помогать Генке — принимал из багажника одни сани, пока Гришка с другой стороны вытягивал вторые. Я ему помогал. Игорек остался у кучи и начал распределять вещи под укладку. Наиль, не зная, куда себя девать, стоял в стороне вместе с Борькой.

— Игорек, ты палатку давай, — сказал Гришка не оборачиваясь. — Она самая тяжелая, так что пусть ляжет в самый низ, остальное сверху.

Игорек молча взял сверток с палаткой-кубом и понес к саням.

— А я что? — спросил деловито Борька. — Чем помочь-то?

— Свои вещи не забудьте, рюкзачок тот же, Борис Альбертыч, — сказал Григорий. — Ну и термос, если там что осталось, не забудьте.

Через десять минут двое саней были загружены и связаны стропами. Сверху Григорий положил длинную пешню с заточенным наконечником, обмотанным куском холстины, чтобы не цеплялась.

— Алексеич, ты первый, — сказал он Генке. — Толян со вторыми санями за ним. Я замыкаю. — И объяснил для нас: — Я тут самый опытный, буду смотреть по льду, потому что с хвоста виднее, кто куда лезет. Если кто-то отстал или пошел не туда — с хвоста сразу видно. А впереди только дорогу видишь, людей не контролируешь.

Генка накинул веревку от своих саней через плечо. Анатолий принял вторые.

И мы пошли.

Тропа шла по укатанной лесовозной колее. Сначала узкая, потом расширилась, и стало видно, что по ней этой зимой ходили: снег был утоптан, сбоку отпечатались собачьи лапы. Видимо, тут промышляли охотники. Других следов я не разглядел.

Мы шли цепочкой. Под нашими ногами хрустел снег. Впереди тянул свои сани Генка, ровным шагом, без рывков. За ним шел Анатолий со вторыми санями — без шума, спокойно, видно было, что он привык. За Анатолием — я. За мной — Игорек, потом Наиль с маленьким рюкзаком за плечами, следом Борис. Гришка замыкал.

Борька поначалу расспрашивал мужиков про местную природу, но вскоре ему стало не до разговоров. Он покраснел, начал отдуваться, потом перестал спрашивать про окрестности, только сосредоточенно смотрел под ноги и громко хекал.

Я обернулся к нему пару раз, и Система молча подтвердила то, что я и так видел: тахикардия и сбитое дыхание. Последствия малоподвижного образа жизни московского профессора давали о себе знать, пока ничего критического, но Борьке стоило начать хотя бы ходить на прогулки вокруг дома. Надо будет поговорить с ним на этот счет. Или с Марусей, а уж она ему втолкует.

— Борис Альбертович, — сказал я. — Сбавьте шаг.

— Я нормально, — буркнул он сквозь зубы.

— Не нормально, я же вижу.

— Епиходов, отвяжись, — пропыхтел Терновский, вытер варежкой лицо, но шаг все-таки сбавил.

В лесу было тихо. Ни ветра, ни птиц, и только где-то очень далеко пару раз хрустнуло сухое дерево.

— Геннадий, — сказал Борька, когда отдышался. — А правда, что у вас тут зимой бывает под минус пятьдесят?

— Да вы что! Брешут! Максимум минус сорок семь, — отозвался Генка, идя теперь сбоку от Борьки. — А так обычно минус тридцать. Так что нам сейчас повезло, минус десять — это курорт!

— Тепло в смысле? — не понял Борька.

— Ну да. Дышится легко, ничего не щиплет. А вот когда минус двадцать пять и ниже — там уже неприятно. Ноздри слипаются, глаза стекленеют, дышать через шарф приходится, иначе горло и легкие как бритвой режет.

Борис посмотрел на меня, и я кивнул: дышится по местным меркам отлично.

— Гриш, — позвал он назад. — А озеро далеко еще?

— Метров четыреста, — спокойно ответил Гришка из-за моей спины. — Сейчас выйдем на спуск, там увидите.

Тропа в самом деле начала клониться вниз. Сосны стали редеть, и между ними промелькнула не просто прогалина, а большая белая поверхность. Между черных стволов лежал лед под снегом.

Слепое озеро.

Когда среди заснеженного сосняка нам открылся берег Слепого озера, мы увидели, что один его край уходит в заболоченную опушку, где над мокрым снегом шелестит сухой камыш, а у северного берега причудливо темнеет исполинский коряжник.

В центре расстилалась ровная белая гладь, и некоторое время мы постояли молча, щурясь и разглядывая озеро. Оно не казалось каким-то жутким или особо загадочным, как можно было решить после страшилки Генки, но думаю, это из-за его снежно-ледового покрытия. Летом впечатления были бы совсем другими. Особенно во время грозы.

— Так, — деловито сказал Григорий. — Сани оставляем здесь. Я первым пойду и все проверю, а вы пока стойте на берегу.

С этими словами он снял с саней пешню, подошел к самой кромке льда у берега и постучал. Звук был сухой и звонкий, как по бетону.

— Норм вроде, — объявил он. — Береговой держит.

Григорий медленно шагнул на лед, потом снова постучал метром дальше.

— Порядок, — сказал он, обернувшись, а дальше уже пошел без комментариев, простукивая пешней каждый шаг. Когда отошел метров на тридцать, помахал нам рукой. — Идите, только по одному, — велел он, и в чаше озера его голос был слышен очень отчетливо. — Только держитесь друг от друга на расстоянии в шесть-семь шагов.

Генка пошел первым, я следом, за мной Игорек, потом Наиль, Борька и замыкающим — Анатолий. Лед держал вроде бы ровно, но стоило мне только ступить пошире, как под подошвой коротко и сухо щелкнуло. Я замер.

— Серег, — почему-то шепотом позвал сзади Игорек. — Что там? Мы тут не провалимся?

— Не провалимся, — успокоил его я.

— Главное, на месте не топчись, Игорек, — подал голос сзади Анатолий. — Лед тут всегда здоровается.

Я выдохнул и пошел дальше. Треск повторился еще раза три.

Наконец Григорий остановился под высокой береговой сосной, прикрывавшей место от ветра. Он постучал пешней вокруг себя, прошел по дуге и одобрительно кивнул.

— Вот тут и встанем, мужики. Ветер с озера сюда не задувает, лес рядом, дрова под боком и до берега недалеко. Мало ли что.

— Если что — это что? — полюбопытствовал дотошный Борька.

— Ой, лучше не спрашивайте, Борис Альбертович, — спокойно ответил Григорий, пряча улыбку. — Если что, узнаете сами.

Борька насупился, но допытываться не стал, а я мысленно улыбнулся, потому что Гриша ответил ему примерно так же, как сам забронзовевший «звездун» Борька разговаривал с особо настырными аспирантами.

Григорий взял ледобур и встал над выбранной точкой. Шнек пошел через лед тяжело. С усилием вытащив ледобур, Григорий наклонился над лункой и присвистнул.

— Сантиметров восемнадцать, мужики!

— Это хорошо? — поинтересовался Наиль.

— Зашибись как хорошо! На нашу толпу даже с запасом. Главное, не бегайте и не прыгайте от греха, Борис Альбертович.

— А я и не собирался бегать, — обиделся Борька. — Или прыгать.

— Да кто ж вас, профессоров, знает, — усмехнулся Анатолий.

— И не танцуйте, — добавил Григорий с усмешкой. — Если кому в туалет вдруг приспичит, не вздумайте на лед, ясно? Ходим по одному и в сторону леса.

Выдав такой нехитрый инструктаж, Григорий велел нам начать располагаться под командованием Анатолия, а сам остался у саней с пешней и стал бурить рабочую лунку.

Шнек вошел в лед, и из-под него на снег густо полетела ледяная мука.

Я смотрел на нее и поймал себя на мысли, что мы стоим сейчас на тонкой пленке над огромной пропастью, глубиной, может, метров двадцать, заполненной черной водой. И где-то тут еще и нечто, что тянет леску только из синей лунки…

— Серега, помогай, — окликнул меня Анатолий.

Сани мы подтянули вшестером. Я взял ящик рыбака, Генка — палатку, Игорек — газовую плитку с топориком, Борька — спальники, Наиль — пакет со снастями, Анатолий — связку дров и топор.

У выбранной точки я поставил ящик и посмотрел на страдальческую физиономию Борьки, тащившего спальники. У него на лице было написано, что он от всего этого смертельно устал и вот-вот умрет, но я-то знал, что ему как раз сейчас немного такой физической активности только на пользу. А то зажирел в своих кабинетах.

Но стоило мне так подумать, как Борька сбросил спальники возле меня и с хитрым видом предложил:

— Может, накатим, мужики?

— Обязательно накатим, — хохотнул Анатолий, — но давайте все по порядку, Борис Альбертович. Зимняя рыбалка — она того. Порядок любит.

— Скучно, — пробурчал Борька и огляделся. — А кроме нас сюда зимой никто не ходит, что ли?

— Ходят, — не отрываясь от бура, пропыхтел Григорий. — Но сегодня же четверг, день рабочий.

— Судя по следам, тут давно никого не было, — заметил Наиль.

— Да не, — отмахнулся Григорий. — Тут просто быстро следы заметает. Может, кто с утра и был, только поди сыщи.

Он снова склонился над буром, и из лунки полилась наружу мутная коричневатая шуга — смесь мелких кристаллов льда и воды, которую нам предстоит постоянно вычерпывать во время рыбалки, чтобы не мешала.

Тем временем Генка у соседней сосны начал разворачивать и встряхивать спальники, а Анатолий отошел к берегу и там сосредоточенно укладывал дрова в кучку под костер.

— Можно было бы и на льду развести, на настиле, лед толстый, — объяснил мне с видом знатока Игорек. — Но зачем лишний риск?

Кроме этой ценной информации Игорек пока не сделал ничего полезного — просто топтался у саней и грелся притопыванием. Даже Наиль, оказавшийся потомственным рыбаком, сейчас распаковывал пакет, аккуратно и деловито раскладывая снасти и мормышки в отдельные кучки. Я же пошел помогать Анатолию.

Оглянулся — Борька вытащил телефон, по привычке взглянул на экран, понял, что снимать тут нечего, и без интереса убрал обратно, после чего тяжело вздохнул и присоединился к Игорьку, чтобы завести с моркинским эрудитом хоть какую-то беседу. И они оба подошли поближе к Григорию и стали наблюдать за тем, как тот бурит лед.

И, надо сказать, Игорек Борьку не разочаровал, с ходу начав пересказывать ему причину провала Перестройки и свою теорию всемирного заговора масонов.

— Перестройка, Борис Альбертович, — это ж не просто Горбачев лысиной сверкнул — и все посыпалось, — с важным видом начал Игорек. — Так только в телевизоре объясняют, для пенсионеров. А на деле там, э… ниточки, ниточки…

— Какие ниточки? — Борька наклонился к нему ближе, потому что Игорек понизил голос.

— А всякие. Фонды, советники, эти… клубы ихние. Один бумажку принес, другой лекцию прочитал, третий нашего дурака за границу свозил — и готово. Человек уже не человек, а реформатор. Ему скажи «рынок» — он родную мать на ваучер обменяет.

Борька даже телефон убрал и заговорщицки спросил:

— Масоны?

— А как же без них? — просиял Игорек. — Только вы не думайте, что они там в фартуках бегают. Фартуки — это так-то для отвода глаз. Сейчас ведь масон какой? Он в пиджаке, с грантом и английским языком. Самое страшное сочетание, сечете, Борис Альбертович?

Игорек понизил голос еще больше, будто ветер мог донести лишнее, и Борька аж напрягся, чтобы не пропустить ни слова.

— А еще, Борис Альбертович, скажу я вам, не забывайте про солнце.

— Солнце? — Борька, кажется, уже совсем потерялся.

— Ага. В девяносто первом, между прочим, на нем прямо вспышки шли — пик активности. А у нас как раз, знаете ли, ГКЧП, путч, развал. Думаете, случайно? Вот и я думаю — не случайно.

— Ну, в физическом смысле… корреляция…

— Нет-нет, Борис Альбертович, тут не физика. Тут совпадение. — Игорек поправил шапку и, вдохновившись ходом собственной мысли, добавил: — И получилось то, что получилось — не развал, а, э… перезагрузка с внешним управлением. Ученые у нас об этом, ясное дело, молчат. А вы-то ученый, вы-то знаете.

Григорий, буривший очередную лунку, с победоносным видом посмотрел на Борьку, потом на меня, а Анатолий тихо сказал:

— Видите, Сергей Николаевич, не зря мы Игорька взяли. Он иногда такое расскажет — хоть стой, хоть падай!

И так меня это достало — не Игорек, а бесконечное выканье, которое было вообще не в тему на рыбалке, — что я встал и предложил громко:

— Слушайте, мужики, — сказал я. — Раз уж мы тут все вместе да с ночевкой, да выпивать планируем, давайте уже на ты перейдем? А то «Сергей Николаевич» то, «Борис Альбертович» это… У меня уже скоро уши отвалятся!

— Да я и так на ты, — ухмыльнувшись, заявил Борька. — Епиходов, ты что, не заметил?

— Я ж не про вас, Борис Альбертович, у нас с вами субординация, — покладистым тоном сказал я. — А про остальных.

— А-а, — протянул Борька. — Но я не против, чтобы и ты мне тыкал. Называй меня просто шеф, если на то пошло.

— Хорошо, шеф, — мысленно ругнувшись, ответил я. Шеф, ну надо же!

— А давайте! — просияв, воскликнул Генка. — Свои уже все.

Остальные к нему присоединились, но не все. Я улыбнулся и посмотрел на Наиля. Он смутился и пожал плечами:

— Извините, Сергей Николаевич. Я постараюсь, но… не обещаю.

И в эту секунду где-то очень далеко за озером в лесу треснула сухая ветка.

Никто, кроме меня, не обратил внимания, а потом и я отбросил этот факт в сторону, потому что Григорий вытянул шнек и поманил меня рукой:

— Серега, давай-ка садись пробовать. Лунка свежая, лед только взялся, рыба не понимает еще, что мы тут.

Я подтянул ящик, перевернул его крышкой вверх и сел над лункой. Григорий выдал мне зимнюю удочку-балалайку, та была короткой, с тонким кивком на конце. На леске висел балансир — горизонтальная металлическая приманка, имитирующая малька.

— На окуня самое то, — нравоучительно и чуть ворчливым тоном заправского рыбака сказал Григорий. — В декабре по первому льду он жадный. Вода только встала, рыба кормится перед глухозимьем. Привяжешь сам, Серег?

— Думаю, да, — сказал я, потому что вязать рыбацкие узлы научился еще первоклашкой в далеком 1964 году на Клязьме.

Я взял леску, пропустил ее в ушко балансира и завязал клинч-узел двумя движениями, причем настолько уверенными, что заподозрил в прошлом Сереге рыбака.

— Вижу, рыбак ты опытный, Серега, — с одобрением хмыкнул Григорий.

— Я больше по летней, так что, если что, вы подсказывайте.

— Да это без вопросов. А то у меня племянник в прошлом году из Вятки приехал, так я его два часа учил узлы вязать — как рыба об лед! Потом плюнул и сам привязал.

Я осторожно опустил балансир в черную воду. Тот ушел на дно, кивок выпрямился. Я подтянул его на полметра вверх и сделал короткий взмах удилищем. Балансир вильнул в стороны и завис. Я сделал еще один взмах, подержал…

Тем временем Генка начал бурить свою лунку метрах в шести от моей.

— Серег, ты сегодня на улов настроен или просто посидеть? — поинтересовался он, не отрываясь от шнека.

— Ну, хотелось бы что-то поймать.

— Окушков я тебе гарантирую, тут они дерзкие и голодные.

— А щука тут берет?

— Берет. Только щуку без живца не возьмешь, а живца у нас пока ноль. Не спеши, я с тобой рядом тоже сейчас играть начну.

Анатолий занял место рядом со мной, только бурил с другой стороны.

Игорек, оставив свои конспирологические выкладки, наконец занялся делом — открыл баночку и начал вытаскивать оттуда личинок.

— Это что, мотыль? — спросил Борька, заглянув ему через плечо.

— Репейник, — ответил вместо Игорька Григорий. — Личинка репейной моли, в шишках лопуха зимует. Зимой плотва его уважает больше, чем мотыля: и пахнет правильно, и на морозе живет дольше. Я их в холодильнике в самих шишках держу, чтобы не сохли. Учись, Борис.

— Учусь, учусь, — пробормотал Борька.

Между ним и мной занял лунку Наиль, который заиграл мормышкой так уверенно и мягко, что Григорий только одобрительно крякнул.

— Гриш, тебе живец какой нужен — плотвичка или окунек? — крикнул Анатолий.

— Плотвичка лучше. Окуня щука неохотно берет, плотва ей привычнее.

— Тогда подождем, кто первый плотву поднимет.

Так они перекрикивались, а Григорий тем временем взял с саней связку жерлиц — стоек с катушками и пружинными флажками — и пошел с Борькой к северному берегу, где у самого края ажурной стеной тянулся темный коряжник. Без живца они пока бесполезны, но точки можно было подготовить заранее: пробурить лунки, размотать леску, проверить катушки. Борька достоверно играл роль ученика-подмастерья: шел рядом и нес пустую банку для будущего живца.

У коряжника лед оказался другим. Не слабым, нет, пешня его не пробивала, но звук был другой, будто подо льдом пряталась пустота или старая промоина, затянутая морозом. Григорий постоял, прислушался, потом еще раз ударил пешней рядом с будущей лункой и только после этого кивнул сам себе.

— Тут аккуратно, Борис, — сказал он. — На месте не топчемся.

Я опустил взгляд обратно в лунку и продолжил играть балансиром. Минут через пять кивок коротко согнулся. Я подсек — пусто. Опустил обратно, подыграл, и секунд через десять снова. На этот раз я выждал и потянул.

На крючке висел окунек с палец, не больше, и дерзко разевал рот.

— Есть, — радостно сказал я. — Первый взят!

— Маленький совсем, — авторитетно заявил Игорек. — На уху не годится. На живца пойдет.

— Нормально, — одобрительно отозвался Генка. — Это же не на ужин, это типа как аванс нам от озера. Первый окунек всегда такой. Дальше посерьезнее пойдет.

Я снял окунька и положил на снег рядом с ящиком. Он лежал, отдуваясь, и слабо подергивал хвостом.

Минут через десять клюнуло у Генки. Он выждал, подсек и потащил. Вскоре из его лунки полезла наверх настоящая горбатая туша с темной спиной.

— Гриш, гляди! — с гордостью позвал Генка.

Григорий оценивающе посмотрел и одобрительно кивнул.

— Это уже серьезнее. Сойдет на ушицу. На блесну?

— На красную, помнишь? Я ее еще с прошлого года под щуку держал, а оно вон как — окунь подвернулся.

— Грамм триста? — прикинул Григорий.

— Ага, — подтвердил Генка. — У тебя глаз верный, Гриш.

Игорек со своего места завистливо протянул:

— Везет же некоторым…

И тут же у него самого кивок ушел вниз. Игорек замер на полсекунды, потом аккуратно подсек и суетливо потянул леску.

— Не рви! — крикнул ему Григорий. — Плавно!

Игорек перестал суетиться и потащил спокойнее. Через несколько секунд из его лунки полезла наверх белая серебряная плотвичка.

— Гриша, а у нас тут живец!

— Живец! — повторил Игорек, бережно прижимая плотвичку к рукавице. — Гриш! Живец у нас!

— Иду, — отозвался Григорий и быстро пошел к ним.

— Покажите мне хоть эту плотву, — суетливо сказал Борька. — Я живую плотву в первый раз в жизни вижу.

— Ну вот, шеф, расширяешь кругозор, — ухмыльнулся я.

Наиль, не отрываясь от своей лунки, спокойно прокомментировал:

— На репейника зимой плотва как раз хорошо берет. Особенно когда вода чистая, а у вас тут чистая, судя по наледи.

Григорий подошел к Игорьку, аккуратно снял плотву с крючка и кивнул:

— Бодрая. Сойдет. Боря, тащи свою банку с водой, мы ее туда и опустим, чтобы до жерлицы дожила. На крючок ставить будем минут через пять, пусть отдышится.

Борька с энтузиазмом побежал, поскользнулся на льду, но не упал — Григорий успел подхватить, после чего забросил плотвичку в банку.

— Ну что, Боря, — сказал Григорий с усмешкой, — теперь твой час. Жерлица номер один тебя заждалась. Идем, расскажу, как насаживать живца и взводить флажок.

— А почему я? — обиделся Борька.

— А кто еще? — удивился Григорий. — Остальные при деле. Да и разве неинтересно тебе?

— Жалко плотву, — сказал Борька, надулся, но пошел.

По его взгляду я понял, что он мне это еще припомнит.

Игорек же, оставив мормышку, хвастливо заметил:

— Серега, а моя плотвичка-то поболее твоего окунька будет.

И в этот момент у меня резко согнулся кивок. Я подсек и ощутил, как на том конце туго пошла, упираясь, рыба. Ого! Это уже точно не окунек-морячок!

— Серега, что там у тебя?! — заметив мои движения, спросил Генка.

— Тащу.

Тянул я не торопясь, не дергая, и в сердце тугой волной загорался тот самый азарт, знакомый каждому рыбаку — когда тянешь что-то ощутимое, но что именно — пока неизвестно. А глубина еще и придает улову веса, так что в голове крутились все варианты: от щуки до судака.

Но вытащил я горбатого окуня, почти такого же, какого выловил Генка — граммов на триста, с красными плавниками снизу.

— О-о-о, — завистливо протянул Игорек. — Ну этот похлеще моей плотвички будет, конечно.

Я гордо снял окуня и положил рядом с первым «морячком». И поймал себя на неожиданной мысли, что улыбаюсь. Странное дело рыбалка: забываешь обо всем плохом, обо всех проблемах, словно озеро все это из тебя вытягивает, забирает и никому не отдает.

— Николаич, ты только погляди на себя! — воскликнул Анатолий. — Уже две вытащил! Рыба там что, отдельно к тебе записывается? Или ты ее, как доктор, заговариваешь?

— Видимо, заговариваю, — усмехнулся я.

— Гриш, — хохотнул Анатолий, — с нами сегодня доктор по окуню!

— Я заметил, — весело отозвался Григорий. — Если так и дальше пойдет, будем Николаича на каждую рыбалку звать!

Мужики начали перешучиваться, и тут Генка вспомнил и поинтересовался:

— Гриш, а на синюю лунку ставил жерлицу?

— Агась, — откликнулся тот. — На нее то ли четвертая жерлица пошла, то ли пятая. Пока не видать. Только ты ж знаешь, брехня это все.

— Как брехня? — сделал вид, что оскорбился, Борька. — А я думал правда!

Мужики заржали, и так, с шутками да прибаутками, мы прорыбачили еще часа полтора. У меня прибавилось улова: пара плотвичек, еще один окунек с ладонь и второй приличный такой окунь.

У Генки на снегу лежал третий, у Анатолия — двое средних. А вот Наиль вытащил одного, но самого большого, солидного, почти на полкило. Игорек к двум мелким и колючим ершикам добавил еще одного и, наконец, поднял окунька. Только Борька сидел у жерлицы — страдал и ничего не поймал.

— Мужики, смотрите, — вдруг позвал нас Григорий.

Я поднял голову. Григорий стоял у коряжника и смотрел на снег.

— Что там? — спросил Генка.

— Гляньте-ка кому интересно, — сказал тот.

Я отложил балалайку на ящик, поднялся и пошел к Григорию по льду, держа дистанцию от лунок. Анатолий, разводивший на берегу костер, тоже осторожным шагом двинулся за мной.

Когда мы подошли, Григорий показал пешней на снег у дальней лунки, там шла свежая следовая дорожка. Не наша, мы пришли с другой стороны.

Анатолий присел на корточки, потрогал край ближнего отпечатка пальцем без перчатки и нахмурился.

— Не лиса. У лисы лапа узкая, след вытянутый, почти в одну линию. И не волк: у него цепочка длинная, шаг шире. А тут парами, шаг короче. Не пойму кто.

— Кто-то тут был, — констатировал Григорий. — Утром прошел, может, ночью. След еще свежий, но за утро стянуло. Если бы недавно прошел, края были бы рассыпчатые, а тут уже корка наверху.

Я наклонился и присмотрелся — цепочка шла ровно, отпечатки располагались парами на равном расстоянии. След тянулся ровно, не петляя, от северной части озера, через лед, к нашему берегу.

— И кто это мог быть? — поинтересовался я.

— Собака-барабака, — ехидно буркнул Борька.

— Зверье тут ходит. Странно только, что по льду, обычно они берегом. Вот только что за зверь?

— Может, волчонок? — пожал плечами Анатолий. — Ладно, мужики, не забивайте голову. Обедать пора. Я там огонь в мангале уже разжег.

Я обернулся. Из-за сосны действительно потянуло дымком: значит, дрова в мангале, которые Анатолий уложил, перед тем как Гришка нас позвал, наконец занялись. Генка тем временем встал от своей лунки и, перекинувшись на ходу с Игорьком парой слов, направился к берегу. Наиль потопал за ними.

— Шеф! — окликнул я Борьку, который, заложив руки, расхаживал вдоль ряда лунок с жерлицами. — Обедать!

— Ура! — пропыхтел Терновский. — А то я тут уже в гипотермию ухожу, Епиходов! Замерз. Совсем не бережешь ты своего научного руководителя! Тебе должно быть стыдно!

— Ща выпьем — сразу согреешься, Боря! — крикнул с берега Игорек, с предвкушением потирая руки.

Григорий собрал шнек и пешню, кивнул в сторону берега, и мы тронулись от коряжника обратно к нашей сосне.

Представив, как мы сейчас навернем плова да сочных шашлыков, я ощутил, как рот заполнился слюной. «Под это дело можно и граммов пятьдесят», — решил я пойти сам с собой на компромисс. Главное, чтобы относительно безопасные для здоровья пятьдесят не превратились в сто и больше.

Впрочем, настроение было прекрасным и без алкоголя. И день был чудесный, и компания что надо!

Мы подтянули сани со снаряжением поближе к костру, который Анатолий уже разжег под высокой береговой сосной.

Шашлыки, по расчетам Генки, успели промариноваться даже сильнее, чем нужно, но все равно гений маринада заверил нас:

— Все будет тип-топ! Гарантирую!

Низкий мангал стоял на расчищенной площадке у самой кромки берега, дрова там весело потрескивали, а мы собрались вокруг него и общались, грея руки. Под ногами хрустела утоптанная щепа, в воздухе пахло березовым дымом, и было это настолько умиротворяюще, что Борька наконец снял с лица страдальческое выражение и предвкушающе спросил:

— Ну что, мужики, что у нас дальше по программе? — И с нетерпением потер руки.

— Сегодня у нас, Борис Альбертович, воистину царский стол, — с гордостью ответил Анатолий, снимая крышку с кастрюли с пловом. — Шашлык от Геннадия Алексеича, плов от его супруги Клавдии Мирославовны, пирожки и варенье от тети Нины. И чай с мятой от… — Анатолий посмотрел на Борьку.

— Невесты, — покраснел тот.

— И чай с мятой от Бориной невесты, если никто не забыл прихватить из машины термос.

— Не забыл, — моментально отозвался Наиль, доставая термос из рюкзака.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Анатолий. — Впрочем, чай можем и сами заварить. Говорю же, программа у нас царская!

Григорий беззвучно усмехнулся.

Мы подсели поближе к мангалу на спальниках, развернутых поверх лапника, пока Генка жарил шашлыки, и начали потихоньку уплетать пока еще чудом теплый плов, который Анатолий разложил в жестяные миски.

— Серега, — спросил Генка, — а вы с Борисом вчера в дом престарелых зачем ездили?

— Стариков смотрели для исследования, — ответил я.

— А зачем? — вытаращился Григорий. — Резать будете? Для опытов? Или искали кого?

— Вроде того. Есть там, к примеру, такой Аристарх Петрович. Ему восемьдесят пять, а выглядит он на семьдесят. Вот таких и ищем.

— А зачем именно таких? — уплетая плов, жалостливо посмотрел на меня поверх миски Игорек. — Стариков, я имею в виду. Резали бы молодых, все приятнее. А на опыты лучше девок брать. У нас на коровнике такие девахи работают, закачаешься.

— Нет, мы изучаем именно пожилых, — покачал я головой. — Чтобы понять, почему один в восемьдесят пять лихо поднимается на пятый этаж, а другой к шестидесяти шнурки без одышки завязать не может.

— А, кстати, почему? — поинтересовался Анатолий. — Генетика? Вредные привычки? Вот у моей Ксюши, например, дед в девяносто лет дрова сам рубил. И каждое утро обливался у колодца холодной водой невзирая на то, зима там на дворе или не зима. А вот ее родной брат, внук того деда, в пятьдесят два умер от инфаркта. Это как вообще понимать?

— Вот! — подняв палец, сказал Борька. Вернее, промычал, потому что рот у него был забит пловом. — Ксюшин дед — яркий пример такого же Аристарха Петровича в чистом виде. Собственно, потому мы таких и отбираем, чтобы составить рецепт. Это если вкратце.

— А не жалко резать? — скривился Игорек.

Борька не выдержал и заржал, а я пояснил:

— Мы не для резать. И не для опытов. Так, наблюдать будем, со стороны. Показатели разные измерять, сахар там, давление…

Игорек с облегчением выдохнул, и тут, перемешав угли, к нам присоединился Генка. Он умело свинтил крышку с бутылки водки и предложил:

— Подставляйте посуду, мужики. Предлагаю выпить за наших стариков!

Разливали в картонные стаканчики, и я тоже подставил свой, решив, что буду все же только пригубливать. Все-таки, как бы хорошо мне тут ни сиделось, зимняя рыбалка не самое безопасное место для алкоголя. Да и в плане здоровья я рано успокоился. После поездки в Москву и нарушения режима я ни на грамм не улучшил прогноз продолжительности жизни.

Тем временем, разлив всем, а отказываться не стал никто, даже Наиль, Генка провозгласил:

— За стариков, мужики! Чтобы жили сто лет, и чтобы нам до этого дожить и не развалиться по дороге.

Народ с энтузиазмом выпил, закусывая кто чем — маринованным луком, пловом, пирожками тети Нины. Вспомнив своих родителей, я переключился на образы родителей Сереги и пригубил, пожелав им долгих лет жизни.

После этого Генка с Анатолием приступили к нанизыванию новой порции мяса на шампуры, и первый сказал:

— Так, мужики, не наедаемся! Ща будет мясо!

— Серег, а мне вот что интересно, — утирая рот вязаной рукавицей, сказал Игорек. — А как именно вы пытаетесь рецепт долгожительства понять? Я что-то читал про… э… голубые зоны, что ли, они называются, это там, где много долгожителей, типа Окинавы или Сардинии. Что там изучать? Все же давно изучено. Или вы у наших стариков какие-то особые анализы берете?

— И анализы тоже, но не особые, — ответил я. — Обычные анализы, если смотреть их не по одному, а вместе, позволяют примерно оценить, насколько организм старше или моложе паспорта. Потому что одно дело возраст по паспорту, другое — биологический.

— Понятно, — кивнул Игорек. — Но это же можно просто по предкам понять. Гены!

— Гены важны, но не они одни, — продолжил я. — Жрешь как попало, спишь мало, нервничаешь постоянно, что в итоге? Организм быстрее сдает. Плюс экология.

— И что делать? — спросил Анатолий.

— Помочь организму, что же еще? — встрял Борька.

Генка начал деловито расставлять шампуры на мангале — дрова прогорели и от углей шел ровный жар.

— А как помочь-то? — спросил Анатолий. — Боря, если ты мне скажешь, что нужно бросать пить, курить и садиться на диету…

— Не скажу, — хмыкнул Борька. — Потому что это само собой разумеется. Но вот сейчас активно изучается тема пептидов, с помощью которых тоже можно помогать организму.

— О! — оживился Игорек. — Вчера только один блогер про них рассказывал, какая это мощь мощнецкая!

— Поясните, Сергей Николаевич, — вмешался Наиль. — Пептиды — это какие-то лекарства?

Борька кивнул на меня, а сам начал с аппетитом пожирать плов. Я же вздохнул и покачал головой:

— Не совсем. Лекарство, скажем, от боли ты выпил, и боль ушла. А пептид — он сам не лечит, он просто подает сигнал. Дает пинка, грубо говоря. Мол, просыпайся, организм, там у тебя поломка. И вот тогда организм, если есть ресурс, начинает себя чинить.

— Прям как моя теща, — весело сказал Анатолий. — С бодуна, бывало, увидит тебя и давай сигналы подавать. Мол, просыпайся, Толик, у тебя на работе поломка, а ты дрыхнешь!

— А ты, стало быть, если есть ресурс, идешь и чинишь! — гоготнул Григорий.

Все засмеялись, кроме Игорька, который, услышав про тещу, погрустнел и уставился в стопку. Я вспомнил, что у него ни жены, ни тещи, только мать, с которой он провел всю жизнь. И все шло к тому, что так и будет до конца его дней, если не возьмется за ум. Вот только Венеру я за него не отдал бы ни при каких обстоятельствах. Не из ревности или чувства собственничества, нет, а просто хватит с девчонки паразитов и трутней на ее шее.

— И где купить эти пептиды? — задал практический вопрос Анатолий, когда все отсмеялись. — Хочу выздороветь весь!

— Нет, Толя, пептиды — это тебе не волшебная таблетка, — сказал я. — Они разные, и каждый под конкретную задачу, под конкретный сбой организма: сон, восстановление после операции, иммунный ответ, мышечная потеря, последствия болезни… В общем, тема изучается сейчас активно, и мы в нашем санатории обязательно будем их использовать, но строго индивидуально.

— Ну, тогда, как откроетесь, записывайте нас с Ксюшей! — быстренько подсуетился хитрый Анатолий. А потом спросил: — Слушайте, Борис, Серега, вот вы же врачи, люди ученые. Понимаю, у вас там исследования, методы всякие… Но, может, все-таки уже есть какая-то хитрость, чтобы жить дольше и здоровее?

Борька хрюкнул, сказав:

— Боюсь, ничего из этих хитростей тебе на понравится, Толик, жить станет скучнее!

Все с пониманием заржали, но я все же решил ответить серьезно, когда смех утих:

— Хитрость есть, Толик, и даже не одна. В Штатах провели огромные исследования среди ветеранов и выявили кое-что интересное. Среди долгожителей выявили шесть сходных утренних привычек, которые в среднем продлили им жизнь на двадцать лет, представляете? И занимают при этом они считаные минуты.

Терновский аж пирожком тети Нины подавился.

— И что там за привычки? — жадно спросил Анатолий.

— А вот такие, — начал перечислять я. — Горсть орехов каждый день. Это доказанно снижает риск смерти от всех причин. Причем любых орехов, главное, регулярно. Вторая привычка: чашка кофе в день. Или чашка зеленого чая. Оба напитка уменьшают хроническое воспаление за счет антиоксидантов и полифенолов.

— Да ладно? — не поверил Игорек. — А мать ругает, что кофе вредно.

— Прохладно, — в тон ему ответил я. — Говорю же, научно доказано. Дальше. Привычка третья: долгожители начинают утро не одни. Обязательно общаются с родными за завтраком или могут просто позвонить старому другу. Удивительно, но и это продлевает жизнь!

— Что еще? — азартно спросил Борька.

— Четвертое: солнечный свет с утра. Это факт известный, — пожал я плечами. — Десять минут на улице в первый час после пробуждения бешено улучшает качество сна, а здоровый сон — всему голова. А если сочетать утренний свет с прогулкой, покрывается и пятая привычка. Каких-то пятнадцать минут активной ходьбы снижают риск смертности от всех причин на пятнадцать процентов. А полчаса — уже на треть!

— Офигеть не встать! — авторитетно прокомментировал эти удивительные факты профессор Терновский.

— И что там последнее? — поинтересовался Григорий, когда я сделал паузу.

— Правильный завтрак. Обязательно нужно включать в завтрак белки, те же яйца, полезные жиры и клетчатку.

— Ну, приведи пример, но чтобы без этих ваших модных авокадо или чиа, — весело подначил меня Борька.

— Легко. Два яйца, стакан кефира или йогурта — белки и жиры. Для клетчатки можно что-то на выбор: ломоть черного хлеба, горсть семечек или орехов, овсянка, яблоко, морковка. Такой завтрак снижает риск смертности от всех причин еще на десять-двадцать процентов.

Некоторое время все пораженно молчали, обдумывая услышанное.

И тут вдруг заговорил Игорек, вот только спросил совсем не то, чего все ожидали:

— Серега, а вот если я когда-нибудь решу с водкой завязать — пептиды твои помогут? Или что там еще?

— Игорь, так тебе в первую очередь не пептиды нужны, а желание, — ответил я. — Если сам не захочешь бросить, в тебя хоть ведро этих пептидов влей, толку не будет. Но вот если решишь, есть вполне работающая программа поддержки и восстановления организма от последствий…. — Я не стал произносить слово «алкоголизм». — В общем, надумаешь, приходи, поможем.

Игорек посмотрел на меня растерянно, словно я ему не совет дал, а дверь какую-то приоткрыл. Хотя, может, так оно и было.

— Понял, Серег.

А Анатолий добавил:

— Игорек, сосед, если ты серьезно надумал, только скажи. Дело хорошее. Поможем.

— Я подумаю, — сердито буркнул Игорек, покраснел и уставился в стопку.

Я видел, как в нем борются желание хоть чего-то добиться: найти работу, жениться, завести детей, — и страх отказаться от небогатого, но привычного и спокойного образа жизни, где всех проблем — где бы найти денег на чекушку и что бы посмотреть по телеку. Потому что в его ситуации, как ему виделось, чтобы получить одно, требовалось пожертвовать другим, но при этом он видел, что те же Григорий с Анатолием успешно совмещают и такое вот приятное времяпровождение, и семью, и работу.

А чтобы понять это, ему всего-то нужно с чего-то начать. Пить не каждый день, а раз в неделю для начала, просиживать у телевизора не по десять часов в день, а хотя бы девять, или даже восемь, а высвободившийся час тратить на прогулку да чтение…

И в этот момент, сбивая мой ход мыслей, самопроизвольно сработала Система:

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 2.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 1000.

Рядом раскрылось другое окошко:

Познание сути 2-го уровня

Продвинутая идентификация людей: отображение уровня социальной значимости.

Я моргнул и поднял глаза на Игорька, всмотрелся в лицо, и над его головой всплыла системная плашка:

Игорь Аркадьевич Куприянов, 36 лет

Прозвище: Игорек, Горемыка.

3-й уровень социальной значимости.

Под именем и прозвищем человека Система впервые показала кое-что еще, и говорила она вроде бы понятные вещи: значимость Игорька для общества (кстати, какого?) была третьего уровня. Но никаких объяснений. И как это понимать? Что за значимость? Насколько человек полезен? Добр? Умен? Важен?

Я аж поначалу растерялся. Оглядев остальных, я увидел, что у Анатолия был пятый уровень социальной значимости, у Генки — тоже пятый. У Григория и Наиля — шестой. А вот у Борьки — аж пятнадцатый! Причем с повышением «Познания сути» получить информацию о человеке стало намного проще — я больше не чувствовал ни упадка сил, ни слабости. И цветных кругов перед глазами не было. А системные плашки исчезали сразу, стоило захотеть.

Я начал кое-что понимать. Получается, Система, считала не доброту и не ум человека, а много ли получает общество от его поступков. Так? Но можно ли поднять свой уровень? И как?

— Серег, ты чего загрустил? — спросил Генка, потянувшись ко мне рукой с бутылкой. — Давай налью.

— Давай.

Я подставил стаканчик, и Генка, увидев, что я не выпил после первого тоста, хмыкнул, но промолчал. Лишь сделал вид, что плеснул мне в стакан пару капель.

После этого он начал снимать и раздавать шампуры с готовым шашлыком, и в следующие минут пять слышно было, только как свирепо работают челюсти семи здоровых мужиков.

Потом мы выпили еще по одной за женщин, как полагается, и за то, чтобы клев был и на уху наловили. Я продолжал пригублять, а Игорек, заметив это, сказал:

— Хитер ты, Серега. Ну ничего, нам зато больше достанется.

Ну а потом Григорий поднялся и сказал:

— Пойду жерлицы посмотрю.

Я пошел вместе с ним, потому что хотелось размять ноги. Да и разговоры все больше уходили в темы, мне не особо интересные: местные склоки, бабы, футбол и все такое. Впрочем, Борька с Наилем в разговоре участвовали на равных, потому что в возлияниях себя не ограничивали.

К пятой жерлице, той самой, на которую Григорий поставил плотвичку Игорька, мы подошли вдвоем. Григорий осмотрел флажок, проверил катушку и кивнул.

— Живец живой, я подергал — дернулось снизу.

— Это тут, Гриш, ты говорил, лунка синяя?

— Хех, — издал смешок Григорий. — Ну да, эта как раз ближе всего к глубинной синеве, если байке деда верить. Но, по его же байкам, тут сом, а сом зимой в яме спит. Так что ждем щуку.

Мы вернулись к костру, а там было шумно: разговоры набирали обороты. Про рыбалку да уху уже никто и не вспоминал — хватило плова и шашлыков. А тут и сумерки подошли.

Дальше просто сидели у костра. Генка дожарил остатки маринада, подогрел плов, и… в общем, здорово посидели. Даже песню про коня спели, а потом и про черного ворона, как и полагается в таких случаях. Признаться, после поездки в Москву и суетливых дней по возвращении мне эти несколько часов на рыбалке были как бальзам на душу. Разве что жерлица ни одна так и не сработала, так что с тем же успехом мы могли посидеть во дворе дома Анатолия.

Под конец Игорек начал травить байку про какого-то деда из Чукши, который зимой женился на циркачке на пенсии и зачем-то пригнал на свадьбу коня. Вроде как хотел показать дорогим гостям, какие трюки умеет делать его невеста. Анатолий тут же возразил, что то был не какой-то там дед из Чукши, а его собственный дядя, и фигурировал там не конь, а бык. Игорек обиделся, но дорассказал историю, заменив коня на быка.

В итоге допили и водку, и коньяк, и вискарь. Вышло граммов по двести-триста на брата, не считая меня, так что, когда мы залезали в палатку-куб, мужики уже были вполне себе нарядные, но в то же время никто не усугубил, так сказать.

Перед тем как залезть в палатку, я еще раз посмотрел в сторону коряжника. Там едва угадывался ряд жерлиц.

Мужики залезли в спальники кто в чем: кто в свитере, кто в ватных штанах, кто прямо в термухе и валенках. Анатолий еще успел сказать, что это и есть цивилизация, но заснул раньше, чем договорил. Генка долго возился со спальником, потом захрапел. Григорий лег на правый бок и пробормотал что-то про пятую жерлицу. Игорек свернулся клубком в углу. Борька завалился спать, не снимая валенок. Наиль, стараясь никого не побеспокоить, аккуратно лег и закрыл глаза.

Последним заснул я…

…но через какое-то время в палатке стало невыносимо душно, и я проснулся.

Воздух, нагретый дыханием семи мужиков и парами водки, висел плотно. Как минимум трое храпели на все лады, да так, что аж палатку качало.

Я понял, что доспать у меня не получится, и, выбравшись из спальника, тихо потянулся за валенками, тулупом и ушанкой.

Снаружи стоял безветренный морозец. Было новолуние. Узкий лунный серп едва светился в небе, но видно все было почему-то отчетливо. Закрыв за собой полог, я отошел от палатки на десяток шагов и постоял, с наслаждением наполняя легкие чистым воздухом.

И тут от коряжника раздался щелчок. Прислушавшись, я не сразу сообразил, что это, скорее всего, пружина флажка на жерлице. Какая-то рыба взяла живца.

Я постоял еще мгновение, прислушиваясь. Никто не вышел, только храп из палатки стал громче. Ну понятно, вряд ли они услышали.

Но проверить жерлицы стоило, мало ли.

Прихватив фонарь, я осторожно пошел по льду в сторону коряжника и когда приблизился к жерлицам, сразу понял, какая именно сработала.

Пятая. Флажок выстрелил вверх и торчал, вот тогда я обратил внимание на саму лунку.

Она была синяя.

Не отражала луну, не отдавала льдом — синий свет шел изнутри и не наружу, а как будто втягивал взгляд в себя. Снег вокруг лунки был тоже чуть голубее, чем в других местах, и не блестел: его как будто подсветили не сверху, а снизу, из озера. Та самая синяя лунка, про которую рассказывал Генка, оказалась отнюдь не выдумкой.

Катушка жерлицы медленно крутилась, спуская леску в воду. Григорий объяснял, что нужно подождать, дать рыбе закончить заглот, и только потом подсекать, так я и сделал, а когда катушка встала, взялся за леску руками в перчатках и легонько потянул.

Там было что-то тяжелое. «Как будто кирпич зацепил». Только тянул этот кирпич не ко дну, а куда-то вбок.

Я перебрал леску еще на пол-локтя, после чего обернулся в сторону палатки и крикнул в полный голос:

— Мужики! Подъем! Жерлица сработала!

Не сразу, но докричался. Алкогольный сон беспокойный, а потому меня услышали.

В палатке сразу же поднялся такой шум, как будто там одновременно началась свадьба и драка, а через полминуты оттуда первым выбрался Григорий. Был он в исподнем, зато в валенках и в тулупе на плечах.

За ним выскочил Анатолий, а следом высыпали и остальные. Борька появился последним, но он явно не понимал, что происходит, и просто побежал, потому что все побежали.

Первым до меня добрался Григорий.

— Что? Что там?

— Тяну. Там что-то большое, Гриш.

Мужик отодвинул меня плечом, взялся за леску сам. Через две секунды его лицо стало напряженным, и он сказал:

— Не щука это, что-то серьезнее.

— Сом? — выдохнул Генка.

— Не может быть. Сом зимой не берет.

— А он, видать, об этом не знал, — с нервным смешком выдохнул Анатолий.

Григорий перехватил леску чуть посильнее и возбужденно проговорил:

— Толик, тащи пешню, нужно лунку расширить!

— Понял! — Анатолий уже бежал к саням за пешней, на ходу командуя. — Не толпимся! Генка, отойди! Игорек, фонарь держи и свети! Боря, Наиль, оденьтесь, простынете!

Вскоре он вернулся с пешней. Я перехватил леску повыше, Григорий пониже, и Анатолий начал бить пешней по краю лунки, скалывая лед. Бил аккуратно, не у самой кромки, но каждый новый скол открывал рыхлый, сероватый лед. Нормальный лед так не крошится.

— Серег, отступи на полшага. Вода у самого края слабая.

Я отступил.

Через минут пять Анатолий расширил лунку вдвое. Мы с Григорием продолжили тянуть упирающуюся рыбу, но плетенная леска держала чудом и аж звенела на пределе.

— Тащите, мужики! — азартно шептал Наиль, не отводя зачарованного взгляда от лунки.

— Аккуратнее, аккуратнее, — приговаривал Григорий.

Вскоре из лунки показалась широкая черная голова. Анатолий отвесил челюсть и возбужденно прошептал:

— Мужики, не пройдет.

Сом, упершись головой в край лунки, висел на леске и медленно раздувал жаберные крышки. Судя по тому, что мы видели, длиной он был с человеческий рост.

— Гриш, — растерянно сказал Анатолий. — Что делаем?

— Не знаю!

И в этот момент лед под нами треснул. Звук был такой, словно кто-то ударил молотом по стеклу. Цепочка трещин разошлась веером от лунки. Под ногой у меня хрустнул тонкий мутный край, край промоины обломился под правой ногой, и меня боком стащило в черную воду.

И случилось все это мгновенно.

Сом дернулся, да так, что леска в моей руке провисла, потом снова натянулась — но уже куда-то вниз и вбок. И тут я почувствовал, что правая нога обмотана леской. В какой-то из моментов, когда я отступал, стопа угодила в одну из тех петель, что лежали у моих ног.

Лед подо мной хрустнул, край под правой ногой просел, и вода ударила в валенок. Через секунду я ухнул вниз: лед подо мной разошелся.

Черная вода сжала меня ледяными объятьями.

Я задохнулся от спазма, дыхание перехватило, и грудь стиснуло так, как будто на нее положили бетонную плиту. Я попытался вдохнуть — не получилось.

Сом упорно тащил меня вниз. Свет наверху быстро таял. Где-то там еще было серое окно — пробитая лунка, — но оно становилось все дальше.

И тогда у меня в голове что-то щелкнуло, а перед глазами, как в сюрреалистическом сне, развернулось окно:

Активирован аварийный модуль: режим выживания.

Длительность активации: 47 секунд.

Системные действия:

— перехват панической реакции;

— замедление метаболизма;

— активация рефлекса ныряния;

— мобилизация анаэробных резервов мышц;

— усиление ночного зрения;

— перенаправление кровотока к жизненно важным органам.

Спазм в груди мгновенно отступил, паникующее сердце замедлилось до ровного ритма, тело прекратило бороться с водой и стало с ней одним целым. А главное, разум стал ясным и четким. Прямо сейчас мне ничего не грозит, но у меня сорок семь… уже сорок две секунды, чтобы спастись.

Я открыл глаза. Вокруг была темная вода, но я четко увидел перед собой леску, которая тянулась от моей лодыжки вниз. Сом — красавец-сом — уперто уходил в сторону дна, и вот откуда-то оттуда светило синим, однако стоило моргнуть, сияние исчезло.

Дотянувшись до лески, я намотал ее на перчатку и отчаянно рванул. Она лопнула, и петля на моей ноге обмякла.

А я, понимая, что драгоценное время режима выживания уходит, сбросил валенки и тулуп, после чего, бешено работая ногами и руками, медленно пошел вверх.

Воздух я нашел там, где была пробита лунка. Хлебнул один раз, глубоко и с шумом. Над пробоем висели руки — много рук.

— Серега!

— Здесь, — весело ответил я, понимая, что случилось чудо и я спасен.

Меня вытащили в четыре руки и быстро повели к угасшему, но еще теплому костру.

Дальше Борька вдруг стал главным — не профессором с гонором, а врачом, который привык вытаскивать людей.

— Так, мокрое быстро снять, — громко скомандовал он. — Снегом не растирать. В термосе остался чай, греться лучше им, а не водкой.

— Нету водки, — сказал Игорек.

— Тем более, — отмахнулся Борька. — Сергей, пальцами можешь шевелить?

— Могу.

— Хорошо, — кивнул Борька. — Наиль, тащи термос. Толик, дайте чей-нибудь сухой тулуп.

С меня сорвали свитер и штаны, хотя я мог бы сам, стянули мокрые носки и переодели в сухое. Наиль протянул кружку с горячим чаем.

Я сделал глоток, клацнув зубами о край кружки.

— Пей мелкими глотками, не торопясь, — скомандовал Борька. — Ты хоть понимаешь, Епиходов, что второй раз родился сегодня?

«Третий», — мысленно усмехнулся я, но ясное дело, вслух говорить ничего не стал, только кивнул.

Уже в палатке, когда взбудораженные упущенным сомом и моим чудесным спасением мужики совещались, собираться ли домой или все же доспать, я провел самодиагностику и с удивлением не обнаружил никаких следов критической гипотермии. Вообще словно ничего и не случилось, не считая микроповреждений мягких тканей кистей, за которые меня вытаскивали мужики.

О чем это говорит? Что Система как-то заинтересована во мне, а потому не дала умереть?

Стоило так подумать, как она снова отреагировала.

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 3.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 1500.

Познание сути 3-го уровня

Доступ к собственному социальному профилю носителя.

Отображение прироста и потерь очков социальной значимости в реальном времени.

Расчет связи между социальной значимостью и прогнозом продолжительности жизни носителя.

Желаете изучить ваш социальный профиль?

Вопрос был риторическим, или я так быстро мысленно среагировал, а Система считала, но в следующее мгновение открылось новое информационное окно:

Епиходов Сергей Николаевич, 36 лет

Текущий статус: врач, аспирант.

9-й уровень социальной значимости.

На текущем уровне набрано очков социальной значимости: 4 280 / 10 000.

Прирост прогноза продолжительности жизни за период наблюдения: +2 года 4 месяца.

Вы можете получить больше данных, подняв уровень навыка «Познание сути».

Я перечитал все это несколько раз. Система оценила мой уровень социальной значимости как девятый. Выше, чем у остальных, кроме, конечно же, Борьки. И правильно: где я-Серега и где знаменитый профессор Терновский. Тут разница понятна. Но вот в то, что девятый уровень я получил по наследству, верилось слабо. Ну серьезно, учитывая его образ жизни, вряд ли Сергей был выше того же Наиля, а у этого довольно успешного юриста всего лишь шестой.

Значит, девятого уровня я добился сам, за те пару месяцев, что живу второй жизнью. А это позволяет надеяться, что провел я это время относительно правильно.

Возможно, настолько правильно в глазах Системы, что она сделала все, чтобы я выжил.

А еще: свой уровень социальной значимости можно и нужно поднимать, потому что очевидно, что Система будет за это как-то награждать и давать больше возможностей.

Все эти мысли лихорадочно кружились в моей голове, и я продолжал размышлять.

Тем временем все забрались в свои спальники и начали засыпать заново.

Согревшись, я тоже ощутил, как клонит в сон, и, когда отключался, перед моими глазами стояла синяя вода и медленный сом, уходящий в глубину со стальным поводком в углу пасти…

Утром, когда мы собрали все вещи (и всю пойманную рыбу для Валеры), я увидел, как Григорий стоит на корточках метрах в пяти от того места, где была палатка. Там по утоптанному снегу шла свежая цепочка отпечатков звериных следов.

— Росомаха это, — задумчиво сказал Григорий, не поднимая головы. — Ночью пришла. Кость утащила — я вчера бросил сюда баранью из плова. А досталось ей.

— Та, чьи следы вчера мы видели?

— Она. Никакой мистики, Серег, не волк, не лиса, а росомаха. Нечастый в наших краях гость.

Вскоре мы двинулись по утреннему снегу обратно к шлагбауму. Лед за спиной оставался белым и ровным, и только у дальней лунки чернела тонкая полоса трещины, в которую меня угораздило провалиться.

Я так и не понял, видел ли там на самом деле синий свет на дне или мне померещилось.

Но в сравнении с тем чудом, что случилось и продолжало происходить со мной, это мало впечатляло. Впервые за все время в Серегиной шкуре я, кажется, начал понимать, зачем оказался здесь.

Не успели мы въехать в поселок, как появилась связь, и на моем телефоне я насчитал аж четырнадцать пропущенных от Танюхи. Сердце екнуло: что же там такого случилось? Телефон практически разрядился, но я все равно ей перезвонил в надежде, что не отключусь на полуслове.

— Алло, Тань, что такое? — спросил я, продолжая рулить, а телефон прижав плечом к уху. — Что случилось?

— Слушай, Серега. — Судя по голосу, Танюха была сильно взволнована. — Тут такая фигня типа произошла, не знаю, че и делать.

— Да говори уже, — не выдержал я. — Телефон разрядился. Давай только быстро.

— Тут к тебе приехали и ломились в квартиру какие-то родственники.

— Не понял… — обалдел я. — Какие к черту родственники? Родители? Так у них же ключи есть. С чего им ломиться?

— Нет, какая-то Валерия, говорит, сестра твоей… — Танюха смутилась и потом все-таки добавила: — Наташи. Она с мужиком каким-то, явно типа хахаль ейный.

Так-так… Сестра Наташи говорила, что приедет после Нового года, но приехала раньше. Видимо, сюрприз хотела сделать. Или посмотрела ток-шоу и решила, что момент подходящий.

— И чем все закончилось? — спросил я.

— Да ничем. Я же не успела замки сменить. Так у них, видно, типа ключ был, и они вошли в квартиру. Я типа такая прихожу с Акрамжоном, ну, мастером, который должен был плитку в туалете перекладывать, смотрю, а тут какие-то люди в квартире. Ну я че — начала выяснять. Вроде не наезжала особо, культурно сперва спросила, так она, ты прикинь, сразу на меня матом поперла. Еще и обзывается, тварь такая! Пусть лучше на себя посмотрит, корова. В общем, я офигела и чуть с дуба не рухнула. А эта твоя типа родственница говорит, теперь, мол, жить тут будет. Такая хамка, капец. Я в шоке, как она меня обзывала, коза крашеная! Акрамжономчика так ваще выгнала, я прям капитально в шоке. Националистка уродская. И кто теперь плитку доделает? Пушкин? Хорошо, я ему хоть наперед не заплатила. Короче, я фигею без баяна с твоих этих родственников, капец прямо как…

— Так они и сейчас в квартире?

— Да нет. Да этот… ну, Эдька Брыжжак спустился, услышал такой, короче, и по-соседски помог мне их оттуда типа вытурить. А потом поменял сам мне замок, у него был старый, ну, чтобы типа другой. Поэтому пока так побудет. Не, ты не подумай, я, конечно, бегаю, наблюдаю. Но боюсь, что они могут и врезать замки типа со слесарем. Не знаю, че и делать, Серега. Обложили, капец прямо. Короче, давай ты это… приезжай, разбирайся, потому что не знаю, че за фигня. Или надо было полицию вызывать? Ну, я же не имею права. И Брыжжак тоже сказал, что не имею права…

— А где они сейчас?

— Да я откуда знаю? Мне разве не пофиг? Когда Брыжжак спустил придурка этого с лестницы, тот обещал вернуться с дружками. Пока еще не вернулся.

— А когда это было?

— Да ночью было, ну, не совсем типа ночью, а вечером. Короче, часов в одиннадцать вечера типа.

Как раз в это время мы в палатке укладывались спать. А может, уже спали. Да какая разница, все равно связи там не было.

— Хорошо, Танюха, я сейчас разберусь.

Сказав это, я в изнеможении откинулся на спинку сиденья.

— Что случилось? — спросил Генка.

— Да, блин, соседка звонила. Говорит, там дома ко мне бывшие родственники врывались и пытались завладеть квартирой.

— Тогда тебе срочно ехать надо, — сказал Борька и важно добавил: — Иначе не вытуришь. Ты же сказку про лисичку и зайчика знаешь? Как у лисички была изба ледяная, а у зайчика лубяная, и чем там все в результате закончилось.

Сказку я знал. Но от этого было не легче.

— Да как же мне ехать? А вы? А Маруся?

— Да что мы? Сейчас вернемся, чуток передохнем, тудым-сюдым посуетимся, затем сядем с Маруськой, да и поедем домой. Мне все равно уже пора к докладу на конференции готовиться. А что, основное мы тут сделали, фокус-группу тебе для диссертации сформировали. Все остальные методики мы с тобой по электронной почте обсуждать можем. Так что все нормально, — махнул рукой он. — А квартиру отстоять обязательно надо. Так что сейчас нас выгрузишь и сразу дуй в Казань.

Я кивал Борькиным словам, хоть и был глубоко взволнован. Не хватало еще рейдерского захвата. Сестра Наташи, как я понял, Валерия, мне уже ранее звонила, причем, как я понял, она такая себе довольно настойчивая бабенка. Да и родителям моим тоже успела нервы вытрепать.

Видно, что человек поставил цель и на полпути не остановится. Хотя какое она имеет отношение к Серегиной квартире, я вообще не понимаю. Но в любом случае, если она так упорно лезет в квартиру даже в мое отсутствие и грозится спилить замки, значит, какие-то юридические основания у нее по любому должны быть? Ну, хотя бы моральные? Или я просто недооцениваю пределы человеческой наглости?

Короче, надо в любом случае ехать домой и смотреть на месте. А с другой стороны, в санатории тоже куча срочных вопросов и проблем. Да вот та же вода. И что мне делать? Разорваться надвое?

Словно чувствуя мои нелегкие мысли, Наиль сказал:

— Сергей Николаевич, поезжайте и за санаторий не беспокойтесь. По поводу воды и всего остального — я все решу. Да и Ева рядом есть. Если вдруг что-то не получится, я сразу позвоню вам, и мы этот вопрос согласуем. Тем более парни не подведут.

— Не подведем, — авторитетным голосом сказал Генка. — Если что, соберем толпу, и все будет чики-пуки. Плюс община. Никуда этот ваш Ачиков не денется.

— А то, что вы уедете на день-два, Сергей Николаевич, так от этого санаторий не рухнет. Он столько лет в развалинах стоял, и ничего страшного, — добавил Наиль. — А без вас уж как-нибудь продержимся. Главное, чтобы ваша пациентка Элен знала, что ей делать.

— С ней Александра Ивановна разберется, — буркнул я.

В общем, Наиль меня успокоил, и остаток пути я проделал уже без излишнего беспокойства.

Ну а в санатории все было размеренно и покойно. Все так же величественно шумели заснеженные ели, все так же тетя Нина готовила что-то на кухне во флигеле.

Когда я ее увидел, над седыми волосами развернулось:

Нина Илларионовна Андреева, 61 год.

Прозвище: тетя Нина, Нинуля, Рыбонька.

7-й уровень социальной значимости.

В кухне за ее спиной Сашуля что-то писала, постукивая ручкой по бумаге. Я задержал взгляд — и тут же выскочило:

Александра Ивановна Чемышева, 55 лет.

Прозвище: Сашуля.

8-й уровень социальной значимости.

Это было ожидаемо. Тетя Нина не всю жизнь была уборщицей, да и ее жертвенность ради детей чего-то да стоит. Примерно та же судьба у Александры Ивановны, разве что жертвовала она не ради родного сына, а ради племянника. Ради Ачикова.

Система открывалась с новой стороны, и при мысли о том, какие еще мне могут развернуться перспективы, сердечко у меня екнуло. По-хорошему екнуло. Да, кому-то могло бы показаться, что я слишком мелко плаваю, что с моими талантами я бы мог уже… что?

Вот именно. Становиться великим хирургом, обслуживающим здоровье власть предержащих и олигархов мне не улыбалось вообще никак. Делать карьеру? С моим бэкграундом это займет не один год.

А вот наука, исследования, изучение Системы, помощь не сотне привилегированных пациентов, а миллионам людей за счет моих открытий… Вот от чего захватывало дух!

С этими мыслями я с удивлением осмотрелся. Александра Ивановна оккупировала кухонный стол, потому что он был самым большим. Разложила на нем огромный лист ватмана и, вооружившись простым карандашом, ластиком и обычной школьной линейкой, активно рисовала какие-то схемочки, таблички, сеточки, что-то вписывала, вытирала, исправляла и добавляла.

Насколько я понял, это было штатное расписание. Потому что она работала над ним, как говорится, по старинке, поминутно сверяясь с какими-то записями в замусоленном пухлом блокноте.

И настолько она была вовлечена, что тете Нине, для того чтобы порезать овощи, приходилось пристраиваться и ютиться то на подоконнике, то на табуретке. Других столов у нас на кухне пока еще не было.

Но тем не менее, даже невзирая на такое притеснение, общались они довольно дружелюбно: нашли общий язык, и на кухне царила уютная гармония. Краем уха я услышал, как они обсуждали индийские фильмы.

Пивасик, нахохлившись, сидел на этажерке и периодически оглашал кухню каким-нибудь вредным язвительным стишком. Валеры нигде не было видно, как и Альфика, и Элен.

Мы вошли во флигель и не успели разойтись по комнатам, как тетя Нина выскочила на шум и поздоровалась.

— Ну, как тут дела? — спросил я.

— Да все нормально. А с водой — так вообще все прекрасно. Ой, у меня зажарка! — И ускакала обратно к плите.

Я пожал плечами и пошел переодеваться. Время не терпит, поэтому терять его не хотелось.

Но когда я, переодевшись в цивильное, вышел в коридор (душ решил принять уже в Казани), все-таки спросил тетю Нину:

— Что, как с водой решили?

— Замечательно решили! — обрадовала та меня. — Она здесь, оказывается, своя есть. Тут запасная скважина. Япар со стариками посоветовался и сразу нашел ее, так что пока просто-напросто гибким шлангом подсоединили и вывели сюда на кухню.

Она широко улыбнулась и добавила:

— Но Япар сказал, что потом проведут нормальные трубы, когда документы на санаторий уже все будут. И это только наша скважина, даже платить за нее не надо.

— Как это не надо? — выглянул строгий Наиль из своей комнаты.

— А вот так! Она же нигде не задокументирована.

— Но это же ерунда получается! Использование недр без лицензии влечет административную и уголовную ответственность, — возмутился Наиль.

— Ой, прекрати, зануда, — легкомысленно отмахнулась тетя Нина. — Зато у нас есть вода! Причем отличного качества.

— Нет, так нельзя. Если узнают — будет проблема.

— Никто не узнает, я тебе говорю! — закатила она глаза.

Поражаясь ее чрезмерной простоте или наивности, уж не знаю, как это назвать, я поддержал юриста:

— Да вполне могут узнать, тетя Нина. Увидят, что уже несколько дней мы не поднимаем вопрос насчет воды, и сразу начнут выискивать. Мы ж не знаем, может, кто-то отсюда стучит этому Ачикову.

— Не увидят! — упрямо проворчала тетя Нина. — Я поступаю как партизаны. Для отвода глаз Самат ездит в Морки, демонстративно набирает там две бочки воды и привозит. Так что все это видят и думают, что мы с этой водой как-то справляемся. — Она довольно захохотала. — Так что все хорошо. Самат еще и жалуется там мужикам, что задолбался за водой мотаться, мол, тетя Нина много тратит. Так что у нас все прилично. Не беспокойся.

— Вот и замечательно, — сказал я. — Только, Наиль, ты все равно этот вопрос провентилируй. А я прямо сейчас махну в Казань, разбираться с нашествием родственничков. Если что, звоните.

— Так ты что, даже не пообедаешь? — возмутилась тетя Нина. — Нет, я категорически возражаю. Сначала покушай, а потом езжай. А то приедешь туда, там у тебя ничего нету, пока ты приготовишь, пока то да се…

В общем-то, она была права. На рыбалке с утра поесть не удалось: мужики маялись с бодуна и недосыпа после беспокойной ночи, и спешили вернуться, так что обошлись крепким чайком со смородиновым вареньем. К тому же лишних пятнадцать-двадцать минут погоды не сделают, а не факт, что мне не нужно будет там воевать с этой Валерией, может, и полицию подключать придется, и совсем не ясно, успею ли я хоть что-то приготовить и тем более поесть.

Тетя Нина заставила Александру Ивановну сложить все эти штатные листы и изгнала на время из-за стола. А сама принялась наливать гороховый суп с копченостями — запах пошел по кухне такой ароматный, что у меня аж заурчало в животе.

Тем временем Александра Ивановна начала что-то вроде доклада о проделанной работе:

— Сергей Николаевич, я сейчас начала делать штатное расписание и сразу же штатную расстановку. И получается, что нам еще нужно как минимум шестнадцать человек персонала. И это только для медицинских манипуляций. А про горничных, кладовщиков, уборщиц и так далее я даже боюсь заикаться. Как же это все правильно охватить? Где они будут у вас находиться? И как вы планируете с незанятыми вакансиями поступить?

Я посмотрел на эти черновые схемки, схватился за голову и сказал:

— Так, Александра Ивановна. Давайте перенесем все это к моему возвращению из Казани. Потому что, если сейчас мы с вами засядем за решение этого вопроса… Нет, вряд ли это получится быстро, а я спешу. В общем, вернусь, и мы вместе подумаем.

В этот момент с улицы вошла Маруся. Она явно обрадовалась нам и сказала:

— Борис говорит, что мы сейчас пообедаем и уедем. Спасибо тебе большое, Сергей. Мне очень понравилось в санатории, хоть здесь, конечно, еще много дел. Когда уже он начнет полноценно работать? Ты же не против, если я буду сюда иногда приезжать? Может, и Борис Альбертович тоже.

— Конечно, Маруся. Я очень рад, что ты приехала. Извини, что не мог тебе уделить столько времени, сколько надо. Но пока хоть так.

— Да нет, все нормально. Мне здесь прямо очень хорошо. Сама не понимаю почему. Но так и есть.

— А чем ты все это время занималась?

— Да мы с Элен нагулялись по санаторию, поговорили. Попили чай с тетей Ниной. Потом я спала, потом писала статью. Так что все прекрасно. А еще игралась с твоим котиком. Он такой милый, такой замечательный.

Из комнаты Маруси выскочил милый и замечательный Валера. При виде меня он поджал хвост и юркнул между ног тети Нины.

— Ох и бандит, — покачал головой я и едко добавил: — Предатель блохастый!

— Суслик! — моментально закричал со своей этажерки Пивасик, подтвердив мои слова, и мы все засмеялись.

Разобравшись с делами в санатории, я торопливо прыгнул в машину и погнал в Казань. Причем настолько спешил, что ни рыбы не взял, ни других гостинцев.

Ну, обстоятельства сейчас таковы, так что пусть извиняют. Доехал я буквально за два с половиной часа, притормозил возле дома, выскочил из машины и пулей взлетел к себе наверх.

Когда я попытался открыть дверь, конечно же, у меня ничего не вышло, потому что ключ не подходил. Черт, я и забыл, что Брыжжак поменял замки, Танюха же говорила.

Я позвонил соседке, но ответила она не сразу.

— Привет, Танюха, — сказал я. — Ты где?

— Ой, слушай, у меня тут такое дело, — заторопилась она. — А ты где?

— Да я вот как раз приехал, а ключа-то у меня нет от нового замка. Стою вот.

— Слушай, меня тут вызвали на работу, и я не в самой Казани, а типа в загородном доме. И в лучшем случае приеду поздно вечером, почти ночью, потому что работы здесь — капец. Прикинь, тут нужно все шторы типа поснимать и выстирать. А потом погладить и обратно повесить, а дом большой, двухэтажный, и мы тут вдвоем с Алкой уже буквально с ног валимся.

— А как же я попаду в квартиру? — сказал я.

— Так поднимись наверх, там же Степка. Скажи ему, пусть он… Ой, да я сама ему сейчас перезвоню. — Она бросила трубку, а я, вздохнув, поплелся наверх.

После рыбалки и вот этой всей суеты хотелось упасть и выспаться. И чтобы никто не трогал хотя бы часов тридцать пять. Да еще плюс сытный то ли завтрак, то ли обед тети Нины. А приходилось метаться туда-сюда: рулить в машине, теперь ходить по этажам, потому что лифт почему-то сегодня, как назло, не работал.

Поднявшись на седьмой этаж, я позвонил и вскоре услышал:

— Кто?

— Дед Пихто и баба с пистолетом, Степан! Открывай!

— Дядя Сережа, ты?

Послышался щелчок замка, дверь приоткрылась, и оттуда выглянул Степка.

— Дядя Сережа! — радостно закричал он и попытался меня даже обнять. — А хочешь, я тебе покажу, какой прием я выучил на секции?! Вот встань ко мне боком и сделай руку так!

— Подожди, Степка, — остановил его я. — Давай я сейчас закрою сначала свои вопросы, а потом ты мне все приемы покажешь и расскажешь, как у тебя дела? Твоя мама сказала, что ты мне должен ключ дать.

— Ой, точно, — охнул он и заскочил в квартиру.

Я остался ждать на лестничной площадке. Через некоторое время Степка выскочил обратно и протянул мне ключ. В другой руке он держал небольшую кастрюльку.

— Что это? — спросил я, кивнув на кастрюльку.

— А это мама сказала вам отдать: вы же все равно сейчас готовить не будете, а это покушаете.

Заглянув в кастрюльку, я усмехнулся: там было рагу.

— Ну спасибо, — от души сказал я. — А у вас себе-то осталось?

— Да, мама наготовила много! — воскликнул Степка. — Ну так что, показать прием?

Кивнув, я позволил ему бросить меня через бедро — вернее, обозначить бросок, потому что я для него был слишком большой, — после чего похвалил его и сказал:

— Молодчик, Степан! Так держать! Я пойду пока к себе, а ты, если что, звони.

Спустившись на второй этаж, я отпер дверь и вошел в квартиру. Запах свежего ремонта сразу ударил в нос. Краска, видимо, еще не до конца просохла. Я понял, что если не получится это все проветрить, то сегодня, может быть, даже придется ночевать у Серегиных родителей. Или у Анечки. От последней мысли я улыбнулся.

Первым делом я прошел на кухню и поставил кастрюльку на плиту. Затем прогулялся по квартире, не разуваясь, потому что пол еще не был отмыт и виднелись следы от побелки. В ванной только сняли плитку и еще не заменили на новую, а вот в туалете заделали до половины одну стену.

Я осмотрел коридор и кухню, которые уже хорошо отремонтировали. Затем зашел в комнату — и обалдел. Три стены были оклеены приятными светло-бежевыми обоями, которые не создавали визуальный шум. А вот еще одна стена, четвертая, смежная с соседской, была кирпичной и окрашена в нежно-терракотовый цвет.

А на стене висела дрель!

— О как, — обалдел я в буквальном смысле этого слова. — Ну, Танюха, блин, дает!

Я стоял и несколько минут тупо пялился, как баран на новые ворота, то на эту кирпичную стенку, то на дрель. Получается, я тогда пошутил, а Танюха восприняла всерьез и все сделала так, как я сказал.

Не выдержав, набрал соседку.

— Танюха! — воскликнул я.

— Что, Степка не дал тебе ключ? — заволновалась она.

— Да нет, все хорошо. Дал и ключ, и рагу. Спасибо тебе большое, Тань. Я по поводу квартиры. Вот смотрю я на дрель, которая висит на кирпичной стене… — И заржал, потому что сил сдерживаться больше не было. Аж слезы из глаз брызнули.

Танюха тоже зычно расхохоталась.

— Слушай, ну я, конечно, от тебя не ожидал, что ты вот так…

— Да ладно, — продолжала смеяться она. — Я же тоже типа пошутила. Насчет дрели пошутила. А эта стена так и останется кирпичной. Сейчас так капец модно, стиль лофт называется. Так что увидишь, когда мы все до конца сделаем, будет очень классно. Тебе понравится — такой мужской, типа брутальный стиль. Будешь баб водить, и они стопудово будут балдеть.

— Спасибо, Танюха, — засмеялся я, мы перекинулись еще парой фраз и распрощались.

Подумав, я достал из шкафа старый спортивный костюм, переоделся в него и решил сначала посмотреть электронную почту. Хорошо, что всю мебель Танюха из комнаты не вынесла — и кровать, и шкаф там были, просто перетянуты на середину комнаты. Я сдернул старую простыню с кровати, сел на нее, поставил ноутбук себе на колени, чтобы не снимать грязные от побелки газеты со стола, и только-только начал прогружаться, как в дверь громко затарабанили.

Я быстренько отставил ноут и пошел открывать.

За дверью я увидел женщину примерно лет за пятьдесят, с хвостиком, очень полную и темноглазую. Лицо у нее было немного обрюзгшее. Рядом с ней стоял высокий нескладный мужичок с пивным животом. Он держал в руках шуруповерт и был настроен решительно.

— Вам чего? — спросил я, глядя на них. — Вы в своем уме?

— О, Епиходов собственной персоной! — воскликнула женщина. — Принимай дорогих гостей — точнее, не гостей, а сожителей.

Она развязно захохотала и уверенно шагнула в квартиру, оттолкнув меня.

От неожиданности я даже сперва не отреагировал.

Собственно, человеком я всегда был бесконфликтным, руководствуясь принципом «нас не тронешь — мы не тронем», но такой концентрированной наглости раньше не встречал.

Рыкова Валерия Кирилловна, 42 года

Прозвище: Пилорама.

3-й уровень социальной значимости.

Валерия оказалась лет на десять моложе, чем я подумал, что говорило о том, что на свое здоровье ей глубоко плевать. Ну а то, что ее уровень оказался таким же, как у Игорька, многое о ней говорило.

Пока я думал, Валерия буквально ворвалась в квартиру. Опешив, я отступил на шаг в сторону, и она проскочила мимо меня в коридор, а ее мужичок остался топтаться на площадке. Он тоже было попытался сунуться, но я на него так зыркнул, что он, очевидно, все понял и торопливо сдал назад.

Тем временем ушлая бабенка по-хозяйски прошлась по квартире и возмущенно хмыкнула:

— А что это ты за срач такой развел, а, Епиходов? Ремонт, что ли, делаешь? Так я не согласна, мне такое не нравится. И обои какие-то убогие. Я люблю, чтобы красиво было, чтобы с лепниной, а между коридором и кухней чтобы была арка. И арку надо оклеить красными обоями! А это что за нищебродство такое? Нет, нет, нет, будешь все переделывать. Сейчас модно студии делать. Когда кухню объединяют с комнатой, тогда и места побольше, с размахом.

Я развернулся и пошел за ней в комнату.

— Простите за нескромный вопрос, дамочка… — спокойно проговорил я, глядя на нее хмуро. — А не оборзели ли вы?

— Ты как со мной разговариваешь, Епиходов? — взвизгнула она. — Какая я тебе дамочка?! Я девушка!

— Ну и что тебе надо, девушка? — спросил я, решив больше с ней не церемониться. С такими, к сожалению, говорить нужно только на их языке, иначе воспримут как слабость.

— Я же тебе сказала, что буду здесь жить!

У меня чуть было не сорвалось с языка «с хрена ли?», видимо, сдетонировала рыбалка с мужиками, но я все-таки аспирант, человек науки, поэтому спросил чуть иначе:

— На каком основании?

— На прямом основании! — взвизгнула Валерия. — Как наследница убитой тобой Наташи.

Вот это заявочка. Интересно, она реально так думает?

Сканирование завершено.

Объект: Валерия, 42 года.

Доминирующие состояния:

— Корыстная мотивация (86%).

— Сценарный расчет (74%).

— Хищническое возбуждение (61%).

Дополнительные маркеры:

— Оценочный осмотр интерьера в первые секунды, фиксация на квадратных метрах раньше, чем на собеседнике.

— Шуруповерт в руках спутника — заход на занятие площади, не на переговоры.

— При произнесении имени покойной младшей сестры — ноль вегетативной реакции скорби.

— ЧСС 96 без аффективного фона — рабочий тонус провокатора.

То есть даже ее визги были притворными… Что ж, все с Валерией понятно.

— По поводу Наташи и того, кем она там убита, — это еще доказать надо, — спокойно сказал я, отслеживая реакцию.

— И докажу! — делано возмущенно прошипела Валерия. — Между прочим, Наташа на меня оставила завещание. И половина этой квартиры теперь переходит в мою собственность. Кроме того, Наташа была моим опекуном, так как я недееспособная и инвалид. У меня даже справка есть!

Я посмотрел на нее и отчеканил:

— Слушай меня внимательно. Наташа не была собственницей этой квартиры. Я получил ее от бабушки. Поэтому ни ты, ни любые наследники Наташи к этой квартире отношения не имеете. Есть завещание — иди к нотариусу. Есть спор — иди в суд. А сейчас ты находишься в моей квартире против моей воли. Выйди немедленно.

— Э не-е-ет! — замахала руками перед моим носом Валерия. — Я, как инвалид, как раз претендую на первую очередь, точнее, даже без очереди. Так что ничего ты не докажешь, Епиходов! Губенку-то закатай!

— А я не собираюсь ничего доказывать, — сказал я. — Это тебе надо доказывать. Иди в суд, подавай иск. Если докажешь и будет судебное решение, тогда придешь и будешь здесь жить. А сейчас, пока этого всего нет, документов нет — пошла вон отсюда.

— Да ты… да ты! — аж задохнулась от возмущения Валерия и вся покраснела. — На всю страну опозоришься, если что, алкаш вонючий. Я тебе обещаю, мразь! Сейчас прям позвоню в «Люди говорят» — и расскажу Голицыну все, что про тебя знаю, все твои секреты ему расскажу. И вообще тебе капец будет.

— Расскажи, — равнодушно пожал плечами я, потому что этот ее концерт уже начал надоедать.

— И расскажу! — рявкнула она, и ее аж затрясло от ненависти — уже настоящей. Видимо, не испытывая изначально ко мне большого негатива, она все-таки умудрилась себя накрутить.

Незваная гостья вдруг схватила мой ноутбук со стола обеими руками. Я даже не сразу понял, что она собирается сделать, когда Валерия резко размахнулась и швырнула его в стену. Ноутбук ударился углом — алюминиевый корпус звонко хрястнул, крышку перекосило, на ребре осталась глубокая вмятина. Экран погас, стекло пошло паутиной трещин, а у петли металл выгнуло так, что крышка уже не закрывалась.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло. Там же все мои наработки и результаты! То есть они в яблочном облаке, но мало ли что!

— Ой! — довольно хихикнула Валерия. — Извиняюсь, я нечаянно.

У меня аж в глазах потемнело, потому что все спокойствие как корова языком слизнула. Вот именно, корова.

— Я случайно, Епиходов! — радостно заржало убогое создание, по недоразумению бывшее сестрой невесты Сереги. — И что ты мне сделаешь? Я инвалид, у меня координация нарушена! Хочешь, я справку тебе покажу?

Не знаю, как мне удалось взять себя в руки. В ушах зашумело, перед глазами вспыхнули цветные круги. Это был прилив чистой и ничем не замутненной ярости.

И тогда я дважды медленно и глубоко вздохнул и выдохнул, успокаивая себя.

Чуть отпустило. Но сердце все равно стучало как бешеное.

В общем, я не выдержал — ухватил эту сволочь за шиворот и поволок к выходу, а там хотел придать ей небольшое ускорение с помощью толчка и выкинуть за пределы квартиры.

Но просчитался.

Она как-то ловко извернулась, выкрутилась из моих рук и мгновенно вцепилась мне ногтями в лицо, оставляя глубокие болезненные царапины на щеках.

— Ах ты алкаш! Уродский алкаш! Убийца! Я все знаю! Я знаю, как ты мучил и тайно убивал Наташу! Она мне жаловалась на тебя! У меня даже есть ее письма!

Я с усилием оторвал ее руки от лица. Эта ненормальная ухватила меня за планку рубашки и рванула изо всех сил. От усилия ткань треснула, передний карман оторвался и оттуда выпала фотография.

— Ой, что это? — Валерия на лету подхватила ее.

На снимке были мы с Беллой и дети. Да, та самая фотография, которую я выпросил у Маруси, после того как мы вторглись в мою бывшую квартиру, когда Ирины не было.

— Старенькая фоточка? Небось дорога как память? — Валерия мерзко захихикала и принялась рвать ее на куски, а затем швырнула мне обрывки прямо в лицо.

Не помня себя, я рванул к ней и таки выпнул за дверь. В прямом смысле выпнул, смачно приложившись ногой к ее обширному заду. И ни капли об этом не пожалел.

Валерия пошатнулась, но уцепилась за косяк и как-то устояла на ногах.

Мне очень хотелось хлопнуть со всей дури дверью прямо по ее рукам, но я снова сдержался.

— Я тебя засужу, убийца! — прошипела она, злобно кривя губы. — Ты у меня отмотаешь срок по всем правилам!

— Иди ты… в суд, — выплюнул я прямо ей в лицо. — Там расскажешь свои выдумки, а пока… чтобы я даже ноги твоей не видел. — Я яростно зыркнул на ее мужичка. — И ты тоже пошел вон отсюда!

Тот побледнел и попятился, продолжая снимать все на телефон.

— Убивают! — заверещала Валерия на весь подъезд, правда, неубедительно.

Хорошо, что никого больше на площадке не было. Но тут этажом выше послышались шаги, топот, затем на лестнице появилась Альфия Ильясовна, мать Брыжжака.

Увидев, что это я, она закричала:

— Что здесь происходит, Сергей Николаевич?

— Да вот врываются в квартиру всякие… — ответил я, проглотив излишне эмоциональный эпитет, и указал на Валерию. — Спасибо вашему Эдику, замок сменил, а то бы уже отжали жилплощадь!

— Так я сейчас милицию вызову! — обрадовалась соседка. — Ходят тут всякие, бесов впускают! Изыди, толстуха!

Альфия Ильясовна в конфронтации с бесами выражения не подбирала и разразилась мощной отповедью в адрес Валерии, а та, поняв, что ситуация развивается отнюдь не в ее пользу, ретировалась. Они с хахалем быстренько-быстренько начали спускаться вниз.

Я выдохнул и, поблагодарив соседку, торопливо закрыл дверь, пока мама Брыжжака не начала расспросы. А то не отвяжешься.

Меня трясло в буквальном смысле этого слова. В то, что Валерия так просто сдастся, я не верил — насколько говорил мне опыт и понимание таких людей, все только начинается. Но беспокоило меня сейчас не это.

Бросившись к фотографии, я собрал все обрывки и попытался разложить на кровати. Получилось плохо. Там, где было лицо Беллы, край разорвался неровно, и ее глаз — ее глубоких, таких милых глаз — теперь практически не было видно.

Я мучительно, до боли, закусил губу.

Попробовал успокоить себя дыханием 4-7-8…

Не помогло.

Еще раз.

И еще.

С пятой попытки чуть отпустило, но мне пришлось придумать, как исправить ситуацию — любым способом выманить фотографии у Маруси, чтобы потом отсканировать, отретушировать и воссоздать для себя хоть какую-то память о Белле.

На ноутбук я старался не смотреть. Жаль его, конечно, но хорошо, что я со всеми этими наездами врагов начал дублировать и хранить всю информацию в облаке, а для страховки — еще и на съемном резервном диске, который оставил в Морках. Так что, если восстановить ноутбук не получится, не все так ужасно.

А вот фотографию было искренне жаль. До слез.

Память о Белле.

И в этот момент, словно решив, что ситуация с Валерией завершена, продолжения не последует, Система выдала свой вердикт. Вот только на этот раз речь шла не о повышенном кортизоле, стрессе и штрафах к здоровью. Нет.

Штраф был другого рода, и почему-то мне казалось, что это еще больнее.

Утрачены очки социальной значимости.

— Штраф за рукоприкладство в ответ на провокацию: −150.

— Штраф за утрату самоконтроля под аффектом: −50.

— Штраф за принятие коммуникативного уровня оппонента: −50.

Итого штраф: −250.

На текущем уровне набрано очков социальной значимости: 4 030 / 10 000.

Захотелось выругаться.

Царапины горели огнем. Я сдержал рвущийся изнутри мат и поплелся на кухню обрабатывать раны антисептиком. Достал и щедро окропил им раны.

Острая боль обожгла лицо, и это привело меня в себя.

То, что Валерия — хамоватая хабалка, которая меня в покое не оставит, это однозначно. И понятно, что юридически победить она меня не осилит, но неприятностей доставить сможет. Начиная с того, что сейчас начнет звонить на телевидение, а там контингент очень даже неоднозначный. И не факт, что кто-нибудь да не начнет рыть в мою сторону. И я более чем уверен, что какой-нибудь Харитонов или Рубинштейн не преминет погреть руки на очередном скандале со мной в главной роли.

Как же я утомился с этими скандалами: только разберешься с одним — и сразу возникает второй. Эх, Серега, Серега, ну как ты мог вот так глупо жить? До сих пор не могу очистить твою репутацию и окружение от таких вот людей.

Вздохнув, я позвонил Караяннису. И снова мне не обойтись без этого пройдохи.

— О-о, Сергей! — жизнерадостно проорал тот в трубку. — Ты меня извини, я последнее время занят, поэтому тебя не набирал. Как там у тебя делишки?

— Да все хорошо, — сказал я и задал тревожащий меня вопрос: — Как вы считаете, Артур Давидович, может ли сестра моей умершей гражданской жены, которая была прописана в квартире, доставшейся мне по наследству от бабушки, претендовать на часть моей жилплощади? Она мотивирует это каким-то завещанием и тем, что она инвалид и была на иждивении у моей умершей жены?

— Ого, вот ты закрутил, — возмутился Караяннис. — Какая жена, какая сестра? Кто чей брат? У тебя там, я смотрю, Санта-Барбара прямо! А ты ей родинку на жопе покажи и все станет всем понятно! Во всех индийских фильмах это сразу прокатывает!

— Мне не до шуток, — сказал я и кратко обрисовал ситуацию.

Голос Караянниса сразу посерьезнел:

— Да гони ты ее нахрен. Ничего она не может. Могла бы в принципе претендовать, если бы, например, твоя бывшая жена вложила в эту квартиру много-много денег и остались бы чеки — ну, например, на капитальный ремонт, перепланировку стен и так далее, и были еще какие-то весомые доказательства. Но и то отнюдь не факт, что суд принял бы во внимание такие обстоятельства. Так что за это вообще не переживай.

— Но она делает попытки отжать у меня часть жилплощади. Нервы треплет.

— Ох, знал бы ты, Сергей, сколько такого я насмотрелся! — притворно вздохнул Караяннис. — Портит, портит жилищный вопрос наших граждан! Ладно, ты мне сейчас зубы ерундой не заговаривай, или ты на моей груди порыдать просто хотел? У меня буквально пару минут есть, пока суд принимает решение — у нас перерыв. В общем, слушай сюда, у меня есть новости поважнее.

— Что-то новое по нашим делам?

— Да! По поводу завещания академика Епиходова. Хорошая новость, мы нашли концы этого актера, ну… который изображал нашего ученого старикашку. Это раз. — Он сделал паузу, чтобы дать мне возможность восхититься.

Я восхитился, хотя слова про старикашку неприятно резанули:

— Это же супер! — осторожно сказал я, добавив в голос побольше радости.

Караяннис благосклонно принял мои овации и продолжил:

— Слушай дальше. Сейчас мои люди поехали в Ульяновск, и вот там концы этого актера резко обрываются. Очевидно, он оттуда. Но вот куда потом девался — вообще неясно.

Он тяжко вздохнул и продолжил:

— Во-вторых, можешь нас немножко поздравить. Алексей, это мой новый сотрудник, толковый парень, короче, он нашел ниточки, которые связывают супругу покойного академика Епиходова Ирину и этого самого нотариуса.

— О как! — ошеломленно сказал я и чуть телефон из рук не выронил.

— Да, представляешь, «ВКонтакте». Этот нотариус несколько раз лайкал там Ирину. Причем еще за два года до того, как умер академик Епиходов. И она тоже писала ему разные комментарии под фоточками.

— А что за комментарии?

— Скрины мы сделали, но еще не все соцсети проверили. Да ничего там такого нет, обыкновенные гифки и смайлики, сетевая ерунда, в общем. Но сам факт того, что они общались — уже звоночек…

— Может, совпадение? — спросил я с потаенной надеждой.

Все-таки за два года до моей смерти… Обидно, знаете ли! Есть же эта самая «теория шести рукопожатий»: будто бы любых двух людей можно связать цепочкой всего из нескольких знакомых. А в соцсетях это особенно заметно — общие друзья, подписки, пересечения по городам, школам и работам. Мир только кажется большим.

— Но это мы еще проверим. Это два. А вот три… — Караяннис сделал театральную паузу и вдруг рыкнул: — А что касается пункта три, я тебе ничего говорить не буду, пока ты не оплатишь наши услуги. Намек понял? Иван отправит тебе инвойс. Оплатишь — звони в любое время, обсудим. Таким клиентам я всегда рад. Все, мне пора! Бывай!

Он отключился, а я невольно чертыхнулся. Ну что мне так не везет?

Я замотался так, что совершенно не думал о деньгах. Касаемо моих дивидендов, мы с Алисой Олеговной договорились поднять этот вопрос после рождественских праздников, а вот запасы от прошлой жизни и БАДов почти исчерпали себя. Большую часть я отдал детям, что-то на ремонт пошло, плюс Москва… В общем, финансовый вопрос вставал все острее, и в санатории денег я быстро точно не заработаю…

Так-так…

Насчет стройки я не переживал, там все финансируется инвесторами, а я свой вклад делаю мозгами и руками. Насчет того, на что жить, — тоже. Еда у нас есть, мелочишка на бензин есть — и нормально.

Да кто ж знал, что Караяннис затребует оплату сейчас. И не заплатить никак нельзя. Уж я-то этого ушлого грека хорошо знаю. Так что нужно искать. Впрочем, я все равно был рад, что поговорил с ним по поводу Валерии, убедившись, что закон на моей стороне.

Я сгреб осколки ноутбука. Надо будет сходить в ремонтную мастерскую, вдруг получится восстановить? Ну мало ли, пластик сломался, а «кишки» уцелели?

До вечера времени было еще достаточно, но возвращаться в Морки сегодня уже не буду: вдруг Валерия вернется? Останусь до завтра.

Но и ночевать в этой полунедостроенной комнате неправильно — дышать краской вредно.

И я сделал то, что хотел уже давно: решил подарить себе хотя бы остаток дня, вечер и, возможно, ночь — позвонил Анечке в надежде, что побуду в теплой компании.

— Алло, — прозвучал в трубке ее нежный голос. — Здравствуй, Сергей.

— Здравствуй, Анечка, — невольно заулыбался я. — Как у тебя дела, родная?

— Ох, Сережа… — вздохнула она.

Голос Ани был какой-то не такой. Я сразу заподозрил неладное, но решил дать ей возможность самой сказать, что не так. С женщинами нельзя сразу в лоб спрашивать, иначе моментально раздуют большой скандал, причем сами же и придумают, за что обидеться. Она сама должна начать говорить о том, что ее беспокоит.

И я принялся рассказывать ей про санаторий, про Валерию, которая пыталась отжать у меня полквартиры. Анечка слушала и иногда вставляла вежливые междометия, но я понял, что это все ей не очень интересно. Наконец, я не выдержал и все-таки спросил, нарушив данный самому себе зарок:

— Ань, что случилось? Ты посмотрела программу с моим участием?

— Посмотрела, — не стала отрицать она. — Переживала за тебя очень! Но ты им всем показал!

Хоть тут все нормально. От сердца отлегло, но все равно что-то с Аней было не так. Голос ее казался делано бодрым, слишком уж наигранным и неестественным.

— У тебя явно что-то случилось, — обеспокоенно констатировал я. — Со здоровьем все в порядке?

— Я в порядке.

Вспомнив ее бывшего, непризнанного поэта, я предположил:

— Может, кто-то обидел тебя? Артем?

— Артем тут совсем ни при чем. — Голос Анечки прозвучал сухо и отстраненно.

— Тогда… у тебя что-то случилось?

— В общем, да, случилось. Я… — Она замялась, сделала паузу.

Я терпеливо ждал, и она выпалила:

— Сережа, в общем, я решила уехать.

— В каком смысле? — не понял я. — Куда уехать? В Москву? Работу нашла?

— Да нет же. Я посмотрела, с работой в Казани для меня сейчас вариантов нет. — Она явно намекнула на последствия моего суда. — В Москву не хочу, там своих полно, да и вообще суета сует. В общем, я решила полностью свалить.

— Куда свалить? — Я все еще не мог прийти в себя от таких новостей.

— На Бали. Знаешь, как говорят, сказочное Бали? — Она хохотнула, но смех получился невеселый. — На Бали.

— А как же… — не мог договорить я.

— А вот так. Я сдала дедушкину квартиру, плюс еще моя пенсия как судьи… она довольно большая. Да и накопления есть. Так что буду жить припеваючи в стране вечного рая и лета.

— Понятно, — пробормотал я. — Надолго туда собираешься?

В душе теплилась надежда, что Аня уедет на месяц-два, нагуляется и вернется.

— Ну, не знаю, — засмеялась она невесело. — Пока года на два-три, а там как получится. Может, и навсегда, если понравится. Буду жить как все эти свободные люди с Бали: босиком, в платье на голое тело, с кокосом в руке и просветлением в душе. По утрам — океан и йога, по вечерам — закаты и медитации… Как-то так. Прости, что не предупредила сразу. До последнего не знала, что тебе сказать, и решила, что сообщу уже оттуда.

— Понятно. Когда улетаешь?

— Через два часа, — сказала она. — Я вообще-то уже в аэропорту.

— Я могу приехать с тобой попрощаться, — сказал я.

— Да нет, Сережа, это вряд ли. Я уже прошла паспортный контроль.

Она еще что-то там мило пощебетала, и мы тепло распрощались, пообещав друг другу не терять связь.

В трубке послышались длинные гудки.

Я смотрел на телефон, где на экране была картинка с мордочками Валеры и Пивасика, и думал: ну как же так? Почему судьба сначала поворачивается к тебе передом, а потом вот так, со всей дури бьет по голове пыльным мешком?

Но я еще не знал, что будет завтра. И что по сравнению с грядущим сегодняшние неприятности — это только цветочки…

Я какое-то время сидел, словно пыльным мешком по голове ударенный, и тупо пялился в одну точку. Не знаю, сколько все это продолжалось, но из оцепенения меня вывел телефонный звонок. Машинально я ответил на вызов.

— Серега! — заверещала Танюха в трубку. — Ты где там пропал?! Ты че это, Степке пообещал зайти вечером, поговорить, и не заходишь? Он же тебя ждет. Тебе че, ваще не стыдно? Фу быть таким!

Я промычал что-то нечленораздельное, но Танюхе моего ответа и не надо было:

— Давай дуй сюда, к нам! Степка тебя вон как ждет, ты че там дома делаешь? И вообще, ты че там типа ночевать собираешься, что ли, краской этой вонючей дышать? Не гони так гнать! У нас нормально переночуешь на диване, я уже запасное одеяло из антресоли вытащила! Зря, что ли на табуретку залазила?

Кивнув, я невольно улыбнулся. В жизни могут случаться разные ситуации: срочно нужны деньги, любимая девушка уехала, появились новые враги… Да мало ли что. Но если есть старые, проверенные друзья, то все это воспринимается уже совершенно по-другому. Проще как-то, что ли. Легче. И не обязательно, чтобы эти друзья были какими-то великими людьми. Это может быть самый простой человек, обычная соседка, вот как Танюха, которая сейчас сказала буквально пару слов — и с меня все это эмоциональное оцепенение моментально спало.

— Сейчас иду, Тань, — усмехнулся я. — Только это… у меня ничего нет, не привез, не успел. Ну, гостинцев там…

— Да ты че?! Заманал выделываться, Епиходов! Вообще дурак, что ли? — заверещала Танюха. — Давай бегом, иди уже. У тебя три минуты. Я уже насыпаю рагу, будем кушать, а то остынет. Ты где там? Почему еще не пришел? Степка! Открывай давай бегом дверь. Там где-то уже Серега типа должен прийти…

В трубке послышались гудки. Я усмехнулся, накинул спортивную куртку и торопливо вышел из квартиры, не забыв запереть дверь.

Поднявшись на этаж к Танюхе, я не успел даже позвонить — дверь моментально открылась, и Танюха со Степкой втянули меня внутрь в буквальном смысле этого слова.

— Ну, рассказывай! — велела Танюха с довольным видом. — Че там у тебя, а?

— Подожди, — сказал я. — Что-то я не понял. Ты же вроде как собиралась работать до ночи или до утра, насколько я помню?

— А, да. Мы там быстро все, короче, типа посмотрели. Там капец работы. И мы такие взяли и поставили хозяйке типа ультиматум, а потом вызвали Лариску и Гульнарку, и мы все быстро сделали вчетвером. Ну а че, мы вдвоем должны убиваться? — фыркнула Танюха. — Ага, щаз! Они там хитрожопые такие, хотели типа сэкономить. Так мы объяснили ей, что все равно экономии не получится.

— И что хозяйка? — спросил я скорее из вежливости.

— А че ей оставалось делать? Мы же шторы все поснимали, и ковры поснимали, и все остальное. Если бы она не захотела, мы бы ушли. Че бы она с этим потом делала?

Я улыбался, слушая про нехитрую Танюхину интригу, а соседка продолжала:

— А мы же запомнили, где какие шторы висят. Сейчас, если позвать новых клинеров, так попробуй им объясни типа все заново. Тем более, если она сама даже не помнит, где и че там у нее. Знаешь, какой у нее дом! Там комнат больше десяти. Она даже во всех типа и не бывала… — Танюха захохотала. — Заходи давай на кухню, Серега, только руки помой. А то там, в своей квартире, за побелкой небось изгваздался, как хомяк. Ну и че там эта твоя родственница Валерия? Прибегала и вопила, ага? — Танюха тарахтела, как пулемет, ей даже ответы были не важны, скорее для фона и общения.

Быстренько вымыв руки, я вытер их полотенцем, которое предусмотрительно принес мне Степка, и вошел в кухню.

— Дядя Сережа, а когда я тебе покажу другой прием? — возмутился мальчонка, забирая полотенце. — Ты же обещал посмотреть! Давай поборемся?!

— Погоди, Степка, — нравоучительно сказала Танюха. — Сейчас пусть сперва покушает, а потом уже свои эти приемы будешь показывать.

— А вот наш тренер говорил, что на полный желудок нельзя бороться.

— Ну, через час тогда будете. И вообще, ты уроки выучил? Какой тебе стих на завтра учить?

— Тютчева, — проворчал Степка.

— Ну вот, иди и учи. Я проверю!

Степка, опустив голову, посмотрел на меня исподлобья укоризненным взглядом и нехотя поплелся в комнату учить стих.

— Садись давай, — тем временем буркнула мне Танюха.

— А ты чего, ребенка не кормишь? — спросил я.

— Да он поел уже. Бегает тут, кусочничает. Ты что, думаешь, он голодным останется? Ты на него посмотри, какой кабанчик, — засмеялась Танюха. — Весь в мамочку! — Она любовно похлопала себя по животу, уже не такому внушительному, как пару месяцев назад, но все еще заметному.

Поставив передо мной миску, она поставила тарелку и себе, плюхнулась напротив. Густое овощное рагу исходило ароматным паром. Кусочки морковки, кабачка, капусты и горошек с волоконцами курицы буквально таяли во рту. Я и сам не понял, как оприходовал целую тарелку.

— Очень вкусно, Тань. Спасибо.

— Добавки? — сказала она скорее даже утвердительно, чем вопросительно.

— Не, спасибо. Безусловно, рагу у тебя вышло замечательное, и я бы не отказался от добавки, но на ночь переедать не хочу. Это вредно.

— Ой, да какой там «на ночь»! Небось и ел-то последний раз у себя там утром, да и то типа в лучшем случае. — Она пренебрежительно махнула рукой и забросила ложку рагу себе в рот.

— Тань, а ты сама отчего почти не ешь? — спросил я удивленно. — Рагу очень даже вкусным получилось. А ты сидишь, смотришь, вяло так ковыряешься.

— Да вот… — замявшись, она вскинула на меня расстроенный взгляд. — Понимаешь, я же все делаю, что ты мне сказал. Я же… ну, типа бегаю. Я же… да ты прекрасно знаешь, как я много работаю! У меня тяжелая физическая работа. А я еще и приседаю, и типа зарядку по утрам делаю, и ем только овощи, а мясо вообще только чуть-чуть кладу, типа символически. И все равно, смотри, жопа как растет. Я, короче, уже не знаю, что делать, Серега. Еще типа на один размер купила одежду побольше, потому что жопа в штаны не влезает. Вообще не знаю, че мне делать. Просто капец какой-то, Епиходов. — Она вздохнула и укоризненно посмотрела на меня. — Так что не видать мне прынца и не светит мне прекрасная жизнь на море…

Я посмотрел на нее и сказал:

— Тань, смотри. Первый этап физического преображения у тебя, можно сказать, уже подошел к концу. И когда этот этап только начинался, ты же сама отмечала, что худела. Правильно?

Танюха кивнула.

— Вот, а сейчас ты вышла на плато. Правильно? То есть результатов особых нет, и даже наоборот — пошел небольшой набор веса. Но ты зря паникуешь, Тань. По одним весам ничего не понять. Это может быть и вода, и соль, и цикл, и мышцы после нагрузки. Смотреть надо по одежде, по самочувствию, а не по цифре на весах. И хорошо, что мы сейчас об этом говорим. У тебя должен начаться следующий этап.

— Какой? — недоверчиво спросила Танюха.

— Следующий этап — это уже более активные занятия спортом.

— О, хорошо, — задумчиво ковыряя рагу в тарелке, сказала она. — Я в бассейн хочу ходить. Давно уже. Или на йогу. Но на йогу не очень. Лучше на плавание.

— Плавание — вариант хороший, Тань. Правда хороший. И спину укрепит, и дыхалку поставит. Но форму тела одним бассейном не соберешь. Если ты хочешь, чтобы и спина, и ноги, и руки, и задница держались нормально, чтобы дряблости нигде не было, нужны силовые тренировки.

— Да ладно! — охнула Танюха. — Не, Серега, я не хочу быть как Арнольд Шварценеггер. Это же никаким мужикам такое в девушках не нравится.

— Да ну, Тань, подожди, — сказал я. — Во-первых, ты хоть живи в тренажерке, таких мышц тебе в жизни не накачать, для этого мужчиной нужно быть. Во-вторых, силовые нужны не для того, чтобы Шварценеггером стать, а чтобы поддерживать мышечную массу, ту самую упругость, и тонус. Желательно, особенно поначалу, с тренером и без всякого геройства.

Танюха встала и разлила по кружкам чай. Одну из них поставила передо мной. Я с наслаждением вдохнул: запах зверобоя, мелиссы и чабреца вкусно пощекотал ноздри.

— Да зачем оно мне? — вздохнула Танюха. — Мускулы растить?

Судя по отсутствию энтузиазма в ее глазах, моим советам она не верила.

— Тогда смотри, Тань, — начал объяснять я. — Силовые делятся, условно говоря, на три этапа. Первый — самый простой. Ты просто превращаешь тот холодец, на который сейчас похожи твои мышцы, во что-то более тугое. Цель у тебя будет простая и реальная: не объемы и не рельеф, а просто чтобы у тебя появилась энергия. Чтобы тело начинало нормально ее тратить, а не разваливалось к вечеру. У тебя же бывает: поела хорошо — а как будто устала? Проспала всю ночь — а утром встаешь, и сил нет?

Танюха кивнула.

— Ну вот, сама видишь. У многих женщин после тридцати пяти — сорока тело уже не прощает того, что прощало в двадцать или тридцать. Что раньше проходило незаметно: сон в обрез, лишний кусок, стресс, неделя без движения, — теперь начинает мстить. У кого-то раньше, у кого-то позже, у всех по-разному. Но смысл один: метаболизм твой, то есть обмен веществ, нужно нормализовать и перезапустить правильно. Чтобы жопа несанкционированно не росла. Понимаешь?

Танюха нехотя кивнула:

— Ну так-то понятно… Просто… Не знаю. А вдруг смеяться будут тамошние фитоняшки?

— Да боже мой, ничего сложного там нет, и смеяться не будут, там ползала таких же. Наоборот, поддержат, потому что все через это проходили. Будешь делать обычные упражнения, лучше с тренером, чтобы он сразу поставил технику. Без фанатизма. Легкий вес, два подхода — и все. А через полгода, может, через год, как привыкнешь, можно увеличивать нагрузку и менять ее под свои задачи. И когда первый этап пройдешь полностью — здоровье поправишь и дряблость уберешь, — ты просто станешь подтянутой женщиной. Не похудеешь, но будешь энергичная и стройная в своем объеме. И только потом — следующий этап.

— Ой, этапы эти! — фыркнула Танюха. — Я вот читала, великая балерина Майя Плисецкая сказала, что надо просто меньше жрать.

— А ты с балериной себя не сравнивай, — покачал головой я. — Балерины занимаются с пяти лет, а то и раньше, всю жизнь живут в особом режиме. У них специфическая генетика и особый обмен веществ. Не каждая женщина может стать балериной, это редкость. Им не есть — нормально, для них это образ жизни. А у тебя работа, ребенок, дом, обмен веществ обычный. Если ты просто урежешь еду до минимума, сначала сдуешься, потом сорвешься, здоровье загубишь, и сил станет еще меньше. А вес потом вернется, причем с прибавкой. Ты понимаешь, что нельзя всех под одну гребенку?

Танюха вздохнула, но возражать не стала.

— Поэтому я тебе еще раз говорю: сначала занимаешься для общего укрепления организма, затем переходишь на второй этап, когда ты уже начнешь строить тело под свои предпочтения. Понимаешь?

— Ой, это же так долго, — расстроилась Танюха.

— Да. Но зато подготовишь себе нормальную старость. Активную, а не такую, когда поскользнулась в коридоре, упала, ударила шейку бедра — и все, дальше кровать, памперсы, и бедный твой Степка вокруг тебя бегает. Ты этого хочешь? Нет. А вот если ты начнешь тренироваться уже сейчас, в своей теперешней активной жизни, то и сейчас будешь бодрее, и в старости будет больше шансов сохранить подвижность и легче восстановиться после падений. Запас прочности нарастишь, Танюха, чтобы дольше оставаться в строю.

— Да уж… — Танюха посмотрела неодобрительно и проворчала: — Хорошо, что я еще не сильно старая и могу успеть подготовиться к этой старости.

Она покачала головой, явно не веря:

— А вот представляю, если б я была старая, то уже все.

— Тоже не все, там свои особенности, — сказал я. — В любом возрасте можно взять себя в руки и заняться здоровьем и физической выносливостью. Представляешь, только на днях прочитал интервью с американской пенсионеркой Джоан Макдональд. В семьдесят она настолько задолбалась от своей слабости, от боли, от таблеток, так разозлилась, что пошла в тренажерку и начала силовые упражнения. Сейчас ей почти восемьдесят, и она в шикарной форме! А еще…

— Слушай, — вдруг прервала меня Танюха. — Ты не против, если я свистну сейчас Драчихе? Потому что у нее тоже куча вопросов к тебе есть. По этому же поводу. Она тебя так ждала…

— Давай, — пожал плечами я.

Танюха быстро настучала сообщение в мессенджере и с довольным видом улыбнулась.

Мы пили чай и обсуждали Танюхино похудение, когда в дверь позвонили. Степка побежал открывать. Через полминуты на кухню зашла Алла Викторовна Драч, которая торжественно несла румяные оладушки в тарелочке.

— Ой, Сереженька, — улыбнулась она мне. — Таня сказала, что ты приехал и рассказываешь о всяких полезных для здоровья делах. А я как раз вот оладушек нажарила, думаю, дай принесу ребятам покушать.

Только она это сказала, я даже не успел ответить, как в дверь раздался следующий звонок. Зашла Альфия Ильясовна. В руках она держала вазочку с печеньем.

— Ой, а я это… увидела, что Алла Викторовна к вам идет, — смущенно сказала она и торопливо водрузила вазочку на стол. — Мне же интересно, чем все закончилось, как та дамочка, которая прибегала, что она? Ты ее победил или нет, Сергей Николаевич?

— Это Валентина? — озадаченно спросила Алла Викторовна.

— Нет, Валерия ее зовут, — уточнил я. — Сестра… Наташи… невесты моей погибшей.

— О господи, — перекрестилась Альфия Ильясовна.

— Что хотела? — спросила Алла Викторовна. — Сестра эта?

— Да вот, решила в мою квартиру вселиться.

— Я слышала такой грохот, просто не успела выбежать, — вздохнула Драч.

— А вот я успела! — не упустила возможности прихвастнуть перед соседками Альфия Ильясовна, — и токмо святою молитвой помогла изгнать дьяволицу из подъезда. Правильно, Сергей Николаевич?

Я подтвердил, что мол, правильно, и конечно же, лишь благодаря ее, Альфии Ильясовны своевременному вмешательству, я смог победить противную бабенку.

— Так она снова припрется, — сказала Танюха, — в прошлый раз мы с вашим Эдиком еле-еле ее вытурили. Сейчас опять. Ты скоро уедешь в свои эти Морки, так она обратно припрется.

— И что я могу сделать? — пожал плечами я. — Можно было ее, конечно, в полицию сдать… Но блин, жалко. Сестра Наташина, плюс инвалид. Да и доказательств у меня все равно нет. Мелко как-то было идти побои снимать, участкового звать… Не знаю. Ну и то, что она сломала мой ноутбук, кроме ее мужа никто не видел.

— Сожителя… — меланхолично уточнила Танюха.

— Да хоть любовника, один черт! — сердито покачал головой я. — И что с нею делать — не представляю! Где взять доказательства?

— А наши показания что, не подходят? — слегка уязвленно спросила Танюха.

Я только отмахнулся. Ну какой вес имеют слова бывшего пьяницы Брыжжака, у которого и так несколько приводов в полицию по пьяной лавочке уже были? Или Альфия Ильясовна, по которой даже невооруженным взглядом видно, что с нею явно не то. Она там пару раз молитву полицейским прочитает, и они мгновенно поймут, что это за свидетель такой.

Да что говорить, не хотелось мне без доказательств идти в полицию. Уже столько раз все эти то суды, то ток-шоу, то ролики в соцсетях, явно уже перебор.

— Ой, слушайте! Так есть же свидетельство! — внезапно хлопнула себя по лбу Алла Викторовна. — И как я забыть могла?!

— Ты это о чем? — с подозрением зыркнула на нее Альфия Ильясовна.

— Так с Сергеем на одной площадке теперь Максимка живет.

— Что еще за Максимка? — не поняла Танюха. — Не знаю такого. Где это он живет? Там же ты, Серега да Никитишна.

— Так Никитишна же к дочери переехала, а квартиру сдает, — пояснила Алла Викторовна. — Это какой-то их родич, он из Казахстана переехал. Максимка Тертышный. Но главное, он работает этим… как его… ну, что компьютеры делает.

— Айтишником? — уточнил я.

— Точно! — обрадовалась соседка. — И он установил себе глазок-видеокамеру. Ты его спроси, у него там видео должно записаться. Вот тебе и будет настоящее доказательство.

— Отлично! — обрадовался я, решив завтра зайти и познакомиться с соседом, о котором я был ни сном ни духом. — Спасибо за совет.

— А ты когда в следующий раз из Морок своих вернешься? — спросила Танюха.

Ответить я не успел, потому что следующий звонок заставил меня с удивлением приподнять брови. Танюха смутилась, и торопливо отвела взгляд. В прихожей послышались голоса, и буквально через секунду на кухню заглянула Марина Козляткина из соседнего подъезда, у которой я когда-то одалживал переноску для Валеры. А еще рассказывал о способах улучшить сон.

— Ну ты даешь, — немного укоризненно сказал я, посмотрев на Танюху. — Тань, ты сколько сообщений разослала?

— А что? — накинулась на меня она.

— У нас свой чатик, и мы там рассматриваем всякие вопросы, — пояснила Алла Викторовна и подмигнула Танюхе. — В том числе по здоровью. У нас там эдакая соседская скорая помощь.

— Ну да, — фыркнула Танюха. — Ты же все равно мне рассказываешь, так от тебя не убудет, Серег. Правильно я говорю, девочки?

— Правильно, правильно, — закивали соседки.

Все трое расселись вокруг стола, для этого пришлось его отодвинуть от стенки. Танюха разлила всем чай, и они тут же начали меня забрасывать вопросами.

— Сергей, а зачем ты Таню заставил бегать по утрам? — спросила Марина и осторожно макнула оладушку в варенье из красной смородины, которое выставила на стол Танюха. — Она и так устает на своей работе. Да и не худеет она от этих пробежек нифига.

— Понимаешь, Марина, — ответил я, — вопрос ведь не в том, чтобы похудеть. Бегать и ходить очень надо. Особенно с возрастом. Наши ноги — это основа метаболического здоровья. Чем больше мы проживаем лет, тем важнее контролировать сахар в крови и здоровье суставов. При ходьбе мышцы ног регулярно включаются в работу. А если добавить лестницы, подъемы или силовые — тогда они уже реально укрепляются. Ходьба, легкий бег, силовые на ноги — все это вклад в здоровье и в нормальную старость: чтобы суставы не ржавели, сахар не прыгал как бешеный, а ты могла сама ходить, подниматься по лестнице и не разваливаться от любой нагрузки.

— Когда слушаешь — все так красиво звучит, — вздохнула Марина, — а я на работе так устаю, что куда там еще бегать. Тем более силовые упражнения на ноги выполнять…

— Ага. У нас как лифт выключают, то хоть вешайся, — кивнула Альфия Ильясовна. — Особенно тем, кто на верхних этажах живет.

— Тогда не надо упираться только в бег, — сказал я. — Можно чередовать: сегодня ходьба или бассейн, завтра легкие силовые, потом йога или растяжка. Смысл не в том, чтобы себя добить, а чтобы тело регулярно получало разную посильную нагрузку, чтобы обновляло митохондрии и улучшало здоровье мозга, сердца и сосудов, чтобы…

— Послушай, Сергей, — не выдержав, вмешалась в наш разговор Алла Викторовна, которая все это время внимательно слушала. — Я хотела спросить по поводу сахара…

Я отставил чашку и пригляделся к ней. Кожа показалась мне сероватой, под глазами припухло, седые волосы у виска свалялись. Поднимая чашку, Алла Викторовна придерживала ее второй рукой так, чтобы не было видно, что одна слегка дрожит.

Диагностика завершена.

Объект: Драч Алла Викторовна, 65 лет.

Основные показатели: температура 36,7 ° C, ЧСС 92, АД 138/86, ЧДД 21.

Обнаружены аномалии:

— Хроническая бессонница.

— Кортизол повышен.

— Декомпенсация СД 2 типа.

— Артериальная гипертония I степени.

Я мысленно убрал окошко Системы. Пока Алла Викторовна формулировала вопрос, мы все молчали, и из комнаты доносилось сосредоточенное Степкино: «Гремят раскаты молодые… — он остановился и начал заново, с самого начала: — Люблю грозу в начале мая…»

— В общем… — пожевала губами Алла Викторовна.

— Сильно скачет сахар? — задал я наводящий вопрос.

Алла Викторовна посмотрела на меня поверх очков и призналась:

— Скачет. Утром натощак девять. К обеду до четырнадцати лезет. К вечеру может уйти под пять с половиной, и тогда аж ложку не удержать.

— Алла Викторовна! — взвилась Танюха и со стуком поставила чашку. — Ты че это, серьезно?! Ты ж мне ниче не говорила, а чего молчала?

— Ну вот, говорю, — ответила Алла Викторовна.

— Господи, помилуй, — пробормотала Альфия Ильясовна и быстро перекрестилась. — Алла, ты бы сказала, я бы сходила в храм, помолилась за тебя.

— Храм потом, — сказал я. — Сначала по делу. Алла Викторовна, давно так?

— Да уже месяц как. Я думала инсулин подкрутить. Но талон к эндокринологу через три недели, а платно — две тысячи прием, и это без анализов.

Я кивнул и быстро прикинул цифры. Амплитуда от пяти с половиной до четырнадцати — это уже не скачки, а качели, и раскачивает их не доза, тут другое.

— При пятерке так не трясет, — сказал я. — Тремор у вас не сахарный, Алла Викторовна. Это нервы и недосып, так что дозу сами не трогайте. К эндокринологу через три недели — обязательно, я подскажу слова, чтобы вас не футболили. Но дело не в инсулине.

— А в чем?

— В том, что вы ночью не спите.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Откуда знаешь?

— Лицо у вас, Алла Викторовна, такое… характерное. И руки тоже подсказали.

Танюха перестала наматывать прядь на палец и тоже посмотрела на руки Аллы Викторовны.

— Три раза за ночь встаю, — призналась Алла Викторовна. — То в туалет, потом уснуть не могу, то просто проснусь, лежу, в потолок гляжу. Утром поднимаюсь — голова ватная, мозги как в тумане. Раньше кроссворд за полчаса делала, а теперь сижу, смотрю в клеточки и туплю. Сережа, может, это ко мне маразм подкрался незаметно?

— Нет, не маразм, Алла, Викторовна, — возразил я. — Просто у вас сейчас организм все время воюет, понимаете? Ведь когда мы плохо спим, тело гонит гормоны стресса. Те самые, которые поднимают давление и сахар. Из-за этого клетки хуже отвечают на инсулин. И тогда повышай дозу не повышай, а толку мало. Поэтому в первую очередь — нормализовать сон.

— Я вам расскажу, что мне помогло, — встряла Марина Козляткина. — Мне Серегины советы очень помогли, я сейчас сплю как младенец!

Алла Викторовна молча кивнула.

— Серег, я вот че не пойму, — сказала Танюха. — Ну она же лежит? Лежит — значит, отдыхает, нет?

— Лежать и спать — разное, — сказал я. — Когда ты за ночь трижды пробуждаешься, никакой починки тела не происходит, а оно за ночь должно успеть себя залатать, потому что, если не успело, разрушения накапливаются. И творится вот такая фигня с сахаром, как у Аллы Викторовны.

— А мне батюшка говорил, — тихо вставила Альфия Ильясовна, — молитва на сон грядущий, и засыпаешь как младенчик.

— Молитва — пожалуйста, — ответил я. — Это для души и успокоения разума. А еще есть чисто физиологический прием, когда дыханием успокаиваешь нервную систему. Я вон Танюхе уже объяснял, сам пользуюсь: дыхание называется 4-7-8. Вдох на четыре счета, задержка на семь, выдох на восемь. Длинный выдох помогает успокоить нервную систему. Проверено, сам пользуюсь.

— Че, может, прям щас попробуем все? — оживилась Танюха.

Алла Викторовна усмехнулась уголком рта и кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Про дыхательные упражнения понятно, слышала про них, но как-то не верила, что поможет лучше спать.

— Можете не верить, главное — делайте. А оно само поможет, верите или нет. Потом… Что вы сегодня ели, Алла Викторовна?

— Ну, чай с сушками. В обед суп вчерашний с макаронами. Вечером рис хотела отварить на курином бульоне, но Танька позвала.

— Вот, — сказал я. — Все ваши скачки сахара — от недосыпа и нерегулярности питания. Причем, замечу, что питание чересчур, прямо-таки критично высокоуглеводное, но это тема отдельной беседы. Когда вы плохо спите или долго не едите, тело сначала вырабатывает стрессовые гормоны, чтобы самому себе сахар поднять. А когда вы наконец что-то поедите, он резко лезет вверх. Это и есть утренние пики и вечерние провалы. При диабете резкие пропуски еды могут быть опасны, особенно на терапии.

— А пост-то как же? — встревожилась Альфия Ильясовна. — Рождественский же идет.

— Пост — это не голод, — ответил я. — Пост — это без мяса, яиц и молочного. А есть все равно надо три–четыре раза в день. Фасоль, горох, гречка, овощи, орехи… Выбор полноценных продуктов огромен и в пост.

Альфия Ильясовна успокоилась, разгладила на коленях край фартука.

Я повернулся обратно к Алле Викторовне.

— Обязательно ведите дневник, — сказал я и спросил: — Глюкометр у вас рабочий?

— Рабочий. Тест-полосок штук тридцать.

— Каждый день замеряйте сахар четыре раза. Утром натощак, перед обедом, перед ужином, перед сном. Неделю. На бумажку — дату, время, цифру. Потом, когда пойдете к эндокринологу, покажете ему записи и скажете: «Сахар качается от пяти до четырнадцати, утром ватная голова, тремор по вечерам. Подозреваю, что нужна коррекция с учетом стрессового фактора». Если врач нормальный — сразу включится. А если неважный, идите к другому, и бумажка ваша историю расскажет за вас.

— Запомнила, — сказала Алла Викторовна.

— И последнее. Если опять провалится ниже пяти и затрясет, сразу сладкий чай или кусок сахара. Не торопитесь, без паники. Через пятнадцать минут перемерили. Если все равно низко, повторили. А если затуманится сознание, не сможете глотнуть, тогда скорая без сомнений.

— Да уж помню, Сережа, как ты меня недавно вытаскивал, — усмехнулась Алла Викторовна. — Спасибо.

В повисшей тишине до нас донеслось Степкино: «И в небе, и на земле…»

Я смотрел на руки Аллы Викторовы. Она забыла прикрыть кисть второй ладонью, и теперь дрожь стала видна.

— Алла Викторовна, а ну-ка дайте руку.

— Зачем?

— Дайте. Кажется, пока болтали, сахар у вас еще сполз.

Она протянула. Я взял ее за запястье. Пульс был быстрый, а кожа холодная и влажная.

— Тань, — сказал я негромко. — Брось-ка пару ложек своего варенья прямо в ее чашку. Ну и размешай хорошо.

Танюха не стала переспрашивать. Подвинула банку, зачерпнула, размешала.

— Пейте, Алла Викторовна, — сказал я. — Не торопясь. Пейте.

Через пару минут, маленькими глоточками допив чай, Алла Викторовна поставила чашку на стол. Дрожи больше не было, и сама она чуть порозовела.

— Вот теперь нормально, — сказал я. — Но дома перемерьте глюкометром. Это вам, Алла Викторовна, показательный урок, как оно бывает. Я же вам говорил, что у вас в кармане всегда должна быть карамелька. Любая.

— У меня барбариски есть! — встрепенулась Танюха. — Я с работы ношу, вот, целая горсть.

Она полезла в карман халата и высыпала на стол шесть конфет в желто-красных обертках. Альфия Ильясовна взяла их и протянула Алле Викторовне.

— Возьми, Алла, — сказала Альфия Ильясовна. — И слушай, что Сергей Николаевич говорит.

Алла Викторовна отказываться не стала, а Танюха потерла ладони и объявила:

— Так, девоньки, открываем клуб здоровья! Следующая встреча — снова у меня. Серегу я обеспечу.

— Тань, — простонал я.

— А че?! — фыркнула Танюха. — Подъезд большой, у всех вопросы. Так что не отвертишься! А то будет у тебя еще какое-нибудь ток-шоу, опять начнут тебя хаять, а тут — бац! — и весь подъезд за тебя горой! А то вон Морки какие-то и то за тебя пошли драться, а мы-то роднее будем, чем тамошние!

Следующий день прошел суматошно.

Переночевал я у Танюхи, и легли мы поздно, потому что до девяти вечера гоняли чаи с соседками. Алла Викторовна, отпоенная смородиновым вареньем, расцвела и в красках расписала, как чуть не сбежала от мужа в две тысячи первом вместе с каким-то прапорщиком.

Потом Альфия Ильясовна вспомнила, как Эдик подростком прятал от нее сигареты и не понимал, как мать их находит.

Ну а Марина Козляткина допытывалась, стоит ли вместо кофе пить цикорий, потому что от кофе у нее «барахлит сердце». Пришлось переубеждать, цитируя данные исследований, и советовать пить и то и другое, так как полезны оба напитка, но каждый по-своему.

В итоге бабоньки расходились нехотя. Они охотно продолжили бы посиделки, но Танюха выгнала их чуть ли не пинками, сославшись на то, что нужно укладывать Степку.

Но Степка спать не собирался, потому что семилетнему парню хотелось рассказать о своих мужских делах, которые «мама не понимает», ну и заодно похвастаться достижениями — в школе, во дворе и в секции самбо.

— К нам еще Рашид записался! — порадовал он меня новостями о соседском подростке, который разбил мне окно камнем, а потом помог выстоять против гопников, подосланных Наилем. — В старшую группу. Тренер его хвалит, говорит, что цепкий, толк выйдет.

Наконец пацаненок лег спать, и я уже было облегченно вздохнул, потому что после приключений на Слепом озере зевал так, что сворачивал челюсть, но Танюха внезапно решила, что сегодня вечер кино, хотя время было уже десять.

На экране шел какой-то корейский триллер про девочку-сироту, которая мстит банде наркоторговцев, и стелить мне Танюха собиралась прямо в гостиной у телевизора, поэтому отказываться я не стал. Вырубился где-то в середине, так что остался в неведении относительно того, кто кого там в итоге переиграл.

К шести утра Танюха мстительно подняла меня и потащила бегать с ней за компанию. Во время прогулки-пробежки она пересказала, чем все закончилось, для, по ее убеждению, общего развития.

После завтрака Степка отправился в школу, Танюха — на работу, ну а я — бегать уже сам, причем по всему городу в попытках найти мастерскую, в которой возьмутся починить ноутбук. Мне честно сказали, что дешевле будет купить новый, так что пришлось смириться.

Несолоно хлебавши я отправился домой. На своей площадке вспомнил, что хотел познакомиться с новым соседом Максимом. Так и не решив, писать ли заявление на Валерию, я подумал, что иметь на руках записи того, как они ко мне вламывались, не помешает.

Подошел к двери нового соседа Максима и постучал. Никто не открыл, и я нажал на кнопку звонка. Потом еще раз.

Долгое время была тишина, и когда я уже развернулся уйти, изнутри донеслось приглушенное «иду, иду» и дверь приоткрылась.

— Чего? — буркнул из проема молодой мужчина. Был он долговязый и сутулый, с неопрятным клочком бороды. Лицо казалось заячьим из-за выпирающих передних зубов, а еще из-за красных заспанных глаз. Похоже, я только что вытащил его из постели.

Максим Тертышный, 28 лет

Прозвище: Тернер.

5-й уровень социальной значимости.

— Здоров, сосед, — сказал я и протянул руку. — Я напротив живу. Сергей.

Максим зевнул, не прикрывая рта, и вяло протянул руку. Пожав ее, я сказал:

— Мне наша общая соседка, Алла Викторовна, сказала, что ты наш новый сосед и что по компьютерной части. У меня тут вот «Макбук Эйр»… — Я приподнял пакет и приоткрыл его. — Вчера мне его разбили. Не глянешь, можно ли с ним что сделать?

Я отдал ему пакет. Вытащив ноутбук, парень повертел его в руках, потыкал ногтем в разбитый экран, оттянул что-то и заглянул внутрь, после чего протянул:

— Ема-а-а… Нет, бро, такой только на помойку. Яблоки эти и так гнилье, а тут еще и материнка вдребезги. Хард тоже с концами… Хм… Как его так угораздило?

Я в двух словах рассказал про своих вчерашних незваных гостей и пожаловался, что жаль, мол, что свидетелей нет.

— Дык у меня ж глазок с видеокамерой на двери, — сказал Максим. — Срабатывает на движение. Я ее сразу поставил, как въехал, чтобы видеть во время работы, кто пришел. Запись в облако заливается. Всю площадку видно.

— Так посмотришь? — спросил я.

— Ща не, Серег, не могу, — зевнув, потер глаза Максим. — Я двое суток за экраном, код писал, так что щас дальше отсыпаться пойду. Проснусь — посмотрю. Какие дни надо?

— Глянь за последние дня три, ладно? Эта ненормальная не в первый раз ломилась, так что было бы здорово все записи иметь.

— Ладно, — согласился он.

— Слушай, а ты можешь скинуть запись на флешку и занести вечерком соседке нашей, Танюхе, на седьмой этаж? Я просто сейчас в Марий Эл уеду, работа у меня там.

— Танюхе… — вяло повторил он. — Э… Е-ма-а, это же жируха которая? Ага, знаю ее. Сделаю.

— Ты только ей так не говори, — нахмурился я.

— Ой, да ладно, — ухмыльнулся он. — Мы с ней нормально, я ей сериалы скачивал. А она ниче такая, симпотная.

Я чуть не хрюкнул, но тут вспомнил еще кое-что и обернулся.

— Слушай, а записи в облаке долго хранятся?

— В облаке? — переспросил Максим, зевая. — Месяца три, может, больше. Не помню, сколько я там выставлял в настройках. Но я-то здесь всего пару месяцев как.

— Тогда такое дело. — Я почесал затылок, прикидывая. Вспоминал тот день, когда в первый раз уезжал в Москву. — Двадцать третьего октября… или двадцать четвертого, черт его знает… короче, вечером, мне под дверь кто-то кучу наложил. Инсталляцию целую, прикинь? И на стене написали нехорошее слово. Мне бы посмотреть, кто это был.

Максим прищурился и так и застыл с закрытыми глазами.

— Двадцать третьего? Двадцать четвертого? — переспросил он, снова с подвыванием зевнув. — Определись. Хотя ладно, посмотрю все. В какое время суток было?

— Вечер.

— Лады, поищу, — пообещал Максим, не открывая глаз. — Сначала про бабу эту ненормальную соберу все, потом про инсталляцию.

— Спасибо тебе, сосед! — Я искренне пожал ему руку и пошел к себе.

А дома меня ждала строительная бригада, занимавшаяся ремонтом. Слово за слово мы договорились насчет работы в квартире родителей. Бригадир Нуруло обещал выехать на замер сразу после праздников и записал мой номер, хотя я ему сказал, что связь лучше держать через Танюху.

Дело оставалось за малым — найти деньги. Стоило об этом подумать, как позвонила Алиса Олеговна.

— Сережа, ты в Казани и до сих пор мне не позвонил! — рявкнула она в трубку. — У тебя совесть осталась или ты ее в своих Морках окончательно потерял?

— Элен сдала? — вздохнув, поинтересовался я.

— Ничего не знаю, Сережа, жду тебя в ресторане «Венеция»! — отрезала она и бросила трубку, не дослушав моих оправданий.

Ссориться с инвестором было не с руки, тем более что на дивиденды со своей доли у меня уже были вполне конкретные планы, так что я, конечно, поехал.

В ресторане мы поговорили вроде бы о пустяках, но для Алисы темы были животрепещущие. Во-первых, Элен, чье мнение было для нее очень ценным, как выяснилось, отзывалась обо мне лестно, несмотря на то что мы с ней, честно говоря, еще даже не начинали нормально отрабатывать программу оздоровления.

— Слушай, не знаю, что ты там с ней делаешь, — завистливо проговорила Алиса Олеговна, — но Элен там прям вся расцвела. Говорит, что давно себя так хорошо не чувствовала, представляешь?

— Смена обстановки, умеренные, но регулярные физические нагрузки на свежем воздухе, осмысленность каждого дня, — ничего особенного, — хмыкнул я. — У нас и условий нормальных пока нет.

Потом начали обсуждать задумку Евы по части новогоднего тимбилдинга, и выяснилось, что у Алисы своих идей было больше, чем у всех нас в санатории, вместе взятых, и каждая хуже предыдущей. К примеру, она решила пригласить какую-нибудь медийную звезду, а заодно привезти с собой шесть подруг, каких-то московских светских львиц.

— А что, Сережа, устроим фотосессию для глянцевого журнала, да? Мы это подадим как первый экологический санаторий страны! Представляешь, как все удивятся?

Я представлял, поэтому мягко свернул ее обратно к новогодней программе, которую, как выяснилось, уже набрасывали Ева с Элен.

И только прощаясь Алиса Олеговна наконец сказала то, ради чего звонила.

— Сережа, твои дивиденды за этот год я подгоню после новогодних праздников, — буднично проговорила она. — Раньше никак. Но если очень нужно, могу выдать из своих. Потом вычту.

— И сколько там?

— Ну… — она поморщилась, — точно не скажу, но около миллиона с чем-то… Может два, буду смотреть, сколько оставить в компании.

Деньги были совсем не космические, но на Караянниса и два ремонта, по идее, хватит.

После встречи с Алисой Олеговной я рванул к родителям Сереги — просто проведать стариков, хотя недели не прошло, как я к ним забегал после Москвы. Каждый раз я уходил от них каким-то одухотворенным и просветленным, словно напитанным родительской любовью, а потому не упустил шанса их проведать и сегодня. А заодно забросил удочку насчет того, чтобы они поехали отдохнуть в Турцию или еще в какие теплые края, а за это время в их квартире бы я сделал ремонт.

— Сынок, а деньги? — выдавил из себя Николай Семенович.

— Сережа… — чуть не схватилась за сердце Вера Андреевна.

— Деньги будут, — заверил я их и в общих чертах объяснил их источник — дивиденды, благо про мое участие в компании Алисы они уже знали. Даже ходили «культурно просвещаться» в ее галерею.

— Ну ты прямо как Леня Голубков, — одобрительно улыбнулся Серегин отец.

Ну а оттуда выдвинулся в дорогу и в Морки вернулся вечером.

В санатории все было в полном порядке, так что я спокойно посидел со всеми на кухне, где Наиль, Ева, тетя Нина, Элен, Тайра Терентьевна и Александра Ивановна рассказали о том, что сделано за вчера и сегодня. Все это было, безусловно, важное, но в целом рутинное.

Меня больше интересовало здоровье Элен, но и с ней дела явно шли на поправку — вот что значит найти себе дело по душе. Элен развернула целую кампанию по обзвону подруг, чтобы обеспечить моркинскому дому престарелых достойные новогодние подарки: теплые носки, чай, сладкое, книги, большой телевизор, валенки и все в таком духе. И это не считая особой программы, которой она занялась вместе с Евой. Они с Элен с энтузиазмом расписали почти готовый сценарий новогоднего вечера.

Потом Наиль доложил по скважине, откуда мы теперь берем воду. Он посоветовался с Карасевым, община не возражала, но лицензировать «вновь обнаруженный источник» задним числом не выйдет, придется оформлять как разведочную и потом переводить в эксплуатацию, бумажной волокиты там на полгода. Впрочем, Карасев обещал ускорить.

Потом Ева отчиталась по составленной финальной смете на жилой блок и рассказала про договор с лицензированной геологической компанией. На этом официальная и строгая Ева Александровна закончилась и проявилась та новая Ева, которую я уже с удивлением видел перед рыбалкой — приветливая и мягкая.

— Папа на днях заедет, — сказала она мне. — Возможно, с Романом Романовичем. Есть кое-какие идеи по сотрудничеству «Токкэби» и санатория.

— Нет, — сразу отрезал я. — Мы не будем пропихивать БАДы пациентам.

— Я папе так и сказала, — согласно закивала Ева. — Но он сказал, что речь о другом. О том, что корейцы могут производить для нашего санатория собственную линию конкретно под наши нужды из чистейших проверенных ингредиентов. Причем, не только БАДы, но и нашу брендированную косметику, шампуни, мыло, крема и все такое.

А вот тут я задумался, потому что это и правда было совсем другое дело.

И уже после ужина Александра Ивановна показала мне черновое штатное расписание на двадцать четыре человека — шестнадцать медицинских и восемь хозяйственных. Проглядев, я кивнул, все основные позиции для работы по моей программе оздоровления были закрыты, а по дополнительным позициям мы поговорим ближе к официальному открытию. Пока же я просто попросил заложить еще несколько позиций для научно-медицинского блока.

Тетя Нина, в свою очередь, доложила, что Чепайкин с утра принес банку меда «в счет договоренностей с Сергеем Николаевичем», Альфика она окончательно усыновила, потому что Элен теперь не до того, у нее Борька, а Пивасик научил Тайру Терентьевну какому-то матерному двустишию про распутную куму.

Мне стало стыдно за то, что я разбазарил целые сутки непонятно на что, сорвавшись с работы в Казань из-за придурошной Валерии, пока моя команда добросовестно трудилась, воплощая в жизнь мои идеи.

Честно говоря, именно об этом я и думал всю дорогу из Казани, потому что суматоха и хаос первых недель жизни в новом теле вроде бы улеглись, и пора было наконец перестать болтаться, как дерьмо в проруби, поддаваясь чужим желаниям и реагируя на то, как окружение и жизнь раздергивают мое внимание и время, и взяться за штурвал самому.

Я погряз в мелочах, расслабился с вопросами здоровья тела, толком не запустил научную работу, не обеспечил себе нормальные источники финансирования, не разобрался с Системой, зато вчера убил вечер на просвещение соседок. Стоило оно того? С человеческой точки зрения — безусловно. С глобальной… вряд ли. Ведь даже Система не одобрила очками социальной значимости. А значит что? Значит, день провел впустую.

А вот если бы я посвятил это время науке… Или медицине…

Но нет. Я точно знал, что все сделал правильно. Здоровье даже одного человека стоит всех этих системных одобрямсов.

В общем, спать я пошел в каком-то роде в расстроенных чувствах, хотя все вроде бы шло хорошо.

Сон навалился, стоило коснуться головой подушки.

Но выспаться не удалось.

***

После полуночи зазвонил телефон, и я, чертыхаясь, что по врачебной привычке не поставил его на беззвучный режим, мало ли что случится, ответил.

На экране высветилось «Самарцев Николай Борисович», и я резко приподнялся на локте.

— Сергей Николаевич, — заговорил анестезиолог. — К нам тут привезли парня после ДТП на трассе. Давление у него семьдесят на сорок, шок третьей степени и внутрибрюшное кровотечение. До республиканской не довезем.

Я уже спускал ноги на пол, лихорадочно приводя мысли в порядок: шок третьей степени, когда крови в магистрали едва хватает на мозг и сердце, а везти такого парня до Йошкар-Олы — значит просто угробить его в пути. Дорога при таком давлении — это не транспортировка, а отсроченная смерть. Прав Николай Борисович. Не довезут.

— А Ачиков что говорит? — спросил я, начав одеваться.

— Да ничего он не говорит! — в сердцах ответил он. — В Йошкар-Оле он, что-то у него там по диспансеризации, якобы какой-то семинар при министерстве. Дозвониться ему не смогли.

— А на мое место взяли кого?

— А когда? — ответил Николай Борисович. — Не успели. Вот только вы и остались, Сергей Николаевич.

— УЗИ? — спросил я.

— Кострова уже здесь, я ее первой и поднял. FAST она сделала: свободная жидкость в правом и левом верхних карманах, источник не визуализирует, картинка плохая.

— Понял, минут через двадцать буду, Николай Борисович.

— Ждем. Поторопитесь.

Одевшись, я постучал к Александре Ивановне, решив, что тут без ее административного опыта не обойтись.

— Александра Ивановна, — сказал я, когда она открыла. — В больницу привезли парня после ДТП, шок третьей степени. Звонил Николай Борисович, говорит, оперировать некому.

— Две минуты, Сергей Николаевич, — сказала она и закрыла дверь.

— Жду у машины.

Я вышел во двор и завел машину прогреваться. Снег падал крупными ленивыми хлопьями, и фары моего внедорожника прорезали его двумя желтыми коридорами. Я прошелся скребком по лобовому стеклу, пока ждал Александру Ивановну, и думал.

Формально я уволен, к моркинской больнице отношения уже не имею. Николай Борисович это знает. И все равно позвонил, а это значит, что других вариантов у него действительно нет, даже если бы Ачиков был в Морках. Да я и сам это понимал. Кто, как не я?

Вскоре из флигеля выбежала Александра Ивановна. Она села рядом со мной, и я тронулся.

Минут через семь мы свернули с проселка на больничную улицу. В большинстве окон больницы света уже не было, ведь стояла глубокая ночь, но коридор приемного отделения светился на всю длину, и я даже разглядел силуэт Николая Борисовича, который ждал нас, поглядывая на часы.

Машину я оставил у бокового въезда, и мы с Александрой Ивановной вошли через служебную дверь. В коридоре первого этажа в дальнем конце я увидел Николая Борисовича и Полину Фролову, стоявших у каталки.

Парень был бледно-серый, с холодной испариной на лице и запрокинутым подбородком.

Николай Борисович в халате поверх свитера и свисающей под подбородком маской кивнул мне. Фролова стояла чуть поодаль и при моем появлении сделала шаг назад, освобождая место у каталки. Лариса Степановна, медсестра амбулаторного приема, появилась в дверях коридора в верхней одежде поверх халата. Время на приветствия не тратили.

Я подошел к каталке.

— Что у нас, Николай Борисович?

— Игорь Сотников, — ответил он, не отрываясь от пациента. — Двадцать четыре года, прописан в Ижевске. Ехал по трассе один, по словам гаишников, ушел в занос и ударился в столб левым боком. В сознании, говорит обрывочно, симптом Куленкампфа есть, живот доскообразный, максимум боли в левом подреберье. Давление семьдесят на сорок, пульс сто тридцать пять, сатурация девяносто два. Полина поставила два венозных доступа, идет физраствор.

Парень шевельнул губами и простонал:

— Живот… распирает…

Я приподнял край пледа, провел пальцами по животу, и при пальпации левого подреберья парень слабо отдернулся: кровь в животе раздражает брюшину, и боль идет не из одной точки, а изнутри по всему животу.

Так что данные Системы ничего нового не показали, только подтвердили мои мысли.

Диагностика завершена.

Основные показатели: температура 35,4 °C, ЧСС 138, АД 72/38, ЧДД 26.

Обнаружены аномалии:

— Угроза остановки кровообращения 67%.

— Геморрагический шок III степени.

— Гемоперитонеум (скопление крови в брюшной полости), объем 1 535 мл.

Полтора литра крови… Парню оставалось жить считанные минуты.

— Транспортировка невозможна, — тихо сказал я. — Внутрибрюшное кровотечение, источник определим только на столе. Оперируем здесь.

— Сережа… — Николай Борисович посмотрел мне в глаза и отчетливо проговорил: — Главврач недоступен, согласовать решение не с кем, ты в штате не числишься уже три дня, Александра Ивановна… тоже на птичьих правах. Если кто из нас сейчас откажется — никто слова не скажет. А вот отвечать потом придется при любом раскладе. Ты уверен? Ты понимаешь, что, если вдруг что, нас сожрут? Особенно тебя?

— А вас, Николай Борисович?

Тот посмотрел на затихшего парня, потом пожал плечами:

— Скорее всего, меня отправят на пенсию задним числом, без выходных надбавок и без юбилейных, и заодно подадут в Росздравнадзор насчет лицензии. Но смотреть, как кто-то истекает кровью, я не могу и не буду.

Он повернул голову к Александре Ивановне.

— Я тоже не буду, — твердо сказала она. — Ачикова я беру на себя. Бумаги напишем после операции, как положено. Но, Сережа, ты должен знать, что за операцию без полномочий тебе могут предъявить превышение, незаконную медицинскую деятельность, в худшем случае — уголовное.

— Хорошо, — поморщившись, сказал я. — Беру ответственность на себя.

Полина, не дожидаясь дальнейших указаний, пошла в операционную, сказав:

— Я готовлю стол.

Николай Борисович молча направился в свою каморку — у него за анестезиологическим постом был угол, куда складывались препараты, ларингоскопы, маски. Там же он хранил термос с чаем. Через минуту анестезиолог вышел уже в стерильном халате и шапочке.

Мы с Александрой Ивановной, решившей не оставаться в стороне и в случае чего взять ответственность на себя, мылись у раковины. Она стояла рядом и долго терла руки щеткой, о чем-то напряженно думая.

— Александра Ивановна, — мягко сказал я, через эмпатический модуль поняв, что она много лет не стояла за операционным столом, из-за чего сейчас очень нервничает. — Все будет хорошо. Думайте о парне, которому мы вместе спасем жизнь. И ни о чем больше.

— Хорошо, — ответила она, положила щетку и, подняв руки, прошла к столу первой.

Перчатки она натянула сама, без помощи.

Фролова в это время, расстелив стерильное покрытие на столике, педантично разложила инструменты.

Николай Борисович встал у изголовья, подключил мониторинг, проверил венозный катетер, который еще в приемном поставила Фролова, добавил второй и налил физраствор в обе капельницы, чтобы хоть как-то восполнять объем циркулирующей крови. Потом открутил крышку ампулы и набрал шприц.

— Сережа, давай быстро, — сказал он, не глядя на меня. — У меня он не очень держится.

И ввел кетамин, следом — миорелаксант.

Парень даже не дернулся: сил у него уже не было, а мышцы через несколько секунд отпустило окончательно. Николай Борисович ловко интубировал с одной попытки — вставил трубку в трахею, чтобы аппарат дышал за пациента, — и подключил его к ИВЛ. Профессионал, что тут говорить.

На мониторе систолическое упало с семидесяти до шестидесяти. Николай Борисович молча поднял флакон выше, чтобы раствор пошел быстрее, и добавил в вену вазопрессор — препарат, который сжимает сосуды и хоть ненадолго поднимает давление. Второй рукой он уже тянулся к адреналину. Кровотечение он не замедлит, но даст мне несколько минут, пока я буду искать, откуда подтекает.

— Поехали, — скомандовал я и сделал длинный разрез брюшной стенки, от нижнего края грудины до места ниже пупка.

В состоянии этого парня скупиться на длину разреза было нельзя, потому что через маленькое окно ничего не успеешь, да и обзор сейчас важнее будущего внешнего вида. Главное, чтобы этот шрам вообще появился, потому что, если нет…

Кожа разошлась легко, под ней показалась белая линия живота, сухожильная середина без сосудов. Я прошел ее одним движением, и как только брюшина — внутренняя оболочка живота — отпустила, оттуда толчком вышла темная кровь, забрызгав моей халат, пол и ножку стола.

— Литр, — сказал Николай Борисович себе под нос, оценивая на глаз. — Может, полтора.

— Полтора, — ответил я. — Включайте отсос.

Фролова нацелила трубку отсоса в брюшную полость. Первая стерильная банка была уже с гепарином — препаратом, который не дает крови свернуться, если ее придется возвращать обратно.

Отсос забурлил, потом почти сразу захлебнулся: банка наполнилась быстрее, чем я ожидал.

— Меняю, — коротко сказала Фролова, отсоединила ее и быстро подставила вторую.

Когда первая волна крови ушла в отсос, в полости наконец стало хоть что-то видно, и я начал тампонировать живот.

— Семь, восемь, девять, — стала вслух считать Фролова.

Это она размечала салфетки.

Я пакетировал все четыре квадранта — то есть набил живот по четырем условным зонам стерильными салфетками, прижал, отступил и выждал десять секунд. Так делают, когда крови столько, что источник не виден: пакеты впитывают лужу, и потом по тому, из какого квадранта снова потекло, понимаешь, где разрыв. Потом я начал убирать пакеты по очереди.

Из верхнего правого — печень — сразу подсохло. Из нижних — сосуды малого таза — тоже сухо.

Из верхнего левого продолжало течь.

Я убрал пакет и сразу увидел источник. В своей нише лежала размозженная селезенка: капсула — ее внешняя оболочка — рваная в нескольких местах, паренхима, то есть сама ткань, расползлась в кашу. Не один разрыв, а три или четыре, переходящих один в другой. Cелезенка развалилась, давление падало.

— Селезенка, — сказал я Николаю Борисовичу. — Размозжение. Сохранять нечего. Удаляем.

Он кивнул, не поднимая головы от монитора.

— Систолика шестьдесят пять, — сказал он. — Сережа, давай.

В этот же момент дверь операционной с грохотом распахнулась. Я не стал смотреть, но по голосу понял, что это Лариса Степановна.

— Сергей Николаевич! — выдохнула она. — Это Ачиков! Требует вас немедленно! Орет, что мы все…

— Дверь закройте, — не оборачиваясь, сказал я. — Не нарушайте стерильность, у нас тут открытый живот.

Лариса Степановна сделала шаг назад за порог, но дверь не закрыла. Выставила телефон на громкую связь и из трубки пошел ор Ачикова:

— …вашу! Кто разрешил?! Кто санкционировал операцию?! У нас приказ: всех тяжелых — маршрутом в Йошкар-Олу! Кто его отменил?! Епиходов уволен, он не сотрудник больницы! Чемышева на пенсии! Самарцев, ты меня слышишь?! Это незаконный допуск к операции, самоуправство и подлог, если вы его сейчас в журнал штатным хирургом запишете! Двести восемьдесят шестая, триста двадцать седьмая — хотите сами потом следователю объяснять, кто у вас там ночью резал? Я уже звоню в Минздрав, в Росздравнадзор и в прокуратуру! Утром у вас будет проверка! Кто санкционировал?! Кто?! Да я… — Он сорвался на визг и концовку мы почти не расслышали.

Николай Борисович не поднимал головы. Он смотрел на монитор и держал руку на капельнице с физраствором, не убирая.

— Лариса Степановна, — сказал я, не оборачиваясь от стола. — Передайте Сергею Кузьмичу дословно: пациент доставлен в состоянии геморрагического шока третьей степени. Транспортировка невозможна из-за нестабильной гемодинамики и угрозы остановки кровообращения. Операция выполняется по жизненным показаниям, статья одиннадцатая ФЗ-323. Состав бригады и принятое решение будут отражены в журнале. И закройте, пожалуйста, дверь, потому что — повторяю! — у нас открытый живот!

— Сергей Николаевич, он же кричит, что мы все…

— Закройте дверь! — рявкнул я так, что даже под наркозом пациент беспокойно дернулся.

Лариса Степановна кивнула, охнула, попятилась за порог и захлопнула дверь. Из коридора крик Ачикова стал глуше, но не прекратился. Он сыпал статьями, но криво и невпопад, так что я выкинул его угрозы из головы.

И начал удалять. Вот только успел сделать лишь одно движение, чтобы выйти на селезеночную ножку, и в тот же миг монитор сменил тон: тонкий ровный писк перешел в высокий и прерывистый.

— Сережа, — сказал Николай Борисович. — Сорок. Тридцать пять. Я его теряю.

Тридцать пять систолического давления — край. Ниже этой границы кровь перестает нормально доходить до мозга. У нас оставалось десять секунд, может, пятнадцать, после чего мозг умрет, а вместе с ним…

В следующее мгновение в правом виске у меня хлестнуло острой болью, и перед глазами кровавыми кругами развернулось системное предупреждение:

Внимание! Угроза остановки кровообращения: 91%.

Критическая ситуация. Активация резервного протокола…

Разблокирован модуль топографической визуализации.

Расчетное время работы: 2 минуты.

Предупреждение резко сменилось отчетливой трехмерной картинкой: передо мной появилась полупрозрачная трехмерная модель брюшной полости парня. Селезеночная ножка пульсировала красным — там продолжало лить, несмотря на пакеты. В основании петли тонкой кишки, в брыжейке, светилась желтым вторая точка — там, где Система обнаружила еще один источник, замаскированный селезеночным. Безопасные коридоры доступа к ножке и к брыжейке подсвечивались зеленым.

Понятно.

У парня было не одно кровотечение, а два. И оба у меня теперь перед глазами.

Через трехмерную модель Система показала мне селезеночную ножку — ворота селезенки, где сходились ее сосуды. Зеленый коридор лег туда, где можно было наложить зажим с минимальным риском задеть хвост поджелудочной.

Я не стал спорить с подсказкой и защелкнул зажим.

Попал чисто, осознавая, что без Системы провозился бы втрое дольше, теряя драгоценные секунды. И не факт, что попал бы с первого раза.

— Возьмите и держите, — сказал я Александре Ивановне. — Не отпускайте, пока я не скажу.

Она взяла зажим обеими руками, удерживая его в той же позиции.

— Николай Борисович, — продолжил я, не отрываясь от стола. — Не давайте ему уйти. Адреналин для сердца, и все, что льется в капельницах, — в вену. Я закрою сосуды, вы держите давление.

— Держу, — коротко отозвался анестезиолог.

В этот момент у меня началась гипогликемия после ресурсозатратной активации трехмерной картинки, но я устоял. Николай Борисович понял с полувзгляда и краткой командой отправил ко мне Полину. Та приподняла маску и вложила мне в рот конфету.

Во рту стало сладко, круги перед глазами и шум в ушах ушли, я пришел в себя, а дальше пошла знакомая механика: зажать сосуд, перевязать, пересечь, снова зажать… и все повторить со следующим сосудом, чтобы отсечь мертвый орган от живого тела. Потом со следующим…

Когда ножка была закрыта окончательно, я забрал у Александры Ивановны зажим. Только тогда она расслабила пальцы.

Селезенку все равно было не сохранить, так что она ушла в лоток.

— Ревизия.

Александра Ивановна молча сдвинула крючки, открывая мне левое подреберье, область желудка, хвоста поджелудочной и верхние петли тонкой кишки. Желудок цел. Хвост поджелудочной не задет. Левый купол диафрагмы цел. Кишечник розовый.

И тут я увидел вторую проблему.

В брыжейке тонкой кишки, в складке ткани, где к кишке идут сосуды, темнела гематома. Внутри нее продолжала сочиться тонкая струйка крови. Не катастрофа, но сама не остановится.

— Печень цела. Желудок цел. Брыжейка кровит.

— Систолика семьдесят.

— Слышу. Сейчас закрою.

Я нашел источник — небольшой надрыв сосуда у основания кишечной петли, скорее всего, от того же удара, который расколол селезенку. Кровь не била фонтаном, но упрямо сочилась в брыжейку, раздувая темную гематому между ее листками.

Прихватив сосуд зажимом, я прошил и перевязал. Подождал несколько секунд. Сухо.

Гематома осталась — сама она никуда сразу не денется, — но больше не росла. А значит, главное мы сделали: закрыли второй источник.

— Александра Ивановна, зажим обратно.

И она подала зажим раньше, чем я закончил фразу.

— Систолика семьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Дальше будет хуже, если не доберемся до крови.

— У нас есть кровь? — спросил я.

— Эритроцитарная масса — одна доза, — ответил он. — Плазмы нет.

Эритроцитарная масса — это концентрат красных клеток крови, почти без жидкой части. А плазма — как раз жидкая часть крови, в ней находятся белки свертывания. Без нее кровь после большой кровопотери и физраствора начинает сворачиваться все хуже. У нас плазмы не было. И крови, считай, тоже.

Николай Борисович смотрел на монитор Сотникова. Цифры там снова поползли вниз.

— Тогда свою, — сказал он. — Ту, что успели собрать чистой. Через марлю. Иначе он до утра не доживет.

Я кивнул.

Фролова уже разворачивала марлю над стерильной банкой, а Александра Ивановна ей помогала и подсказывала.

Реинфузия — это когда пациенту возвращают его же кровь. Мы собирались использовать собранную из брюшной полости. В нормальной больнице ее гонят через специальный аппарат, который сам собирает, фильтрует и обрабатывает. У нас был гепарин в банке и восемь слоев марли. Потом за такое решение меня будут рвать на комиссии, но сейчас пациенту все равно, что скажут придирчивые эскулапы.

И мы начали реинфузию.

Кровь, которую Фролова успела собрать в самом начале, пока кишка была цела и никто не лез в брыжейку, пошла обратно. Николай Борисович следил, чтобы скорость была не слишком велика. Кровь шла в вену тонкой струйкой, размеренно, под старой капельницей.

Параллельно Николай Борисович лил физраствор. Он был плохой заменой крови, разводя то, что осталось, и ослабляя свертывание, — но другой жидкости под рукой все равно не имелось.

— Систолика семьдесят пять, — повторил Николай Борисович. — Семьдесят восемь.

Я ждал.

— Восемьдесят. Восемьдесят два.

Я ждал.

— Восемьдесят пять, — сказал Николай Борисович. — Восемьдесят семь. Сережа, девяносто.

— Закрываю, — ответил я.

И начал закрывать операционную рану, но не так, как на спокойной плановой операции, слой за слоем, а быстро: сначала стянул прочный сухожильный слой брюшной стенки, чтобы разрез не разошелся, потом сомкнул кожу металлическими скобами. Тут не до красоты, нужно было, чтобы Сотников пережил перевозку и следующие часы.

— Дренажи готовы, — сказала Александра Ивановна.

Я поставил последнюю скобу, удостоверился, что натяжение нигде не давит на дренаж, и отступил от стола. Часы в операционной показывали два часа сорок четыре минуты.

— Перевозим в реанимацию, — сказал я.

Каталку мы катили вчетвером. Фролова с одной стороны, Александра Ивановна с другой, я в ногах, Николай Борисович у изголовья, следя за трубкой, дыханием и инфузией.

В реанимации мы переложили парня на кровать. Полина накрыла его одеялом, проверила дренажи, заново подключила монитор: электроды, датчик сатурации, манжету давления. Потом достала второе одеяло, уже медицинское, с подогревом. После такой кровопотери человек остывает быстро, а холод добивает свертывание не хуже самой раны.

Александра Ивановна встала сбоку, у плеча, и нащупала пульс на запястье. Николай Борисович переставил штатив с инфузией к кровати.

Я снял перчатки. После полутора часов у стола устали не сколько руки и тело, сколько голова. Прислонившись лбом к холодному металлическому косяку, я постоял так несколько секунд, пока мир снова не стал нормального размера. Жутко хотелось есть. И я не мог вспомнить, ел ли вообще вечером. Потом вспомнил, что ел. Вместе со всеми в санатории. Казалось, что это было сто лет назад.

— Сережа, Саша, — позвал Николай Борисович. — Подойдите.

Он сидел за столом у поста дежурного, перед ним лежала обычная карта пациента. В руке уже была шариковая ручка — не считая Фроловой, он единственный из нас был в эту ночь штатным работником больницы. Так что и заполнять ему.

— Послушайте, — сказал он, — как я это все запишу. Если что не так — скажете.

Я сел напротив, не вмешиваясь. Александра Ивановна встала за моим стулом, чтобы видеть карту через мое плечо и, прищурившись, начала наблюдать.

Николай Борисович начал писать и каждую строчку проговаривал вслух:

— Пациент доставлен в состоянии геморрагического шока третьей степени. Подозрение на массивное внутрибрюшное кровотечение. Транспортировка в специализированный стационар невозможна ввиду нестабильной гемодинамики и угрозы остановки кровообращения. Операция выполнена по жизненным показаниям.

«По жизненным показаниям» — это та формулировка, которую используют, когда не сделать операцию означает потерять пациента в ближайший час. На таких словах потом и держится вся защита.

— Состав операционной бригады, — продолжил он, не отрываясь от ручки. — Оперирующий хирург — Епиходов Сергей Николаевич. Анестезиолог — Самарцев Николай Борисович. Ассистент — Чемышева Александра Ивановна. Подача инструментария и фактическое ассистирование — Фролова Полина Илларионовна, санитарка ОРИТ.

— Все правильно, — сказала Александра Ивановна.

Он дописал последнюю строку и положил ручку.

— Подписи, — сказал он. — С меня и начнем.

Он расписался первым, под своей строкой — разборчиво. Потом передал ручку Александре Ивановне; она нагнулась через мое плечо, нашла свою фамилию и не торопясь расписалась.

— Полина, — позвала она. — Зайди подписать.

Фролова приблизилась к столу, посмотрела, где ее фамилия. Быстро расписалась и, не глядя ни на кого из нас, повернулась и пошла обратно в палату.

Последним остался я. Николай Борисович молча протянул мне ручку.

Я расписался, и в этот момент Система дала о себе знать:

Получены очки социальной значимости.

— Награда за спасение жизни в острой ситуации: +720.

— Награда за этический выбор без институциональной защиты: +285.

Итого начисление: +1 005.

На текущем уровне (9) набрано очков социальной значимости: 5 285 / 10 000.

Обдумывать цифры не стал, хотя логику уловил — наградили не столько за операцию, это работа, сколько за обстоятельства, при которых я решил помочь.

— Если проверка признает, что жизненные показания были, — веско произнесла Александра Ивановна, — нас прикроет статья одиннадцатая ФЗ-323: экстренную помощь нельзя не оказать. Не спасет от проверки, но объяснит, почему мы полезли на стол. А если признают, что показаний не было, нас будут рвать за самоуправство и незаконный допуск к операции. Но, если бы мы ничего не сделали и он умер на каталке, тогда бы уже всплыла сто двадцать четвертая — неоказание помощи. Так что выбора у нас, по сути, не было.

Я положил ручку на стол и откинулся на спинку стула. Александра Ивановна встала и пошла в палату, к мониторам. А я за ней.

Потому что впереди у нас были самые длинные часы этой ночи.

То, что после большой кровопотери, шока, холода и спешной операции настигает тяжелого травматического пациента, в учебниках называют триадой смерти. Это не одна угроза, а три, сцепленные друг с другом: гипотермия — потому что температуру Сотников начал терять еще на трассе; ацидоз — потому что тканям не хватает кислорода и они начинают задыхаться; коагулопатия — потому что свертывание крови срывается от кровопотери, холода, кислоты в тканях и всего физраствора, которым мы разбавили то, что у него еще оставалось. Вместе они и убивают в первые часы после травмы и операции.

С этой триадой мы боролись четыре часа.

Полина каждые пятнадцать минут уходила в свои палаты — в ОРИТ лежали еще двое, и они тоже ее ждали, — и возвращалась к Сотникову: проверяла дренажи, параметры, почасовой диурез. Сколько мочи выходит за час — грубый, но верный признак того, доходит ли кровь до почек и хватает ли ее органам.

Александра Ивановна сидела рядом и держала его за пульс. Сухие пальцы лежали на запястье, иногда сдвигались, снова находили артерию. Монитор показывал цифры — сто сорок, сто двадцать, ближе к четырем сто десять. А она могла не смотреть на монитор, потому что по пальцам чувствовала главное — пульс уже не метался пустой ниткой, а понемногу наливался.

Мы с Николаем Борисовичем дежурили попеременно: я сидел у мониторов, он дремал на стуле у стены, потом сменялись, и тогда он садился к мониторам, а я уходил к стене. Стулья были жесткие, стены холодные, и старый радиатор в дальнем углу палаты работал плохо, стучал на всю комнату. Полина подходила к нему два раза, пинала ногой, и оба раза радиатор замолкал минут на десять, а потом снова начинал.

В четыре часа утра Николай Борисович тронул меня за плечо, вырывая из вязкой полудремы:

— Сережа, посмотри гемоглобин. Еще пять процентов вниз… и мы его потеряем.

Гемоглобин оставался плохим — кислород возить было почти некому, — но дальше не падал.

— Не потеряем, — сказал я. — Тело молодое, справится.

В четыре тридцать мы знали одно — что он пока дышит и что у него теплеет рука.

В пять тридцать утра Сотников впервые шевельнулся: не открыл глаза, а просто сжал кулак. Александра Ивановна посмотрела на меня, и я кивнул: после такой кровопотери первое движение — нормальный знак того, что тело начинает оживать.

В шесть тридцать он на минуту открыл глаза и тут же снова закрыл. Он не говорил, не понимал, где находится, но и это после операции под общим наркозом было нормально.

К семи давление держалось сто на шестьдесят. Гемоглобин стоял. По тем анализам, которые мы могли получить ночью, свертывание хотя бы не разваливалось дальше; я попросил Фролову сделать контрольный анализ через час, она кивнула.

Александра Ивановна в какой-то момент отвернулась к окну и долго смотрела в темное стекло, я увидел, как у нее по щеке прошла одна слеза. Она быстро вытерла ее рукавом халата.

К этому моменту я уже понимал, что мы из триады выбираемся. Не до конца — Сотникову еще лежать на ИВЛ и догонять восстановление, — но из самой опасной ее фазы. Видимо, Николай Борисович тоже это понимал, потому что подошел и дотронулся до моего плеча.

— Сережа, пойдем подышим на воздух.

Мы набросили куртки, вышли с ним и Александрой Ивановной на крыльцо. Снег уже не падал, на улице медленно светало.

Николай Борисович достал пачку сигарет. Предложил и мне, но я качнул головой.

— Не курю.

— Молодец, — сказал он.

— А я выкурю, — вдруг хрипло сказала Сашуля и взяла сигарету.

Николай Борисович галантно поднес ей огня, дав прикурить. Потом посмотрел на меня внимательнее, полез в карман и достал еще одну конфетку.

— Жуй, Сережа. Сахар после такой работы — лекарство.

И в этот момент во двор больницы въехал белый микроавтобус с красной полосой по борту — реанимобиль из Йошкар-Олы.

Николай Борисович глубоко затянулся, выкуривая сигарету почти до фильтра, бросил окурок в снег и растер каблуком.

— Все, — сказал он. — Теперь он их проблема. А вот у нас проблемы только начинаются.

— Плевать, — улыбнулся я. — Борисыч, мы жизнь человеку спасли. Об остальном подумаем потом.

Их лица одновременно, будто окрашенные бледным зимним рассветом, просветлели, и они тоже улыбнулись.

— Ладно, пойдемте сдаваться, — вздохнула Александра Ивановна и смущенно зевнула.

После напряженной ночи в больнице и утренних формальностей мой организм окончательно сдался. Я вырубился и проспал бы весь день беспробудно, если бы не вибрация телефона на тумбочке и последовавшая за этим беспокойная трель, которую я поставил на Борьку.

Да что же это такое?! Ни дня спокойно отдохнуть не дают! Кипя праведным негодованием, я ответил на вызов.

— Епиходов! — заорал Терновский без всякого предисловия и приветствий в трубку. — Что такое происходит?! Ты что себе позволяешь?!

— Э… — стушевался я спросонья. — Не понял. Вы хорошо доехали, Борис Альбертович? Все нормально? С Марусей все хорошо?

— Да подожди ты! — заорал Борька. — Ты мне объясни, что это такое? Кто такой Александр Кабанович? Ты знаешь, кто это — Кабанович?

Что-то смутное всплывало, но точно припомнить я не смог.

— А что такое? — осторожно спросил я.

— Объясни, почему этот Кабанович внезапно является в наш институт, пока я там у тебя в этом долбаном санатории рыбу ловлю? И заявляет, что ты сплагиатил полностью все исследования и данные академика Епиходова! И что настоящий преемник академика — это он. Более того, в доказательство он предоставил полевые дневники, журналы учета и первичные данные. А вот ты можешь все это показать? Ты понимаешь, что там сразу Лысоткин с Михайленко в позу встали и начали его поддерживать?! Соображаешь, что меня завтра вызывают на комиссию?! На базе ученого совета создали комиссию и будут разбирать это все. Такой позор! Короче, Епиходов, ты должен приехать!

Очуметь! От таких новостей у меня чуть челюсть не отпала. Я совершенно растерялся. Кто такой этот Кабанович? Помнил смутно — ничего внятного Борьке ответить не мог. Единственное, что я сумел выдавить:

— Слушайте, Борис Альбертович, а комиссия во сколько?

— Да после обеда! Тебе крупно повезло, Епиходов, что нашего директора с утра вызывают в Минздрав на общественный совет с докладом, поэтому рассмотрение перенесли на вторую половину дня. Так что жду тебя завтра в Москве и без всяких там! Хоть телепортируйся, а чтобы завтра был в институте, как штык! Ты меня понял?

— Охренеть.

— Что-о?

— Я имел в виду, что буду, — быстро поправился я, даже не представляя, успею ли вылететь сегодня или завтра утром и остались ли билеты. — Я понял, Борис Альбертович, буду как-то прорываться.

В конце концов, тот же Борька на машине рулил всю ночь, но доехал. У меня тоже автомобиль на ходу, так что надо прямо сейчас садиться и ехать, хотя спать хотелось неимоверно.

А Борька тем временем продолжал разрываться и нецензурно голосить:

— И ты, скотина, возьми все первичные данные! Все документы, чтобы доказать, что ты не украл эти данные у академика Епиходова. Я Марусю спрашиваю, где она с тобой снюхалась? Она говорит: в аспирантуре, когда документы подавали. Это что такое? Я-то думал, что вы давно друг друга знаете, а ты, получается, вообще какой-то аферист непонятный! Откуда ты взялся вообще?!

— Я не аферист, — обиделся я. — И могу предоставить доказательства.

— Вот и предоставь! — заорал Борька. — Почему, Епиходов, от тебя постоянно одни проблемы? Пропиариться на ток-шоу ты не забыл, а нормально сделать свои документы — так у тебя кишка тонка. Ты понимаешь, что и меня под монастырь, и Марусю, и себя подводишь? Что ни Лысоткин, ни Михайленко этого так просто теперь не спустят? Тебе еще повезло, что Петров-Чхве на твоей стороне. Старик все надеется, что ты будешь у него хотя бы докторскую писать. И только благодаря тому, что он вступился, тебя сразу не отчислили из аспирантуры и не подали заявление в полицию разбираться. Ты понимаешь, этот Кабанович грозится подать на тебя в суд. Нам не нужны такие проблемы и такой пиар. Ты понимаешь, что это такое, если в ВАК пойдет на тебя анонимка?! Да ты же никогда в жизни не защитишься! И больше у меня никто из аспирантов или докторантов не защитится! Из-за тебя! И Маруся не защитится. То есть ты соображаешь, что потянул за собой всех?

Пришлось молча, скрепя сердце слушать. Наконец Борька иссяк и, сердито буркнув, что я дурак и он меня ждет завтра, и чтобы я даже не вздумал не появиться, отключился.

К счастью, быстрый просмотр сайта с авиабилетами показал, что в 22:15 есть рейс из Казани в Москву. Почти два часа в пути, точнее, час пятьдесят — и я буду на месте. Оставалось только добраться до Казани. Авиакомпания, правда, была так себе, не люблю я их самолеты, но выбирать не приходится. Главное, места еще были, так что я купил билет онлайн и начал собираться.

В первую очередь, разумеется, нужно было собрать все «доказательства» моего сотрудничества с академиком Епиходовым. То есть собственные вещи из прошлой жизни.

К сожалению, самое важное было в разбитом «Макбуке». И это ж надо, что именно перед самым совещанием эта придурошная Валерия его разбомбила. С телефона смотреть данные будет неудобно, так что нужно срочно брать новый ноут.

Был у меня еще учебник, мой старый, который я в прошлый раз прихватил из квартиры Ирины. С пометками еще моей рукой. Еще были две полевые тетради из прошлой жизни. Их тоже взял. Больше ничего не было. Очень мало. Могут и не поверить. И что делать — непонятно.

Я взглянул на часы, с учетом дороги до Казани до отлета оставалось совсем немного времени. И я принялся судорожно собирать вещи.

Тут в дверь постучали.

— Да?

Дверь приоткрылась, и ко мне заглянула Александра Ивановна.

— Сережа, не помешаю? — спросила она, увидев меня с раскрытой сумкой на кровати.

— Нет-нет, заходите, Александра Ивановна. Я тут собираюсь… в Москву срочно надо.

— В Москву? — Она оглядела разбросанные по покрывалу вещи. — На сколько?

— Пока не знаю, в аспирантуру срочно вызвали, — уклончиво ответил я, не желая сейчас грузить ее еще и своей институтской историей. — А вы сами как?

— Я как раз с новостями, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Сотников в порядке. Лариса Степановна сказала, что звонила в Йошкар-Олу узнать. Стабильный, в сознании. С трубкой пока, но обещают сегодня экстубировать. Главврач у них спрашивал, кто его зашивал.

— Сказали? — спросил я, сворачивая рубашку.

— Там сами разберутся. Но тот хвалил нас.

Кивнув, я вытащил костюм. Александра Ивановна молча смотрела, как я укладываю его в сумку. Наконец, она не выдержала, отобрала и сама сложила правильно.

— Вот так костюм лучше складывать, тогда не помнется, — сказала она и аккуратно уложила костюм в сумку.

- Спасибо.

— А с Ачиковым, Сережа, я сама разберусь. Не волнуйся за этого пакостника, кишка у него тонка.

— У него даже толстая кишка тонка? — улыбнулся я, вспомнив слова одной песни, и уточнил: — А что, он приехал?

— Мало того, сюда явился. Лично. Рвал и метал, обещал привлечь прокуратуру, Минздрав и лично министра.

— Так сильно переживает за свою шкуру? — спросил я.

— Ему бы зад прикрыть, за должность трясется, — вздохнула Александра Ивановна и пригорюнилась. — Вырастила… племянничка.

— И что он? Почему меня не разбудили?

— Вот еще, — отмахнулась она. — Чтобы после такой операции он еще тебе нервы трепал? Его ребята Япара на порог не пустили. Постояли молча у ворот, потом Япар сам вышел, сказал ему что-то, я не разобрала, и Сергей Кузьмич развернулся и уехал. А потом я ему уже позвонила сама. Поговорили. Думаю, шуметь он особо не будет.

— Думаете? — переспросил я.

— Думаю, — сказала она. — Но что там да как его переклинит, сказать сложно.

Я посмотрел ей в глаза и сказал:

— Александра Ивановна, вы же понимаете, что такого человека оставлять на этой должности — преступление? С вами или без вас, но я буду его убирать. Сделаю все, что в моих силах.

— Ты прав, Сережа, — со вздохом отвела она взгляд. — Мешать не буду. Даже помогу.

— А что изменилось?

— Все изменилось. Все.

С этими словами она торопливо вышла из комнаты. Плечи ее поникли.

А потом мне пришлось воевать с тетей Ниной, требовавшей, чтобы я хотя бы пообедал.

— Нина Илларионовна, — сделал заявление я. — Я уезжаю в Москву.

— Что случилось? — всплеснула руками она. — Какая еще Москва, Сережа? Ты же которую ночь не спишь! Ты в своем уме? Ты понимаешь, что уже поздно? Куда ты на трассу на ночь глядя?

— Да знаю я, знаю. Но позвонил научный руководитель. Завтра меня срочно вызывают на ученый совет. Это очень важно.

Я не стал вдаваться в подробности, чтобы не нервировать ее, а то она, добрая душа, распереживается и всю ночь спать не будет. В общем, нужно срочно ехать. Просто показал ей на экране телефона билет на мое имя.

— Вот, теть Нин, уже билет купил. Так что поехал я. Когда вернусь — не знаю. Может, за день успею обернуться, а может, и несколько понадобится. В любом случае буду на связи. Еве и Наилю так и передайте.

— Ох, Сережа, послушай, подожди, — заохала она и сразу же засуетилась. — Я тебе хоть каких-то пирожков в дорогу сложу. Как раз пеку.

— Да ничего не надо, — отмахнулся я.

— Нет, ты же все равно сейчас будешь машину разогревать. — В ответ на эту сентенцию я только вздохнул. — Так что давай: пока то да се — это десять минут, ты пока, пожалуйста, не уезжай. Я сейчас.

Тетя Нина захлопотала, торопливо вытаскивая противень из духовки, а я пошел к машине.

Пока она грелась, я все копался в прошлом и наконец вспомнил этого Кабановича, о котором рассказал Борька.

Это было в 2010 году, когда я ездил на стажировку в Барнаул. Там я работал с группой алтайских исследователей, мы еще с тамошней народной медициной заодно знакомились. И, помнится, действительно был там молодой парень по фамилии Кабанович, который постоянно крутился возле меня. Все еще в шутку называли его «епиходовский секретарь». Некоторые темы мы с ним вместе начали разрабатывать, но потом он внезапно исчез.

Куда делся — я не знал. Как-то даже написал ему по электронке — но ни ответа, ни привета. А теперь вот, понимаешь ли, всплыл. Я давал ему кое-какие данные на обработку. К слову сказать, не только ему. Я всегда старался поддерживать талантливую молодежь и давать им шанс. Кабанович показался мне перспективным, и я не отрицал возможности взять его к себе в аспирантуру. Но ничего у нас с ним так и не вышло.

И что же теперь получается — он вдруг всплыл и претендует на мое научное наследие? На то, что принадлежит мне по праву? На труд всей моей жизни? На все то, что принадлежит моей научной школе и моей дочери?

М-да, мне это совершенно не улыбалось.

Из кухни вышла тетя Нина и, припадая на одну ногу, засеменила навстречу. В руках у нее был контейнер, видимо, с пирожками.

— Вот, еще горячие. — Она протянула контейнер. — Завтра будет тебе чем позавтракать.

— Спасибо, тетя Нина!

— Ой, да езжай уже, Сережа, — махнула она рукой, но видно было, что ей приятно.

Уже в дороге позвонил Танюхе узнать, как дела с квартирой.

— Да нормально все, та дура больше не появлялась, — сказала соседка. — А ты как там?

— Не поверишь. Снова еду в Казань, чтобы улететь в Москву. Времени впритык, так что даже к себе не успею заскочить.

— Надолго?

— Пока не знаю.

— Ну, не переживай, — вздохнула Танюха. — Я буду присматривать за квартирой. И Брыжжаку тоже скажу, чтобы поглядывал, так что не беспокойся. Если Валерия будет дальше ломиться, мы ее вместе турнем. А вообще, я думаю, завтра попрошу Брыжжака, пусть навесит большой замок — она его снять стопудово не сможет. Да, может, не очень красиво, но пока ты не вернешься и с ней не разберешься — пусть хоть так будет.

— А работяги как будут ремонт доделывать?

— Ой, точно, что-то я не подумала, — смутилась она. — Ну ничего, я к этому твоему новому соседу забегу, к Максу, у него крутая подборка корейских сериалов есть. Вот его попрошу в камеру свою присматривать.

— Спасибо, Тань, что бы я без тебя делал!

— Ну, давай с Богом. Счастливого пути, Серега! Пусть святой Николай Угодник будет тебя сопровождать в этот раз. Он же покровительствует ученым и творческим людям, как раз тебе хорошо будет.

— Спасибо, — от души поблагодарил я, и мы распрощались.

До Казани доехал быстро, погруженный в свои мысли. Думал над этой неожиданно всплывшей проблемой с Кабановичем. Как говорил один мой старый знакомый, нет предела человеческой мерзости… Эх… С другой стороны, радовало, что хороших людей все же больше. Нужно просто дать им шанс. Если так подумать, свое общение с Наилем, тетей Ниной, Евой, да и той же Танюхой… я начинал с конфликта. А потом вон во что все вылилось. По сути, они стали моей семьей.

Машину пришлось оставить на парковке, а потом бежать в здание аэропорта. Благо зарегистрировался заранее, а багажа у меня не было, только ручная кладь.

Влетел в аэропорт и попал на посадку я буквально в последние минуты, но все-таки успел.

Уже сидя в самолете, я снова размышлял, как доказать причастность к моим исследованиям и отбрить этого Кабановича. С другой стороны, не хотелось разрушать ему карьеру — я считал его тогда перспективным. Но сейчас на кону или его карьера, или моя.

С этими мыслями я вырубился.

Перелет — час пятьдесят. Когда разносили напитки — не помню. Проспал. Очнулся, когда меня за плечо уже тронула стюардесса.

— Поставьте спинку кресла ровно, — тихо сказала она. — Через несколько минут мы приземляемся.

— Спасибо, — поблагодарил я, поправляя кресло.

Когда выходил из аэропорта, понял, что впопыхах не забронировал себе номер в гостинице. Торопливо вытащил телефон и попробовал зарегистрироваться в том же отеле, но там мест не было. Что же делать?

Онлайн ничего не вышло, все отели были забиты. Начал обзванивать — та же история. Даже тот мотель, где мы ночевали с Мариной Носик.

Накануне Нового года все оказалось занято. Ну конечно, в конце года как раз все из регионов приезжают: служащие сдают годовые отчеты в разные министерства и ведомства, и, конечно, командировочными все забито, потому что все хотят закрыть год.

И вот что мне делать?

Потыкавшись еще немного, я попытался снять квартиру посуточно, но и там потерпел фиаско. Вот что за невезение такое? Хорошо, что не успел еще вызвать такси. Подумав немного, решил: чем черт не шутит — и набрал номер Алены Петровны.

Она спала, и я ее разбудил. Было жутко неудобно, но выбора особо не оставалось.

— Здравствуйте, Алена Петровна, — сказал я. — Извините, что разбудил. Это Сергей Епиходов, вы меня помните?

— Да, Сережа, — сонным голосом сказала она. — А что у вас случилось? Вы среди ночи звоните. Все в порядке?

— Да вот, — объяснил я. — Прилетел срочно, меня вызывают в институт, а нигде нет ни гостиницы, ни квартиры, вообще ничего. И я не знаю, что делать. Кроме вас у меня знакомых здесь больше нет.

— Тогда приезжайте, Сергей. У меня, конечно, квартирка небольшая, но на кухне раскладывается кресло, и вы вполне можете там переночевать.

— Я заплачу, — обрадованно сказал я.

— Да что вы такое говорите! Просто приезжайте, адрес вы знаете, — вздохнула она.

Мне было очень стыдно, что разбудил пожилую женщину среди ночи, но других вариантов не оставалось. Поэтому, быстренько вызвав такси, я поехал к ней. На часах было уже начало второго.

Мелькнула мысль по дороге заехать в супермаркет, набрать полные пакеты еды, но я отмахнулся: лучше завтра с утра сбегаю, встану чуть пораньше. Потому что кто его знает, где сейчас искать эти супермаркеты?

Таксист подвез меня быстро, московские пробки к ночи рассасывались. И уже через час двадцать минут я был на Таганке прямо у порога дома Алены Петровны. Поднявшись, я позвонил, сгорая от неловкости.

— Кто там? — раздался за дверью голос Алены Петровны.

— Это я, Сергей.

Дверь открылась, и хозяйка посторонилась, пропуская меня.

— Проходите, Сергей.

Она была в платке и халате, лицо немного заспанное.

— Я вам постелила на кухне. Вы голодный? Покормить вас?

— Нет, нет, — торопливо покачал головой я и, не став уточнять, что пирожками, добавил: — Я поужинал.

— Ну, тогда ванная вон там, я полотенце для вас положила на стиральную машинку. Оно темно-синего цвета. Но только имейте в виду: у меня бойлер маленький, поэтому, если принимаете душ, лучше поторопиться, потому что дальше потечет холодная вода.

— Спасибо, — поблагодарил я.

А она все-таки не смогла удержаться от любопытства:

— Сергей, а что у вас случилось?

Не знаю почему — может, потому что был весь раздерганный и переживал, как буду доказывать свою порядочность завтра, может, сказалась бессонная ночь в больнице и мое практически третье рождение на озере — но я внезапно даже для самого себя сел и выложил ей всю правду. Точнее, часть правды. О том, что такая неприятность у меня. О Кабановиче, который появился словно чертик из табакерки, и о том, что завтра предстоит доказывать, что имею право на научное достояние академика Епиходова, но при этом из первичной документации у меня только два полевых дневника и старый епиходовский учебник по нейрохирургии.

Алена Петровна выслушала меня и вдруг сказала:

— Подождите, Сергей. Я вам сейчас кое-что покажу. Может, пригодится завтра…

Я остался ждать, с недоумением размышляя, что хочет мне показать Алена Петровна.

Вариантов было несколько, но ни один я не угадал, потому что самый логичный отмел сразу. К моему огромному удивлению, Алена Петровна, сгибаясь под тяжестью, притащила ко мне старый потертый чемодан.

— Вот, — сказала она, отдуваясь и смахивая пот со лба, — это Вадюшины тетрадки остались.

— Что? — не понял я.

— Вадя с Сережей много работали, — пояснила она, — и Вадик все черновики в этом чемодане хранил. Никогда ничего не выбрасывал. Говорил, что все когда-нибудь может пригодиться.

— О как, — изумился я.

— Незадолго до Сережиной смерти Вадя все тетрадки пронумеровал и сделал каталог. Вот он. — Алена Петровна протянула мне обычную ученическую тетрадку, еще советского образца, в косую линию. — Но там есть и другие материалы.

— Можно посмотреть? — спросил я, заинтересовавшись, и осторожно раскрыл тетрадь.

— Конечно! — воскликнула Алена Петровна. — Я же для этого и принесла. Забирайте, Сергей. Вам на комиссии это все пригодится. А Вадику и Сереженьке они уже без надобности…

Она тяжко вздохнула. А я от избытка чувств чуть не прослезился:

— С-спасибо вам, — искренне поблагодарил я добрую женщину. — Сам Господь привел меня к вам.

— На днях ведь был день святого Николая, или, как его еще называют, Николая Чудотворца, — улыбнулась она. — Так что это он вас сюда привел. Ладно, вы смотрите, а я спать пойду. Во сколько вас разбудить?

— Да я сам встану, — ответил я, так как не хотел занимать кухню: вдруг ей нужно утром позавтракать.

Договорившись, Алена Петровна отправилась в комнату спать, а я, наскоро приняв душ, открыл чемодан и начал внимательно пересматривать документы.

К своей огромной радости, я действительно обнаружил несколько тетрадей с данными, которые мы с Вадимом собирали для общего проекта. Более того, там хранились разлинованные и склеенные между собой листы, на которых мы когда-то вручную делали статистику. Лет десять-пятнадцать назад примерно. И главное — там были вписки, сделанные моей рукой!

Я вытащил все эти записи и аккуратно сложил их стопочкой на кухонном столе.

Как же меня Алена Петровна выручила!

Будто камень с души свалился.

Не зря Танюха сказала, что меня сам Николай Чудотворец ведет. И Алена Петровна тоже так считает. Может, действительно это его работа?

От перевозбуждения долго ворочался — никак не мог уснуть. Чтобы не тратить время зря, принялся в уме составлять свою речь. Размышлял, как буду доказывать, что именно я являюсь преемником Епиходова, то есть самого себя, и чем аргументирую, что не крал его наследие.

Заодно подготовил ряд вопросов, на которые Кабанович не смог бы ответить.

Плюс пару заготовок — потому что я даже не удивлюсь, если влезут Лысоткин и Михайленко и попытаются меня утопить.

Черт. Нужно бы к Борьке идти не с пустыми руками — коньяка хорошего, к примеру, прихватить, — но времени не было, решил на этот раз не заморачиваться. В следующий раз возмещу сторицей.

Так, в деловых мыслях, незаметно для самого себя я уснул.

Проснулся от звонка будильника. Взглянул на экран мобильника — шесть утра.

Отлично. Судя по шороху из комнаты, Алена Петровна уже давно проснулась и деликатно старалась не разбудить меня.

Я вскочил, собрал раскладное кресло, аккуратно сложил одеяло и простыню, сверху на стопочку пристроил подушку. А сам отправился умываться.

Когда вышел из ванной, постельных принадлежностей уже не было, а Алена Петровна активно хлопотала на кухне.

— Сережа, доброе утро! — с улыбкой воскликнула она. — А я смотрю, вы уже встали. Так я завтрак для вас готовлю. Вы оладушки с вишневым вареньем будете?

— Буду! — воскликнул я.

— Завтрак будет готов минут через двадцать, — слегка смущаясь, сказала она. — Я уже старая стала, все делаю медленно. Это в молодости я как электровеник по дому летала. А сейчас еле-еле.

Она печально усмехнулась.

— Не торопитесь, Алена Петровна, — сказал я. — Я сначала выскочу на улицу, минут двадцать вокруг дома пробегусь.

— Здоровый образ жизни? — понимающе и одобрительно покивала Алена Петровна. — Это правильно. Молодежь нынче такая пошла, что только пиво с бургерами употребляет. А о здоровье и не думает никто.

Она еще что-то там поворчала, но я уже выскочил из квартиры, прихватив куртку.

На улице было тепло — градусов минус десять, — так что я быстренько пробежался в сторону соседнего квартала. Там, на углу, я вчера из окна такси приметил продуктовый супермаркет.

Именно то, что мне нужно.

Я зашел в безлюдный магазин — сонная кассирша вполглаза дремала на кассе. Взял тележку и принялся накидывать туда всего понемногу: пару упаковок замороженной курицы, говяжий суповой набор, замороженную рыбу, тоже пару пачек, в отделе овощей и фруктов взял пакет лимонов и мандаринов, отобрал больших желтых яблок, набросал разной зелени: петрушки, укропа, кинзы и зеленого лука; положил огурцов, помидоров и сладкого перца. Закинул по пакетику редиса и винограда, набрал замороженных ягод. В отделе полуфабрикатов набросал разных колбас. Да, я противник колбасы и мясных полуфабрикатов, при постоянном употреблении они часто ведут ко всяким нехорошим болезням, но к Новому году на столе это традиционно должно быть, да и иногда бутерброд позволить себе можно. Прихватил несколько упаковок слабосоленой семги и форели, баночку красной зернистой икры, пару банок зеленого горошка, шпрот и оливок. Не забыл прихватить четыре упаковки сливочного масла — в хозяйстве всегда пригодится.

В хозяйственном отделе особого разнообразия не было, поэтому я взял пятикилограммовую упаковку стирального порошка, двухлитровую бутыль геля для стирки, средство для мытья посуды и шампунь — две разные бутылки, два геля для душа и большую упаковку хорошего мыла из восьми штук.

Хорошо, что тележка была на колесиках. А вот как я все это переть домой буду — представлял смутно.

Продавщица на кассе с удивлением воззрилась на меня:

— Дешевле было бы в «Ашане» закупить, — словно мимоходом заметила она.

— Знаю, — кивнул я и пояснил: — Это не для себя. В смысле, это нужно прямо сейчас, а у меня времени нет.

И прихватил на кассе штук шесть разных плиток шоколада. Пусть Алена Петровна порадуется.

Когда я вернулся к ней и позвонил в дверь, из квартиры уже вовсю доносился вкусный аромат свежепожаренных оладий и свежесваренного кофе. У меня аж в животе заурчало.

— Это что? — сразу все поняв, нахмурилась она.

— Это вам, — уклончиво ответил я и попытался просочиться мимо Алены Петровны.

— Да вы что! — возмутилась она. — Мне не надо! У меня все есть. Я не возьму!

Угу, как же, все есть. Ночью я ради любопытства тихонько заглянул в холодильник, так там, кроме домашних овощных заготовок, двух банок варенья и кастрюльки с борщом — мышь повесилась.

— Ну и куда я теперь с этими пакетами? — демонстративно-обреченно сказал я и для дополнительной иллюстрации очень печально вздохнул.

— В магазин обратно отнесите! — сказала Алена Петровна, правда, неуверенным тоном.

— Пищевые продукты возврату не подлежат, — покачал головой я.

— Божечки, Сережа! — покачала головой Алена Петровна и тяжко вздохнула. — Сколько вы заплатили? Давайте я вам часть верну, а остальное переведу после двадцать четвертого декабря, когда пенсия будет.

— Еще чего! — покачал головой я. — Алена Петровна, хватит уже спорить. Вы меня выручили, причем дважды, и я тоже хотел сделать вам приятно. Просто не знаю ваши вкусы, поэтому закинул пару штук всего разного.

— Вкусы, — вздохнула она, с любопытством заглядывая в пакет. — Какие у меня теперь могут быть вкусы…

Я принялся выгружать покупки на стол под ошарашенные восклицания Алены Петровны, за которыми она тщетно пыталась замаскировать детскую радость.

А у меня аж сердце кровью обливалось, потому что я знал, каким была человеком Алена Петровна. Это же надо, всю жизнь проработала, на выходных то партсобрания, то субботники, а заслужила на старость только невеликую пенсию, которой как раз хватает на оплату коммунальных услуг и лекарств.

Особенно она обрадовалась бытовой химии. Конечно, я в ванной видел, что она стирает больше хозяйственным мылом и дешевым порошком. А гель для душа самый простенький, да и тот разводит наполовину водой.

Зато этого теперь ей надолго хватит. Тем более она экономная.

За завтраком Алена Петровна, еле сдерживая приподнятое из-за неожиданных подарков настроение, поинтересовалась:

— Ну что, вы нашли хоть что-то полезное в чемодане?

— Да, — ответил я и указал на аккуратную стопку тетрадей и папок. — Вы даже не представляете, как меня выручили, Алена Петровна. Я вечером вам все верну, не беспокойтесь.

— Да я и не беспокоюсь, — усмехнулась она. — А если так подумать, то зачем оно все мне? А вот вам вдруг пригодится. Так что можете оставить все себе. И остальные бумаги тоже забирайте.

Я от души поблагодарил. После завтрака собрался, прихватив все документы, и, распрощавшись с милой старушкой до вечера, отправился отстаивать свое доброе имя.

По дороге заехал в магазин электроники и купил точно такой же «Макбук Эйр», с грустью понимая, что техника пробила нехилую дыру в моем бюджете. Но выхода не было. Главное, вся информация сохранилась.

Воспользовался их интернетом, чтобы восстановить резервную копию из облака, и к Терновскому пошел вооруженный доказательной базой. И почти нищий.

В институт я прибыл к десяти. Хоть Терновский и сказал, что комиссия назначена на после обеда, мой опыт офисных войн прямо кричал, что верить этому категорически не надо. Все может быть.

И интуиция не ошиблась.

Стоило мне прийти в кабинет Терновского, как я увидел озабоченного Борьку и бледную, испуганную Марусю.

— О! Вот и ты! — Радость Борьки была настолько искренней, что я заподозрил самое худшее.

— Ага, — кивнул я. — Здравствуйте. Давно не виделись.

— Сергей! — воскликнула Маруся. — Ты представляешь, время комиссии перенесли!

— На сколько? — спросил я, уже примерно зная ответ.

— Через пятнадцать минут начнется, — сердито буркнул Терновский. — Пошли. Лысоткин с утра разорался, что после обеда у него заседание в ВАКе и он не сможет быть на комиссии. И прямо заставил директора перенести все на утро.

— Так он же в министерство едет, — напомнил я. — Или отменили?

— Так он к двенадцати туда едет, — крякнул Борька. — Как раз успеют.

— Да уж… — протянул я, порадовавшись, что прислушался к своей интуиции.

— Это все Лысоткин мутит, — нервно заметила Маруся. — Никакого заседания в ВАКе сегодня точно нет. Они же по средам заседают. Это он, видимо, услышал, что ты Сергея вызываешь, и сразу решил все переиграть.

— Да как бы он услышал! — возмутился Борька. — Я же из кабинета звонил. А в кабинете был один.

— Да ты, когда разговариваешь, так орешь, что аж от приемной слышно, — хмыкнула Маруся и сказала: — Ладно, пошли, что ли? А то они могут и раньше начать. Знаю я уже этого Лысоткина.

— Это потому, что Караяннис начал процедуру проверки его статьи в скопусовском журнале, — задумчиво пробормотал я. — Вот он и бесится.

— Да, после того как ты его на конференции прилюдно опустил, конечно, он в ярости, — хмыкнул Борька и скомандовал: — Ты первичные материалы взял?

— Взял. — Я продемонстрировал увесистый рюкзак, забитый макулатурой и ноутбуком.

— Ну, тогда по коням! — велел Борька. — Вы с Марусей идите в аудиторию двадцать семь, а я через пару минут буду.

— А ты куда? — удивилась Маруся.

— Петрова-Чхве позову. А то он и не знает, что время перенесли, — усмехнулся Борька. — Будем брать нахрапом.

Когда мы с Марусей подошли к нужному кабинету, там уже толпилось довольно много народу. К моему удивлению, я увидел и Галину Александровну, библиотекаршу при НИИ.

Лысоткин ожег меня ненавидящим взглядом и отвернулся, не ответив на мое «здрасьте». Михайленко сухо кивнул — все-таки у него весу было поменьше, и на всякий случай вежливость он не игнорировал.

Когда все расселись по местам вокруг полуовального стола, мне места не нашлось — пришлось примоститься на жестком стульчике у окна. Комиссию возглавлял директор НИИ Ярмоленков Анатолий Олегович, сухощавый моложавый мужчина лет пятидесяти.

Александр Кабанович, кстати, тоже был. Он раздобрел с тех пор, как я его видел, и смотрел на меня довольно пренебрежительно. Впрочем я, считав системную информацию, и вовсе бросил на него презрительный взгляд.

Александр Филиппович Кабанович, 47 лет

Прозвище: Шура, Кабан.

5-й уровень социальной значимости.

Для человека его возраста, считающего себя ученым, уровень социальной значимости просто позорный. К примеру, у Ивана Чиминовича Петрова-Чхве был 19-й!

— Открываем заседание, — скороговоркой пробубнил Ярмоленков, у которого явно было мало времени и не имелось никакого желания заниматься этими разборками. — Рассматриваем вопрос о преемственности научной базы покойного академика Епиходова между Кабановичем Александром и Епиходовым Сергеем.

Первым слово дали Кабановичу.

— Я много лет проработал под руководством академика Епиходова, — пафосно начал он хорошо поставленным голосом. — Сергей Николаевич видел меня своим преемником. Но так как я находился в провинции, то даже и предположить не мог, что появится аферист, который присвоит…

— Да что это такое?! — громко возмутился Борька со своего места, прерывая Кабановича. — Молодой человек, не забывайтесь. Сергей Епиходов — мой аспирант, а не аферист. А ваша роль в работах академика еще не доказана. Давайте не переходить границы! Рассказывайте по существу! Разбираться мы сами будем!

— Да, давайте ближе к теме, — согласился директор.

— Так я же по теме, — улыбнулся широкой есенинской улыбкой Кабанович. — Сергей Николаевич считал, что я являюсь — не побоюсь этого слова — наиболее подготовленным и идеологически близким продолжателем его школы. Лет пять назад, на закрытом семинаре в его подмосковном доме, академик в присутствии коллег прямо заявил: «Шура, в тебе я вижу того, кто понесет нашу методологию дальше». Я тогда ответил со всей естественной для молодого ученого скромностью, что недостоин такого доверия. На что Сергей Николаевич по-отечески рассмеялся и положил мне руку на плечо.

Тут я еле сдержался, чтобы не хмыкнуть вслух. Шура врал как дышал.

— Сергей Николаевич делился со мной самым сокровенным, — страдальчески продолжил Кабанович. — Рукописи, неопубликованные протоколы, формулировки концепции, которых еще не было ни в одной статье. Мы провели в его рабочем кабинете не одну сотню часов над тем, что впоследствии легло в основу его поздних работ. Целый ряд положений, который теперь принято считать его авторским вкладом, был, не побоюсь сказать прямо, выкристаллизован при моем непосредственном участии.

Маруся напряглась — я заметил, как у нее побелели костяшки на сжатых под столом руках. Я легонько постучал ее носком ботинка по щиколотке — мол, не сейчас.

— Сам Сергей Николаевич, глядя на меня своими пронзительными, все понимающими глазами, не раз говорил, — Кабанович сделал паузу, чтобы комиссия успела восхититься его словами, — «Шура, ты мне как сын». А в последний наш разговор, незадолго до его трагической, безвременной кончины, он крепко сжал мне руку и произнес: «Только на тебя надеюсь, Шура».

Я мысленно прикинул, кому я в той прошлой жизни в последний раз крепко сжимал руку перед безвременной кончиной, но ничего такого не вспомнилось.

— Я считаю себя обязанным во имя памяти моего научного отца, — Кабанович приложил ладонь к груди, — защитить его наследие от случайных, простите за прямоту, людей. Тем более таких, как этот, — он качнул головой на меня, — человек, позорящий науку на центральном телевидении! Что касается академика, все эти годы я хранил его рукописи, систематизировал наработки, доводил их до готовности к публикации. И сегодня готов представить комиссии все материалы, подтверждающие мою преемственность с величайшим ученым современности, академиком Епиходовым Сергеем Николаевичем…

Он долго и нудно перечислял еще какие-то воспоминания, и почти ничего из всего этого не было. Он просто брал один мелкий факт вроде того закрытого семинара и накручивал поверх него то, что ему требовалось.

Теперь оставалось лишь доказать это.

— Это все, конечно, очень трогательно, но какие у вас есть доказательства? — подал голос со своего места Петров-Чхве. — Ну, кроме личных воспоминаний и эмоций?

Он таки не удержался от ехидства. Несколько человек хихикнули. Остальные, в основном группа поддержки Лысоткина — Михайленко, зароптали.

— Тише, тише, товарищи, — совершенно по-советски постучал карандашом по столу директор Ярмоленков и повернулся к Кабановичу. — У вас есть документы? Или только воспоминания?

— Конечно! — укоризненно сказал Кабанович и вытащил несколько потрепанных листов формата А4.

— Но это же просто распечатка с компьютера! — возмущенно сказал Борька.

— Ну да, нынче все работают на компьютерах, — парировал Кабанович.

— Но эти листы ничего не доказывают! Я могу вам распечатать что угодно, хоть доклад Нобелевского лауреата, и это вообще ничего не значит.

— У меня есть скрины переписки! — заявил Кабанович и действительно предоставил комиссии мое распечатанное электронное письмо, на которое он тогда даже не ответил.

— А почему ответ через два года? — спросил замдиректора по фамилии Тер-Закарян.

Я вспомнил: это про него Борька говорил, что включает его в соавторы статей, — и невольно восхитился тем, какой Терновский пройдоха. Теперь это сыграло мне на руку.

— Ужас какой! — недовольно покачал головой Петров-Чхве. — А как пел! Хватит нам лапшу на уши вешать, Кабанович.

— Вы сейчас покрываете афериста! — взвизгнул Лысоткин. — Он еще на конференции себя начал вести вызывающе! Так аспиранты не поступают.

— А еще он алкоголик, — добавил Михайленко и, когда все удивленно на него уставились, пояснил: — Я ток-шоу на федеральном канале смотрел, и там ему диагноз поставили. Профессор Соколовский, между прочим.

Надо же, как все перекрутил.

— Впервые слышу, что Сережа алкоголик, — возмущенно сказал Терновский. — Сколько мы знакомы, я его пьяным ни разу еще не видел.

— Сережа не пьет, — подтвердила Маруся. Вскочив со своего места, вся бледная и серьезная, она выпалила: — Наша семья хорошо знает Сережу Епиходова! И я, и мой брат Александр. А вот этого человека, — она махнула рукой на Кабановича, — я вообще вижу впервые. Отец о нем ничего никогда не рассказывал.

— Я могу показать документы, Анатолий Олегович, — подал от окна голос я, обратившись к директору.

И тут Ярмоленков меня увидел и не удержался от ехидной подколки:

— О! И Епиходов тут. Неужели узнал, что время срочно перенесли, и успел аж из Марий Эл приехать?

Все сдержанно посмеялись, а вот Лысоткин побагровел.

— Да, я успел, спасибо нашим авиалиниям, — отшутился я. — И теперь намерен доказать свою причастность к исследованиям и к научной школе академика Епиходова…

— Хорошо, доказывайте, — благосклонно произнес Ярмоленков.

— Анатолий Олегович, уважаемая комиссия. Чтобы не отнимать время воспоминаниями, я сразу к материалам. У меня в ноутбуке — первичные протоколы, могу разложить хронологически: с шестнадцатого года и далее. К ним прилагаются лабораторные журналы по двум сериям экспериментов: фармакорезистентная эпилепсия и малоинвазивный доступ через клиновидную пазуху. А те распечатки, что сейчас держит в руках мой оппонент, — это пятая редакция. До нее было еще четыре. И первую я готов предъявить — с правками рукой академика и моими пометками.

— Можно подробнее? — искренне заинтересовавшись, попросил Ярмоленков.

— Конечно, — кивнул я и принялся рассказывать разные нюансы исследований.

Все слушали с изумлением. Никто явно не ожидал, что я окажусь настолько вовлечен в подобные работы.

— И в подтверждение этого я могу продемонстрировать дневники, журналы учета и лабораторные тетради, — сказал я, водружая внушительную стопку на стол. — А еще часть данных у меня в ноутбуке. — И поставил на стол новенький ноутбук, открыв его и продемонстрировав экран с таблицами.

— У кого какие вопросы или замечания? — спросил директор, листая тетрадь с данными, которую я взял у Алены Петровны.

— Это рука Епиходова, — подал голос от двери Скляр, с которым мы долго работали над проектом. — Я хорошо знаю его почерк.

— Да. Это записи отца, — подтвердила Маруся и вопросительно уставилась на меня.

— Это журналы моего учителя, — сказал Борька.

— А я вот что скажу… — неожиданно подала голос библиотекарша Галина Александровна. — Сергей Епиходов, я об этом молодом аспиранте, так вот, он знает такие вещи, которые знали только покойный и я. Так что я тоже подтверждаю. Если из этих двоих кто и работал близко с покойным академиком, то это Сергей.

***

Уважаемые читатели! Как мы видим, приключения Сереги в Морках многим понравились, особенно жителям Марий Эл…))))

Даня предлагает отправить его почему-то в Казахстан (кумыс), а мне кажется — лучше на Камчатку. Там морепродукты. Мы уже третий день ругаемся самыми плохими словами.

Поэтому мы подумали-подумали и предлагаем вам предложить регион, в который скоро поедет Епиходов собирать фокус-группу. Пишите свои хотелки в комментах. Только нужна аргументация, почему именно туда, а не, к примеру, в Нарьян-Мар.

Ждем ваши предложения.

Кабинет накрыла минута всеобщего замешательства, которую прервал голос директора Ярмоленкова:

— Ну, что я могу сказать, — подытожил он зычно. — Большинством голосов преимущество отдано аргументации Сергея Епиходова, аспиранта Бориса Альбертовича. К сожалению, вы… э-э-э…

— Александр Филиппович, — подсказал Кабанович подобострастным тоном.

— Да, Александр Филиппович. Так вот, вы, Александр Филиппович, не смогли конструктивно доказать, что являетесь полным преемником научного наследия академика Епиходова. Но, в принципе, продолжить работать по заданному им направлению и основным трендам вы вполне себе можете. У нас в институте научная школа академика Епиходова очень богата на разнообразные направления, поэтому вы вполне можете присоединиться к любому из тех вопросов, которые были в диапазоне интересов покойного академика. Мы никогда не мешаем другим исследователям искать подтверждение или даже опровергать, или же расширять проводимые у нас исследования. Только благодаря такой нашей позиции отечественная наука не стоит на месте, иначе была бы стагнация. Правильно я говорю?

Он посмотрел на присутствующих внимательным отеческим взглядом, и все, словно китайские болванчики, закивали. Удостоверившись, что его мудрость на народ повлияла должным образом, директор благосклонно крякнул и продолжил воспитательный процесс:

— Поэтому далее упорствовать и доказывать, что аспирант Епиходов самозванец и аферист, будет некорректно. Я предлагаю такой вариант: давайте, Александр Филиппович, переведем нашу энергию из негативного русла в созидательное. И возможно даже, что когда-нибудь вы с Сергеем Епиходовым напишете совместную научную статью в каком-нибудь высокорейтинговом журнале и прославите наш институт…

Он довольно хохотнул и посмотрел на всех лукавым взглядом:

— А почему бы и нет? А может, даже монографию. И где гарантия, что завтра-послезавтра не возникнет какая-нибудь новая теория Епиходова-Кабановича, которая поставит всю науку на уши? Почему бы и нет?

Все опять сдержанно посмеялись и с ожиданием посмотрели на директора.

— Ну а если больше вопросов нет, то я предлагаю это заседание закрыть. И в протокол, пожалуйста, занесите, что мы созданной авторитетной комиссией в присутствии как Кабановича, так и Епиходова, проверили подлинность и результативность исследований, и никакого плагиата не обнаружено. А значит, все исследования продолжаются в том же духе.

— Позвольте! — аж подпрыгнул Лысоткин. — Я не могу согласиться с такой формулировкой вопроса!

— Что опять не так? — скривился директор и побарабанил пальцами по столешнице.

— Этот Епиходов, — ткнул в меня пальцем Лысоткин, — действительно аферист и к науке отношения не имеет!

— Я попрошу! — взвился Терновский, аж подскочив со своего места.

И они с Лысоткиным, словно два боевых петуха, с ненавистью и яростью уставились друг на друга. Лысоткин побагровел, а Терновский, наоборот, побледнел, и они стояли и смотрели друг на друга ненавидящими взглядами.

— Вы не имеете никакого морального и юридического права так обзывать моего аспиранта! Я ваших аспирантов не оскорбляю! — проревел Борька.

— Так мои аспиранты так себя не ведут! Они понимают, что такое наука, и свое место знают! — взвизгнул Лысоткин.

— Потому что ваши аспиранты даже рядом с моим не стояли! — аж раздулся от лютой ненависти Терновский. — У меня Епиходов — настоящий самородок, и вы все этому завидуете! И завидуете тому, что наша научная школа, которую основал еще сам академик Епиходов, всегда лидировала и даже сейчас продолжает лидировать в институте!

— Я попрошу! — тут же подскочил Петров-Чхве. — Что значит «ваша школа лидирует»? Я считаю, что на сегодняшний день лидирует именно моя школа! Научная школа Петрова-Чхве!

Мгновенно поднялся дикий гвалт, так что в орущих и спорящих мужчинах уже сложно было распознать заслуженных ученых. Все остальные профессора тоже возмутились и принялись яростно доказывать, что в институте лидируют именно их школы, а не какие-то другие. Ор стоял, как в магазине на распродаже в черную пятницу.

— Подождите! — опять взвился директор, пытаясь перекричать остальных. — Коллеги! Вы отклонились от существа рассматриваемой проблемы. Давайте все успокоимся и мирно, в рабочем порядке все эти вопросы рассмотрим.

Шум чуть стих, но все продолжали бросать друг на друга свирепые взгляды разной степени укора и негодования.

— Но я не согласен с тем, что мои претензии отклонили! — взвился Кабанович.

— Если не согласен, — выкрикнула с места Маруся, от ярости забывшись и переходя на ты, — то иди и подавай в суд! А мы уж тебя там быстро раскатаем! И что ты за так называемый ученик моего отца, если сейчас чернишь его честное имя?

Кабанович не нашелся, что на это ответить, и мгновенно сдулся. А я невольно залюбовался Маруськой: какая она красавица в боевом азарте — грозная, личико раскраснелось, глазки мечут молнии, — просто прелесть, а не ребенок. Она, помнится, уже в детском саду такая была, никому спуску не давала.

Когда директор с большим трудом все-таки закруглил совещание — ему пора было уходить, — все, ворча и неодобрительно препираясь, потянулись к выходу. Я немного отстал и придержал дочь за рукав.

— Маруся, — тихо сказал я. — Слушай, ну что ты так переживаешь? Не расстраивайся. Все будет нормально.

— Сережа, — так же тихо сказала она. — Борька… Ой, ну, в смысле, Борис Альбертович, он тебя всегда будет защищать. И я тоже. Так что не беспокойся, ты не один.

— Спасибо, — сказал я. — И знаешь… Нам бы поговорить.

— Прости, Сережа, но я сейчас не могу. Ты видишь, какой Борька? Ой, Борис Альбертович… Я его должна хоть немного успокоить, иначе он сейчас наворотит таких дел. Хоть бы они с этим Лысоткиным не подрались. Извини, я побежала.

И она устремилась вперед. Я приотстал, потому что сам видел, в каком состоянии Терновский и как близко он все это принял к сердцу. Причем даже не то, что Кабанович выступил против меня или у меня какие-то ляпы в исследованиях нашлись. Нет, он так психанул из-за откровенного наезда Лысоткина. И у них там пошла уже своя глобальная война, в которой мне места сейчас не было. И Маруся правильно сделала, что побежала его успокаивать. Потому что Борька в таком состоянии легко мог наломать дров. А этого совершенно не надо.

Поэтому я отстал и неторопливо шел по коридору. И, конечно же, чуть не наткнулся на поджидающего меня Петрова-Чхве.

— Ну что, Сергей, — лукаво посмотрел он на меня и сокрушенно покачал головой, — вы так хорошо умеете попадать из одной нелепой ситуации в другую, что я порой даже думаю: уж не испорчена ли у вас карма, раз вы сейчас так все тяжело отрабатываете?

Я пожал плечами:

— Может, в какой-то другой жизни я где-то и нагрешил, сделал что-то нехорошее и вот теперь расплачиваюсь.

— Кстати, я ведь могу подсказать, как выйти из вот этих кармических задолженностей, — хмыкнул Петров-Чхве. — Для этого предлагаю вам присоединиться к моей исследовательской группе. Мы как раз планируем поехать в Непал, уже и деньги за грант получили, и если вы присоединитесь к нам, то, кроме участия в очень интересных научных исследованиях, можно будет у самого Далай-ламы попросить благословения. А также обойти ступу Боднатх и тридцать три раза сказать «Ом мани падме хум», это очень хорошо может подействовать на вашу карму.

Я понимал, о чем он. Если уж веришь в карму, можно поверить и в такое. Самая известная и важная мантра в буддизме, призывающая благословение Авалокитешвары, бодхисаттвы сострадания. Она символизирует сострадание и мудрость, помогая преобразовать нечистые тело, речь и ум в просветленные.

— Спасибо за подсказку, — улыбнулся я. — Кстати, я сейчас проживаю и работаю в Морках, это в Марий Эл. И представляете, там у нас есть точно такая же буддистская ступа. Ну, может, чуть-чуть поменьше, чем в Катманду. Поэтому, как вернусь домой, первым делом обойду ее — тридцать три раза, как вы сказали, — и скажу: «Ом мани падме хум».

— Даже так? — удивился Петров-Чхве.

Он задумался, пожевал губами, а потом, словно приняв какое-то решение, пристально посмотрел на меня и сказал:

— А вы не будете против, молодой человек, если я как-нибудь напрошусь к вам в гости? Уж очень меня интересует эта ступа. Ну и о вашем санатории я краем уха слышал, у вас там что-то интересное постоянно происходит. Так вот, мне было бы интересно на это все посмотреть лично.

Отказывать ему мне было нерезонно, да и некрасиво, поэтому пришлось кивнуть и выдавить из себя улыбку:

— Да, конечно, приезжайте, всегда будем рады. Единственное, что я прошу: позвоните немножко заранее. Просто у нас сейчас там идет ремонт, только-только все началось, еще даже не все документы на санаторий сделаны. Но если вы надумаете где-то ближе к весне, то, думаю, санаторий уже начнет работать. Так что вы сможете и полечиться, нашей целебной водички попить, и к буддистской ступе сходить. Ну и, конечно же, посмотреть, какие у нас там исследования проходят. А может, и сами со своими аспирантами захотите что-то внедрить на базе нашего санатория, — дипломатично ответил я.

Петров-Чхве просиял и с достоинством кивнул:

— Да, конечно, я обязательно позвоню.

И зашел в свой кабинет, а я остался стоять в пустынном коридоре. Тяжкие думы бороздили мои измученные мозги.

В этот момент задребезжал мой телефон, и я аж вздрогнул. В последнее время от звонков я не ждал ничего хорошего, тем более приятного, то одно, то другое, уже дотрагиваться до телефона было страшно. Иногда даже проскакивала крамольная мысль, что надо его выбросить. Вот раньше же люди жили без смартфонов — и половины таких проблем не было.

Но все-таки я взглянул на экран: звонила тетя Нина. Сердце предательски сжалось. Она просто так никогда не звонит, значит, что-то стряслось дома — в смысле, в санатории.

— Слушаю, тетя Нина, — сказал я.

— Ой, Сереженька-а-а-а! — запричитала она в трубку, и я понял, что мои самые худшие подозрения оправдались.

— Что случилось? Тетя Нина, давайте кратко, я в институте.

— Слушай. У тебя там в комнате стояли такие коробочки.

— Коробочки? — не понял я. — Что за коробочки?

— Ну, вот такие ящички, еще такой темно-синей лентой обмотанные, — торопливо сказала она. — Три коробочки там было.

«Vasorelaxin-X», — понял я, и настроение стремительно начало ухудшаться. Хотя куда уж больше.

— И что? Что случилось?

— Кто-то влез к нам во флигель и все твои коробочки вынес, Сережа! Украл. Причем ничего больше не тронули. Даже у Элен в комнате драгоценности были, прямо на столе золотые украшения лежали, да и одежда дорогая. Но и ни у кого из наших ничего из вещей не пропало. А вот те твои коробочки исчезли.

— Послушайте, тетя Нина, но как они могли исчезнуть, если находились во флигеле, а там постоянно кто-то есть?

— Я и сама не пойму. Но вот понимаешь, как-то так получилось: что мы все были в галерее, потому что там уже все отремонтировали и как раз подключали минеральную воду, чтобы текла из всех краников. И мы пошли посмотреть, как будут включать. Сарман Япаров пригласил. Интересно же. И поэтому никого во флигеле и не осталось. Кроме Валеры с Пивасиком, конечно.

— Понятно, — озадаченно пробормотал я, но тетя Нина снова перебила:

— И кто-то залез во флигель прямо в твою комнату. А мы дверь даже не запирали никогда. Иваныч, наш сторож, говорит, что никого не видел. Но кто-то же эти коробки забрал, потому что дверь была настежь открыта.

— О как, — сказал я. — А мужики на снегу следы не смотрели? Вы полицию вызывали?

— Да вот сейчас сидим, думаем, вызывать или нет. Александра Ивановна сказала позвонить тебе, чтобы узнать, вызывать или нет.

Я задумался. История этих коробок была не совсем легальной. Я их выкупил в счет моей работы в «Токкэби», тем более потом там был задействован Чингиз, и не хотелось ворошить всю эту цепочку, поэтому я сказал:

— Нет, подождите, тетя Нина, полицию вызывать не надо. Я приеду и разберусь. Попросите мужиков, пусть Сарман подскажет, к кому обратиться, и пусть они походят вокруг флигеля, может, какие следы разберут. Если охранник не видел, значит, воры перелезли через забор или же прошли где-то сбоку. При любом раскладе несли эти коробки по снегу, а они довольно тяжелые. Значит, должны остаться глубокие следы. Может, каких-то собак надо по следам пустить. Есть же там, в Морках, охотники? Вот надо бы им поискать хорошо.

— Хорошо, Сережа, я про это скажу Сарману, пусть ищет, — сказала тетя Нина.

— А как там все остальное?

— Да нормально. Приезжал Прохор Евграфович, — сказала тетя Нина. — Они Элен пошептались и сразу же укатили в Казань.

— А что, она ничего не сказала? — поинтересовался я.

— Сказала, что вернется завтра утром. Что у нее там дела.

— Ну да, ну да, — покивал я. — А как она себя чувствует?

— Да нормально. Когда еще Маруся приезжала, они же вместе гуляли по санаторию, чаи распивали, она и тогда уже была нормальная.

— Ну хорошо, — вздохнул я. — Я скоро вернусь из Москвы и сразу к вам.

— Хорошо, — сказала тетя Нина. — Будем ждать. Но когда будешь в Казани, набери меня, у нас тут кое-что из припасов закончилось, надо бы прикупить.

— Хорошо, — согласился я, мощным усилием воли отогнав мысль о том, где срочно взять денег.

На том и распрощались, а у меня на душе остался неприятный осадок. Кто мог влезть, как именно украли эти коробки, кому они нужны и откуда знали, что у меня на них особый расчет?

Неприятности нарастали комом, я уже не ожидал от судьбы ничего хорошего ровно до тех пор, пока не поднялся наверх, в сторону библиотеки, и практически нос к носу не столкнулся с Мариной Носик.

Над ее плечом мягко раскрылось окошко.

Марина Владиславовна Носик, 30 лет

7-й уровень социальной значимости.

Седьмой? Надо же. Значит, есть в этой девчонке что-то такое, чего я пока не вижу.

— Сережа! — радостно охнула она, глядя на меня широко раскрытыми сияющими глазами. — А ты как здесь? Ты же вроде в Марий Эл уехал.

— Уехал, — кивнул я. — Но меня Борис Альбертович обратно вызвал.

— Да ну? Так это же прекрасно! — всплеснула руками она.

— А ты, Марина, что здесь делаешь?

— А я пока перебралась в Москву, готовлюсь к сдаче кандидатского минимума. Сразу два экзамена буду сдавать: английский и философию. Мой руководитель считает, что я должна разом со всем этим покончить, чтобы потом сосредоточиться только на своих исследованиях.

— А как же тебя с работы так надолго отпустили? — удивился я.

— Так я отпуск взяла. У меня как раз сейчас отпуск должен быть, — усмехнулась она.

— Ох, Марина, Марина, — покачал головой я. — В отпуске нужно отдыхать, а не заниматься работой. Это все, конечно, хорошо, но только если ты совсем юная.

— Намекаешь на мой возраст? — кокетливо посмотрела она.

— Да нет, при чем здесь твой возраст. Ты сама, как врач, должна это все понимать.

— Понимаю, — вздохнула она, — но выбирать не приходится. Кстати, — она, прищурившись, смерила меня многообещающим взглядом, — кто-то мне что-то обещал…

— Помню, — улыбнулся я. — И не отказываюсь.

— Тогда я хочу в театр! — категорически заявила она.

— Хорошо, — кивнул я. — В какой? И когда? Ты имей в виду, что я скоро должен вернуться домой. Может, даже сегодня.

— Нет, нет! Сегодня ты должен вечер провести со мной. Ты обещал! Или забыл, на что я ради тебя пошла? — напомнила она о своем одолжении, лукаво улыбнувшись.

Решение пришло само: остаюсь. Марина меня выручила, я обещал, и спорить тут было нечего. Не каждый тайком вытащит у Борьки листы доклада, чтобы помочь тебе выступить на конференции — такие вещи не забываются. К тому же ссориться с Носик опасно, ведь если Терновский узнает о том, что я попросил ее сделать, на моих отношениях с ним и Марусей можно будет ставить крест.

Да и коробки с Vasorelaxin-X все равно вряд ли теперь найдутся. Если кто-то их украл, значит, был наведен именно на мою комнату и на эти коробки. Только зачем? Кому они нужны? Вообще не понимаю, но это уже другой вопрос. Скорее всего, хотели подгадить именно мне, и кое-какие мыслишки у меня уже были. Но разбираться с этим прямо сейчас смысла нет.

Так что я улыбнулся и сказал:

— Конечно, Марина. Только надо поискать билеты.

— Сейчас поищем. — Она вытащила телефон и открыла приложение «Яндекс.Афиша». — А вот есть! «Ревизор». Играет, между прочим, сам Владимир Машков!

— Прекрасно, люблю этого актера, — сказал я.

— Тогда пойдем, пойдем, — возбужденно проговорила Носик, аж приплясывая от нетерпения. — Это будет вечером. И я еще успею забежать и переодеться. Я здесь рядом живу, в общежитии.

— Хорошо, — сказал я. — Давай тогда мы созвонимся ближе к вечеру. А билеты я сейчас сам куплю.

Скачав такое же приложение, я приобрел билеты в театр «Современник», причем обошлись они мне отнюдь не дешево. Самые простенькие стоили восемь тысяч, но я не мог себе позволить вести девушку в театр на дальние места, так что, ругая себя, взял нормальные. Боже мой, деньги тают прямо на глазах, а где их взять — пока не представляю.

— Я за тобой заеду, идет? Скинешь адрес?

— Скину, — улыбнулась она и кокетливо помахала мне рукой. — До вечера, Сережа!

Оставшееся до посещения театра время я решил использовать самым что ни на есть полезным способом. Возвращаться к Алене Петровне на Таганку было далеко, да и долго, но и просто так болтаться по институту до самого вечера тоже глупо. Поэтому я сделал то единственное, что должен был: решил прошерстить свои старые способы быстрого заработка.

Алиса Олеговна деньги мне хоть и пообещала, но я еще из той, прошлой жизни, запомнил главный урок — не хранить яйца в одной корзине. И никогда не надеяться на один-единственный источник доходов. Поэтому сразу же занялся этим вопросом, раз выпала свободная минутка. И у меня были отличные варианты. Аж целых два.

Первый — через конкурс «Старт-Медизделия-1», который проводил Фонд содействия инновациям. В общем, если кратко, с моей подачи под грантовый сезон Наиль шустро подал наше ООО в реестр малых технологических компаний — без этого в медицинский «Старт» было либо не попасть, либо шансы становились совсем призрачными. Я открыл реестр МТК и с удовольствием обнаружил там наше ООО, а в карточке проекта — себя в роли научного руководителя. Поэтому сразу же подал заявку на пять миллионов рублей.

Предложил, как стартап, методику малоинвазивного удаления опухолей головного мозга. Разработал ее я давно, но нигде не показывал и не патентовал. Времени не было, да и на первом плане стояли более интересные и эффективные разработки. В общем, я ее туда-сюда перекладывал — руки никак не доходили.

Сейчас же, открыв новый ноутбук, я извлек из облака данные и принялся торопливо набрасывать заявку.

Обычно все исследователи, которые пытаются попасть на конкурс и победить, срываются именно на стадии оформления технической документации. Из-за этого идут проволочки и прочие задержки. Но так как у меня уже давно была набита рука и в свое время я выиграл довольно много подобных грантов, эту заявку набросал довольно быстро.

Устроившись в кафешке рядом с институтом, я заказал себе бизнес-ланч, а также чайник облепихового чая, и с остервенением клацал по клавишам. Научным руководителем я поставил сам себя. В заявку скрупулезно вписал, чем моя методика отличается от аналогов в мире, какие у меня есть патенты, добавил план испытаний и смету на ближайший год, куда включил зарплату, материалы и макетирование. Отдельно расписал, что без крупного первого транша проект встанет: аренда, зарплаты и закупка материалов для опытного образца съедают деньги сразу.

Это все я подал невероятно привлекательно и вкусно — так, чтобы эксперты сразу увидели коммерческий потенциал проекта. Важно, что теперь за моими плечами не только крутейшие столичные клиники, но и Чукша, и Морки, и Казань, потому что из московского кабинета не разглядишь, какие у врача районной больницы реальные вызовы. А я видел их изнутри и в заявку заложил ровно то, что будет действительно востребовано.

Заявка ушла, а я довольно улыбнулся. Но дело было сделано еще не до конца.

Оставался второй беспроигрышный вариант.

Я зашел в АС «Фонд-М». Там еще не закончился дополнительный конкурс «Развитие-НТИ», и что меня особенно порадовало: финансирование предусматривалось до тридцати миллионов рублей. Но я не настолько жадный и прекрасно понимал, что чем больше просишь денег, тем жестче идет борьба за них. Поэтому сделал скромную заявку на восемнадцать миллионов. Этого вполне хватит, чтобы закрыть самые главные бюджетные дыры в моим планах. А там уже санаторий начнет приносить прибыль, и я смогу двигаться дальше.

Набросав дорожную карту, я включил в приложение протокол и систему нейростимуляции для лечения фармакорезистентной эпилепсии. Работы такие мы проводили, и несколько лет подряд они показывали устойчивые результаты. Единственное, что в связи со скоропостижной смертью обработать я эти результаты не успел, поэтому сейчас быстренько запулил заявку и немного схитрил, прописав в теме проекта «нейромедицину» и «человеко-машинное взаимодействие» сразу. Руководствовался тем, что в «Развитии-НТИ» эти направления идут отдельной строкой, поэтому такое двойное тегирование давало дополнительную возможность победить в конкурсе.

У меня была крепкая научная база по этому направлению, поэтому за результат я не переживал. Нажав «пуск», отправил заявку и удовлетворенно потер руки.

Ну что ж, теперь осталось подождать, когда там отреагируют.

Конечно, деньги я не получу сразу, но, если повезет, первый транш закроет хотя бы миллион–другой. А там дальше будет видно.

Выполнив это архиважное дело, я с наслаждением потянулся, разминая затекшие суставы, и с удивлением обнаружил, что до театра остается совершенно мало времени. Увлекся, бывает у меня такое.

Расплатившись, я вызвал такси и выскочил из кафе. Уже сидя в машине, написал Марине:

«Привет. Ты как? Готова?»

«Да, я уже давно готова. Жду тебя, — пришел моментальный ответ. — Ты где-то потерялся?»

«Был занят, только освободился. Уже еду в твою сторону, буду через двадцать минут».

Но я оказался слишком оптимистичен, и к общежитию мы подъехали только через полчаса — пятничные московские пробки.

Марина вышла в стареньком пуховичке и серой вязаной шапочке, покосившись на меня, она смущенно улыбнулась. Я вышел из машины, открыл перед ней дверь.

— А теперь в театр, — сказал я таксисту, когда мы уселись, хотя маршрут был задан.

Марина несмело улыбнулась, было видно, что она волнуется.

Доехали быстро. По дороге Носик весело чирикала, рассказывая о подружках из больницы номер девять, но мне все это давно было неинтересно, так что я просто вежливо кивал и периодически вставлял междометия для поддержания диалога. Пару раз проскакивали имена Дианы, Эльвиры, Олега Бойко и Рамиля. Но так, мельком — и я не стал заострять на этом внимание. О Харитонове она не говорила ничего, о Мельнике и подавно, а я и не спрашивал.

Позже разберусь. Пока Харитонов занимается своими делами, я его тоже трогать не буду, да и это компетенция Караянниса, в конце концов, защищать мое доброе имя.

Такси высадило нас у «Современника», на Чистопрудном. На фасаде виднелся длинный плакат «Ревизор. В роли городничего — Владимир Машков»; у входа клубилась толпа — очередь к турникету. Кто-то докуривал в сторонке, кто-то на ходу выяснял в телефоне, в каком ряду у него место.

Мы с Носик спокойно прошли контроль билетов и через торжественное фойе, переполненное нарядной публикой, направились к гардеробу.

Отстояв положенное время в очереди, сдали куртки, причем, когда Марина сняла свой старенький пуховичок, под ним оказалось довольно-таки красивое платье. И вообще без верхней одежды она выглядела очень даже стильно: красиво уложенные локоны, серо-голубое атласное платье, которое открывало руки и плечи и очень ее красило. В этом одеянии она была очень милая и сейчас передо мной стояла утонченная барышня, а не та девчонка с вечно заплаканными глазами и красным носиком, которая была руководителем профсоюза казанской больницы.

— Ну что, идем? — насладившись моей реакцией на свой внешний вид, довольно сказала Марина и потащила меня ко входу в зал.

Так как до представления было еще достаточно времени, я предложил пройти в буфет. Там была небольшая очередь. Марина посмотрела на меня, как мне показалось, чуть испуганно, и сказала:

— Там же дорого.

— Ничего страшного, — улыбнулся я. — Зато вкусно. Да и по бокалу шампанского сможем выпить.

— Шампанское? — ахнула Марина и радостно улыбнулась. — Я никогда не пила в театре шампанское. Это разве хорошо?

— Марин, мы же не коньяк хлестать идем и не водкой заливаться, — усмехнулся я. — А пару глотков шампанского, для того чтобы настроение стало искристым, — это добрая театральная традиция.

Я не стал уточнять Марине, что это у нас с Беллой была такая традиция. Нам налили по бокалу шампанского. Брют оказался посредственный — резковатый, без тех самых тонов, ради которых его и пьют. Я никогда особенно его не жаловал, но традицию решил поддержать. Для Марины взял пирожное, а сам ограничился бокалом — в кафе перед театром хорошо пообедал, да и не с Серегиным ожирением и атеросклерозом налегать на сладкое.

Марина с каким-то детским восторгом и удовольствием слопала пирожное, и то ли от шампанского, то ли от окружающей обстановки настроение у нее приподнялось — она вся цвела и сияла, поминутно бросая любопытные взгляды на окружающих людей, в основном на барышень, которые были в красивых платьях.

— Обожаю театр, — счастливо выдохнула она, — причем даже не столько мне нравится смотреть спектакли, ведь их можно и на YouTube глянуть, а именно то, что можно красиво одеться, и вокруг тебя тоже красиво одетые люди. Все вежливые, все стараются быть культурными. Обстановка, вот как раньше было, в каком-нибудь восемнадцатом или девятнадцатом веке. Прямо представляю себя словно на балу каком-то.

Она радостно усмехнулась, я улыбнулся в ответ, тут раздался уже второй звонок, и мы неспешно направились к своим местам. У дверей зала капельдинерша глянула на наш билет и кивнула направо: «Партер, второй проход». Места у нас были неплохие — сцена отлично просматривалась.

Мы степенно расселись, перед этим пропустив двух каких-то сморщенных старушек, вооруженных театральными биноклями. И тут Марина резко сжала мою руку.

— Сережа, — с тревогой шепнула она. — Смотри! Да не туда. Глянь чуть-чуть влево, только незаметно.

Я скосил глаза налево. Там сидел Лысоткин с какой-то дородной дамой, по всей вероятности, супругой.

— Он на тебя смотрит прямо-таки испепеляющим взглядом, — подметила Носик. — Явно не любит.

— Еще бы, — усмехнулся я, но углубляться не стал и сменил тему: — Слушай, Марина, а расскажи лучше, тебе нравится твоя нынешняя жизнь?

— Какая нынешняя? — удивилась она.

— Смотри, ведь ты сейчас абсолютно свободна? Проводишь время как хочешь. К примеру, в данный момент сидишь в театре с коллегой…

При слове «коллега» уголки губ у Марины дернулись, но она никак не прокомментировала.

— Живешь именно так, как тебе хочется, так? — закончил я мысль. — Или все же скучаешь по той своей прошлой жизни?

Я специально построил фразу так, чтобы Марина рассказала обо всех своих плюсах и минусах. Она вздохнула и посмотрела на меня долгим взглядом.

— Ты знаешь, Сережа, с одной стороны, я спокойна за завтрашний день. Знаю, что могу рассчитывать только на себя. Моей зарплаты вполне хватает, чтобы прокормиться. Более того, я нашла вариант ипотеки для медицинских работников. Подумываю взять в Казани однокомнатную квартиру, и потихонечку выплачивать. Ну, это в перспективе. Но мысли уже такие есть. Квартира, которую я снимаю в Казани, неплохая, хозяйка ко мне относится по-доброму, так что еще годик-два я там поживу, а за это время может даже накоплю на первоначальный взнос.

— Здорово! — одобрил я вполне искренне.

— Ага. Еще вот решила поехать весной в Турцию или, может, в Египет. Всегда мечтала пирамиды посмотреть. Может, как раз будут горящие путевки, и я смогу поехать, — она улыбнулась. — Точнее, мы с Кирой Ольшанской решили поехать. На двоих дешевле путевка. Так что с этой стороны я вполне довольна.

— А чем же недовольна? — спросил я.

— Ну, что я бросила маму… — Она смутилась.

— И Мулю, — не удержался от подколки я.

Марина захихикала тихонечко, правда, чтобы не помешать остальным.

— Да нет же, я очень рада, что не сталкиваюсь с ними каждый день. Эти все домашние конфликты… они меня так изматывали. Но расстались мы с мамой нехорошо, и я даже не знаю, как дальше быть…

— А ты не переживай, — сказал я. — Время все расставит по своим местам. Сейчас тебе нет смысла к ней звонить и бежать мириться. Она на тебя обижена, и нужно, чтобы прошло немного времени, чтобы она осознала, что ты повзрослела, сепарировалась и имеешь право на взрослую, самостоятельную жизнь. Я думаю, пройдет еще каких-то пару месяцев, а ты вернешься в Казань, она сама тебе позвонит, и вы прекрасно помиритесь, и будете встречаться на выходных и даже ходить в театры.

— Мы раньше часто ходили, — вздохнула Марина и сердито добавила: — До того как появился этот Муля.

— Ну вот, — сказал я. — А вообще, когда ты выйдешь замуж и у тебя появятся детки, то внуки примирят ее с какими-то твоими, с ее точки зрения, недостатками. Так всегда бывает. Так что не заморачивайся и не накручивай себя. Все будет хорошо.

— Да, ты прав, — сказала Марина. — Кстати, Муля, сволочь такая, знаешь как тебя называет?

— Муля? Меня? — удивился я. — Как?

— Конторщиком. А еще Двадцать два несчастья.

— Он что, наконец-то прочитал «Вишневый сад» Антона Павловича?

— Если бы… — вздохнула она. — Просто гуглил про тебя информацию после той истории с ток-шоу и выяснил, что Епиходов из комедии Чехова «Вишневый сад» был конторщиком в имении помещицы Раневской! Поэтому ты для него теперь не кто иной как Конторщик!

Я мысленно и сам ошалел от таких ассоциаций. Муля, конторщик Епиходов, помещица Раневская… Черт, надо было вести Марину на «Вишневый сад»!

— Представляешь, как… — возбужденно проговорила Носик, но закончить не успела, так как заиграла музыка и началось представление.

Мы притихли и принялись смотреть, как замечательные актеры играют замечательное произведение Гоголя. Спектакль оказался неожиданно легким — не музейным, не пыльным, а живым, смешным, местами почти балаганным, но без той пошлости, которой я почему-то боялся. Зал то и дело взрывался смехом, и даже я пару раз ловил себя на том, что улыбаюсь, потому что действительно смешно, хотя пьесу я знал наизусть.

Всю первую часть до антракта Марина сидела, затаив дыхание, подавшись вперед, и буквально не отрывалась от сцены. Несколько раз, когда молодой актер, игравший Хлестакова, с какой-то цирковой легкостью взлетал, падал, выворачивался и снова оказывался на ногах, она вздрагивала и хватала меня крепко за руку. Но стоило выйти Машкову — и она счастливо расслаблялась, откидывалась на спинку стула, будто рядом появился кто-то надежный и настоящий.

Я искоса наблюдал за ней — за ее лицом, за этим детским восторгом и счастьем, которое никак не подделаешь. Она не видела мой взгляд, поэтому смотреть со стороны было интересно.

Когда закончилась первая часть, и в зале зажегся свет, зрители разразились бурными аплодисментами, затем нарядная публика чинно потянулась к выходу в фойе.

Марина повернула ко мне сияющее лицо и с многозначительным намеком сказала:

— Скажи, Сережа, а шампанское только перед представлением положено или в антракте тоже?

Я усмехнулся и сказал:

— В антракте тоже.

Мы вышли из зала, но до буфета дойти не успели.

Перед нами появился Лысоткин, рядом с ним стояла та монументальная дама, которая уцепилась за его локоть. Они буквально перегородили нам проход. Дама смерила меня с ног до головы неприятным взглядом, проигнорировав Марину. Очевидно, ее спутник уже выдал мне полную характеристику, думаю, весьма нелестную.

Лысоткин же скривился и пренебрежительно сказал:

— А я смотрю, Епиходов, не Епиходов. Думал, показалось. Ан нет! — Он неодобрительно поджал губы и добавил: — Ишь ты, Сергей Николаевич Епиходов собственной персоной! По театрам шастает! А что, в аспирантуре уже все исследовано и доказано?

— А что не так? — Я нахмурился и посмотрел на него. — Вас что-то не устраивает, Казимир Сигизмундович?

— Не устраивает, — наклонившись ко мне, едко сказал Лысоткин, обдав при этом меня коньячными парами. — Я скажу, что ты аферист, Епиходов. И считаю, что твое появление в нашем институте — это досадное недоразумение, которое я рано или поздно решу. И тогда тебе не поздоровится. Более того, я гарантирую сейчас в присутствии свидетелей, что никакой диссертации в нашем институте и вообще в российской медицине тебе не защитить!

Он развернулся, дама язвительно фыркнула, и они ушли в сторону буфета.

А мы с Мариной остались стоять в проходе.

— Что-то я уже не хочу шампанского, — растерянно сказала Марина. — Давай лучше прогуляемся, Сережа. Вон там можно посмотреть фотографии актеров.

Я благодарно улыбнулся, сжав ее руку. Какая дипломатичная девчонка: она не хотела продолжения конфликта в буфете, поэтому отказалась от шампанского.

— Хорошо, — кивнул я. — Пошли посмотрим.

Мы ходили, рассматривали портреты, и я добавил:

— Слушай, Марин, а давай после театра пойдем в ресторан? Раз тут с шампанским сейчас не получилось. Надеюсь, там будет не только брют.

— Отлично! — просияла Марина, но потом, прищурившись, спросила: — Но это ведь будет не сильно дорого?

— Не беспокойся, — засмеялся я. — Мы найдем хороший небольшой и уютный ресторанчик, чтобы без пафоса и космических цен в меню. Чтобы просто вкусно поужинать. Как насчет стейков? Или филе миньон? Ты же любишь стейки?

— Да я их всего пару раз в жизни ела, — смущенно призналась Марина. — Наверное, люблю. Я вообще люблю мясо. Шашлыки очень люблю.

— Вот и замечательно. Можно тогда в грузинский ресторанчик заглянуть.

В этот момент прозвенел последний звонок, и мы отправились занимать свои места.

— Боже, как я тебе сочувствую, — тихо сказала она, глядя на багровую шею Лысоткина. — Как сложно, когда все постоянно вставляют палки в колеса. Как вспомню, как тебя полоскали в девятой больнице, как на том ток-шоу гнобили, как на конференции Лысоткин по тебе прошелся…

— Но ты мне тогда очень сильно помогла, — ответил я. — И только благодаря тебе удалось хоть немножко приструнить эту скотину.

— Действительно скотина, — усмехнулась Марина, метнув уничижительный взгляд на Лысоткина.

— Единственное, за что переживаю, что он видел тебя рядом со мной, — задумчиво произнес я. — А не будет ли он тебе мстить? Эта скотина мстительная, как любая завистливая бездарность, только и может, что чужие идеи выдавать за свои.

— Да ну, — отмахнулась Марина. — Во-первых, я хожу по институту как синий чулок. А в этом наряде он меня не соотнесет с той Мариной Носик, которая аспирантка в институте. А во-вторых, я не буду защищаться в нашем НИИ нейрохирургии, так как у меня идет работа на стыке наук. Скорее всего, буду защищаться в Петербурге.

— Это хорошо, — сказал я. — Значит, он не сможет тебе причинить вреда.

— А он и так не сможет, — фыркнула Марина, — потому что мои исследования будут очень актуальными.

Так, болтая, мы сидели, пока не погас свет, после чего актеры снова принялись играть, погружая нас в таинственную атмосферу искусства.

Когда все закончилось, и зрители встали, бурными овациями приветствуя актеров, я тоже похлопал, а потом вытащил телефон и увидел там два пропущенных.

Странно.

Время было позднее, почти одиннадцать ночи, но вдруг что-то важное? Поэтому я перезвонил.

— Здравствуйте, — сказал я, когда мне ответили. — Меня зовут Сергей Епиходов. Простите, я пропустил ваш звонок.

— Сергей Николаевич Епиходов? — уточнили на том конце женским голосом. — Да, я звонила. Это по поводу вашей заявки на грант.

— Простите, что поздно перезвонил, — тут же собрался я.

— Ничего, — сказала женщина. — Вы сейчас можете говорить?

— Да, слушаю вас. — В шуме оваций слышно было плохо, поэтому я начал пробираться к выходу. Марина устремилась за мной.

— У нас возникло несколько вопросов, — сказала женщина, когда я уже выскочил в безлюдное еще фойе. — Меня зовут Нина Шишкина. Я хочу обсудить вашу заявку. Итак, у нас к вам ряд вопросов. Вы указали ссылки на патенты и результаты исследований по эпилепсии. Мы провели углубленную первичную проверку по всем базам данных. Так вот, патенты на ваше имя не найдены. Более того, результаты исследований на ваше имя тоже не найдены. На другие имена были, но конкретно на ваше — нет. Кроме того, в реестре научных сотрудников РАН и тем более научных руководителей за последние пять лет вы ни разу не фигурируете. Вы можете объяснить эту ситуацию?

Я молчал, судорожно думая, что ответить. Марина, видимо, услышав часть этого разговора, скосила на меня настороженный взгляд.

— Сергей Николаевич? — опять повторила Шишкина.

— Да, слушаю, — сказал я. — Конечно, я могу объяснить. Я много лет работал в группе профессора, академика Епиходова, и мы все результаты публиковали совместно. Остальные исследования я сейчас провожу как аспирант института нейрохирургии и последователь его научной школы. А научным руководителем я только вот недавно зарегистрировался.

— Вот как, — ровно произнесла женщина. — Но своих патентов у вас сейчас нет?

— Мы подали заявку на патент, — сказал я.

— Но уже зарегистрированных патентов у вас нет? — снова спросила она. Голос ее лязгнул металлом, и я аж прикрыл глаза.

— Ну, как бы сказать… — начал я.

— Молодой человек, — строго ответила Шишкина. — Вы сами понимаете, как все это со стороны выглядит. Мы приостанавливаем рассмотрение вашей заявки до предоставления всех подтверждающих документов. Если вы их в течение трех дней не предоставите, будет отказ. Всего доброго.

Трубка разразилась короткими гудками. Я взглянул на экран и вздохнул.

Марина смотрела на меня настороженным взглядом.

— Тебя опять в чем-то подозревают? — спросила она непонятным тоном.

Прозвучало это так, будто Носик была во мне разочарована, но и одновременно с беспокойством. Как интерпретировать ее интонации? Или она волнуется, что что-то снова помешает ей провести со мной время?

Я открыл было рот, чтобы ответить, но не успел: перед глазами появилось сообщение Системы.

Улучшен системный навык «Познание сути».

Текущий уровень навыка — 4.

Получено очков социальной значимости за улучшение системного навыка: 2000.

Рядом раскрылось описание новой возможности навыка:

Познание сути 4-го уровня

Считывание отношения объекта к носителю.

Из спектра психологических и эмоциональных компонент отображается доминирующая категория.

И тут же над головой Марины высветилась именная плашка — теперь с новой строкой:

Носик Марина Владиславовна, 30 лет

7-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Обожание.

Я медленно закрыл рот. Обожание мужчины для тридцатилетней женщины редко означает что-нибудь безобидное. Но с этим я мог смириться.

Потому что теперь меня никто не сможет ни предать, ни разочаровать. Я буду видеть, кто чем дышит, еще до того, как они откроют рот.

И, возможно, впервые за две жизни перестану ловить удары в спину.

Конец десятой книги