По приезде моем в Россию я была встречена на границе свитою <..> Мой жених, великий князь Николай Павлович, встретил меня у пограничного шлагбаума, с обнаженной шпагой, во главе войска. Мое путешествие совершалось медленно, по невозможным дорогам и при невыносимой жаре. В Чудлейге (на Чудовской станции) 17 июня я много плакала при мысли, что мне придется встретиться с вдовствующей государыней, рассказы о которой меня напугали. 18 июня, вечером, в Каскове, я очутилась в объятиях моей будущей свекрови, которая отнеслась ко мне так нежно и ласково, что сразу завоевала мое сердце. Император Александр и Михаил Павлович также выехали мне навстречу. Император приветствовал меня с тем изяществом и в тех сердечных и изысканных выражениях, которые ему одному были свойственны. Я нашла вдовствующую государыню гораздо моложе, стройнее и лучше сохранившеюся, нежели привыкла видеть женщин лет под 60. (Ей было в то время 58 лет.) На следующий день я продолжала, с невыразимым чувством, путешествие и проехала через Гатчину и вдоль ограды Царскосельского парка; меня сопровождал отряд лейб-казаков, что, прибавляю в скобках, доставляло мне истинно детское удовольствие. Мы подъехали к Павловску, который на первых же порах произвел на меня самое благоприятное впечатление, благодаря прекраснейшей погоде. Мой экипаж остановился у собственного садика ее величества вдовствующей государыни, которая прижала меня к своему сердцу. Император Александр поцеловал меня; я узнала тетушку Антуанету Вюртембергскую и ее дочь Марию; тут вдруг ласковый голос произнес, обращаясь ко мне: «А для меня вы не имеете и взгляда!» – и вот я бросилась в объятия к императрице Елизавете, которая тронула меня своим радушным приветствием, без всяких преувеличений, без всяких показных излишних чувств. Весь двор был, кажется, собран в садике, но я ничего не различала; помню только прекрасные розаны в полном цвету, а особенно белые, которые тешили мой взор и как бы приветствовали меня. <..>

Император Александр представил мне кавалеров, в числе которых я нашла немало знакомых мне еще со времени войны 1813 и 1814 гг.¹ Дамы, представленные мне вслед за тем вдовствующею государынею, были для меня все новые лица: m<ademoise>lle Нелидова Екатерина Ивановна, как образец воспитанниц Смольного², поразила меня своею некрасивою наружностью, отсутствием изящества. Графиня Орлова Анна Алексеевна произвела на меня приятное впечатление предупредительностью своего обращения, и мне показалось, что ей было жаль меня – юной принцессы, бывшей внове и столь чуждой всей величественной обстановке! Мы обедали в большой четырехугольной зале. Я помню, что император указал мне на княгиню Варвару Долгорукую и на княгиню Софию Трубецкую как на двух молодых женщин, самых красивых при дворе и наиболее пользующихся успехом. Вечер проведен был в семейном кругу; моему старшему брату Вильгельму, сопровождавшему меня, едва минуло 20 лет, и он только что перестал расти. Меня сопровождали из Пруссии графиня Трухзес, в качестве обергофмейстерины, графиня Гаак, урожденная Таунцен, и моя добрая Вильдермет, бывшая моей гувернанткой с 1805 г.

19 июня 1817 г. совершился мой торжественный въезд в Петербург; мы позавтракали в деревне Татариновой, близ заставы, и там обе императрицы сели вместе со мною и обеими принцессами Вюртембергскими в золоченое, но открытое ландо; меня посадили по ту сторону, на которой были расставлены войска, т. е. по левую сторону от обеих императриц. Я чрезвычайно обрадовалась, когда увидела опять войска гвардии, а особенно полки Семеновский, Измайловский и Преображенский, знакомые мне еще по смотру, произведенному в Силезии, близ Петерсвальдена, во время перемирия в 1813 г.

Увидев кавалергардов, стоявших возле Адмиралтейства, я вскрикнула от радости, так они мне напомнили дорогих моих берлинских телохранителей³. Я не думала тогда, что буду со временем шефом этого полка. Поднявшись по большой парадной лестнице Зимнего дворца, мы направились в церковь, где я впервые приложилась ко кресту. <..> Священник Муссовский, знакомивший меня с догматами греческой церкви, должен был подготовить меня к принятию Св. Тайн⁴; он был прекрасный человек, но далеко не красноречив на немецком языке. Не такой человек был нужен, чтобы пролить мир в мою душу и успокоить ее смятение в подобную минуту; в молитве, однако же, я нашла то, что одно может дать спокойствие, читала прекрасные назидательные книги, не думала о земном и была преисполнена счастьем приобщиться в первый раз Святых Тайн! 24 июня я отправилась в церковь; ввел меня туда император. С грехом пополам прочла я Символ веры по-русски; рядом со мною стояла игуменья в черном, тогда как я была одета вся в белом, с маленьким крестом на шее; я имела вид жертвы; такое впечатление произвела я на всю нашу прусскую свиту, которая с состраданием и со слезами на глазах взирала на участие бедной принцессы Шарлотты в церковном обряде, естественно странном в глазах протестантов. (Конфирмация⁵ моей невестки, цесаревны, совершалась совершенно при иных условиях: она нашла здесь прекрасного священника, который объяснил ей слово за словом все догматы и обряды нашей церкви, к которым она к тому же не имела времени привыкнуть в двухмесячное пребывание в России. Со мною же все это производилось быстро, все совершилось и окончилось в каких-нибудь шесть дней.)

С той минуты, как я приобщилась Св. Тайн, я почувствовала себя примиренною с самой собою и не проливала более слез. На следующий день, 25 июня, совершилось наше обручение. Я впервые надела розовый сарафан, брильянты и немного подрумянилась, что оказалось мне очень к лицу; горничная императрицы, Яковлева, одела меня, а ее парикмахер причесал меня; эта церемония сопровождалась обедом и балом с полонезами. Меня возили по улицам Петербурга каждый вечер; светлые ночи показались мне необычайными, но приятными. Город не произвел на меня величественного впечатления, за исключением вида на Неву из комнат императрицы Елизаветы. Мы обедали ежедневно в саду Эрмитажа или в прилегающих к ним галереях. Признаюсь, все было для меня ново, и я чувствовала себя настолько внове в этих новых местах, что мысль моя была этим более поглощена, нежели глаза; все было для меня смутно. Помнится мне, что когда великий князь Константин Павлович приехал из Варшавы, я нашла его весьма некрасивым, хотя я, будучи ребенком, видела его в Берлине в 1805 году.

Приближалось воскресенье, 1 (13) июля, – день нашей свадьбы. Мой жених становился все нежнее и с нетерпением ожидал дня, когда назовет меня своей женой и поселится в Аничковском дворце. Накануне 1 июля, который был в то же время и днем моего рождения, я получила прелестные подарки, жемчуг, брильянты; меня все это занимало, так как я не носила ни одного брильянта в Берлине, где отец воспитал нас с редкой простотой.

С каким чувством проснулась я поутру 1 июля! Мои прислужницы-пруссачки убрали мою кровать цветами, а добрая Вильдермет поднесла мне букет из роскошнейших белых роз. <..> Мне надели на голову корону и, кроме того, бесчисленное множество крупных коронных украшений, под тяжестью которых я была едва жива. Посреди всех этих уборов я приколола к поясу одну белую розу. Я почувствовала себя очень, очень счастливой, когда руки наши наконец соединились; с полным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды! Остальную часть дня поглотил обычный церемониал, этикет и обед. Во время бала, происходившего в Георгиевском зале, я получила письма из Берлина, от отца и от родных.

Мы спустились по парадной лестнице, сели в золотую карету со вдовствующей государыней; конвой кавалергардов сопровождал нас до Аничковского дворца. Я в первый раз увидела этот прекрасный дворец. Наверху у лестницы император Александр и императрица Елизавета встретили нас с хлебом-солью. Статс-дамы присутствовали при моем раздеванье; мне надели утреннее платье из брюссельских кружев на розовом чехле; ужинали мы в семейном кругу с некоторыми из старейших приближенных: графом Дамсдорфом, княгиней Ливен и нашими прусскими дамами.

На следующий день вдовствующая государыня приехала к нам первая, император привез великолепные подарки. Мы радовались, словно дети, удовольствию выехать впервые после свадьбы в коляске вместе и сделали визиты императрицам, великому князю Константину и тетушке принцессе Вюртембергской. Свадебные празднества, различные балы, baise-mains[3] – все это прошло для меня словно сон, от которого я пробудилась лишь в Павловске, бесконечно счастливая тем, что очутилась наконец в деревне!

Образ жизни в Павловске показался мне особенно приятным. <..> Вообще замечали, что императрица никогда прежде не была столь ласкова и снисходительна к своим дочерям, как теперь ко мне. Однако не следует думать, чтобы она мне от времени до времени не делала выговоров, а иногда не давала мне советов, которые для меня оказывались чрезвычайно полезны. Единственный случай, когда она нас однажды побранила, был, помнится мне, когда она встретила нас в парке в кабриолете и спросила – где мы катались? Мы отвечали, что едем из Цдрского, от императрицы Елизаветы. Тогда она сделала нам замечание, что нам следовало предварительно спросить позволение сделать этот визит; признаюсь, это мне показалось даже странным! Но со временем она позабыла об этом выговоре, и мы могли ездить в Цдрское, не спрашивая ни у кого позволения.

По воскресеньям в Павловске танцевали; в прочие дни играли в petits jeux[4] или ужинали в том или другом шале⁶ или павильоне, что мне очень нравилось. К несчастью, брата моего, Вильгельма, который очень веселился, укусила собака, принадлежавшая к своре великого князя Михаила, который тут же, на месте, приказал ее застрелить, но тем не менее доктор Виллие из предосторожности прижег и вырезал брату ранку на ноге. Это было весьма неприятное происшествие. Когда брату стало лучше, его выносили в сад и даже в гостиную, а потом раны его и совсем зажили.

Maman[5] находила Вильгельма чрезвычайно любезным в обществе; он танцевал, играл и веселился, как подобало молодому человеку; и вот императрица журила своих сыновей – Николая и Михаила – за то, что они усаживались в углу с вытянутыми, скучающими физиономиями, точно медведи или марабу. Правда: у моего Николая лицо было слишком серьезно для 21 года, особенно когда он посещал общество или балы. Он чувствовал себя вполне счастливым, впрочем как и я, когда мы оставались наедине в своих комнатах; он бывал тогда со мною необычайно ласков и нежен. <..>

Двор переехал в Петергоф; короткое пребывание перед тем в Цдрском Селе сблизило меня с императором Александром; это было для меня истинным счастьем! Я привыкла с самого раннего детства любить его, преклоняться перед ним, и эти чувства, походившие до некоторой степени на обожание, с годами превратились в глубокую и искреннюю дружбу.

Мимолетные тучки только укрепляли еще более эту дружбу; но я расскажу об этом после, теперь это было бы преждевременно.

Итак, двор отбыл в Петергоф. Николай повез меня от Стрельны по нижней дороге; я поминутно вскрикивала от радости при виде моря, старых деревьев, растущих на берегу, и фонтанов в парке! Одним словом, я была в восторге, и это место произвело на меня с первого взгляда гораздо большее впечатление, нежели Павловск и Царское. Празднества удались как нельзя лучше, иллюминация 22 июля мне чрезвычайно понравилась. День ангела вдовствующей государыни был вместе с тем и днем рождения моего отца; поэтому сердце мое в этот день преисполнилось воспоминаниями о родительском доме. Несколько дней спустя двор отправился в Ораниенбаум, где был сожжен великолепный фейерверк. Мы занимали в Петергофе правый деревянный флигель почти целиком – его отделали заново для нас, новобрачных; все было изящно и свежо и обито шелковыми обоями. Одна только спальня, задрапированная темно-зеленым бархатом, произвела на меня мрачное и тяжелое впечатление. В этой самой комнате, три года спустя, я захворала, и так тяжко, что никогда после того духу у меня не хватало снова поселиться в этой комнате. Мы совершали прогулки, поездки, экскурсии морем в Кронштадт, где император производил смотр флоту. Многочисленное общество, в котором дамы отличались более нарядами, нежели красотою, а кавалеры были скорее натянуты, чем любезны, было, однако, веселое: присутствие императора Александра, очарование, которое он умел придать всему, что ни предпринимал, наэлектризовывали весь двор. Несколько лет спустя все это изменилось совершенно в обратную сторону, о чем я вспоминаю с грустью; тем не менее это правда, и я расскажу об этом в свое время.

Я помню, что однажды император взял сам ружье, дал по ружью каждому из братьев и приказал командовать им ружейные приемы, что весьма позабавило присутствующих. <..>

По возвращении в Павловск мы вернулись к прежнему образу жизни. Вскоре я должна была прекратить верховые поездки, так как однажды за обедней, когда я старалась выстоять всю службу не присаживаясь, я упала тут же на месте без чувств. Николай унес меня на руках; я этого и не почувствовала вовсе и вскрикнула, только когда мне дали понюхать летучей соли и я пришла в чувство. Этот случай, в первую минуту напугавший присутствующих, был как бы предвестником моей беременности, которой я сама едва верила; это известие обрадовало всех! Говорят, будто на том месте, где я упала, нашли обсыпавшиеся лепестки роз, вероятно из моего букета, и это нашим дамам показалось очень поэтичным.

Начались приготовления к поездке в Москву, где двор должен был поселиться на зиму. Делалось это с целью поднять дух древней столицы, истребленной в 1812 г. от пожара. Перед отъездом мы возвратились в Аничковский дворец, в котором почти не жили еще вовсе. Мы устроили там маскированный вечер для нашего всегдашнего павловского общества; все были замаскированы с головы до ног. Maman – волшебницею, императрица Елизавета Алексеевна – летучею мышью, я – индийским принцем, с чалмой из шали, в длинном ниспадающем верхнем платье и широких шароварах из восточной ткани. Когда я сняла маску, мне наговорили массу комплиментов. Талия у меня тогда оставалась еще довольно тонкая, хотя я пополнела и особенно похорошела в начале беременности.

Мы покинули Петербург 18 сентября. По предписанию докторов пробыли мы в дороге из-за меня 12 дней. Порядочно-таки долго! Впоследствии я слышала, будто императрица Екатерина [II], будучи великой княгиней, на этот путь и по той же причине употребила шесть недель. Я страдала тошнотами и испытывала отвращение к некоторым блюдам и запахам, но вообще чувствовала себя как нельзя лучше, а длинное это путешествие совершила весьма приятно, так как ехала с мужем, и мы немало ребячились; к тому же мой брат Вильгельм был еще с нами. В Клину мы дождались прибытия вдовствующей государыни и [императора] Александра. Их императорские величества не совершали торжественного въезда в Москву; всякий из нас добрался туда сам по себе ночью, а на следующий день их величества и прочие члены царской фамилии показались народу и с большой церемонией, в полном параде, направились в соборы. Добрый народ встретил своего государя с безмерным восторгом. Жители Москвы, много выстрадав во время войны и при занятии города французами и доказав единодушно свой патриотизм, невзирая на постигавшие их бедствия, вполне заслуживали то отеческое внимание, которое выказал к ним император Александр, поселясь среди них; правда: и народ, и вельможи сумели вполне оценить это внимание.

Проснувшись поутру, я подошла к окну и, когда увидела великолепное зрелище, открывающееся на Москву, которая расстилалась, словно панорама, у моих ног, то сердце мое забилось: я поняла Россию и стала гордиться тем, что принадлежу ей! К несчастью, maman получила за день до приезда в Москву известие о смерти одного из своих братьев. По случаю этого траура двор и город не давали никакого празднества вплоть до 12 декабря, дня рождения императора. Мне пришлось пролежать в постели, а затем на кушетке в течение нескольких дней; настолько утомили коленопреклонения мои ноги, я даже с трудом могла двигать ими.

В то же время я принялась серьезно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки. Поэтому русский язык я постигала плохо, и, несмотря на мое страстное желание изучить его, он оказывался настолько трудным, что я в продолжение многих лет не имела духу произносить на нем цельных фраз. <..>

В это время Аракчеев был самым главным советником при императоре. Он был необходим ему и работал с ним ежедневно. Через его руки проходили почти все дела. Этого человека боялись, его никто не любил, и я никогда не могла понять, каким способом он сумел удерживаться в милости императора Александра до самой его кончины.

Другою личностью, пользовавшеюся особою милостью и дружбою императора, был князь Александр Николаевич Голицын. Проведя молодость бурно, он отличался впоследствии особою набожностью. Таково же было и настроение императора. Великие события 1812, 1813 и 1814 гг. глубоко потрясли его ум; до той поры он был суетен и легкомыслен в деле религии. Ханжа г<оспо>жа Крюднер повлияла на него в том же смысле, почва была хорошо подготовлена и принесла плоды. Кроме того, с князем Голицыным императора связывала, с молодых лет, давнишняя дружба; князь состоял камергером при его дворе, когда Александр был еще только великим князем, и первый питал ко второму вполне искреннюю и непреходящую привязанность. Я чувствовала себя приятнее в обществе Голицына, нежели Аракчеева, который говорил только по-русски и внушал мне какой-то инстинктивный страх. В то время много говорили о военных поселениях⁷, основанных всего какой-нибудь год назад по мысли самого государя; осуществление этой затеи было возложено на Аракчеева и производилось далеко не с кротостью, а напротив того – грубым и жестоким образом, что вызывало неудовольствие в бедных крестьянах. По пути нам попадались там и сям жители некоторых деревень, коленопреклоненные и умолявшие о том, чтобы не изменяли их положения (т. е. не обращали бы в военных поселян).

В конце декабря брат покинул меня. Я проводила его с грустью и почувствовала новый прилив тоски по поводу разлуки с отцом, братьями и сестрами – то была ужасная минута! Но, пережив ее, я еще более сблизилась с моим Николаем, почувствовала, что в нем одном имею поддержку и опору в новой моей родине, а нежность его вполне вознаградила меня за все, мною утраченное. Мы читали вместе «Коринну» и «Малек Аделя»⁸, и я с наслаждением вспоминаю об этой мирной жизни в течение последних месяцев, предшествовавших моим родам!

Мы выезжали очень мало; при дворе не было ни одного вечернего собрания, но часто давались обеды. По воскресеньям обедали обыкновенно у maman в платьях со шлейфами и на вечер появлялись опять в том же костюме; вечер проводили у нее в беседе и в игре в макао⁹. Признаюсь, вечера эти ужасно мне наскучили по сравнению с воскресным препровождением времени в Берлине, где мы резвились, болтали и оживленно веселились, и я теперь с трудом могла скрывать свою скуку. Общество в этих собраниях бывало ужасно древнее, в стиле рококо: старые, полуслепые сенаторы, вельможи времен императрицы Екатерины, находившиеся в отставке лет по двадцати или тридцати!

В марте месяце император уехал в Варшаву, где должен был произойти первый сейм со времени учреждения нового Цдрства Польского¹⁰ и с тех пор как ему была дарована конституция. Речь, произнесенная императором при открытии сейма¹¹, наделала немало шуму; упомяну я о ней лишь затем, чтобы напомнить, как некоторые слова этой речи громко отозвались в русских сердцах, возбудив ложные надежды. Отголосок этот был настолько силен, что давал себя чувствовать и много еще лет спустя, а отчасти оказался причиною даже мятежа, сопровождавшего восшествие на престол моего Николая. Эти политические вопросы занимали меня тогда весьма мало: надежда сделаться матерью всецело переполняла мое сердце. Эта минута наконец наступила!

На Святой неделе, когда колокола своим перезвоном славословили праздник Воскресения, в среду, 17 апреля 1818 г., в чудный весенний день, я почувствовала первые приступы родов, в 2 часа ночи. Призвала акушерку, затем вдовствующую государыню: настоящие боли начались лишь в 9 часов, а в 11 часов я услышала крик моего первого ребенка!

Никс (великий князь Николай Павлович. – В. Ч.) целовал меня и плакал, и мы поблагодарили Бога вместе, не зная даже еще, послал ли Он нам сына или дочь, но тут подошла к нам maman и сказала: «Это сын». Мы почувствовали себя еще более счастливыми при этом известии, но помнится мне, что я ощутила нечто важное и грустное при мысли, что этому маленькому существу предстоит некогда сделаться императором!

Шесть недель после родов прошли для меня самым приятным, спокойным и однообразным образом; я видалась в это время с весьма немногими. Княжна Трубецкая приходила иногда вечером почитать вслух час или два. На наших маленьких вечерах, до моих родов, бывала также г<оспо>жа Кутузова. Вечером накануне великого события у меня еще были гости до 10 часов, а в 2 часа ночи почувствовала я первые признаки приближавшихся родов.

Во время крестин (совершившихся 29 апреля в Чудовом монастыре) нашему малютке было дано имя Александр; то был прелестный ребеночек, беленький, пухленький, с большими темносиними глазами; он улыбался уже через шесть недель. Я пережила чудную минуту, когда понесла новорожденного на руках в Чудовскую церковь, к гробнице св. Алексея[6].

Вскоре Москва сделалась сияющею и оживленною. Император возвратился из Польши и из поездки в Одессу и Крым, и вместе с ним приехал принц Филипп Гессен-Гомбургский, посланный от имени австрийского императора в Варшаву. Он настолько понравился государю и так сошелся с ним, что император пригласил принца сопровождать его в путешествии.

Вскоре я имела счастье выехать навстречу моему отцу в маленькое поместье Нарышкиных, в Кунцево. На следующий день я расцеловалась с братом Фрицем. Въезд отца в Москву совершился верхом. Из окон покоев maman я любовалась на блестящий поезд, проезжавший вдоль древних зубчатых стен Кремля.

Я впала в какой-то блаженный экстаз! Сердце мое трепетало от радости, и я не знала, как достаточно благодарить Бога! Пребывание короля в Москве продолжалось не более 10–12 дней; были они весьма утомительны, ибо прогулки по городу, обеды, балы и иллюминации быстро чередовались, и мы едва успевали переодеваться. Затем мало-помалу вся приятная компания направилась в Петербург.

Их императорские и королевские величества и высочества съехались снова в июне месяце в Царском Селе. Там устраивались катанья в двадцати дрожках, которые следовали друг за другом, с императором Александром во главе; ужины происходили в различных павильонах сада – было вечернее собрание в эрмитаже, другое собрание на острове, посреди пруда, и еще в Павловске у вдовствующей государыни. Потом состоялся торжественный въезд короля прусского в Петербург с выстроенным войском и множеством парадных экипажей. Все это настолько походило на мой прошлогодний въезд, что я словно сон переживала. Только проезжая мимо Аничкова дворца и увидев в одном из окон, на руках у няни, маленького Сашу, настоящее сказалось самым приятным образом, и глаза мои наполнились слезами. При выходе из экипажа у Казанского собора император подал мне руку и, заметив мое смущение, сказал мне на ухо:

«Этих душевных волнений не следует стыдиться, они приятны Господу!» <..>

Вдруг во время этих празднеств и удовольствий однажды мой Николай после парада заболел – он возвратился домой, дрожа от лихорадки, бледный, весь позеленевший, чуть не падая в обморок. Я испугалась; его уложили в кровать, а на следующий день обнаружилась корь. Болезнь была довольно легкая и шла обычным чередом. Я ухаживала за мужем, но от времени до времени появлялась и на празднествах.

Петергофский праздник, справляемый всегда 22 июля, был на сей раз отпразднован 1 июля, по случаю пребывания короля, моего отца. <..> Прошло еще несколько дней, и мой отец покинул нас; мы провожали его до Гатчины. Там я простилась с дорогим и добрым отцом с грустью, но с обещанием и надеждою увидеться с ним на следующий год. Едва возвратившись в Аничков дворец, я захворала – у меня тоже оказалась корь; на пятый день я почувствовала себя особенно дурно, у меня разболелась грудь, но несколько пиявок, вовремя поставленных, облегчили мои страдания, и выздоровление пошло быстро. Нашего маленького Сашу удалили; он жил в Таврическом дворце под покровительством вдовствующей государыни. Мой брат и принц Гессен-Гомбург-ский облегчили и значительно оживили период моего выздоровления своим присутствием и своей любезностью. <..>

Брат мой и принц Филипп покинули нас наконец и, разумеется, гораздо скорее, нежели я того желала; мы отправились проводить остальную часть лета в Павловск, но ненадолго, так как император и обе императрицы собирались вскоре уехать за границу. Maman радовалась этому путешествию, имевшему целью посетить трех ее дочерей в их резиденциях; первую по списку предполагалось посетить великую княжну Екатерину Павловну, королеву Вюртембергскую; Анна Павловна, принцесса Оранская, проживала в Брюсселе, а Марию Павловну, супругу наследного герцога Веймарского, предстояло посетить последнею. Император должен был отправиться в Ахен на политический конгресс¹², на котором обещал присутствовать и отец мой. Михаил находился уже в Германии, собираясь посетить Англию и Италию; поездка эта имела воспитательную цель и должна была завершить его образование. Константин занимал в Варшаве тот пост¹³, который сохранил вплоть до несчастной катастрофы 1830 г.[7] Итак, мы с Николаем оказывались единственными членами императорской фамилии, пребывавшими в Петербурге. Нам были даны инструкции касательно того, что следовало делать в высокоторжественные дни. <..>

В городе сезон балов начался рано и открылся балом в Аничковском дворце 3(15) октября, в день рождения моего брата, наследного принца. Это было событием для нашего Аничковского дворца, так как то был наш первый прием в Петербурге, и меня впервые тогда увидели исполняющею обязанности хозяйки дома! Ко мне были снисходительны, очень хвалили наш бал, наш ужин, нашу любезность; это явилось как бы поощрением, которое дало нам охоту принимать и веселить людей у себя. Когда человек молод и красив, когда сам любишь танцевать, нетрудно угодить всем без особенных напряжений. <..>

Император Александр, возвратившийся незадолго до приезда матери, которую видел во время путешествия в Ахене и Брюсселе, проявлял братскую доброту к Николаю и ко мне; он заходил к нам довольно часто по утрам, и его политические разговоры были в высшей степени интересны. Возвратясь накануне Нового года, maman 1 января 1819 года уже присутствовала на выходе и в церкви. Она сознавалась, что несколько утомлена, но ей никогда не делалось дурно, как нам, бедным, слабым женщинам.

Зима прошла скучно и тяжело для меня; когда я не ездила к maman, то оставалась дома одна с преданною моею подругою Цецилией, в то время как муж мой играл у себя в a la guerre[8] с несколькими офицерами или ездил верхом с Михаилом Павловичем в Манеже. По утрам я брала уроки у Жуковского или урок музыки и пения и писала письма в Берлин, имея обширную корреспонденцию, и с особым нетерпением ожидала весны, чтобы возвратиться в деревню.

Наконец эта желанная минута настала, я могла вновь пользоваться прогулками, часто присаживалась с Цецилией в саду, где мы читали вместе. Будучи обе беременны, мы тяжело выступали по хорошеньким дорожкам павловского парка и обе посмеивались над своими фигурами. Этой же весною, если не ошибаюсь, приезжал сюда молодой граф Вильгельм Гохберг, близкий родственник великого герцога Баденского. Он ездил от одного двора к другому, чтобы устроить передачу по наследству баденских владений в пользу семейства Гохберг, так как у царствовавшего великого герцога не было мужского потомства и страна должна была достаться, кажется, во владение Баварии. Эта ветвь семейства Гохберг, впрочем законная, не пользовалась титулом принцев по причине неравного брака, заключенного отцом графа. Хлопоты графа увенчались успехом, и по смерти великого герцога Баденского, брата императрицы Елизаветы, маркиз Леопольд Гохберг сделался великим герцогом Баденским.

В июне месяце бригада моего мужа, состоявшая из полков Измайловского и Егерского, выступила в лагерь, в Красное Село, я последовала туда за моим великим князем. Maman, которой принадлежала прелестная красносельская дача, поместила меня в маленьком домике, который сама некогда занимала, при жизни императора Павла, во время военных маневров. Этот маленький домик понравился мне, я поселилась в нем на три недели, которые пролетели для меня слишком скоро, – так нравилась мне эта военная жизнь. <..>

Тогда же (в бытность мою в Красном, летом 1819 г.) император Александр, отобедав однажды у нас, сел между нами обоими и, беседуя дружески, переменил вдруг тон и, сделавшись весьма серьезным, стал в следующих приблизительно выражениях говорить нам, что он «остался доволен поутру командованием над войсками Николая и вдвойне радуется, что Николай хорошо исполняет свои обязанности, ибо на него со временем ляжет большое бремя, так как император смотрит на него как на своего наследника, и это произойдет гораздо скорее, нежели можно ожидать, так как Николай заступит его место еще при жизни».

Мы сидели словно окаменелые, широко раскрыв глаза, и не были в состоянии произнести ни слова. Император продолжал:

– Кажется, вы удивлены, так знайте же, что брат Константин, который никогда не хлопотал о престоле, порешил ныне, тверже, чем когда-либо, формально отказаться от него, передав свои права брату своему Николаю и его потомкам. Что же касается меня, то я решил отказаться от лежащих на мне обязанностей и удалиться от мира. Европа теперь более чем когда-либо нуждается в государях молодых, вполне обладающих энергией и силой, а я уже не тот, каким был прежде, и считаю долгом удалиться вовремя. Я думаю, то же самое сделает и король прусский, передав свою власть Фрицу¹⁴.

Видя, что мы готовы разрыдаться, он постарался утешить нас и в успокоение сказал нам, что это случится не тотчас, и, пожалуй, пройдет еще несколько лет, прежде нежели будет приведен в исполнение этот план; затем он оставил нас одних. Можно себе представить, в каком мы были состоянии. Никогда ничего подобного не приходило мне в голову, даже во сне. Нас точно громом поразило; будущее показалось нам мрачным и недоступным для счастья. Это была минута памятная в нашей жизни!

Последний месяц моей беременности я провела возле свекрови, но так как не могла ходить вследствие опухоли и боли в ногах, то меня усаживали в беседке у Розового павильона, где, растянувшись на кушетке, я могла дышать воздухом, не двигаясь с места.

После долгого ожидания, 5 августа, я почувствовала наконец некоторые боли, но решила об этом не говорить и каталась даже два раза на линейке[9]; вечером, когда я ужинала вдвоем с m<ada>me Вильдермет, вдовствующая императрица прислала мне камер-пажа сказать, что она разложила большой пасьянс и что так [как] он сошелся, то я должна разрешиться в ту же ночь. Я приказала ответить, что чувствую себя превосходно. Действительно, я легла и немного задремала; но вскоре наступили серьезные боли. Императрица, предупрежденная об этом, явилась чрезвычайно скоро, и 6 августа 1819 года, в третьем часу ночи, я родила благополучно дочь. Рождение маленькой Мари было встречено отцом не с особенной радостью: он ожидал сына; впоследствии он часто упрекал себя за это и, конечно, горячо полюбил дочь. Едва успела я оправиться от родов, как двор maman переехал в Гатчину, куда мы последовали за нею с обоими детьми. Мой муж и Михаил Павлович ненавидели Гатчинский дворец, вспоминая проведенные в нем скучные зимы 1810, 1811 и 1812 гг., посвященные исключительно воспитанию. Вдовствующая императрица решилась покинуть Петербург даже на зимнее время и избрала Гатчину как место, где для молодых людей не могло представляться никаких развлечений, почему эта местность и представлялась особенно удобной для завершения образования младших сыновей. <..>

14 октября, день рождения императрицы, был день торжественный и утомительный. Накануне были танцы, и я познакомилась с Александром Бенкендорфом, которого видела мельком в Москве. Я много слышала о нем во время войны еще в Берлине и Добберане; все превозносили его храбрость и сожалели о его безалаберной жизни, в то же время посмеивались над нею. Меня поразила его степенная наружность, вовсе не соответствовавшая установившейся за ним репутации повесы. Я могла беседовать с ним по-немецки, что для меня было вдвойне удобно, так как я все еще чувствовала стеснение и несколько затруднялась говорить по-французски в России, где почти все изъяснялись на этом салонном языке изящно и изысканно. В то время мало еще говорили по-русски, тогда как в настоящее царствование на нашем национальном языке говорят и чаще, и более правильно, а это очень хорошо, ибо вполне естественно. <..>

В конце октября мы переехали из Гатчины, и обычный зимний образ жизни вступил в свои права.

Эта зима была довольно весела, но не особенно блестяща. Признаки новой беременности испортили мне все, хотя я и не была в ней вполне уверена. Я очень мало интересовалась политикой; император, напротив того, с неослабным интересом следил за европейскими делами. Священный союз¹⁵, мысль прекрасная и идеальная, был результатом его сокровеннейших убеждений в деле христианской веры. Люди набожные и мистически настроенные утвердили его в этих мыслях, доказав ему, на основании Священного Писания, будто он предназначен судьбою сделаться и пребыть умиротворителем Европы и бойцом за правое дело против революционного принципа. Этими лицами были: вначале г<оспо>жа Крюднер, а впоследствии Кошелев и добрый князь Александр Голицын.

Весною муж мой покидал меня почти всегда в одно и то же время для осмотра в качестве генерал-инспектора по инженерной части крепостей – Динабургской и Бобруйской или Рижской, Ревельской и т. и.

Это было в мае, во время переезда на дачу; я пробыла короткое время в Гатчине и Царском Селе, а затем поселилась в Павловске у maman. Весна была ужасная, холодная и скучная; зелень появилась только в июне. Император Александр, столь добрый ко мне, был, однако, для меня причиною большого огорчения. Оставаясь всегда самой собою, т. е. действуя без расчета и показывая себя такою, какова я была на самом деле, в надежде быть понятой, я не уразумела подозрительного характера императора – недостатка, вообще присущего людям глухим. Не будучи положительно глухим, император с трудом мог расслушать своего визави за столом и охотнее разговаривал с глазу на глаз с соседом. Ему казались такие вещи, о которых никто и не думал, будто над ним смеются, будто его слушают затем только, чтобы посмеяться над ним, и будто мы делаем друг другу знаки украдкою от него. Эта подозрительность доходила до того, что становилось прискорбно видеть подобные слабости в человеке с прекрасным сердцем и умом. Я расплакалась, когда он сделал мне подобные замечания и выговоры, и чуть не задохнулась от слез, но затем между нами не пробегало уже ни малейшего облачка; он поверил моему чистосердечию и моей дружбе к нему, граничившей скорее с восторженным обожанием, чем с насмешкою. Мы называли его в наших интимных письмах просто ангел, а не император, и, разумеется, он не мог бы найти людей более преданных ему, чем Николай и я.

Волнение, причиненное мне этими маленькими сценами, было, однако, настолько сильно, что оно подействовало на мое здоровье; и мне пришлось пустить кровь гораздо ранее, нежели за время прежних беременностей. Дурная погода во время пребывания в Красносельском лагере также дурно повлияла на меня; я приехала в Петергоф к 25 июня с опухшими ногами и с страшной мигренью, которая продолжалась три дня и сопровождалась приливами [крови] к голове, вследствие чего я не могла появляться ни на обедах, ни на маленьких балах. Император однажды вечером навестил меня и поцеловал мою ногу, когда я лежала в кровати, и это весьма меня рассмешило. Две ночи спустя я была при смерти; судороги, случившиеся со мною 27 июня, в то время как я впала в бесчувствие, были, по-видимому, причиной смерти ребенка, который родился в Павловске 10 июля. Я провела обычные шесть недель в деревянном Константиновском дворце довольно тоскливо, но пользуясь самым заботливым уходом со стороны мужа и вдовствующей императрицы. В то время производили фурор романы Вальтера Скотта, и Никс читал мне их. Я была очень слаба, очень бледна и интересна (как рассказывали), когда я появилась вновь при дворе. Со стороны некоторых, а именно Орлова и Бенкендорфа, я была встречена косыми взглядами и минами. Чтобы утешить меня в горе, что я произвела на свет мертвого ребенка, мне пообещали зимой поездку в Берлин. Действительно, три года прошло уже со времени моего замужества, и было вполне естественно сделать маленький визит отцу и предпринять, если возможно, летом 1821 г. лечение для восстановления моего здоровья. Я за два года родила троих детей.

Вчера кончился наш экзамен, о успехе которого Карл Карлович донес уже Вашему императорскому величеству; имею честь представить Вам, всемилостивейшая государыня, и мое донесение. Могу сказать с совершенным удовольствием, что великий князь и его товарищи отвечали на все сделанные им вопросы так, как только желать было можно. Его высочество и Виельгорский получили одинакое число баллов. Паткуль оказался слабее; но это не могло и быть иначе: он менее их употребил времени на ученье; – во многом еще назади и должен их догонять. Я уверен, что Вашему величеству было бы приятно присутствовать на этом экзамене. Государыня императрица была им довольна. Не могу не отдать справедливости великому князю: он во все время был чрезвычайно внимателен; доказал, что может владеть собою, выражался с живостию, ясностию, словом, хотел сделать что должно – и сделал. Я поблагодарил его от всего сердца. Но в то же время я должен был сказать ему, что четыре дня, в которые прекрасно была исполнена должность¹, весьма мало значат в целом счете его жизни; что он не должен слишком много ими радоваться, если те дни, которые им предшествовали, им не отвечают. Государыня императрица из прекрасных четырех дней экзамена могла заключить, что все прежние дни были на них похожие: но это было бы заблуждение… Несмотря на то, всемилостивейшая государыня, я радуюсь нашим экзаменом. Он короче познакомил меня с великим князем. Я теперь гораздо более на него надеюсь; вижу, что он имеет ум здравый; что в этом уме все врезывается и сохраняется в ясном порядке; вижу, что он имеет много живости; вижу, что он способен к благородному честолюбию, которое может довести его далеко, если соединится с ним твердая воля; вижу, наконец, что он способен владеть собою, посему и имею право надеяться, что он, как скоро поймет всю важность слова должность, будет уметь владеть собою. В этом отношении не могу не сказать, что великий князь заслужил за экзамены полное одобрение Ваше и государя императора. До сих пор он только знал, что все мы, которые окружаем его, которым государь и Вы поручили его с такою доверен-ностию, любим его искренно; что его счастие составляет единственную цель нашей жизни; он это видел на опыте, но теперь он почувствует, что наша любовь для него не довольна, что ему должно стараться наконец заслужить и наше уважение, а уважение даром не достается; оно дается только за постоянство в добре: только того можно уважать… Кажется, можно теперь за него поручиться. Кажется, можно предсказать, что мы в будущий экзамен, похвалив его за хорошие ответы, будем в состоянии прибавить к этой похвале и другую, гораздо важнее: похвалу за постоянство и деятельность; желаю сердечно, чтобы это пророчество исполнилось совершенно.

Здесь я должен сообщить Вашему величеству прекрасную мысль Карла Карловича. Исполнение этой мысли зависит от воли великого князя и его товарищей, и истинное, чистое счастье будет их наградою, есть ли они всё сделают, чтобы эту мысль исполнить. Вот мысль Карла Карловича: получить право сделать добро есть величайшая награда, какую только человеку заслужить можно. До сих пор из денег великого князя делали помощь тем, кто имел в ней нужду. Но такое добро делалось без ведома великого князя, только потому, что были деньги, на это определенные по воле государя императора. Те, которым помогали, были довольны. Но какое участие имел великий князь в том добре, которое делалось его именем? Никакого. Карл Карлович полагает, что и великий князь, и его товарищи должны заслуживать счастие делать добро своим поведением и учением; и вот его мысль: кто в течение целой недели исполнял свою должность во всех отношениях, кто заслужил все хорошие отметки в нашем журнале, тот получает сверх того право внести и некоторую сумму денег в особенную кассу, которая называется кассою благотворения. Два раза в год, после каждого экзамена, будет считаемо, сколько кем собрано денег, и, смотря по тому, каков был экзамен, будет даваться право употребить выслуженные деньги на благотворение. Такого рода благотворение будет истинное, не только полезное для несчастного, имеющего в нем нужду, но и вполне благодетельное для самого благотворителя: ибо он сам тем, что делает его достойным милости Божией, приобрел право явить эту милость над другим. Если положить, что каждый из троих товарищей в течение целого полугода не потерял ни одной недели, то к концу полугода составятся три значительные суммы, из которых каждая может спасти целое семейство. Что за радостные мысли: я был благотворителем целого семейства, и был им потому, что исполнил волю Божию, утвердился в добре и сам сделался достойнее любви.

Я уверен, что сердце Вашего величества будет согласно с благородным сердцем нашего Мердера и что государь император благоволит одобрить его намерение. Но я должен здесь сказать, что в течение следующего полугода мы еще не начнем собирать предположенной суммы; и вот по какой причине. Тому уже несколько недель, как прекрасная мысль Карла Карловича была у нас объявлена, и мы думали приступить немедленно к ее исполнению; но что же вышло? Один только Виельгорский, и после объявления, имел сряду две недели, в которых все отметки были хорошие. Ни великий князь, ни Паткуль не выдержали. Это заставило нас подумать, что такого рода награды еще не по силам, и мы положили, что в следующие полгода сумма наша собираться не будет; что в эти полгода можно только приобресть право на ее собрание, которое не прежде начнется, как с будущего года. Увидим, что скажет нам полный расчет нашей настольной книги? Тот, кто будет иметь две трети недель, замеченных отлично, получит с нового года право начать вносить свои суммы в кассу благотворения; кто же не будет иметь сего числа, для того это счастие отложится на полгода. И это право может быть потеряно, смотря по тому, каков будет после полугодовой счет недель отличных. Благотворение есть нечто святое. Не всякий, имеющий деньги, может сметь называться благотворителем! Это храм, в котором присутствует Бог и в который надобно входить с чистым сердцем. Но справедливость требует, чтобы Виельгорский, который выдержал две недели, в надежде сделать добро, получил награду за свое усилие. Эти две недели будут исключением из общего правила. Также и государыне императрице, которая была чрезвычайно довольна нашим экзаменом, угодно было утешить великого князя достойным его образом; почему и положено, чтобы за этот экзамен каждый из трех получил право сделать добро. Само по себе разумеется, что Виельгорский, сверх общего права с другими, имеет еще и собственное, им самим выслуженное.

Из тона, с каким до сих пор было писано письмо мое, Ваше величество могли сами заметить, что оно писано не для одних Вас; я прочитал его великому князю. Кажется, что оно произвело хорошее действие. Теперь у нас началась ваканция²: она продолжится до 15 августа. В это время будем только повторять старое и заниматься особенно чтением, на которое будут посвящаемы утренние часы. Будем читать французские, русские и немецкие книги, но еще просто занимательные; между прочим, однако, и статьи из «Илиады». В Гомере много привлекательного для детей. Я ничего так не желаю, как вселить в великом князе охоту к чтению. До сих пор еще не было и начала ее. Боюсь, чтобы пристрастие к военному не зашло к нам в душу и многому не помешало. А хорошие книги – вернейшие друзья частного человека и настоящие советники государей; они не льстят, а заставляют мыслить и возбуждают уважение ко всему человеческому.

Остальное время от чтения и утренних занятий будет посвящено прогулкам, играм, свободе; иногда будем читать что-нибудь приятное и на открытом воздухе. Во время ваканций особенно займусь тем, чтобы великий князь приучился правильнее выражаться по-русски и получил навык лучше читать. До сих пор я обращал на это менее внимания; но из писем его, писанных по-русски, которые никогда не поправляются, ни в слоге, ни в правописании, можно уже видеть, что он со временем будет иметь слог; он выражается очень непринужденно и просто: пускай прежде научится думать, разбогатеет идеями и чувствами, тогда получит и слог; я в этом не сомневаюсь.

По окончании ваканций, в течение последней половины нынешнего года, надеюсь пройтить все то, что служит для нас приготовлением к истории. Особенно займемся естественною историею: эту часть я поручил академику Триниусу, который приготовил и прислал уже общий взгляд, сообразно с моею методою: познакомиться с произведениями природы и с человеком в отношении к ней. Мы хорошо узнаем ту сцену, на которую приведет нас история на будущий год: это сделает и самое преподавание истории гораздо привлекательнее. Судя по тому, как идет наше учение, я, кажется, могу сказать, что я не ошибся в своем плане и в своей методе. Мы подвигаемся вперед медленным, но твердым шагом. Мы знаем не много, но то, что знаем, – наше. Это главное; тем более выиграем времени и тем быстрее пойдем вперед впоследствии.

В заключение почитаю обязанностью сказать, что все учители, нами избранные, исполняют обязанность свою с благородною радостию. Не могу не радоваться их бескорыстным единодушием. Что же касается до меня самого, то я совершенно счастлив моим товариществом с нашим почтенным, редким Мердером. Мы идем с ним к святой нашей цели рука в руку; еще не было между нами ни минуты разномыслия. Будет ли успех, это зависит от Провидения. Но от нас зависит действовать так, чтобы мы не могли упрекнуть себя в произвольном препятствии успеху.

Оканчиваю письмо мое обыкновенным, любимейшим словом моего сердца: сохрани Бог Вас и государя императора.

26 июля

Вчера, в четыре часа пополудни, началось торжественное вшествие в Москву¹. От Петровского дворца до Успенского собора по обе стороны дороги стояли войска; едва государь император верхом и царская фамилия в золоченых экипажах показались, раздалось отовсюду «ура!», продолжавшееся все время церемонии и потом до поздней ночи. Стоит только кому-нибудь из царской фамилии, особенно же Александру Николаевичу, показаться только у окна, толпа, окружающая с утра до вечера дворец, тотчас кричит «ура!».

17 марта

Много говорят о бале, который должно дать дворянство по случаю совершеннолетия государя наследника. Князь Долгорукий (обер-шталмейстер и петербургский предводитель¹) и граф Шувалов распоряжают<ся> этим. Долгорукий послал Нарышкину письмо, писанное по-французски, в котором просил он его участвовать в подписке. Нарышкин отвечал: «Милостивый государь, из перевода с письма Вашего сиятельства усмотрел я etc.» Вероятно, купечество даст также свой бал. Праздников будет на полмиллиона. Что скажет народ, умирающий с голода?

28 апреля 1834 г. Из Петербурга в Москву

<..> Теперь вот тебе всепокорнейший отчет. Святую неделю провел я чинно дома, был всего вчерась (в пятницу) у Карамзиной да у Смирновой. На качелях не являлся; завтра будет бал, на который также не явлюсь. Этот бал кружит все головы и сделался предметом толков всего города. Будет 1800 гостей. Расчислено, что, полагая по одной минуте на карету, подъезд будет продолжаться 10 часов; но кареты будут подъезжать по три вдруг, следственно время втрое сократится. Вчера весь город ездил смотреть залу, кроме меня. <..>

Ровно двадцать лет тому назад, 25 марта 1839 года, я приезжал в С.-Петербург, имея весьма интересное поручение. Я вез письмо его величеству императору Николаю от наследника цесаревича Александра Николаевича, путешествовавшего в описываемое время по Германии, которое было мне вручено его высочеством в замке Бибрих. Необыкновенные обстоятельства, доставившие мне это счастье, навеки запечатлелись в моей памяти.

В начале марта 1839 г. мы получили во Франкфурте, где я состоял секретарем нашего посольства, известие о прибытии наследника цесаревича в Штутгарт. Посол наш, г<осподин> У бри, был болен и не мог выехать навстречу его высочеству. По этой причине он поручил мне немедленно выехать как для получения приказаний от графа Орлова относительно маршрута его высочества, так и для сообщения ему, что при гессен-дармштадтском дворе все приготовлено к встрече августейшего путешественника.

Первое, что сообщил мне граф Орлов, это то, что его высочество уже сильно утомился благодаря многочисленным визитам различным германским дворам, и что он очень спешит, направляясь в Голландию и Англию. Засим граф просил меня указать, нет ли прямого пути из Штутгарта на Бибрих, мимо Дармштадта? Я взял на себя смелость заметить графу, что можно было бы от Манхейма проехать левым берегом Рейна, но тем самым была бы нанесена обида великогерцогскому гессенскому двору и притом, что при этом дворе находится молодая принцесса, во всех отношениях достойная привлечь внимание августейшего путешественника. Тогда граф задал мне несколько вопросов, на которые я тотчас же ответил, так как прожил многие годы в этих местах и часто бывал в Дармштадте у моей свояченицы княгини Витгенштейн. Граф удалился в кабинет его высочества и, выйдя вскоре, обратился ко мне со словами:

– Хорошо, его высочество решил посетить Дармштадт, но только на самое короткое время; он поручает вам отклонить остановку во дворце и нанять для него частное помещение.

Я немедленно выехал в Дармштадт и занял отель «Траубе».

Его высочество изволил приехать в Дармштадт в 6 часов вечера. Великий герцог Гессенский, наследный принц и принцы Карл и Эмиль тотчас же приехали приветствовать его высочество и пригласить его на оперный спектакль. На сцене шла «Весталка»[17]. Здесь-то, в зале, предшествующей большой ложе, его высочество был встречен всей великогерцогской семьей. Здесь же, впервые, ему пришлось увидеть принцессу Марию Гессенскую, которой не было в то время еще и 15 лет.

По окончании оперного представления в замке был сервирован роскошный ужин с музыкой. Великий князь видимо был всем доволен. Много разговаривали, много смеялись, и после ужина все отправились осматривать некоторые внутренние апартаменты замка, в которых, как говорили, появлялось порой привидение в образе белой дамы. Все разъехались очень поздно, и великий князь вместо отъезда ранним утром, согласно своему первоначальному намерению, принял приглашение присутствовать на параде и на завтраке у наследного принца.

В момент отъезда из Дармштадта граф Орлов сообщил мне свое намерение отправить меня курьером в Петербург и назначил мне в тот же вечер быть в Бибрихе и ожидать там его распоряжений. В Бибрихском замке в час ночи его высочество изволил призвать меня к себе.

– Вот письмо к государю, – сказал он, – которое поручаю вам вручить в собственные руки. Немедленно берите дилижанс и постарайтесь прибыть в Светлое Христово воскресенье или накануне в субботу. Это придется 25-го числа, в Благовещение и в тот самый день, когда мой отец предполагает переехать из Аничковского дворца в Зимний, только что заново отделанный.

Он будет весьма рад в тот же день получить от меня известие. Если его величество пожелает получить от вас какие-нибудь сведения и подробности относительно принцессы Марии – передайте ему все то, что вам лично известно.

В то время в Германии еще не было железных дорог. Пути сообщения были отвратительны, а в России – в особенности, по случаю наступающей весны. Мне оставалось всего девять дней. Но, несмотря на все это, я имел счастие приехать в субботу 25 марта, в 7 часов утра, в Аничковский дворец и быть принятым государем.

– Вы мне приносите добрую весть, – сказал мне император Николай, – а так как сегодня Благовещение, то я вижу в этом хорошее предзнаменование.

Далее государь удостоил меня нескольких вопросов касательно принцессы Марии. Он спросил, который ей год? Каков ее рост, ее сложение? Кто имел наблюдение за ее воспитанием после кончины августейшей ее матери? Каковы вообще ее нравственные достоинства?..

Милостливо отпуская меня, государь удостоил сказать, что он напишет великому князю, что не имеет ничего возразить против того, чтобы его высочество, по возвращении из Англии, снова проехал в Дармштадт и пробыл бы там более продолжительное время.

В следующем году (в 1840 г.) в то же время года, на Пасху, приехал в Петербург адъютант великого князя наследника – князь Барятинский и привез известие о помолвке его императорского высочества с принцессой Марией Гессенской.

В тот же день его величество удостоил меня пожалованием в камергеры, а несколько месяцев спустя, когда приехал в Петербург принц Август Витгенштейн – в звании главноуполномоченного гессенского двора для подписания брачного контракта, – он вручил мне от имени великого герцога Гессенского знаки командорского ордена Людовика первой степени.

Великой княгине [Марии Александровне], когда я впервые увидела ее, было двадцать восемь лет. Она вышла замуж шестнадцати лет, и у нее уже было пятеро детей: дочь Александра, умершая в семилетием возрасте, и четыре сына: Николай, Александр, Владимир и Алексей; последнему в то время было три года. Цесаревна была принцессой Дармштадтской, младшим ребенком и единственной дочерью правящего герцога. Потеряв в девятилетием возрасте мать, принадлежавшую к княжескому роду Бадена, она была воспитана m<ademoise>lle де Граней, эльзаской по происхождению. Почти все детство она провела в небольшом загородном замке в окрестностях Дармштадта, живописно расположенном на Бергштрассе. Брат ее Александр воспитывался вместе с ней. Когда наследник русского престола путешествовал по Германии для выбора невесты, она не была даже включена в список имевшихся для него в виду принцесс, так как в то время ей было всего четырнадцать лет. Наследник совершенно случайно остановился в Дармштадте на один день и вечером поехал в театр. Он был так тронут скромной прелестью молодой принцессы, почти ребенка, скрывавшейся в глубине ложи, что, вернувшись домой, объявил своему наставнику Жуковскому, Кавелину и графу Орлову, сопровождавшим его, что он нашел жену, которая ему нужна, и что дальше он никуда не поедет. Орлов написал об этом императору Николаю, который не возражал против выбора сына. Год спустя молодая принцесса была привезена в Россию, где, будучи наставлена в вероучении нашей церкви, приняла православие и венчалась 14 апреля 1839 г., в тот самый день, когда наследнику исполнилось 21–22 года¹. Ей в то время еще не было 17 лет. Она мне рассказывала, что, скромная и в высшей степени сдержанная, она вначале испытывала только ужас перед той блестящей судьбой, которая столь неожиданно открывалась перед ней. Выросшая в уединении и даже в некотором небрежении в маленьком замке Югендгейм, где ей даже редко приходилось видеть отца, она была более испугана, чем ослеплена, когда внезапно была перенесена ко двору, самому пышному, самому блестящему и самому светскому из всех европейских дворов, и в семью, все члены которой старались наперерыв друг перед другом оказать самый горячий прием молодой иностранке, предназначенной занять среди них такое высокое положение. Она мне говорила, что много раз после долгих усилий преодолеть застенчивость и смущение она ночью в уединении своей спальни предавалась слезам и долго сдерживаемым рыданиям. Затем, чтобы устранить следы своих слез, она открывала форточку и выставляла свои покрасневшие глаза на холодный воздух зимней ночи. Вследствие такой неосторожности у нее на лице появилась сыпь, от которой чуть не навсегда пострадала изумительная белизна ее цвета лица. Эта болезнь, затянувшаяся довольно надолго, заставила ее безвыходно просидеть в своей комнате в течение нескольких недель и дала ей возможность постепенно освоиться с членами своей новой семьи и особенно привязаться к своему царственному жениху, который не только не отдалился от молодой невесты вследствие болезни, одно время угрожавшей ей потерей красоты, но, наоборот, удвоил свои заботы и проявления нежной внимательности и этим привязал к себе ее сердце, еще слишком юное, чтобы испытывать более страстные чувства.

Я сказала, что когда я впервые увидела великую княгиню, ей было уже 28 лет. Тем не менее она выглядела очень молодой. Она всю жизнь сохранила эту молодую наружность, так что в 40 лет ее можно было принять за женщину лет тридцати. Несмотря на высокий рост и стройность, она была такая худенькая и хрупкая, что не производила на первый взгляд впечатления belle femme[18]; но она была необычайно изящна тем совершенно особым изяществом, какое можно найти на старых немецких картинах, в мадоннах Альбрехта Дюрера, соединяющих некоторую строгость и сухость форм со своеобразной грацией в движении и позе, благодаря чему во всем их существе чувствуется неуловимая прелесть и как бы проблеск души сквозь оболочку тела. Ни в ком никогда не наблюдала я в большей мере, чем в цесаревне, это одухотворенное и целомудренное изящество идеальной отвлеченности. Черты ее не были правильны. Прекрасны были ее чудные волосы, ее нежный цвет лица, ее большие голубые, немного навыкат, глаза, смотревшие кротко и проникновенно. Профиль ее не был красив, так как нос не отличался правильностью, а подбородок несколько отступал назад. Рот был тонкий, со сжатыми губами, свидетельствовавший о сдержанности, без малейших признаков способности к воодушевлению или порывам, а едва заметная ироническая улыбка представляла странный контраст с выражением ее глаз. Я настаиваю на всех этих подробностях потому, что я редко видала человека, лицо и наружность которого лучше выражали оттенки и контрасты его внутреннего чрезвычайно сложного «я».

Мне бы хотелось суметь изобразить эту натуру, как я ее понимаю, со всеми теми качествами и недостатками, которые составляли ее прелесть и в то же время делали ее слабость. Это прежде всего была душа чрезвычайно искренняя и глубоко религиозная, но эта душа, как и ее телесная оболочка, казалось, вышла из рамки средневековой картины. Религия различно отражается на душе человека: для одних она – борьба, активность, милосердие, отзывчивость, для других – безмолвие, созерцание, сосредоточенность, самоистязание. Первым – место на поприще жизни, вторым – в монастыре. Душа великой княгини была из тех, которые принадлежат монастырю. Ее хорошо можно было себе представить под монашеским покрывалом, коленопреклоненной под сенью высоких готических сводов, объятую безмолвием, изнуренную постом, долгими созерцательными бдениями и продолжительными церковными службами, пышною торжественностью которых она бы с любовью руководила. Вот подходящая обстановка для этой души, чистой, сосредоточенной, неизменно устремленной ко всему божественному и священному, но не умевшей проявить себя с той горячей и живой отзывчивостью, которая сама и дает и получает радость от соприкосновения с людьми.

В своем окружении матери, жены, государыни она казалась как бы чужой и неосвоившейся. Она была нежно привязана к мужу и к детям и добросовестно исполняла обязанности, которые налагала на нее семья и ее высокий сан; она, по крайней мере, всеми силами старалась их исполнять, но в самом этом усилии чувствовалось отсутствие непосредственности в этих отношениях; она искала и находила власяницу там, где характер более открытый нашел бы удовлетворение интимных стремлений и применение природных способностей. Какая тайна вообще в судьбе человеческой – тайна неиспользованных способностей! Сколько людей призвано с трудом выполнять дело, к которому они совершенно не способны, тогда как рядом с ними другие с таким же трудом выполняют дело, которое вызвало бы проявление всех лучших способностей первых!

Итак, цесаревна, вскоре после того сделавшаяся императрицей, не была призвана по своей натуре, совершенно лишенной темперамента, к тому положению, которое ей предназначила судьба. Все в ней было одно методическое усилие, все для нее было предлогом для самоистязания, и такое постоянное нравственное напряжение привело ее в конце концов к тому, что в этой робкой пассивной натуре иссяк последний источник энергии. Ее много судили и много осуждали, часто не без основания, за отсутствие инициативы, интереса и активности во всех областях, куда она могла бы внести жизнь и движение; и те, кто ее близко знал и любил, не могут ее защищать, но они знают, что ее неспособность к выполнению тяжелой задачи, к которой призвала ее судьба, зависела скорее от ее природы, чем от воли. И несмотря на все это, во всем ее существе была какая-то интимная прелесть, тем более обаятельная, благодаря которой к ней можно было глубоко и серьезно привязаться. Жизнь, обстоятельства и различие характеров нас давно разъединили, и все-таки я понимаю, почему я ее так сильно любила. Ум цесаревны был подобен ее душе: тонкий, изящный, проницательный, очень иронический, но лишенный горячности, широты и инициативы. Многие обвиняли ее в слабости характера, а между тем она не была лишена силы воли, но весь запас этой воли был направлен внутрь, против нее самой, против всякого непосредственного импульса. Она так научилась остерегаться первого своего движения, что создала себе в конце концов как бы вторую, совершенно условную натуру. Она была осторожна до крайности, и эта осторожность делала ее слабой в жизни, которая так сложна, что всегда выходит за пределы наших расчетов и требует порыва, решительности, непосредственности, инстинкта от тех, кто хочет ею овладеть и над нею властвовать. Из этой осторожности вытекала большая нерешительность, которая делала в конце концов отношения с ней утомительными и тягостными.

Понятно, что характер ее выяснился для меня таким, как я здесь описываю, далеко не сразу, а лишь через много лет. Очень долго я находилась исключительно под впечатлением того, что было чарующего и интимного в этой натуре, самая сдержанность которой меня привлекала своей таинственностью. Ее кротость, доброжелательность и ровность настроения, ее слегка насмешливый ум таили в себе тысячу чар. В эпоху, когда я ее узнала, жестокие жизненные испытания еще не коснулись ее. Она жила исключительно своей семейной жизнью: счастливая жена, счастливая мать, боготворимая своим свекром, императором Николаем, питавшим своего рода культ к своей невестке, она была окружена, как золотым ореолом, великим престижем императорской власти, который был так высоко поднят личностью императора Николая, но должен был скоро поблекнуть среди катастрофы конца его царствования. Она знала тогда только радости и величие своего положения, но не вкусила еще ни горечи его, ни тяготы.

Я была очень взволнованна и очень смущена, когда камердинер Грюнберг ввел меня к великой княгине. Она заметила это и с большой приветливостью старалась приободрить меня, усадила около себя и стала расспрашивать с таким участием и так ласково, что я была тронута до глубины души. Я не могу хорошо припомнить, о чем мы говорили, но живо помню впечатление, вынесенное мною из этого первого свидания, помню, как великая княгиня меня очаровала, и я сразу подпала под ее обаяние. Она обладала в исключительной степени престижем государыни и обаянием женщины и умела владеть этими средствами с большим умом и искусством. При продолжительном общении хотелось найти в ней больше простоты и непосредственности, но в ее прелести, хотя и несколько условной, было много достоинства и очарования.

Я помню, что у меня от волнения руки дрожали, как листья, но, несмотря на это волнение, как только она обратилась ко мне с несколькими словами, я почувствовала себя настолько с ней свободной, что отвечала ей без неловкости. Мои ответы ей понравились, как мне потом передали лица, которым она это говорила.

Побеседовав немного со мной, цесаревна вышла из комнаты и вскоре вернулась со своим мужем, наследником цесаревичем, которому она меня представила. Я уже видела великого князя на одном балу, где танцевала кадриль vis-a-vis[19] с ним, и он мне тогда очень не понравился – впечатление, очевидно, обоюдное, так как уже в то время шла речь о том, чтобы назначить меня фрейлиной к цесаревне, но во время этой кадрили внешность моя не понравилась великому князю, и дело на том остановилось.

Цесаревичу в то время было 35 лет. Он был красивый мужчина, но страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие, голубые, но взгляд малоодухотворенный; словом, его лицо было маловыразительно, и в нем было даже что-то неприятное в тех случаях, когда он при публике считал себя обязанным принимать торжественный и величественный вид. Это выражение он перенял от отца, у которого оно было природное, но на его лице оно производило впечатление неудачной маски. Наоборот, когда великий князь находился в семье или в кругу близких лиц и когда он позволял себе быть самим собой, все лицо его освещалось добротой, приветливой и нежной улыбкой, которая делала его на самом деле симпатичным. В ту пору, когда он был еще наследником, это последнее выражение было у него преобладающим; позднее, как император, он считал себя обязанным почти всегда принимать суровый и внушительный вид, который в нем был только плохой копией. Это не давало ему того обаяния, каким в свое время обладал император Николай, и лишало его того, которое было ему дано природой и которым он так легко мог бы привлекать к себе сердца. Это двоякое выражение его лица отражало до известной степени двойственность его натуры и его судьбы. Чужие качества, которые он старался себе присвоить, парализовали в нем его подлинные качества, полученные им от природы. Его основной дар было сердце, доброе, горячее, человеколюбивое сердце, которое естественно влекло его ко всему щедрому и великодушному и одно побуждало его ко всему, что его царствование создало великого. Умом, который страдал недостатком широты и кругозора и к тому же был мало просвещен, он не был способен охватить ценность и важность последовательно проведенных им реформ, которые сделают его царствование одним из наиболее славных и прекрасных эпизодов в истории нашей страны. Его сердце обладало инстинктом прогресса, которого его мысль боялась. Его сердце страдало за крепостных, и он даровал свободу 18 миллионам людей, предоставив им участки земли, которые должны были навеки обеспечить их от пролетаризации. Его сердце возмущалось неправосудием и взяточничеством, и он даровал России новые судебные учреждения. Потом, когда этот поток новой жизни прорвался сквозь разрушенную им плотину, поднимая при первом разливе немного пены и увлекая в своем течении остатки исчезнувшего прошлого, тогда смелый реформатор, недоумевающий и огорченный, испугавшись собственного великого дела, стал отказываться от него и пытался встать на защиту порядка, основы которого он сам подорвал. В результате этого странного противоречия между велениями сердца и данными ума, этот государь, более чем какой-либо другой широко и глубоко демократичный, наивно и совершенно искренно претендовал на имя первого дворянина своей империи и на роль представителя аристократического принципа. Он был тем, чем не хотел быть, и хотел быть тем, чем не был, но, во всяком случае, в его душе было что-то такое, что сделало его для России избранным орудием Божьего благословения, а имя его не только навеки прославленным, но и возлюбленным даже теми, кто видел вблизи его слабости и недостатки. <..>

…Надо признать, что в ту эпоху русский двор имел чрезвычайно блестящую внешность. Он еще сохранил весь свой престиж, и этим престижем он был всецело обязан личности императора Николая. Никто, лучше как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, все дышало в нем живым божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в нее со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он считал себя на земле. Его самодержавие милостию Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии – сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательств рационализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия, к которой он считал себя призванным самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву. <..>

В эпоху моего вступления в Зимний дворец там еще в полной силе господствовала особая атмосфера двора, которая в наши дни почти совершенно исчезла отовсюду и, вероятно, никогда не возродится. В воздухе как бы ощущался запах фимиама, нечто торжественное и благоговейное: люди говорили вполголоса, ходили на цыпочках, у всех вид был напряженный, сосредоточенный и стесненный, но удовлетворенный этим чувством стесненности; каждый торопился, становился в сторонку, старался быть незаметным и ждал. Воздух, которым мы дышали, был насыщен всеприсутствием владыки. Этот своего рода культ имел своих фанатиков, вполне искренних, но даже вольнодумцы и скептики не были вполне ограждены от силы этого престижа. Можно было прекрасно отдавать себе отчет в том, что за этой грандиозной театральной постановкой, за всей этой помпезной обрядностью скрывается величайшая пустота, глубокая скука, полнейшее отсутствие серьезных интересов и умственной жизни, и все-таки нельзя было не испытывать чувство некоторого благоговения. Не имея веры в идола, ему возжигали фимиам.

Сентября 7-го [1840 г.] был торжественный въезд высоконареченной невесты в столицу. Погода была превосходная; царская фамилия выехала из Царского Села в экипажах, остановилась в загородном путевом дворце Четыре рогатки¹; тут был завтрак и небольшой отдых, после которого императрица, великие княжны и принцесса переоделись в русские платья. По церемониалу все разместились в золоченые кареты, и торжественный поезд двинулся шагом к столице.

Когда подъехали к Зимнему дворцу, то кареты не остановились у наружного подъезда, как обыкновенно, но въехали в большие ворота, которые против Александровской колонны, и, проехав весь двор, остановились у парадного крыльца, где их встретили государь, цесаревич и все придворные чины. Царская фамилия в сопровождении всего двора двинулась в церковь, где и был отслужен молебен.

Принцессе отведены были комнаты в нижнем этаже, окнами на Неву, наряду с комнатами великих княжон Ольги и Александры Николаевен. После приема принцесса вернулась в свои покои, где мне пришлось снимать с ее головы и шеи драгоценнейшие бриллиантовые уборы, какие я видела в первый раз в жизни. На принцессе был голубого цвета шлейф, весь вышитый серебром, и белый шелковый сарафан, перед которого тоже был вышит серебром, а вместо пуговиц нашиты были бриллианты с рубинами; повязка темно-малинового бархата, обшитая бриллиантами; с головы спадала серебром вышитая вуаль. Пока принцесса переодевалась, ей представлялась новая камер-фрау², баронесса Каролина Карловна Рааль, урожденная Бронзарт, бывшая начальница в институте глухонемых.

Сентября 9-го был парадный спектакль, а вскоре затем царская фамилия опять вернулась в Царское Село, где и провела всю осень в больших развлечениях. Непременно каждое воскресенье бывал парадный обед у императрицы; туалеты были почти бальные: нарядные платья с открытыми лифами, короткими рукавами, белые башмаки, цветы и бриллианты. Французские спектакли давались на маленьком Царскосельском театре, который находился в саду Александрийского дворца. Великая княгиня Елена Павловна, отличавшаяся большим вкусом, устраивала изящные праздники в честь невесты и жениха. Иногда ездили в Петербург слушать оперу или посмотреть новый балет. <..>

8 ноября царская фамилия вернулась в Петербург. В тот же день великая княгиня Елена Павловна давала большой бал по случаю именин великого князя Михаила Павловича. Затем следовало бесконечное множество празднеств, балов, спектаклей.

К сожалению, принцесса не всегда могла участвовать во всех этих празднествах и удовольствиях. Вероятно, от непривычки к суровому климату у нее на одной щеке под глазом образовалось красное пятно величиной с голубиное яйцо. Хотя оно не слишком беспокоило ее, но доктора не советовали ей выезжать на мороз; когда лицо разгоралось, пятно становилось еще краснее и чувствительно жгло. Пятно с трудом поддавалось лечению. Если же принцессе иногда для общего здоровья и предписывалось выезжать при легком морозе, то она покрывалась несколькими вуалями. Вообще она каталась мало, и то всегда в закрытом экипаже; большею частью она прогуливалась или в залах Зимнего дворца, или в Зимнем саду. Однажды случилось, что когда она поехала в карете кататься с своею гувернанткою, на возвратном пути, по Литейной улице, что-то сломалось в карете, и ей пришлось идти пешком до Зимнего дворца.

19 февраля

17 февраля я, по своему обыкновению, к 9 часам утра спустилась к цесаревне, чтобы присутствовать на сеансе пассивной гимнастики, которой она ежедневно занималась с Derond. Я ее застала очень озабоченной – император неделю как болен гриппом, не представлявшим вначале никаких серьезных симптомов; но, чувствуя себя уже нездоровым, он, вопреки совету доктора Мандта, настоял на том, чтобы поехать в манеж произвести смотр полку, отъезжавшему на войну, и проститься с ним. <..>

Он отправился в манеж и, вернувшись оттуда, слег. До сих пор болезнь государя держали в тайне. До 17-го даже петербургское общество ничего о ней не знало, и во дворце ею были мало обеспокоены, считая лишь легким нездоровьем. <..>

В ту минуту, когда я пишу эти строки, с тех пор прошло только два дня, но мне кажется, что за эти два дня рухнул мир – столько важных и страшных событий произошло за этот короткий срок.

Император скончался, по-видимому, в ту минуту, когда завершилась обедня. Выйдя из церкви, я вернулась в вестибюль, где уже толпился народ. Генерал-адъютант Огарев вышел из комнат императора и сказал: «Все кончено». Наступила жуткая тишина, прерываемая глухими рыданиями. Двери из императорских покоев распахнулись, и нам сказали, что мы можем подойти к покойному и проститься с ним. Толпа бросилась в комнату умершего императора. <..>

Я присутствовала на первой обедне, на которой были провозглашены имена моего императора и моей императрицы, и горячо молилась за них…

Молебен по случаю восшествия на престол должен был состояться в час дня, а затем высочайший выход в залы со стороны Дворцовой площади. В Белом зале собрался официальный мир. Император и императрица вышли под руку, в сопровождении великого князя Константина Николаевича и его супруги, великих княгинь Марии Николаевны и Елены Павловны и царских детей. На императрице и на великих княгинях были трены[24] из белого крепа без всяких украшений. Император был очень бледен, но никогда я не видала его таким красивым. На его лице отпечатлелось горе, наполнявшее его сердце, и сознание великой ответственности, на него возложенной, и это придавало его чертам выражение твердое и проникновенное, которого вообще у него не хватает. Вид его и мысль о том, при каких тяжелых условиях он вступает на престол и какая трудная борьба ему предстоит, волновала сердце. Это чувство было общее у всех присутствующих, и в приветствиях, которыми была встречена молодая и красивая императорская чета, проходившая с таким грустным и сосредоточенным видом, звучала искренняя и глубоко прочувствованная нота.

В церкви был прочтен манифест о восшествии на престол. Великий князь Константин произнес присягу громким и энергичным голосом. Он после спрашивал одно лицо, которое это мне передало, хорошо ли его было слышно. «Я хочу, – сказал он, – чтобы знали, что я первый и самый верный из подданных императора». Он, очевидно, намекал этими словами на те разговоры, которые шли по поводу его нежелания будто бы подчиняться брату, что, как говорят, возбуждало неудовольствие покойного императора и беспокоило его¹. Во время молебна император стоял на коленях и молился с выражением глубокого благоговения. Он приложился к кресту и поцеловал членов семьи, но за этим не последовало ни церемонии целования руки, ни принесения поздравлений. Императрица запросто приняла в своих покоях лиц свиты. Меня при этом не было, так как я сошла к детям, и когда я спросила, могу ли я ее видеть, она уже переоделась и лежала на кушетке, бледная и усталая. Я выразила ей свои пожелания и просила ее принять от меня маленькую икону Святой Троицы, которая перешла ко мне от бабушки. Она очень сердечно приняла этот мой подарок и сказала мне, что это первая икона, которую она получает как императрица.

Вошел император. Я ему сказала: «Да благословит Господь ваше величество». Он ответил мне: «Не называйте меня так: это мне слишком больно». При этом он был так грустен! Видно, что он испытывает только горе от потери отца, а что корона не имеет для него никакой цены.

В июне 1861 года я был произведен в фельдфебели Пажеского корпуса. <..> Такое назначение считалось крайне завидным не только потому, что фельдфебель занимал особое положение в корпусе и пользовался преимуществом офицера, но также потому, что он в то же время был камер-пажем императора. Таким образом, он становился лично известен государю, что считалось, конечно, важным шагом в дальнейшей карьере. <..>

Камер-пажи часто бывали во дворце на больших и малых выходах, на балах, приемах, парадных обедах и т. д. Во время Рождества, Нового года и Пасхи нас требовали во дворец почти каждый день, а иногда и по два раза в день. Кроме того, как фельдфебель я каждое воскресенье должен был докладывать царю на разводе, что «по роте Пажеского корпуса все обстоит благополучно», даже если треть воспитанников была больна. «Докладывать ли сегодня, что не все обстоит благополучно?» – спросил я раз полковника, когда чуть не полкорпуса переболело какой-то болезнью. «Боже сохрани! – ужаснулся он. – Так докладывать можно, только если в корпусе случится бунт».

В придворной жизни, без сомнения, много живописного. Элегантная утонченность манер (хотя, быть может, и поверхностная), строгий этикет, блестящая обстановка, несомненно, производят впечатление. Большой выход – красивое зрелище. Даже простой прием у императрицы нескольких дам резко отличается от обыкновенного визита. Прием происходит в великолепной зале, гости вводятся камергерами в расшитых золотом мундирах, за императрицей следуют великолепно одетые пажи и фрейлины, – и все выполняется с особой торжественностью. Быть действующим лицом в придворной жизни для мальчика моих лет, конечно, было больше чем любопытно. К тому же нужно сказать, что на Александра II я тогда смотрел как на героя рода; он не придавал значения придворным церемониям, начинал тогда работать в шесть утра и упорно боролся с реакционной партией, чтобы провести ряд реформ, в ряду которых освобождение крестьян составляло лишь первый шаг.

Но по мере того как я присматривался к казовой[29] стороне придворной жизни и время от времени видел мельком, что творится за кулисами, я убедился в ничтожности этих церемоний, которыми лишь слабо прикрывается то, что желают скрыть от толпы. Больше того, я убедился, что эти мелочи до такой степени поглощают внимание двора, что препятствуют видеть явления первой важности, и что из-за театральности часто забывается действительность. Мало-помалу стал тускнеть также и тот ореол, которым я окружал Александра. И если бы я когда-нибудь лелеял иллюзию насчет деятельности в придворных сферах, она исчезла бы к концу первого же года.

В большие праздники, а также в царские дни во дворце бывал большой выход. Тысячи офицеров, от генералов до капитанов, а также высшие гражданские чиновники выстраивались в громадных залах дворца, чтобы отвесить низкий поклон, когда император с семьею торжественно проследуют в церковь. Все члены императорской фамилии собирались для этого в гостиной и весело болтали, покуда не наступал момент надеть маску торжественности. Затем процессия выстраивалась. Император подавал руку императрице и шел впереди. За ним следовал его камер-паж, а за ним дежурный генерал-адьютант и министр двора. За императрицей или, точнее, за бесконечным шлейфом ее платья шли два камер-пажа, поднимавшие этот шлейф на поворотах и потом расправлявшие его во всей красе. Далее шли: наследник, которому тогда было лет восемнадцать, великие князья и княгини, согласно порядку престолонаследия. За каждой из великих княгинь следовал ее камер-паж. Далее тянулась длинная вереница старых и молодых статс-дам и фрейлин в так называемых русских костюмах, то есть в бальном платье, которое почему-то предполагалось похожим на сарафан.

Когда процессия проходила, я мог наблюдать, как каждый из высших военных и гражданских чиновников, прежде чем отвесить свой поклон, старался украдкой уловить взгляд царя. И если тот отвечал кому-нибудь на поклон улыбкой, одним или двумя словами или даже чуть заметным кивком, то преисполненный гордости счастливец оглядывал соседей, ожидая от них поздравлений.

Из церкви процессия возвращалась в том же порядке. Затем каждый спешил по своим собственным делам. Кроме немногих фанатиков придворного этикета да молодых дам, большинство присутствовавших считали выходы скучной барщиной.

Два или три раза за зиму во дворце давались большие балы, на которые приглашались тысячи гостей. После того как император открывал танцы полонезом, каждому предоставлялось веселиться как угодно. В бесконечных, блестяще освещенных залах было сколько угодно места молодым девушкам укрыться от бдительного глаза маменек и тетушек. Молодежь веселилась во время танцев, а за ужином всегда как-то выходило так, что молодые пары усаживались вдали от стариков.

Моя служба на балах была не из легких, Александр II не танцевал и не сидел, а все время ходил между гостей. Камер-пажу приходилось идти на некотором расстоянии от царя, так чтобы не торчать слишком близко и вместе с тем быть под рукой, чтобы явиться немедленно на зов. Это сочетание присутствия с отсутствием давалось нелегко. Не требовал его и император: он предпочел бы, чтобы его оставили одного, но таков уже был обычай, которому царю приходилось подчиняться. Хуже всего было, когда Александр II входил в толпу дам, стоящих вокруг танцующих великих князей, и медленно двигался там. Не особенно легко было пробираться среди этого живого цветника, который расступался, чтобы дать дорогу царю, но сейчас же замыкался за ним. Сотни дам и девиц не танцевали, а стояли тут же в надежде, что, быть может, кто-нибудь из великих князей заметит их и пригласит на польку или на тур вальса.

О влиянии двора на петербургское общество можно судить и по следующему. Если родители замечали, что какой-нибудь великий князь обратил внимание на их дочь, они прилагали все старания, чтобы девушка влюбилась в высокую особу, хотя отлично знали, что дело не может кончиться браком. Я не мог бы даже представить себе тех разговоров, которые услыхал раз в «почтенной» семье, после того как наследник два или три раза потанцевал с молодой семнадцатилетней девушкой. По этому поводу родители ее строили различные, блестящие, по их мнению, планы.

Каждый раз, когда мы бывали во дворце, мы обедали и завтракали там. Придворные лакеи тогда рассказывали нам – желали мы их слушать или нет – скандальную придворную хронику. Они знали решительно все, что происходило во дворцах. То была их среда. В интересах истины должен сказать, что в тот год, о котором я говорю, скандальная хроника была беднее событиями, чем в семидесятые годы. Братья Александра II тогда только что женились, а сыновья его были еще слишком молоды. Но об отношениях императора к княжне Долгорукой, которую Тургенев так хорошо обрисовал в «Дыме» под именем Ирины, во дворце говорили еще более открыто, чем в петербургских салонах. Раз, когда мы вошли в комнату, где переодевались всегда, нам сообщили, что «княжна Долгорукая сегодня получила отставку, на этот раз полную». Полчаса спустя я увидел княжну Долгорукую. Она явилась в церковь с распухшими от слез глазами. Все время службы она глотала слезы. Остальные дамы держались поодаль от несчастной, как бы для того, чтобы ее лучше видели. Прислуга уже вся знала про событие и обсуждала его на свой собственный лад. Было нечто отвратительное в толках этих людей, которые за день до того пресмыкались перед этой самой дамой.

Система шпионства, практикующаяся во дворце, а в особенности вокруг самого императора, покажется совершенно невероятной непосвященным, но следующий случай даст о ней некоторое представление. В семидесятых годах один из великих князей получил хороший урок от одного петербуржца. Последний запретил великому князю приезжать в его дом. Раз, возвратившись неожиданно и найдя великого князя в гостиной, он бросился на него с палкой. Молодой человек бегом спустился с лестницы и было уже совсем успел вскочить в карету, когда преследующий настиг его и ударил палкой. Околоточный, который стоял у подъезда, побежал с докладом к обер-полицеймейстеру Трепову, а этот вскочил, в свою очередь, в дрожки и помчался к государю, чтобы раньше всех отрапортовать о «прискорбном случае». Александр II вызвал великого князя и переговорил с ним. Два дня спустя один старый чиновник, служивший в Третьем отделении, передавал в доме моего товарища, где он был свой человек, весь разговор между царем и великим князем.

– Государь был очень сердит, – сообщил им чиновник, – и сказал в конце великому князю: «И как это вы своих дел не умеете устраивать!»

Чиновника спросили, конечно, как он может знать о беседе с глазу на глаз, и его ответ был очень характерен:

– Слова и мнения его величества должны быть известны нашему отделению. Разве иначе можно было бы вести такое важное учреждение, как государственная полиция? Могу вас уверить, что ни за кем так внимательно не следят в Петербурге, как за его величеством.

В этих словах не было хвастовства. Каждый министр, каждый генерал-губернатор, прежде чем войти с докладом в кабинет к царю, справлялся тогда предварительно у камердинера царя, в каком расположении духа сегодня его величество. Сообразно с ответом министр или докладывал о каком-нибудь щекотливом деле, или же держал его в портфеле до более благоприятного момента. Когда в Петербург приезжал генерал-губернатор Восточной Сибири¹, он всегда посылал своего личного адъютанта к камердинеру с хорошим подарком. «Бывают дни, – говорил генерал-губернатор, – когда государь пришел бы в бешенство и отдал бы под суд всех, и меня в том числе, если бы я доложил ему о некоторых делах, но бывают также дни, когда все сходит гладко. Золотой человек этот камердинер». Знать изо дня в день о настроении духа императора считалось необходимым для тех, которые желали удержаться на высоком посту. Это искусство впоследствии в совершенстве постигли граф Шувалов и Трепов, а также граф Н. П. Игнатьев. Впрочем, насколько я знаю его, Игнатьев сумел бы обойтись и без камердинера.

В начале моей службы я относился восторженно к Александру II как к царю-освободителю. Воображение часто уносит мальчика далеко за пределы действительности, и мое чувство тогда было таково, что если бы в моем присутствии кто-нибудь совершил покушение на царя, я бы грудью закрыл Александра II.

Раз, в начале января 1862 года, я увидел, что Александр II вышел из процессии и один направился в залы, где были выстроены для парада отряды от всех полков петербургского гарнизона. Этот парад обыкновенно происходил на площади, но в тот день, по случаю сильного мороза, он должен был состояться в залах. Александру II предстояло, таким образом, пройти пешком перед войсками, вместо того чтобы проскакать перед ними галопом. Я знал, что мои придворные обязанности кончаются, как только император выступает как командующий войсками, и что я должен идти за ним только до тех пор, но не дальше. Оглянувшись, однако, я увидел, что он остался совершенно один. Флигель-адъютант и генерал-адъютант куда-то исчезли.

Не знаю, спешил ли Александр II в тот день или имел какие-нибудь другие причины желать, чтобы парад скорее кончился, но он буквально промчался перед рядами. Он делал такие быстрые и большие шаги (он был очень высок ростом), что я должен был идти самым скорым шагом, а порой даже бегом. Он спешил так, как будто бы убегал от опасности. Его возбуждение передавалось и мне, и ежеминутно я готов был броситься вперед, жалея лишь о том, что при мне не моя собственная шпага с толедским клинком, который пробивал пятаки, а обыкновенное форменное оружие. Александр II замедлил шаг лишь тогда, когда прошел перед последним полком. Выходя в другой зал, он оглянулся и встретился с моим взглядом, блестевшим от возбуждения и быстрой ходьбы. Младший флигель-адъютант мчался бегом две залы позади нас. Я приготовился выслушать строгий выговор, но вместо этого Александр II, быть может обнаруживая мысли, которые занимали его тогда, сказал мне: «Ты здесь – молодец!» И, медленно удаляясь, он вперил в пространство тот неподвижный, загадочный взгляд, который все чаще и чаще я стал замечать у него.

Таков был тогда мой образ мыслей. Но ряд мелких случаев, а также реакционный характер, который все более и более принимала политика Александра II, стали поселять сомнения в моем сердце. Ежегодно 6 января, как известно, происходит полухристианский-полуязыческий обряд освящения воды на иордани². Он также соблюдается при дворе. На Неве, против дворца, сооружается павильон. Императорская фамилия, предшествуемая духовенством, идет из дворца поперек великолепной набережной к павильону, где после молебствия крест погружается в воду. Тысячи народа на набережной и на льду следят издали за церемонией. Все, конечно, стоят без шапок во время молебствия. В тот год был сильный мороз, и один старый генерал надел из предосторожности парик; но когда старик, перед выходом на улицу, поспешно накидывал в передней шинель, то не заметил, как парик его был сбит на сторону и был посажен пробором поперек. Константин Николаевич увидел это и во все время службы пересмеивался с молодыми великими князьми. Все они смотрели на генерала, который глупо ухмылялся, не понимая, чем он мог вызвать такое веселье. Константин наконец шепнул брату, который тоже взглянул на генерала и рассмеялся.

Несколько минут спустя, когда процессия на обратном пути опять была на набережной, старый крестьянин протолкался сквозь двойную цепь солдат, стоявших вдоль пути, и упал на колени перед царем, держа вверх прошение.

– Батюшка-царь, заступись! – крикнул он со слезами, и в этом восклицании сказалось все вековое угнетение крестьян. Но Александр II, смеявшийся за несколько минут пред тем по поводу съехавшего набок парика, прошел теперь мимо, не обратив даже внимания на мужика. Я шел за Александром и заметил в нем только легкое содрогание испуга, когда мужик внезапно появился и упал перед ним. Затем он прошел, не удостоив даже взглядом человека, валявшегося в его ногах. Я оглянулся. Флигель-адъютанта не было. Константин, который шел за нами, так же не обратил внимания на просителя, как и его брат. Не было никого, кто бы мог принять бумагу. Тогда я взял ее, хотя знал, что мне сделают за это выговор: принимать прошения было не моим делом; но я вспомнил, сколько должен был перенести мужик, покуда добрался до Петербурга, а затем пока пробрался сквозь ряды полиции и солдат. Как и все крестьяне, подающие прошение царю, мужик рисковал попасть в острог, кто знает на какой срок.

В день освобождения крестьян Александра II боготворили в Петербурге; но замечательно то, что, помимо этого момента энтузиазма, его не любили в столице. Брат его Николай Николаевич неведомо почему был популярен среди мелких лавочников и извозчиков. Но ни Александр II, ни Константин, вождь партии реформ, ни Михаил не пользовались особою любовью ни одного класса из населения столицы. Александр II унаследовал от отца много черт деспота, и они просвечивали иногда, несмотря на обычное добродушие его манер. Он легко поддавался гневу и часто обходился крайне пренебрежительно с придворными. Ни в вопросах политики, ни в личных симпатиях он не был человеком, на которого можно было положиться, и вдобавок отличался мстительностью. Сомневаюсь, чтобы он искренно был привязан к кому-нибудь. Окружали его и были близки ему порой люди совершенно презренные, как, например, граф Адлерберг, за которого Александр II постоянно платил долги; другие же прославились колоссальным воровством. Уже с 1862 года можно было опасаться, что Александр II вновь вступит на путь реакции. Правда, было известно, что он хочет преобразовать суд и армию, что ужасное телесное наказание отменяется и что России дадут местное самоуправление, а может быть, какой-нибудь вид конституции, но малейшие беспорядки подавлялись по его приказанию с беспощадной строгостью. Каждое такое возмущение он принимал за личное оскорбление. В силу этого постоянно можно было ждать от Александра II самых реакционных мер. Студенческие беспорядки в октябре 1861 года в университетах Петербургском, Московском и Казанском подавлялись с возраставшей строгостью. Петербургский университет закрыли, закрыли также вольные курсы, начатые многими профессорами в городской думе, и лучшие профессора, как Стасюлевич и Костомаров, должны были выйти в отставку. Затем, вскоре после освобождения крестьян, началось сильное движение для основания воскресных школ. Они открывались частными лицами и учреждениями; все учителя, конечно, занимались безвозмездно, и в числе учителей были офицеры, студенты и даже несколько пажей. Крестьяне и работники, старые и молодые, устремились в эти школы, и скоро выработался такой метод, что в девять-десять уроков мы выучивали крестьян читать. В этих школах несколько лет без всяких расходов со стороны правительства большинство крестьян научилось бы грамоте. Но внезапно все воскресные школы были закрыты. В Польше, где начались патриотические манифестации, арестовали сотни людей в церквах, и казаки с обычной жестокостью разгоняли толпу нагайками. В конце 1861 года в Варшаве на улице даже стреляли по народу, и несколько человек было убито, а в конце декабря или первых числах января 1862 года начались казни. При усмирении же немногих крестьянских беспорядков вновь ввели «прогнание сквозь строй» – любимое наказание Николая I. Таким образом, уже в 1862 году можно было опасаться, что Александр II станет тем деспотом, каким он действительно проявил себя позже, в семидесятых годах.

Из всей императорской фамилии, без сомнения, наиболее симпатичной была императрица Мария Александровна. Она отличалась искренностью, и когда говорила что-либо приятное кому, то чувствовала так. На меня произвело глубокое впечатление, как она раз благодарила меня за маленькую любезность (после приема посланника Соединенных Штатов). Так не благодарит женщина, привыкшая к придворной лести. Она, без сомнения, не была счастлива в семейной жизни. Не любили ее также и придворные дамы, находившие ее слишком строгой: они не могли понять, отчего это Мария Александровна так близко принимает к сердцу «шалости» мужа. Теперь известно, что Мария Александровна принимала далеко не последнее участие в освобождении крестьян. Но тогда про это мало знали. Вождями партии реформы при дворе считались великий князь Константин и великая княгиня Елена Павловна, главная покровительница Николая Милютина в высших сферах. Больше знали о том деятельном участии, которое принимала Мария Александровна в учреждении женских гимназий. С самого начала, в 1859 году, они были поставлены очень хорошо, с широкой программой и в демократическом духе. Ее дружба с Ушинским спасла этого замечательного педагога от участи многих талантливых людей того времени, то есть от ссылки.

Мария Александровна сама получила хорошее образование и хотела дать такое же своему старшему сыну. С этой целью она пригласила в преподаватели лучших специалистов в различных областях знания, в том числе Кавелина, хотя она и знала о дружбе его с Герценом. Когда Кавелин упомянул ей про это, Мария Александровна ответила, что сердита на Герцена только за резкие отзывы о вдовствующей императрице. <..>

При всей скромности моего общественного и служебного положения мне выпало счастье несколько раз видеть императора Александра II. Я думаю, что даже малейший факт, относящийся к личности царя-освободителя, окажется нелишним для будущих историков второй половины XIX века. Хотя и поздно, и тяжело мне, при моем болезненном состоянии, постараюсь выполнить этот долг современника перед потомством и рассказать то, чему был очевидцем.

18 апреля

В 1 ч<ас> показывал Саше в Зимнем наши гидрографические работы. Он мне сказал, что желает, чтоб польское дело очиншевания¹ было рассмотрено в нашем комитете. Вечером у меня земский комитет до /2 12-го. Толковали про способы избрания и про ценз. Много спорили. Я хотел, чтоб про сословия не говорили, но это не прошло. Настоял по крайней мере, чтоб все землевладение было представлено. Это прошло.

<..> Надо сказать, что вид солдат в те времена был куда эффектнее позднейшего. Царствовал Александр II, сын знаменитого фрунтовика Николая I, и хотя кое-что в обмундировке было при нем упрощено, однако все же формы оставались роскошными – особенно в избранных гвардейских полках. Некоторые из пехотинцев сохраняли каски с ниспадающим густым белым султаном, у других были кепи, похожие на французские, также украшенные султаном. Грудь у большинства полков была покрыта красным сукном, что в сочетании с черно-зеленым цветом мундира, с золотыми пуговицами и с белыми (летом) штанами давало удивительно праздничное сочетание. Некоторые же привилегированные полки отличались особой декоративностью. До чего были эффектны белая или красная с золотом парадная форма гусар, золотые и серебряные латы кирасир, кавалергардов и конногвардейцев, высокие меховые шапки с болтавшимся на спине красным языком конногренадеров, молодцевато набок надетые глянцевые шапки улан и так далее.

Особенный восторг во мне вызывали оркестры – как те, что шествовали пешком, так особенно те, что, сидя на конях, играли свои знаменитые полковые марши (душу поднимавшие марши!). Великолепное зрелище представлял такой конный оркестр. Сколько тут было золота и серебра, как эффектны были расшитые золотом литавры, прилаженные по сторонам седла. А как величественно прекрасен был гигант тамбур-мажор[43], шествовавший перед полковым оркестром. Что только этот весь обшитый галунами человек не проделывал со своей окрученной галуном и кистями палкой. То он ее швырял и на ходу схватывал, то крутил на все лады.

Упомяну я заодно и о том апофеозе военного великолепия, которого свидетелем я бывал раза два или три в свои детские годы. Я говорю об упомянутых только что майских парадах, происходивших на широком Царицыном лугу, окаймленном садами, дворцами и похожей на дворец казармой Павловского полка. Из-под колоннады этой казармы я в компании знакомой детворы и наслаждался зрелищем. Место парадов называлось лугом, но «луга» никакого не было, а была очень просторная площадь, посыпанная песком. На этой площади и происходил царский парад. Начало мая редко бывает в Петербурге теплым днем, и поэтому, будучи четырех– или пятилетним мальчиком, я немилосердно мерз, несмотря на свое бархатное пальтишко, суконную шапочку и шерстяной шарф. Однако сколько мама ни убеждала меня войти погреться в комнаты, я упорно оставался на своем месте, пожирая глазами происходившее передо мной. И как было не наслаждаться этим зрелищем, как можно было променять его на скучное сидение среди дам (еще, не дай Бог, они стали бы тискать и целовать). Тысячи и тысячи моих любимых солдатиков продвигались стройными рядами во всех направлениях, все в ногу, и все же без всякого видимого усилия с удивительной быстротой, повинуясь одним только выкрикам офицеров. Восторг, сопряженный с некоторой тревогой, возбуждал во мне проезд грохочущей артиллерии, но букетом всего спектакля являлась джигитовка кавказских воинов: черкесов, лезгинов, хевсуров. Иные из них в те времена были еще одеты точь-в-точь как средневековые рыцари – в серебряные кольчуги и в панцири, и на головах у них были высокие серебряные шлемы. Джигиты неслись во весь опор, некоторые стоя в седле, стреляли вперед и назад, а подъезжая к палатке с особами императорской фамилии, они соскальзывали под брюхо своих коней и с небывалой ловкостью схватывали брошенные им царицей или великими княгинями платки.

С особым восторгом относился я и к проходу того полка, у которого мы были в гостях, – павловцев. На головах у этих рослых парней были высокие медные кивера с красной спинкой, а мундиры их сверкали золотом, но самое замечательное было то, что все они были на подбор курносые – как того требовала традиция, восходившая еще ко временам державного учредителя этого полка, Павла I, отличавшегося, как известно, вздернутым до уродства носом. В жизни курносые люди мне только представлялись смешными, но в таком подборе они представлялись замечательно интересными. Вернувшись домой, я подходил к зеркалу, приподнимал пальцем свой нос кверху и радовался тому, что и сам становился похожим на павловца.

Вспоминая эти Марсовы потехи – как становится понятной муштровально-мундирная мания, коей были одержимы едва ли не все государи прошлого, но которая особенно «ставится в вину» пруссакам Фридриху, Вильгельму I и Фридриху II, а также нашим царям: Петру III, Павлу, Александру I и Николаю I. Однако хоть и кажется это смешно и хоть много бывало под этим мучительства, однако насколько же тогдашние царские забавы в общем были менее жестоки и чудовищны, нежели все то дьявольское усовершенствование военного дела, до которого теперь дошло человечество – ив самых демократических странах. <..>

Как почти все в нашей семье, дядя Костя¹ был завзятым западником, тогда как ко всему характерно русскому он относился скорее пренебрежительно, а подчас и с нескрываемым презрением. Русское государство он чтил, русскую культуру готов был терпеть, но «русский стиль» он ненавидел, будь то в обыкновенном быту, в произведениях искусства или в проявлениях государственной власти.

Так, мягкосердечие, растерянность и непостоянство Александра II были ему противны. <..>

Пожалуй, в этот вечер² я во второй раз в жизни увидал царя и уже вполне осознал это счастье. Во всяком случае, это произошло тем же летом в Петергофе, тогда как в первый раз я увидел Александра II за год до того, в Павловске. Возможно, что я видел государя и тогда, когда его коляска въехала к нам во двор «кавалерских» домов и он насмерть перепугал нашу немку, запросто обратившись к ней с вопросом, где тут живет фрейлина Нелидова, которую корректный государь приехал навестить (об этом случае у нас в доме не переставали вспоминать в течение нескольких лет). Однако тогда я был еще совсем младенцем. К тому же мне не очень нравился этот «генерал», часто проезжавший мимо нашего дома с надвинутой на нос фуражкой и с густыми бакенбардами на щеках. Меня эти проезды касались только потому, что с меня при этих проездах спешно снимали шляпку и старшие шепотом приказывали: «Поклонись, нагни головку».

И вот в первый раз до моего сознания дошло, что передо мной «сам царь», когда во время прогулки перед нами шагом проехала появившаяся из-за деревьев кавалькада. То ли что государь ласковым кивком и легким поднятием руки показал, что он узнал папу, то ли что его на сей раз окружала и за ним следовала целая свита на прекрасных конях, то ли что вся эта масса блистала золотом и серебром, а на головах у свитских колыхались султаны, – но момент этот врезался мне в память, и я точно сейчас вижу и ту солнечную поляну, и рощу в глубине, и этого очень статного, очень прямо и спокойно сидевшего в седле, несколько строго поглядывавшего вокруг военного, который показался мне таким величественным – точно памятник.

Вторично же я «осознал» царя именно в Петергофе – на иллюминации. На сей раз государь ехал не верхом, а сидел в причудливой плетеной колясочке, которую влекла шестерка белых лошадок, управляемых одетыми в золото жокеями. Это то, что называлось выездом a la Daumont³. Дама в белом платье и в белой шляпе с пером рядом с Александром II была, вероятно, императрица, а на странной подвеске позади восседали в застывшей позе, скрестя руки, два лакея. И царь и царица то и дело кланялись направо и налево, причем публика до того близко придвинулась к пути царского следования, что почти касалась колес. За царским экипажем следовали бесчисленные другие и среди них курьезные длинные дроги-«линеи», на которых спинами друг к другу сидело человек по двенадцати. И так долго тянулся этот поезд, столько тут было дам, генералов, расшитых золотом камергеров и министров в треуголках с белым плюмажем, что мне это даже надоело. Царская коляска давно проехала (и проехала сравнительно быстро), а вот хвост тянулся, и причем приходилось ему моментами и замедлять движение, а то и совсем останавливаться.

Царя я успел разглядеть вполне явственно, так как я сидел на чьих-то плечах. И на этот раз он очень мне понравился – он показался мне добрым, милым, ласковым.

Небо казалось черным по контрасту с фантастическим светом от сотен тысяч огней, которыми был залит весь парк. И этот свет от шкаликов[44] был не нынешний резкий, неподвижный, мертвый свет электричества, а весь он трепетал и жил, дымчатый же чад, шедший от горевшего сала, образовывал род сияния вокруг пылающих уборов. Стеклянные шкалики были разных цветов, и пестрое их сверкание сообщало особую сказочность садовым перспективам. Я бы сказал, что даже смрадный, шедший от тогдашних иллюминаций дух был каким-то необходимым элементом праздничности – таким же необходимым и желательным, как сладковатый запах бенгальских огней, как гул толпы, ровный топот лошадей и как (нота специальная для Петергофа) непрерывавшееся журчание фонтанов и водопадов. <..>

Большое удовольствие зрелищного порядка я получил среди зимы 1877/1878 г. на выставке, посвященной царствованию Александра I. Выставка была устроена городской думой в ознаменование столетия со дня рождения Благословенного, под наблюдением моего отца в Манеже Конногвардейского полка и представляла собой два ряда специально для данного случая написанных картин очень большого формата, поставленных лицом к окнам. <..>

Не обошлось тут и без ублажения моего тщеславия. Три раза выдалось мне счастье проехаться по выставке в высоком придворном шарабане[45], запряженном цугом[46] в четыре лошади с жокеями на них. Правда, шарабан не был парадным и таким нарядным, как тот, в котором сидели члены царской семьи (или сам государь) в Петергофе. Это был служебный шарабан, специально служивший для таких «репетиций»; да и жокеи не были в парадной форме, а одеты были в дежурные темные сюртуки, однако не всякому простому смертному может выдаться случай прокатиться на царский манер a la Daumont, да еще в закрытом помещении, в колоссальной зале Манежа, пол которого усыпан песком. Немудрено, что, посаженный отцом в экипаж, я как-то весь «взбух» от чванства и уже окончательно на несколько минут поверил, что я высокопоставленное лицо, когда некоторые рабочие и какие-то господа, проникшие в помещение выставки до ее открытия, столбенея при виде этого экипажа с мальчиком в нем, вытягивались в струнку и снимали шапки. Произошла эта странная церемония ввиду того, что на следующий день должно было состояться открытие выставки и на нее ожидали «царей». Вот для того, чтобы приучить лошадей к необычайной обстановке и к эволюциям[47] в закрытом и затемненном помещении, и была устроена эта пробная прогулка.

Вообще семья наша отличалась совершенной лояльностью. Правда, папа несколько критически относился как раз к царствующему государю. Он чувствовал себя обиженным, ибо именно со вступлением на престол Александра II кончилась блестящая эра его художественного творчества. Правда, друг нашего дома писатель Дмитрий Васильевич Григорович прямо глумился над государем, называл его «бодрилой» и уморительно имитировал его басок и картавость. Правда, и среди нашей молодежи стали появляться люди, не питавшие благоговейного отношения к самому принципу монархии. Но и такие проявления «фрондирования» были у нас весьма благодушного характера и не носили в себе оттенка действительного возмущения. Немудрено поэтому, что к тому рокоту революции, который все громче и настойчивее стал доноситься до нашего патриархального дома, отношение было не только отрицательное, но даже полное известного омерзения.

Можно себе вообразить, какой ужас обуял наш лояльный дом, когда началась та серия террористических актов, которыми омрачился конец царствования царя-освободителя. Положим, уже были случаи покушения на русского государя и раньше – но все же с парижского покушения в 1867 г.[48] прошло много лет и воспоминание о нем успело как-то сгладиться. Нигилисты теперь больше стреляли в разных градоначальников, министров, губернаторов, а не в священную особу самого государя… Александр II продолжал совершать свою ежедневную прогулку пешком по Дворцовой площади и по набережной до Летнего сада без всякой видимой охраны, и лишь на очень большом расстоянии от него шли агенты тайной полиции. И вот как раз в одну из таких прогулок царь чуть было не стал жертвой покушения террориста. <..>

Покушение Соловьева 14 апреля 1879 г. открывает в моем детстве целый период, завершившийся только года три-четыре спустя. Все эти года представляются мне подернутыми каким-то сумраком. Немало всяких радостей и увеселений досталось мне и за этот период, да и лично я вовсе не стал из-за этого менее жизнерадостным, веселым и непосредственным; политические события отнюдь не затрагивали моего благополучия и благополучия нашего дома. И все же все как-то потускнело и омрачилось. Этому омрачению способствовало и то, что с этого времени государь Александр II стал появляться на улицах Петербурга не иначе, как мчась во всю прыть в закрытой блиндированной (как говорили) карете, окруженной эскортом казаков. Рассказов об этой проносящейся карьером карете было очень много, да и мне самому случалось ее видеть не раз. Однако я и боялся этих встреч: а вдруг тут-то и бросят бомбу, а осколок попадет в меня! Одна из этих встреч произошла у самого памятника Николаю I у Синего моста; карета, окруженная казаками, пересекла площадь с Вознесенской на Морскую. И может быть, потому именно картина эта запечатлелась с такой отчетливостью в моей памяти, что я, не вполне отдавая себе отчет, все же как-то особенно ощутил контраст между гордой осанкой Николая Павловича, невозмутимо сидящего на своем вздымающемся коне, и видом его сына, уподобившегося преступнику, которого как бы влекут куда-то под охраной.

Вслед за покушением Соловьева произошло еще несколько террористических актов, среди коих особенно грозное впечатление произвел взрыв в Зимнем дворце, погубивший почти всех солдат, находившихся в это время в помещении гауптвахты под той (временной) столовой, в которой должен был состояться обед в честь ожидавшегося из-за границы принца Баттенбергского. На сей раз царь и прочие члены царской фамилии избегли гибели только вследствие случайного запоздания поезда, на котором прибыл принц. Но то, что при этом стало известно о порядках, точнее, беспорядках в самой резиденции государя в Зимнем дворце, превосходило все, что можно было себе вообразить. По городу ходила масса слухов, – и два из них особенно поразили мое детское воображение. Рассказывали, что чья-то «невидимая рука» клала ежедневно на стол государя письмо с угрозой близкой «казни». Очевидно, в Зимнем дворце было столько переходов, коридоров, тайников, что уследить за всем тем, что происходило в этом колоссальном лабиринте, не было никакой возможности. И вот хоть и буффонным, но все же угрожающим доказательством этого чудовищного беспорядка послужило то, что при ревизии дворца после взрыва где-то на чердаке была обнаружена корова, приведенная туда каким-то служащим, нуждавшимся в свежем молоке для своего ребенка!

В атмосфере нараставшего ужаса и какой-то непонятной беспомощности всего гигантского охранного аппарата подошел день чествования двадцатипятилетия царствования Александра II. Всеми как-то чувствовалось, что царю сейчас не до того (большие толки возбуждал и ставший известным всему русскому обществу «роман» царя с княжной Долгорукой), и тем не менее приготовления к чествованию шли, и мне как раз этот период с особенной ясностью запомнился потому, что у нас в квартире готовился, под ближайшим наблюдением папы, тот роскошный подарок, который городская дума собиралась поднести государю. Подарок этот состоял из большого ящика драгоценного дерева, украшенного серебряными орнаментами и цветной эмалью. Ящик этот покоился на особом, превосходно резанном подстолье (как ящик, так и стол были исполнены по рисункам моего брата Леонтия), в ящике же покоилось двадцать пять больших листов, на которых акварелью были изображены как наиболее значительные события, происшедшие в Петербурге за время царствования Александра II, так и наиболее значительные здания в нем, за этот период сооруженные. <..>

Самое торжество двадцатипятилетия прошло без особой помпы. Горела «обязательная» иллюминация по улицам столицы; по краям тротуаров, распространяя чад, пылали плошки, домовладельцы обязаны были вывинчивать обыкновенные фонари и вставлять вместо них фигурные рожки в виде звезд, которые и были вечером зажжены, а на казенных и городских зданиях были устроены более сложные светящиеся украшения в виде императорских вензелей и т. и. Но все это было слишком известно и повторялось по всякому поводу… Свою долю печали сообщало лояльной части населения тяжелое, не подававшее надежд на выздоровление состояние здоровья императрицы Марии Александровны. Рассказывали, что специально для нее в Зимнем дворце устроена особенная герметически закрывавшаяся камера для ингаляции, и мне это представлялось ужасно жутким, что супруга самодержца должна часами сидеть в своего рода темнице и дышать особенным, «для нее специально приготовленным воздухом». Бедная царица! Она не была популярна, но теперь нечто вроде популярности ее окружило благодаря тому, что измена ее державного супруга стала известна уже во всех слоях общества, о ней говорили всюду: и во дворцах, и в буржуазных домах, и в людских, и в трактирах. Тут-то тетя Лиза и перешла с критического тона на угрожающий и пророческий: «Только бы старик не вздумал жениться!» Обсуждался и вопрос о том, какова эта княжна Долгорукая, действительно ли она такая красавица? Действительно ли она совсем «забрала» государя? В художественных магазинах можно было теперь купить ее фотографии, и одну такую приобрела мама. И вот царица умирает (10 мая[49]); погребение происходит согласно раз принятому церемониалу, но без какой-либо особой торжественности, в которой выразилось бы горе овдовевшего супруга, а уже через месяц по городу начинает ползти слух, что княжне дарован титул княгини Юрьевской, что государь собирается узаконить детей, от нее рожденных, и, наконец, что он уже с ней и обвенчался. Казалось совершенно невозможным, чтобы наш «добрый и сердечный» государь мог совершить такой поступок; чтобы хотя бы из простого приличия он, не дождавшись положенного конца годичного траура, назвал кого-либо своей супругой! Бог знает, что это готовило в будущем! Уж не собирался ли он короновать «эту княжну Долгорукую, свою любовницу»? Негодование тети Лизы приняло патетический характер. В это лето мы не переехали на дачу, и тетя Лиза не прерывала своих еженедельных посещений, оттого мне особенно и запомнился этот ее гнев, сопровождавшийся совершенно убежденными пророчествами: Бог-де непременно накажет его за такое попрание божеских и людских законов!

И, увы, пророчества эти сбылись всего через несколько месяцев. Самая катастрофа 1 (по новому стилю 13) марта 1881 г. связана у меня опять-таки с домашним воспоминанием. У папы в это время было рожистое воспаление ноги, и мой кузен (бывший на сорок лет старше меня) доктор Леонтий Л. Бенуа (а по-домашнему просто Люля-доктор) был как раз занят бинтованием больного места, когда раздался звонок на парадной [лестнице] и, опережая Степаниду, бежавшую по длинному коридору, я, находясь в соседней зале, открыл входную дверь.

Передо мной стоял полицейский, сразу поразивший меня своим перепуганным видом. Быстро, комкая слова, он отрывистыми фразами произнес следующее: «У вас доктор Бенуа? Его вызывают в часть! Ц, аря только что убили! Ранен обер-полицмейстер! У него тридцать четыре раны! Бомба оторвала ноги государю…» Какой это был ужас! Со мной чуть не сделалось дурно, но в то же время обуяло странное подобие восторга, которое люди, и особенно дети, испытывают, когда они узнают нечто чудовищное и особенно когда им надлежит передать это другим. Уже в спальню папы я вошел «с настроением вестника смерти», и к доктору я обратился с чем-то вроде приказа: «Надо тебе сейчас ехать в часть, государя убили, у полицмейстера тридцать четыре раны!..»

Никто не хотел верить. Сколько уже раз Бог спасал государя, наверное, и на сей раз обойдется. Правда, в Казанскую часть прибыла, по словам того же полицейского, карета государя в совершенно разбитом виде, но из этого еще не следовало, что государь убит или тяжело ранен. Постепенно, однако, стали прибывать вести из других источников. <..>

Мы оставили десяток пассажиров в Константинополе и прошли несравненным Босфором в Черное море. <..>

Наверное, ни один из городов в России, да и не только в России, не был так сильно разрушен артиллерийским огнем, как Севастополь. И, однако, мы должны быть довольны тем, что побывали в нем, ибо еще ни в одной стране нас не принимали с таким радушием, – здесь мы чувствовали, что достаточно быть американцем, никаких других виз нам уже не требовалось. Не успели мы бросить якорь, как на борт явился посланный губернатором офицер, который осведомился, не может ли он быть нам чем-нибудь полезен, и просил нас чувствовать себя в Севастополе как дома! Если вы знаете Россию, вы поймете, что это было верхом гостеприимства. Русские обычно с подозрением относятся к чужеземцам и терзают их бесконечными отсрочками и придирками, прежде чем выдадут паспорт¹. Будь мы из любой другой страны, нам и за три дня не удалось бы получить разрешения войти в севастопольский порт, нашему же пароходу было позволено входить в гавань и покидать ее в любое время. В Константинополе все предупреждали нас быть поосторожнее с паспортами, следить, чтобы все было записано согласно форме и чтобы паспорта всегда были при нас; нам рассказывали о многочисленных случаях, когда англичан и других иностранцев многие дни, недели, даже месяцы задерживали в Севастополе из-за пустяковых неточностей в паспорте, в чем они к тому же не были виноваты. Я потерял свой паспорт и отправился в Россию с паспортом своего соседа по каюте, который остался в Константинополе. Прочитав его приметы в паспорте и взглянув на меня, всякий сразу увидел бы, что у меня с ним сходства не больше, чем с Геркулесом. Поэтому я прибыл в севастопольскую гавань, дрожа от страха, почти готовый к тому, что меня уличат и повесят. Но все время, пока мы были там, мой истинный паспорт величаво развевался над нашими головами – то был наш флаг. И у нас ни разу не спросили иного.

Сегодня у нас на борту побывало множество русской и английской публики, и время прошло очень весело. Все они были прекрасно настроены, и никогда еще наш родной язык не был мне так мил, как в устах англичан в этом далеком краю. Я много разговаривал с русскими просто из дружеского расположения, и то же чувство побуждало их говорить со мной; и я уверен, что беседа доставила удовольствие обеим сторонам, хотя никто из нас не понимал друг друга. Впрочем, я больше разговаривал с англичанами и очень жалею, что мы не можем прихватить кой-кого из них с собой.

Где только мы не побывали сегодня – и всюду встречали радушие и внимание. И никто не спрашивал нас о паспортах.

Несколько высших чиновников предложили нам отправиться морем на небольшой курорт в тридцати милях отсюда² и нанести визит императору. Он сейчас отдыхает там. Чиновники обещали позаботиться, чтобы нам был оказан самый сердечный прием. Они обещали, что если мы согласимся, они не только известят императора телеграммой, но даже пошлют специального курьера, чтобы предупредить о нашем посещении. К сожалению, времени у нас было в обрез, и главное – уголь был на исходе, поэтому мы сочли за благо отказаться от редкостного удовольствия завязать знакомство с настоящим императором.

Помпея сохранилась куда лучше Севастополя. В какую сторону ни глянь, всюду развалины, одни только развалины! Разрушенные дома, обвалившиеся стены, груды обломков – полное разорение. Будто чудовищное землетрясение всей своей мощью обрушилось на этот клочок суши. Долгих полтора года война бушевала здесь и оставила город в таких развалинах, печальнее которых не видано под солнцем. Ни один дом не остался невредимым, ни в одном нельзя жить. Трудно представить себе более ужасное, более полное разрушение. Дома здесь были сооружены на совесть, сложены из камня, но пушечные ядра били по ним снова и снова, срывали крыши, разрубали стены сверху донизу, и теперь на полмили здесь тянутся одни разбитые печные трубы. Даже угадать невозможно, как выглядели эти дома. У самых больших зданий снесены углы, колонны расколоты пополам, карнизы разбиты вдребезги, в стенах зияют дыры. Иные из них такие круглые и аккуратные, словно их просверлили дрелью. Другие пробиты не насквозь, и в стене остался такой ровный, гладкий и четкий след, словно его нарочно шлифовали. Тут и там ядра застряли в стенах, и ржавые слезы сочатся из-под них, оставляя на камне темную дорожку.

От одного поля сражения до другого рукой подать. Малаховский редут был на кургане, что стоит на краю города. Редан³ – на расстоянии ружейного выстрела от Малахова кургана; до Инкермана – миля, до Балаклавы всего час езды. Траншеи, по которым французы подошли к Малахову кургану и обложили его, были подведены вплотную к его отлогим склонам, так что русские артиллеристы могли бы попасть в противника просто камнем. Снова и снова французы кидались на маленький Малахов курган и всякий раз с огромными потерями откатывались назад. Наконец они выбили русских и захватили курган; русские попытались отступить к городу, но англичане уже завладели Реданом, и огненная стена преградила путь русским, им оставалось лишь вернуться и либо снова завладеть Малаховым курганом, либо погибнуть под огнем его пушек. И они вернулись – и взяли курган, и брали его два или три раза; но даже их отчаянная доблесть была напрасна, и в конце концов им пришлось уступить.

На этом страшном поле брани, где с таким неистовством бушевала смерть, теперь все спокойно – ни звука, ни живой души, кругом безлюдно, безмолвно, на всем печать запустения.

Больше тут нечего было делать, и началась охота за сувенирами. «Квакер-Сити»⁴ завалили грудами реликвий. Их тащили с Малахова кургана, с Редана, из Инкермана, из Балаклавы – отовсюду. Тащили пушечные ядра, сломанные шомполы, осколки шрапнели – железного лома хватило бы на целый шлюп. Некоторые приносили даже кости, тащили их издалека, с трудом – и не на шутку огорчались, когда доктор объявлял, что это кости мула или вола. <..>

<..> В Одессе, как и в Севастополе, нам горячо советовали посетить императора. Его величеству послали телеграмму, и он выразил готовность удостоить нас аудиенции. Итак, мы снимаемся с якоря и отплываем к императорской резиденции. Какая теперь поднимется суматоха! Какие пойдут торжественные совещания, сколько будет создано важных комитетов!.. Как все примутся начищать и наглаживать фраки и белые шелковые галстуки! Стоит мне вообразить, сколь устрашающее и грандиозное испытание нам предстоит, как мое пылкое желание побеседовать с настоящим императором заметно остывает. Куда девать руки? А ноги? А с самим собой что прикажете делать? <..>

Уже три дня, как мы бросили якорь в Ялте. <..> У нас на борту побывал консул Соединенных Штатов – одесский консул. Мы собрались в салоне и потребовали, чтобы он объяснил, да поскорее, как нам вести себя, чтобы не ударить лицом в грязь. Он произнес целую речь. И первые же его слова развеяли в прах все наши надежды: он ни разу не присутствовал на дворцовых приемах (троекратное «увы» консулу). Однако он бывал на приемах у одесского генерал-губернатора и не раз беседовал с людьми, принятыми при русском и иных дворах и, уж поверьте, прекрасно представляет себе, что за испытание нам предстоит (новая вспышка надежды). Он сказал, что нас много, а летний дворец невелик – просто большой особняк, поэтому нас, наверное, примут по-летнему – в саду; мы должны будем стать все в ряд – мужчины во фраках, белых лайковых перчатках и при белых галстуках, дамы в светлых платьях, шелковых или еще каких-нибудь; в положенное время – ровно в полдень – появится император, окруженный свитой в блестящих мундирах, и медленно пройдет вдоль строя, – одному кивнет, другому скажет несколько слов. Едва император появится, все лица должны мгновенно озариться радостной, восторженной улыбкой – улыбкой любви, благодарности, восхищения, – и все разом должны поклониться, без подобострастия, но почтительно и с достоинством; через пятнадцать минут император удалится во дворец, и мы можем отправляться домой. У нас словно гора упала с плеч. Видимо, это не так уж трудно. Никто из нас не усомнился, что сумеет, поупражнявшись немного, стоять в шеренге, особенно когда рядом стоят другие; никто не усомнился, что сумеет поклониться, не наступив на фалды фрака и не сломав себе шею, – короче говоря, мы уверовали, что сумеем разыграть все номера этого представления – кроме универсальной улыбки. Консул сказал также, что нам следует составить небольшой адрес его величеству и вручить его кому-нибудь из адъютантов, а уж тот в надлежащую минуту поднесет этот адрес императору. Итак, пяти джентльменам было поручено подготовить сей документ, остальные пятьдесят с бледными улыбками бродили по кораблю – репетировали. Весь следующий день у всех у нас был такой вид, словно мы на похоронах, где все огорчены чьей-то смертью, но рады, что это уже позади; где все улыбаются – и, однако, убиты горем.

Особый комитет съехал на берег и нанес визит его превосходительству генерал-губернатору, дабы узнать нашу судьбу. Три часа нетерпеливого ожидания и неизвестности, и вот они вернулись и сообщили, что император примет нас завтра в полдень, пришлет за нами экипажи и самолично выслушает адрес. Кроме того, мы получили приглашение посетить дворец великого князя Михаила. Каждому было ясно, что нам дают понять, сколь искренни дружеские чувства России к Америке, если уж даже частных лиц удостаивают такого любезного приема.

Мы проехали в экипажах три мили и в назначенный час собрались в прекрасном саду, перед императорским дворцом.

Мы стали в круг под деревьями у самых дверей, ибо в доме не было ни одной комнаты, где можно было бы без труда разместить больше полусотни человек; через несколько минут появился император с семейством; раскланиваясь и улыбаясь, они вошли в наш круг. С ними вышло несколько первых сановников империи, но не в парадных мундирах. Каждый поклон его величество сопровождал радушными словами. Я воспроизведу его слова. В них чувствуется характер, русский характер; сама любезность, и притом неподдельная. Француз любезен, но зачастую это лишь официальная любезность. Любезность русского идет от сердца, это чувствуется и в словах и в тоне, – поэтому веришь, что она искренна. Как я уже сказал, царь перемежал свои слова поклонами.

– Доброе утро… Очень рад… Весьма приятно… Истинное удовольствие… Счастлив видеть вас у себя!

Все сняли шляпы, и консул заставил царя выслушать наш адрес. Он стерпел это не поморщившись, затем взял нашу нескладную бумагу и передал ее одному из высших офицеров для отправки ее в архив, а может быть и в печку. Он поблагодарил нас за адрес и сказал, что ему очень приятно познакомиться с нами, особенно потому, что Россию и Соединенные Штаты связывают узы дружбы. Императрица сказала, что в России любят американцев, и она надеется, что в Америке тоже любят русских. Вот и все речи, какие были тут произнесены, и я рекомендую их как образец краткости и простоты всем начальникам полиции, когда они награждают полисменов золотыми часами. Потом императрица запросто (для императрицы) беседовала с дамами; несколько джентльменов затеяли довольно бессвязный разговор с императором; князья и графы, адмиралы и фрейлины непринужденно болтали то с одним, то с другим из нас, а кто хотел, тот выступал вперед и заговаривал с маленькой скромной великой княжной Марией, царской дочерью. Ей четырнадцать лет, она светловолоса, голубоглаза, застенчива и миловидна. Говорили все по-английски.

На императоре была фуражка, сюртук, панталоны – все из какой-то гладкой белой материи, бумажной или полотняной, без всяких драгоценностей, без орденов и регалий. Трудно представить себе костюм, менее бросающийся в глаза. Император высок, худощав, выражение лица у него решительное, однако очень приятное. Нетрудно заметить, что он человек добрый и отзывчивый. Когда он снимает фуражку, в лице его появляется какое-то особенное благородство. В его глазах нет и следа той хитрости, которую все мы заметили у Луи-Наполеона⁵.

На императрице и великой княжне были простые фуляровые платья (а может быть, и из шелкового фуляра⁶ – я в этом не разбираюсь) в голубую крапинку и с голубой отделкой; на обеих – широкие голубые пояса, белые воротнички, скромные муслиновые⁷ бантики у горла; соломенные шляпы с низкими тульями, отделанные голубым бархатом, небольшие зонтики и телесного цвета перчатки. На великой княжне – туфли без каблуков. Об этом мне сказала одна из наших дам, сам я не заметил, так как не смотрел на ее туфли. Я с удовольствием увидел, что волосы у нее свои, а не накладные, заплетены в тугие косы и уложены на затылке, а не падают беспорядочной гривой, которую принято называть «водопадом» и которая так же похожа на водопад, как окорок на Ниагару. Глядя на доброе лицо императора и на его дочь, чьи глаза излучали такую кротость, я подумал о том, какое огромное усилие над собою пришлось бы, верно, сделать царю, чтобы обречь какого-нибудь преступника на тяготы ссылки в ледяную Сибирь, если бы эта девочка вступилась за него. Всякий раз, когда их взгляды встречались, я все больше убеждался, что стоит ей, такой застенчивой и робкой, захотеть, и она может забрать над ним огромную власть. Сколько раз ей представляется случай управлять самодержцем всея Руси, каждое слово которого закон для семидесяти миллионов человек! Она просто девочка, я видел таких сотни, но никогда еще ни одна из них не вызывала во мне такого жадного интереса. В наших скучных буднях новые, непривычные ощущения – редкость, но на сей раз мне посчастливилось. Все здесь вызывало мысли и чувства, в которых ничто еще не поблекло, ничто не приелось. Право же, странно, более чем странно сознавать, что вот стоит под деревьями человек, окруженный кучкой мужчин и женщин, и запросто болтает с ними, человек как человек, – а ведь по одному его слову корабли пойдут бороздить морскую гладь, по равнинам помчатся поезда, от деревни к деревне поскачут курьеры, сотни телеграфов разнесут его слова во все уголки огромной империи, которая раскинулась на одной седьмой части земного шара, и несметное множество людей кинется исполнять его приказ. У меня даже было смутное желание получше разглядеть его руки, чтобы убедиться, что он, как все мы, из плоти и крови. Вот он передо мной – человек, который может творить такие чудеса, – и однако, если я захочу, я могу сбить его с ног. Дело простое, и все же явно ни с чем не сообразное, – все равно что опрокинуть гору или стереть с лица земли целый континент. Подверни он ногу, и телеграф понесет эту весть над горами и долами, над необитаемыми пустынями, по дну морскому, и десять тысяч газет раззвонят об этом по всему свету; заболей он тяжело – и не успеет еще заняться новый день, а во всех странах уже будут знать об этом; упади он сейчас бездыханный – и от его падения закачаются троны полумира! Если бы я мог украсть его сюртук, я не колебался бы ни секунды. Когда я встречаю подобного человека, мне всегда хочется унести что-нибудь на память о нем.

Мы уже привыкли, что дворцы нам показывает какой-нибудь ливрейный лакей, весь в бархате и галунах, и требует за это франк, но, побеседовав с нами полчаса, император всероссийский и его семейство сами провели нас по своей резиденции. Они ничего не спросили за вход. По-видимому, им доставляло удовольствие показывать нам свои покои.

Полчаса мы бродили по дворцу, восхищаясь уютными покоями и богатой, но совсем не парадной обстановкой; и наконец царская фамилия сердечно распрощалась с нами и отправилась считать серебряные ложки.

Мы получили приглашение посетить расположенный по соседству дворец цесаревича, наследника русского престола⁸. Сам он был в отъезде, но князья, графини, графы – так же непринужденно, как император в своем дворце, – показали нам его апартаменты, ни на минуту не прерывая оживленной беседы.

Шел второй час. Великий князь Михаил еще прежде пригласил нас в свой дворец, находящийся в миле от царского, и мы отправились туда⁹. Дорога отняла у нас всего двадцать минут. Здесь прелестно. Красивый дворец со всех сторон обступают могучие деревья старого парка, раскинувшегося среди живописных утесов и холмов; отсюда открывается широкий вид на покрытое рябью море. По всему парку в укромных тенистых уголках расставлены простые каменные скамьи; тут и там струятся прозрачные ручейки, а озерца с поросшими шелковистой травой берегами так и манят к себе; сквозь просветы в густой листве сверкают и блещут прохладные фонтаны, – они устроены так искусно, что бьют, кажется, прямо из стволов могучих деревьев; миниатюрные мраморные храмы глядят вниз с серых древних утесов; из воздушных беседок открывается широкий вид на окрестности и на морской простор. Дворец построен в стиле лучших образцов греческой архитектуры, великолепная колоннада охватывает внутренний двор, обсаженный редкостными благоухающими цветами, а посредине бьет фонтан – он освежает жаркий летний воздух и, может быть, разводит комаров, а пожалуй, что и нет.

Великий князь с супругой вышли нам навстречу, и церемониал представления был так же прост, как у императора. Через несколько минут беседа снова потекла как по маслу. На веранде появилась императрица, а великая княжна вошла в толпу гостей. Они приехали сюда раньше нас. Еще через несколько минут прибыл верхом и сам император. Это было очень приятно. Вы вполне оцените такое внимание, если вам случалось бывать в гостях у монархов и чувствовать, что вы, пожалуй, успели надоесть хозяину, – впрочем, я полагаю, столь высокие особы не стесняясь отделаются от вас, когда вы им больше не будете нужны.

Великий князь Михаил – третий по старшинству брат императора, ему лет тридцать семь, и у него такая царственная наружность, как ни у кого в России. Ростом он выше самого императора, прямизною стана настоящий индеец, а осанкой напоминает одного из тех гордых рыцарей, что знакомы нам по романам о крестовых походах. По виду это человек великодушный – он в два счета столкнет в реку своего врага, но тут же и сам прыгнет за ним и, рискуя жизнью, выудит его на берег. Судя по рассказам, он смел и у него благородная натура. Он, видно, хотел показать нам, что американцы – желанные гости русской императорской семьи, ибо всю дорогу от Ялты до царского дворца он сопровождал нас верхом, выслал вперед своих адъютантов, приказав им позаботиться, чтобы ничто не помешало нашему проезду, и всякий раз, когда в том была надобность, спешил предложить свою помощь. Мы обращались с ним запросто, так как еще не знали, кто он такой. Теперь мы узнали его, оценили и его дружеское расположение, и оказанное нам покровительство, чего мы, без сомнения, не дождались бы ни от одного великого князя в целом свете. Он мог послать с нами любого из своих бесчисленных приближенных, но предпочел взять этот труд на себя.

На великом князе был красивый яркий мундир казачьего офицера, на великой княгине – белое платье из альпака, отделанное черной зубчатой тесьмой, и серая шляпка с серым пером. Она молода и миловидна, скромна и без претензий, и притом обаятельно любезна.

Нас провели по всему дому, потом в сопровождении титулованных особ мы обошли весь парк и наконец, около половины третьего, вернулись во дворец завтракать. У них это называется завтраком, но по-нашему – это холодная закуска. Нам подали вино двух сортов, чай, хлеб, сыр, холодное мясо, и все это сервировали на столах посреди гостиной и на верандах – всюду, где было удобно. Трапеза прошла без всяких церемоний. Это было нечто вроде пикника. <..> Высокородный хозяин переходил от группы к группе, помогал расправляться с угощением и не давал угаснуть беседе, а великая княгиня поддерживала разговор с теми, кто устроился на веранде или, насытившись, покидал гостиную.

Княжеский чай был отменно хорош. В него выжимали лимон или подливали ледяного молока – кому как нравилось. С лимоном вкуснее. Чай привозят из Китая сушей, морское путешествие ему вредно.

Когда пришло время уходить, мы распрощались с нашими высокопоставленными хозяевами, и они, счастливые и довольные, отправились пересчитывать свои серебряные ложки.

Мы провели в гостях у царских особ добрых полдня и чувствовали себя все время так же легко и непринужденно, как на нашем корабле. А я-то был уверен, что в императорском дворце разгуляешься не больше, чем в лоне Авраамовом. Я думал, что императоры люди страшные. Я думал, они только и делают, что восседают на тронах, увенчанные великолепными коронами, в красных бархатных халатах с нашитыми на них горностаевыми хвостиками, и хмурым взглядом озирают своих приближенных и подданных и посылают на казнь великих князей и княгинь. Однако когда мне посчастливилось проникнуть за кулисы и посмотреть на них дома, в кругу семьи, оказалось, что они до удивления похожи на простых смертных. Дома они куда приятнее, чем во время пышных приемов. Одеваться и вести себя, как все, для них так же естественно, как для любого из нас положить себе в карман карандаш, который мы на минутку взяли у приятеля. Но отныне я уже не смогу верить в сверкающих мишурой театральных королей. И это очень прискорбно. Бывало, при их появлении я так восхищался. Но теперь я лишь отвернусь печально и промолвлю:

– Нет, не то… не те это короли, в обществе которых я привык вращаться.

Когда, напыщенные и важные, они будут шествовать по сцене в сверкающих алмазами коронах и в пышных одеждах, я вынужден буду заметить, что все монархи, с которыми я знаком, носили самое обыкновенное платье и не шествовали, а ходили. А когда они появятся на сцене, со всех сторон окруженные телохранителями-статистами в шлемах и жестяных нагрудниках, моя святая обязанность будет довести до сведения невежд – и я с удовольствием сделаю это, – что ни возле моих знакомых коронованных особ, ни в их домах я никогда не видел солдат.

Могут подумать, что мы слишком засиделись в гостях или вообще вели себя неподобающим образом, но ничего такого не произошло. Все чувствовали ответственность, возложенную на нас этой необычной миссией, – ведь мы представляли не правительство Америки, а ее народ, – поэтому каждый изо всех сил старался как можно лучше исполнить этот высокий долг.

Со своей стороны, царская фамилия, несомненно, считала, что, принимая нас, она может выказать свое отношение к народу Америки куда лучше, чем если бы осыпала любезностями целый взвод полномочных послов; и потому они со всем вниманием отнеслись к этому приему, который должен был знаменовать их доброе расположение и дружеские чувства к нашей стране. И мы так и поняли их приветливость, поняли, что она адресована не лично нам. Но не скрою, каждый из нас был исполнен гордости от того, что его принимают как представителя нации; и без сомнения, каждый гордился своей страной, гражданам которой здесь оказывают столь радушный прием. <..>

12 июня 1864 г. цесаревич из Царского Села выехал за границу. Его свиту составляли граф Строганов, флигель-адъютант полковник О. Б. Рихтер, поручик лейб-кирасирского его высочества полка Козлов, прапорщик лейб-гвардии Преображенского полка князь Влад<имир> Анат<ольевич> Барятинский, профессор Московского университета Борис Ник. Чичерин, доктор Шестов и я. Сверх того был командирован фельдъегерского корпуса поручик Шлотгауер. При цесаревиче состояли камердинер Костин и рейткнехт¹ Вельцин; наконец, женевец Бо взят в качестве курьера. Генерал-адъютант князь Анатолий Иванович Барятинский был, по просьбе его, взят в тот же поезд до Берлина. <..>

20 декабря 1864 г. (1 января 1865-го) мы выехали из Флоренции и в Ливорно сели на «Витязя», который быстро перевез нас в Ниццу. Поселялись на вилле Дизбах и первые дни провели в визитах. Прибыли между тем Стюрлер и Скарятин, предназначавшиеся: первый в шталмейстеры², а второй в гофмаршалы³ будущего двора цесаревича. <..> В это время болезненные ощущения в спине были слабее, но силы не возвращались, и, постоянно боясь, чтобы острая боль не возвратилась, цесаревич почти никогда не выпрямлялся и ходил сгорбившись. Делали пассивную гимнастику, растирания вроде ныне модного массажа. Так дело тянулось целый месяц. Ежедневно он выезжал на прогулку, но всегда на короткое время. Спускаться и подыматься по лестнице ему было тягостно, и его носили в кресле. Возвращаясь с прогулки, он всегда заезжал к императрице, но не входил в дом, а оставался в экипаже, поджидая императрицу, которая всегда сходила вниз и садилась в ландо. <..>

В феврале 1865 г., после визита французских докторов Рейе и Нелатона, успокоивших нас насчет здоровья цесаревича, уверявших в письменном протоколе, ими составленном, что болезнь его есть укоренившийся ревматизм и что последовательное лечение паровыми душами и потом купанье в Барьер-де-Люшоне окончательно его поправят, я решился на месяц уехать в Петербург для свидания с детьми моими. <..>

Мне были даны письма, которые я на другой день утром отвез в Зимний дворец. Сперва я явился к великим князьям Александру и Владимиру Александровичам, и их высочества взялись немедленно донести о прибытии моем государю императору.

«Ты решился выехать из Ниццы, успокоенный французскими врачами насчет здоровья сына?» – был первый вопрос государя.

«Точно так, ваше величество, – отвечал я, – дай Бог, чтобы они были правы!»

«Да ты как будто сомневаешься. Не воображаешь ли быть более верным судьею болезни, чем они? Да с каких пор позволяешь ты себе суждения по медицине?» – строго и все более возвышая голос, говорил государь. Но я нисколько не смутился. «Страх, государь, боязнь за жизнь цесаревича заставляет задумываться над тем, что мы, окружающие его высочество, видим и замечаем. Он тает, как свеча, силы не возвращаются. Лечение, предписанное Нелатоном и Рейе, нисколько до сего времени не помогает; напротив того, появились симптомы, которые скорее указывают на то, что правы не эти врачи, видевшие цесаревича в продолжение какого-нибудь часа, а скорее профессор Бурчи, пользовавший его высочество во Флоренции». – «Да что же он говорит?» – спросил государь. «Вот письменное изложение его мнения», – отвечал я и вынул из кармана письмо Поггенполя, мною нарочно взятое с собою. <..>

Государь внимательно прочел письмо и, возвращая мне его, сказал: «Странно, но Здекауер говорит то же! Поезжай к нему, покажи письмо и скажи ему, чтоб он завтра приехал ко мне».

Я исполнил тотчас это приказание. Здекауер, оказалось, смотрел глазами Бурчи и спросил меня, сделали ли французские врачи то, что необходимо было для разузнания и определения болезни, провели ли они губкою, насыщенною горячею водой, по позвоночному столбу? «Нет, – отвечал я; – они только гуттаперчевым молоточком постукивали по позвонкам». – «Этого недостаточно», – заметил опытный эскулап и был прав.

На следующий день фельдъегерь приехал с известием, что государь меня требует к себе. Немедленно поспешил я во дворец и был принят необыкновенно милостиво. Государь как бы сознавался в том, что напрасно меня побранил, и благодарил меня за то, что я от него не скрыл, что знал. «Ты один мне сказал правду, между тем все вести, получаемые мною из Ниццы, только сбивчивы и, как оказывается, неосновательны». – «Это потому, ваше величество, что, с одной стороны, все врачи на месте судят одинаково и смотрят глазами французских авторитетов, а с другой – никто не решается высказывать иное мнение из опасения, чтобы не лишить императрицу спокойствия, в котором она так нуждается». – «Так мнение Бурчи ей неизвестно?» – спросил государь. «Нет, ваше величество. Только граф Строганов, Рихтер и оба наши врача его знают», – отвечал я. «Тем лучше; прошу и впредь хранить эту тайну и, главное, от бедной жены!»

Пред отъездом моим я вновь явился к государю и был тут им даже обласкан. Он мне вновь напомнил о тайне и дал мне письма к императрице и цесаревичу.

По возвращении моем в Ниццу, куда я проехал безостановочно (выехал в среду, прибыл в Ниццу в субботу вечером), я застал то же. В 28 дней отсутствия не произошло ничего особенного: положение цесаревича нисколько не улучшилось. Я застал его уже в Villa Bermont, потому что шум волн на берегу моря лишал его сна. На другой же день его высочество, отправляясь на ежедневную прогулку, взял меня с собою и стал расспрашивать о том, что делается в Петербурге и что делают его братья. Между прочим я с полной откровенностью рассказал то, чего был свидетелем… «За брата Сашу я не боюсь: это душа чистая и прозрачная как кристалл». До какой степени оценка эта была верна и оправдывается и ныне, знает весь народ русский.

Вскоре по приезде моем, и именно в воскресенье на Масленице, поручено мне было ехать на Комское озеро, для приискания помещения там цесаревичу на несколько недель до отъезда в Люшон. <..>

Возвратился я в Ниццу в субботу на Страстной [неделе] очень рано, в шестом часу утра, и тотчас, переодевшись, явился к графу Строганову, который советовал мне поспешить к цесаревичу, ожидавшему с нетерпением моего возвращения. При этом граф сказал, что головные боли и тошнота уменьшились и явился луч надежды.

Я поехал на виллу Бермой, где застал цесаревича в его комнате, сидящим в креслах, лицом к свету. «А, маленький Федор Адольфович, – (так называл он меня иногда шуткою, причем обыкновенно обнимал одною рукою, чтобы показать, насколько он был выше меня ростом), – что скажете, как съездили, что нашли для меня?» Я передал в подробности все, что следовало ему узнать, что могло его интересовать и утешить; показал ему план озера, рисунок, изображающий виллу, и сообщил, что я обещал Рейхману отсюда написать об окончательном решении, потому что я даже не выдал ему задатка. Когда доклад мой был окончен, цесаревич благодарил меня, выразил удовольствие, что не нужно было платить огромной суммы, которая спрашивалась за виллу Sommariva, и прибавил: «Ах, лишь бы выбраться отсюда! Бог знает, удастся ли и – когда?» Я взглянул ему в глаза и тут же с ужасом заметил страшное расширение зрачка. Я до того был этим поражен, что прямо от цесаревича полетел к графу, чтоб ему передать замеченное. Старик был крайне встревожен. «Следовательно, все-таки мозговые явления; что теперь скажут эти невежды?» Эти слова, конечно, относились к врачам. Граф немедленно отправился на виллу Бермой. Войдя в комнату цесаревича, он спросил, как можно спокойнее, как его высочество себя чувствует? «Спал я порядочно, но чувствую себя утомленным; к тому же все двоится в глазах». – «Да это потому, что вы сидите против свету; я затворю ставни. – Граф закрыл окна ставнями и спросил его высочество: – Ну, как теперь?» – «Все то же; я вижу вас о двух головах».

Пошли толки и пересуды между графом и врачами, но тайно, так, чтоб императрица об этом не узнала. <..>

Когда я поднялся к императрице с поздравлением, я чуть-чуть не разрыдался. Бедная мать, она не предчувствовала, что любимец ее на краю могилы. Ужасно! Но государю уже было сообщено по телеграфу об угрожающей опасности, и в тот же день выезжал из Петербурга в Ниццу великий князь Александр Александрович в сопровождении графа Перовского и Здекауера.

В воскресенье, т. е. в первый день Пасхи, мы утром приехали в мундирах на виллу Бермой; но никто из свиты не был принят, кроме дежурного. (Мы чередовались в дежурстве на вилле Бермой.) Цесаревич велел благодарить нас и сказать, что он пришлет за нами позже, когда почувствует себя лучше.

Весь день просидели мы дома в ожидании, но напрасно. В понедельник утром прибегает из виллы Бермой лакей с запискою Рихтера к графу Строганову, в которой извещается, что у цесаревича удар.

Не стану говорить, что мы почувствовали при этом роковом известии. Граф и я бросились в первый попавшийся нам экипаж и поскакали в дом, где происходила страшная драма. <..>

Приглашен был настоятель православной церкви, тогда еще молодой священник Прилежаев. Видал я его после совершения таинства в слезах. «Никогда не случалось мне встречать в юноше такой глубоко сознательной веры, как в цесаревиче. Исповедь и молитвы его проявили в нем истинного христианина».

Таковым мы его знали всю его жизнь до последней минуты.

Во вторник 6 апреля прибыл в Ниццу великий князь Александр Александрович; но цесаревичу не решались тотчас же сообщить эту радостную для него весть, дабы избежать возбуждения. Но Здекауера тотчас же пригласили к больному. <..>

В субботу на Пасхе прибыл государь и с ним королева датская с принцессою Дагмар. Я был в числе встречавших на станции и оттуда поехал в дом, отведенный для королевы. Мне было суждено заявить ее величеству, в присутствии принцессы, о безнадежном положении больного.

О приезде государя нужно было опять объявить цесаревичу с большою осторожностью. Сделала это императрица. Я, будучи дежурным, был свидетелем сцены, которая никогда не изгладится из памяти моей.

Их величества вошли в комнату больного вместе; но государь остался за ширмами, а императрица подошла к кровати. Цесаревич, лежавший в беспамятстве, тотчас пришел в себя, взял руку матери и, по обыкновению, стал целовать каждый палец отдельно. «Бедная ма, что ты будешь делать без твоего Ники?» – спросил он, глядя на мать. В первый раз он при ней высказал сознание своего положения.

«Дорогой мой, – отвечала императрица, – зачем такие грустные мысли? Ты знаешь, что нас ожидает радость». – «Я знаю, что ожидали па, но теперь уверен, что он уже приехал». Государь, услышав эти слова, вышел из-за ширм и, опустившись пред страдальцем-сыном на колени, стал целовать руки больного.

Я не утерпел при виде этой раздирающей сцены и, едва сдерживая рыдания, вышел из комнаты. Государь бывал строг к своему наследнику, скажу даже, в некоторых случаях, немилосерд, и мне казалось, что в эту минуту он почувствовал потребность нежностью изгладить все, что могло остаться в памяти сына из болезненных ощущений, которые вызываемы были резкими замечаниями, запрещениями выражать мнения молокососу, как он его называл. Никогда не забуду горьких слез цесаревича после прочтения ему официальной бумаги министра двора графа В. Ф. Адлерберга к Рихтеру, в которой ему было сообщено высочайшее повеление объявить его высочеству, чтобы он никогда не утруждал государя императора личным ходатайством по прошениям, на имя цесаревича поступающим.

Были минуты трогательные, когда вошла невеста умирающего, когда он, смотря на нее, говорил императрице: «Не правда ли, какая она милая?», когда он держал руки стоявших с обеих сторон его одра любимого брата и дорогой нареченной его; когда она, эта бедная, едва познавшая первую любовь, стоя на коленях у изголовья царственного жениха своего, молилась за него или поправляла подушку, на которой покоилась голова с этим чистым, непорочным ликом.

Так прошла суббота, и наступил последний день земной жизни страдальца. Он только изредка приходил в себя, несмотря на то что постоянно кто-нибудь из близких сердцу его находился при нем. <..> На вилле Бермон собралась вся царская семья, все приближенные их величеств у умирающего цесаревича. Были тут же и медики. Все комнаты почти были переполнены, а между тем господствовала мертвая тишина: никто не решался произнести слово и нарушить молчание. Все в оцепенении прислушивались, со страхом ожидая роковой минуты.

В одной из смежных комнат было духовенство. Три раза оно было призываемо в комнату цесаревича для чтения отходной. Два раза прерывалось чтение[50], потому что в первый раз он совершил над собою крестное знамение, а во второй заметили слезы, текшие из глаз кончающегося. Впечатление было удручающее. Наконец, во время третьего чтения, чистая душа его отошла в вечность!

О горе! Есть ли предел тебе для тех, которые имели счастье знать преставившегося? Не умрет с ним память о нем, не иссякнут слезы, проливаемые при воспоминаниях о светлом явлении его. Осталось одно: это вечное благодарение Господу за то, что сподобил он избранным видеть, знать и ценить покойного цесаревича.

Вся жизнь его – легенда, еще не нашедшая достойного певца. <..>

Государю угодно было, чтобы тело цесаревича было перевезено на фрегате «Олег», и стали уже делать необходимые на нем приготовления. Тогда граф Строганов вспомнил, как, несколько времени назад, цесаревич в воображении перенесся на «Александра Невского», уносившего его куда-то вдаль… и заметил, что если б назначен был «Александр Невский», то он видел бы в словах покойного предчувствие; но так как назначен «Олег», то, конечно, и речи об этом быть не может.

Между тем получается телеграмма из Петербурга, в которой русский флот просит государя, в виде особой милости, назначить вместо «Олега» – «Александра Невского». Когда государь изъявил на это согласие, мы все были поражены странным совпадением действительности с тем, что было создано воображением. <..>

22 мая утром прибыл в Кронштадт государь император, и на пароходе «Александрия» под балдахином на палубе тело цесаревича было перевезено в Петербург, где с Английской набережной вплоть до Зимнего дворца уже была расположена вся печальная процессия. <..>

После похорон я поспешил окончить дела по нашему продолжительному пребыванию за границею. Граф Строганов торопил меня с представлением отчета, и я был счастлив, когда наконец мог это исполнить. Но тогда наступил вопрос для меня: «Что же далее?» <..> Наконец я решился переговорить с графом Б. А. Перовским и отправился рано утром в Царское Село. <..> Кончилось тем, что я вышел от графа с убеждением, что мне оставаться на службе при дворе нельзя и что придется искать занятие в другом министерстве.

В раздумье я пошел пешком на станцию железной дороги, как вдруг мимо меня промчалась коляска, в которой сидел государь с императрицею. Это было в нескольких шагах от станции. Я успел только снять шляпу, как их величества уже подъехали к станции, и вслед за тем слышу, что государь зовет меня. Я подбежал.

– Ты в город? – спросил он меня.

– Так точно, ваше величество.

– Так поезжай с этим же поездом и тотчас же предупреди Рихтера, что мы будем осматривать сегодня вещи, принадлежавшие покойному сыну. Тебе же поручаю принять участие в разделе вещей.

Я поспешил занять место в вагоне и очутился в одном отделении с графом Перовским. Увидев меня, он как бы обрадовался встрече, и когда я рассказал ему о встрече с государем, он объявил мне, что уже говорил обо мне с его величеством и что я назначен состоять при особе цесаревича Александра Александровича. Я был до того счастлив, что чуть не бросился на шею графа. Он, заметив движение мое, обнял и поцеловал меня.

Все лучшие воспоминания моего детства и юности связаны с окрестностями Павловска. Там, в деревне Новая Весь, я жила летом на даче с двухмесячного возраста до своего замужества; с моим будущим мужем, который еще мальчиком часто гостил в той же деревне у моей тетки, мы были знакомы с раннего детства.

Там же, в Павловском парке, мы имели счастье много раз видеть государя императора Александра II и разговаривать с ним. Государь имел обыкновение, когда он бывал в Царском Селе, ежедневно в 4 часа ездить верхом через Павловский парк, но так как этот час не был обычным часом нашей прогулки, то мы в первый раз увидели государя совершенно случайно.

Собирая как-то в июне 1865 года цветы в парке на берегу речки Славянки, мы, я с сестрами и наша подруга Н. Горбунова, увидели вдруг на другом берегу государя верхом в сопровождении берейтора¹. Добежать до дороги и выстроиться для приветствия было делом нескольких минут. По нашему приветствию: «Имеем счастие приветствовать ваше императорское величество» – государь тотчас узнал институток и спросил, из какого мы института и наши фамилии. Мы все были из Смольного Александровского института, куда я только что поступила. Узнав, что мы по фамилии Лавровы² и отец наш академик живописи, государь заметил: «В таком случае я вашего батюшку знаю, он несколько лет тому назад писал с меня портрет».

Действительно, наш отец имел счастие, по рекомендации генерал-адъютанта Я. И. Ростовцева, как известный портретист того времени, написать два портрета государя императора; его величество соблаговолил дать нашему отцу несколько сеансов во дворце. Портреты эти были подарены государем: один – государыне императрице, другой – фельдмаршалу князю Барятинскому, покорителю Кавказа. Из того времени я помню только один эпизод со слов отца: когда государь во время сеанса выходил для отдыха из комнаты, великие князья Николай и Александр Александровичи входили со словами: «Г<осподи>н Лавров, позвольте у вас покурить? Государь не любит, когда мы курим, а здесь он подумает на вас».

Когда мы, следуя за государем, поравнялись с нашими матерями, он просил их разрешить детям приходить в этот час в парк (у самой деревни), так как он очень скучал, оставшись один с отъездом государыни и детей. Весной этого года государь потерял своего старшего сына, государя наследника цесаревича.

С этого дня, когда только государь бывал в Царском, до своего отъезда в Крым или за границу, мы регулярно виделись с ним каждый день; и так было четыре года подряд. Если государь бывал весной в институте, он поддразнивал нас, говоря, что был уже в Павловске, тогда как мы еще «зубрим».

Государь всегда приезжал верхом в сопровождении одного берейтора, обыкновенно с черным сеттером Милордом или с рыжим пойнтером Punch'ем. Встретивши государя, мы, дети, шли, окружив его толпой, когда в 7–8, когда и в 20 человек, без умолку разговаривая с ним.

Нас соединяла с государем общая нам любовь к Павловску. Известно, что его величество первые 10 лет своей жизни провел в Павловске у своей августейшей бабушки императрицы Марии Федоровны. Мы взаимно экзаменовали друг друга в знании всех подробностей парка, причем перевес был на нашей стороне, так как мы знали, кажется, всякую мышиную норку. Нам приходилось указывать государю грибные и ландышевые места; мы подносили ему огромные букеты ландышей, тогда как августейшие дети его величества могли, по его указаниям, найти только несколько веточек.

Императрицу и августейших детей мы видели только раз, когда государь предупредил нас, что он приедет с государыней, пожелавшей видеть нас, детей. В этот раз государь приехал с царской фамилией в восьмиместном шарабане и представил нас императрице, сказав: «Voici ma petite bande»[51]. Мы приветствовали государыню и удостоились ее милостивого разговора. Художник Горбунов, отец нашей подруги, написал картину, воспроизводившую этот эпизод, которая одно время находилась в Красносельском дворце. Как институтки, мы очень боялись, произвели ли мы хорошее впечатление на императрицу, и были очень счастливы, когда на другой день его величество сказал нам, что государыня осталась нами довольна и поручила кланяться.

В своих разговорах государь часто упоминал о своих детях, особенно о своей дочери Маше (ее императорское высочество великая княгиня Мария Александровна); рассказывал о ее хозяйничанье на собственной ферме в Царском, о ее письмах из-за границы и с пути, о присылке ею из Варшавы в письме цветов липы, которые, как она знала, государь очень любил и т. д. Мы, с своей стороны, посвящали его во все подробности нашей детской жизни.

Теперь, вырастивши собственных детей, больше прежнего удивляешься любви государя к детям, его уменью примениться к ним, войти в круг их интересов. Известно, что личность его действовала обаятельно даже на взрослых; мы же его безгранично любили.

Многим из ребятишек государь дал шутливые прозвища. Так, один был «жених», потому что в 6 лет просил свою мамашу позволить ему жениться на гостившей у нас институтке Сашеньке Владимировой и заказал кухарке для свадьбы пирог с малиной. Его величество нашел, что «жених» умеет делать глазки, и часто просил его сделать их ему.

Раз мы удивились, увидев скачущим к нам обратно государя; оказалось, что государь хотел нас попугать, а вернулся только потому, что забыл заставить «жениха» сделать глазки. Другой карапуз, выросший из своих панталончиков, назывался «шотландцем». Третий, попавшийся на месте преступления во время ловли раков в мелкой речке и ничтоже сумняшеся присоединившийся к сопровождавшим государя, получил прозвище «музыканта», так как его промокшие сапоги все время скрипели. Государь говорил нам, что и своей дочке Маше он дал прозвище. «Отгадайте, дети, какое?» Мы ничего не придумали. «Утка – за ее походку».

Мы сообщали государю, когда появлялись первые грибы, когда начиналось купанье; ему было даже известно, у кого из дачников во время дождя подставляли корыто, так как крыша дачи протекала. Государь, с своей стороны, жаловался шутя на «противных» докторов, не позволяющих ему есть грибов и купаться и посылающих его в Киссинген, который он никогда не променяет на Крым. Встретившегося как-то разносчика с лотком на голове мы рекомендовали как «нашего Ивана Михайловича» (он регулярно приходил ежедневно из Царского с разными сластями). Однажды нас с государем застал в лесу сильный дождь; он сошел с лошади и встал под развесистую ель, детишки окружили его. Он забавлялся с самыми малышами, пугая их папиросным дымом и показывая свое уменье курить ртом, носом и даже ушами (вставив папироску в ухо и пуская дым ртом).

В это время с нашей группой поравнялась толстая баба с корзинкой на руке и подоткнутым от дождя подолом. Немедленно она была представлена императору каким-то малышом как «наша кухарка Ненила».

Насколько безыскусствен был наш детский разговор, настолько вычурно ответила государю одна наша дачница, занимавшаяся в парке со своими детьми. На вопрос его: «Что вы несете в корзинке?» (это были детские книги) – последовал торжественный ответ: «Детский ум, ваше величество».

Иногда мы видели государя и в другие часы, под вечер, или с великим князем Константином Николаевичем верхом, или в экипаже, причем государь сам правил. Так, он один раз приехал с великим князем Владимиром Александровичем на паре великолепных пегих лошадей и спросил нас, нравятся ли нам лошади и какой они масти? Мы ответили, что очень нравятся, а масти они пегой. «Моей дочке они тоже очень понравились, и она все просит, чтобы я ей купил для фермы “пегую” корову». В другой раз он шесть дней сряду приезжал верхом на белом арабском коне, каждый раз на новом, чтобы показать детям подарок турецкого султана.

Как-то раз государь поинтересовался, как мы проводим вечера, и, узнав, что играем в разные игры и танцуем под музыку (на флютгармонии[52]) одного дачника, немца около Красной долины, приехал вечером посмотреть на наши танцы.

Это было накануне отъезда царя в Крым, и, прощаясь с детьми, он каждого перекрестил и поцеловал в лоб, говоря: «Я люблю бывать с вами, дети, я с вами отдыхаю».

Но самое большое торжество для нас было, когда император, накануне спросив наших матерей, доверяют ли они ему своих детей, приехал в двухместной коляске с грумом[53] позади (правил он сам) и, велев груму остаться, пригласил детей садиться в экипаж, сколько влезет. Уселись пятеро в коляске и трое маленьких на месте грума. Государь, шутя, заметил, что он привык к тому, что институтки и кадеты таскают у него платки и рвут на память шинель, но предостерег нас, чтобы мы у него не вытащили папирос и не сломали бича. Тут же он рассказал, как напугал раз екатерининских институток в Москве. Возвращаясь из института, он захотел закурить, но оказалось, что барышни утащили все папиросы на память; он велел кучеру вернуться и грозно через швейцара потребовал, чтобы ему были возвращены все папиросы до одной. Испуганные барышни прибежали с извинением, но государь успокоил их, сказав, что он вернулся нарочно, чтобы их попугать. «Бич же, – сказал он нам, – мне дорог по воспоминаниям об отце, и за поломку его я взыщу без снисхождения. Это подарок королевы Виктории моему отцу во время пребывания его в Англии».

Это был длинный английский бич слоновой кости, украшенный золотой императорской короной, осыпанный драгоценными камнями.

Государь прокатил нас по всему парку, причем прогулка наша не раз прерывалась просьбой кого-нибудь из малышей, сидевших сзади: «Ваше величество, пожалуйста, остановитесь: гриб-то какой у дороги!»

В 1867 или 1868 году большие маневры были в окрестностях Царского Села, о чем нас предупредил сам государь, сказав, что в последний день сам проведет все войска через Новую Весь. Дня этого, понятно, мы ждали с большим нетерпением и, увидев императора въезжающим во главе войск, высыпали из всех дач, поцеловали, как всегда, у государя руку и прошлись рядом с ним по всей деревенской аллее, а на обратном пути важно раскланивались с отдававшими нам честь (надо думать, шутки ради) лицами государевой свиты. Вечером, по приглашению государя, мы были на бивуаке войск, расположившихся около деревни Тярлево, и были в восторге от фейерверка и веселья лагеря, отдыхавшего от трудов.

В мае 1871 года я ездила в Царское Село вместе с другими выпускными воспитанницами институтов для получения награды – первой золотой медали (шифры³ в нашем институте стали давать только недавно). Получив из рук самого государя медаль и его карточку, я имела счастье попасть в шарабан, в котором государь поехал со многими институтками из Большого дворца в Александровский, где жил тогда наследник цесаревич.

В шарабане было очень тесно, и его величество сейчас же вспомнил и рассказал институткам о нашей поездке с ним в Павловске. Мне же сказал, что как сейчас помнит наше первое знакомство: «Особенно мне нравились на вас красные рубашечки». (Тогда была мода на «гарибальдийки»[54], которые носили и девочки и мальчики). Затем спросил, на той ли еще живем мы даче, где приходилось подставлять корыто во время дождя, и существует ли еще кухарка Ненила. Память у государя и наблюдательность были поразительные, в чем и мы не раз имели случай убедиться. Например, приехавши раз в институт, он нам сказал: «Я вчера на набережной видел вашего батюшку, он мне кланялся».

В Александровском дворце государя встретил в вестибюле государь наследник цесаревич с августейшим сыном (ныне благополучно царствующим императором Николаем II) на руках.

Государь взял своего малютку-внука на руки, поцеловал и, обратясь к институткам, сказал: «Mesdames, вы еще не видали моего внука? Прошу его любить и жаловать». Затем он пригласил нас покататься с деревянной комнатной горы и сам, для примера, скатился с внуком на руках.

В последний раз я имела счастье видеть императора Александра II в апреле 1872 года во дворце принца Ольденбургского после майского парада, смотреть который были приглашены пепиньерки⁴ из всех институтов. Государь после парада вошел в залу с императором Вильгельмом и сопровождавшими его Бисмарком и Мольтке.

Но и после нашего выпуска государь спрашивал у младшей сестры, остававшейся еще в институте, как поживает наша семья.

В августе 1875 года скоропостижно, с кистью в руке, за портретом императора Александра II скончался мой отец. Мать осталась с 5[55] детьми, трое младших еще не были в учебных заведениях, и 97-летней матерью, без пенсии и без всяких средств. Отец только что получил от строительного комитета храма Спасителя в Москве заказ на исполнение 28 образов; эскизы его на эти образа были весной одобрены государем на выставке в Академии художеств. Кроме высокой чести работать в храме Спасителя, заказ этот дал бы семье обеспечение, но Бог судил иначе.

При таких обстоятельствах встретил государь мою мать в конце августа в парке. Увидев ее в трауре, государь быстро подъехал и спросил со слезами на глазах: «Отчего вы в трауре? Кого вы потеряли?» И узнав, что мужа, перекрестился, сказал: «Царство небесное, – и спросил: – Не могу ли я чем-нибудь быть вам полезным?» – «Благодарю вас, ваше величество, – нашлась только ответить на это моя мать, – мы всегда были счастливы вашим вниманием, и теперь оно облегчит мне мое горе».

Всю семью подняли своими трудами мои сестры-институтки, а когда двое моих братьев умерли в молодых годах, оставив четырех сирот, мой муж взял на себя их воспитание.

Прошло уже около двух месяцев, как меня принесли в лазарет, а я была так слаба, что не могла сидеть в постели. <..>

Однажды вдруг распространилось известие, что государь уже на Николаевской половине¹. Ко мне вошла инспектриса и предупредила, что государь, вероятно, зайдет в это отделение, так как он всегда заходит к труднобольным, если только в лазарете нет эпидемии. При этом она учила меня, как я должна приветствовать его. Она приказала мне отвечать на вопросы государя, как можно лучше обдумывая каждое слово, и передала все то, что государь, по ее мнению, мог спросить меня.

Меня стали облекать в чистые одежды, кругом всё торопливо вытирали и подчищали, хотя нужно отдать справедливость, что у нас не только в лазарете, но и в классах все блестело идеальной чистотой.

И император Александр II вошел в мою комнату в сопровождении инспектрисы, доктора и всего лазаретного персонала. Дрожащим голосом я произносила свое приветствие на французском языке. Государь подошел к моей постели, в виде поклона чуть-чуть наклонил голову и стоял, выпрямившись во весь рост. Он не задавал мне вопросов о моей болезни, – вероятно, доктор сообщил о ней, прежде чем он вошел ко мне, но спросил меня по-французски:

– Вы и теперь еще сильно страдаете?

– Теперь мне лучше, ваше императорское величество, – отвечала я.

– Что нужно, по мнению врачей, чтобы ускорить ее выздоровление? – спросил государь, обращаясь к доктору.

– Деревенский воздух, ваше императорское величество, мог бы укрепить ее расшатанное здоровье.

– Mademoiselle! – обратился ко мне государь. – Есть у вас родственники в Петербурге?

Я отвечала, что здесь живет мой родной дядя, Гонецкий.

– Вы можете отправиться к нему, как только врачи найдут это желательным, и оставаться у него до тех пор, пока совершенно не поправитесь, затем возвратитесь в институт и кончите ваше образование. А пока вы здесь, вы, может быть, хотели бы чего-нибудь сладкого?

Так как такой вопрос не был предвиден maman и я не получила по этому поводу никаких инструкций, то я простодушно отвечала:

– Я благодарю вас от всего сердца, ваше императорское величество, ко мне здесь, в лазарете, – я нарочно подчеркнула слово здесь, чтобы государь узнал, что только в лазарете, но мой заряд пропал, конечно, даром, – все очень добры, мне дают даже peau de la vierge.

Государь сдвинул брови:

– Что это такое peau de la vierge? Как вы называете это по-русски?

– Ваше императорское величество! Мы называем так «девичью кожу»…

– Ничего не понимаю. Что это значит? – И государь обратился к доктору.

– Род пастилы, ваше императорское величество, которую мы держим как лакомство для больных: она называется у институток «девичьей кожей».

– А когда вы захотите еще чего-нибудь, кроме «девичьей кожи», – сказал государь, обращаясь ко мне и чуть-чуть улыбаясь углами губ, – вы можете об этом заявить господину доктору. Вы все получите, что не повредит вашему здоровью.

Радостный, веселый, подбежал ко мне доктор после обхода всего лазарета и стал говорить о том, как милостив был ко мне государь, какой продолжительной беседы он меня удостоил, сколькими благодеяниями меня осыпал… Через неделю-другую меня отпустят домой, а теперь будут раскармливать: цыплята, вино – все будет к моим услугам…

– Да вы стоите этого! Как мило вы о нас отозвались… Конечно, вы нас выделили, чтобы сделать маленькую неприятность кое-кому. Но ведь этого никто, кроме инспектрисы, не заметил.

Вошла и инспектриса. Несмотря на ее обычный ласковый тон, я заметила, что она мною очень недовольна.

– Напрасно, совершенно напрасно ты утруждала государя такими длинными ответами и всякими пустяками!.. Задерживать государя таким вздором считается верхом неприличия!.. И эта «peau de la vierge» была так некстати!

Но я решила, что ее раздосадовало то, что я в разговоре с государем упомянула о хорошем отношении ко мне только лазаретных служащих. <..>

Сергиев Посад, 5 дек. 1873

…Вы знаете, что у нас были августейшие гости¹; читали также и описание пребывавших здесь, а потому я описывать всего не стану, а скажу только то, что касается меня лично. Перед приездом государя я облекся в полную парадную форму, пробрил бороду, сбрил усы и отправился с женою в собор. Мы там видели их прекрасно. По окончании молебна и по вступлении государя со своими спутниками в митрополичьи кельи попал и я туда же, но далее прихожей пробраться не мог и остановился у дверей приемной залы. Встретясь с Долгоруким[56], я просил его представить меня государю: нельзя. Тот же ответ получил я от Пушкина[57]. Грустна была мне эта неудача, мне, который так искренне предан царю. Тут пришла моя жена[58] и, несмотря на мои слова, что дальше идти нельзя, отправилась прямо в залу, я думал, что ее прогонят, и ждал этой минуты. Между тем, видя, что она спокойно осталась там, я решил и сам войти и ждать там, что будет. После чая начали все уезжать, и государь в дорожной шинели вышел, чтобы идти в экипаж, и проходя мимо меня, узнал меня (мы не видались около 11 л<ет>), подошел ко мне, подал руку и удостоил нескольких слов. Узнав, между прочим, что я здешний житель, он сказал мне: «Так ты совсем здесь поселился? Я этого не знал». Да почему же он мог и знать это? Ведь в переписке с ним не состою, не мог уведомить его о моем местопребывании. На прощанье он снова подал мне руку.

<..> Когда я держал вступительные экзамены в Пажеский корпус, то в первый же день экзамена французского языка я во время диктовки сидел на скамейке между И. Татищевым и кн<язем> Н. Оболенским. Все мы трое, не доверяя своей орфографии, засматривали друг другу в тетрадки и таким образом повторили одинаковые ошибки, что крайне удивило француза М., нашедшего, что диктовки трех нас рядом сидящих были точно списаны.

С этими двумя молодыми людьми я подружился и всю жизнь до их смерти был в прекрасных отношениях. Кн<язь> Оболенский с родителями своими жил в доме-особняке своей родственницы граф<ини> Протасовой-Бахметьевой на Невском против Троицкой улицы¹. Она была обергофмейстерина императрицы Марии Александровны, жены Александра II. К ней в семидесятых годах ездил запросто император Александр II по вечерам.

Игра происходила в маленькой гостиной, называемой фарфоровой, ибо на стенах был развешан различный фарфор. Мы, тогда детьми, бегали смотреть через щелку дверей на Александра II, игравшего в карты с гр<афиней> Протасовой, Рылеевым и Воейковым.

Александра II пажи и кадеты очень любили за его простоту и доступность. Когда он приезжал в Пажеский корпус и, осмотрев классы и занятия, уезжал – воспитанники провожали его на улицу и бежали около экипажа. Приезжал он обыкновенно зимой на одиночных широких санях и входил невзначай в корпус около 2–3 часов дня. Присутствуя на лекциях, выслушивал ответы пажей, сам иногда задавал вопросы и потом всегда спрашивал отвечавшего, чей он сын, что теперь делают родители и где живут.

Отца моего он лично давно знал и, помню, после моего ответа на истории спросил меня: «Отец твой, военный инженер, жив-здоров? Все продолжает корешки есть?» Государь знал, что отец мой не ел мяса, а питался главным образом овощами. Старшего брата моего, в бытность того пажом, он как-то спросил: «В какой полк выходишь?» – «Хочу в лейб-гвардии Казачий», – ответил брат. – «Как в Казачий? Батька твой не казак, ты не имеешь права на это». – «Прав не имею, а хочется», – возразил брат. – «Ну, посмотрим, учись только хорошо». И брату моему было разрешено впоследствии выйти в офицеры лейб-гвардии Казачьего полка, как он тогда выразил государю на то свое желание.

Когда государь сходил с лестницы и надевал шинель в швейцарской, пажи его одевали и вынимали из карманов его шинели портсигар, делили на память папиросы, брали также и носовой платок, а если находили запасную пару перчаток, то и ту брали на память, Александр II смотрел на это снисходительно, говорил: «Ну что, все обокрали?», а если перчаток была одна пара, то ту не отдавал, обещая в следующий раз привезти лишние.

Когда он садился в свои одиночные сани, пажи садились на полость[59] или около кучера, становились на полозья, что обыкновенно возбуждало большое недовольство кучера, тем более что иногда в таких случаях брали и лошадь под уздцы и в таком виде, сопровождаемые еще толпой кадетов, сбежавших без пальто и фуражек, сани с государем ехали до Толмазова переулка². Здесь он гнал всех обратно, и если не уходили, приказывал кучеру остановиться и уже более строго кричал: «Сказано домой, надо слушать!» – после чего пажи отставали, и государь уезжал.

После каждого такого посещения корпуса, а это бывало обыкновенно раз в году, в декабре или январе, пажей отпускали на день домой.

Раз после отъезда государя в Пажеском корпусе произошел бунт или, вернее сказать, большой мальчишеский скандал, который мог бы для некоторых окончиться и очень печально, если бы начальство не посмотрело на это крайне снисходительно. Называлось это «Стеклобитная история».

В 1876 году Александр II, посетив, как всегда, корпус, при объезде своем забыл приказать директору, генералу Дидрихсу, распустить пажей, как это обычно в таких случаях бывало, на день домой. Дидрихс, не получив приказания, побоялся распорядиться сам, а пажи приготовились идти в отпуск. К великому своему огорчению, узнали, что отпущены не будут. Начался ропот, крики и недовольство, которые с часу на час росли и вскоре перешли в скандал. Стали открыто требовать от воспитателей, пришедших на вечерние занятия, отпуска, а в классы после обеда никто не хотел идти. Скандалы начали в старших, так называемых специальных классах, где разбито было несколько оконных стекол в нижнем этаже корпуса. Скандал перебросился и в младшие четыре класса, во втором этаже, где тоже стали бить стекла, ломать табуретки и бросать в окна на двор через форточки обломки табуреток и гипсовые модели зверей, стоявших в классных шкафах.

Начальство сначала растерялось, тем более что скандалили почти все пажи – около 250 человек, а зачинщиков не было видно. В конце концов посадили под арест тех пажей, которые вообще считались плохого поведения и не раз уже в скандальчиках попадались. В младших четырех классах, где я был, посадили под арест шесть человек, в том числе и меня, потому что воспитатель случайно видел, как я через форточку выбрасывал на двор гиппопотама и кита; они были довольно больших размеров и плохо проходили в форточку, и когда мне крикнули, что идет воспитатель, я не успел еще выпроводить гиппопотама, который, задев ногой за раму, повалился между рам. Улика была налицо – я оказался в числе зачинщиков, и меня посадили. Все камеры арестов были заняты, и я, сидя в одной из них, был крайне удручен, так как быть в числе шести было гораздо опаснее, чем быть среди 250. Главное, что я не знал, что дальше происходило.

На следующий день днем я услышал крики, шум и к крайнему моему удивлению сторож открыл мой карцер и моих соседей и объявил, что мы освобождены. Сначала я не поверил, но придя в спальню, узнал, что все мои товарищи одеваются идти в отпуск на 2 дня, ибо государь прислал дежурного флигель-адъютанта полковника кн<язя> Лопухина-Демидова с приказанием распустить пажей на 2 дня. Когда я вошел в спальню, Лопухин уходил. Радость была неописуемая, особенно у нас, выпущенных из-под ареста, но потом, когда мы через 2 дня вернулись, началось следствие, и всех заставили написать, что и в котором часу он в день скандала делал.

Оказывается, что государь в тот день, когда был в корпусе, вечером приехал играть в карты запросто к гр<афине> Протасовой и между прочим рассказал, что был в корпусе и отпустил пажей домой. На это гр<афиня> Протасова ему сказала, что пажей не отпустили, что она лично слышала от своего племянника кн<язя> Н. Оболенского, который, как паж-экстерн³, вернулся домой очень огорченный, что не дали, как всегда, праздника пажам после посещения государя и надо на завтра готовить уроки. Кн<язь> Оболенский жил в том же особняке в третьем этаже. За ним послали, и государь его спросил, почему пажи не отпущены, на что кн<язь> Оболенский ответил, что он точно этого не знает, но когда уходил из корпуса, ему говорили, что государь директору не сказал, что пажей надо отпустить, и что все пажи в большом горе. Государь на это ответил, что действительно он, может быть, и забыл сказать, но как же директор ему не напомнил. Во всяком случае, недоразумение это он исправит и за это отпустит еще на один лишний день завтра. Так оно и было.

Когда следствие выяснило относительную вину каждого, – виновные были разделены на несколько групп, по степени виновности. Государю, конечно, о стеклобитной истории было доложено, и он приказал дело разобрать и взыскать, но никого не выгонять: «Мальчишки – не понимают, что бунтуют, взыскать и сказать, что я ими недоволен, пускай помнят и постараются загладить свою вину, иначе больше к ним ездить не буду».

Так как оказалось очень много виновных, то не хватило камер, чтобы их посадить под арест, а потому сажали поочередно по несколько человек в комнату, а других в амуниции с полной укладкой ранцев ставили с ружьем заключенных сторожить, и так чередовали.

Я тоже отсидел 7 дней на хлебе и жидком чае[60]. Строже были наказаны два старших, специальных, класса, составлявших строевую роту. Фельдфебелем⁴ был тогда М. Родзянко – будущий председатель Государственной думы. Как фельдфебель он был камер-пажом⁵ государя. Когда он первый раз после этого его увидел во дворце, то после обедни, в воскресенье, взял его при всех за ухо и сказал: «А тебе надо уши надрать, что ты распустил мою роту, смотри у меня, чтобы все было приведено в порядок». Так благополучно окончился этот скандал небывалый в летописи Пажеского корпуса, небывалый по озорству и глупости, только благодаря мягкости Александра II улаженный. <..>

В офицеры я был произведен в 1879 году. <..>

<..> Когда последний год моего пребывания в Пажеском корпусе поднялся вопрос, в какой полк выходить, я выбрал конную гвардию, но отец мой долго не соглашался, считая, что полк этот дорогой, а помогать мне много он не может за неимением средств, тем более что тогда он уже не служил и был пенсионером. <..>

<..> Самым утомительным из служебных обязанностей в полку было проводить сутки во внутреннем карауле Зимнего дворца. Караул этот стоял во внутренних покоях в малом фельдмаршальском зале у лестницы подъезда ее величества. Караул был одет в белые мундиры и [в] медных касках. Из казарм выступали в двенадцатом часу [дня] и возвращались на следующий день во втором [часу] дня. Нижние чины разделялись на три очереди: одни занимали по комнатам и коридорам посты, другие сидели на кожаных диванах в зале и одни отдыхали внизу в караульном помещении. Офицер же должен был находиться все 24 часа в зале. В его распоряжении находилось большое кожаное кресло, и на нем, не раздеваясь, в полном вооружении, надо было проводить и ночь. День относительно проходил довольно легко – во дворце было оживленно, поминутно проходили на лестницу после доклада министры, сановники и др. начальствующие лица, представляющиеся приезжие губернаторы и военные. Знакомые заходили поговорить с дежурным офицером – беседовали и с придворной прислугой, иногда рассказывавшей разные эпизоды внутренней жизни дворца, о привычках и обычаях царя, императрицы, приближенных и т. п., словом, как я говорил, день проходил незаметно. К 5–6 часам дня все стихало во дворце. Начинались приготовления к обеду. К обеду редко бывали приглашенные, Александр II обедал обыкновенно только с семьей.

В Зимнем дворце долгое время жили Алексей, Сергей и Павел Александровичи. Столовая государя была неподалеку от места караула, и слышен был шум тарелок и посуды, когда начинался обед. В 6 часов приносили обедать и караульному офицеру: кроме закуски маленький графинчик водки и полбутылки мадеры или красного вина. Подавали обед из 4–5 блюд. Проголодавшись за день, на этот обед, довольно вкусный и хорошо поданный, обыкновенно набрасывались, ели с аппетитом и напивались кофе, – хотелось дремать. Белый мундир с галуном, сшитый в обтяжку, доставлял немало затруднений накушавшемуся офицеру. Около 9 часов приезжали близкие Александру II генералы свиты: старик гр<аф> Суворов-Рымницкий (сын знаменитого Суворова⁶), гр<аф> Перовский⁷ (дядя Перовской, участницы заговора 1 марта), генерал-адъютант Рылеев (сын декабриста), ген<ерал>–адъютант Воейков и другие. Они оставались у Александра II [на] вечер, играли в карты, пили чай и после легкого ужина около 12 часов уезжали. Генералы эти заходили иногда в малый фельдмаршальский зал, где стоял караул, идя мимо на лестницу. При появлении их караул выстраивался. Они здоровались и иногда, спросив фамилию офицера караула, если его лично не знали, иногда разговаривали. Государь вечером редко выезжал. Выезжал он обыкновенно после утренних докладов и приема после завтрака, около двух часов. Часто ходил гулять пешком в Летний сад. Около четырех часов обыкновенно возвращался. Последние годы, после ряда покушений, Александр II перестал выходить один, а когда выезжал в экипаже, его сопутствовал казачий конвой. Он также иногда, проходя мимо зала, заходил здороваться с караулом и обращался с несколькими словами к караульному офицеру.

Еще при жизни императрицы Марии Александровны он стал увлекаться состоявшей при ней фрейлиной княжной Долгоруковой, потом получившей фамилию кн<ягини> Юрьевской.

Когда Александр II путешествовал по России, то между прочим посетил старуху Долгорукую, которая, не имея средств, скромно жила в деревне вдовой, имея двух дочерей – Марию и Екатерину. Прощаясь с кн<ягиней> Долгорукой, Александр II спросил ее, не может ли он для нее что-нибудь сделать? Княгиня ответила, что ей ничего не нужно, ее заботит теперь, на старости лет, лишь воспитание дочерей, и если Александр II может что сделать в этом смысле, она будет ему вечно благодарна. Тогда император поместил двух княжен в Смольный институт и обещал о них позаботиться. Когда барышни эти кончили курс, они переехали жить к брату своему, князю Михаилу Долгорукому, и государь стал их видеть. Грех с первой был вскоре покрыт, и она вышла замуж сначала за кн<язя> Мещерского, а потом, после смерти его, за гр<афа> Берга, сын которого одно время служил у меня в дирекции чиновником особых поручений, а вторая дочь, Екатерина, после смерти императрицы Марии Александровны переехала в Зимний дворец. Жила она в верхнем этаже Зимнего дворца по лестнице Салтыковского подъезда, который выходит против Адмиралтейства и выходил [окнами] на Дворцовую площадь, на которой при Николае II был разбит сад[61].

Когда Александр II овдовел, он часто просиживал вечерами у кн<ягини> Юрьевской. Там держал он себя совершенно просто, и когда она находилась в ожидании детей, он в халате по ночам сам носил кофейник, на спирту разогревал его и угощал присутствующую там акушерку. Придворная прислуга в это время поздно отпускалась. Александр II не любил, чтобы за ним наверху наблюдали. Это знали остающиеся всю ночь в коридорах и залах дежурные придворные лакеи и потому, когда Александр II появлялся, они старались спрятаться или отвернуться, делая вид, что не замечают прохода государя. Часовых государь меньше стеснялся.

Коридор, идущий от фельдмаршальского зала до ротонды, в которую выходила дверь из Малой церкви, был самой оживленной[62] в Зимнем дворце весь день. В эти последние годы, то есть после турецкой кампании 1877–1878 годов, Александр II сильно постарел и осунулся. Он страдал астмой и тяжело дышал с маленьким даже хрипом. Роста он был большого, держался очень прямо, имел тонкую талию, носил всегда длинный сюртук с маленькими погонами, имея в петлице георгиевский крест 4-й степени и на шее голубой орден вроде мальтийского[63]. Взгляд больших глаз его на вид был строгий, но был он человек добрый и доброжелательный. Говорил немного картавя, смеялся редко. К этим годам он сделался немного сутуловатым и когда надевал фуражку, обыкновенно с большим козырьком, казался сильно постаревшим. Много было у него неприятностей в семье после брака с кн<ягиней> Юрьевской. К браку этому царская фамилия относилась недружелюбно, особенно будущий император Александр III, не желавший Юрьевскую видеть и посещать. С министром двора гр<афом> Адлербергом государь был дружен. Слухи о том, что Александр II хочет кн<ягиню> Юрьевскую короновать, имеют основания.

Старик св<етлейший> кн<язь> В. Д. Голицын, заведующий придворно-конюшенной частью, после смерти Александра II лично мне говорил, что незадолго до 1 марта к нему раз зашел в кабинет очень расстроенный и озабоченный генерал-адъютант гр<аф> Перовский и сказал: знаешь, на днях ты получишь приказание приготовить коронационные золотые кареты. Весной предполагает Александр II кн<ягиню> Юрьевскую короновать, и это наверное знаю, ибо слышал от него самого. Это факт, который подтвердила кн<ягиня> Голицына, присутствовавшая при этом разговоре.

К этому времени относятся главные нелады между Александром II и наследником, будущим императором Александром III. С первого часу ночи в Зимнем дворце водворялась тишина, и только смена часовых нарушала тишину. Обитатели дворца спали, караулившие их сторожившие, кроме часовых, дремали. Ночные поверки караулов внутренним комендантом или начальником всех караулов происходили редко. От двух часов ночи до 6, когда уже появлялись полотеры, было самое тяжелое время, сильно клонило ко сну на кожаном кресле, всяким манером старались пристроиться для сна, но это было трудно.

Бывали, однако, офицеры, которые, хорошо изучив все закоулки дворца, умудрялись спать по несколько часов. На непродолжительное время офицеру начальнику караула разрешалось уходить вниз, в помещение пехотного караула, чтобы оправиться, вымыть руки и т. п. В таких случаях офицер покидал караул, временно за себя оставляя старшего унтер-офицера. И вот некоторые из моих товарищей ходили уснуть на несколько часов в ванную комнату покойной императрицы Марии Александровны, находящуюся неподалеку от лестницы «подъезда ее величества».

Открытие этого места было сделано офицером Лавровым, рекомендовал он его и другим своим товарищам. В ванной комнате была большая-большая ванна, обделанная футляром и крышкой из красного дерева. Забирались в эту ванну и крышку закрывали, подкладывая под нее перчатку-крагу, для того чтобы она неплотно закрывалась и пропускала бы доступ воздуха. Отыскать такого укрывшегося офицера было мудрено; об этом мог только знать об этом мог только знать[64] стоявший неподалеку дежурный личный лакей, но это проделывалось с его ведома, – он делал вид, что не замечает <..>

<..> В день убийства государя я лично на разводе не был, ибо должен был в этот день вступить в дежурство по полку. Вступил в 12 часов в час развода и о случившемся узнал около двух часов, когда возвращались офицеры полка после развода. Поднялся страшный переполох в полку. Полк был поседлан, и мы весь день и ночь сидели в полной амуниции, ожидая вызова полка. Весть о самой кончине Александра II распространилась по городу около 5 часов вечера. Сначала было известно лишь о покушении и ранении государя. Со следующего дня весь город был окружен военными заставами. Ждали восстания. Наш полк, между прочим, занимал заставу в старом здании гауптвахты на Шлиссельбургском шоссе за Александро-Невской заставой. Все возы, приезжавшие в город, приказано было осматривать, – опасались ввоза оружия, раскрывали даже гробы. Все это было, конечно, довольно курьезным распоряжением. Какое оружие можно доставлять было на крестьянских возах с сеном, соломой, дровами или молоком? – но власти первое время растерялись и искали опасность там, где ее совсем не могло быть.

Войска, этот первый оплот правительства, были настроены вполне мирно, ибо император Александр II пользовался популярностью. От него даже ждали последние годы конституцию, и думаю, ждали не без основания.

В числе его близких приближенных были сыновья декабристов, как, например, генерал-адъютант Рылеев, с которым Александр II был на «ты», и это особенно подчеркивал.

Экзамен правительства – последняя война турецкая 1877– <18>78 гг., хотя и после ряда крупных неудач вначале, неудач, сопровождавших почти все наши турецкие войны вначале, ибо их всегда начинали не только не подготовленными как следует, но и с малыми силами в начале.

Война была выиграна, ряд крупных преобразований сделано, были причины ждать и дальнейших. <..>

Глава 6. Моя служба на Одесской железной дороге

<..> Во время турецкой кампании мне пришлось везти императора на войну; тогда уже, в сущности, я управлял железной дорогой. <..>

В Яссах я последний раз видел императора Александра II продолжительное время. Когда поезд пришел в Яссы (это – станция Румынской железной дороги), то нас удивило и отчасти рассмешило следующее: на станции был большой зал, и так как предполагали, что государь, выйдя из поезда, может войти в этот зал, то там был устроен русско-императорский трон. По-видимому, по понятиям начальства Румынской железной дороги русский император иначе как на троне не сидит. Но, чтобы рассказать довольно трагическое событие, связанное с этим троном, я должен вернуться несколько назад.

Как известно, русско-турецкая война началась с Сербско-турецкой войны¹. Командующим сербской армией был наш известный генерал Черняев. В это время через Одессу из России в сербскую армию ехала масса добровольцев. В то время в Одессе было Славянское общество, председателем этого общества был некий присяжный поверенный Кривцов, товарищем же председателя был я. Кривцов был сравнительно молодой человек, я – совсем молодой, и так как мы увлекались «славянской идеей» – идеей взятия Константинополя², – то очень усердно занимались отправкой туда добровольцев.

Как-то приходит к нам один офицер, который, между прочим, имел три Георгиевских солдатских креста (последний крест – золотой с бантом), и, отрекомендовавшись нам Кузьминским, говорит, что он офицер одного из гвардейских полков, находящихся в Царстве Польском. Все «Георгии» он получил за войну в Средней Азии. Затем он сказал, что желает ехать на войну и чтобы его немедленно отправили в действующую сербскую армию. Он крайне спешил, и мы его сейчас же отправили с отходящим в тот же день пароходом, причем я должен заметить, что жандармы и вообще администрация ко всем паспортным формальностям относилась тогда весьма снисходительно, так как все в то время были заражены патриотическим духом, тем патриотическим направлением, которое, в сущности говоря, и вынудило императора Александра II объявить войну Турции. Тогда был общий подъем русского патриотического самосознания именно в смысле славянского единения. Я несколько раз тогда видел Кузьминского, лицо его отлично запомнил, так как оно меня поразило своей крайней бледностью; лицо это было как у статуи, крайне правильное, точно выточенное из мрамора.

Когда императорский поезд (в котором ехал император Александр II) прибыл в Яссы, мы вышли из поезда и стали около вагона, где находился император. Государь не вышел из вагона, а, открыв окно, уперся на него локтями и смотрел вдаль, причем он тяжело дышал, так как в этот день усиленно страдал астмой. (Как известно, император Александр II страдал астмой.) Вдруг я вижу, что глаза его, устремленные на платформу, остановились, и он стал чрезвычайно пристально к чему-то присматриваться, дыша крайне тяжело. Естественно, мы все обернулись и стали смотреть в этом же направлении.

И вот я вижу, что там стоит ротмистр Кузьминский, но уже в черкеске со всеми своими «Георгиями».

Император, обращаясь к нему, говорит: «Ты ротмистр Кузьминский?» Тот говорит: «Точно так, ваше величество», – ив это время подходит к вагону и, по-видимому, начинает просить прощения у государя, а государь ему говорит: «Ты, – говорит, – дезертир, ты убежал из моей армии без моего разрешения и без разрешения начальства».

В это время около меня стоял начальник тыла армии, генерал-лейтенант Каталей. Государь, обращаясь к Каталею, сказал: «Арестовать его и посадить в крепость».

И вдруг я вижу, что Кузьминский вынимает кинжал и преспокойно всовывает его себе в сердце. Для того чтобы император Александр II этого не заметил, мы все обступили Кузьминского: вынимать кинжал было поздно, так как наполовину он всунул его в сердце. Окружив его, для того чтобы он не упал, а стоял, мы постепенно, прижимая его, двигались прочь от вагона. К этому времени подоспели другие офицеры, так как на платформе было много людей. Таким образом, мы потащили его в ту комнату, где стоял упомянутый мною выше трон, и так случилось, что мы положили мертвого Кузьминского на ступеньки этого трона.

Между тем император не отходил от окна, но, не понимая, в чем дело, все спрашивал: «Что такое? Что случилось?»

Для того чтобы выйти из этого положения, я обратился к тамошнему начальнику железной дороги, прося его как можно скорее отправить поезд. Поезд решили отправить. Император продолжал недоумевать и спросил меня: «Разве время вышло? почему поезд отправляется?» Я сказал: «Точно так, ваше императорское величество. Я здесь больше не начальник, а, по-видимому, поезд должен отправиться, потому что время вышло».

Затем, когда поезд ушел, мы подошли к Кузьминскому; он был мертв… Кто-то вынул кинжал, который оказался весь в крови.

В крайне угнетенном настроении духа мы сели в поезд и поехали обратно к Кишиневу. Не доезжая Кишинева, вдруг с императорского поезда на имя Каталея получилась телеграмма (не помню, за чьей подписью, графа Милютина – впрочем, тогда он не был еще графом, – или Адлерберга), в которой сообщалось, что государь император соизволил повелеть Кузьминского простить и в крепость не сажать.

Не знаю, почему это произошло, по всей вероятности, императору было доложено о тех заслугах, которые оказал Кузьминский, находясь в сербской армии; о том, что это человек, достойный всякой похвалы. Вероятно, государь в силу этого и простил ему действительно очень важный дисциплинарный проступок, так как (я сообщал об этом раньше) Кузьминский бросил русскую армию вопреки запрещению. Он просился в Сербию, но его не пускали, потому что тогда предвидели возможность войны с Турцией, но тем не менее он, так сказать, удрал. <..>

Первые симптомы последующих событий возникли, насколько я помню, еще в 1867 году – поначалу едва приметно, в виде невинных уловок, давно привычных, ни для кого не огорчительных.

Княжна Долгорукая появлялась при дворе очень редко, только по случаю больших выходов и придворных балов, поэтому заметить что-либо было трудно. Однако я тотчас отметила зарождение нового увлечения. Поскольку государь был моим товарищем детства, я знала его наизусть, если можно так выразиться, и не придавала никакого значения проявлениям его симпатии, полагая, что все ограничится, как обыкновенно, заурядным флиртом. Когда великий князь (а впоследствии император) бывал влюблен, он не умел этого скрывать, и его неблагоразумие свидетельствовало о его величайшей невинности. Я не приняла в расчет то, что его преклонный возраст увеличивал опасность (у меня имеется на этот предмет своя теория), но более всего я не учла того, что девица, на которую он обратил свой взор, была совсем иного пошиба, чем те, кем он увлекался прежде. Она происходила из семьи, все члены которой мало ценили такие качества, как нравственность и честь[65].

Итак, хотя все и видели зарождение нового увлечения, но ничуть не обеспокоились, даже самые приближенные к императору лица не предполагали серьезного оборота дела. Напротив, все были весьма далеки от подозрений, что он способен на настоящую любовную интригу; никто и не подумал следить за развитием романа, зревшего втайне. Видели лишь происходившее на глазах – прогулки с частыми, как бы случайными встречами, переглядыванья в театральных ложах и т. д. и т. п. Говорили, что княжна преследует императора, но никто пока не знал, что они видятся не только на публике, но и в других местах, – между прочим, у ее брата князя Михаила Долгорукого, женатого на итальянке.

Когда государь выразил желание поехать в Париж на выставку¹ (в мае 1867 г.), его план вызвал живой протест у его окружения – ис точки зрения политической, и с точки зрения возможной опасности, поскольку происки нигилистов усиливались день ото дня.

Государь проявил настойчивость и возражал на приводимые доводы, но никто и не заподозрил, что желание увидеть Париж и двор Наполеона III было всего лишь внешним поводом. Как стало известно впоследствии, истинной целью поездки было свидание с княжной Долгорукой, в то время находившейся в Париже вместе со своей невесткой. Даже граф Шувалов, которого нельзя назвать наивным и который имел в своем распоряжении все возможности для того, чтобы быть более осведомленным, сделал это открытие только задним числом. Положение вскоре сделалось явным, у него наконец открылись глаза на угрозу, которую несла эта связь, и вот каким образом. Он сам мне рассказывал об этом в следующих выражениях:

– В первый же день нашего приезда в Париж государь отправился в Opera Comique, но пробыл там недолго, найдя, что спектакль скучен. Мы вернулись вместе с ним в Елисейский дворец, довольные, что можем наконец отдохнуть после трудного дня. Между одиннадцатью часами и полуночью император постучал в дверь графа Адлерберга.

– Я прогуляюсь пешком, – сказал он, – сопровождать меня не нужно, я обойдусь сам, но прошу, дорогой, дать мне немного денег.

– Сколько вам нужно?

– Даже не знаю, может быть, сотню тысяч франков?

Адлерберг тут же сообщил мне об этом странном случае, и, поскольку в моем распоряжении находились мои собственные агенты (не говоря уже о французской полиции), которые должны были издалека следовать за государем, куда бы он ни направлялся, я остался почти спокоен. Мы вернулись в свои комнаты, конечно, позабыв о сне, ожидая с минуты на минуту возвращения императора, но когда пробило полночь, потом час и два, а он не появлялся, меня охватило беспокойство, я побежал к Адлербергу и застал его тоже встревоженным. Самые страшные предположения промелькнули у нас в душе. Полицейские агенты, которым было поручено вести наблюдение за императором очень деликатно, могли упустить его из виду, а он, плохо зная расположение парижских улиц, легко мог заблудиться и потерять дорогу в Елисейский дворец. Словом, мысль об императоре, одиноком в столь поздний час на улице, со ста тысячами франков в кармане, заставила нас пережить кошмарные часы. Предположение, что он мог быть у кого-то в гостях, даже не пришло нам в голову; как видите, это доказывает наше полное неведение относительно главных мотивов его поступков.

Наконец в три часа ночи он вернулся, даже не догадываясь, что мы бодрствовали в его ожидании. Что же произошло с ним этой ночью? Выйдя на улицу, император нанял фиакр, нагнулся под фонарем, прочитал какой-то адрес, по которому велел извозчику везти его на улицу Рампар, номер такой-то. Прибыв на место, сошел с фиакра и прошел через ворота во двор дома. Он отсутствовал примерно минут двадцать, в течение которых полицейские с удивлением наблюдали, как он безуспешно возился с воротами. Император не знал, что нужно было потянуть за веревку, чтобы дверь открылась, и оказался в ловушке. К счастью, агент, занимавшийся наблюдением, сообразил, в чем дело. Толкнув ворота, он быстро прошел в глубь двора мимо императора, как бы не обращая на него внимания, и таким образом дал возможность императору выйти. Извозчик ошибся номером, и дом, указанный императором, оказался рядом, в двух шагах. На этот раз он вошел туда беспрепятственно. Пока Адлерберг и я тряслись от страха, император, наверное, преспокойно пил чай в обществе двух дам.

Покушение поляка Березовского (25 мая) вскоре после приезда императора в Париж слишком хорошо всем известно, чтобы на нем подробно останавливаться². Оно глубоко потрясло – хочется верить – французское общество, и особенно французский двор, но, впрочем, вызвало лишь усиленные овации, устраиваемые нашему императору в самых разнообразных и самых изысканных манерах. Государь охотно об этом рассказывал по возвращении в Россию и показывал с некоторой долей иронии толстые журналы, заполненные подписями тех, кто записался к нему на прием. Можно было подумать, что у его дверей побывала вся Франция. Иначе отозвалось это покушение у нас. Я хочу прежде всего упомянуть об императрице. В ту пору мы жили в Царском Селе, и моя юная ученица, выйдя от матери в одиннадцать часов вечера, сообщила мне, что только что получена депеша о скорбном событии.

Я знала, что императрица осталась одна, и представила, в каком она теперь состоянии. Поколебавшись одно мгновение из боязни показаться нескромной, я все же решила подняться к ней, и правильно сделала.

Она тут же приняла меня и, казалось, была рада возможности облегчить сердце. Она изливала свою душу с лихорадочным возбуждением, не свойственным ей обыкновенно. Я чувствовала, что каждое ее слово продиктовано горечью.

– Если бы вы знали, – сказала она между прочим, – сколько усилий мы приложили, чтобы отговорить государя от этой поездки³. Я, Горчаков, Адлерберг и Шувалов – все были одного мнения. Это не самый подходящий момент для путешествия по Европе и посещения выставки, где он рискует подвергнуться самым опасным случайностям. Не тут-то было. Он не хотел ничего слышать, и кто теперь может поручиться, что завтра не повторится то же самое? Будто в Париже находится всего один поляк, пожелавший убить императора. К тому же мы теперь видим, что хваленая парижская полиция не сумела ни предупредить событие, ни помешать ему!

– Господь сохранит императора, сударыня, как Он хранил его до сих пор, – сказала я, чтобы ободрить ее.

– О, но не следует искушать Господа, подвергаясь без всякой нужды опасности! – воскликнула она с негодованием, которое явно относилось к государю.

Я вернулась к себе после долгого и тяжелого разговора, проникшись глубоким сочувствием к горю императрицы, которая, казалось, навечно обречена страдать из-за ошибок других.

На следующий день весь Петербург устремился в Царское, чтобы выразить сочувствие государыне. Она старалась встречать посетителей с улыбкой, но серьезное и озабоченное выражение не покидало ее лица. Вновь был заказан благодарственный молебен, как и в прошлом году, 4 апреля, после покушения Каракозова, но тогда все были убеждены, что подобный удар не повторится, теперь же всех обуревали совершенно противоположные чувства.

Странное дело! Преступная связь императора, казалось, открыла эпоху покушений на его жизнь. Здесь широкое поле для размышлений несколько мистического толка, но они невольно закрадываются в душу.

Чтобы нить моего повествования не прервалась, я должна вернуться к княжне Долгорукой, вступление которой на подобную стезю заслуживает, вероятно, более снисхождения, чем осуждения. Не слишком умная, она была тогда очень юной и безумно влюбленной в императора, которого обожала, как говорят, будучи еще воспитанницей Смольного. Возможно, она не полностью осознавала угрожающую ей опасность; но что сказать о низости ее брата, пожелавшего подобного положения своей сестре, позволившего ей так пасть и, вероятно, заранее подсчитавшего личные выгоды?

Первый удар по солидарности царской семьи был нанесен вторым супружеством императора Александра II. Брак с княжною Долгорукою, впоследствии княгинею Юрьевскою, был вторым морганатическим союзом в семье. Первым явилась свадьба великого князя Константина Павловича, косвенно повлекшая за собою восстание декабристов, первое русское освободительное движение.

Супружество государя Александра Николаевича вызвало единодушное осуждение всей царской семьи, лишь выигравшее в силе оттого, что его не осмеливались открыто проявлять при императоре. Две сцены особенно отчетливо врезались мне в память.

В Петергоф прибыли с визитом к Александру II германские владетельные принцы. Это было весною 1877 года. Время было тревожное. Ожидалась со дня на день война с Турцией. Государь пожелал, чтобы наследник устроил в честь гостей бал. Цесаревич, по-видимому, считал, что время для балов было неподходящее; но подчинился желанию своего августейшего родителя.

На бал была приглашена, вероятно по желанию царя, княжна Долгорукая. Помню, как сейчас, величественно-красивую фигуру Александра II, стоящего под колоннадою, ведущей в гостиную, и впереди него, в нескольких шагах, княжну.

После ужина танцы продолжались, и был объявлен котильон. В это время государь уехал, провожаемый до экипажа наследником. Вернувшись в зал, цесаревич прямо между танцующими парами прошел к эстраде, на которой играл оркестр лейб-гвардии Преображенского полка. Несмотря на то, что среди танцующих была и цесаревна Мария Федоровна, он громким голосом крикнул:

– Спасибо, преображенцы! Домой!

Танцы резко оборвались. Наследник удалился с цесаревною во внутренние покои; смущенные гости поспешно разъехались.

Этот инцидент был первым мне известным, как очевидцу, проявлением разлада, намечавшегося в это время между Зимним и Аничковым дворцами[66]. Причин было несколько, но главной являлось увлечение Александра II княжною Долгорукою. Эта ставшая общеизвестной связь, а особенно последовавший затем брак царя, оскорбляли наследника. Он считал их несовместимыми с достоинством русского императора. Свое отношение к браку отца Александр III проявил и тем, что по вступлении на престол немедленно сменил министра двора и все ближайшее окружение почившего императора.

Второй инцидент произошел после кончины Александра II.

В феврале 1881 года я приехал в Петербург в отпуск из Софии, где состоял флигель-адъютантом и командовал конвоем князя Болгарского. Накануне 1 марта я сговорился с моим товарищем по полку, флигель-адъютантом, но отбывающим свой ценз на командира полка в Белостоке, С. И. Бибиковым, вместе позавтракать в ресторане Дюссо. Последний помещался на углу Большой Морской и Кирпичного переулка, где был затем меховой магазин Лелянова. До 1876 года, когда было устроено офицерское собрание полка в казармах, офицеры конной гвардии там постоянно завтракали, обедали и ужинали в одном из больших кабинетов. Напротив был ресторан Бореля, где преимущественно бывали кавалергарды; затем его хозяином стал Кюба, всем петербуржцам известный.

В конце нашего завтрака вбежал к нам взволнованный хозяин, француз Таити. Он только что разговаривал с лицом, видевшим раненого государя, которого везли в Зимний дворец.

Мы выскочили и побежали к дворцу. На площади уже собирался народ. В подъезде его величества знакомый нам швейцар подтвердил, что только что привезли раненого государя. Бибиков как флигель-адъютант, имеющий всегда доступ к императору, решил подняться наверх и уговорил меня идти с ним. Мы вошли в Фельдмаршальскую галерею. Там у дверей в кабинет государя несколько человек свиты, в том числе генерал-адъютант Салтыков, и прислуга растерянно бегали взад и вперед. Бибиков спросил Салтыкова, можно ли войти, и затем вошел в кабинет. Я не решился последовать за ним, но видел, как он приблизился к группе лиц, стоявших, очевидно, вокруг места, где лежал умирающий государь. Среди них я узнал графа Адлерберга, который заслонял мне лицо царя. Когда Бибиков вышел, мы вместе отправились из дворца. На углу Невского и Морской мы остановились, чтобы решить, куда идти дальше. В это время с Невского показались парные сани, в которых сидел в генеральском пальто наследник цесаревич Александр Александрович с цесаревной Марией Федоровной. Они ехали медленно, так как Невский был запружен народом.

Мы успели повернуться и приложить руку к козырьку. Будущий император отдал нам честь, его супруга поклонилась. Сани повернули к арке Главного штаба и медленно, среди толпы приближались к Зимнему дворцу. Мы с Бибиковым вернулись туда. На площади пришлось уже проталкиваться. Народ стоял безмолвствуя. Лишь время от времени слышались негромкие проклятия убийцам, «скубентам». Какая-то баба, сторонясь, крикнула нам вслед:

– Эх вы, военные! Не сумели сберечь царя.

Мы вошли во двор. Он тоже был полон людей всякого звания. На входящих и выходящих из дворца, видимо, никто не обращал внимания. Мы все еще надеялись на спасение жизни государя, хотя Бибиков и говорил мне, что, судя по виду раненого государя, надежды нет. Едва мы вышли из ворот, чтобы снова подняться наверх, как вся толпа и мы с нею опустилась на колени… Штандарт на дворце был приспущен в знак траура.

Я послал телеграмму князю Александру Болгарскому и получил ответ ждать его в Петербурге, куда он в тот же вечер выезжает. Его высочество был близким родственником императорской фамилии как сын принца Александра Гессенского, родного брата покойной государыни Марии Александровны.

На другой день я узнал, что для князя приготовили помещение в Зимнем дворце, со стороны набережной, то самое, где год назад он жил. Тогда же из-за опоздания поезда, в котором ехал его высочество, отложили обед в его честь, и это спасло государя от взрыва в Зимнем дворце. Народовольцы надеялись заложенной там бомбой уничтожить большую часть членов императорской фамилии.

3 марта в сопровождении одного лишь адъютанта прибыл князь Болгарский. Он участвовал в торжественной перевозке тела Александра II в Петропавловскую крепость. Чтобы присутствовать в соборе, князь спустился из своих апартаментов к Салтыковскому подъезду. Тут у широкой лестницы в ожидании появления их величеств собрались с правой стороны все великие князья и княгини, с левой – небольшая траурная группа: княгиня Юрьевская с тремя малютками детьми.

Она была в черном, с опущенной вуалью, дети – две девочки и мальчик – тоже в траурном платье. Распахнулись двери, вошли их величества и направились здороваться к высочайшим особам. Государь затем обернулся, в тот самый момент, когда княгиня Юрьевская приподняла свою вуаль.

Царь уверенными мерными шагами подошел к ней. Императрица сделала несколько шагов за государем и остановилась. Его величество, обменявшись несколькими словами с княгинею, обернулся, видимо думая, что Мария Федоровна стоит за ним. Императрица опять двинулась вперед и опять остановилась. Тогда княгиня Юрьевская быстрыми уверенными шагами подошла к ней. Мгновение они стояли друг против друга. Затем ее величество быстро обняла княгиню, и обе заплакали. Юрьевская кивнула детям. Те подошли и поцеловали руку императрицы. Государь тем временем был уже в дверях. Царица, видя это, быстро пошла за ним. Начался отъезд высочайших особ.

Когда князь Александр выходил со мною, траурная группа Юрьевской с детьми стояла как окаменелая в углу громадного, почти опустевшего вестибюля. Для них была заказана отдельная панихида.

Хотя с тех пор прошло более 50 лет, но картина, длившаяся всего несколько минут, запечатлелась на всю жизнь в моей памяти. Она произвела такое же впечатление на князя, особенно то мгновение, когда императрица и Юрьевская стояли друг против друга, миг нерешительности Марии Федоровны, подать ли руку княгине или обнять ее. Если бы она подала ей руку, княгиня, жена ее свекра, Александра II, должна была по этикету поцеловать ее.

Тысяча восемьсот восьмидесятого года, июля шестого дня в три часа в Царско-Сельской дворцовой походной церкви Его Императорское Величество Государь Император Александр Николаевич, всея России, благоизволил вступить во второй законный брак с фрейлиною княжною Екатериною Михайловной Долгоруковой.

Мы, нижеподписавшиеся, быв личными свидетелями бракосочетания Его Императорского Величества, составили сей акт и утверждаем его собственноручною подписью.

6 июля 1880.

Ливадия 9/21 ноября 1880 г.

Получив официальное уведомление, по которому я утверждался в должности тверского предводителя дворянства¹, я должен был приехать в Петербург – представляться государю в апреле 1857 г. Тогда нельзя было даже по собственному делу быть в Петербурге губернскому предводителю дворянства и не быть позванным во дворец. Узнав о моем приезде, из министерства спросили меня, когда я намерен представиться царю. Назначен был день. Я еду во дворец. Помню, меня впустили в кабинет. Вхожу. Государь стоит посреди комнаты. Я представляюсь тверским предводителем дворянства. Государь подошел к дверям, щелкнул замок и начал чрезвычайно тихо говорить, как человек, который чего-то боится, чтоб его не подслушали. «Теперь патриархальные отношения между помещиками и крестьянами должны уничтожиться, – говорил он, – надо подумать об изменении этих отношений. Надо надеяться, что дворянство пойдет впереди в этом деле. Как вы думаете, чего можно ожидать?» Я отвечаю: положительно уверен, что большинство дворянства Тверской губернии будет только сочувствовать, ибо хорошо понимает, что нельзя оставаться с крепостным правом. На это государь сказал, что, по мнению некоторых лиц, неудобно вводить реформу зараз во всем государстве, что лучше всего вводить ее постепенно по местностям, дабы избежать беспорядков. Я, признаюсь, осмелился заметить, что, напротив, скорей следует принимать меры в тех местах, где не будут вводить реформу. Едва ли можно ожидать бунта от человека, которого только что освободили. Ответ мой не обошелся без смеха. Помню, в увлечении я назвал государя «ваше превосходительство». Государь рассмеялся, ни слова не заметил, напротив, наговорил любезностей. На прощанье он подчеркнул, что надеется на содействие дворян, намекнув, что необходимо освободить крестьян с почвой. На прощанье и я заметил: стоит только вашему величеству указать основания реформы, дворянство с горячей готовностью примет к сердцу. Приехавши в Тверь, я, конечно, был окружен множеством народа, которого интересовало, что и как. Я уже был уполномочен государем говорить о реформе, распространять сведения о ней под рукой. Государь просил говорить обо всем этом секретно, не объявляя вслух, исподволь, без шума, дабы подготовить сознание общества. Говоря дворянам обо всем этом, я стоял на одном все время: именно, что у высшей власти есть намерение совершить освобождение. <..>

Понедельник, 23 апреля

Гвардия отправляется в Москву на коронацию, которая имеет быть в августе. Недавно государь был в Москве и в речи своей к дворянству сказал несколько слов, которые очень озадачили. Он объявил, что разнесшийся слух, что будто бы правительство приняло проекты об освобождении крестьян, ложен, но что этим вопросом заняться пора, и что он надеется, что дворянство им займется, и что лучше начать сверху, пока не началось снизу. Вот эти-то слова сверху и снизу и ударили, как обухом, по всем головам, сверху-снизу же и не чуют еще ничего. <..>

20 марта

Нынешнее царствование тем и отличается, что никто никогда не уверен, что то, что худо или хорошо сегодня, будет худо или хорошо и завтра.

Государь, конечно, новый человек и либерал и сам, и, должно быть, очень добрый человек, к тому же и чувствительный. Решать и вершать же человеку такого рода очень трудно. Он вечно колеблется.

Сегодня огромный шаг вперед, и либералы торжествуют. Назавтра шаг этот кажется уже слишком огромным, и отступают на полшага; потом делают шаг в сторону и затем еще неуверенность, и в промежутках этих колебаний возможность обделывания разных темных дел, которые в конце концов падают на счет правительства и колеблют его основы. Это восхищает иных, так как колебать основы и есть задача настоящего времени, и нельзя не сознаться, что само правительство бессознательно служит ей.

Суббота, 28 января

Какими словами передать то, что творится, почти уже сотворилось и что сулят нам в самом близком будущем, в нынешнем месяце даже: освобождение крестьян! Даже не верится. Может ли это быть! Такое важное и великое дело совершится, и в одно мгновение, словом одного человека, разом совершенно изменит положение, жизнь, ее смысл и быт десятков миллионов людей.

Два года разрабатывается крестьянский вопрос, и то захватывающее впечатление, которое производил он вначале, с течением времени сгладилось в ожидающей публике, хотя там, в комитетах, говорят, и бывали бурные сцены. И вот теперь все кончено, готово, и вопрос уже перестал быть вопросом; он разрешен и на днях вступит в жизнь. Ах, как это чудно, как удивительно!

Вот революция, каких еще не бывало, – бескровная.

Бескровная, а есть люди, которые предвидят кровь и пугают ею.

Но если вдуматься, какой это великий шаг, какое великое дело взял на себя государь, он, которого считают слабым! Но, может быть, именно такой-то и мог его совершить, слабый, т. е. добрый, благонамеренный и, само собой, облеченный неограниченной властию. Сколько нужно было доброго терпения и сколько ее, т. е. неограниченной власти, чтобы довести дело это до доброго окончания! Сколько надо было умиротворять, доглядывать и взвешивать, ограничивать крайности, сглаживать противоречия, сдерживать и направлять, чтобы не обидеть ни тех ни других!

Вот бранили Я. И. Ростовцева, а говорят, что покойник сильнее всех настаивал на освобождении крестьян с землею. Но как же будет все это, и что из этого произойдет, и непосредственно за событием, и в конце концов? Освобождения крестьян с землею не ожидают даже за границей; даже сам Герцен, кажется, о том не мечтал.

А как противны эти травли помещиков. Крепостник! Крепостник! Да, крепостник. И крепостник покорно поступается своим достоянием, всей собственностью, но вам этого мало, и вы требуете, чтобы он еще пел и плясал от радости?..

8 сентября 1862 года назначено в Новгороде открытие памятника Тысячелетию России. Валуев предложил мне ехать туда. Холодность дворянства к правительству еще продолжалась. Валуев опасался, что прием государя от дворянства будет несимпатичен; ему хотелось, напротив, при каждом случае стараться примирять сословия с правительством. Он поручил мне действовать в этом смысле и по возможности [верно] направить новгородское общественное мнение.

Новгородское дворянство, как известно, приняло государя с восторгом, дало в честь его великолепный бал и поднесло адрес, дышащий самыми верноподданническими чувствами. Нужно знать, однако же, что накануне приезда государя это самое дворянство, собравшись в зале Благородного клуба, положило не подавать никакого адреса и не давать бала; но я не припишу себе последовавшей перемены. Нет; она произошла, во-первых, от того глубокого чувства любви и преданности к монарху, которое, благодаря Бога, еще доселе твердо коренится в душе всего русского дворянства, и, во-вторых, от той обаятельной симпатичности, которою обладает государь. О нем можно сказать словами Цезаря: пришел, увидел, победил!¹

Я не забуду самой первой встречи государя на пристани Волхова, куда должен был пристать пароход высокого гостя. Длинная пристань, вдававшаяся с берега на реку до самого фарватера, была обита красным сукном. Правая сторона ее была занята шпалерою гвардии, под командою великого князя Николая Николаевича, с которым была тут же и великая княгиня с малолетним сыном. Левая сторона пристани покрывалась чиновниками и дворянством с своим губернским предводителем во главе. Все были в мундирах. Дворяне, по-видимому, были верны одушевлявшему их еще накануне чувству; по крайней мере, многие сверх мундиров были задрапированы фантастическими плащами и вместо форменных шляп имели на головах какие-то диковинные шапки. Их телодвижения, позы, словом, все выражало людей недовольных и как бы сознающих свою самостоятельность… После нескольких часов ожидания показался наконец царский пароход. Войско стало в порядок; по массам народа, покрывавшим оба берега Волхова, стены Кремля и Софийскую «звонницу», пробежало, как электрическая искра, то движение, которым выражается напряженное внимание толпы. Я смотрел на дворян; мне хотелось уловить то первое впечатление, которое произведет на них присутствие государя. И что же? По мере приближения парохода лица их оживлялись; на них выражалось не одно простое любопытство; нет, в глазах виднелась любовь. Многие, смотря на пароход, крестились, и крестились не из трусости; всеми овладевало чувство любви, радости, восторга!

Такова вообще оппозиция нашего дворянства! Расстроенное крестьянскою реформою в своем экономическом быту, оно находится в болезненном положении, и, пока не излечатся нанесенные ему язвы, оно не может не ощущать того тревожного неудовольствия, которым пользовались люди, желавшие в мутной воде ловить рыбу. Проникнутое этим болезненным чувством, оно собиралось на выборы в губернские города. Там это чувство возрастало по мере сближения дворян между собою, по мере возможности передавать друг другу свои жалобы, и этим пользовались агитаторы. Те из сих последних, которые хотя считались принадлежавшими к местному дворянству, но, в сущности, состояли из бюрократов и литераторов, спешили из столиц на выборы, раздражали там массу и подсовывали готовые адресы, враждебные правительству, которые те подписывали не читая и бессознательно, с единственною целью выразить только свое неудовольствие, истекавшее из затруднительности положения каждого. Забавнее всего, что каждый, подписав такой адрес, возвращался домой, храня в душе единственную надежду своего спасения на правительство. Такова была и отчасти есть и доселе оппозиция русского дворянства!.. <..> Вскоре двор стал собираться в Москву, где государю угодно было провести вместе с императрицею часть зимнего сезона. Министр предложил мне ехать туда и стараться, сколько можно, разъяснить в понятиях тамошнего общества истинное положение дел и стремлений правительства. <..>

Пребывание высочайших особ в Москве составило полное торжество правительства: все если не забыли своего болезненного положения, то по крайней мере были до того под обаянием чарующей доброты государя, что готовы были отдать за него свою жизнь.

В течение 1862-го и 1863 годов я воспользовался весенними распутицами, когда в то время в провинции совсем прекращались всякие передвижения, и, следовательно, мое отсутствие в участке¹ не могло иметь дурных последствий, чтобы побывать в столице и осведомиться о положении наших политических дел. И действительно, мои служебные разъезды (я делал в течение года около 4000 верст по своему участку) не давали мне возможности вести какую-либо переписку, кроме деловой, а между тем до нас доходили волновавшие нас слухи, и мне хотелось разобраться в них. По своему опыту еще на студенческой скамье я знал, что в общественных кругах еще со времен декабристов упрочились стремления к серьезному улучшению формы правления в связи с обузданием произвола центральной власти и местных ее представителей. Но никак я не ожидал, что эти идеи выступят наружу так рано, после только что объявленной крестьянской реформы, столь радикально изменившей наш внутренний строй. Потому я крайне был удивлен, когда узнал в Питере, что вслед за объявлением манифеста 19 февраля 1861 года тверское дворянство обратилось к государю с адресом за 112 подписями, пропечатанном Герценом в «Колоколе». Сетуя на разрешение крестьянского вопроса в духе не довольно радикальном, тверские дворяне высказали мысль, «что все преобразования остаются безуспешными потому, что принимаются без спроса всего народа. Созвание выборных всей земли русской представляется единственным средством к удовлетворительному разрешению вопросов, возбужденных, но не разрешенных положением 19 февраля». Из общего числа подписавших адрес 13 лиц были преданы суду Сената, который решил лишить их некоторых особенных, лично и по состоянию присвоенных им прав и преимуществ… и подвергнуть заключению в смирительном доме… Это решение было объявлено подсудимым 10 июня, они были подвергнуты заключению 18 июля и освобождены по повелению государя 22 июля по случаю торжественного дня тезоименитства императрицы.

Одновременно я получил в Питере подробные сведения о движении, охватившем в 1861 году студенческие слои и вообще молодежь, как то молодых офицеров, свободные профессии[69] и т. д., возбужденные происками поляков, готовивших восстание. Поводом к серьезным беспорядкам, произведенным студентами С.-Петербургского университета, послужили новые правила, в силу которых безусловно запрещались сходки, отнималось у них [студентов] заведывание благотворительной кассой и библиотекой, и каждый студент должен был дать подписку в соблюдении вновь изданных, довольно пока стеснительных правил. По примеру германских университетов эта бумага носила название «матрикула». Произошло 22 сентября известное шествие с Васильевского острова на Колокольную улицу, где жил попечитель [Петербургского учебного округа], генерал Филипсон. Эта манифестация привела к аресту главных руководителей. Затем новая сходка 27 сентября с требованием освобождения арестованных. Сходка разошлась лишь после прибытия войск, вызванных петербургским генерал-губернатором Игнатьевым, впоследствии председателем Комитета министров. Часть студентов приняла матрикулы, но большинство отказалось и организовало новую сходку 12 октября. Игнатьев телеграфировал о беспорядках государю, пребывавшему в Ливадии, который ответил Игнатьеву: «Поступи, как отец». Игнатьев вновь вызвал войска, произошла кровопролитная схватка, и около 300 студентов были отведены в Петропавловскую крепость, а потом в казематы в Кронштадте. Такие же беспорядки произошли и в Москве, где толпа мясников помогла полиции задержать до 300 студентов. Беспорядки охватили другие университеты и учащихся других высших учебных заведений, в том числе и военных. Александр II, любивший молодежь, поспешил возвратиться из Ливадии и запросил Игнатьева, почему он поступил так строго, тогда как воля государя заключалась в том, чтобы с ними было поступлено по-отечески. Игнатьев ответил, что он понял высочайшее повеление поступать так, как бы распорядился покойный родитель его величества Николай I. Так мало понимали великодушную натуру Царя Освободителя ближайшие исполнители его воли. Игнатьев был уволен с должности генерал-губернатора, которая была вверена князю Суворову.

В следующее мое посещение столицы, весной 1863 года, я удостоверился, что надежды на разрешение эволюционным порядком надвигавшихся вопросов глубоко внедрились в наши общественные слои. За адресом тверских дворян последовали адреса подольского, могилевского и минского дворянских собраний, требовавших созыва Земского собора с целью раскрытия всех безобразий нашей администрации и суда как единственного средства спасения России. Адрес подольского дворянства не был, впрочем, подан, так как стали известны намерения правительства «насчет губернских сеймов» как первого шага к парламентским реформам. Взгляд этот разделял и Валуев как руководитель нашей внутренней политики. По-видимому, не чужд его был и государь. Так, в манифесте 1863 года по польским делам государь обещал открыть «новую эру в политической жизни края, которая может начаться только с разумного устройства местного самоуправления». Принимая депутацию, представлявшуюся по случаю отражения угрозы европейского вмешательства в русско-польские отношения, государь сказал: «Верьте же и мне, что вся моя жизнь имеет единственную цель: благо дорогого нашего отечества и постепенное развитие гражданской его жизни. Но на этом трудном поприще всякая опрометчивость не только не принесет нам пользы, но была бы вредна и даже преступна. Надеюсь на вашу помощь и содействие мне в этих важных делах, которые нам еще предстоят. Предоставьте мне дальнейшее их развитие, когда я сочту это возможным и полезным».

Валуев, как умный человек, отлично понимал, что разрабатывавшееся в то время земское положение составляет лишь базу для нового политического строя, и опасаясь, что государь вынужден будет даровать конституцию Польше, представил ему 13 апреля 1863 года записку, в которой доказывал необходимость скорейшего введения представительства в России, «дабы верноподданной России дать политическое первенство перед крамольной Польшей». Проект его состоял в учреждении приготовленной палаты, долженствовавшей предварительно рассматривать вопросы перед представлением их в Государственный совет. Успеха эта записка не имела.

Летом 1863 года наследник цесаревич Николай Александрович совершал свое путешествие по России, в том числе по Волге. Приехал он и в наш губернский город. Здесь я ему представился, а через губернатора выхлопотал, чтобы он остановился в нашем уезде, напротив находившейся в моем участке деревни Савитово. Хотелось показать его населению и обрадовать население его лицезрением. Была установлена баржа, убранная коврами; вывешены и разноцветные флаги. Прибыли из окрестностей дамы семейств помещиков в свежих светлых туалетах. Волостные старшины были собраны со всего уезда. Принесли местные произведения: резные блюда, вышитые полотенца, мед и даже деготь. Несметная толпа, оглашавшая воздух радостным «ура», дополняла картину. Пароход остановился на несколько минут, та минута, когда я имел счастье приветствовать бесконечно милого юношу, навсегда запечатлелась в моей памяти. Впечатление, им производимое, было прямо чарующее, и кто раз его видел, никогда его не забудет. Несколькими словами он сумел приласкать старшин, расспрашивал про промыслы и житье-бытье. Минутку видел я К. П. Победоносцева, которого я раньше знал, своего профессора Бабста. Замечательно, что несколько месяцев спустя я находился на балу у английского посланника Непира и, как теперь помню, стоял, прислонившись к колонке. Проходил наследник. Я, в числе многих других, конечно, отвешиваю ему поклон и вдруг вижу: он узнает меня и подает мне руку. <..>

В течение зимы 1862-го и 1863 года мне пришлось быть свидетелем того, как отразилась в провинциальной жизни отмена питейных откупов². Откупная система представляла собой воистину гангрену, разъедавшую весь наш государственный организм, начиная с завтраков, которыми обязательно кормили откупщики сенатскую канцелярию в дни торгов, и тех подачек, которые получали на местах все без изъятия чины администрации: губернаторы, управляющие казенными палатами и другие, кончая последним полицейским чиновником. Все было к услугам откупщика, во всех делах были у него готовые защитники его интересов. А когда дела заключались в том, что надо было покрывать все злоупотребления кабатчиков в деле спаивания народа, великие мира, начиная с председателя Государственного совета, нисколько не стеснялись принимать участие в откупах, как я лично слышал от министра народного просвещения А. В. Головнина. Как и все остальные финансовые реформы, отмена откупной системы была проведена М. X. Рейтерном при больших затруднениях. Откупщики грозили значительным дефицитом. В действительности же с первого же года оказался прирост в питейных доходах в один миллион рублей. Реформа эта, умело проведенная К. К. Гротом, несомненно, очистила атмосферу в нашем административном мире, однако на местах увеличение числа распивочных и значительное на первое время удешевление водки имели последствием, что в первой половине 1863 года (реформа была проведена на первое января 1863 года) в нашем уезде, при морозной зиме, оказалось значительное увеличение числа замерзших во время возвращения в базарные дни из города в деревню, домой.

Таково было в нашей местности проведение в исполнение первой и важнейшей великой реформы императора Александра II. В проведении остальных его реформ я не принимал участия и лишь следил за ними, отчасти заседая время от времени в мировом съезде в качестве почетного мирового судьи.

<..> Николай I, преисполненный добрых намерений, собиравшийся всю жизнь отменить крепостное право в России, в действительности ничего не сделал, как только без всякого успеха боролся с всевозможными злоупотреблениями, развивавшимися при нем до последних пределов. Строгие резолюции, отдельные взыскания, выговоры губернаторам, объявленные в его царствование десятками, резкие проявления монаршего гнева, доходившие до того, что за одним из губернаторов, а именно костромским, был послан фельдъегерь для доставления его в С.-Петербург, беспрестанные посылки флигель-адъютантов для производства следствий – ничего не помогало, и всемогущественнейший самодержец, судя по документам, представляется бессильно бьющимся в заколдованном кругу, ища выхода. «Что[70] делает Александр II? Смелые его реформы как бы говорят от лица монарха дворянству: вот я у вас отниму часть вашей земли и принадлежащий вам, имеющийся в вашем обладании оборотный капитал для обработки остальной части в виде дарового крепостного труда. Мало того, он взывает к тому же дворянству, чтобы оно, в лице указанных лиц, помогло правительству в исполнении этой реформы. Далее: вы, которые судили других, вы теперь будете гласно и открыто подлежать общему суду; наравне с другими сословиями, с бывшими крепостными, вы будете участвовать в народном суде присяжных. Вы, которые были избавлены от всяких податей, наравне с другими будете вносить общую поземельную подать, а так как у меня нет денег для исполнения ваших местных нужд, то можете вместе с другими сословиями обложить себя, да, кстати, сами и хозяйничайте на местах, ищите средств для удовлетворения как местных нужд, так и некоторых потребностей управления. В довершение всего вы, которые были изъяты от населения тягчайшей государственной повинности – военной, извольте посылать ваших сыновей в войска, где они будут стоять во фронте рядом с теми же бывшими крепостными. Все это мог совершить величайший из Самодержцев, глубоко проникнутый сознанием своей власти, твердо усвоивший веру в то, что величайшие совершаемые им преобразования поднимут страну, дадут ей новый импульс и новую жизнь». Нужно отдать справедливость и русскому дворянству. Оно, исполняя историческое свое призвание, выдвинуло целый ряд деятелей для проведения в жизнь новых веяний: начиная от мировых посредников и земских деятелей, участников созданных в ту же эпоху училищных советов, кончая деятелями судебной реформы.

Это было время общих радостных надежд на дальнейшее развитие преобразовательной деятельности Александра II. Еще в 1863 году были, по предложению князя Орлова, бывшего нашим посланником в Бельгии и впоследствии послом в Париже, отменены всякого рода телесные наказания, как то шпицрутены[71] и др., упомянутые в Уголовном уложении. Только что было обнародовано Земское положение, открывавшее дворянству, лишенному значительной части своего престижа в местной жизни вследствие освобождения крестьян и полицейской реформы, отнявшей у него право избрания главного представителя полиции в уезде, широкое поприще местной службы в уездных земских управах. Значительное большинство общественных слоев сразу взглянуло на этот закон как на предвозвестника «увенчанья здания»³. Известно было, что Н. А. Милютин еще во время подписания Манифеста 19 февраля 1861 года выразился, что с этим вместе подписана и будущая конституция России. Не менее было известно, что великая княгиня Елена Павловна, барон Модест Андреевич Корф и другие государственные люди питают надежду.

По финансовой части на Рейтерна, назначенного министром в январе 1862 года, выпала завидная доля совершить обновление экономического и финансового строя России. Если влияние Александровского лицея, где воспитывался М. X. Рейтерн, до сих пор накладывает на питомцев его известную своеобразную печать, то это тем более имело место в отдаленное время. Жизнь в тихом Цдрском Селе вблизи величавого парка, сравнительная близость эпохи венценосного основателя лицея, свежие традиции пушкинского времени – все это составляло атмосферу, особенно способную возбуждать благородные стороны юношеских душ. Таким образом, лицей дал Рейтерну не только основу хорошего и многостороннего образования, но он воспитал в нем и развил лучшие стороны его духовной личности, прямоту и честность характера, верность дружбе и высокогуманное отношение ко всем окружающим.

В достижении намеченной Рейтерном цели (поднять производительные силы России) ему пришлось преодолеть много затруднений. Много он вынес борьбы не только с привходящими сторонними влияниями, но и с руководителями других отраслей государственного управления. Если, тем не менее, уделом его был неизменный успех в главных его начинаниях, то этим он обязан был двум обстоятельствам: прежде всего – тому полнейшему доверию, с которым относился к нему император Александр П. Характерной чертой этого доверия служило то, что в течение всей службы М. X. в качестве министра финансов все поступавшие на имя государя записки, проекты и предложения, касавшиеся государственного хозяйства, предварительно какого-либо движения, передаваемы были на заключение М. X. Затем успехами своими Рейтерн обязан отличительным чертам своего характера – методичности и практическому складу своего ума, постоянству, с которым он шаг за шагом приступал к осуществлению своего плана, с терпением преодолевая встречавшиеся на пути препятствия, не унывая при неудачах, осторожности в проведении задуманных мер и громадной выдержке в спорах с политическими противниками. Пишущий эти строки, единственный почти оставшийся в живых свидетель заседаний Комитета министров того времени, в течение целого десятилетия был очевидцем его недюжинного делового красноречия, быстроты, с которой он воспринимал возражения оппонентов, ловкости его реплик в спорах, беспощадной логики, с которой он разбивал доводы противников, и умения подчинить слушателей своему обаянию.

Первым делом Рейтерна было приведение в порядок нашего бюджета как с формальной стороны, так и по существу. С формальной стороны прежде всего была снята с бюджета ничем не вызывавшаяся, но крайне вредно влиявшая на наш кредит келейность. Решение это было принято в декабре 1861 года в Комитете финансов под непосредственным влиянием Рейтерна в качестве управляющего делами этого учреждения. С трудом верится, что тогда как в Западной Европе государственные бюджеты не менее полстолетия перед тем, а в некоторых государствах с гораздо более давних лет, были публикуемы во всеобщее сведение, у нас они составляли государственную тайну. Вслед за тем вместе с государственным контролером Татариновым и председателем Департамента государственной экономии Чевкиным он разработал правила составления и утверждения ежегодных государственных смет и государственной росписи, правила, сохранившие силу закона до настоящего времени. Роспись 1863 года была уже рассмотрена новым порядком, но получила утверждение лишь в мае месяце того года. Одновременно последовало высочайшее повеление, чтобы были приняты меры к опубликованию в последующих годах росписи не иначе, как в новом году. На деле достигнуть этого было не так легко. Несмотря на все настояния как министра финансов, так и Государственного совета, позднее представление отдельными ведомствами своих смет имело последствием, что на 1864 год роспись была утверждена также в мае. Хотя на 1865 год и удалось утвердить ее в декабре 1864 года, а на 1866 год – 18 января, но росписи 1867 и 1868 гг. могли получить утверждение лишь в марте. Начиная с 1869 года государственная роспись стала получать высочайшую санкцию 31 декабря предшествующего года (за исключением одного года, когда таковая утверждена была 2 января), что продолжалось вплоть до установления новых представительных учреждений, когда порядок этот, державшийся 36 лет, вновь был нарушен.

С особой энергией Рейтерн принялся за упорядочивание росписи по существу ее содержания. Прежде всего надлежало настаивать на том, чтобы ведомства показывали по ней всю совокупность государственных доходов и расходов, что было достигнуто после упорной борьбы и лишь постепенно. Рейтерн отлично сознавал, что если не уничтожить в росписи хронические дефициты, то нельзя будет думать об упрочении нашего кредита. Дело это также далось ему не сразу, тем более что наши росписи страдали тогда другой опасной болезнью – то были сверхсметные в течение года расходы, разрешаемые как Департаментом экономии, так и помимо его. Так, в 1867 году они равнялись 24 млн руб., в 1868 году – 28 млн руб., в 1869 году – 31 млн руб., в 1870-м – 30 млн руб., в 1871-м – 37 780 000 р<уб>. Особенную опасность для государственного кредита Рейтерн усматривал в стремлении отдельных министров испрашивать отпуска известных сумм помимо даже сношений с министром финансов или невзирая на несогласный его отзыв. По этому поводу состоялось осенью 1865 года решительное высочайшее повеление, и когда оно не помогло, Рейтерн ребром поставил этот вопрос в поданной им в сентябре 1866 года записке, заключавшей изложение его финансового плана. Последствием рассмотрения ее в присутствии самого государя было запрещение министрам испрашивать назначения кредитов помимо сношения с министром финансов и общее высочайшее повеление сократить все сметные кредиты по министерствам. Тем не менее министры всегда находили новые предлоги требовать экстраординарных отпусков, а государственные потребности росли неудержимо. <..>

Привожу здесь целиком 7 пунктов упомянутого плана.

Устранение неразменных [на металл] бумажных денег как главной язвы русского благосостояния, губительно отражающегося как на нашем внешнем товарообмене, так и на притоке к нам иностранных капиталов, необходимых нам как стране, бедной свободными капиталами.

Улучшение нашего торгового баланса путем сокращения наших заграничных расходов и привилегированных заказов, а также привоза иностранных товаров и увеличения нашего вывоза.

Создание возможно большей сети железных дорог, направленной на облегчение доставки за границу главного предмета нашей вывозной торговли – хлеба.

Прекращение казенной постройки железных дорог и предоставление этого дела частной инициативе, при известной поддержке правительства. Для поднятия нашего кредита весьма было, по мнению Рейтерна, важно, чтобы правительство обращалось к займам лишь при неотложной к тому государственной надобности, так как существует громадная разница, будут ли прибегать к иностранному кредиту частные железнодорожные общества или правительство будет себя обременять новыми займами, хотя бы и с целями производительными.

Всестороннее сокращение сметных расходов при непременном восстановлении равновесия в нашем бюджете, так как ежегодно возрастающее отвлечение капиталов от производительных предприятий в ресурсы Государственного казначейства есть главная причина нашего экономического расстройства.

Введение известных изменений в таможенный тариф с целью уменьшения контрабанды, отнюдь не ослабляя оказываемого туземной промышленности покровительства.

Уничтожение сверхсметных расходов, установление неизменным правилом, что министры обо всех своих требованиях входили к его величеству с докладом не иначе как по предварительному сношению с министром финансов.

Что касается экономического положения России, то составленный Тенгоборгским и изданный в 1857 году фритредерский⁴ таможенный тариф нанес фабричной и заводской нашей промышленности, а вместе с тем и народному труду, удар, несомненно отозвавшийся на торговом нашем балансе. По части рельсовых сообщений Россия имела ко времени вступления Рейтерна в министры финансов железных дорог, открытых для движения, 1954 версты и строящихся – 1117 верст. К югу от Москвы имелось всего только начало Рязанской дороги. Нижегородская дорога была в постройке. Современникам Крымской кампании памятно жгучее горе, щемившее сердце каждого русского от тех неудач, которыми Россия расплачивалась тогда за свою отсталость в вооружении и в путях сообщения. Стоит вспомнить, что на почтовых тройках подвозили к Севастополю из Луганска снаряды, не долетавшие затем до неприятеля по слабости пушек, для которых они предназначались. Железоделательной промышленности, можно сказать, не было, ибо уральские заводы были потрясены крестьянской реформой, отнявшей у них даровой труд, а в Европейской России железоделательные заводы почти вовсе отсутствовали, если не считать небольших заводов в Московском районе, работавших на гнездовых залежах железной руды[72], завода герцога Лейхтенбергского в Петербурге, казенных Олонецких заводов и некоторых заводов в Цдрстве Польском. Юг наш представлял тогда безбрежные ковыльные степи. Наконец, с закрытием банковских операций наших приказов общественного призрения[73] и ссудных касс при опекунских советах Россия оказалась без ипотечного кредита. <..>

Россия была 4 апреля 1866 года глубоко потрясена каракозовским покушением на жизнь государя, только что перед тем даровавшего свободу миллионам своих подданных. Я имел обыкновение из Кирочной, где я жил, отправляться на службу в Государственную канцелярию, помещавшуюся в то время в Зимнем дворце, через Летний сад, где нередко прогуливался государь около двух часов. В тот день я шел с некоторым опозданием и как раз наткнулся на толпу, окружавшую выход из Летнего сада, возбужденную ужасным происшествием. Как я ни спешил в канцелярию, но уже все ушли на молебен в большую церковь Зимнего дворца. На другой или на третий день по приглашению костромского губернского предводителя дворянства наскоро собранные в городе костромские дворяне, в том числе и я, были свидетелями того неописуемого восторга, которым государь был встречен, когда он из внутренних покоев проследовал через запасную половину к молебну. Я оказался случайно у самых дверей, из которых вышел государь, и был близким свидетелем этой никогда не изгладимой из памяти патриотической минуты.

Многие враги судебной реформы пророчили, что введение ее будет отложено, но император Александр II, однажды окончательно решив ту или другую реформу, ни разу не откладывал ее осуществления. И на этот раз горестное событие не помешало открытию 17 апреля, в высокоторжественный день рождения его величества, судебных учреждений Петроградского судебного округа.

Государь 14 апреля посетил здание судебных мест и после подробного осмотра отнесся к чинам новых учреждений высокомилостиво, окончив свое обращение словами «Итак, в добрый час, начинайте благое дело».

Насаждение у нас гласного суда на началах, принятых во всей Западной Европе, имело для всего нашего общества огромное значение. Оно удовлетворяло сокровеннейшей мечте, которую лелеял каждый образованный русский. Другие мои и моих сверстников мечты – освобождение крестьян и введение земского самоуправления – только что перед тем были осуществлены. За последнее время (хотя Замятин все повторял в семейном кругу и между своими сотрудниками: «А все-таки новые суды будут в назначенное время открыты»)… так громко раздавались уверения противного, что я поневоле задумывался: а как ничего этого не будет?[74] И вдруг я сижу в ярко освещенном весеннем солнцем зале, наполненном избранной публикой, передо мной министр воодушевленно, но плавно, с обдуманной интонацией говорит речь, и все это не мираж, а впредь в России действительно будет суд, которого основные начала я только что прочел над воротами при входе в здание суда.

«Царь освободитель, – значилось в речи, – даровавший сперва крестьянам свободу от крепостной зависимости, потом сливший отдельные сословия в одну общую семью земскую, совершает ныне над судебной властью новый подвиг своей благотворной деятельности и дает всем судебным установлениям, от высших степеней до низших, полную самостоятельность».

После молебна грянуло воодушевленное «ура», пошли поздравления. Замятин много раз впоследствии повторял, что это был самый счастливый день в его жизни. <..>

23 апреля Замятин открыл московские судебные учреждения своей речью, составленной как бы в дополнение к речи 17 апреля. Она была посвящена преимущественно разъяснению предстоящей деятельности мировых судей: «Вам, господа, впервые избранным совокупно всеми сословиями на эту важную должность, предоставлен обширный круг деятельности. Вам поручены дела тех именно лиц, которые наиболее нуждаются в скором и правовом суде. На вас лежит непременная обязанность поставить должность мирового судьи на ту высокую степень значения, которая предначертана ей священной волей государя императора, и сделать из нее краеугольный камень гласного, правого и милостивого суда».

В ноябре и декабре того же года последовало открытие 14 провинциальных судов. <..>

18 февраля. <..>

Сегодня ровно год кончины покойного государя и рождения моего дневника – в последовательном порядке. Любопытно вспомнить весь прошедший год. <..> Сколько обманутых надежд и сколько несдержанных обещаний. Определить характер первого года нового царствования весьма трудно. Преобразования коснулись только мундиров, и из этого никак нельзя заключить, чтобы это было только началом или введением к каким-нибудь более важным изменениям. Многие утешали себя надеждой, что по окончании года, т. е. законного срока официальной памяти по усопшему, новое царствование начнет действовать смелее и выразит свою скрываемую до сих пор мысль. До сих пор еще государь носил аксельбант¹, показывая тем, что он еще состоит генерал-адъютантом при покойном отце. Многие думали, что аксельбант этот будет сегодня снят. Но нет. Сегодня был во дворце выход и заупокойная обедня, и нового при этом было только то, что все дамы, по приказанию, явились в черных сарафанах, чего прежде не бывало. <..>

6 января

Читал дела бывшего во время оно Инвентарного комитета. Замечательно, что в то время государь император действовал и говорил именно так, как он в последние два года не одобрял, чтобы говорили другие¹. Mutantur tempora, et nos mutamur in illis[79].

4 апреля 1866 года был понедельник Фоминой недели. По понедельникам бывают заседания Общего собрания Государственного совета; и в этот понедельник 4 апреля 1866 г. было тоже обыкновенное заседание под председательством великого князя Константина Николаевича. Заседание началось, как обыкновенно, после половины первого, а кончилось нельзя сказать «как обыкновенно», потому что срока для окончания заседаний не было и не могло быть, ибо зависело это от числа дел, от разговорчивости членов, от важности вопросов, возбужденных в заседании. Словом сказать, кончилось это заседание самым мирным и естественным путем в четвертом часу пополудни. Некоторые члены, немногие впрочем (в том числе граф М. Н. Муравьев), уехали, другие оставались, ожидая заседания Главного комитета об устройстве сельского состояния, которого они были членами, а большая часть просто разговаривали. Председатель ушел в свой кабинет, который отделялся от залы заседания маленькою проходною комнатою и столовою. Я был в то время и<сполняющим> д<олжность> статс-секретаря Департамента гражданских и духовных дел и потому тоже был в зале заседаний; разговаривал я с Н. И. Бахтиным и А. С. Норовым. Вдруг из комнаты, в которую ушел председатель, раздался пронзительный голос или, вернее, крик: «Князь, Василий Андреевич! Василий Андреевич!» Это был крик великого князя. В этом крике слышались и гнев, и ужас, и нетерпение. Этот крик поразил всех.

«Что такое?» – невольно спросил себя каждый, и все поспешили к дверям залы. Увидели мы в маленькой комнате, которая подле залы, великого князя Константина Николаевича, рядом с ним молодую даму и молодого военного мужчину. К великому князю быстро подошел князь В. А. Долгоруков, в то время шеф жандармов. На расстоянии, на котором я находился от великого князя, я не мог расслышать всего, что он говорил, но расслышал однако ж: стрелял… Кто стрелял? В кого стрелял? Великий князь и шеф жандармов почти бегом побежали из совета и через минуту мчались уже во весь карьер к Летнему саду.

Что это такое? Что случилось?

Случилось ужасное происшествие, пронесся грозный миг в русской истории – в государя Александра Николаевича сделан был, при выходе его из Летнего сада, выстрел.

Это нам сообщила герцогиня Баденская, Мария Максимилиановна, которая с братом своим, герцогом Лейхтенбергским, прямо из Летнего сада ехала во дворец, увидела против подъезда Государственного совета экипаж Константина Николаевича и потому остановилась у этого подъезда, вошла в комнаты совета и первая передала эту страшную весть.

Сначала мы все как будто окаменели или оцепенели; вдруг кто-то сказал, что надо Богу помолиться. И действительно, всем совершенно ясно стало, что надо Богу помолиться, что надо Бога поблагодарить за то, что спас государя и Россию и уж, конечно, многих из нас, потому что, попади этот выстрел в государя, что было бы теперь на улицах, а завтра что!..

И вот пошел Государственный совет в Большую дворцовую церковь служить благодарственный молебен. Церковь была, разумеется, совершенно пуста; в ней находился только какой-то мастеровой, который ставил посреди церкви лестницу, намереваясь что-то делать. Мы послали его за священником. Скоро явились священник и дьячок.

Князь Гагарин: «Батюшка, отслужите нам благодарственный молебен». Священник: «Слушаюсь, ваше сиятельство. А по какому случаю, осмелюсь спросить?» Князь Гагарин: «По случаю спасения государя. В него стреляли…» Священник: «Стреляли. Господи помилуй!..» Священник отшатнулся в ужасе.

Скоро в Большой церкви началось необычайное пение одного дьячка. Это служили первый благодарственный молебен, которых потом отслужили, без сомнения, тысячи…

Отслужив первый в России благодарственный молебен, Государственный совет отправился во внутренние покои государя, чтобы принести ему лично первое поздравление о спасении.

Идет Государственный совет через весь дворец, растворяются двери перед звездами, делают часовые караул, но и часовые, и камер-лакеи, без сомнения, с изумлением смотрели на эту небывалую процессию. И действительно, что-то необыкновенное было даже во внешнем виде этих сановников, которые как будто забыли о той праздничной форме, в которой они обыкновенно представляются государю, в руках у них нет ни перчаток, ни шляп, у многих даже просто теплые картузы и шапочки, которые вовсе уже не гармонируют с мундирами и которых им даже вовсе не было надобности и в руки брать, потому что из Государственного совета в церковь, а из церкви к кабинету государя приходилось идти через комнаты дворца, но остались они у них потому, что страшная весть застала их перед самым отъездом из совета.

Государь еще не возвратился. Мы остановились в последней комнате перед кабинетом. Во дворце, очевидно, еще никто не знал о выстреле, и потому все имело тихий, будничный вид.

Дожидать государя нам пришлось недолго. Спустя несколько минут после того, как мы пришли, двери кабинета растворились, и к нам вышел государь, а за ним Константин Николаевич. Государь только что возвратился с своей прогулки, которая могла сделаться роковою; он заезжал в Казанский собор и тоже служил молебен. Вышел он к нам быстро, твердо, весело, как будто ничего не случилось, но первые слова его были: «Бог спас!» Мы все перекрестились. Речей, разумеется, никаких не было. Все было просто и естественно. Государь сказал несколько слов о том, как это случилось. Вдруг в кабинете послышались быстрые шаги, двери растворились, вбежали государь наследник цесаревич Александр Александрович и великий князь Владимир Александрович и кинулись в объятия государя. Растроганный император простился с нами и возвратился со своими сыновьями и братом в кабинет.

Императрица еще ничего не знала о происшествии, и потому мы не решились беспокоить ее, а поручили обер-гофмаршалу доложить об этом ее величеству. Затем мы расписались у наследника, который жил тогда еще в Зимнем дворце.

Обо всем этом составлен был акт, который хранится при делах Государственного совета.

Апреля 1-го родился в Тифлисе великий князь Александр Михайлович. Я был назначен для возвещения государю императору об этом событии и 3-го числа утром отправился в С.-Петербург. Проезжая 5-го числа около 2 часов пополудни через г. Ставрополь, я узнал от генерал-майора Тергукасова, что в соборе в этот день было совершено благодарственное молебствие по случаю счастливого избавления государя императора от руки неизвестного злодея, выстрелившего в его величество из пистолета накануне в 4 часа у решетки Летнего сада. Как громом поразило меня это известие, и я пустился в дальнейший путь озабоченный и тревожимый мыслью о том, какими словами и какими выражениями изъявить его величеству мои верноподданнические чувства по случаю этого грустного происшествия. По дороге о покушении было уже всем известно, и везде чудесное избавление праздновалось шумно и восторженно: помню, что, например, в Ельце, через который я проезжал ночью, было выставлено несколько транспарантов, перед которыми народ пел «Боже, царя храни». Я прибыл в Петербург 14-го числа в 8 часов вечера и со станции железной дороги прямо отправился в Зимний дворец.

Желая свято сохранить малейшие подробности столь многозначительной минуты в моей жизни, я изложу здесь рассказ о моем представлении его величеству и слова, сказанные мне государем. Слова эти неизгладимы из моей памяти.

Я подъехал к Зимнему дворцу с так называемого Салтыковского подъезда. Один из дежурных рейткнехтов[218], предварительно расспросив, кто я и откуда приехал, ввел меня в бильярдную комнату и торжественно объявил, что «государь император изволили отправиться к королеве Вюртембергской, но скоро вернутся».

Несколько минут прошло в томительном ожидании: я вынул из сумки письмо великого князя к его величеству и приготовил шапку, которая подносилась государю Нижегородским драгунским полком. Наконец двери с шумом растворились, и вошел государь, одетый, как обыкновенно, в конногвардейский сюртук. Его величество милостиво протянул мне руку, сказав:

– А, здравствуй.

Я поцеловал государя в плечо и, собравшись с силами, начал было: «Позвольте и мне, ваше величество, выразить вам мои…», но государь не дал договорить и, сказав: «Благодарю», – повел меня в кабинет, расспрашивая дорогой о здоровье великого князя, и объявил мне, что его высочество страдает карбункулом на шее, но что из полученной сегодня телеграммы видно, что ему лучше наконец, что курьером едет для поздравления его величества полковник Бюнтинг.

Я невольно оторопел, узнав о таком назначении Бюнтинга, что заставило государя повторить:

– Бюнтинг, командир моего полка.

Войдя в кабинет, государь сел за письменный стол и, взяв в руки карандаш, начал им что-то чертить на бумаге. Я стоял как вкопанный по ту сторону стола, против его величества. После некоторого молчания государь спросил:

– Где ты узнал о покушении?

Я отрапортовал, что узнал о нем проездом через Ставрополь, где уже 5-го числа был отслужен благодарственный молебен, так что Кавказ, прибавил я, чувствуя в себе некоторую храбрость, может гордиться тем, что первый благодарил Бога за спасение вашего величества. Все это было сказано робко и негромко, как бы стыдясь чего-то. Государь возразил:

– Да, я от брата удивительно скоро получил в этот день ответ: я ему телеграфировал в 514 часов, а получил его поздравление уже в 9/2.

Прошло еще несколько минут в молчании. Государь все продолжал как-то нервно водить карандашом по бумаге и начал вдруг так:

– Да, Бог спас… Бог спас. Единственное утешение есть то, что жизнь наша в Его руках. Если я еще в России нужен, то я не умру. А если я Ему более не… то да будет Его святая воля.

Я был тронут до глубины души и удивлен столь откровенному разговору, но решил заметить, что заявления со всех концов России должны также служить к немалому утешению его величества. При этом слегка упомянул о транспаранте в Ельце.

– Да, это служит мне большим утешением, – сказал государь и продолжал: – Бог спас… и если бы не этот костромской… – (несколько запнулся) – мещанин, так плохо бы пришлось. Камердинер даже говорит, что несколько опалило фуражку. Пистолет был двухствольный. Я там же с заряженного ствола снял пистон: вот он здесь.

Я полюбопытствовал посмотреть на пистон, который лежал на столе. Государь продолжал:

– Я садился в коляску и, обернувшись к толпе, надевал шинель, как вдруг слышу выстрел. Я никак не мог себе вообразить, что в меня стреляют. Повернувшись, я увидел, что какой-то человек падает, и подумал, что он себя застрелил. Я подошел, тут мне говорят, что было. Я обратился к нему и говорю: «Кто ты такой?» Первое его слово: «Я русский», – и потом, обратившись ко всем окружающим и показав на меня, он сказал: «Я в него стрелял, потому что он вас всех обманул», – я их обманул.

Я был поражен и вместе с тем восхищен, что мне выпало на долю услышать об этом событии из уст самого государя. Удивительная храбрость проявилась во мне, и я возымел намерение сказать что-нибудь вроде того: что, вероятно, это есть дело какого-нибудь фанатика, но язык у меня выговорил совсем другое, и вышло так:

– Не может быть, ваше величество, что тут дело одного человека, а, вероятно, есть целый заговор, который следует открыть.

Государь на это ответил, что большого заговора, кажется, нет, но что злодей закоренелый и только вчера у него как будто проявилось сознание о своем преступлении. Когда ему заметили, как он, русский дворянин, решил поднять руку на своего государя, он ответил: «Да, к несчастью, я принадлежу к этому проклятому сословию, но этим действием я себя из него вымарал».

После этого его величество изволил выразить, что он очень чувствителен к тому, что отец мой, больной, встал с кровати, чтобы поздравить его. Потом спросил, видел ли я отца, и сказал:

– Ну, ступай, отдохни.

Но у меня было еще письмо к императрице, о чем и заявил его величеству. Государь встал и пошел в кабинет ее величества и через несколько времени позвал меня. Там я передал письмо государыне.

Вот все, что я помню.

8 апреля. Петербург

Принимаюсь вести свой дневник только теперь, на 57-м году жизни, побуждаемый к тому пережитыми в первые три месяца текущего года непрерывными неприятностями и душевными волнениями. Все происходившее в этот тяжелый для меня период постараюсь при первой возможности рассказать подробно, в особой записке, совершенно объективно, ничего не скрывая, никого не щадя, на основании сохранившихся у меня заметок и официальных документов. Исполнить эту работу я должен для ограждения своей нравственной ответственности пред судом истории. В тех же видах буду и впредь заносить в свой дневник все последующие факты, могущие со временем пригодиться будущему историку для разъяснения закулисной стороны нашей общественной жизни.

Сотни тысяч народа начали наполнять собою Петропавловский собор, где лежало тело убитого царя, посвятившего 26 лет царствования тем преобразованиям, которые, по мнению его советников, должны были обеспечить благосостояние России и счастье народа…

Нет сомнения, что между этими сотнями тысяч набожно прощавшегося с своим государем народа немало было лиц, предававшихся у этого гроба размышлениям над этим царем, над этим царствованием и над этою кончиною…

В числе этих многих, погружавшихся в глубокое раздумье у гроба почившего государя, был и я; мне тогда было 42 года – возраст, при котором я мог сознательными и отчетливыми воспоминаниями проследить это драматическое царствование и составить себе представление о личности самого государя и об отношениях ее к историческим событиям царствования…

Как человек император Александр II был добрый, мягкий и чувствительный – чувствительный сердцем и чувствительный умом; легко восприимчивый к мыслям и впечатлениям, он в то же время легко схватывал вопросы, с которыми знакомился, но не любил над ними призадумываться и в них углубляться. Любивший и ценивший с молодости общество умных людей, император Александр II еще цесаревичем многое знал в области общего, так сказать, образования и вступил на престол весьма образованным человеком. Некоторые уверяли, что наследник Николая I находился до самой кончины отца в его опеке и был ограничен в свободе своего духовного развития. Это безусловно неверно. Николай I давал полную свободу духовному миру своего наследника и основывал ее на полноте к нему своего доверия. Цесаревич Александр Николаевич думал о государственных вопросах как хотел, и даже мог дозволять себе прямое противодействие министрам своего отца, нисколько не возбуждая ни подозрения, ни недоверия своего отца-государя. Когда я был близок ко двору Александра II, я ясно видел, что он менее доверчив к духовному миру своего наследника, чем к нему был доверчив Николай I. Когда жив был покойный цесаревич Николай Александрович, мы все замечали в последние два года его жизни, что государь, его родитель, не раз отдавал себя под власть впечатлений, похожих на оттенки подозрительности. Когда наследником сделался его брат Александр Александрович, считавшийся любимым сыном своего отца, эта особенная привязанность к нему не помешала Александру II тоже быть по отношению к нему в известных случаях подозрительным. Цесаревич Александр это чувствовал, и отношения государя к наследнику оттого иногда бывали щекотливы и усложнены… Совсем противоположное было в отношениях Николая I к своему наследнику… Я помню, например, курьезное проявление этой полной самостоятельности наследником Николая I, в том виде, в каком его передавал моим родственникам бывший при Николае I его последним министром внутренних дел Д. Г. Бибиков. Николай I поручил Бибикову составить применительно к им сделанной работе инвентарий по Юго-Западному краю, когда он был в Киеве генерал-губернатором, общий для всей России проект инвентарей как главную подготовительную работу для освобождения крестьян от крепостной зависимости. Наследник, прямо и открыто противодействовавший Бибикову при введении инвентарей в Юго-Западном крае, еще более прямо и решительно стал в оппозицию Бибикову, как министру внутренних дел, для этой общей работы и, будучи тогда председателем Государственного совета, объявил категорично Бибикову, что он все сделает от него зависящее, чтобы помешать его проекту инвентарей пройти в Государственном совете… И он сдержал слово. Не то что такой факт, но десятая часть такого личного проявления самостоятельности была бы и во сне даже немыслима при Александре II в его наследнике, но при Николае I, основанная на его безграничном доверии к наследнику, она была естественным явлением.

Благодаря этой самостоятельности Александр II, вступив на престол, не был ни минуты застигнутым врасплох новизною своего положения: он давно был, так сказать, освящен доверием к нему своего отца, давно был в курсе всех дел, давно посвящен во все мельчайшие тайны самодержавия самым убежденным его представителем. К тому же до самого конца своей жизни император Николай свою семейную жизнь не отделял никакою стеною от государственной. При жене и при детях он говорил о государственных делах всегда. Следовательно, не только кабинет, но [и] семья государя были государственною школою для его наследника. Но, невзирая на то, в двух важных областях Александр II оказался в день своего вступления на престол малосведущим: это внутренняя жизнь русского государства со всеми ее историческими, бытовыми и политическими деталями, а вторая область была весь почти западноевропейский мир либеральных доктрин, на который, немедленно после смерти Николая I, все почти умные люди той эпохи накинулись не только как на Америку для России, но как на якорь ее спасения и источник ее врачевания от тех многих недугов, которые тогда все приписывали замкнутому будто бы и личному самодержавию Николая I и которыми легкомысленно объясняли наши тогдашние военные неудачи в Крыму.

Это малое знание внутренней русской жизни объясняло то странное упорство, с которым цесаревич Александр Николаевич пошел против гениальной мысли инвентарей, порученной Николаем I осуществлению Бибикова. И это же самое незнание русской жизни объяснило впоследствии ту легкость, с которою тот же Александр, но уже императором, отдался влиянию зачинщиков крестьянской реформы, без малейшей критики их смелых замыслов с точки зрения потребностей внутреннего государственного строя.

Усвоивши себе, можно сказать, бессознательно всю твердыню самодержавия в такой школе, как царствование Николая I, он, Александр II, ни на мгновение не сомневался в праве и в силе сделать все, что он захочет, но в то же время это бессознательное усвоение себе николаевского самодержавия и это незнание русской жизни произвели то, что он не мог проверить пристрастные и лживые обвинения, взводимые либералами на царствование своего отца, не отличавшие случайности и мелочи от тех устоев, учреждений и начал, которые составляли не только силу его державы, но были потребностями его народа, и эти-то основы русского строя он не умел отстаивать как неприкосновенные в ту минуту, когда либералы захотели все царствование Николая и весь внутренний строй государства сделать ответственными за разные случайные недуги русской жизни…

Оттого с самого начала почти царствования Александра II случилось роковое qui pro quo[230], которое решило судьбу всего царствования и привело его ко всем печальным событиям расплаты за беспочвенный либерализм; Александр II отдал свое самодержавие в руки тех, которые им воспользовались как единственным средством это самодержавие поколебать и обессилить… Александр II не понимал, что, принимая на себя инициативу в либеральном походе против великого царствования своего отца, он в то же время, не зная, как я сказал, ни внутренней жизни России, ни органических твердынь этого царствования, давал ломы тем, которые, под предлогом устранения злоупотреблений, ломали весь фундамент русской государственной крепости.

Знай он внутреннюю жизнь России, знай он внутренний смысл царствования своего отца, Александр II, с своею восприимчивостью ко всему прекрасному, с своим здравым смыслом и с своею способностью быстро усваивать себе предмет, явился бы хозяином своего реформаторского дела, умел бы отличить устои и принципы от деталей и злоупотреблений, умел бы в массе заграничного либерального реформаторского хлама разобраться, отстраняясь от негодного для России, и из царствования своего отца создал бы твердый фундамент для обновления русла старинной русской жизни. Тогда бы ему не пришлось отдавать самодержавие напрокат тем, которые из него сделали лом против старой самодержавной России, под предлогом, что это была николаевщина, а наоборот, он подчинил бы всех своих сотрудников по реформам дисциплине николаевского самодержавия, и все реформы могли бы совершиться так же просто и хорошо, как построена была Николаем I Николаевская железная дорога.

И вот, началась эра реформ на третьем году александровского царствования. Чтобы ее повести разом и успешно, некоторыми из реформаторов той первоначальной эпохи был задуман своего рода психический план, на действие которого был рассчитан гладкий путь для всей реформаторской работы.

Психический этот план заключался в том, что государю представили, в самом начале его царствования, всю тогдашнюю дворянскую Россию, которая составляла, в сущности, 9/10 всего русского образованного общества, какою-то скрытою против него оппозиционною силою.

План этот имел важную практическую цель. До своего вступления на престол Александр II, как цесаревич, не только не находился в либеральной среде, а тем паче под ее влиянием, но напротив, как я тому приводил доказательство в резком антагонизме цесаревича с Д. Г. Бибиковым по вопросу об инвентарях, скорее принадлежал к среде если не консервативной, то, во всяком случае, высшей аристократической, где либеральным веяниям доступа было весьма мало.

Только по вступлении на престол императору Александру II поневоле пришлось прислушиваться к либеральным голосам, так как, принявши Россию в самый острый период Крымской войны и раздавленный, так сказать, ее бременем, он стал слышать, с одной стороны, объяснение наших военных неудач политическим режимом своего отца, а с другой стороны – указание исхода из этого положения только в либеральных внутренних реформах…

Но так как по привычкам, по вкусам, по убеждениям Александр II пребывал в общении, как я сказал, с высшим дворянским обществом и так как в начале своего царствования, по примеру его отца, его домашняя жизнь сливалась с государственною в том смысле, что государь был весьма общителен, по вечерам приглашал своих близких, давал обеды и прислушивался к разным мнениям и к разным голосам, то либералы не имели под ногами почвы, на которой они могли бы действовать, и могли всегда опасаться, что их влиянию будет противодействовать та антилиберальная среда, с которой по привычке и по вкусам Александр II был в постоянном общении… Из этой среды мог раздаться голос, предупреждающий государя о замысле подчинить его влиянию либералов, а так как государь был в этом отношении очень самолюбив и вряд ли желал показать себя под чьим-либо влиянием, то, разумеется, либералы имели полное основание опасаться той среды высшего общества, где государь был у себя [как] дома по вкусам.

И тогда они прибегли к тому, чего вправе были опасаться от своих политических противников против себя: они понемногу, исподволь начали говорить о том, что антилиберальная, или аристократическая партия рассчитывает своим влиянием на государя удерживать его от либеральных реформ, столь нужных для блага России и для славы его царствования, и что это влияние для них тем более доступно, что в ближайшей придворной среде эта дворянская партия имеет своих влиятельных представителей…

Этот план стал удаваться, и, как всегда у нас это бывает, осуществлению его помогли более всего те, против которых была направлена интрига, своим покорным и безгласным поведением: ни атома борьбы не проявилось с самого начала между вступающими на поле деятельности либералами и между смирявшимися и смолкавшими перед возбуждавшимся против них подозрением консерваторами, и в прекрасный день государь Александр II оказался всецело под влиянием либералов не по убеждению, не по симпатиям к ним, но в сознании необходимости показать свою волю против какой-то дворянской оппозиции, никогда не существовавшей, но нарисованной его воображению ловкими либералами…

Эта политика либералов длилась все время и увенчалась полным успехом. До вступления на престол Александр II был антипатично настроен даже к идее сервитутов[231]. На второй год своего царствования он стал уже говорить о необходимости начать крестьянскую реформу сверху, чтобы предупредить ее снизу, но при этом он еще не допускал мысли об освобождении крестьян с землею. Два года спустя, когда либералы ему представили, что дворянская партия будто бы не допускает даже мысли освободить крестьян с землею, – чего на самом деле не было, – государь решил, что освобождение будет сделано с землею, и на одном совещании, ударив по столу рукою, сказал, что освобождение будет с землею, потому что такова его воля, а другой воли он не признает. Очевидно, эта энергичная решимость была направлена все против той же не существовавшей дворянской оппозиции, по заказу либералов ставшей на горизонте каким-то угрожающим фантомом. Я помню, как в начале царствования даже такая скромная и такая глубоко преданная государю гостиная, как моих родителей, где царили карамзинские предания, была им заподозрена в фрондерском и в оппозиционном характере только потому, что в ней говорилось открыто об опасностях, угрожающих государю и государству от всемогущества либералов.

Но всего выразительнее и печальнее была та перемена, которая произошла в самой домашней жизни государя и которая заключалась в том, что однажды принятая традиция Николая I, сливавшая свою гостиную и своих близких с кабинетом и с государственными людьми, вдруг прекратилась, и государство, перестав быть предметом разговора в гостиной государя, изолировалось только в его кабинете и в разговорах с министрами и государственными людьми.

Отчего же это могло произойти?

Тут объяснение кроется в тех душевных тайнах, которыми сопровождалось развитие в государе его личности реформатора, и в борьбе, которая в нем одном сосредоточилась между его личными взглядами, вкусами и принципами и между внушенными ему подозрениями против всего тогдашнего дворянского общества. Так что уже в начале его царствования было много драматичного в этом духовном мире Александра II, по натуре вовсе не готовившегося и не созданного для такой сложной духовной борьбы. Государь чувствовал себя во власти глухого раздражения против попыток, как я сказал, сочиненной либералами дворянской оппозиции; в то же время аристократической и сентиментальноутонченной натуре государя были антипатичны демократические приемы и инстинкты призванных им к политической деятельности либералов, и, наконец, в-третьих, его прельщала до известной степени роль великого реформатора, все шире и славнее развертывавшаяся на сцене не только русской, но и всемирной жизни.

И вот под влиянием этих трех одинаково сильных, но совсем различных двигателей Александр II дошел, совершенно понятно, до минуты, когда гостиная речь о государственных делах для него стала прямо неприятною, подвергая его необходимости или услыхать какое-нибудь обвинение по адресу руководителей тогдашней политики либералов, или пробудить в нем упрек самому себе при затрагивании симпатичных, но обреченных на безмолвие струн, или же опасение в нем вызвать в каком-либо вопросе борьбу его личных мыслей с теми, которым он покорно подчинялся, или же, наконец, пробудить в нем чувство противоречия с самим собою. Несомненно, все это вместе повлияло на решение государя изолировать государственное дело в тайниках своего кабинета и резко делить свою жизнь на две никогда не сходившиеся половины – жизнь государя с министрами и жизнь частного человека с семьею и со всеми, в разговорах обо всем, кроме государства. Никогда не забуду навсегда врезавшегося во мне впечатления, еще с юных дней, когда при малейшем слове, сказанном кем-либо в гостиной государя о государственном вопросе, вдруг на лбу государя показывались складки и лицо его принимало недовольное, даже раздраженное выражение…

Десять лет спустя после начала царствования к этим двигателям его души, создавшим для него тяжелую духовную жизнь, присоединилась четвертая глубокая черта, еще тяжелее других: это сознание неблагодарности людей и неискренности воспеваемых в его честь похвал.

Тогда уже в нем несомненно явилось разочарование в роли реформатора и какое-то неверие во все те акты, которые он подписывал будто бы ко благу России.

Обманутый, недоверчивый, разочарованный, государь вошел в такую эру своей жизни, где отдавал уже себя под власть не столько людей, сколько какого-то рока, и тогда стал понятен тот полный шекспировского драматизма исторический момент, про который я рассказывал со слов покойного шефа жандармов, генерала Потапова, когда он обратился к нему со словами: «Я, кажется, ему не сделал ничего доброго, за что же он против меня?»

Таков был человек в этом государе, и таково было влияние этого человеческого в нем на все его царствование…

Добрый, нежный, чувствительный, восприимчивый ко всем оттенкам деликатности, переполненный самых благих намерений, как мог бы он насладиться своим царствованием, если к нему приобщены были все влияния серьезные, вместо одного лживого влияния либералов, потребовавших от него, кроме беспочвенных реформ, насилия над его прекрасною и деликатною душою и сделавших его узником своих собственных страданий.

Оттого тяжелая ответственность перед историею своего народа ложится за царствование Александра II и за его конец на наших либералов. Они – и только они – сделали из Александра II мученика, страдавшего и царившего в мире, где ни он не понимал народ и где народ его не понимал.

4 сентября

Только что возвратились из Порадима в Раденицу, и лишь теперь могу возобновить свой дневник по сокращенным заметкам моей полевой записной книжки.

Весь день 30 августа был пасмурный, холодный и унылый. С утра моросил мелкий дождь и стоял такой густой туман, что в нескольких шагах ничего не было видно. Приехав на «холм завтраков»¹ в 11-м часу утра, мы только слышали жесточайшую пальбу да по временам видели мелькающие в тумане огоньки выстрелов. В 1114 час<ов> утра прибыл наш многострадальный царственный именинник, с выражением глубокой печали на кротком челе. Ровно в 12 час<ов> дня начался молебен в заранее поставленном церковном шатре. Никогда не забуду этого торжественного богослужения при неумолкаемом грохоте пушек и трескотне ружей. На всех лицах было написано глубокое сознание трагической серьезности настоящего дня и тяжелое раздумье в ожидании штурма². Не было столь обыкновенной болтовни шепотом в свите, как это, к сожалению, обыкновенно бывает на торжественных молебнах в царские дни; все молились безмолвно и сосредоточенно. Государь молился особенно горячо: слезы так и струились по его печальному лицу. Но особенно потрясающее впечатление произвела на меня молитва с коленопреклонением, прочитанная духовником государя. Упоминая о тяжких испытаниях, выпавших на долю венценосного вождя Русской земли, и о том, что им все еще не предвидится конца, священник молил Бога дать ему силы выпить чашу страданий до дна, с верою, надеждою и покорностью воле Божией, ибо только претерпевший до конца спасется. Никогда я еще не слышал, чтобы молитва священника до такой степени исходила из глубины взволнованной души, чтобы голос звучал такою скорбною, искреннею мольбою и верою. Думаю, что эта молитва должна была потрясти самые огрубелые сердца.

Во время этого молебна я в первый раз вполне понял всю глубину трагизма положения государя. Мне стало ясно, что он действительно не может не оставаться на театре военных действий. Ему необходимо видеть и слышать самому все, что здесь делается: иначе нет и не может быть ни минуты покоя его измученной душе. Он немощен физически и надорван душевно: он обманут в лучших своих ожиданиях, разочарован и огорчен неудачами своих благороднейших усилий на благо своего народа; он изверился в людях. И несмотря на это, какая величавая кротость и какое глубокое смирение! Вся Россия и все вокруг него ропщет и ищет козлов отпущения за все неудачи и разочарования, – один государь ни на что не жалуется, никого не упрекает и не винит, а только молится и плачет. Я наблюдал за ним весь день: видно было, что у него напряжен каждый нерв, что весь он обратился в мучительное ожидание, что в его душе смертная тоска. И несмотря на это – никому ни укоризны, ни даже недовольного взгляда. После молебна был завтрак на траве и под дождем. Государь на провозглашенный за его здоровье тост ответил тостом за нашу храбрую армию.

Ровно в 3 часа начался штурм. По всей линии трещал непрерывный ружейный огонь. Долго не было никаких известий: затем стали приходить одно за другим известия (все на словах, с ординарцами) об отбитых атаках. Некоторые известия были так сбивчивы и противоречивы, что возбуждали полное сомнение. Так продолжалось до наступления темноты. Наконец в 614 часов вечера какой-то казачий офицер приехал с донесением, что масса турецкой конницы вышла из-за укреплений и направилась по дороге на Булгарени, т. е. прямо на нас. Известие это было очевидно неправдоподобно, но великий князь [Николай Николаевич] воспользовался им как предлогом, чтобы просить государя уехать. Удрученный государь согласился и поехал со своею свитою в Раденицу. На другой день мы узнали, что ему пришлось быть четыре часа в пути: по причине непроглядного мрака ехали шагом, едва находя дорогу.

28 ноября

Великий князь решил сперва ехать на скобелевскую позицию. Но, получив телеграмму государя, что он едет на тученицкий редут, объявил, что надо отправиться туда же и там ожидать государя. С тем мы и выехали около 9/2 час<ов> утра. <..> Наконец увидали у себя под ногами заколдованную Плевну. Там было тихо и, казалось, совершенно пусто. <..> К нам прибежали из Плевны несколько человек болгар и с низкими поклонами, наперерыв стали рассказывать, что турки еще вчера вечером собрались в путь, запрягли всю артиллерию и обоз и всю ночь проходили сквозь Плевну, к мосту через Вид³. <..>

Благодаря тому, что в Плевне не оказалось ни одного незараженного дома⁴, – намерение ночевать там было оставлено. Уже смеркалось, когда мы оттуда выехали и, направившись по Ловчинскому шоссе, вернулись в 9 час<ов> вечера домой, пробыв почти 12 часов верхом без пищи и питья. Только что я сошел с лошади, как великий князь приказал мне составить и дать к подписи две телеграммы: государю и циркулярную – во всеобщее сведение.

По отправке этих телеграмм сели ужинать. Весь вечер повсеместно гремело «Боже, царя храни» и перекатывалось неумолкаемое восторженное «ура». Долго я не мог заснуть в эту ночь от массы пережитых за день впечатлений и от радостного волнения. Государя с его свитою мы сегодня так и не видали. Приехав на тученицкий редут и никого там не найдя, он довольно скоро, впрочем, получил радостное известие. Великий князь послал к государю с докладом о победе своего любимого ординарца и крестника, лейб-гвардии Уланского полка поручика Дерфельдена. Но еще до его прибытия государь узнал о пленении Османа-паши со всею армией от помощника коменданта Главной квартиры, скромного кавалерийского полковника Моравского. Он ехал обратно в Богот с каким-то поручением и, повстречавшись государю случайно, в восторге замахал фуражкою, крича прерывающимся голосом: «Ваше императорское величество! Плевна взята, вся армия и сам Осман в плену!» Государь воскликнул: «Не может быть! Почем ты знаешь?» Моравский перекрестился: «Ей-богу, правда. Сам видел!»

В порыве радости государь тут же поздравил его [назначением] флигель-адъютантом. Бедный Моравский совершенно ошалел от неожиданного счастья.

8 апреля

Сегодня утром в 5 час<ов> государь уехал с огромною свитою в Кишинев, где, как говорят, будет объявлен манифест о войне. По-видимому, все кончено, и одна только сила разрешит распрю народных самолюбий, возбужденных правительственными ошибками.

Обедавший у меня на днях Грейг рассказывал мне, что четыре недели тому назад он пришел к государю испросить соизволения на отправку в армию контрольных чиновников для контролирования военных издержек. «Pourquoi faites vous cela, mon cher?[233] – сказал ему государь, – ты знаешь, что на днях войска будут распущены, что мне удалось отвратить войну, которой я никогда не желал». – «Моя мысль, – отвечал Грейг, – заключается в том, чтобы сделать хотя бы маленький опыт, который мог бы впоследствии послужить прецедентом». – «C'est bien, – продолжал государь, – mais alors faites la chose tres en petit»[234].

21 января

Политические дела всё остаются в прежнем неразрешенном виде. В Константинополе все еще не подписывают мирного договора; передача Подгорицы и Спужа черногорцам все еще не исполнена; на греческой границе съехались комиссары греческие и турецкие, но никаких еще переговоров не было¹. Между тем румыны самовольно, без всякого предварения наших властей, выдвинули свои войска на спорную еще границу Добруджи с Болгарией, опираясь на решение большинства комиссии, против которого протестовал русский комиссар Боголюбов. Вчера было по этому поводу совещание у государя; решено потребовать, чтобы румыны отвели свои войска по крайней мере из-под стен Силистрии.

2 апреля

Утром, в 9 часов, злодей стрелял в государя, но Бог спас царя¹. Собранные и рассказанные разными лицами подробности.

Маков, видевший государя через полчаса после покушения, рассказывал, что государь сам ему говорил, что, пройдя Певческий мост, с ним встретился человек в штатском платье, в фуражке с кокардой, который, поравнявшись с государем, остановился и отдал ему честь. Лицо этого человека обратило на себя внимание царя. Он невольно обернулся и в ту же минуту увидел пистолет, направленный на него. Оборотившись, государь миновал опасности. Пуля пробила стену дворца, где и засела. Злодей прицелился во второй раз – царь уклонился влево, преступник прицелился в третий раз – царь опять уклонился. В это время подоспел жандармский офицер Кох, который свалил преступника, который успел дать еще два выстрела. Одним из них ранен переодетый стражник Милошевич. В это время выскочил из своей квартиры Павел Андреевич Шувалов. Государь сел в его коляску и подъехал ко дворцу. Маков видел его уже совершенно спокойным.

Салов приехал из дворца. Государь очень громко, очень спокойно говорил в Белой зале собравшимся дворянам. 10 минут «ура» не прекращалось, говорят, не запомнят такого восторга, многие плакали. Салову говорили, что государь узнал, что его спасло. Государь высокого роста, человек, который стрелял, тоже высокого роста. Слава Богу, что этому не удалось убежать.

Евгений Васильевич встретил Николая Николаевича. Он положительно летел в коляске во дворец, адъютант на козлах. Потом обратно, влетел в Конногвардейские казармы объявить о страшном случае. Михаил Николаевич, узнав, без фуражки прибежал во дворец.

Змачинский говорил, что государь, убегая от злодея, потерял фуражку. Евгений Васильевич посоветовал этому офицеру не распускать таких слухов, особенно ему, фамилия которого оканчивается на – ский².

Митрополит рассказывал, что царь пришел очень осторожно объявить об этом императрице, чтобы ее не напугали другие. Сказал, что Господь в третий раз спас его от руки убийцы.

Бильбасов рассказывал, что он с женой был в толпе, ожидая появления государя на балконе. Он услышал слова: «Если патриот – кричи „ура“, если социалист – то молчи». Слова эти были произнесены человеком, одетым мастеровым; народ, близ стоявший, спокойно слышал и ничего с этим человеком не сделал.

31 января

В 7-м часу в подвальном этаже дворца, под тем помещением, где находится караул, произведен взрыв, лопнула газовая труба, но вряд ли лопнула без посторонней помощи³. Удар был так силен, что свод взорван, перебиты стекла и, как оказывается, еще убито в карауле, где находился Финляндский полк, 5 человек солдат, 12 тяжело ранено и около 25 человек получили ожоги. В ту минуту, когда происходил взрыв, государь вышел из своего кабинета в тронную залу встречать принца Александра Гессенского, приехавшего во дворец обедать. Огонь показался из душников в комнате, где находился государь, запах пороху был весьма силен, и мгновенно освещение в комнате потухло. Взрыв был так силен, что было слышно на площади. В Главном штабе не могли понять, отчего в пушки стали стрелять.

Принц Гессенский приехал вчера же из-за границы в 6 час<ов> вечера, и по этому случаю обед был отложен до 6¹/₂ часов. Злоумышленники не рассчитали, не знали, что обед отложен на полчаса. Когда в столовой произошел взрыв, там никого не было. Говорят, последствия взрыва ужасны. Вся столовая, а по рассказам других – часть столовой, пострадала. Они размерили время, чтобы взорвать тогда, когда все будут сидеть за столом, но не рассчитали, что поезд Гессенского может опоздать и что обед могут отложить, что и случилось. Взрыв был сделан под тем помещением, где находится караул. Внизу помещались столяры, и, говорят, к ним-то и был внесен ящик с динамитом. Было их 10 человек; 8 взяты, а двух никак не разыщут.

28 сентября

Вслед за возвращением в Петербург был прежде всего у Сольского. Много говорили мы с ним о событиях минувшего лета.

Брак государя с Долгорукою, по всей вероятности, совершился¹; но достоверно этого никто не знает, за исключением наиболее приближенных лиц, которые молчат. Говорят, что Адлерберг сильно восставал против брака.

Сольский подтвердил мне слышанное мною уже и прежде, что упразднение Верховной распорядительной комиссии² и III Отделения собственной его величества канцелярии были в принципе решены еще весною, причем приведение в исполнение обеих этих мер предполагалось только осенью. Лорис-Меликов ускорил принятие их собственно потому, что опасался усиления Валуева и Макова, которые, желая привлечь на свою сторону общественное мнение, отступили от прежней ретроградской своей политики и испросили разрешение государя заняться пересмотром, в либеральном духе, положения о земских учреждениях и законов о печати. Дабы предотвратить дальнейшие с их стороны попытки к упрочению их влияния, Лорис поспешил докладом его величеству о возможности закрыть Верховную комиссию, а затем и об упразднении III Отделения, с подчинением всей вообще полиции, не исключая и государственной, министру внутренних дел. Понятно, что пост этого министра достался самому Лорису.

Чтобы не раздразнить окончательно Макова, который пользуется особым покровительством Долгорукой, необходимо было сохранить за ним какой-либо портфель; иначе он лишился бы занимаемого им прекрасного помещения на Большой Морской и министерского оклада. В видах удовлетворения его выделены для Макова из состава Министерства внутренних дел: бывшее прежде самостоятельным Министерство почт и телеграфов и, сверх того, Департамент иностранных исповеданий. Оклад содержания оставлен ему прежний, т. е. по 26 000 рублей в год.

Оставление за Маковым почтового ведомства возбуждает, однако, теперь в Лорисе некоторые опасения, потому что начальник этого ведомства имеет в руках своих страшное политическое орудие – перлюстрацию; письма вскрываются, читаются и, в случае чего-либо выходящего из общего ряда, представляются в подлиннике государю, иногда же из них делаются только выписки – и это самое опасное, так как в извлечении легко представить содержание письма в извращенном виде. Известен случай с Селиверстовым. Покойный шеф жандармов Мезенцов просил государя о назначении Селиверстова ему в товарищи. Государь изъявил предварительное согласие. Но затем, через два или три дня, когда Мезенцов поднес к подписанию проект указа, его величество сказал, что берет слово свое назад, так как узнал о Селиверстове чрезвычайно невыгодное для него обстоятельство, при этом государь показал Мезенцову представленную почтовым ведомством выписку из корреспонденции Селиверстова, в которой сообщались самые неблагоприятные слухи как о самом государе, так и о великих князьях и некоторых министрах. Мезенцов был совершенно поражен. Заявив его величеству, что убежден в невинности Селиверстова, которого знает чуть не с детства, он просил разрешения расспросить его самого. Государь согласился. Оказалось, что в письме, извлечение из которого было представлено государю, Селиверстов рассказывал приятелю о весьма огорчавшем его настроении петербургского общества, в котором легко и даже охотно распространяются самые неблагоприятные для правительства слухи, так, например, про государя говорят то-то, про великих князей рассказывают то-то, про министров то-то. Составитель извлечения сохранил только эти слухи, опустив ту часть письма, в которой выражалось несочувствие и даже порицание распространителям подобных вестей.

В настоящем случае, к счастью для Селиверстова, дело разъяснилось. Но сколько бывает случаев, когда обвинения, взводимые официальными чтецами чужих писем, остаются нерасследованными и непроверенными. В таких случаях в уме монарха нередко зарождается подозрение против людей, ни в чем не повинных, изгладить которое нет возможности.

Если в нынешнее смутное время нельзя, к сожалению, вовсе отказаться от перлюстрации писем, то оставлять такое оружие в руках людей, не безукоризненно честных и притом враждебных первому министру, – для него более чем опасно. Ввиду этого понятно, что Лорис очень сожалеет об оставлении Макова министром почт.

Я оставил Сольскому записку о совещательном собрании гласных и просил его о совершенно секретном отзыве. Он обещал заняться ею на этих днях.

Новый год – по христианскому счислению 1881 – застал Россию в больших ожиданиях «нового счастья». Наблюдательные люди и любители мистических примет таинственно указывали, что год этот принесет всяческие блага уже потому, что цифры его повторяют, хотя и в ином порядке, год рождения царя-освободителя – 1818.

Преобразовательная деятельность возобновилась, здание будет «увенчано»[255], и все пойдет к лучшему в этом лучшем из миров. Так говорили в легальных общественных кружках. В печати преобладало бодрое настроение. Новогодние итоги нельзя было даже сравнивать с мычанием и недомолвками предшествовавших обозрений. В 1880 году было в прибыли много положительного. На страницах газет стали появляться такие слова, которые издавна таились под запретом, считались признаком тлетворного направления и крайней неосторожности. В новогоднем листе «Нового времени», во главе фельетона, красовалось стихотворение с акростихом¹ «Земский собор». Поэзии было мало, но акростих внушительный и многовещательный в газете, известной своими «связями» и с толпой, и с господствующим направлением.

В течение многих лет новогодние обозрения тех газет, в которых я участвовал, принадлежали моему перу. На этот раз, в «Молве», моя новогодняя статья посвящена была земским соборам, указывала на порядок созыва собора 1649 года и советовала гр<афу> Лорис-Меликову воспользоваться этим историческим примером и возможно скорее, тем же способом, устранить современное государственное расстройство.

Горжусь тем, что не только произнес запретное слово, но и первый открыто и ясно доказывал, в подневольной еще журналистике, что период «просвещенного абсолютизма» выродился, отжил и единственный исход представляется в народоправстве, исторически свойственном русскому народу… Конечно, формы должны быть изменены, сообразно современному общечеловеческому развитию; но основная сущность остается прежней.

К ней постоянно, так или иначе, возвращалось государство по почину самой верховной власти и под влиянием общественного сознания. Упразднение крепостного права и участие свободного народа в государственном строительстве всегда были идеалами просвещенной части русского общества. Освобождение народа не будет довершено, пока не совершится политическая реформа, признаваемая необходимой даже для славян, едва вышедших из-под турецкого ига. <..>

<..> К нашему горю, движение вперед весьма часто сменялось попятными шатаниями. Европа давно уже преобразилась и обратилась к тем условиям управления, которые у нас прежде существовали или назревали, а мы все пробавлялись бюрократизмом и полицейскими благоусмотрениями, заменяя просвещение самой откровенной мыслебоязнию и невежеством. Крымский разгром² всполошил наше призрачное могущество и побудил уничтожить основное зло – рабство, выдававшееся за благо. Судебная реформа, земство, городовое положение, некоторая свобода печати оживили наши силы, в 1877 году мы могли вернуть старые потери и принести свободу и европейские устройства балканским славянам; но сами остались на перепутьи, а затем повернули опять в дореформенный застой. Необходимы особые насилия над здравым смыслом и правдой, чтоб вырвать из общего сознания очевиднейшие причины наших внешних и внутренних бедствий. Это естественные последствия доморощенной китайщины и попятных побегов от общечеловеческого просвещения и тех условий государственности, которые чужды теперь разве только туркам и умирающим народам.

Слово «конституция» еще не попадало в 1880–<18>81 гг. в печать – разве в виде контрабанды или для обличения «крамольной пропаганды»; но в «Молве» известный юморист-поэт Дмитрий Минаев напечатал стихотворение, отвечавшее на вопрос: «Чего мы хотим?». Каждый куплет этого стихотворения сопровождался припевом: «Мы жаждем кон… Мы жаждем кон…» И затем оканчивался каким-нибудь благополучным пожеланием и вполне цензурным словом, в роде концессии, конверсии, конфет, консервов и т. п.

Граф Лорис-Меликов был недоволен этими «тонкими намеками на весьма толстые обстоятельства» и пригласил к себе Минаева. Сделав внушение, Лорис-Меликов, как говорили в Петербурге все и каждый, пригласил Минаева продолжать свое стихотворение или сказать экспромт. Ни минуты не задумываясь, Минаев ответил четверостишием, конец которого приглашал графа «дать нам хоть куцую, а все же конституцию». Лорис-Меликову оставалось только рассмеяться и убедиться в заразительности и силе общего настроения.

В числе таких же признаков общественных ожиданий следует отметить и появление в Петербурге новой газеты «Порядок». Самое название этой газеты и известное, всеми уважаемое имя издателя-редактора, М. М. Стасюлевича, свидетельствовали, что существует основательная надежда на улучшение государственного строя, на признание законности и права, на развитие серьезной политической печати, в духе свободы и независимости.

Граф Лорис-Меликов просил, кого можно, при всяком удобном случае, не торопиться, не слишком налегать на правительство, дать ему время управиться с таким важным делом. Улучшения-де готовятся и будут, но нельзя же решаться на сколько-нибудь существенные преобразования необдуманно. Сенаторы ревизуют и изучают недостатки управления и потребности провинции³, комиссии собирают материалы и т. п. К сожалению, все эти «начинания» шли старым канцелярским, безгласным путем. Слухи и толки росли, обгоняли и опровергали друг друга, но ничего верного не внушали. Одни указывали, что общественные представители будут привлечены к делу обновления и успокоения России, но лишь в виде известных Редакционных комиссий по крестьянскому делу. Другие полагали, что обратятся к примеру Екатерининской комиссии⁴. Меньше всего упоминалось о земских соборах. Канцеляризм, проволочки и таинственность привели к обычным последствиям. Стали возникать сомнения и порицания даже в той части общества, которая еще недавно была на стороне Лорис-Меликова и верила в «новый курс». К февралю слышались уже голоса пессимистов, утверждавших, что ничего не выйдет из всех этих затей. Лорис-Меликов колеблется, не имеет должной опоры, реакция подкапывается под него; придумываются различные компромиссы, сделки; но всем угодить нельзя. Необходима-де такая же бесповоротная решимость, как в крестьянской реформе, а этой неуклонной воли не заметно.

Общество, устраненное от живого дела и непосредственного участия, как бы устало ждать и надеяться. Подъем духа стал ослабевать от непрерывной смены самых противоречивых слухов. Ждали чего-то к 19 февраля, но знаменитый день прошел бесцветно и буднично. Стали ждать к 26 февраля⁵, говорили, что обнародование манифеста отложено желанием связать новую реформу с именем цесаревича, в виде подарка будущему царствованию; но и эта годовщина прошла заурядно. Столичные вестовщики стали уверять, что отсрочка вполне понятная и преднамеренная. Не желают-де придавать чрезмерной торжественности преобразованию, чтобы не породить излишних требований; с другой стороны, напоминали, что и манифест 1861 года был только подписан 19 февраля, а обнародование его совершилось 5 марта. Так будет-де и теперь; но что решено и в чем заключаются эти таинственные дары, никто в точности не знал. Ощущение истомы росло, прежнее уныние и недоверие увеличивались.

Под внешней сменой противоположных настроений легального общества продолжалась глухая, раздраженная борьба нелегальных элементов. Реакционный бюрократизм и крамола, усиленная теми кадрами, которые были втиснуты в нее после дела Засулич, продолжали свою разрушительную работу. М. Т. Лорис-Меликов отбивался «на два фронта», желая поправить промахи и беззакония упраздненного III Отделения и в то же время улавливая и обуздывая крамолу. Эта неведомая для общества борьба и уничтожила все благие начинания. «Диктатура сердца» запоздала, ничего не довела до конца. Не прекратились даже смертные казни. Дело о взрыве в Зимнем дворце⁶ было порешено раньше, нежели разрешились ожидания и надежды всей России. Подпольное «правительство», ожесточенное казнями и не видевшее исхода из своего нелегального положения, решило отмстить смертью за смерть, убийством за убийство.

«Крамольники» не признавали себя преступниками: они считали себя жертвами неправды и произвола; преступников и убийц видели они в законном правительстве и в общественных рядах, которые так светло и радостно повернули на сторону «диктатуры сердца» и верили ее обещаниям. Крамола, при всем ничтожестве ее реальных сил, привыкла считать себя «хозяином положения»!

Из-за нее вся Россия взята была в подозрение и попала в полицейский участок. Крамола нашла, что и теперь она может и должна «выступить», чтоб покончить с эрой нарождавшихся реформ и разрушить самые задатки парламентаризма. Крайние левые всегда были расположены считать «парламентаризм» зловредной выдумкой «буржуазии», которая может лишь ослабить ряды недовольных.

Полицейско-бюрократический произвол приравнивался иной раз к «государственному социализму»[256] и путем его анархисты полагали возможным достигнуть своих целей гораздо вернее и скорее, нежели при конституционной монархии или даже республике.

Реакционеры близко сходились с подобными мнениями, с боевой тактикой насилий и неразборчивости в средствах. Этот подневольный союз «крайних» и уничтожил все «благие начинания 1880 года». Крамола совершила свое мстительное «выступление» 1 марта 1881 года, а восторжествовавшая, окрыленная этой катастрофой реакция довершила остальное.

Было воскресенье, 1 марта 1881 года. <..>

<..> Около часу дня я уехал из редакции «Порядка». Ничего нового не было; никаких указаний даже на возможность грозного события, перевернувшего на 25 лет – долгих, ужасных лет – новейшую историю России. Если бы не совершилось то, что поразило Россию 1 марта 1881 года, если б предложенный и даже, как говорят, подписанный указ в конституционном направлении был обнародован, если б царь-освободитель еще пожил бы, на что можно было надеяться при его здоровой организации… Но бесцельно гадать о том, что было бы вместо того, что было! Причины катастрофы зарождались и накоплялись заранее, особенно после войны, после реакционного поворота 1878 года и наступившего тогда молчания.

Я возвращался через Дворцовый мост. Погода была ясная, солнечная; воздух мягкий, снегу много. Дышалось легко в приятном сознании законченной работы и воскресного отдыха.

Около Зимнего дворца было пусто; пустыней отдавала и Дворцовая площадь с ее монолитной колонной и торжественной колесницей на арке Главного штаба. Какой мощью, какими победами и лаврами гласит эта молчаливая площадь! Сколько величия и красоты виднеется в Зимнем дворце, созданном гениальным зодчим, умевшим сочетать громады здания с легкостью воздушных колонн и украшений… По обширности и красоте дворец вполне отвечает великому народу и тысячелетнему государству. Сколько ошибок и заблуждений потребовалось, чтоб пал престиж самой могучей, безграничной власти, чтобы самое добро, содеянное ею, превратить в зло и создать вражду и недоверие там, где царили любовь и преданность!

Площадь казалась пустынной, но против подъезда государя виднелась рота юнкеров Павловского училища. Они стояли вольно, с ружьями к ноге, с глазами, обращенными к дворцу.

– Зачем они тут и чего ждут? – подумалось мне. Обыкновенно после парада их немедленно ведут в училище.

Сани свернули под арку, повернули на Невский. У Полицейского моста тесно, оживленно. Чем дальше, тем теснее; приходится ехать почти шагом. Многие направляются к Дворцовой площади; другие наполняют тротуары. Полиция суетится, освобождает дорогу. Навстречу быстро едет наследник цесаревич с цесаревной, кажется, с конвоем казаков. На лицах какое-то недоумение, озабоченность. Уж не случилось ли чего? Около Казанского моста толпы народа. Все смотрят через мост, вдоль по каналу. Я привстал в санях и тоже смотрю, но, кроме народной толпы в направлении к Михайловскому театру, ничего не видно.

– Должно быть, лед провалился или затонул кто в проруби, – заметил извозчик, тоже любопытствуя и почти остановившись.

– Ну, пошел, чего стоишь, – раздался окрик городового.

Действительно, стоять нечего, а пускаться в расспросы не всегда удобно.

От толпы лучше всего держаться подальше. Около Аничкова моста было уже свободнее. Извозчик нагонял потерянное время и быстро привез меня к знакомым, где я был зван на обед. Выходит швейцар, откидывает полость[257] и спрашивает:

– Правда ли, что государь кончился?

– Как кончился, откуда вы слышали? – спрашиваю, в свою очередь.

– Так что, говорят, убили, бомбу бросили… Сюда даже слышно было.

Стоявший у ворот дворник переминается с ноги на ногу, вслушивается в рассказ швейцара и с своей стороны подтверждает:

– Точно, что было слышно, с полчаса будет…

Надо узнать, сколько правды в этих зловещих толках, вполне объяснявших скопление народа у Казанского моста. На том же извозчике я отправился в редакцию «Молвы». Там уже имелись более точные сведения. Было покушение, государь ранен; но есть еще надежда. Зять В. А. Полетики, полковник М., бывший лейб-гусар, близко знавший государя, крайне встревоженный, собирался ехать на место покушения, чтобы разузнать подробности. Он предложил мне ехать вместе. Военный мундир открывал дорогу.

Мне тоже много раз случалось видеть государя и даже встречаться с ним, начиная со студенческих времен. Последний раз я близко видел его на молебне, после взятия Плевны. Государь растрогал тогда всех своими словами, приветствиями, своими молитвами за убиенных и пострадавших на поле брани.

Добрые глаза его глядели тогда и радостно – по случаю победы, и печально – по поводу бесчисленных жертв войны.

Я жил тогда в Порадиме и был в числе немногих, провожавших его при отъезде в Россию. С ним уезжал Д. А. Милютин, один из неизменных приверженцев светлых деяний освободительного царствования. Кончилась тяжкая военная страда, надо отдохнуть на родине и наверстать потерянное время, довершить начатое… Так чувствовалось на этих скромных проводах.

И промелькнуло воспоминание о том восторге, с каким армия и народ провожали государя на войну, и как потом разные Тимашевы и Маковы давили печать, скрывая свои грехи, и выставляли перед ним врагами и преступными тех, кто издавна привык любить и чтить царя-освободителя и его великие преобразования.

Обмениваясь такими мыслями, мы подъехали к переулочку, отделяющему Михайловский театр от сада бывшего дворца великой княгини Елены Павловны, тоже немало содействовавшей преобразованиям <18>60-х годов.

Пришлось выйти из саней и пройти к набережной Екатерининского канала. Народу было много, полиция имела, казалось, смущенный вид и тихо сдерживала толпу. Обычных грубостей и окриков не слышалось. Около гранитных плит тротуара, где пал государь, стояли часовые.

На набережной, шаркая ногами в снегу, многие искали и подбирали клочки шинели и другие обрывки. Находившие желали видеть в этих клочках остатки одежды государя, чтобы сохранить их на память. Нашлись и продавцы. Нам предлагали купить кусочек серой офицерской шинели; но один из полицейских предупредительно пояснил, что это остатки шинели пристава, ехавшего за каретой государя. От такой реликвии мы отказались. Столько полиции и охраны, так много своеволия властей и всевозможных стеснений для всего населения, и всегда один и тот же отрицательный итог. Nous arrivons toujours trop tard…[258]

Восстание и бунты благополучно приготовляются под покровом полиции; «крамола» образуется и ширится при ее благосклонном и неуклонном содействии. Из мухи делают слона, а царя не смогли охранить, несмотря на конвой!.. Нет, полицейской ладонки[259] не надо!

Ничего точного мы не узнали. Государь был увезен в санях, окруженных подоспевшими из Манежа павловцами. Никто не догадался хотя бы перевязать раны, задержать кровотечение. Оставалась еще слабая надежда…

Часам к 7 вечера на улицах продавались четвертушки бумаги с кратким известием. Оно начиналось странными, неуместными словами:

«Воля Всевышнего свершилась…» Выходило, будто преступники были исполнителями Божьего веления! Закоренелая привычка злоупотреблять именем Бога, примешивая его ко всем действиям правительства, сказалась и в данном переполохе. Хотели возвестить высокопарно, но официального витийства не хватило на несколько строк, скудных и нескладных. Извещение это потом отбиралось и было иначе и приличнее изложено на другой день. Печальная истина быстро облетела всю столицу, всю Россию, весь мир, так сочувственно приветствовавший в 1861 году падение рабства русского народа.

Царя-освободителя не стало! <..>

<..> «Воронье начинает уже кружиться над прошлым царствованием», – заметил кто-то.

«Революция» происходила разве только в верхних бюрократических сферах. Надо было использовать катастрофу в желанном направлении.

«Новые веяния» получили тяжелый удар, и притихшая было на несколько месяцев реакция воспрянула с удвоенной силой.

– Довольно реформ, пора назад и домой.

В этой формуле выразилось восторжествовавшее направление. Едва закрылись глаза Александра II, на его лучшие деяния накинулись разрушители.

Они предстали в двух видах. Одни навязывали России смесь старомосковских преданий, подновленных славянофильскими бреднями; другие просто-напросто тянули к полицейско-бюрократическому произволу времен Аракчеева и Николая I. Вдохновителем первого вида реакции был И. С. Аксаков, опиравшийся на гр<афа> Н. П. Игнатьева. Порывания их длились около года и послужили переходными мостками от «благих веяний» 1880 года к ретроградству, руководимому М. Н. Катковым со времени «сообщества» его с гр<афом> Д. А. Толстым и III Отделением.

Под двойным напором двуликой реакции быстро увяли недавние надежды. Комиссия об улучшении положения печати ничего не сделала. <..>

<..> Через два месяца после катастрофы, после толков об учреждении «кабинета» и чего-то в роде визирата, появился манифест от 29 апреля. Все говорили, что это был дебют г<осподина> Победоносцева. Акт был не русского происхождения, но назначался для возврата к якобы исконным российским началам. Содержание «манифеста» возбуждало недоумение.

В нем подтверждалось неограниченное самодержавие, возвещенное уже 2 марта. Подобные подтверждения всегда свидетельствуют о слабости. Незыблемое укреплять нет надобности. В действительности манифест 29 апреля полемизировал с недавними намерениями верховной власти… <..>

В девять часов утра ужасного дня 1 марта 1881 года градоначальник генерал Федоров собрал к себе в квартиру всех полицмейстеров и участковых приставов и объявил нам, что все идет хорошо, что главные деятели анархистов Тригони и Желябов арестованы и только остается захватить еще двух-трех человек, чтобы окончить дело борьбы с крамолою, и что государь император и министр внутренних дел совершенно довольны деятельностью полиции. Несмотря на такую веру градоначальника в успешность подавления анархии, многие из нас остались в большом недоумении. Я лично, нисколько не разделяя высказанного нам градоначальником убеждения, на основании тех обстоятельств, которые ему постоянно докладывались, счел обязанностью тотчас после речи генерала Федорова поехать к знакомому мне камергеру графу Перовскому, как человеку, близко стоящему к их императорским высочествам великим князьям Владимиру и Алексею Александровичам.

Сообщив графу о кажущемся мне тревожным положении в столице и рядом с этим о непонятном для меня спокойствии моего начальства, я просил графа Перовского доложить великому князю Владимиру Александровичу, что при настоящем кажущемся мне положении дела нельзя ручаться за безопасность государя. Граф дал мне слово исполнить все в тот же день, но, к несчастью, через три часа двадцать минут мое заявление уже не имело более значения.

На 1 марта приказом по полиции на меня было возложено, независимо от обычных сопровождений государя, еще наблюдение за порядком у Михайловского манежа. Прибыв к Манежу в 11½ часов, я разместил наряд полицейских чинов и жандармов по постам и в 12¾ часа был уже у Зимнего дворца, т. е. тогда, когда граф Лорис-Меликов уезжал из дворца. Войдя вовнутрь подъезда, я встретил министра графа Адлерберга, который в разговоре со мною с грустью отозвался о тяжелом времени вследствие деятельности анархистов. Во время этого разговора мы услышали радостное «здравия желаем» караула на приветствие его величества; вслед за сим государь вышел в закрытый подъезд, поздоровался, по обыкновению, со всеми тут находившимися лицами, сел в экипаж и сказал кучеру: «В Манеж через Певческий мост».

По окончании развода государь вместе с великим князем Михаилом Николаевичем изволил отправиться в Михайловский дворец великой княгини Екатерины Михайловны.

Из названного дворца государь вышел в два часа десять минут и, садясь один в экипаж, сказал кучеру: «Той же дорогою домой». Проехав Инженерную улицу и повернув на Екатерининский канал, его величество поздоровался с караулом от 8-го флотского экипажа, возвращавшегося с развода. По набережной канала кучер пустил лошадей полным ходом, но не успел проехать и ста сажен, как раздался оглушительный взрыв, от которого сильно был поврежден экипаж государя и ранены два конвойных казака, мальчик-крестьянин и мои лошади. Проехав после взрыва еще несколько шагов, экипаж его величества остановился; я тотчас подбежал к карете государя, помог ему выйти из кареты и доложил, что преступник задержан. Государь был совершенно спокоен. На вопрос мой государю о состоянии его здоровья он ответил: «Слава Богу, я не ранен». Видя, что карета государя повреждена, я решился предложить его величеству поехать в моих санях во дворец. На это предложение государь сказал: «Хорошо, только покажите мне прежде преступника». Кучер Фрол тоже просил государя снова сесть в карету и ехать дальше, но его величество, не сказав ничего на просьбу кучера, повернулся и направился к тротуару, прилегавшему к Екатерининскому каналу.

Государь следовал по тротуару; влево от него – я, позади – казак Мачнев, бывший на козлах экипажа его величества, за Мачневым четыре спешившихся конвойных казака с лошадьми в поводу. Пройдя несколько шагов, государь поскользнулся, но я успел его поддержать.

Преступник Рысаков находился от места взрыва шагах в двадцати; его держали четыре солдата, и тут же находился начальник охранной стражи капитан Кох. Подойдя к преступнику, я, по указанию державших его солдат, вынул у него из-за борта на левую сторону застегнутого пальто револьвер и взял от солдата небольшой кинжал с позолотою, который он нашел в левом кармане пальто преступника. То и другое оружие я представил государю. Узнав, что преступник мещанин, его величество не сказал ни слова, повернулся налево (государь стоял спиной к решетке канала) и медленно направился в сторону Театрального моста. В это время его величество был окружен с одной стороны взводом 8-го флотского экипажа, а с другой стороны – конвойными казаками. Тут я вторично позволил себе обратиться к государю с просьбою сесть в сани и уехать, но он остановился, несколько задумался и затем ответил: «Хорошо, только прежде покажи мне место взрыва». Исполняя волю государя, я повернулся наискось к месту взрыва, но не успел сделать и трех шагов, как был оглушен новым взрывом, обожжен, ранен и свален на землю. Вдруг, среди дыма и снежного тумана, я услышал слабый голос его величества: «Помоги!» Собрав оставшиеся у меня силы, я вскочил на ноги и бросился к государю. В первый момент я не мог уяснить себе его положения; его величество полусидел-полулежал, облокотившись на правую руку. Предполагая, что государь только тяжко ранен, я приподнял его с земли и тут с ужасом увидел, что обе ноги его величества совершенно раздроблены и кровь из них сильно струилась. Не имея сил держать на руках государя, уже дышавшего тяжело и потерявшего сознание, я крикнул о помощи. При содействии подбежавших лиц мы понесли государя к его карете. В это время подбежал только что приехавший к месту происшествия великий князь Михаил Николаевич. Он спросил меня, что с государем. Я ответил, что от первого взрыва Бог его спас, а вторым взрывом тяжело ранен. В карету оказалось невозможным положить государя, почему он был положен в мои сани и в сопровождении великого князя Михаила Николаевича отвезен в Зимний дворец. Окончательная потеря сил моих лишила меня возможности сослужить последнюю службу государю императору – довезти его до дворца.

Трудно себе представить что-нибудь ужаснее той картины, очевидцем которой я был в роковой день 1 марта 1881 года. Все мною увиденное и перечувствованное в этот злополучный день кажется мне до сей минуты, хотя тому прошло 19 лет, как тяжелый сон, как страшные болезненные галлюцинации, вызывающие невольно слезы; скажу одно, что до последнего моего вздоха не забуду этих тяжелых минут, которые мне по воле судьбы пришлось провести у постели страдальца-царя. Постараюсь в коротких и правдивых словах, не отступая ни на йоту от истины, описать ту потрясающую драму, в которой я был одним из действующих лиц с минуты прибытия моего в кабинет его величества до последних минут жизни в Бозе почившего императора.

1 марта, в 12 час<ов> дня, я вступил, по обыкновению, в очередное врачебное при высочайшем дворе дежурство. Сидел я спокойно в дежурной комнате за газетою «Голос», как вдруг мой слух был поражен страшными словами вбежавшего без памяти от испуга лакея: «Скорее, скорее! Государю ноги оторвало». В первый момент на меня нашел как будто столбняк, но, тотчас придя в себя, я мгновенно собрал все необходимое, как то: лекарский набор, вату, бинты, кровоостанавливающую жидкость и пр., и стремглав, насколько хватало сил, побежал в сопровождении своего помощника по комендантской лестнице, по 2-й запасной половине, по темному коридору прямо в кабинет покойного государя. Вбежав туда, я нашел царя в полулежачем положении на кровати, которая была выдвинута из алькова и помещена почти рядом с письменным столом, так что лицо императора было обращено к окну. Государь был в рубашке без галстука, имея на шее прусский орден «pour la merite»[260], на правой руке была надета белая замшевая перчатка, местами перепачканная кровью. У изголовья стоял в полном парадном мундире великий князь Михаил Николаевич со слезами на глазах, которые были устремлены на августейшего брата; кроме великого князя находились в кабинете в момент моего прибытия дежурный камердинер Подтягин и рейткнехт¹. Когда я подбежал к кровати, первое, что мне бросилось в глаза, это страшно обезображенные нижние конечности, в особенности левая, которая, начиная от колена и кончая полуоторванной стопой, представляла бесформенную, раздробленную кровяную массу; правая конечность была тоже повреждена, но менее левой; правая была обута в сапог, левая же стопа без сапога. Обе раздробленные конечности были на ощупь холодные. Не потеряв присутствия духа, я приказал тотчас лекарскому помощнику придавливать как можно сильнее обе бедренные артерии, биение которых было едва ощутимо, думая этим самым сберечь хотя [бы] остаток драгоценной крови, сам же приступил к оживлению потухающей жизни. Государь находился в полном бессознательном состоянии: лицо представлялось бледным, местами было обрызгано кровью, левое верхнее веко несколько поранено, глаза полуоткрыты, взгляд мутный, зрачки мало реагировали на свет, челюсти судорожно сжаты, вдыхание кислорода не производило желаемого результата. Все старания врачей, прибывших после меня, оставались тщетными – жизнь монарха видимо угасала. Члены императорской фамилии начали быстро собираться – лейб-медик С. П. Боткин нашел царя без пульса. На вопрос наследника цесаревича Александра Александровича, долго ли проживет страдалец, он ответил: «от 10 до 15 минут». Тогда наследник отвернулся от постели умирающего и горько заплакал, сказав при этом: «Вот до чего мы дожили», и обнял горячо великих князей Владимира Александровича и Михаила Николаевича. Вслед за тем прибыл духовник их величеств протопресвитер Бажанов и начал причащать государя и читать отходную. Мы все стали на колени, слышались тихие рыдания. Все члены императорской фамилии, находившиеся в этот момент в Петербурге, были у постели умирающего монарха. В кабинете государя, кроме высочайших особ, находились, сколько мне помнится: министр императорского двора граф А. В. Адлерберг, обер-гофмаршал Грот, гофмаршал князь И. М. Голицын, несколько фрейлин, лейб-медик Боткин, Цыцурин, профессор Богдановский и некоторые другие. В 3½ часа пополудни 1 марта 1881 г. не стало нашего незабвенного монарха: он тихо почил.

Правительство продолжало ведение неуклюжей полицейской реакции до тех пор, пока события не убедили в необходимости вступить на новый путь¹. <..> Благодушного монарха, совершившего величайшие дела, заслужившего беспредельную благодарность всех русских людей, любящих свое отечество, травили как дикого зверя. В таком положении нельзя было оставаться. Очевидно, требовалась некоторого рода диктатура, но не чисто полицейская, а опирающаяся на общественное мнение. С этой целью призван был Лорис-Меликов². <..>

Между тем как Сабуров волновал студентов своими либеральными речами и перспективою новых прав³, Лорис-Меликов и Аба-за, с своей стороны, принялись за реформы всякого рода. Прежде всего необходимо было ввести в границы тот необузданный произвол, который господствовал при административных ссылках⁴. Для разбора этих дел была учреждена комиссия, в которую вошел и Победоносцев. Он рассказывал мне, что они приходили в ужас от тех вопиющих беззаконий, которые тут раскрылись. Относительно многих молодых людей, сосланных в отдаленные губернии или в Сибирь, не могли даже добиться сведений, за что они были подвергнуты такому жестокому наказанию. В большинстве других случаев поводы были самые ничтожные и подозрение вовсе не доказанное. Жандармское управление, которое было тут главным деятелем, по-видимому, поступало совершенно наобум. Многие невинные были возвращены, что, без сомнения, должно быть отмечено как большая заслуга Лорис-Меликова. Но этим новые правители не ограничились: они хотели перестроить и самые учреждения. Для собирания сведений о состоянии дел на местах в губернии были посланы ревизующие сенаторы. Земствам был разослан целый ряд вопросов, которыми не только предполагалось преобразование недавно созданных уездных присутствий, но косвенно открывалась возможность расширения прав самих земских учреждений. Приготовлялся проект коренного изменения Положения 19 февраля в смысле соразмерения выкупных платежей с доходностью земли. Наконец, государю представлен был на утверждение проект созвания выборных для обсуждения целого ряда мероприятий. Этот проект, рассмотренный комитетом под председательством наследника, получил уже его одобрение; недоставало только подписи, как вдруг катастрофа 1 марта положила всему конец.

Я был в это время в Москве. Вечер 1 марта мы провели вдвоем с женою, не зная ужасной вести, которая уже разнеслась по городу. Утром я встал и пошел одеваться в свою уборную. Вдруг слышу в коридоре громкое рыдание моего камердинера, который влетел ко мне в комнату и с воплем воскликнул: «Государя убили злодеи!» Я был совершенно ошеломлен. Не верилось в такое страшное дело. Утренние газеты принесли ужасающие подробности зверского злодеяния: как этот благодушный монарх, истерзанный, истекающий кровью, на маленьких санках привезен был в Зимний дворец и там кончил свою многотрудную и плодотворную для отечества жизнь. Одно из величайших царствований в русской истории завершилось неслыханною в наших летописях кровавою драмою.

История произнесет над Александром II правдивый приговор, не утаивая его слабостей, но справедливо ценя его высокие качества. Не одаренный от природы ни сильным умом, ни крепкою волею, не получив даже воспитания, способного дать ему руководящие нити среди тех шатких условий, в которые он был поставлен, он призван был исполнить одну из труднейших задач, какие могут представиться самодержавному правителю: обновить до самых оснований вверенное его управлению громадное государство, упразднить веками сложившийся порядок, утвержденный на рабстве, и заменить его гражданственностью и свободою, учредить суд в стране, которая от века не знала, что такое правосудие, переустроить всю администрацию, водворить свободу печати при безграничной власти, везде вызвать к жизни новые силы и скрепить их законным порядком, поставить на свои ноги сдавленное и приниженное общество и дать ему возможность двигаться на просторе. История едва ли представляет другой пример подобного переворота. И он совершил свыше возложенное на него добросовестно и разумно, по мере своих способностей и средств. Недостаток ума заменялся у него устойчивым здравым смыслом, который дозволял ему, при долгом и внимательном изучении дела, остановиться наконец на среднем, благоразумном решении; слабость воли заменялась постоянством, с каким он держался раз принятого пути, не давая увлекать себя далеко в сторону. Александр II никогда не отдал на жертву реакции созданных им учреждений; он хранил их, как любимое детище, хотя, при возникших в России смутах, он допускал частные искажения. Главный его недостаток состоял в плохом знании людей и в неумении ими пользоваться. Добрый по природе, он был мягок в личных отношениях; но, не доверяя себе, он не доверял и другим; он скрытничал, лукавил, старался уравновешивать различные направления, держа между ними весы, но делал это так, что каждое парализовалось в своих действиях и не чувствовало под собою твердой почвы. Самодержавие приучило его смотреть на людей как на простые орудия, призванные исполнять данные им приказания. Отсюда, например, чудовищное назначение заклятого врага освобождения крестьян, графа Панина, председателем Редакционных комиссий. О том, что у порядочного человека есть собственные убеждения и собственная воля и что только следуя им он может действовать с успехом, он вовсе и не помышлял. Безграничная власть и предания отца заставляли его смотреть на независимость мысли и характера как на беспокойное и вредное начало, которого следует остерегаться. Он охотнее видел вокруг себя людей податливых и удобных, то есть пошлых. Можно сказать, что из всех окружавших его лиц один только человек с высшим умственным и нравственным значением, Дмитрий Алексеевич Милютин, может быть, вследствие своей специальности, а может быть, вследствие своей осторожности до конца сохранил его расположение. Других он устранял весьма легко, как скоро они не были ему необходимо нужны. Он устранял даже и таких людей, которые не претендовали ни на какую независимость суждений и воли, но которые слишком выдвигались вперед. Удаление Шувалова служит тому примером. Самодержавная власть и в этом отношении делала его весьма щекотливым.

Не поддаваясь влиянию мужчин, Александр II имел необыкновенную слабость к женщинам. Близкие ему люди, искренно его любившие, говорили, что в присутствии женщины он делается совершенно другим человеком. Его страсть была разъезжать по институтам, где воспитанницы его обступали, и он всем расточал любезности. В Смольном он обрел и свою последнюю фаворитку, княжну Долгорукую, с которою он обвенчался тотчас после смерти императрицы. Он даже собирался ее короновать. Епитроп⁵ Иерусалимской церкви, ныне государственный контролер, Тертий Филиппов, по этому случаю ездил даже в Москву, чтоб из архивов извлечь подробности о коронации Екатерины I. <..> Добыв в Москве архивные сведения для будущей коронации, он с торжеством возвращался в Петербург, как вдруг на полпути узнал о событии 1 марта. <..>

Провидение избавило Александра II от позора коронации. Вместо того он принял мученический венец, который искупил все его слабости и оставил его образ светлым ликом между русскими царями. Многие превосходили его способностями, но никто не сделал больше него для России, хотя ни ему, ни его современникам не было дано видеть добрые плоды его трудов, а пришлось только испытывать терния, рассеянные по пути. Он погиб жертвою стремлений, не им вызванных, не им разнузданных, а составляющих глубочайшую язву современного человечества и сталкивающихся в малообразованном обществе в особенно безобразных формах. Нет в мире ужаснее явления, как взбунтовавшиеся холопы, а таковы именно нигилисты. <..>

20 марта

Мой муж¹ и я приехали в Петербург; мой муж по приглашению членов Славянского комитета², которые писали ему в Москву и просили его принять участие в чрезвычайном заседании комитета, посвященном памяти убитого государя; я же по приглашению великой княгини Марии Александровны и великого князя Сергея. Я остановилась у сестры своей во дворце, мой муж в гостинице. Это был двадцатый день смерти государя. Я присутствовала на обедне во дворце. В 12 часов служили панихиду в крепости для царской семьи и для лиц свиты. Государь и государыня отсутствовали. Баранов, только что вступивший в должность градоначальника, сказал моему мужу, что через иностранную полицию получены такие тревожные известия о новых готовящихся покушениях, что пришлось принять строгие меры предосторожности и не выпускать государя из ограды Аничкова дворца. Петербург, несмотря на оживление большой столицы, имеет очень мрачный вид. Дворцы Зимний и Аничков окружены канавами, около которых расхаживают патрули. Это производятся раскопки в поисках мин, которые, как предполагают, проложены около дворцов, хотя о реальности этих мин ходят только смутные и противоречивые слухи.

По возвращении из крепости великая княгиня и великий князь Сергей посетили меня в комнате моей сестры и оставались довольно долго. Все недавнее прошлое, протекшее с того момента, как я рассталась с ними после похорон матери, все это прошлое, так печально ознаменованное, во-первых, злосчастным браком государя, доставившим столько горя его семье, а затем ужасной катастрофой его смерти, было таким предметом разговора, которого нам было чрезвычайно тяжело касаться; между тем наши сердца были слишком подавлены этими тяжелыми воспоминаниями, чтобы говорить о чем-нибудь другом. Поэтому, несмотря на грустную радость свидания с моими прежними воспоминаниями, мы чувствовали себя неловко по отношению друг к другу. Позднее я более откровенно говорила с великой княгиней. Она, со свойственной ей честной искренностью, сказала мне, что, покидая Россию в августе, она совершенно ничего не знала о вторичном браке государя, что из России никто ей ни слова об этом не писал, что фактически было и невозможно, ввиду перлюстрации переписки, пересылаемой как по почте, так и с курьерами. Великая княгиня не придавала никакой веры иностранным газетам, которые говорили о браке государя как о достоверном факте. Только в ноябре великая княгиня получила письмо от самого государя, который объявлял ей о браке со своей прежней любовницей, опираясь, в виде оправдания, на полное одобрение сестры своей Ольги, королевы Вюртембергской, которая, оставаясь верной своему низкому и льстивому характеру, приняла сделанное ей сообщение об этом недостойном браке выражениями самой восторженной симпатии. Это письмо королевы Ольги было послано как бы в виде циркуляра великой княгине и ее братьям, как образец того, как они должны держать себя. Я не знаю, каков был ответ великой княгини; она мне только сказала: «Вы понимаете, что Россия для меня была закрыта навсегда. Впрочем, я просила своего мужа и всех близких мне людей никогда не касаться со мной этого вопроса, так что до кончины государя я никогда не имела никаких подробностей относительно его новых семейных обстоятельств». В этом молчании было много достоинства и дочерней любви. Что касается молодых великих князей, то государь сообщил им о своем браке через их воспитателя Арсеньева, ссылаясь и в этом случае на авторитет своей сестры. Для них это был страшный удар; они питали культ к памяти своей матери, так недавно скончавшейся. Сергей Александрович знал о связи своего отца, но он поставил себе задачей помешать тому, чтобы младший брат его, великий князь Павел, что-нибудь узнал об этом. И когда этот юноша, с душой чуткой и чувствительной, узнал о том, что его отец не только женился вторично, но и то, что его теперешняя жена была его любовницей в течение пятнадцати лет и имела от него троих детей, признанных и узаконенных этим браком, он был так потрясен, что опасно заболел. Тем не менее эти молодые люди, точно так же как и их сестра, наложили на себя по этому вопросу полное молчание. Великий князь Сергей не говорил со мной о браке своего отца. Вообще он произвел на меня впечатление человека, глубоко сосредоточенного на своем горе и со страхом избегающего всякого разговора, имеющего какое-либо отношение к печальным событиям последнего времени. Великий князь Павел так плохо себя чувствовал, что ему пришлось ехать в Италию через два дня после похорон государя.